Text Copyright: © 2021 by J.T.Geissinger, Inc

All Rights Reserved

© Масленникова Т., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Cover Design by Lori Jackson

Во внутреннем оформлении использована иллюстрация:

© Md. Latif Mamun / Shutterstock.com / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock.com / FOTODOM

* * *

«Sit Still Look Pretty» Daya

«Fantasy» Sofi Tukker

«Supermassive Black Hole» Muse

«Reviver» Lane 8

«Boss Bitch» Doja Cat

«Breathe» Telepopmusik

«Damn It Feels Good To Be A Gangsta» Geto Boys

«We Are Family» Sister Sledge

«You’re Mine» Raving George

Телефон звонит в тот момент, когда я в самом разгаре работы над рукописью, так что я его игнорирую. Включается автоответчик.

Знаю, домашние телефоны и автоответчики стали старомодными, но мобильного у меня нет. Мне не нравится мысль, что все мои передвижения могут отслеживать. А вся эта история с Сири – в принципе жуть, как по мне.

Телефон умнее меня? Нет уж, спасибо.

После сообщения о том, что вызываемый абонент находится в ином астральном плане и звонящему стоит дождаться, пока я вновь явлюсь в мир в своем физическом обличии, следует звуковой сигнал. А за ним –  тяжелый вздох:

– Райли. Это твоя сестра.

Я удивленно смотрю на телефон, стоящий на комоде в другом конце комнаты. «Сестра?» –  задумываюсь я на секунду. Нет, не думаю, что у меня такие есть.

Голос Слоан звучит настойчивее:

– Я знаю, что ты слушаешь, потому что ты единственный человек на планете, у которого еще остался автоответчик. Плюс ты никогда не выходишь из дома. Возьми трубку.

Потрясающе, насколько искренне она считает, что разбрасываться приказами и грубить мне –  это реально рабочий метод общения. Она как будто совсем меня не знает.

А, погодите. Вспомнила! Она же и правда меня не знает. В чем я совершенно не виновата. Но это вполне в духе Слоан –  позвонить ни с того ни с сего и разговаривать со мной так, будто я ей денег должна.

Я презрительно качаю головой, поворачиваюсь к компьютеру и возвращаюсь к работе.

– Райли. Серьезно. Это важно. Мне правда нужно поговорить с тобой.

Затем следует долгая пауза, и она понижает голос:

– Пожалуйста.

Мои пальцы застывают над клавиатурой.

Пожалуйста? Слоан никогда не говорит «пожалуйста». Я не думала, что она знает это слово. У див в словаре его нет.

Видимо, случилось что-то действительно ужасное.

– Ох, черт, –   в панике бормочу я. –   Папа.

Я подбегаю к телефону и прижимаю трубку к уху.

– Что случилось? –   ору я. –   Что такое? Это папа? В какой он больнице? Все плохо?

После недолгой паузы Слоан произносит:

– Боже, можно полегче?

По ее тону я сразу понимаю, что с нашим отцом все нормально. На секунду меня накрывает облегчение, а потом я взрываюсь. У меня сейчас нет времени на ее выходки.

– Извините, набранный номер не существует. Пожалуйста, положите трубку и попробуйте еще раз.

– О, сарказм. Последнее прибежище неразумных.

– Кстати, о неразумии –  я не в настроении вступать в битву разумов с невооруженным противником. Перезвони, когда отрастишь мозг.

– Почему ты так упорно отказываешься признавать, что я гений?

– Эрудированный идиот –  это не то же самое, что гений.

– Твой диплом из универа Лиги Плюща еще не доказывает, что ты умнее меня.

– Говорит человек, однажды спросивший меня, сколько четвертаков в долларе.

– Если такая умная, то объясни, почему ты –  внештатный редактор без медстраховки, постоянного договора и пенсионных накоплений?

– Вау. Сразу о деньгах. Наверное, это удобно –  когда у тебя нет души. Сильно облегчает общение со всеми этими мужиками, которых ты пережевываешь и выплевываешь, да?

На некоторое время повисает напряженная тишина. Наконец, Слоан кашляет и произносит:

– На самом деле я по этому поводу и звоню.

– По поводу денег?

– По поводу мужчин. Точнее, одного конкретного.

Я жду объяснений. Когда их не следует, я раздраженно бурчу:

– Будем играть в угадайку или все-таки расскажешь, какого черта происходит?

Слоан делает глубокий вдох. Потом выдыхает. А потом произносит таким голосом, будто сама себе не верит:

– Я выхожу замуж.

Я моргаю абсурдное количество раз. Но прояснить ситуацию это не помогает.

– Извини, мне показалось, ты только что сказала, что выходишь замуж.

– Так и есть. Выхожу.

С недоверчивым смешком я фыркаю:

–Ты. Членозависимая. Замуж.

– Да.

На этот раз говорю серьезным тоном:

– Невозможно.

Внезапно она смеется.

– Ага, можешь себе представить? Но это правда. Клянусь! Я выхожу замуж за самого потрясающего мужчину на свете.

Она тихо, восторженно и совершенно нелепо вздыхает.

– Ты сейчас под кайфом?

– Нет.

– Или прикалываешься?

– Не-а.

Я пытаюсь отыскать еще какое-нибудь объяснение такому удивительному повороту событий, но не придумываю ничего лучше, чем:

– Кто-то приставил тебе пистолет к голове и заставляет говорить мне все это? Тебя похитили, что ли?

Она как-то визгливо хохочет.

– Что такого смешного?

Она продолжает смеяться, пока снова не выдыхает. Я представляю, как она сидит на том конце провода и утирает с лица слезы.

– Потом расскажу. Главное –  это что я выхожу замуж и хочу, чтобы ты с ним познакомилась. Свадьба спонтанная, ничего особо торжественного. Я пока даже не знаю точную дату. Но это может случиться в любой день, поэтому хотелось бы, чтобы ты приехала к нам как можно скорее.

Приехала к нам? Она не просто выходит замуж, но еще, видимо, живет с этим парнем. Я открываю рот, чтобы ответить, но не нахожу слов.

– Я знаю, –   робко говорит она. –   Это неожиданно.

– Спасибо, что тебе хватило приличия признать, насколько это дико.

– Это дико. Я знаю. По куче причин. Но…

Она снова прочищает горло:

– Ты моя сестра. Я хочу, чтобы ты узнала мужчину, с которым я собираюсь провести остаток жизни.

– Погоди минуточку. Мне нужно оправиться от пережитого сердечного приступа.

– Не будь такой злой.

О, сколько бы я могла на это ответить. Хо-хо-хо, сколько бы я могла на это ответить. Но я решаю сохранить собственное достоинство и задаю следующий очевидный вопрос.

– А что с Нат?

– А что с ней?

– Почему ты не ей звонишь рассказать об этом парне?

– Она уже с ним знакома.

В ее тоне проскальзывает какая-то подозрительная интонация.

– И она знает, что ты выходишь за него?

– Да.

– И что она об этом думает?

– Вероятно, то же самое, что и ты. –   Ее голос ожесточается. –   Только она за меня рада.

Черт, этот разговор –  просто минное поле. Повезет, если я выйду из него с целыми конечностями.

Пытаясь выражаться как можно дипломатичнее, отвечаю:

–Я не не рада за тебя, Слоан. Я просто в шоке. И если честно, немного удивлена.

– Тем, что я наконец остепенилась?

– Нет. То есть да, но не в первую очередь.

– Тогда чем же?

–Тем, что ты позвонила мне. И сейчас все это мне рассказываешь. И приглашаешь меня к вам приехать. То есть мы же никогда не были особо близки.

– Я знаю, –   мягко отвечает она. –   И похоже, это моя вина. И мне правда хотелось бы попытаться это исправить.

После долгой паузы она спрашивает:

– Что ты сейчас делаешь?

– Лежу плашмя на полу, пялюсь в потолок и сожалею о том, что так набухалась на прошлогоднем Бернинг Мэне.

Она сухо говорит:

– Это не пьяный флешбэк.

– Найди десять отличий.

Микроскопическое количество терпения, которым она запаслась, исчерпывается, и она взрывается:

– Ты едешь к нам. Решено. Мы пошлем за тобой джет…

–Прошу прощения. Джет?

– … в пятницу вечером.

Я резко встаю. Комната начинает кружиться. Мой мозг повредился от всех этих абсурдных матримониальных разговоров.

–Минуточку, ты имеешь в виду эту пятницу? Которая через три дня?

– Да.

– Слоан, у меня работа! Я не могу просто улететь в… И кстати, куда полетит этот джет, который вы за мной отправите?

Она смущается.

– Я не могу тебе сказать.

– Понятно. Очень информативно, –   отвечаю я безэмоционально.

– Прекрати быть такой занозой в заднице и скажи, что приедешь. Я тут стараюсь быть хорошей сестрой! Я хочу, чтобы мы сблизились. Я знаю, после маминой смерти было тяжко, и между нами никогда особо не было… Ну, ты знаешь…

– Дружбы. Это слово ты забыла, –   ядовито ей подсказываю.

Она испускает тихий вздох.

– Ладно. Справедливо. Но я хочу это изменить. Пожалуйста, дай мне шанс.

Еще одно «пожалуйста». Я в полном недоумении снова откидываюсь на спину.

Кем бы ни был этот парень –  ее жених, он, наверное, представляет собой нечто экстраординарное, раз смог самую безжалостную стерву в мире превратить в такую слюнтяйку.

И в ту же секунду я решаю, что мне надо с ним познакомиться. Могу поспорить, он кидает ей в утренний кофе валиум! Просто злой гений! Он добавляет ей ксанакс в вино!

Господи, почему я сама до этого не додумалась?

– Ладно, Слоан. Я буду. Увидимся в пятницу.

Она радостно взвизгивает. Я убираю трубку от уха и пялюсь на нее. Я не понимаю, что происходит, и у меня есть только одна идея: инопланетяне похитили мою сестру и заменили на безумную женушку-киборга.

Как минимум эта поездка будет интересной.

В пятницу вечером я сижу в VIP-зале терминала для частных джетов в международном аэропорту Сан-Франциско и оглядываюсь по сторонам. У меня глаза на лоб лезут, но я стараюсь особо этого не показывать.

Я уже встретила двух знаменитостей, выпила столько же приветственных коктейлей с водкой и апельсиновым соком в баре, угостилась предложенными мне улыбающейся хостесс блинами с черной икрой и сметаной и насладилась массажем в неимоверно огромном кожаном кресле, в которое уселась. Оно начинает вибрировать при одном нажатии кнопки. Еще одна водка с соком, и я начну сладострастно скакать на этой штуке.

У моей квартиры меня подобрал лимузин. Когда я вышла у отдельно стоящего здания для частных джетов, симпатичный молодой человек в форме тут же увел меня в VIP-зал. Никакого досмотра, никакой очереди на проверку службой безопасности, никакой снятой обуви. Мой багаж мгновенно забрали и зарегистрировали, и единственное, что мне пришлось сделать, –   это назвать милой даме за стойкой свое имя.

Деньги меня никогда не впечатляли, но я начинаю думать, что мои прежние представления были ложны.

Симпатичный молодой человек возвращается и с ослепительной улыбкой сообщает, что мой самолет прибыл. Он показывает на сверкающий белый джет, который медленно останавливается посреди черной взлетной полосы.

– Пожалуйста, следуйте за мной.

Семеню вслед за ним, когда мы выходим из здания, и прикидываю, не вышвырнут ли меня из этой чертовой махины за то, что на мне шлепанцы и спортивные штаны.

Даже если так –  неважно. Жизнь слишком коротка, чтобы носить неудобные брюки.

Внутри самолет оказывается красивее и комфортнее всех отелей, в которых я бывала. Я устраиваюсь в мягком, как масло, огромном кожаном кресле, и скидываю шлепки. Тут подходит улыбчивая стюардесса и наклоняется ко мне.

– Добрый вечер!

– Привет.

– Я Андреа. Сегодня я к вашим услугам.

Она очень привлекательная –  эта Андреа. Была б я парнем, я бы уже фантазировала, какие именно «услуги» она могла бы мне оказать.

Мысль отвратительная. Десять секунд в частном джете уже успели меня испортить. Хорошо, что у меня нет члена. А то я начала бы тыкать им в лицо этой бедной женщины еще до взлета.

– Эм… Спасибо.

Она улыбается, увидев мое выражение лица.

– Первый раз на частном рейсе?

– Ага.

– Не волнуйтесь, вы здесь, чтобы получать удовольствие. Если что-нибудь понадобится –  просто дайте мне знать. На борту есть полноценный бар, и мы предлагаем большое разнообразие блюд и закусок. Принести вам одеяло?

Видя мое сомнение, она прибавляет:

– Чистый кашемир.

Я фыркаю.

– Всего лишь кашемир? Я надеялась на шерсть детеныша альпаки.

Не моргнув и глазом, она отвечает:

– У нас есть викунья, если вам угодно.

– А что такое викунья?

– Родственное ламе животное из Перу. Они немного похожи на верблюдов, только более милые. Их шерсть –  самая мягкая и дорогая в мире.

Она серьезно. Эта красотка действительно надо мной не прикалывается. Я какое-то время смотрю на нее с открытым ртом, а потом улыбаюсь.

– Знаете что? Остановлюсь-ка я на старом добром кашемире, спасибо!

Она улыбается мне так, будто я улучшила ей настроение на неделю.

– Конечно! Не хотите ли чего-нибудь съесть или выпить перед вылетом?

Какого черта. Я в отпуске.

– У вас есть шампанское?

– Да. Предпочитаете «Дом Периньон», «Кристал», «Таттингер» или «Крюг»?

Она ждет моего решения –  как будто я правда понимаю, о чем речь, –   а потом уточняет:

– Мистер О’Доннелл предпочитает «Крюг Кло д’Амбонне».

– Кто такой мистер О’Доннелл? –   спрашиваю, нахмурив брови.

– Хозяин этого судна.

А. Мой будущий зять. Ирландец, судя по всему. Очевидно, очень богатый ирландец. Наверное, это девяностолетний старик с деменцией и без зубов.

Моя сестра так меркантильна.

Сообщаю стюардессе, что буду «Крюг», и интересуюсь, куда мы вообще летим.

Она с невозмутимым лицом певуче отвечает:

– Понятия не имею.

А потом разворачивается и уходит, как будто это совершенно нормально.

В течение девяти часов я успеваю опустошить две бутылки шампанского, посмотреть три боевика с Брюсом Уиллисом и одну документалку про барабанщиков и приятно подремать, завалившись набок и пустив слюну на свою толстовку. Именно в этот момент появляется Андреа и радостно сообщает, что вскоре будет посадка.

– Дайте угадаю. Вы по-прежнему не знаете, где мы.

– Даже если бы я знала, мисс Келлер, то не могла бы вам сказать.

Она произносит это очень любезно, но ее выражение лица однозначно транслирует, что если она проболтается, то ее работа окажется под угрозой. Или может, что-то важнее, чем работа… Например, ее жизнь.

А может, это во мне говорят две бутылки шампанского.

Когда она исчезает в глубине прохода, я открываю шторку на иллюминаторе и выглядываю наружу. Сверху –  чистое голубое небо. Снизу –  покатые зеленые холмы. Вдалеке виднеется длинная полоска голубой воды, сверкающая в полуденном солнце.

Это океан. Атлантический? Или Тихий? Мексиканский Залив, может быть?

Самолет начинает снижаться перед приземлением. Оказывается, что мы направляемся в сторону острова.

Когда я смотрю на надвигающуюся на нас землю, меня охватывает мрачное, тяжелое предчувствие, что, куда бы я сейчас ни попала, пути назад уже не будет.

Потом я буду вспоминать это чувство и удивляться его безошибочности.

Напротив стола стоит высокий, массивный и молчаливый мужчина.

Он одет полностью в черное, включая тяжелое шерстяное пальто, покрытое блестящими капельками дождя. Мужчина глядит на меня невыразительным взглядом, в котором при этом читается способность к страшной жестокости.

Или, может, мне так кажется из-за его репутации. Это наша первая встреча, но среди Братвы этот человек –  легенда.

Он почти так же легендарен, как я.

Обращаюсь к нему по-русски:

– Присаживайся, Малек, –   указываю я на кресло рядом с ним.

Он отрицательно качает головой, и я начинаю раздражаться.

– Это было не предложение.

Зеленые глаза напротив вспыхивают. В челюсти дергается мускул. Большие руки на секунду сжимаются в кулаки, а потом снова раскрываются, как будто он хочет что-нибудь разбить. Но он быстро справляется со своим гневом и садится.

Очевидно, он так же сильно не любит приказы, как я.

Какое-то время мы молча смотрим друг на друга. Часы на стене зловеще тикают, будто отсчитывая время до взрыва бомбы.

Я не слышу от него вежливых приветствий. Он не заводит приятную светскую беседу, не пытается прощупать почву. Он просто сидит и ждет –  спокойный и безмолвный, как сфинкс.

Я чувствую, что мы так можем просидеть вечно, так что начинаю:

– Мои соболезнования по поводу твоей потери. Твой брат был хорошим человеком.

Он отвечает по-английски:

– Мне не нужно сочувствие. Мне нужно узнать, где находится человек, убивший Михаила.

Удивительно, что в его речи нет ни следа акцента. У него низкий и ровный голос –  такой же невыразительный, как и глаза. Только бьющаяся на шее вена говорит о чем-то человеческом.

А еще больше я удивлен, что он смеет говорить со мной с таким пренебрежением. Немногие люди настолько глупы.

Глядя на него ледяными глазами, я таким же голосом произношу:

– Если тебе нужно разрешение действовать на моей территории, то советую проявлять побольше уважения.

– Мне не нужно твое разрешение. Я не проявляю уважения, пока оно не заслужено. И я здесь только потому, что мне сказали, будто у тебя есть нужная мне информация. Если это неверно –  так и скажи и прекрати тратить мое время.

Закипая, поигрываю желваками и внимательнее изучаю его.

Обычно за такое неуважение человек получает пулю в голову. Но у меня уже слишком много врагов. Последнее, что мне нужно, –   это армия Братвы из Москвы на подступах к Манхэттену, мечтающая оторвать мне голову за то, что я урыл ужасного Палача, который служит их боссу.

Не то чтобы они могли. Даже этому громадному бородатому козлу не превзойти моего мастерства. Если я решу убить его, у него не останется шансов.

К тому же если он действительно уберет Деклана О’Доннелла, главу ирландской мафии и человека, которого я бы очень хотел видеть мертвым, то окажет мне большую услугу.

Но все же.

Мой дом, мои правила. И правило номер один: либо ты, сволочь, проявляешь ко мне уважение, либо истекаешь кровью на полу.

Смотрю ему прямо в глаза и убийственно низким голосом произношу:

– Ирландцы убили моих родителей и обеих сестер. Так что, если я говорю, что понимаю твои чувства, это не пустые слова. Но если ты продолжишь вести себя как как непочтительная сука, я отправлю тебя обратно в Москву тысячью окровавленных кусочков.

Следует недолгая тишина.

– Ты знаешь, что будет, если ты это сделаешь.

– Да. Спроси меня, насколько мне насрать.

Он изучает мое лицо. Взвешивает мои слова. В его глазах мимолетно мелькает теплота, но тут же умирает под напором холодной тьмы.

– Прошу меня извинить. Михаил был моим единственным братом. Это вся семья, что у меня оставалась, –   мрачно кивает он.

Затем поворачивает голову, смотрит в дождливое окно и сглатывает. Когда он снова смотрит на меня, его челюсти сжаты, а взгляд –  убийствен. Голос охрип:

– А теперь мне осталось только возмездие.

Становится ясно: Малек сделает так, что Деклан О’Доннелл проклянет день, когда родился. Развеселившись от этой мысли, улыбаюсь.

– Извинения приняты. Давай выпьем.

Достаю из нижнего ящика стола бутылку водки и два стакана. Наполняю оба и предлагаю Малеку. Он берет водку и кивает в знак благодарности.

Я поднимаю стакан.

–Za zdorovie.

Он опрокидывает стакан и заглатывает водку в один присест. Потом ставит его на край стола и вновь усаживается в кресло, уперев татуированные руки в массивные расставленные бедра.

– Итак. Ирландский ублюдок. Где он?

– Я дам тебе его последний известный адрес, но оттуда он уже давно свалил. В данный момент он –  призрак.

Я не добавляю, что и мои контакты в ФБР понятия не имеют, где Деклан. Или что я держу в заложниках его бывшего босса Диего, который прямо сейчас сидит в одном из моих складов у доков. Не стоит сразу раскрывать все карты. Все равно этот упертый козел Диего пока что отказывается раскрывать хоть какую-то информацию. Но если кто-то из него ее вытянет, то это буду я. Будь я проклят, если отдам своего пленника этому приезжему.

Малек отвечает:

– Без проблем. Просто расскажи мне, что знаешь. Я найду его.

В этом не остается сомнений. Похоже, он готов спалить дотла все живое, если это поможет обнаружить Деклана. Нет существа более целеустремленного, чем жаждущий крови мужчина.

Мы обсуждаем еще несколько деталей, которые могут оказаться полезны, прежде чем я перехожу к одной весьма деликатной теме.

– У него есть женщина. Ее нельзя трогать ни при каких обстоятельствах.

Внимательно слежу за ответной реакцией. Малек ничего не говорит, но в его молчании угадывается недовольство.

– Это не обсуждается. Оставишь на ней хотя бы царапину –  ты труп.

Он сурово сдвигает брови.

– С каких пор великого и ужасного Жнеца волнует сопутствующий ущерб?

– Она член семьи. –   Слова повисают в воздухе самым паршивым послевкусием.

Полминуты Малек молча и неподвижно сидит, переваривая информацию.

– Семьи.

– Все сложно.

– Поясни.

Игнорируя желание вытащить из верхнего ящика «Глок» и проделать большую красивую дырку в его черепе, подливаю еще водки.

– Моя женщина с ней очень близка.

Одна из его темных бровей выгибается в красноречивом вопросе. Как бы мне хотелось отодрать эту бровь и затолкать ему в глотку.

Черт, этот гад меня раздражает.

Поясняю, стиснув зубы:

– Они друзья детства. Очевидно, никто не знал, что ситуация так сложится.

Малек неторопливо опрокидывает водку, прежде чем ответить.

– Неудобно получилось.

– Ты бы знал!

– А если это будет выглядеть как несчастный случай?

– Если женщина ирландца не доживет до глубокой старости –  вне зависимости от причины, –   то отвечать буду я.

Наши взгляды встречаются. Малек говорит:

–Перед своей женщиной.

– Да.

Он еще на секунду задумывается.

– Рано или поздно она смирится.

Мрачно улыбаюсь в ответ:

– Ты не знаешь Натали.

На его лице появляется недоумение.

– То есть не ты глава семьи? Она?

Ему осталось жить секунд десять, и время уже пошло.

– Я так понимаю, ты не женат, –   бормочу я.

Он кривится.

– Конечно, нет.

– В отношениях?

– Это шутка?

– Тогда тебе просто не понять.

Он оглядывается по сторонам, будто ищет более вменяемого собеседника.

– Можешь дальше не вникать, Малек. Просто действуй в соответствии с запросом.

– Звучит скорее как приказ.

– Называй как хочешь. Результат неподчинения будет один: смерть. Медленная и мучительная, –   язвительно усмехаюсь в ответ.

Неподвижно глядим друг на друга в напряженной тишине, пока он не произносит:

– Мне уже очень давно никто не угрожал.

– Я знаю. Ничего личного.

– Разумеется, это личное.

– Как я и сказал, тебе не понять. Найди себе невесту, и станет яснее.

Должен признать, скептическое выражение его лица меня веселит.

Какое-то время он собирается с мыслями. Вдумчиво глядит на меня, поглаживая пальцами темную бороду. Велика вероятность, что сейчас он прикидывает, как лучше меня убить, но я просто жду от него решения. Потом посмотрим, куда двинется этот разговор.

Внезапно он произносит:

– Невеста. Я так понимаю, тут уместны поздравления.

Восприняв это как прямой намек на то, что он не станет утруждать себя покушением на мою жизнь, а также пощадит Слоан после убийства Деклана, я улыбаюсь.

– Спасибо. Ты, конечно, приглашен на свадьбу.

Он выглядит так, будто предпочел бы быть зажаренным заживо и скормленным диким псам, но наконец-то решает продемонстрировать хорошие манеры и тоскливо произносит:

– Сочту за честь.

Мы поднимаем еще один тост. Несколько минут беседуем. Я отдаю фотографии Деклана и Слоан, и он прячет обе в карман пальто. Потом резко встает и сообщает, что ему пора.

Не попрощавшись, он разворачивается и идет к двери.

– Малек.

Взявшись за дверную ручку, он останавливается и поворачивается ко мне.

– Когда будешь на деле, другим женщинам тоже вреда не причиняй.

Он молча пялится на меня с такой раздражающей невозмутимостью, что мне хочется схватить ближайшее мачете и начать размахивать им у его шеи, лишь бы получить какую-то реакцию.

– Просто, мать твою, не убивай никого женского пола, если такие вдруг подвернутся во время работы, ладно?

– С чего это?

– Я смогу крепче спать по ночам.

С презрением в голосе он произносит:

– Вот почему мужчинам в нашем деле лучше оставаться одним, Казимир. Женщины делают тебя мягким.

Малек уходит, прежде чем я успеваю пристрелить его.

На столе звонит телефон. На экране высвечивается имя Сергея, доверенного члена моей команды. Я беру трубку и жду, что он мне скажет. Когда он заговаривает, его голос звучит напряженно.

– У нас тут ситуация.

– А конкретнее?

– Произошел пожар, –   следует многозначительная пауза. –   На складе.

Он имеет в виду на складе, где я держу в заложниках Диего.

– Насколько все плохо?

– Я не знаю. Мне только что позвонили из охранной компании. Я уже еду туда. Пожарный отряд вызвали.

– Доберись туда первым. Он нужен мне живым, ясно?

–Da.

– Позвони, когда он будет у тебя.

Сергей бормочет что-то утвердительное и кладет трубку, пока я прогоняю в голове тысячу вариантов, что может пойти не так.

Может, в словах Малека о том, что женщины делают тебя мягким, что-то и есть.

Прежний я всадил бы пулю Диего в башку еще неделю назад. Прежний я не испытал бы ни малейшего укола сожалений, если бы его враг погиб в огне. Прежний я –  человек, которым я был до знакомства с Натали, –   получил бы невероятное удовольствие при мысли о Диего, визжащем в сжигающем его заживо пламени.

Но новый я? Едва ли.

Я бормочу:

– Черт подери! Еще немного, и я сам побегу спасать Диего.

Усмехнувшись этой мысли, наливаю себе еще водки. Потом хватаю ключи и отправляюсь на склад, проклиная эту новоприобретенную совесть, которую отрастил после того, как влюбился.

Когда дверь салона открывается, я щурюсь от яркого солнца.

Мы прибыли в другой аэропорт, и он просто крошечный по сравнению с тем, что был в Сан-Франциско. Здесь всего несколько небольших зданий и горстка других частных джетов, одна взлетная полоса, и коммерческих самолетов не видно.

Где бы мы ни находились, тут все очень маленькое и эксклюзивное.

А еще тут адски влажно. Мои волосы собраны в хвост, но я уже чувствую, как они завиваются.

Блестящий черный «Рендж Ровер» с тонированными стеклами и сверкающими дисками ждет на взлетной полосе. Когда я появляюсь наверху трапа, из машины появляется водитель. На нем черный костюм –  настолько узкий в районе паха, что это выглядит почти порнографически. Хотя, наверное, если бы я была наделена таким жарким даром между ног, я бы тоже демонстрировала его с помощью костюмов. Вау, да он просто огромен.

Стараясь поддерживать зрительный контакт и не пялиться на его достоинство, подхожу к этому прекрасно оснащенному представителю мужского пола и протягиваю руку.

– Привет, я Райли, –   говорю я с улыбкой.

Качок пожимает мне руку с такой серьезной миной, будто мы два мировых лидера на экстренной встрече в ООН по спасению человечества.

У него темно-русые волосы, прекрасные ореховые глаза, татуировка с паутиной на шее и такие роскошные скулы, что ангелы бы расплакались от их вида. Он имеет удивительное сходство с персонажем комиксов «Марвел» Тором, скандинавским богом грома.

– Привет, Райли. Приятно познакомиться.

Понятно, мир –  все-таки совершенно несправедливое место. Мало того, что этот Тор –  огромный провоцирующий овуляцию качок, вдобавок его голос сочится дьявольски сексуальным ирландским акцентом.

Могу поспорить, что Слоан выходит за этого О’Доннелла из-за денег, но на стороне трахается с нашим Тором.

Должна признать, это хороший план.

– Взаимно. Как тебя зовут?

– Паук.

Морщусь ему в ответ:

– Паук? Нет. Мать не могла тебя так назвать. Какое у тебя настоящее имя?

Повисает секундное молчание, и он выглядит так, будто пытается сдержать улыбку.

– Гомер.

– Правда? Круто! Никогда не встречала людей, названных в честь древнегреческого поэта!

Он наклоняет голову и изучает мое лицо настолько пристально, что мне становится не по себе.

– Я сказала что-то не то?

– Нет.

– Тогда почему ты так на меня смотришь?

– Твоя сестра сказала то же самое, когда услышала мое имя. Слово в слово.

– О. Ха. Как странно.

– Ага.

Господи, люди из Ирландии правда произносят «ага» вот так? Как же это сексуально.

Хватит смотреть на его промежность!

– Но если ты не против, я бы предпочел, чтобы ты звала меня Пауком. Большинство парней не знает моего настоящего имени.

При слове «парни» у меня горят уши. Если там, куда мы направляемся, будут еще такие Пауки, в скором времени домой я возвращаться не планирую.

– Конечно. Не сомневайся, болтать не буду. Я умею хранить секреты.

Широко ему улыбаюсь, а он смотрит на меня непроницаемым взглядом, потом разворачивается и забирает мою сумку у работника аэропорта, вынесшего ее из самолета. Затем закидывает сумку в багажник внедорожника, открывает мне заднюю дверь и ждет, пока я заберусь внутрь. После захлопывает дверь и усаживается за руль. Мы трогаемся с такой скоростью, что меня отбрасывает на сиденье.

– Нас кто-то преследует, а я не знаю?

– Нет. А что такое?

Внедорожник поворачивает за угол, визжа шинами. Теперь меня откидывает вбок, и я чуть не ударяюсь головой о стекло.

– Ой, да ничего такого. Просто перелом черепа не входил в мой план поездки.

Он поглядывает на меня в зеркало заднего вида и хмурится. А потом так резко вписывается в следующий поворот, что мне приходится схватиться за ручку двери, чтобы не пробить заднее стекло и не улететь в космос.

–Чувак, можно полегче? Меня тут швыряет, как пляжный мячик на «Electric Daisy Carnival»![1]

По выражению его лица понимаю, что отсылку он не считал. Но сбросил скорость примерно до трехсот километров в час, так что, видимо, понял основную идею: я не любитель агрессивной езды.

– Спасибо. Фух.

Какое-то время мы едем, не обмениваясь больше репликами. Еле удается сопротивляться соблазну засыпать его вопросами –  в первую очередь из страха, что из-за его ирландского акцента мои трусики задымятся. Но когда Паук где-то в четырехсотый раз с любопытством посматривает на меня в зеркало заднего вида, я тяжело вздыхаю и поправляю очки.

– Знаю, мы с сестрой не похожи.

– Но гонор один и тот же.

– Гонор?

– Дерзость. Уверенность.

– Ха! Ни у кого на Земле нет уверенности Слоан.

Паук посмеивается.

– Это да. Только, может, у ее мужчины.

Я не собиралась задавать вопросы, но любопытство берет верх.

– Ты имеешь в виду ее жениха? Богатого пожилого мистера О’Доннелла?

– Сорок два –  это не пожилой, подруга, –   поправляет он с недовольством.

Так, две вещи. Первое: он прав. Пусть он и постарше Слоан, но сорок два –  не пожилой.

Что более важно, обращение «подруга» –  теперь мой новый любимый кинк.

Расслабляюсь на заднем сиденье автомобиля и любуюсь великолепным профилем Паука. Через секунду он кидает на меня вопросительный взгляд.

– Извини, я просто пытаюсь представить, каково это –  ходить по улицам, когда ты так выглядишь.

– Как?

– Ну, знаешь…

Я машу рукой, указывая на его общую ослепительность:

–Вот так.

– Не понимаю, о чем ты.

Удивительно, но он, по всей видимости, говорит искренне. На его лице неподдельное недоумение. Но как такое возможно? Будь я так сногсшибательна, я бы точно это знала.

Как Слоан.

Тут мне приходит в голову, что Паук может быть не самым сообразительным парнем на свете. Следует прояснить для него ситуацию.

– Я просто хочу сказать, что ты очень привлекателен.

Мое тело почти цепенеет от шока, когда его щеки становятся пунцовыми. Он мямлит какие-то невразумительные возражения, поправляет галстук и смотрит перед собой в ветровое стекло, комично моргая. О. Он застенчивый! Роскошный, не обделенный природой и застенчивый! Мне хочется заползти ему на колени, но вместо этого я просто улыбаюсь.

– Наверное, ты пользуешься большой популярностью у дам, Паук.

Опять какое-то бормотание. Наконец он берет в себя руки настолько, чтобы мрачно ответить:

– У меня нет времени на отношения.

–Понимаю! На твоем месте я бы тоже была ходоком. Зачем складывать все печенья в одну банку, если можно раздать их каждому и осчастливить всех? –   смеюсь я в ответ.

– Что-то ты перегибаешь палку, –   ворчливо доносится с водительского сиденья.

– Да ладно, не злись. Это комплимент.

– Звучит непохоже.

–Ты бы предпочел, чтобы я назвала тебя невзрачным и отталкивающим? Ведь я буду только рада подкормить твое очаровательное заблуждение, что ты не потрясающе красив. Это очень мило.

Теперь у него покраснело все лицо. Он зарделся от краев накрахмаленного воротника до кончиков ушей. Этот парень просто абсурдно симпатичный.

Откинувшись на сиденье, произношу с тяжелым вздохом:

– Ладно, проехали. Почему бы тебе не сказать, где мы находимся?

– На Бермудах.

У меня чуть глаза из орбит не вылезают. Бермуды? Неудивительно, что воздух такой влажный. Заметив мое выражение, Паук поясняет:

– Это временно. До этого мы были в Мартас-Винъярд, но возникли, так сказать… –   На его лице появляется загадочное выражение. –   Пусть твоя сестра сама все объяснит.

Хм-м-м. Становится все интереснее.

– Вас прогнали с Мартас-Винъярд постоянные нашествия обожателей Слоан, колотящихся в вашу дверь? Наверное, нелегко приходится ее жениху справляться с бесконечными мужчинами, падающими к ее ногам? –   сухо говорю я.

Паук выдерживает небольшую паузу, а потом тихо произносит:

– Зависть тебе не к лицу.

От стыда становится тяжело сделать вдох. Смотрю в окно на пролетающий мимо пейзаж, и мои щеки пылают. Мы какое-то время едем в тишине, а потом я с обидой признаюсь:

– Когда она рядом, люди смотрят на меня как на пустое место.

– Потому что люди –  чертовы придурки.

Он пытается быть со мной милым, потому что я наговорила ему откровенных комплиментов.

Ну и ладно. И так сойдет.

– Спасибо, Паук. Ты не только очень сексуален, но еще и очень добр, –   произношу с улыбкой.

Его щеки наливаются еще гуще.

Мы сворачиваем на длинную подъездную дорожку, и меня отвлекают огромного размера железные ворота, которые мы минуем. Они внушительно поскрипывают гигантскими прутьями, открываясь перед нами. С обеих сторон возвышаются кирпичные стены, а за ними –  роща деревьев, закрывающая дальнейший обзор. Замечаю камеры безопасности на стенах и отряды вооруженных людей, юркающих между деревьями. Чувствую, как нахмуриваются мои брови.

– Паук?

– Да, подруга?

– Жених моей сестры какая-то звезда?

Он кривит губы.

– Типа того.

– Не играй в загадки. Я начинаю нервничать, когда люди так себя ведут.

– Мистер О’Доннелл… Могущественный человек.

Из-за неуверенности в его голосе нервничаю еще сильнее.

– Насколько могущественный? Он политик или типа того?

– Политики мечтают о его власти, –   произносит он с ухмылкой.

– О Господи. Звучит страшно. Он суперзлодей?

Он едва заметно и таинственно улыбается.

– Ну, я не стал бы заходить так далеко.

– Значит, он хороший парень?

– Смотря у кого спрашивать.

–Серьезно? Ты меня убиваешь!

Похоже, моя расцветшая буйным цветом паника кажется забавной –  Паук не может сдержать смех.

– Не я должен тебе все это рассказывать, подруга. Но не волнуйся. Тут ты в безопасности.

Мы приближаемся к парню в черном костюме с большой черной винтовкой. Он на корточках затаился в кустах и с прищуром наблюдает за машиной, пока мы проезжаем мимо. Он поднимает руку и будто говорит в наручные часы, но это, очевидно, какой-то прибор связи. Как у шпиона. Или у шестерки суперзлодея.

– Ну да. Я уже чувствую себя в абсолютной безопасности! –   сухо произношу я.

А потом ахаю:

– Ух ты! Это наш отель? Такой огромный!

Когда Паук в ответ только усмехается, все становится понятно.

–Жеваный крот! Это его дом?

– Ага.

С открытым ртом гляжу на раскинувшийся на вершине холма каменный особняк. Я видела замки поменьше.

–Это один дом? Для одного человека?

– Для двоих, если считать Слоан.

Я кисло на него смотрю.

– Да ты издеваешься.

– Никогда в жизни!

Он пытается изобразить невинность, но с треском проваливается. Я тыкаю его в плечо.

– Ай! К чему насилие, подруга?! Что за одичавший маленький барсучок?!

Теперь он хохочет еще сильнее. Что за придурок.

– Я тебе одичавшего маленького барсучка в задницу затолкаю, мистер!

Его плечи трясутся, губы сжимаются, глаза горят, и мне хочется его поколотить.

Только я этого не делаю, потому что тут же замечаю Слоан, выходящую из огромных деревянных дверей дома. За ней следует мужчина, при виде которого у меня падает челюсть.

Высокий, широкоплечий, с развязной походкой Мика Джаггера, темными как ночь волосами, голубыми глазами цвета кобальта и хитрой, нахальной улыбкой, как у короля пиратов. Этот мужчина настолько красив, что сам дьявол бы позавидовал.

Мой голос звучит сдавленно:

–Это жених?

Паук отвечает с нескрываемой гордостью:

– Ага. Деклан О’Доннелл. Единственный и неповторимый.

Деклан О’Доннелл. Господи Боже, у него даже имя сексуальное. По сравнению с ним мой последний парень выглядит как Шрек. Как только кончится мой отпуск, я сяду на самолет прямиком до Ирландии.

Когда внедорожник останавливается, Деклан открывает для меня дверь, не успевает двигатель еще затихнуть. Я выскакиваю из машины и тут же поражаюсь его росту. Мне приходится задрать голову, чтобы взглянуть на него. От этого его красота впечатляет еще сильнее.

– Райли, –   обращается он ко мне. –   Наконец-то мы встретились. Твоя сестра много о тебе рассказывала.

У него глубокий голос, белоснежная улыбка, и мой уровень эстрогена подскакивает до небес. А затем, чтобы у меня в голове все окончательно перемкнуло, он заключает меня в медвежьи объятия и отрывает от земли. Интересно, сестра не будет против, если я начну называть ее жениха Папочкой?

Когда Деклан ставит меня обратно на ноги, я смотрю на Слоан. Она стоит в паре метров от нас и смотрит с неуверенной улыбкой. А потом тихо произносит:

– Привет, Смоллс.

Как и всегда, она выглядит потрясающе. Идеальные волосы, идеальное лицо, идеальное тело. Моя сногсшибательная старшая сестра, бесстрашная львица, легкомысленная кокетка, пожирательница мужских сердец. Для нее жизнь всегда была легка. Даже в свой «нескладный» подростковый эмо-период она была солнцем, вокруг которого все крутилось. Она никогда не была не великолепна.

В отличие от меня, всегда больше походившей на крылатую обезьяну из «Волшебника страны Оз». Во всяком случае, по ее словам.

– Привет, Голливуд. Спасибо, что пригласила меня. Твой жених –  жаба, а это место –  помойка, –   отвечаю я.

– Подожди, ты еще свою спальню не видела.

– Дай угадаю. Ты поселишь меня на чердаке вместе с привидениями?

– Нет, мы отправим тебя в подвал, чтобы ты их не испугала.

– Польщена, шлюшка.

– Не за что, тролль.

Мы улыбаемся друг другу. Я чувствую, что Деклана смутил этот обмен любезностями. По-видимому, сестер у него нет.

А потом я забываю про наличие или отсутствие у него родственников, потому что он снова поднимает меня и закидывает себе на плечо.

Он закидывает меня на плечо!

Не могу сдержать восторженного визга, а потом начинаю ржать как сумасшедшая.

Слоан, стоящая вверх ногами со сложенными на груди руками смотрит на все это с неодобрением.

– Ее сейчас стошнит, милый.

– Ты шутишь? –   кричу я, глядя на задницу Деклана, которая оказалась на уровне моих глаз и выглядит потрясающе. –   Это великолепно! Деклан, ни за что не останавливайся!

Деклан посмеивается, Слоан закатывает глаза, а я болтаю ногами от незамутненного удовольствия.

Хорошо, что я взяла достаточно любимых конфет в путешествие, ведь возможность никогда не покидать это место кажется все более привлекательной.

Я собираюсь нажать на курок и пустить пулю Деклану в лоб, когда из машины выходит женщина.

В мощном оптическом прицеле винтовки я успеваю быстро и четко ее рассмотреть. Молодая и худенькая. Тусклые светлые волосы убраны в небрежный хвост. Мешковатые серые штаны и шлепанцы. Очки и толстовка не по размеру.

Что-то в ее облике подсказывает, что она бездомная.

Или как минимум очень неряшливая. Ее одежда помята. Волосы всклокочены. По тому, как свисают с бедер ее брюки, можно судить о недоедании.

Может, Деклан решил приютить беженку?

С возрастающим раздражением я наблюдаю, как он обнимает эту бродяжку. Если бы она не мешала, я бы уже все сделал. Уже почти час я сижу скрючившись в этой разваливающейся церковной колокольне. Пот стекает по шее. Бедра начинают ныть. В воздухе стоит вонь от плесени и мышиных экскрементов, которую лишь усиливает испепеляющий зной.

Как же мне не терпится вернуться в Москву. В холод и темноту, подальше от этой тропической адской дыры. Тут так ярко. Так красочно. Так жизнерадостно. Ненавижу это.

Рядом с Декланом и новоприбывшей стоит Слоан. Я узнаю ее по фотографии, которую мне дал Казимир. Она высокая, фигуристая –  такую ни с кем не спутать. На новую девушку она смотрит с некоторой неуверенностью.

Снова переключаю внимание на Деклана. Он ставит бродяжку на землю, но я по-прежнему не могу прицелиться. Она стоит слишком близко. А потом он поднимает ее и…

Убираю лицо от прицела, смаргиваю, чтобы прочистить глаза, и снова наклоняюсь над винтовкой.

Я не ошибся.

Он закинул бродяжку на плечо.

Теперь он шагает обратно к особняку, взяв Слоан за руку и одновременно держа другую женщину на спине вверх ногами. Трио вместе исчезает внутри.

Сажусь на пятки и задумываюсь.

Девчонка явно не беженка. Может, домработница? Новая служанка? По тому, как сдержанно ее поприветствовала Слоан, не похоже, что они знакомы, так что в этом есть смысл. Выглядит так, будто они видят друг друга впервые. Но то, с каким явным энтузиазмом Деклан ее обнял… Как он фамильярно обошелся с ней, закинув на плечо, будто свою собственность…

А.

Она шлюха.

Несчастная девочка настолько бедна и неустроенна, что вынуждена продавать себя богатым парочкам извращенцев за еду.

– Чертовы ирландцы, –   с отвращением бормочу себе под нос.

Я думаю о своем умершем брате и об этой грустной бродяжке в мешковатых штанах. Оба –  жертвы жестокого мафиозного босса.

А потом, закипая от гнева, вновь занимаю позицию в ожидании следующего выстрела.

Эта сволочь не может оставаться внутри вечно.

Внутри этот их – замок/крепость/дворец – как ни называй, но внутри эта роскошь впечатляет еще больше, чем снаружи.

Все здесь выполнено из мрамора, хрусталя или отполированного темного дерева. Греческие статуи с пустыми глазами выстроились в подсвеченных альковах в стенах. Дорогие безделушки украшают все видимые поверхности. Плюшевые турецкие ковры заглушают шаги, а белые льняные шторы, которыми завешены панорамные окна, покачиваются от ленивого морского бриза.

Не в состоянии поднять челюсть с пола, смотрю на всю эту роскошь с правильного ракурса, потому что Деклан поставил меня обратно на ноги, как только мы зашли внутрь. Я до сих пор его за это не простила.

Шагаю вслед за ним и Слоан, пока они ведут меня в гостевую комнату, где я буду жить. Вполне возможно, там будет свой бассейн.

– Итак, Деклан? Чем ты занимаешься?

Они со Слоан обмениваются взглядами.

– Международные отношения.

Замечаю, как за окном рыскают двое вооруженных мужчин.

– Правда? Как интересно. Я видела фильм с Дензелом Вашингтоном, и там он тоже всем рассказывал, что занимается международными отношениями, хотя на самом деле работал на ЦРУ. Ты работаешь на ЦРУ?

– Еще чего, –   фыркает он.

– ФБР?

– Время от времени. –   Его мускулистое плечо чуть дергается вверх.

– Ага, я тоже. Но только когда они очень настаивают. Больше предпочитаю МИ5.

– Шесть.

– Прошу прощения?

– МИ6 занимается иностранной разведкой в Англии. МИ5 –  это внутренние дела.

– А, понятно. Всегда забываю. Иногда сложно запомнить названия всех разведок, для которых шпионишь.

– Мне можешь не рассказывать.

Его ответ вызывает у меня улыбку. Люблю, когда люди соглашаются играть в мои дурацкие игры.

В конце длинного коридора мы останавливаемся у закрытой двери. Деклан облокачивается на нее, складывает накачанные руки на груди и с высоты своего роста улыбается мне. Мои яичники удовлетворенно вздыхают.

– Дам тебе время обустроиться, а вам, девчонкам, поболтать. Если что-то понадобится –  звони.

– У меня нет мобильного. Из-за философского неприятия технологий, которые могут меня отслеживать.

– Я имел в виду телефон рядом с кроватью.

Когда я приподнимаю бровь, Слоан объясняет:

– Это домашний телефон. Скажи тому, кто возьмет трубку, чего ты хочешь, и тебе принесут.

Я перевожу взгляд с одного на другую.

– И кто же мне ответит?

– Тот, чья будет смена, –   отвечает Деклан.

–То есть помимо армии телохранителей у вас еще и прислуга? Почти как в Аббатстве Даунтон, только с огнестрелом.

– Ты очень похожа на свою сестру, –   с ухмылкой замечает он.

– Только при ней не говори. Она разорвет помолвку. К слову, о помолвке, Слоан, почему на тебе нет кольца?

Деклан поворачивается к ней и ласково говорит:

– Хороший вопрос. Мне не терпится услышать ответ.

Она закатывает глаза.

– Официально «да» я еще не говорила.

Чудом удается не заехать ей по лицу.

– Что? –   ору я. –   Ты сумасшедшая?

Я делаю рекламный жест, демонстрируя все внешнее великолепие Деклана:

–Он попросил тебя выйти за него, а ты не сказала «да»? Что с тобой не так?

Подавив смешок, Деклан произносит:

– Аминь.

–И, минуточку, говорила ты мне или нет, что приглашаешь меня, потому что в любой момент можешь выйти замуж? За своего жениха?

Слоан раздраженно отвечает:

–Мы действительно можем пожениться в любой момент. Когда я скажу «да».

– Ты ведешь себя так, будто в этом есть смысл. Хочу тебя расстроить! Его нет.

– Я каждый день спрашиваю, выйдет ли она за меня, –   перебивает меня Деклан хриплым голосом. –   Пока что она всегда отвечала «нет». Но очень скоро, в один прекрасный день, она согласится, и тогда мы пойдем прямо в ратушу и все оформим официально.

Он смотрит на нее горящими, полуприкрытыми глазами. Как ей удается остаться в вертикальном положении, а не растечься в лужицу пылающих гормонов под таким раскаленным взглядом –  вне моего понимания.

В праведном возмущении я поворачиваюсь к ней.

– Ты специально над ним измываешься? Потому что это полный отстой.

– Полный отстой, –   соглашается Деклан, качая головой.

Она пожевывает губу и смотрит в пол. Любые сомнения для нее крайне нехарактерны. Она никогда не думает, прежде чем ответить. И это меня беспокоит. Слоан, которую я знаю, уже давно надавала бы мне по лицу.

Фигурально, конечно же. С помощью насмешек.

Глядя себе под ноги, она тихо произносит:

– Я над ним не измываюсь. Просто сейчас все так идеально… Я имею в виду, между нами. Стать лучше уже точно не может. Не хочу все испортить.

Деклан смотрит на нее с такой страстью и преданностью, горящими в его глазах, что мне неловко стоять рядом с ними. А потом он хватает ее и пылко целует. Отпускает и смотрит ей прямо в глаза, весь –  пышущий жар и голод. Он рычит:

– Скажи «да», и я клянусь, что каждый следующий день будет лучше предыдущего, проклятая ты упрямая женщина. Ты владеешь моим сердцем. Моей душой. Моей жизнью. Я хочу, чтобы ты носила мое имя и мое кольцо. Тогда все будут видеть, что ты принадлежишь мне. Я горжусь быть твоим мужчиной и хочу, чтобы весь этот чертов мир знал: ты –  моя.

Мы обе так поражены, что вздохнуть не можем. Этот мужчина просто… Вау. Позже я вернусь с другим, более красочным прилагательным. Но сейчас у меня нет слов. Если она не выйдет за него в ближайшие двадцать четыре часа, то умрет для меня навсегда.

Я проталкиваюсь мимо них в комнату, закрываю за собой дверь, наклоняюсь к ней и громко говорю:

– Деклан, приятно было познакомиться. Позвоните мне, когда будет время ужина. Я пока вздремну на этой огромной кровати на десятерых человек. Когда проснусь, рассчитываю увидеть кольцо на твоем пальце, Слоан. Ты идиотка.

А потом плюхаюсь ничком на кровать и жалею себя за то, что у меня нет и четвертой части красоты и стиля Слоан.

Засыпаю, фантазируя о том, что я –  прекрасная королева с гаремом мужественных ирландцев.

Когда я открываю глаза, солнце уже садится. Слоан лежит рядом на полу, закинув длинные ноги на туго набитый ситцевый стул, и крутит прядь волос вокруг пальца.

Опираюсь на локти и смотрю на нее сверху вниз.

– Эх. Просто отвратительно, как хорошо ты выглядишь, когда задумываешься! Когда я погружаюсь в свои мысли, выглядит, будто мне надо по-большому.

Она закрывает глаза и смеется.

– Думаешь, я шучу, но нет. Все так и есть.

– О, я в курсе, –   говорит моя сестра, присаживаясь. Гибкая, как кошка, она подбирает под себя ноги и с улыбкой складывает их. –   Помню, какие ты выдавала гримасы. Это у тебя от папы.

– Он вообще довольно экспрессивный для военного, да? Мне казалось, что они своей муштрой это выбивают. Если бы я постоянно маршировала, подчинялась приказам и бог знает что еще, у меня бы уже давно глаза остекленели.

– Деклан был военным, он тоже очень экспрессивный.

Как только Слоан это произносит, на ее скулах вспыхивают два розовых пятна. До меня вдруг доходит: она вспоминает, насколько именно он «экспрессивен». Теперь моя очередь краснеть.

–Фу. Не хочу представлять, как моя сестра занимается страстным сексом. И да! О. Боже. Мой. Слушай. Где ты его нашла и сколько у него братьев? Мне нужны как минимум двое.

– Он потрясающий, правда?

Она хлопает ресницами и выглядит как потерявшая рассудок женщина. Или, по крайней мере, какая-то другая женщина –  романтичная и милая, с наивными представлениями о любви, а не она.

Перекидываю голову через край кровати и, прищурившись, вглядываюсь в ее лицо.

– А ты правда в него влюблена, да?

–Да. Это ужасно. То есть это прекрасно, но и ужасно, потому что…

– Ты больше не контролируешь ситуацию.

Она кивает и морщится.

–У меня никогда не было ничего, что страшно потерять. Меня никогда ничего не волновало, только я сама. А теперь меня волнует все. Я чувствую себя огромным, сентиментальным комком волнений. На днях я расплакалась при виде заката, Боже мой!

Мне бы правда хотелось, чтобы ее растерянность радовала меня поменьше, но это не так. Я ужасный человек.

– Ладно, –   махнула она рукой, заканчивая эту часть разговора. –   Нам нужно что-то сделать с твоими волосами.

– А что с ними не так?

– Выглядят просто отвратительно. Ты как будто спор проиграла.

– Ох, слава тебе, Господи!

– Что?

– Мне на минутку подумалось, что в тебя вселился похититель тел.

Кто-то тихонько стучит в дверь. Мы одновременно кричим:

– Войдите!

Паук просовывает голову в дверной проем:

– Приветы. Принес твой багаж, подруга. Я не вовремя?

Горячий, вежливый и с большим членом. Клянусь, я должна найти ученого, который клонирует мне его с Декланом для создания идеального мужчины.

– Заходи. Кидай где хочешь.

Он проходит в комнату, занося с собой мою сумку и хромосомы наших будущих детей. Кивает Слоан в знак приветствия. Ставит сумку на пол рядом со шкафом и разворачивается в сторону выхода.

– Погоди, –   говорит Слоан. –   Где остальное?

– Была только одна, мадам.

Она хмурится.

– Я же тебе говорила, не надо меня так называть.

Ему еле удается сдержать улыбку. Он нравится мне еще больше за то, что дразнит ее. Для этого нужны яйца, и я уже в курсе, что они у него присутствуют. То есть существует даже визуальное свидетельство. Сейчас оно смотрит прямо на меня.

– …Райли?

– Что? – Я отрываю взгляд от внушительного холма под узкими брюками Паука и смотрю на Слоан. –   Извини, я тебя не расслышала.

– С чего бы, –   сухо произносит она.

Сужаю глаза и ментально телеграфирую ей угрозу, которую она получает, но воспринимает со снисходительной ухмылкой.

– Я спросила, где твой остальной багаж.

– У меня нет другого багажа. Это все.

Она с недоверием смотрит на одинокую спортивную сумку на полу –  старую и потрепанную. Я купила ее перед отъездом в колледж много лет назад.

–Ты приехала с одной сумкой?

– Ты так говоришь, будто она набита человеческими останками.

Игнорируя сарказм, моя сестра продолжает допытываться:

–Как ты можешь путешествовать с одним чемоданом? Где твоя сумка с обувью? Где твоя сумка с косметикой? С деловой одеждой? Со всей твоей одеждой?

Она рыскает взглядом по комнате, будто ожидая, что прямо сейчас из ниоткуда появится набор кофров с монограммами Луи Витонн, набитых норковыми манто и вечерними платьями.

– У тебя, наверное, мозг сломается, если я скажу, что там еще и ноутбук, –   с улыбкой говорю я.

Паук встречается со мной взглядом и подмигивает. А потом уходит, закрывая за собой дверь. Слоан подпрыгивает, подбегает к сумке, наклоняется, дергает за молнию и изучает содержимое. Она недолго там роется, затем выпрямляется и глядит на меня.

– Что там за пачки конфет?

– Я никуда не езжу без лакричных конфет. Далеко не везде можно найти эти кисленькие с арбузом, а я не знала, куда еду…

Я пожимаю плечами:

– Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Она закрывает глаза, глубоко вдыхает, но берет себя в руки и снова смотрит на меня.

– У тебя есть хоть что-то не серого цвета и не из флиса?

– Эм… Нижнее белье.

– Господи. Не верится, что мы родственники.

Слоан в таком ужасе, словно готова перекреститься. Или вызвать священника, чтобы он облил меня святой водой. Мне становится смешно.

– Ой, расслабься, Бейонсе. Там еще вещи под конфетами.

Когда она с надеждой смотрит на сумку, я поясняю:

– Я еще привезла белые футболки и джинсовые шорты.

На лице моей сестры такая гримаса, будто ее заставили отведать переваренные остатки обеда.

– Я так понимаю, что нам еще надо сходить по магазинам, пока ты здесь.

–Еще?

– После того, как приручим этого бешеного скунса у тебя на голове.

– Извини, но далеко не все считают, что обязательно выглядеть как топ-модель.

– Должна быть золотая середина между топ-моделью и бомжом.

– Если ты имеешь в виду людей, у которых нет постоянного жилья, Круэлла, то правильный термин –  бездомные. Бомж –  это суперуничижительно.

– Ты слишком давно живешь в Сан-Франциско.

– Мы можем на минуту прервать эту дискуссию, которая наверняка разовьется в агрессивный обмен политическими лозунгами, чтобы узнать, когда мы будем есть? Последнее, что я сегодня ела, –   это отвратительный склизкий комок черных рыбьих яиц с каким-то скисшим молочным продуктом на куске теста размером с монетку. Я просто умираю с голоду. Вы, богатенькие, едите, как птички.

Она на какой-то момент замирает, а потом закрывает лицо руками и разражается хохотом.

– Не могу нарадоваться, что мое недоедание тебя так веселит, –   сухо отрезаю я.

– Я успела забыть, насколько ты смешная.

– Смешная типа «ха-ха» или смешная типа нелепая?

– Типа «ха-ха».

После задумчивой паузы она добавляет:

– И типа нелепая.

– Спасибо и на этом. Кстати, не в тему, но чем Деклан занимается? И не ври мне. Не путай меня с твоими пришибленными мальчиками-зайчиками. Если начнешь сочинять, я замечу.

Ее улыбка тает. Она медленно подходит к стулу, на котором недавно растягивала ноги, и робко засовывает ладони между колен.

– Я хочу тебе все рассказать, но не хочу, чтобы ты осуждала.

С моих губ срывается удивленный смешок.

–Осуждала?

– Я уже много времени живу в Сан-Франциско. Меня буквально ничем не удивить.

– Ладно. Хорошо, если ты хочешь знать…

Она с сомнением вздыхает:

–Он в банде. На самом деле он и есть банда. Он вроде как самый главный.

Пазл у меня в голове сразу складывается, и я задумчиво киваю.

– Хм-м-м. Ну, можно было догадаться. Так что там с обедом? Мы сделаем это до или после того, как я дам тебе проделать со своими волосами нечто, о чем потом точно пожалею?

В ответ Слоан просто молча сидит и смотрит на меня, а ее глаза наливаются слезами, отчего волна паники мгновенно поднимается у меня в груди.

– Ох, черт! Что такое? Пожалуйста, скажи мне, что он тебе не изменяет. Я даже не знаю, чью бы сторону приняла.

Она вскакивает со стула, бросается через всю комнату, впечатывается в меня и обвивает руки вокруг моей шеи. Несмотря на внезапный ступор и страшную силу ее объятий, мне удается усидеть. Затем она разражается громким плачем, и я совсем теряюсь.

С осторожностью пытаюсь задать ей вопрос:

– Эм. И что сейчас происходит?

– Мне жаль, вот что происходит! –   ревет она. –   Я была ужасной сестрой, а ты такая милая, и я не могу поверить, что мы не виделись с того твоего дня рождения несколько лет назад.

Точнее, три года назад.

Не то чтобы я когда-то смогу это забыть.

Мой тогдашний бойфренд один раз взглянул на Слоан и заявил, что встречается не с той сестрой. Он бросил меня прямо там. Посреди моего чертова дня рождения.

Когда спустя несколько недель от друзей до меня дошло, что их видели вместе, я спросила ее, правда ли это. В ответ она только фыркнула и сказала: «Кто? О Господи, этот неудачник уже давно вчерашний день».

Этот «неудачник», которого она едва смогла вспомнить, был моим парнем больше года. С ним я потеряла девственность. Казалось, что мы безумно влюблены.

После этого пришлось начать говорить парням, что в семье я единственный ребенок. И больше я со Слоан не виделась.

– Все хорошо, Голливуд. Ну чего ты. Тушь растечется. –   Неловко похлопываю ее по плечу в надежде успокоить.

Она отстраняется и хватает за плечи, будто планирует удерживать в заложниках.

– Скажи, что прощаешь меня, –   в отчаянии требует она. –   Пожалуйста. Давай начнем все сначала. С чистого листа!

Хмуро смотрю на нее в ответ. Кто этот человек? Ее большие умоляющие глаза становятся настолько огромными, что вынуждают меня уступить.

– Хорошо. Начнем с начала. Но я попридержу свое прощение, пока не выясню, что ты собираешься делать с моими волосами.

Она закусывает губу, слезы текут из уголков ее глаз и… Что случилось с моей сестрой?

Папочка Деклан, видимо, приложил немало эротических усилий, чтобы превратить эту хладнокровную дикарку в такую лапочку.

Везучая сучка.

Я должна была догадаться, что все закончится плохо, когда Слоан потребовала бухла.

Очередной горячий ирландец принес графин с легкой маргаритой, подслащенной соком архата, с выжатым лаймом и кружочками перцев халапеньо, выращенных в местном саду. Края бокала были обсыпаны розовой гималайской солью мелкого помола и украшены тонким завитком кожицы лайма, настолько длинной и идеальной, что, вероятно, потребовалась невероятная концентрация и попыток десять, чтобы вырезать ее, как надо.

Потому что, конечно, именно этим люди и занимаются в свободное время.

Также горячий ирландец поставил перед нами тарелку с подогретыми начос и потрясающей сальсой из манго и ананаса, которую, по собственному утверждению, сделал сам. У меня возникли большие сомнения по поводу последнего, о чем я ему сразу и сообщила. Каково же было мое удивление, когда он достал телефон и предоставил в качестве доказательства видео.

–Где ты находишь этих парней? –   спросила я Слоан, когда он ушел.

Она отмахнулась от меня, как будто услышала глупость.

– Это дар. А теперь садись на стул в ванной и веди себя потише. Мне нужно сконцентрироваться, пока я работаю.

Красный флаг номер два: ей нужно было «сконцентрироваться». Когда такое произошло последний раз, в пространственно-временном континууме образовалась дыра, которая до сих пор не затянулась.

Но я умирала с голоду, а сальса была такая вкусная, что лишила меня всякой воли к сопротивлению. Я сидела, как послушный ягненок, пока она мыла, стригла и укладывала мои волосы, подозрительно часто предлагая мне выпить еще одну потрясающую маргариту.

Когда она наконец повернула меня лицом к зеркалу, внезапно стало ясно, почему Слоан пыталась меня напоить. В ужасе я вскричала:

– Какого хера ты сделала?

Ей и правда хватило наглости ответить:

– Спасла тебя от трагедии, которую ты называешь прической. Не за что.

Она выскочила из ванной, оставив меня наедине с нервным срывом.

—Я это не надену.

– Просто примерь. Поблагодаришь меня позже.

Оскорбленно гляжу на крошечный обрезок ткани, который Слоан пытается выдать за платье, утверждая, что я должна пойти в этом на ужин. Люди сморкаются в салфетки большего периметра!

– Буду очень благодарна, если прекратишь делать из меня секс-работницу. Ты уже нанесла достаточный ущерб этой платиновой катастрофой у меня на голове.

– Ты шутишь? Прическа потрясающая!

– Да, если бы сейчас было три часа ночи, а я работала в кабаре где-нибудь в Рино двойником Мэрилин Монро, причем была достаточно старой, чтобы гастролировать еще с Фрэнком Синатрой, а зрение всех зрителей в зале было замутнено либо катарактой, либо выпивкой. Тогда она потрясающая. Но в этой версии реальности –  нет, –   ядовито комментирую я.

Не обращая внимания, она глубже зарывается в пещеру, которую зовет шкафом.

– Ты по-прежнему носишь 36-й размер обуви?

Воздеваю глаза к потолку:

– Нет. Теперь я ношу 46-й. От редкой болезни, вызывающей стремительное увеличение ног.

Игнорируя мой сарказм, она говорит:

– Хорошо. Эти отлично подойдут к платью.

В мою сторону прилетает пара туфель на высоких каблуках. Я отказываюсь их ловить, поэтому они стукаются мне о живот и падают на ковер. Следом летит платье. Оно приземляется мне на голову и свисает на лицо, как вуаль.

Миниатюрная прозрачная вуаль с разрезом под грудью.

Слоан проскальзывает мимо меня и выходит из гардероба.

– Когда оденешься, сделаем тебе макияж.

Закипая, я срываю платье со своей головы и пялюсь на него. Его можно сжать в кулаке и запихнуть в карман штанов.

Она что, правда ожидает, что я все это надену? Я с тем же успехом могу нацепить пару стрингов и нашлепки на соски и назвать это костюмом!

Слоан кричит из соседней комнаты:

– Поторопись, Смоллс! Я хочу есть!

Недовольно бормочу себе под нос:

–А, теперь все делаем срочно, потому что она голодна. Королева голодна, челядь! Все по местам!

– Я тебя отсюда слышу.

Кричу ей через плечо:

– Как ты вообще влезаешь в эту штуку? Ты бы даже одну сиську не смогла сюда запихнуть, не говоря уже про корму.

–Есть такой материал –  спандекс. Он очень хорошо растягивается. Может, ты слышала о нем, но занималась складированием всего этого хлопка и флиса. А теперь одевайся, а то я запру тебя в гардеробе и оставлю без ужина!

Закрываю глаза и тяжело вздыхаю. Надо было брать меньше конфет и больше бухла.

Пять минут я сражаюсь с этим тянущимся ужасом в виде платья, пока наконец не оказываюсь в нем. У меня едва прикрыта промежность, но я в нем. Потом пихаю ноги в туфли для стриптизерш и, покачиваясь, выхожу из гардероба.

Когда Слоан оборачивается, чтобы взглянуть на меня, я развожу руками.

– Вот. Довольна? Как Джулия Робертс из «Красотки», только с еще более шлюшьим гардеробом и без счастливого конца.

Слоан молча пялится на меня, распахнув глаза. Я готова сорвать с себя это глупое платье, только, боюсь, мне понадобятся ножницы.

– Скажи мне что-нибудь приятное, Голливуд, или, клянусь богом, я тебя порежу.

– Ты очень красивая, –   тихо отвечает она.

– Ох-хо! Отлично. Попытка не пытка, да?

– Нет, серьезно. Ты очень красивая.

С тяжелым и горьким вздохом начинаю тираду:

– Разумеется! Я просто красивая проститутка, начинающая вечер романтических встреч в темных переулках за пачку потных долларовых купюр. Давай закончим с этим и пойдем есть. Уровень сахара у меня в крови угрожающе низок.

Я кидаю взгляд в ее сторону:

– Могу пырнуть любого, кто стоит рядом.

– Ты взяла с собой контактные линзы? –   В ее голосе звучит надежда.

– Очки останутся.

Она приунывает, но быстро оправляется.

– Ладно, но дай мне просто… Чуть-чуть туши и помады…

Я слишком голодна, чтобы снова спорить, так что сдаюсь.

– У тебя ровно шестьдесят секунд. И никаких мерзких тоналок!

Слоан радостно бежит обратно в ванную и в мгновение ока возвращается с одним сиреневым и одним серебряным тюбиками в руках. Действует быстро и наверняка –  небольшой жест милосердия, а потом начинает скакать вокруг меня, восторженно хлопая в ладоши.

– Сестра, у тебя совсем крыша поехала, –   безэмоционально комментирую я.

– Как будет с любым мужчиной, который сегодня вечером тебя увидит.

–Спорю с тобой на сто баксов, что ни один мужчина не взглянет на меня дважды. Если он только не в поисках упадочного и печального сексуального опыта с оплаченной незнакомкой, но это не считается.

Слоан наклоняет голову и улыбается.

– Я согласна на спор, но сомневаюсь, что у тебя есть наличные.

– Ладно. Ставлю две пачки лакричных и одну пачку кислых арбузных. Но когда я выиграю, ты будешь должна…

Я оглядываюсь в комнате в поисках вдохновения, а потом указываю на круглый столик, уставленный дорогими на вид побрякушками.

– Вот эту милую маленькую коробочку с павлином.

– Это швейцарская серебряная музыкальная шкатулка с заводом приблизительно 1880 года. Стоит больше восьмидесяти тысяч долларов.

– Что, струсила? –   ехидно улыбаюсь я.

Мы жмем руки в знак пари.

Потом выходим из комнаты, и я намеренно прячусь за ее спиной. Посреди коридора ей приходится схватить меня за руку, чтобы не дать мне упасть.

– Когда ты последний раз ходила на каблуках? –   спрашивает она, удерживая меня.

– На выпускном в колледже.

– Удивлена, что ты не приземлилась на нос прямо на сцене, принимая диплом.

– Кто сказал, что такого не было?

– Господи, ты безнадежна.

– Пожалуйста, тише. Мои внутренние демоны приказывают мне убить тебя, и я хочу слышать, что они говорят.

– Ладно, но, прежде чем замолчать, мне нужно кое-что тебе сказать.

– Ну конечно.

– Спасибо.

Голос Слоан настолько искренний, что приходится бросить на нее подозрительный взгляд исподлобья, чтобы взглянуть ей в лицо. К моему удивлению, оно тоже выглядит искренним.

– За что ты меня благодаришь?

– Понимаю, что ты это делаешь только ради меня. –   Она окидывает взглядом мой костюм ночной бабочки. –   Ты могла бы отказаться и, как обычно, прийти в своих жутких серых спортивках, но ты этого не сделала. Так что спасибо.

Р-р-р. Она старается быть милой. Невозможно найти противоядия, когда она милая. Это словно если бы Дракула остановился за секунду до того, как впиться тебе в горло клыками и выпить всю кровь, и похвалил декор в твоей гостиной.

Это сбивает с толку.

Мы огибаем угол коридора и направляемся в фойе, и тут Слоан замечает Паука, который как раз пересекает широкую гулкую мраморную площадь, которую Слоан называет «гостиной». Она настолько большая, что свадьба будущих наследников британского престола могла бы с легкостью пройти здесь, если бы Вестминстерское аббатство вдруг сгорело.

– Паук! –   зовет она. –   Не мог бы ты подойти к нам на минутку?

У него в руках банка газировки. Он поворачивается к нам как раз в тот момент, когда делает глоток. И смотрит на меня. Жидкость резко вырывается у него изо рта огромным гейзером, как будто ему дали под дых. Этот внушительных размеров мужчина пялится на меня, застыв и открыв рот, пока газировка стекает по подбородку.

Слоан останавливается и с самодовольным видом поворачивается ко мне.

– Ты должна мне две пачки лакричных.

С горящими щеками бормочу ей в ответ:

– Имей сочувствие. Это не была реакция одобрения. Несчастный парень так перепугался, что чуть не задохнулся.

– То, чего ты не знаешь о мужчинах, могло бы заполнить все тридцать два тома Энциклопедии Британника.

– Сейчас они уже есть онлайн, бабуля.

– Мысль ясна. Ты ни хрена не знаешь о мужчинах. Пошли есть.

– Дашь мне секунду? Я хочу немного побыть одна, чтобы подготовиться к грядущему публичному унижению.

Не дожидаясь разрешения, шагаю в противоположном направлении к стеклянным дверям, ведущим на уличное патио. И прячу взгляд от Паука, который до сих пор стоит на том же месте, где я превратила его в каменный столб в черном костюме, и выхожу навстречу благоухающему вечернему воздуху. Клянусь, что никогда не позволю Слоан увидеть мои слезы.

Я уже слишком много раз в своей жизни плакала из-за этой бессердечной девки.

Она выходит в патио, и я чувствую ударную силу исходящей от нее яростной энергии, сидя в полутора километрах от нее. То есть выжидающе лежа в полутора километрах от нее. Внутри все той же заброшенной колокольни, которую я отыскал две недели назад после прибытия на остров.

Отсюда открывается отличный панорамный обзор на всю территорию. Со своего поста я могу наблюдать и за задней, и передней частями особняка. Небольшой поворот ствола винтовки, и череп Деклана попадает под прицел хоть на подъездной дорожке, хоть на заднем дворе.

А сейчас я прицеливаюсь в женщину, расхаживающую взад-вперед по патио.

Ее волосы выкрашены в платиновый блонд и острижены по подбородок –  при каждом движении их гладь колышется. Обтягивающего черного платья на ней почти что и нет. И ей, кажется, некомфортно на тонких каблуках. Несколько раз, когда она разворачивается в противоположном направлении, ее голени дрожат, и ей приходится протягивать руку, чтобы за что-нибудь ухватиться.

Она молодая, стройная и ужасно неловкая.

В ней есть что-то завораживающее –  не могу отвести взгляд.

Из-за прически и платья ее сложно сразу узнать. Но потом замечаю на ней очки и болезненно втягиваю воздух. Выходит он со злобным шипением. Бедный ребенок. Ему не хватило того, что она –  проститутка. Ему захотелось, чтобы она и выглядела соответствующе. Очевидно, она расстроена по этому поводу. Или из-за чего-то еще. Более худшего, чем смена гардероба.

В груди закипает ярость. Сукин ты сын!

Я понял, что он беспощаден, когда он убил всех глав нескольких американских семей. За исключением Казимира, что неудивительно. Деклан известен тем, как трудно его убить. Сотни людей погибли при попытках.

Но приводить девчонку с улицы, чтобы трахнуть ее перед своей женщиной, а потом разрядить ее и водить по дому, чтобы все могли созерцать ее унижение…

Это за пределами беспощадности.

Это что-то больное.

Злость разгорается, пока я продолжаю наблюдать за девушкой. Она прекращает ходить и облокачивается на изогнутую балюстраду, сложив руки на груди и подняв лицо навстречу полной луне, будто пытаясь набраться силы от ее сияния. Вобрав побольше воздуха в легкие, она закрывает глаза. Затем опускает голову, как будто в молитве.

В порыве негодования решаю, что не буду убивать его на ее глазах. Она уже выглядит достаточно хрупкой. Дополнительные травмы ей ни к чему.

Выжду, пока он с ней закончит и она уйдет, а потом всажу пулю ему в мозг.

Михаил бы понял. У него была слабость к таким девушкам. Замученным, беззащитным. В конце концов, отсрочка в несколько часов или дней ничего не изменит. Я все равно получу то, за чем сюда пришел, –   кровь моего врага.

Повесив плечи, девушка отталкивается от балюстрады и нехотя возвращается внутрь. Через пару минут из главных дверей выходят несколько человек. Тут Деклан, его женщина, девушка и с полдюжины телохранителей. Они рассаживаются по тройке внедорожников на подъездной дорожке и куда-то отправляются.

Вглядываюсь в красное сияние задних фар и борюсь с собой.

А потом вылезаю из колокольни и прыгаю на мотоцикл, стоящий рядом со входом в церковь, понимая, что собираюсь сделать что-то очень опасное и глупое. И то, что одобрил бы мой мертвый брат.

Ресторан, в который нас привезли, настолько изысканный и элегантный, что мне хочется повесить на грудь табличку с извинениями за мой внешний вид. Табличка, разумеется, винила бы во всем Слоан.

Мы втроем садимся за угловой столик в глубине огромного, освещенного свечами обеденного зала. Паук с остальными телохранителями занимают два отдельных стола рядом с нами.

Каждый раз, когда я смотрю в сторону Паука, он глядит на меня с суровой, твердой сосредоточенностью, будто осуждая цепочку выборов в жизни, приведшую меня сюда.

Ну, нас таких двое.

– Итак, Райли. Расскажи о себе.

Развалившись на диване напротив столика и обняв Слоан за плечо, Король Джунглей Деклан улыбается мне. Как мужчине удается источать столько власти и сексуальности, просто сидя на одном месте, –   одна из величайших загадок природы.

Слоан в это время мечтательно глядит на его точеный профиль с маленькими красными сердечками в глазах.

Клянусь, никогда бы в это не поверила, если бы не видела своими глазами.

– Боже, с чего начать? –   лепечу, пощипывая булочку.

Ладно, даже не пощипываю, а вгрызаюсь, как животное со скотного двора. Хочу есть настолько, что могла бы сжевать собственную руку. Если в скором времени официантка не принесет закуску, я ворвусь прямо на кухню и начну угрожать людям тесаком.

– Я работаю редактором на фрилансе, и мне ужасно нравится. В основном потому, что я очень люблю книги, но еще из-за возможности работать в пижаме.

– И избегать любых человеческих контактов, –   с улыбкой прибавляет Слоан.

– Да. Это огромный плюс.

Деклан вскидывает бровь:

– Не любительница шумных компаний?

– Не то чтобы я не выношу людей, мне просто лучше, когда их нет рядом.

Слоан смеется.

– Из «Пьяни».

– Люблю этот фильм. Микки Рурк в молодости был таким крашем.

– Не говори «краш». Звучишь как зумер, –   морщится она.

– Я и есть зумер.

– Фу. Понятно, почему ты настолько антисоциальна.

– По крайней мере, я не миллениал. Вы, ребята, –   нарциссы.

– Ничего подобного! –   оскорбленно возражает она.

Хватает одного моего взгляда и кривой ухмылки, чтобы она рассмеялась вновь.

– Ладно. Подловила.

Кажется, Деклану такое направление беседы кажется интересным.

– А я из какого поколения?

Недолго думая, я с хихиканьем отвечаю:

– Поколение большого П!

Он наклоняет голову, Слоан вскидывает бровь, а я как можно быстрее даю заднюю.

– «П» расшифровывается не как «пенис»!

– А как же это расшифровывается, Смоллс? –   растягивает слова Слоан.

Я робею от стыда, у меня пылают щеки, поднимаю плечи к ушам и робко отвечаю:

– Парень?

– Ага… –   Слоан запрокидывает голову и хохочет. –   О Господи. Ты даже не представляешь, насколько права.

Деклан переводит взгляд с нее на меня.

– Ничего не понимаю.

Слоан протягивает руку и сжимает его бедро.

– «П» значит «папочка», милый.

Он смотрит на ее руку на своем бедре, потом переводит взгляд на рот. Его голубые глаза вспыхивают, а губы медленно растягиваются в горячей улыбке.

И я тут совершенно не к месту.

Резко поднимаюсь, чуть не уронив стакан с водой. Одергивая подол платья, отрезаю:

– Сейчас вернусь.

– Куда ты?

– В дамскую комнату.

– Паук. –   Деклан щелкает пальцами. Его телохранитель тут же вскакивает на ноги.

– Спасибо, я могу пописать сама.

Не обращая на меня внимания, Деклан жестом приказывает ему следовать за мной по пятам. Понимая, что меня здесь никто не спрашивает, вздыхаю и направляюсь в другой конец зала, нервно оттягивая подол платья и надеясь, что Паук идет не слишком близко. У него наверняка будет возможность полюбоваться моими мертвенно-бледными ягодицами.

А-а-а. Зачем я вообще согласилась надеть это дурацкое платье?

Резким движением распахиваю дверь туалета и залетаю в одну из кабинок. Сажусь на унитаз, уперев локти в колени, а подбородок –  в кулаки. Жду, пока пройдет достаточно времени, чтобы Слоан наверняка успела передернуть Деклану под столом, или что они там собирались делать. Потом иду к раковине и мою руки. Пусть я не пописала, но чистые руки –  всегда хорошо. Выключив воду и потянувшись за бумажным полотенцем, случайно заглядываю в зеркало над раковиной. И застываю в ужасе.

Прямо за мной стоит мужчина.

Он огромный.

Пугающе высокий и широкоплечий, он стоит, расставив ноги и повесив руки вдоль тела. Весь в черном, включая тяжелое шерстяное пальто с приподнятым воротником вокруг татуированной шеи. У него густые темные волосы. В одном ухе блестит маленькое серебряное кольцо. Глаза под опущенными бровями –  тревожного бледно-зеленого цвета.

От зловещего незнакомца исходит мощная энергия насилия и тьмы. Это как находиться в комнате со сверхмассивной черной дырой. Вот-вот я буду поглощена и навсегда исчезну в вечности.

Он –  самое прекрасное и самое страшное, что я видела в своей жизни.

Не отрывая от меня пристального взгляда в зеркале, он бормочет:

–Ты не должна продавать себя, malyutka.

Его голос глубокий, богатый и гипнотизирующий. Как и аромат. Он пахнет как существо, живущее и охотящееся в лесу.

– Ты выше этого, что бы он тебе ни говорил.

Говорит он по-английски, но я понятия не имею о чем. Не могу сфокусироваться. Не могу думать. Могу лишь смотреть на него, парализованная ужасом и восхищением, с безумно бьющимся сердцем в груди. Все остальное мое тело застыло, как лед.

– Возьми это.

Подойдя ближе, он достает конверт из внутреннего кармана пальто. Это толстый коричневый прямоугольник, перевязанный посередине резинкой. Он наклоняется и бесшумно опускает его на поверхность рядом с раковиной. А потом глядит в мои круглые, немигающие глаза.

– Не возвращайся к нему. Уходи прямо сейчас. Устрой себе лучшую жизнь.

Он протягивает руку и проводит костяшками по моей щеке. Его голос становится еще ниже.

– Я вижу, что для тебя еще не слишком поздно. В этих милых глазах есть надежда.

Легкий и неуловимый, как дым, он разворачивается и исчезает за дверью, оставив меня в полном ступоре и почти без чувств. Я просто потное, дезориентированное, дрожащее нечто.

Какого черта только что произошло?

Через несколько мгновений едва удается собрать в кучу свои оставшиеся две клетки мозга и взглянуть на конверт. Медленно разворачиваю его, снимаю резинку, приподнимаю пальцем клапан и с недоумением смотрю на жирную пачку свежих стодолларовых купюр, глядящих оттуда на меня. И говорю тишине в комнате:

–Так. Так, минуточку. Да ну нахер!

Перебрав пачку, примерно прикидываю, что сейчас держу в дрожащих руках около сотни тысяч баксов.

Мозг совершает несколько причудливых вычислений, а потом представляет на мой суд смехотворно невозможный сценарий: сексуальный, страшный, богатый незнакомец только что пытался спасти меня от должности проститутки своего будущего зятя.

Еще раз проигрываю всю встречу у себя в голове. Потом снова. А потом еще раз –  для верности. Иной возможный сценарий, еле пришедший на ум, –   это Слоан очень плохо надо мной подшутила. Или ей просто не хочется проигрывать спор. Может, дело в этом. Может, она заплатила этому парню, чтобы он явился сюда и взорвал мне мозг. Нет, стойте. Все же наоборот. По условиям спора я выиграю, если мужчина примет меня за проститутку из-за внешнего вида. Ведь так?

Не знаю. Не могу думать. Огромный Горячий Опасный Незнакомец убежал вместе с моим IQ.

К тому же как она могла найти кого-то настолько быстро? После того как мы пожали руки, я только один раз вышла в патио, и минуты через четыре мы уже уехали. Неужели ей удалось так быстро меня разыграть?

Ну, возможно. Мы все-таки говорим о Слоан. Судя по всему, у нее здесь расхаживают дюжины таких больших опасных парней. И наверное, именно столько наличных она держит в лифчике.

Но зачем нужно было столько конкретики? Огромному Горячему Опасному Незнакомцу вовсе необязательно было упоминать Деклана. Не то чтобы ОГОН сказал вслух его имя, но намек был ясен. Разве не логичнее, если бы он просто подошел ко мне и сказал не продавать себя? Было бы понятнее, что он принял меня за проститутку только из-за внешнего вида.

И вообще, со стороны любого незнакомца странно предполагать, что женщина продает себя, когда у него нет твердых доказательств. Помимо шлюховатого платья и каблуков. Куча девушек моего возраста одеваются так, будто хотят согнать в могилу своих отцов, но я никогда не слышала, чтобы хоть один мужчина подошел к такой в туалете и сообщил, что у нее есть надежда в глазах!

Точнее, в милых глазах.

У меня перехватывает дух. Минуточку… ОГОН думает, что я милая?

Несколько секунд прокручиваю в голове эту мысль, а потом вскидываю руки, поражаясь собственной глупости.

– Ты там в порядке, подруга?

Испуганно втягиваю воздух. Это Паук сторожит дверь дамской комнаты. Наверное, услышал, как я негодующе рычу на себя. Я уже собираюсь ответить, что все нормально, но тут внезапно снисходит озарение. Если Паук стоит прямо у входа в уборную, то должен был видеть, как выходит ОГОН. А если он его видел… Он бы точно не позволил такому парню спокойно фланировать у женского туалета, будто на приятной вечерней прогулке.

Я не особо много знаю о мужчинах из криминальных банд, но точно уверена, что если Деклан поставил Паука меня охранять, то Паук при виде зверя, выходящего из уборной со мной внутри, просто свихнулся бы. Сомневаюсь, что все бы прошло так тихо.

Спрятав конверт с деньгами за спиной, приоткрываю дверь на несколько сантиметров и выглядываю наружу.

Паук стоит на карауле в метре от двери. Я украдкой оглядываюсь в коридоре. Помимо Паука, здесь никого нет.

– Подруга? Ты в порядке?

– Ты уже спрашивал.

– Знаю, но у тебя все очки запотели.

Конечно, запотели. Огромный, симпатичный и пугающий мужчина только что воспламенил мою эндокринную систему.

– Я в порядке, спасибо. Ты видел, чтобы кто-нибудь выходил отсюда где-то минуту назад?

– Нет, а что?

– О, да ничего. Просто он…

–Он?

Паук ощетинивается, словно росомаха, и шагает вперед с пылающим взглядом. Затем заводит руку за спину под пиджак и тянется к пояснице, где у него наверняка торчит огромный заряженный пистолет.

–То есть она! Извини. Эм, она… Кем бы она ни была… Кое-что оставила у раковины, –   быстро поправляюсь я.

– А. Понятно.

В одно мгновение как будто включают свет. Паук снова возвращается в свою дружелюбную и симпатичную ипостась. Он складывает руки ниже пояса и улыбается.

– Готова возвращаться к столу, подруга?

Наличные у меня в руках будто в несколько раз потяжелели, как только я открыла дверь. Понятия не имею, что с ними делать.

Оставить рядом с раковиной?

Запихнуть в трусы?

Попытаться найти владельца?

Отбрасываю каждую из идей в тот же момент, как они приходят в голову. Но я по-прежнему в тупике. Не хочется оставлять столько наличных у раковины в уборной, но взять их себе тоже не могу. И куда-то их спрятать, чтобы подумать над дальнейшим планом, тоже невозможно –  даже одну купюру будет заметно под этим непристойным платьем.

А что, если они действительно принадлежат Слоан?

В этом случае их нужно смыть в чертов унитаз.

Уговорив себя оставить пачку, спрашиваю Паука, не будет ли он против одолжить мне свой пиджак. Он колеблется, и я не могу расшифровать его взгляд.

– Извини, просто мое платье слишком продувается кондиционером. Меня Слоан заставила его надеть. А я постоянно подхватываю пневмонию.

Поскольку он все еще колеблется, я не отступаю:

– Ясно. Тебе нужен пиджак, чтобы спрятать все свое оружие.

– Никому из нас не надо прятать оружие.

– О. На Бермудах какой-то закон об открытом ношении или как?

Его лицо приобретает веселое выражение.

– Нет, у них здесь с оружием все строго. Но кто посмеет с нами связываться?

Вау. Наверное, приятно работать на короля джунглей. Судя по этой фразе, им дозволено все.

– Вот, подруга.

Паук сбрасывает пиджак и раскрывает его передо мной, чтобы помочь надеть. Я выхожу из-за двери, все еще пряча руку за спиной, а потом разворачиваюсь и держу ее спереди, пока он накидывает пиджак мне на плечи. На одежде остается тепло и запах Паука –  специи и мускус. Наверное, тестостерон. Запихнув конверт во внутренний карман пиджака, разворачиваюсь и встречаю его взгляд улыбкой.

–Спасибо. Симпатичный, к тому же джентльмен.

Его щеки румянятся, а голос звучит хрипло:

– Не за что. Только сделай одолжение, скажи Деклану, что это была твоя идея.

– Это была моя идея.

– Ну да, –   бормочет он, смущенно проводит рукой по волосам. –   Я просто не хочу, чтобы он подумал, что я… Ну, ты знаешь… Пытаюсь…

– Паук, никто не разозлится из-за того, что ты разрешил мне надеть свой пиджак. Это очень мило! –   смеюсь я в ответ.

Переминаясь с ноги на ногу, он качает головой.

– Существуют протоколы, подруга. Я не могу…

Его рука, попеременно указывая на него и на меня, совершает невнятный жест.

Тут я понимаю, что он пытается сказать, и мгновенно прихожу в ужас.

–Ох, черт! Господи, тебе нельзя флиртовать со мной! Не то чтобы ты стал, но все же. У тебя могут быть проблемы из-за одного косого взгляда на сестренку Слоан. Уф, неудивительно, что тебе со мной так некомфортно!

Паук на секунду останавливает на мне взгляд, а потом мягко произносит:

– Я бы не стал использовать это слово…

Фраза застает меня врасплох, и я смаргиваю.

Прежде чем я успеваю сформулировать ответ, Паук разворачивается и уходит, приподняв плечи. Он ждет меня в конце коридора, явно демонстрируя, что предпочитает смотреть на что угодно, кроме меня.

Ла-а-адно.

Задумавшись, не переела ли я недавно каких-нибудь конфет с ликером, а потом забыла об этом, шагаю по коридору и подхожу к столу вслед за Пауком. Приблизившись, замечаю, что настроение изменилось. Напряжение почти осязаемо. Слоан бледная, челюсть Деклана тверда, как гранит, а телохранители за другими столами выглядят так, будто призрака увидели.

– Что такое? –   спрашиваю я, присаживаясь на свой стул.

Слоан отвечает:

– Деклану позвонили. Нам надо ехать.

– Сейчас? Но мы даже не поели!

Слоан бросает на меня такой взгляд, будто хочет расплавить мне лицо. В знак примирения поднимаю руки вверх.

– Извини.

Антураж Деклана в полном составе встает и направляется к выходу из ресторана. Все на таком взводе, что не замечают на мне пиджак Паука. Наверное, и к лучшему.

По пути Паук низким голосом спрашивает Деклана:

– Что случилось?

– Диего нашли.

– В смысле? Его голову?

– Нет. Кому бы ни принадлежало тело, которое полиция нашла на свалке, это был не он. Они ошибочно его идентифицировали. Пока непонятно, случайно или нет.

– Черт меня подери!

– Ага, –   мрачно произносит Деклан. –   Но есть кое-что поинтереснее, брат.

– Ты о чем?

– Диего все еще жив.

Шок Паука можно пощупать пальцами. Он чуть не спотыкается о собственную ногу, услышав новость.

Кем бы ни был этот Диего, он, очевидно, очень важный человек.

Поездка обратно до дома выходит неловкая. Все напряженно молчат. Паук ведет машину так, будто пытается пробиться на гонки «Индианаполис-500». Слоан без конца поглядывает на Деклана, а он так часто и крепко стискивает зубы, что чуть ли не слышно треск его челюсти.

Когда мы наконец доезжаем, все мужчины исчезают на кухне, а Слоан отводит меня в комнату. Как только она закрывает дверь, я настойчиво спрашиваю:

– Так, выкладывай. Что это за Диего и почему все будто с ума посходили?

Слоан осторожно присаживается на край кровати и вздыхает.

– Диего был боссом Деклана. Пока его не схватила банда МС-13 и не убила. Только теперь похоже на то, что никто его не убивал, но зачем-то сознательно так все обставил.

Она смотрит, как я роюсь в своих пожитках.

– Что ты делаешь?

– Достаю вкусняшки. Звучит смачно. Давай дальше.

Я присаживаюсь на стуле напротив нее и разрываю упаковку лакричных конфет зубами. Выждав паузу, моя сестра продолжает:

– На складе был пожар…

– Где? Здесь?

– В Нью-Йорке.

– В какой части?

Слоан раздраженно отвечает:

– Тебе карту нарисовать?

– Извини. Просто хочу подробно все визуализировать. Продолжай.

От напряжения сжевываю сразу две конфеты за раз. В течение секунды Слоан с омерзением смотрит, как быстро поглощаются капли лакрицы, а потом снова заговаривает:

– Диего нашли в помещении склада, когда пожарная команда прибыла тушить огонь. Они отвезли его в больницу.

– Он ранен?

Слоан кивает.

– Но мы пока не знаем, насколько серьезно.

– Зачем кому-то обставлять все так, будто он убит, но держать его живым?

– Этого мы тоже пока не знаем.

Я задумчиво жую.

– Его наверняка пытала ради информации конкурирующая банда.

– Это весьма вероятный сценарий, да, –   признает она слабым голосом.

– Ты была с ним близка? С этим Диего?

– Нет. Никогда с ним не встречалась.

– Тогда почему ты так расстроена?

Немного собравшись с мыслями, она проводит рукой по лицу и вздыхает.

– У Диего… Было много информации. О многих людях. Секретной информации. Если она вскроется, это произведет эффект разорвавшейся бомбы. И заденет многих.

По ее тону я понимаю, что под «заденет» она подразумевает «насмерть».

– Твою ж мать.

– Именно.

Мы сидим в тишине, пока я проглатываю еще одну конфету. А потом останавливаюсь, пораженная ужасной мыслью.

– Деклан в опасности?

– Он всегда в опасности, –   тихо говорит она.

А потом закрывает глаза, берется за переносицу и шепчет:

– Черт.

Я уже собираюсь перебраться на постель, чтобы поддержать ее, когда в дверь стучат.

– Войдите.

В дверях появляется Деклан и ищет глазами Слоан. Он видит ее на кровати и кидается к ней.

– Мне нужно уехать.

Она встревоженно поднимается.

– Уехать? Когда?

– Сейчас.

Он берет ее за плечо и смотрит в глаза со жгучей пронзительностью.

– Я вернусь, как только смогу. Ты пока…

– Ну уж нет, гангстер, –   громко перебивает его она, и ее лицо краснеет. –   Ни хера ты без меня отсюда не уедешь.

Он строго смотрит на нее.

– Слоан.

– Я еду с тобой. Это не обсуждается.

Ее голос спокоен, но выражение лица убийственное. Деклан ищет помощи у меня.

Мне удается только развести руками.

– Если ты считаешь, что у меня получится ее переубедить, я польщена. Но как только кобылка вырывается из стойла, ее уже не оседлать.

Слоан кидает на меня испепеляющий взгляд.

– Откуда ты берешь эти глупые метафоры?

– Это из последней рукописи, которую я редактировала. Мне показалось, удачная.

– Нет.

Она снова переключает внимание на Деклана:

– Положение такое. Если ты попытаешься меня здесь бросить, я сяду на коммерческий рейс и полечу за тобой.

– Я приставлю к тебе человека, чтобы не выпускал за территорию, –   издается угрожающий рык в ответ.

Она приподнимает брови. Величественным тоном, под стать королеве, она произносит:

– Ты правда думаешь, что твой приказ для них превыше моего?

Лицо Деклана покрывается красными пятнами. На шее пульсирует вена, челюсть каменеет, и он снова водит желваками. Кажется, его голова угрожает взорваться.

– Черт возьми, женщина…

– Конец разговора. Пойдем.

Она высвобождается из его рук и направляется к двери. Он поворачивается и глядит ей вслед. Я закидываю в рот еще одну конфетку, с нетерпением ожидая продолжения. Похоже, Деклан понимает, что проиграл эту битву. Бормоча под нос проклятия, он следует за ней.

– Эй?

На полпути к двери они поворачиваются и смотрят на меня.

–А мне что делать? Вы теперь отправите меня домой?

– Ты остаешься здесь, –   отвечают оба в унисон.

–Здесь?–   Я в ужасе оглядываюсь в необъятной спальне.–   Одна?

– Ты же любишь быть сама по себе, помнишь? –   бросает Слоан.

– Да, у себя дома и в окружении своих вещей, а не в Колизее посреди Бермудского Треугольника.

Деклан сурово произносит:

– Это для тебя сейчас самое безопасное место, подруга. Ни один человек на земле не знает о нем.

В этой фразе подспудно читается, что очень плохие люди сделали бы очень плохие вещи с Декланом и всем его окружением, если бы знали, где он. Впервые представляется предельно ясным, насколько опасно положение Слоан. Она буквально рискует жизнью, чтобы быть рядом с ним. Рискует жизнью ради любви.

Я с недоверием гляжу на нее. В рейтинге самых безрассудных решений это занимает уверенное первое место.

– Ты никуда не поедешь, Смоллс, –   отрезает она.

– Но…

– Ты же привезла ноутбук для работы, верно?

В панике смотрю на нее. Не хочу оставаться в одиночестве в этом замке, где компанию мне составит лишь эхо. Я городская девчонка. Площадь моей квартиры меньше ста квадратов. Такое количество открытых пространств меня пугает.

– Да, но я думала, что останусь всего на несколько дней. Как долго вас не будет?

– Я не знаю, –   отвечает Деклан. Он указывает пальцем в пол, как будто объявляет финальное, бесповоротное решение. –   Но пока ситуация не уляжется, ты остаешься здесь.

А потом они разворачиваются и уходят, захлопнув за собой дверь. Сволочи!

В ужасе я оглядываюсь в комнате.

– О Господи. Я пленница!

Я вскакиваю на ноги и бегу к двери. И тут же спотыкаюсь, забыв про дурацкие каблуки. Чертыхнувшись, скидываю их с себя, сверху бросаю пиджак Паука, а потом босая выбегаю за двери и несусь вниз по коридору.

Я нагоняю Деклана и Слоан в гостиной, где собрался целый съезд гангстеров. Дюжина крупных мужчин толпятся в комнате, переговариваются друг с другом вроде бы на гэльском и кидают мрачные взгляды в окна. Паук тоже здесь.

– Ребят, подождите, –   кричу я. –   Это может быть важно.

По ее утомленному выражению я понимаю, что Слоан ожидает от меня новых возражений, но у меня на уме кое-что другое. Вся эта ситуация с Диего переставила местами некоторые вещи у меня в голове. Правда, я не уверена, что всем остальным стоит слышать мой рассказ, так что подхожу к ним поближе и понижаю голос.

– Когда я пошла в уборную в ресторане, там был парень. Он подумал, что я секс-работница.

Слоан взрывается.

– У нас сейчас нет на это времени!

Она думает, что я говорю о нашем споре.

–Нет, послушай. Он уже был в уборной, когда я вышла из кабинки. Он был очень здоровый и, знаешь… Диковатый. Типа опасно диковатый.

Деклан ощетинивается точь-в-точь, как и Паук тогда. Он реально становится больше, злее и в тысячу раз внушительнее. Его голубые глаза загораются синим пламенем.

– Что случилось? –   рычит он, делая шаг ко мне. –   Как он выглядел? Что он сказал? Он ничего тебе не сделал?

Меня несколько поразило то, как долго он тянул с последним вопросом. Но ладно.

– Я в норме. Он меня и пальцем не тронул, просто напугал. Еще он сказал, что мне не надо продавать себя, что для меня еще не слишком поздно, и он видит надежду в моих…

Осекаюсь, пытаясь еще что-то вспомнить об огромном звере.

На ум приходит только та нежность, с которой он провел костяшками по моей щеке, и его мягкий голос, когда он говорил про мои милые глаза. И насколько он был опасен. Господи, это лицо. Этот рот. Эти бледные, пронзительные глаза. В сочетании с брутальной мужественностью его тонкие черты казались еще поразительнее.

По сравнению с ним Деклан выглядит как Джастин Бибер.

Слоан в ярости поворачивается к Деклану.

– Не было никакого парня. Это из-за спора, который мы заключили перед походом в ресторан.

– Нет, Слоан, это не так.

Она складывает руки на груди.

– Ладно, тогда куда этот диковатый, опасный парень пошел после того, как сделал тебе предложение?

От нарастающего раздражения у меня срывается голос.

–Он не делал мне предложения. Ты меня не слушаешь…

– Паук!

Услышав резкий окрик Слоан, он тут же поворачивает голову и подбегает к нам.

– Да?

Моя сестра указывает пальцем на меня.

– Райли утверждает, что мужчина приставал к ней в дамской комнате в ресторане. Не можешь нам рассказать, что видел?

Нахмурившись, телохранитель смотрит на меня.

– Мужчина? В дамской комнате?

– Ты же был с ней, верно?

Его растерянность заставляет меня еще глубже впасть в отчаяние.

– Ну да. Я был с ней все время, стоял снаружи у двери.

– Ты видел, чтобы кто-нибудь входил или выходил?

– Нет, никого, кроме нее.

– Когда она вышла, она говорила про какого-нибудь мужчину?

Паук смотрит на меня с извиняющимся видом.

– Нет.

Слоан поворачивается ко мне, ее ноздри раздуваются, а губы крепко сжаты.

– Господи, Райли. Ради музыкальной шкатулки? Если тебе так нужны деньги, можно было просто попросить!

– Да дело не в споре, Слоан!

– Игра окончена. Паук, отведи ее обратно в комнату.

Теперь все взгляды в комнате устремлены на меня. На меня, в глупом платье проститутки, с глупыми высветленными волосами, охваченную убийственной, обжигающей обидой за то, что меня назвали лгуньей. Причем моя собственная сестра, эта сволочь, которая сама меня сюда и пригласила.

Не дожидаясь, пока Паук унизит меня еще сильнее, схватив за плечо и утащив куда подальше, я разворачиваюсь и ухожу сама, с высоко поднятой головой, несмотря на камень в горле и наворачивающиеся слезы.

Клянусь богом, это последний раз, когда я с ней заговорила.

Когда я возвращаюсь к своему насесту в колокольне, в доме Деклана темно. Единственный оставшийся свет –  внешняя подсветка и лампы в трех комнатах на первом этаже.

Одна из них –  спальня. Мне не очень много видно с этого угла, но я вижу застекленные двери, прикрытые шторами. За ними –  маленькое патио, примыкающее к комнате и украшенное горшками с яркими цветами.

Мимо патио проходит охранник с винтовкой наготове. Они по всей территории расползлись, эти охранники. Проку с них маловато.

Понятия не имею, пошел ли Деклан и его свита спать после ресторана или они поехали еще куда-то, потому что я не сразу сюда отправился, вместо этого колеся по острову в попытке прочистить голову.

От нее. От бродяжки.

Я злюсь на себя, что испугал ее.

Еще больше злюсь на себя за то, что меня это волнует. Меня никогда раньше не волновало, если я кого-то пугал. Вне зависимости от пола. Провоцировать человеческий страх стало так привычно, что он для меня перестал что-то значить. Но ее –  нет.

Отвратительное чувство.

Когда я закрываю глаза, чтобы вдохнуть, за моими веками вспыхивает образ ее испуганного лица. Ненадолго позволяю себе посидеть и насладиться им, изучая детали.

С этой девушкой все дело –  в деталях.

Она не высокая, как женщина Деклана. Не фигуристая, или атлетичная, или сексуальная –  ничего очевидного, за что мог бы зацепиться мужской взгляд. Словно маленькая птичка, на первый взгляд кажущаяся совсем неприметной. Только сосредоточив внимание, возможно углядеть невероятную сложность ее черт.

Золотое кольцо вокруг зрачков. Такие же искорки в милых карих глазах. Тонкие дуги бровей. Идеальный изгиб верхней губы. То, как криво сидят ее очки на небольшой горбинке. Как свет отражается от ее безупречной кожи, придавая сияние. Как она посмотрела на мой рот, и в этот момент я почувствовал себя диким зверем.

Открываю глаза, и она исчезает. Короткий вздох –  и мне становится легче.

Пока она не появляется снова. На этот раз на патио у спальни первого этажа.

Она все еще с ним. Она не взяла деньги и не ушла.

Мое сердце начинает колотиться настолько сильно, что приходится взяться за винтовку обеими руками, чтобы успокоиться. Сквозь прицел смотрю на ее увеличенное изображение и наблюдаю, как она медленно подходит к краю патио.

Затем берет один из горшков с цветами и швыряет его через балюстраду. Горшок приземляется на траву невредимым и катится дальше, прежде чем остановиться. Она берет еще один горшок. В этот раз она швыряет его в стену патио и отскакивает от осколков глины, когда горшок ударяется о кирпич и разлетается вдребезги.

Потом начинает расхаживать из стороны в сторону. Кажется, она разговаривает сама с собой. Она злится.

Во мне тоже поднимается злость. Горячая, как полуденное солнце на этом богомерзком острове. Не из-за денег. Деньги для меня ничего не значат. А потому, что чем дольше она остается с ним, тем больше она рискует стать жертвой его больных аппетитов.

И что за херню он с ней сделал?

Эта девушка в ярости –  это очевидно. Но не больно ли ей? Он избил ее? Изнасиловал? Надругался над ней так, как могут только подобные ему?

Моя репутация убийцы и может сравниться с моим собственным мастерством, но люди типа Деклана О’Доннелла –  существа гораздо более ужасные. Любой, кто испытал укус моей винтовки, заслужил это. Их руки обагрены кровью. Каждый из них был страшнее, чем бешеный волк.

Они заслужили наказания.

Но хоть она и продает себя, эта девочка –  невинна. Агнец, а не волк. Я увидел это в ее глазах –  маленькую птичку, попавшую в ловушку ко льву.

И если я ничего не предприму, не попробую еще что-нибудь, ее сожрут.

Она не твоя проблема, Малек. Ты здесь не из-за нее. Ты уже попытался помочь ей. Забудь про бродяжку. Сосредоточься.

Нет. Не смогу сосредоточиться, пока не уверюсь, что она в безопасности.

Да что с тобой не так?

Я не знаю.

И все-таки что-то есть. Это на тебя не похоже. Ты никогда не делал такого раньше. Что не так с твоей головой?

Она забита ею.

Бросив спорить с самим собой, встаю и снова спускаюсь с колокольни, тяжело вздыхая. Настало время снова сделать что-то опасное и глупое.

Битье горшков даже близко не произвело такого очистительного воздействия, как я рассчитывала.

Возвращаюсь в спальню, запираю дверь в патио и задергиваю обратно шторы. Чувство голода уже невозможно игнорировать, ведь на ужин я съела только булочку в ресторане и пару конфет. Но будь я проклята, если позвоню по этому дурацкому домашнему телефону и попрошу хоть что-нибудь. До конца своих дней больше не заговорю ни с одним ирландцем. Самовлюбленные мерзавцы!

Ладно, на самом деле они все очень милы.

Правда в том, что мне слишком стыдно.

Кажется более приемлемым умереть с голоду, чем увидеть разочарованные, снисходительные взгляды людей Деклана, когда они принесут поесть маленькой лживой сестричке Слоан. Не сомневаюсь, они не переставали перемывать мне косточки с того момента, как проводили меня из гостиной с таким позором. Высокомерные сукины дети.

Решаю принять ванную в надежде соскрести с себя унижение. Это не срабатывает, но, по крайней мере, я чистая и немножко менее опухшая. Расправляюсь с очередной пачкой конфет, на миллисекунду обеспокоившись своими разваливающимися челюстями, потом чищу зубы, прохожусь по ним зубной нитью и забираюсь в кровать.

Вероятно, меня уже клонит в сон, потому что через некоторое время я распахиваю глаза и вглядываюсь в пустоту с дико колотящимся сердцем и пугающим чувством, будто в комнате есть кто-то еще. Ни звука. Ни движенья. Ни один вздох не колеблет воздух. Но я ощущаю отчетливый запах дерева и огромное, черт возьми, присутствие. В ужасе выпрямляюсь в кровати, прижимаю одеяло к груди и надеюсь, что охранники Деклана услышат мои крики, прежде чем мое тело искромсают на миллион кусочков. Дрожа всем телом, делаю глубокий вдох…

–Не кричи, malyutka. Я тебя не трону. Даю слово.

Голос глубокий, гипнотический, даже слегка мелодичный, и я мгновенно его узнаю.

Черт меня подери, это он! Это он! Это он!

Он в моей спальне, и это он!

Начинаю задыхаться так, что это угрожает немедленным обмороком.

– Спасибо.

Он благодарит меня за то, что я не кричу. Только ему не догадаться, что я пытаюсь, но мышцы гортани отказываются сотрудничать. Они задеревенели от ужаса, как и все остальное тело.

Услышав тихий шорох справа, я поворачиваюсь туда. К сожалению, на мне нет очков. Так что даже если бы комната была освещена, я бы увидела только размытое пятно, которое и вижу сейчас.

Знала же, что надо было делать операцию, когда офтальмолог предлагал.

– Почему ты не ушла, когда я дал тебе деньги?

– Меня слишком отвлек потекший чердак.

Так я хотела бы сказать, но вместо этого воспроизвела нечто похожее на звуки, издаваемые рожающей слонихой: много неловкого кряхтенья и стонов.

–Дыши, malyutka. Плохого тебе не сделаю.

То есть не считая риска взрыва моих яичников одновременно с головой.

Не понимаю, как хриплый тембр его голоса может быть одновременно возбуждающим и пугающим, но с многозадачностью проблем у меня никогда не было.

Сижу в кровати с сжатым в кулаке одеялом и дышу так, словно у меня схватки, пока не восстанавливаю контроль над гортанью и связками настолько, чтобы заговорить:

– Что это за слово, которым ты меня называешь?

Знаю, вопрос не самый безотлагательный, но под влиянием сильного стресса могу простить себе глупости.

–Malyutka.

Он растягивает слово, проговаривая каждый слог. На каком бы языке он ни разговаривал, выходит мужественно, брутально и сексуально.

Ненавижу себя за то, как он мне нравится.

– И что это значит?

– Если грубо… Малышка. Детка.

Страх отпускает меня ровно настолько, чтобы дать возможность удивиться. У меня есть прозвище? Огромный Горячий Опасный Незнакомец называет меня деткой?

Прокашливаясь, мучительно пытаясь понять, что происходит.

– Эм… А…

– Ирландец держит тебя здесь в плену?

– Ха! Как ты догадался?

Так, это у меня получилось сказать нормально. И со здоровой долей сарказма. Похоже, не так я и напугана, как думала.

Только нет. Черт возьми, мне очень страшно. Я бы убежала, если бы не чувствовала, как парализованы от страха мои чертовы ноги. Если сделаю хоть один шаг с кровати, упаду плашмя и, вероятно, потеряю сознание.

– Я могу помочь тебе.

Его голос становится ниже:

– Я хочу помочь тебе.

От легкого ударения на слове «хочу» по коже ползут мурашки. Мне становится холодно, потом жарко, потом я снова задыхаюсь.

– Я… Я…

Разозлившись на себя, откашливаюсь и начинаю заново:

– Кто бы ты ни был, тебе лучше уйти. Снаружи где-то миллион человек вооруженной охраны.

– Я знаю. Видел их.

Его тон безмятежен. Вооруженная охрана его вообще не волнует. Интересно.

Мы сидим в тишине, пока я перебираю в голове весь список разумных, здравых вопросов, которые может задать человек в такой ситуации. А потом жизнерадостно ляпаю:

– Меня зовут Райли! А тебя?

Кто-нибудь, пожалуйста, пристрелите меня. Просто пристрелите меня и освободите от страданий. Я самая тупая жертва неминуемой жестокой расправы в истории.

Из мутной темноты доносится звук, от которого судорога волнами пробегает по спине. Это смех –  по-мужски сексуальный и глубокий. Мне бы хотелось, чтобы он снова раздался у моей шеи. Или у меня между ног.

Или может, мне нужно просто решиться и кинуться на ближайший острый предмет, чтобы спасти мир от еще одной секунды моей неизлечимой глупости?

Он ожидаемо оставляет мой вопрос без ответа, так что озвучиваю следующее доказательство полного отсутствия у меня интеллекта:

– Твои деньги на комоде.

Почему-то из моих уст это звучит так, будто я предлагаю оплату жиголо. Мои щеки вспыхивают, как огонь.

– Просто подумала, что ты пришел за этим. Чтобы вернуть их.

Незнакомец молчит, и я робко переспрашиваю:

– Ведь так?

– Я пришел не за деньгами.

Дыши. Не вырубайся. Легкие, если вы подведете меня сейчас, я начну курить по десять пачек сигарет в день, чтобы отомстить.

– Но это много денег.

– Для меня нет. Но сумма неважна.

Между нами снова повисает зубодробительная тишина, пока сердце колотится у меня в ушах, а кровать ходит подо мной ходуном. В итоге удается собрать остатки смелости, чтобы поинтересоваться:

– Если ты пришел сюда, не чтоб вернуть деньги и не чтобы, –   я нервно сглатываю, –   причинить мне вред, то зачем тогда?

Незнакомец медлит с ответом. Чувствую, как он раздумывает над ним, взвешивает варианты в голове. Наконец слышу в ответ:

– Я не знаю.

Его голос звучит озадаченно. Мне не кажется, что он играет со мной. Скорее, мужчина в самом деле понятия не имеет, каким образом оказался в спальне посреди ночи. Его растерянность меня расслабляет. Серийные убийцы обычно же знают, зачем они вломились к тебе в дом, правда?

Мне хочется увидеть выражение его лица, и я тянусь к прикроватной тумбочке за очками. Это внезапное движение провоцирует его. Все происходит так быстро, что я даже не успеваю моргнуть. Он хватает мое запястье большой рукой и рычит:

– Не пытайся пристрелить меня. От пули в пузе я только разозлюсь.

Его силуэт возвышается надо мной –  силовое поле жара и напряжения рядом с кроватью. Настолько близко, что его теплое дыхание касается моего уха.

– Я тянулась за очками! –   выпаливаю я в панике. –   У меня нет пистолета!

Спустя мгновение хватка на моем запястье слабеет. Потом он отпускает меня и делает шаг назад, по-прежнему стоя достаточно близко, чтобы увидеть его очертания. Шарюсь в поисках очков, напяливаю их на лицо и в холодном страхе вперяюсь в него.

Из-за высокого роста его внешний вид пугает еще больше. С этого угла кажется, будто я задрала голову, чтобы взглянуть на небоскреб, только он настолько высокий, что не видно вершины. Его лицо укутано темнотой. А потом он сгибает свои длинные ноги и присаживается рядом с кроватью, чтобы я увидела его. Даже в сумраке заметна пронзительность этих бледно-зеленых глаз. Вижу, как они рыщут. Как они горят.

Внезапно издаю блеющий звук, как испуганный ягненок. Это происходит непроизвольно –  я злюсь на себя за чрезмерную трусость. Его реакция тоже кажется непроизвольной. Он тихо на меня шикает. А потом протягивает руку, гладит меня по щеке и воркующим шепотом изливает на меня поток ласковых слов.

–Ty v bezopasnosti so mnoy, malyutka. Ya ne prichinu tebe vreda.

Русский. Он говорит по-русски. Не знаю, откуда мне это известно, но становится сложнее удержаться на кровати.

Подытожим: огромный, красивый русский мужчина пробрался ко мне в спальню. В метре от ряда туалетных кабинок он выдал мне сто тысяч долларов и сказал, что у меня красивые глаза. Загадочный мужчина может исчезать и появляться, как дым, пахнет древним лесом и обладает таким голосом, телом и лицом, что мне хочется сделать с ним много нехороших вещей. Он думает, что я пленница. И проститутка. По поводу всего остального он тоже явно несведущ. А еще он все еще гладит мое лицо. Надеюсь, это продолжится вечно.

Дрожащим голосом говорю:

– Мне кажется, теперь ты должен сказать свое имя. Как к тебе обращаться?

Упершись одной рукой в массивное бедро, а другой придерживая меня за подбородок, он так пристально смотрит на меня, что, наверное, может разглядеть кости.

– Можешь его выдумать, если хочешь. Или я могу выдумать его для тебя. Просто я не могу и дальше звать тебя Огромной Горячий Опасный незнакомец. Это как-то длинно, ты не думаешь?

ОГОН так медленно и нежно водит большим пальцем по моей скуле, что я словно под гипнозом.

– Райли.

Не обращая внимания на мою просьбу, вместо этого он пробует на язык мое. Затем произносит его снова, еще тише. После моргает, хмурится и медленно качает головой. Видно, он не понимает, что происходит.

Я тоже.

– Райли Роуз, –   срывается со вздохом с моих губ. Меня словно пронзает электрическим разрядом. Чувствую каждый удар своего сердца и каждую пульсацию горячей крови, бегущей по венам.

Почему я не зову охрану? Лишь задав вопрос, уже знаю ответ: потому что не хочу, чтобы они приходили.

Глядя на меня так, будто созерцает первый закат в своей жизни, он легко проводит пальцем по моей верхней губе. И хрипло шепчет:

– Ты сделана из тонких материй, Райли Роуз.

Господи Иисусе и злодеи-гуси, этот мужчина нереален!

Чувствуя, что сейчас он готов рассказать мне все, что ни попросишь, я настаиваю:

– Как тебя зовут?

Когда он облизывает губы, мне кажется, что я отключусь.

– Малек.

Малек. Как Алек, только охренительно сексуальнее.

– Почему ты в моей спальне, Малек? Чего ты от меня хочешь?

– Ничего, –   мгновенно отвечает он.

Но его глаза рассказывают совсем другую историю.

Наши взгляды встречаются. Кожа искрится. Сердце, голова и пах взрываются.

Из-за двери раздается голос:

– Подруга, ты там в порядке? Я слышал голоса.

Это Паук. Черт! Это Паук!

Поворачиваю голову к двери и кричу в ответ:

– Все в порядке, спасибо. Спокойной ночи!

Когда я снова поворачиваюсь в сторону Малека, его уже нет. Шторы перед закрытыми стеклянными дверьми лишь слегка колышутся, а потом мирно опускаются. Я пораженно пялюсь на них.

Он призрак. Или вампир. Или пришелец, который может проходить через материальные объекты.

Или плод моего гиперактивного воображения, что гораздо более вероятно.

С ожесточенностью в голосе, намекающей на то, что в случае неповиновения он применит силу, Паук требует:

– Открывай, подруга.

Несколько секунд собираюсь с мыслями, затем скидываю одеяло и босыми ногами шлепаю к двери. Открывая ее, прислоняюсь плечом к косяку, щурясь от яркого света в коридоре.

Напряженный и подозрительный, телохранитель Деклана проходит мимо меня в темную комнату.

– С кем ты разговаривала?

Вместо ответа тут же перевожу стрелки:

– Почему ты подслушивал у моей двери? Шпионишь за мной?

Тактика срабатывает. Его щеки алеют, он отводит глаза и сконфуженно отвечает:

– Нет, подруга. Я просто… Э… Хотел тебя проверить. Убедиться, что ты в порядке.

– С чего это? Что-то случилось?

Паук снова смотрит на меня и мотает головой, но в воздухе повисает сомнение.

– Выкладывай. Что такое?

Он приглаживает волосы, опускает глаза в пол, оттягивает ворот рубашки пальцем.

– По поводу того, что было вечером…

То есть когда я пыталась сказать Слоан, что видела Малека в уборной. Когда она унизила меня перед всеми, назвав лгуньей. Моя шея заливается краской, и я натужно отвечаю:

– Не хочу об этом говорить, спасибо.

Он поглядывает на меня со странным выражением. Его голос становится еле слышен.

– Ты сказала «он».

– Что, прости?

– Когда открыла дверь уборной и спросила, не видел ли я, чтобы кто-то выходил. Сначала ты назвала этого человека «он». Выглядела ты растерянно.

Сердце предательски разгоняется в груди.

– Ты к чему ведешь?

Его взгляд не сходит с моего, и у него дергается мышца в челюсти.

– С тобой в туалете был мужчина, подруга?

– Ты поверишь мне, если я скажу, что был?

Он секунду раздумывает, а потом коротко кивает. Не знаю почему, но от этого хочется расплакаться. У меня теснит в груди, я отворачиваюсь и смаргиваю.

– Спасибо. Но теперь это уже не особо важно.

Паук медленно отвечает:

– Нет, подруга. Важно.

Затем он просит:

– Посмотри на меня.

– Не могу. Упорно притворяюсь, что не расстроена, чтобы ты не принял меня за сумасшедшую.

– Ты не сумасшедшая. Но, думаю, ты достаточно гордая, чтобы не доверять мне после того, как я искренне рассказал твоей сестре, что видел.

– Я все понимаю. Ты просто делаешь свою работу.

Кажется, это его не удовлетворяет. Он переминается с ноги на ногу и снова проводит рукой по волосам. Выдыхает и берет себя за шкирку. А потом качает головой, словно приняв какое-то решение. Довольно пугающе прокашлявшись, он произносит:

– Надо отправить тебя обратно спать. Извини, что побеспокоил.

Потом разворачивается и уходит дальше по коридору, бормоча под нос что-то по-гэльски.

Возвращаюсь в постель и еще долго не могу заснуть. Наконец меня одолевает беспокойный сон без сновидений. Но время от времени меня словно будят ароматы кедровой смолы или еловых веток, или тумана, окутывающего стволы древних деревьев в лунном лесу.

Проснувшись, вижу длинную белую розу на своей подушке.

Следующие два дня ничего не происходит. Ко мне не приходят загадочные ночные посетители, больше никаких считавшихся мертвыми боссов мафии не обнаруживают целыми и невредимыми после пожаров на складах, и никто не отдает мне конверты с кучей зеленых бумажек.

Провожу эти дни, запершись в своей комнате, пытаюсь работать и не думать о Малеке. Первое у меня получается гораздо лучше второго.

На третий день спрашиваю Паука, не может ли он отвезти меня в город, чтобы дать мне поработать в кофейне. Я больше ни минуты не могу плавать по огромному пустому аквариуму гостевой спальни, хватая ртом воздух и мечтая об очередном головокружительном дуновении аромата еловых иголок.

Его немедленный ответ прост:

– Нет.

Он застал меня на кухне, пока я втихомолку тырила еду из холодильника, воспользовавшись ранним часом в надежде не встретить никого из персонала и не столкнуться с запоздалыми насмешками.

В голове я создала целую многосерийную сагу о том, что все эти ирландские телохранители говорят за моей спиной после отъезда Деклана и Слоан. И это чудовищно. Если лишь два процента от этого окажется правдой, мне не перенести малейшего разговора с ними. По природе я не тревожный человек, но унижения для меня невыносимы. Мельчайшая ошибка может заставить меня сгореть от стыда, если она сделана на публике.

– Пожалуйста? –   попросила я, старясь выглядеть обаятельной и неотразимой. –   Мне нужно выбраться из этого места. Тут слишком тихо. Я аж на стены лезу. Шум и болтовня людей вокруг помогут сосредоточиться.

Паук молча смеряет меня взглядом.

– Есть приказ, чтобы ты оставалась здесь, подруга.

– Приказ. Точно.

Поджав губы, я задумываюсь в поиске какой-либо трещинки в его железобетонном облике.

–Нет,–   с нажимом повторяет он.

– Что? Ты даже не знаешь, что я собиралась сказать.

– Что бы это ни было, приказа я не ослушаюсь.

– Я бы никогда не попросила тебя сделать то, что доставит тебе неприятности.

Его молчаливая поза со сложенными на груди руками заставляет меня признаться:

–Ладно, наверное, попросила бы, но, обещаю, если у тебя будут неприятности, я буду очень переживать. Может, просто немного покататься по району и послушать радио? Это-то нам дозволено?

Он посмеивается и покачивает головой.

– Ты так похожа на свою сестру.

– Скажи это еще раз и получишь по своему большому черепу.

– Он не большой! –   перечит он с оскорбленным видом.

Я только смеюсь:

– Конечно, большой. Он такой же огромный, как и все остальное.

Паук глядит на меня, медленно приподнимая бровь. Мое лицо решает, что стоит налиться приятным оттенком томатно-красного.

– Я не это имела в виду.

– Нет? Значит, все остальное маленькое?

Он дразнит меня. Придурок. Время сменить тему.

– Как насчет библиотеки? Уверена, Деклан согласится с тем, что в библиотеке я в безопасности?

– Мы никуда не поедем.

–Отлично. Если ты мне не поможешь, я сбегу. Уверена, это не доставит тебе никаких неприятностей.

На самом деле это не всерьез. Просто разыгрываю драму, потому что что-то идет не по-моему. Я разворачиваюсь и ускакиваю с тарелкой куриных крылышек, найденных в холодильнике.

Через десять минут Паук стучится в мою дверь.

– Да?

– Ладно, подруга. Поехали, –   зовет его голова в дверном проеме.

Сижу на полу со скрещенными ногами и радостно вскидываю голову.

– Правда?

– Ага, правда.

Я несколько секунд жую куриное крылышко и размышляю, а потом качаю головой.

– Это очень мило, но я просто шутила про побег. И я правда не хочу, чтобы у тебя были проблемы.

Он посмеивается.

– Не будет. Я получил разрешение на твою увеселительную поездку.

– От Деклана?

– Ага.

Его ухмылка настолько широкая, что грозит тут же ослепить:

– Если кто-то и знает не понаслышке, насколько женщины Келлер могут извести мужчину, когда у них что-то на уме, так это он.

Отставляя тарелку с крыльями, бормочу в ответ:

– Могу представить.

А потом подскакиваю и собираюсь в дорогу.

Через десять минут мы выезжаем из огромных железных ворот. У меня внезапно включается разговорчивый режим. На самом деле свобода легко развязывает язык.

– И как давно ты работаешь на Деклана?

– Давно.

– Это тяжелая работа?

– Зависит от того, что ты под этим подразумеваешь.

– Тебе приходится убивать людей?

Его косой взгляд подразумевает: «Конечно».

– О. Вау.

На минуту задумываюсь, насколько паршиво иметь такое в списке должностных обязанностей, но потом отпускаю эти мысли –  тут уже ничего не поделать. Я не из тех, кто зацикливается на вещах, которые нельзя исправить.

– А ты хотел быть бандитом в детстве? Только без обтекаемых ответов. На этот раз я хочу чего-то определенного.

Ему еле удается сдержать смех.

– Обтекаемых?

– Это значит, непрямых.

– Я знаю, что это значит, подруга. Просто иногда поражаюсь твоему выбору слов.

– Да, я фанатка слов. Насмехайся вдоволь, –   обиженно отвечаю я.

– Эй, не дуйся. Какое твое любимое?

Вопрос вводит меня в ступор. Какое-то время раздумываю над вопросом, пока мы проезжаем мимо гигантских особняков за запертыми воротами и высокими заборами. Бермуды, кажется, полностью населены богатыми людьми с паранойей.

– Прозорливость.

– Прозорливость?

– Да, потому что мне нравится, как оно звучит, ну и значение тоже нравится.

Паук кивает.

– Умение предсказывать события.

А я-то думала, что это просто очередное смазливое личико.

–Да, точно. Еще мне нравится слово медоточивый, потому что, когда ты используешь его в предложении, люди думают, что ты суперумный. И оно красивое. Ме-до-то-чи-вый. Звучит так, будто заклинание произносишь. Вот кем я хотела стать в детстве, кстати. Ведьмой. Господи, было бы так круто накладывать на людей заклятья, да? И летать. Единственное, я бы не хотела летать на метле. Палка от метлы в промежности –  это наверняка чертовски неудобно.

Паук зажимает кулак в зубах, отчаянно сдерживая смех.

– Эй! Я тут пытаюсь быть открытой и честной! Мог бы хоть для приличия сохранять нейтральное выражение лица!

– Ведьмы летают на метлах боком, подруга! Они не запихивают эту чертову штуку между ног.

– Извините, не знала, как на самом деле ездят на метлах. Прогуляла тот день в Хогвартсе, –   закатываю глаза я.

Паук не перестает смеяться, явно наслаждаясь процессом. Интересно, когда в последний раз он хорошенько, по-доброму смеялся? Полагаю, его работа нечасто дарит такую возможность.

Глядя на его улыбающийся профиль, неожиданно спрашиваю:

– С ними же все будет в порядке?

Мгновенно понимая, о чем я, он мягко отвечает:

– Деклан чертовски умный мужик, подруга. И чертовски влиятельный. Он не допустит, чтобы с твоей сестрой что-то случилось.

– А как насчет его самого? Могу поспорить, многие ребята желают ему зла, да?

– Да. Но он в этой игре уже очень, очень давно. Он знает все трюки с этой колодой, даже те, которые еще не придумали. Он живет этим уже двадцать лет и все еще на плаву. И легко продержится еще двадцать, помяни мое слово.

Паук, очевидно, очень гордится своим боссом. Его уверенность в Деклане кажется непоколебимой. Теперь мне дышится немножко легче, но все-таки я понимаю, что никто не неуязвим. Неважно, насколько ты умен, всегда найдется кто-то умнее. Даже высочайшая крепость может быть взята.

Наглядный пример: Малек. Он проник внутрь и выбрался наружу, оставшись незамеченным. Я заперла дверь патио, но он каким-то образом открыл ее снаружи. Никаких сигналов систем безопасности, оповещающих о проникновении на территорию или взломе, не было слышно и в помине. Он проскользнул на частную территорию, не подняв тревоги, и бесшумно появился в моей спальне, где мог спокойно меня убить.

Но не стал. Вместо этого он назвал меня деткой и оставил белую розу.

Понятия не имею, что буду делать, если он снова объявится.

Я не наивна. Он все еще опасен. От него разит насилием, как одеколоном. Когда такие женщины, как я, доверяются таким мужчинам, их убивают.

Но что-то мощное и непреодолимое влечет меня к нему. Неумолимая сила природы типа гравитации. Ему было достаточно сесть рядом и взять мое лицо в руки, и мое сердце раскрылось, как цветок.

Очевидно, Господь дал мне столько же мозгов, сколько и мухе.

– Деклан сказал тебе что-нибудь о ситуации с его прежним боссом, когда ты просил у него разрешения отвезти меня покататься?

– Это было сообщение.

– О.

– Но я говорил с ним прошлой ночью.

По характерным ноткам в его голосе понимаю, что у него есть информация. Выпрямляюсь в кресле и с нетерпением смотрю на него.

– И? Что он сказал?

– Если без кровавых подробностей, у Диего амнезия. Не может вспомнить ни хера из того, что случилось.

– Не может быть! –   ахаю я.

– Ага. Они видели его в больнице. Бедолага даже не узнал Деклана. Не знает собственного имени. Не имеет гребаного понятия, кто он и где находится.

– Ужасно!

Паук утвердительно мычит.

– Полный цирк.

Вглядываюсь в его лицо, задумчиво протягивая:

– Похоже, есть еще что-то, кроме амнезии.

Он с серьезным видом оборачивается ко мне.

– Когда Деклан считал, что Диего убили…Скажем так, он не воспринял это спокойно.

– Ох, черт. Попахивает мертвыми телами.

– Ну да. Симметричный ответ при убийстве босса –  обычное дело. Но если Диего жив, некоторые предпринятые Декланом действия сейчас можно посчитать излишними. А поскольку Диего не может вспомнить, кто похитил и запер его, вся эта история превращается в гигантскую жопу.

Предчувствую, что Деклана ждет ответка за все те убийства, которые он совершил в качестве мести за Диего. Мне это кажется несправедливым.

– Но у Деклана есть оправдание. Он действительно думал, что Диего мертв. Было тело, и все такое!

Паук только мрачно посмеивается.

– Скажи это остальным семьям.

– Вау. Я рада, что ты можешь так легко об этом говорить. Думаю, у меня бы случился сердечный приступ.

Он пожимает плечами.

– Такая жизнь. Не заскучаешь. Догонялки со смертью сохраняют мужчине молодость.

Он замолкает.

– Что это за скрюченное лицо?

– Ты только что сказал, наверное, самую мачо-фразу, что я слышала в своей жизни.

– Спасибо.

– Не уверена, что это был комплимент. О, смотри, книжный! Можем зайти?

Я показываю на очаровательный книжный магазинчик, который мы проезжаем. Фасад выкрашен в ярко-синий цвет. За стеклянной галереей выставлены красные герани в горшках. Снаружи припарковано несколько велосипедов рядом с парой столиков. Люди попивают кофе и болтают, наслаждаясь утренним солнышком.

– Как прикажешь, –   с улыбкой говорит Паук. Он поворачивает направо, делая кружок по кварталу.

– В таком случае я хочу билет на сезон 49-х.

Паук делает вид, что его тошнит.

– Буэ. Американский футбол.

– А что с ним не так?

– Вы, янки, напяливаете на себя слишком много амуниции. Дрочилы. А шлемы! –   фыркает он. –   Чтобы уберечь свои нежные дебильные мозги.

– А. Понятно, к чему ты это. Сейчас будешь петь дифирамбы мужественному благородству регби, да?

Он смотрит на меня с ехидной ухмылкой, пока мы паркуемся позади магазина.

– Дифирамбы?

– Ой, заткнись, –   добросердечно отзываюсь я.

Как только Паук выключает двигатель внедорожника, открываю дверь и выскакиваю, прихватив ноутбук. Когда я разворачиваюсь, он стоит прямо у меня за спиной. И хмурится. Не понимая, в чем дело, спрашиваю:

– Что?

Он сердито отвечает:

– Ты должна ждать, пока я открою дверь и помогу тебе выйти, подруга.

– Почему? Похоже, что обычно я испытываю проблемы с выходом из автомобилей?

– Нет, потому что я мужчина, а ты женщина.

В оцепенении я пялюсь на него с перекошенным лицом. Он прибавляет:

– А еще я на работе. Это моя обязанность.

– С этого надо было начинать.

– Почему?

– Потому что тогда я не заподозрила бы у тебя старомодных, костных представлений о гендерных ролях.

–У меня они и есть старомодные. Но, поверь, все они работают в твою пользу. А теперь ты позволишь открыть перед тобой дверь гребаного книжного или твое маленькое феминистское эго требует, чтобы мы сначала устроили состязание по армрестлингу? –   смеется он.

Высокомерно отрезаю:

– Не буду я с тобой состязаться.

Я пытаюсь изобразить презрение и равнодушие, но он пользуется моим отказом, чтобы доказать свою мысль.

–Конечно, не будешь. Ты проиграешь. Хочешь знать почему?

Понимая, к чему он ведет, испускаю тяжелый вздох и закатываю глаза.

– Потому что ты сильнее меня.

– Ага. И это потому что?..

– Потому что ты мужчина, а я женщина.

– Верно.

– Боже, ты настоящая заноза в заднице.

– Ты не первая женщина, от которой я это слышу.

– Какая неожиданность.

Он ухмыляется. Потом закрывает пассажирскую дверь и провожает меня до магазина, положив руку мне на поясницу. Когда мы проходим мимо, все разговоры за уличными столиками прекращаются. Одна женщина пялится на Паука, открыв рот настолько широко, что мне с трудом удается не захихикать.

Оказавшись внутри, мы осматриваемся в уютном пространстве. Рядом с входом располагается маленькая кофейная стойка с несколькими столиками поменьше уличных. Касса находится с другой стороны. За ними тянутся ряды забитых книгами полок, уходящих в самую глубь здания.

Рай.

– Купить тебе кофе, подруга?

– Конечно. Спасибо. Американо, без сахара и сливок.

Он морщит нос. Для такого мускулистого мачо это просто очаровательный жест.

– То есть просто кипяток с бобами. Много времени провела в тюрьме?

– Ха. И спасибо, что осудил мой выбор кофейных напитков. Не против, если я поизучаю полки, прежде чем мы присядем?

– Разумеемся. Я тебя найду.

Его взгляд ожесточается.

– Не уходи слишком далеко.

Он встает в очередь за стариком, который тяжело опирается на трость, а я иду вдоль центрального ряда, пока не натыкаюсь на секцию путешествий. По наитию заворачиваю туда.

Секция оказывается неожиданно большой, с разнообразным выбором: от пешеходных путеводителей по Киото до руководств для спелеологов по подводным пещерам Новой Зеландии.

Книги про Россию в самом конце ряда. Пролистываю несколько, сама не зная, что хочу найти. Потом меня привлекает огромный красочный том на верхней полке. Он на несколько дюймов выше, чем остальные. Решив, что стоит рассмотреть его поближе, кладу ноутбук на пол и беру лестницу на колесиках, оставленную беспризорно посреди книжного ряда. Подкатываю ее, куда надо, поднимаюсь на несколько ступенек и тянусь к книге.

Я уже собираюсь ее вынуть, когда мою руку накрывает другая. Большая, мужская и покрытая татуировками. Ее продолжение надежно скрыто за рукавом черного шерстяного пальто. Воздух немедленно наполняется запахом еловых иголок.

Малек.

Несколько подозрительно долгих мгновений я с распахнутыми глазами пялюсь на его руку, накрывшую мою, и пытаюсь не грохнуться с лестницы от неожиданности. А потом шепчу:

– Ты следишь за мной?

Его ответ звучит тихо и незамедлительно:

– Да.

– Ты наблюдал за мной?

– Да.

Пресвятое говно на палочке. Он наблюдал за мной. Как? Откуда?

Тяжело сглатываю. Он стоит так близко, что я ощущаю тепло его тела. Он его излучает. Этот мужчина пылает. Он –  сам по себе чрезвычайное происшествие.

Мне хочется спросить, почему он в черном шерстяном пальто, хотя на улице почти тридцать градусов, но сильно отвлекаюсь, когда он наклоняется и чуть не касается губами моего уха.

– Уйдем со мной прямо сейчас, –   судорожно шепчет он. –   Я могу увести тебя от охраны. Отвезу тебя в любую точку мира, куда захочешь. Сможешь начать новую жизнь.

Мой мозг бьет по тормозам.

Черт. Я забыла. Он думает, что я проститутка у Деклана в заложниках.

Я оборачиваюсь через плечо и встречаю его взгляд. Его бледно-зеленый, пронзительно горящий, «спали-все-дотла» взгляд.

Ой, это будет супернеловко.

– Эм… Я не та, за кого ты меня принимаешь.

Он крепче сжимает мою руку. Спустя секунду Малек хрипло произносит:

– Я не пытаюсь тебя трахнуть. Я пытаюсь тебя спасти.

Услышав от него слово «трахнуть», я краснею до ушей. Но не знаю, что думать об остальном. Должна ли я быть польщена или обижена тем, что он считает меня шлюхой, но за секс платить не готов? С каждой фразой разговор становится все более неловким и без того, чтобы он объяснял необходимость немедленного побега моему профилю, потому я разворачиваюсь и гляжу прямо на него. Поскольку я забралась на пару ступеней, мы почти одного роста. Наши взгляды встречаются, и он кажется еще более невероятным при свете дня.

Спустя секунду мне удается заставить свой язык работать.

– Нет, я имею в виду, что я не проститутка.

Он медленно вздыхает. Ему даже это удается сделать сексуально.

–Я не осуждаю тебя, malyutka.

Ладно, мне дико нравится, когда он так меня называет. Даже неестественно сильно нравится. Это что-то нездоровое. Но мне нельзя отвлекаться от того, что я собираюсь сказать.

– Я не секс-работница. И я говорю это не потому, что боюсь твоего осуждения. Я говорю так потому, что это правда.

Между его темными бровями пролегает складка. Его явное недоверие меня раздражает.

– От откровенного платья до продажи своего тела довольно большая дистанция.

– Дело не только в платье, –   хмурится он.

– А что еще? Туфли?

Игнорируя вопрос, он приближается еще ближе.

– Тогда кто ты? Почему остаешься с ним? Почему сказала, что он держит тебя в плену?

– Нет, ты первый. Почему ты наблюдаешь за мной? И что делаешь на Бермудах?

– Я наблюдаю за тобой, потому что мне нравится. И может, я здесь живу.

Не принимая во внимание внутренние визги, которые спровоцировала реплика про «мне нравится», настойчиво продолжаю:

– Ни у кого из жителей Бермуд нет черного шерстяного пальто до колен.

– Может, я в отпуске.

– Думаю, что мужчина, который тратит время на слежку, раскидывает наличные как банкомат и возникает из ниоткуда в запертых комнатах, заинтересован не только в отпуске.

– Тебе стоит перестать думать.

– То есть хочешь сказать, ты хороший парень?

Немного погодя он мрачно произносит:

– Нет. Я не хороший. В действительности, Райли Роуз, я самый плохой человек из всех, кого ты встречала.

Он смотрит на меня, и в его глазах горит огонь истины.

Я потею. У меня колотится сердце. Коленки так стучат друг о друга, что он, должно быть, это слышит. Несмотря на все это, я не напугана. Дрожу от адреналина, да. Но в глубине души по-настоящему не напугана. Мы уже выяснили, что я кретинка, так что это неудивительно.

Я выдыхаю:

– Но ты для меня неопасен?

– Для тебя –  нет.

То, как он произносит «для тебя», подтверждает мои подозрения. Малек не опасен для меня, но он опасен для других. Таких, например, как мой будущий зять, глава ирландской мафии.

Закрываю глаза и облизываю губы. Когда я их открываю, Малек с сосредоточенным вниманием смотрит на мой рот. Я шепчу:

– Деклан.

Его ресницы взлетают. Его жесткий взгляд сверлит мой. Он ничего не говорит.

– Вот почему ты здесь, верно? Ты пришел за Декланом. Но потом увидел меня и отвлекся от планов убийства, чтобы мне помочь.

Выражение его лица неописуемо, но об одном оно говорит наверняка –  я оказалась права. Последовав по дороге из хлебных крошек, сделала еще более смелое допущение, чем он про проститутку, и оказалась права.

Меня начинает трясти, и я шепчу:

– Пожалуйста, не убивай его.

–Ты не знаешь, о чем просишь. И почему тебе не наплевать, будет он жить или нет? Кто ты?–   с яростью спрашивает он.

– Сестра его будущей жены.

Малек так бурно реагирует, будто я только что дала ему оплеуху. У него раздуваются ноздри. Зрачки расширяются. Он дергается назад, как будто отскакивает от змеи, и смотрит на меня полным отвращения взглядом.

– Райли? –   зовет мужской голос.

Это Паук. По звуку его голоса понимаю, что он близко. С минуты на минуту он повернет за угол из книжных полок. И когда он окажется в этом книжном ряду, случится одно из двух. Он застрелит Малека, или Малек застрелит его.

При этой мысли земля уходит у меня из-под ног.

Спрыгиваю со скамейки, хватаю ноутбук с пола и поворачиваюсь к Малеку.

– Прошу тебя. Пожалуйста, не причиняй вреда Деклану. Я верю в твои возможности, и, если ты это сделаешь, это убьет мою сестру. Если это случится, я не смогу даже в глаза ей посмотреть.

Затем разворачиваюсь, бегу вдоль книжных рядов и сворачиваю за угол ровно в тот момент, когда Паук уже готов войти в секцию. Он останавливается. Держа в каждой руке по стакану кофе, телохранитель с подозрением всматривается в мое лицо.

– Куда спешишь?

– Нам нужно уходить. Сейчас же.

Огибаю его и быстро двигаюсь вперед, не оглядываясь. Через секунду Паук оказывается рядом со мной. Как я и думала.

– Что такое, подруга? –   спрашивает он.

– Скажу в машине.

Вылетаю из дверей книжного и молнией лечу к внедорожнику, прижимая к груди ноутбук, как щит. Следуя за мной по пятам, Паук бросает кофейные стаканчики на тротуар и бежит вперед, чтобы открыть дверь. Я запрыгиваю, он захлопывает за мной дверь, а потом спешит на водительское место. Мы трогаемся с парковки, визжа шинами. Когда мы на дикой скорости вписываемся в поворот, Паук приказывает:

– Говори!

– В книжном ко мне подошел мужчина. Тот же, что в уборной в ресторане тем вечером. Он здесь, чтобы убить Деклана.

Паук воспринимает эту информацию стоически. Он чуть прибавляет скорость, посматривая в зеркало заднего вида. Но все меняется, когда я прибавляю:

– Он русский. Его зовут Малек.

В этот момент машина едва не съезжает в кювет. Чуть не врезавшись со всей дури в светофор, он кричит:

–Иисус, Мария и Иосиф! Малек?

Я так понимаю, они знакомы.

– Черт побери, Райли! Он тебя не тронул?

– Нет. Пожалуйста, скажи, что не собираешься вернуться и попытаться его убить.

– Если бы я мог! Эта сволочь –  чертов призрак! Он насадит мою голову на пику, прежде я опомниться успею!

Он прекращает орать и смотрит на меня:

– Почему ты не хочешь, чтобы я его убил?

Действительно, очень хороший вопрос. Тормошу свой мозг в поисках разумного ответа.

– Я не хочу быть рядом, когда кто-то кого-то убивает, ладно?

Видимо, прозвучало вполне вразумительно, потому что внимание Паука снова переключилось на дорогу. Он злобно и резко произносит:

– Расскажи мне обо всем, что он тебе говорил. В ресторане и прямо сейчас. Не упускай ни слова. Это важно.

Изо всех сил стараюсь воспроизвести все, что помню. Когда я заканчиваю, он просто в ужасе.

–Господи. Он приходил в дом?

– Да.

– Он мог убить тебя, подруга. Он мог задушить тебя во сне!

– Ну спасибо. Но он меня не тронул. И я поверила, когда он сказал, что не тронет, –   сухо отвечаю я.

– Это глупо!

Его возмущение провоцирует на самооправдание.

– Глупо это или нет, но на самом деле он был очень мил.

Машина вновь чуть было не съезжает с дороги. Он грохочет:

–Мил? Это человек –  чертов киллер! Он самый безжалостный мерзавец, что видел свет!

Сейчас явно неподходящее время напоминать Пауку о том, что он тоже мил, хоть наемные убийства у него тоже значатся среди должностных полномочий.

– То есть ты виделся с ним раньше?

Запустив пятерню в волосы, Паук мучительно вздыхает:

– Никто не виделся с ним раньше. Он как полтергейст: ночной кошмар, который существует только благодаря своей репутации. Он правая рука главаря московской Братвы и единственная причина, по которой этот человек сохраняет власть. У Малека необычайный талант устранять любые препятствия.

Под препятствиями он подразумевает врагов.

Мужчина, который пытался спасти меня от жизни проститутки и так нежно держал мое лицо в ладонях, будто оно сделано из фарфора, –   русский киллер с ужасающий репутацией, от которой трясутся поджилки у «обычных» убийц вроде Паука.

Закрываю лицо руками и издаю стон. Это дико пугает моего телохранителя. Он орет:

– Что такое?

Ой, да ничего, просто я только что осознала, что меня тянет к убийце, который проходит через закрытые двери и заставляет Терминатора выглядеть как Бритни Спирс. Такие вещи со мной происходят каждый день. Дивиться нечему. Ничего особенного.

– Подруга!

– Пожалуйста, хватит на меня кричать. У меня просто небольшой нервный срыв, и все. На прошлой неделе я жила своей спокойной уютной жизнью в своей спокойной уютной квартирке в Сан-Франциско. А с тех пор выяснилось, что моя сестра выходит замуж за главаря ирландской мафии и привлекла внимание русского киллера с ужасающей репутацией, в чьи хобби входят слежка, появления из ниоткуда, далекие от истины выводы о людях на основании их внешнего вида и вручение огромных сумм денег незнакомцам в туалете. А еще главное его задание –  убить моего будущего зятя. Перенасыщенные несколько дней.

Паук испускает тяжелый вздох. Выдает набор очень красочных ругательств. А потом резко сворачивает с двухполосной дороги, по которой мы ехали, и выезжает на крупное шоссе. Он не собирается обратно домой.

– Куда мы едем?

– В аэропорт.

– Почему?

Он искоса смотрит на меня. Его челюсть так же тверда, как и его взгляд.

– Когда рядом с твоим домом появляется Висельник, ты исчезаешь до того, как он успеет до тебя добраться.

Чертыхнувшись еще раз, он прибавляет:

–Очередной визит.

Он бьет по газам. Мы летим по шоссе. Затем берет телефон и делает несколько звонков, каждый раз произнося всего пару коротких слов на гэльском.

В это время я безвольно сижу в кресле и прокручиваю все в голове. Особенно меня задевает прозвище Малека –  Висельник. Изо всех сил пытаюсь не представлять, как он его получил.

О ни, сжигая резину, доезжают до аэропорта и с визгом останавливаются у ангара.

Светловолосый телохранитель с паутиной на шее вытаскивает Райли из машины и тянет ее за руку по асфальту. Они исчезают внутри ангара. Через десять минут двери ангара открываются. Там уже стоит огромный белый частный джет. Его двигатели с ревом разогреваются. Неудивительно, что им удалось так быстро найти пилота. Глава ирландской мафии –  могущественный человек.

Не то чтобы могущество могло его защитить. Теперь ничто на свете не сможет его защитить.

Сжав зубы, наблюдаю издалека, как джет трогается, разворачивается носом к центральной полосе и ждет разрешения на взлет. Наблюдаю, как он поднимается в небо, сияя на солнце при наборе высоты. Смотрю, как он уменьшается, пока не превращается в крошечную белую точку на фоне бескрайнего голубого пространства.

Все это время пытаюсь заставить себя дышать глубже, чтобы обуздать дикий огонь ярости, рвущийся из моей груди. Последний раз я испытывал гнев, когда узнал о смерти Михаила. Но сейчас чуть ли не хуже. Этому шоку сопутствует глубокое чувство предательства.

Бродяжка, которой я пытался помочь,–   свояченица Деклана. Не проститутка. Не его жертва. Сестра его жены. Член семьи.

Размышляя о том, что предстоит делать дальше, чувствую себя лучше.

Кажется, мне представился шанс осуществить поэтическое возмездие. Можно сказать, я проявил удачную прозорливость –  мне всегда нравилось это слово. Но как ситуацию не обзывай, результат будет один.

Деклан О’Доннелл отнял у меня что-то важное. Пришло время отнять что-то важное у него.

К тому моменту как джет начинает руление после посадки, я уже наизусть запоминаю его бортовой номер и уезжаю.

Над Бостоном идет проливной дождь, когда мы приземляемся. Погода настолько плохая, что джету пришлось кружить над аэропортом почти час, прежде чем небо расчистилось и нам дали разрешение на посадку. Когда мы наконец приземляемся, самолет опускается с таким мощным ударом, что я до крови закусываю губу.

Сложно не воспринимать это как плохую примету. Но внезапно все вокруг кажется одной большой плохой приметой. С того момента как мы оторвались от земли на Бермудах, меня не отпускает устойчивое ощущение надвигающейся катастрофы.

Сильная турбулентность во время полета делу не помогла. Как и стая гусей, которую мы протаранили при снижении. Я выглянула в окно и увидела бурю из перьев, а потом кровавые ошметки птиц. До конца полета я сидела, вцепившись в кресло так, что у меня костяшки побелели.

После приземления Паук подгоняет меня к открытой двери салона с таким нетерпением, что, кажется, ему проще было бы взять меня и понести.

– Быстрее, подруга, –   толкает он меня по проходу, положив руку между моих лопаток.

– Не могу торопиться еще быстрее.

– А ты постарайся, –   слегка пихает он меня.

От того как он нервничает, я тоже нервничаю. У него ведь есть пушка!

Снаружи на взлетной полосе нас ждет еще один внедорожник с заведенным двигателем. Паук накидывает мне на голову пиджак, чтобы защитить от дождя, а потом сводит по трапу, следуя за мной по пятам. Затем запихивает меня в машину, сам залезает на заднее сиденье и захлопывает дверь –  все это со скоростью торнадо.

– Киран. Рад тебя видеть, братан.

Он кивает брутальному здоровяку на переднем сиденье в таком же черном костюме.

Здоровяк кивает ему в ответ.

– Паук. Все путем?

– Да кранты! Ты уже в курсе?

– Ага. –   Он качает головой. –   Деклана чуть кондрашка не хватила после твоего звонка.

– Неудивительно, –   бормочет Паук. –   Попали мы не на шутку.

– Вообще труба.

Киран наблюдает в зеркале заднего вида, как я стягиваю пиджак с головы и накидываю на плечи, дрожа от холода.

– Привет, подруга, –   обращается он ко мне.

– Привет, Киран. Я Райли. Не поняла ни слова из того, что вы сказали, но звучало плохо.

– Есть такое, –   отвечает он, кивая. –   Но ты не кипишуй. Все будет пучком. Ты же не будешь все время торчать с этим тупым дятлом.

Он снова кивает подбородком в сторону Паука. Паук говорит на гэльском что-то явно нелестное. Они обмениваются кривыми ухмылками, а потом мы трогаемся и пулей вылетаем из аэропорта, будто преследуемые армией демонов.

Едем в тишине где-то минут десять, пока Киран не сворачивает с дороги. Мы оказываемся в промзоне неподалеку от аэропорта. По обе стороны дороги выстроились огромные склады. Мы проезжаем где-то дюжину таких, а потом тормозим в конце дороги у забора с колючей проволокой. Киран вводит код в маленькую черную коробочку на металлической стойке у въезда. Ворота моментально отъезжают в сторону, открывая путь. Прямо перед нами возвышается четырехэтажное кирпичное здание. На первом этаже окон нет. На окнах верхних этажей –  железные решетки и тонировка. Из трех цементных труб на крыше валит дым.

Смотрится жутковато, как крематорий.

– Что это за место? –   спрашиваю я Паука.

– Явка.

Никаких пояснений не следует, и это тоже нагоняет жути. Не должен ли он заверить меня, что никто посторонний сюда не явится? Или у него есть сомнения?

Объезжаем здание и останавливаемся перед огромной металлической подъемной дверью. Киран вводит код в еще одну черную коробочку. Сверху с обеих сторон двери установлены две камеры; они горят красными глазами.

Я замечаю необычное отверстие в середине стены над дверью. Оно примерно метр в длину и сантиметров двадцать в высоту.

– Для чего эта дыра в стене?

– Пулеметы. Они управляются дистанционно. Пятьдесят выстрелов в секунду. Нажми на кнопку –  и на месте чужака останется кровавое пятно, –   поясняет Киран.

Увидев выражение моего лица, он смеется:

– А ты думала, мы водяными бомбочками обороняемся?

– Нет, полагаю, что нет.

Тут я улыбаюсь.

– Но, мне кажется, весело покидаться ими после. Пойти на крышу и посоревноваться, кто швырнет больше бомбочек в большую кровавую дыру в асфальте.

Паук кидает на меня странный взгляд.

– Что?

– Тебя ничем не испугать, да?

Киран хмыкает.

– Значит, малая пошла в сестру.

Следующий человек, который скажет, что я похожа на сестру, рискует остаться без яиц.

Дверь поднимается, и перед нами открывается внутреннее пространство. Голые кирпичные стены. Грубые цементные полы. С потолка свисает единственная лампочка.

Весь первый этаж здания пуст.

Мы проезжаем внутрь и останавливаемся посреди пустого первого этажа. Киран переводит машину в парковочный режим. Металлическая дверь опускается и стукается о бетонный пол с грохотом, отдающимся от стен. Больше ничего не происходит. Когда я вопросительно смотрю на Паука, он говорит:

– Подожди.

Вопрос: «Чего?» уже срывается с моего языка, когда пол под нами начинает двигаться. С легким толчком внедорожник опускается вниз. Через несколько секунд весь автомобиль оказывается под землей. Со всех сторон нас окружают бетонные стены.

Мы в гидровлическом лифте, спускающемся под землю.

– Вау, –   шепчу я. Это очень впечатляет. –   Тут что, резиденция Бэтмена?

– Все жилые помещения находятся под землей, –   говорит Паук.

– А что на верхних этажах?

Киран посмеивается.

– Очень-очень много оружия.

Вздыхаю в ответ и зажимаю пальцами закрытые веки.

Паук тихим голосом добавляет:

– Не стоит волноваться. Ничто и никто не способен проникнуть в это здание, пока их не пригласят.

Могу поспорить, он думал то же самое о замке на Бермудах.

– А Деклан и Слоан тоже здесь?

– Нет. Они в Нью-Йорке. Они считают, что для вас сейчас безопаснее быть порознь.

Убираю руки с лица и смотрю на него.

– Безопаснее для них или для меня?

– Для тебя, подруга. Это у Деклана мишень на спине.

Тогда я надеюсь, что место, где они остановились в Нью-Йорке, защищено не хуже Форт-Нокса. Судя по тому, что Паук рассказал мне о Малеке, Деклан больше нигде не будет в безопасности. Заметив мое задумчивое выражение лица, Паук вкрадчиво произносит:

– Слоан чувствует себя ужасно.

– Ты про то, что она не поверила мне по поводу мужчины в туалете ресторана?

– Ага. Деклан говорит, она безутешна. Винит себя за то, что не поверила тебе на слово и так разговаривала с тобой при ребятах, и так далее.

Он ненадолго замолкает.

– Наверное, мне нельзя тебе это рассказывать.

– Не беспокойся. Я все равно больше никогда с ней не заговорю, так что про тебя не проболтаюсь, –   мрачно отвечаю я.

Паук улыбается, качая головой.

– Что?

– Вы двое так похожи.

– Скажешь это еще раз, и я позабочусь, чтобы у тебя никогда не было детей.

Киран хмыкает.

– Ты только доказываешь его слова, подруга.

– О нет. Только не говори, что ты такая же заноза в заднице, как он.

Паук притворяется обиженным.

– Эй! Я же здесь!

– Успокойся. Я уже тебя так называла. В лицо.

– Я думал, ты шутишь.

– А я шучу? –   спрашиваю с долей яда в голосе.

Чтобы не смеяться, Паук прикусывает нижнюю губу.

Наш спуск заканчивается еще одним толчком. Киран съезжает с платформы гидровлического лифта, оставляет внедорожник у стены, а потом выпрыгивает с водительского сиденья. Паук тоже выходит и огибает машину, спеша открыть мне дверь. Выйдя из машины, вижу, что мы оказались в небольшом гараже автомобилей на двенадцать. Наш тут единственный.

– Сюда, –   говорит Киран, придерживая дверь.

Втроем мы проходим по короткому освещенному коридору. В конце –  еще одна дверь. Киран вбивает код на панели, и дверь открывается.

– Дамы вперед, –   говорит Киран, приглашая Паука пройти.

– Пусть твою мамку вши съедят, придурок.

– Заткнись по поводу матери, мудозвон, а то я тебе напихаю.

Дружеская перепалка прерывается, когда я протискиваюсь между ними в дверь. Они оба громко протестуют, как будто я нарушила какое-то древнее, отлитое в бронзе правило мачо.

– Нам нужно зачистить участок, подруга! –   говорит Киран, чуть не захлебываясь. –   Ты не можешь просто вплыть внутрь, как чертова королева!

–Минуточку, что? Вам нужно зачистить секретную явку?

– Да!

– Тогда она по определению не секретная!

Паук снова истязает свою губу. Он наверняка думает, что моя сестра в этой ситуации сказала бы то же самое. В ответ бросаю на него взгляд, безмолвно сообщающий, что взбесившийся барсучок готов надавать ему по роже. Он примирительно поднимает руки:

– Я ничего не говорил.

– Умничка.

– Подожди немного, подруга. Мы скоро.

– Можете принести мне сэндвич, когда вернетесь? Умираю с голода. Я нормально не ела с нашей первой встречи. Меня выручают только те конфеты, что я привезла с собой.

Киран ошеломлен таким положением дел. С негодованием он смотрит на Паука:

–Ты пытался заморить голодом бедную cailín?[2]

– Да, Паук. Ты пытался заморить меня голодом?

Он игнорирует нас обоих и заходит в помещение, качая головой. Киран смотрит ему в след и цокает языком.

– Не волнуйся, подруга. Я все тебе организую, как только мы прошерстим место.

– Спасибо, Киран. Не зря ты мне сразу понравился.

Он надувает широкую грудь и вздергивает подбородок.

– Мне говорили, что я довольно приятный.

Затем он гордой походкой направляется вслед за Пауком, а я задумываюсь, не Слоан ли ему об этом сказала. С учетом того, как мне везет в последнее время, это весьма вероятно.

Паук возвращается минут через пять –  когда я уже готова сесть на пол.

– Все чисто. Заходи.

– А ты проведешь мне экскурсию?

Он выглядит удивленным.

– Ну да. Если хочешь.

– Просто мне никогда раньше не случалось быть в явках мафии. Тут есть спрятанные в стенах наличные? Золотые слитки? Контрабанда?

– Нет, –   фыркает он.

Меня это почему-то разочаровывает.

Следую за ним внутрь, с любопытством оглядываясь кругом. Это место похоже на обычный дом, только с большим количеством спален и без окон. И выхода тоже нигде не видно.

– Сюда можно попасть только через гараж?

Показывая мне мою комнату, он отвечает:

– Есть туннель для экстренных случаев. Он проходит через весь квартал и заканчивается с другой стороны промзоны.

Он поворачивается ко мне:

– А что? Снова будешь угрожать побегом?

– Никуда я не убегу. Просто у меня развивается небольшая клаустрофобия, когда я не вижу улицы.

– Через несколько недель привыкнешь.

Услышав это, немедленно впадаю в панику:

–Недель? Минуточку, ты хочешь сказать, что я в этом подземном бункере надолго?

– Не мне решать, сколько ты здесь пробудешь, подруга.

– Я не об этом спрашиваю!

– Приоритет –  обеспечение твоей безопасности, и неважно, потребуется для этого несколько дней или несколько недель.

– Для чего «этого»?

Его лицо темнеет.

– Чтобы разобраться с Малеком.

По тону Паука понимаю, что «разборки» будут делом неприятным. И непростым.

В памяти всплывает выражение отвращения на лице Малека, когда я призналась, кто я, и меня охватывает страх. Может, он сказал, что неопасен для меня, только потому, что считал меня проституткой? Может, то, что я будущая свояченица Деклана, изменило мою ситуацию в худшую сторону? И может, стоило держать свой большой глупый рот на замке, потому что, может, знаменитый русский киллер захочет стереть всю семью Деклана с лица земли?

– Ох, черт, –   говорю я, в ужасе распахнув глаза.

Паук хмурится.

– Что такое?

– Малек охотится за Декланом по конкретному поводу?

Мускул в подбородке Паука дергается, отчего становится понятно, что речь идет о чем-то очень плохом. Но я даже предположить не могла насколько.

– Ага. Деклан убил его брата.

А я убью свою сестру за то, что втянула меня в это.

Паук, видя, как я продолжаю обездвиженно стоять и пялиться испуганными глазами, берет меня за плечи и твердо произносит:

– Здесь ты в безопасности. Между этим местом и Декланом нет никакой связи. Никто не знает о его существовании. Ты в безопасности, подруга. Я обещаю.

Он убежден в правдивости собственных слов, но тревожный голосок в моей голове напоминает, что обещания даются для того, чтобы быть нарушенными.

Спустя несколько часов я убеждаюсь в своей правоте. Потому что просыпаюсь от того, что огромная рука Малека зажимает мне рот, а его яростные зеленые глаза смотрят прямо в мои.

– И снова привет, пташка. Один звук –  и я сломаю тебе шею.

Эти слова произносятся с такой убийственной мягкостью, что сомнений не остается: белых роз он больше дарить не собирается.

Сердце начинает бешено колотиться. Холод сковывает. Мое тело разрывает паника. Я лежу совершенно неподвижно и смотрю на него с незамутненным ужасом, убежденная, что сейчас умру. Или что похуже.

Малек опускает руку мне на горло. Когда я ахаю, он его сжимает.

– Вперед, –   шепчет он, сверкая глазами. –   Кричи. С удовольствием приглушу твой крик.

По непонятной причине эта реплика не пугает, а ужасно выводит из себя. Ледяной холод, охвативший меня сначала, сменяется обжигающим пламенем.

– И тут я хочу тебе напомнить, что ты дал слово меня не трогать.

Малек смаргивает от едкости моего тона. Но быстро оправляется и наклоняется еще ближе, пока наши носы едва не соприкасаются.

– Я соврал.

Это злит меня еще сильнее. Закипая, бросаю на него свирепый взгляд.

– Тогда ты только жалкая сраная пародия на человека. Лжецы –  хуже убийц. Знаешь почему? Потому что они трусы. Вперед, убей меня, только будь готов к тому, что мой дух будет преследовать тебя вечно. И когда я говорю «вечно», я имею в виду буквально. Я держусь за свои клятвы так же ревностно, как матери держатся за младенцев.

Его глаза вспыхивают. Ноздри раздуваются. Он не может поверить моей смелости. Как и я. Но видимо, угроза смерти пробуждает моего внутреннего ниндзя, который без сомнений надает любому.

Мы злобно пыхтим друг на друга, пока он не рычит:

– У тебя много гонора для такой мелюзги.

– А у тебя мало мозгов для такого здоровяка. Даже если убьешь меня, правда думаешь, что выберешься отсюда живым?

– Твоя охрана даже не знает, что я здесь, –   парирует он.

– Это ты так думаешь. Я уже нажала тревожную кнопку рядом с кроватью. У тебя есть десять секунд, прежде чем они ворвутся в эту дверь.

– Нет никакой тревожной кнопки, –   цедит Малек сквозь стиснутые зубы

– Хочешь это проверить?

Он снова что-то рычит. Этот звук исходит откуда-то из глубин его груди. Он низкий, рокочущий, опасный, будто предупреждает о приближении медведя. Его бесит мое поведение. Но он не ослабляет хватку на моем горле –  может, внезапная наглость его отвлечет.

– А как ты вообще сюда пробрался? Это место –  крепость.

– Ты всегда так много говоришь перед смертью?

– Ага. Предсмертные беседы расслабляют. Отвечай на вопрос.

Его рука стискивается на моем горле, и он урчит:

– Ты здесь не главная, пташка.

Мне бы очень хотелось, чтобы он не так хорошо пах. Или не так хорошо выглядел. Его привлекательность сбивает с толку. Гляжу в его пылающие зеленые глаза и удивляюсь, откуда у нас с сестрой такой ужасный вкус в мужчинах. Хорошо, что мы никогда не встречались с Тедом Банди. Очевидно, наша слабость –  харизматичные жестокие убийцы.

– Я понимаю, что не главная, просто любопытно. Ты как будто умеешь проходить сквозь стены.

– Отсюда и прозвище.

– Когда это Висельник научился проходить сквозь стены?

Он хмурится на меня.

– Мое прозвище Призрак.

– Я слышала другое.

На секунду Малек задумывается. Его рука все еще держит меня за горло, но хватка слегка ослабла.

– Висельник?

– Ага. Ты неплохо будешь смотреться с петлей.

– Нет. Понятия не имею, как завязывать такие узлы.

– О.

– Но однажды я задушил человека его же внутренностями.

Меня подташнивает, но удается выдавить:

– Как креативно.

– Спасибо. Я тоже так подумал.

Мы смотрим друг на друга. Я чересчур отчетливо чувствую вес его тела надо мной, проникающий через одежду жар его кожи, ощущение его шершавой руки на горле.

– Десять секунд прошли. Где твои телохранители?

Я не отвечаю. Он наклоняется над моим ухом и шепчет:

– И кто теперь лжец?

Его голос низкий и хриплый, а его дикий, лесной аромат бьет мне в ноздри. По телу прокатывается непроизвольная дрожь. Закрываю глаза и облизываю губы, отчаянно пытаясь собрать себя в кучу.

– Ты прав. Нет никакой тревожной кнопки. Но я все равно буду преследовать тебя вечно, если ты убьешь меня.

– Люди не возвращаются из могил.

– Ты понятия не имеешь, насколько я упрямая.

Он поворачивает голову, и его борода щекочет мне щеку. Глядя мне в глаза, он зажимает большим пальцем пульсирующую вену у меня на шее и на несколько мгновений замирает. Я думаю, он считает мой пульс. Или размышляет, где зарыть мое тело.

– Почему ты меня не боишься?

– Я тебя боюсь.

Он всматривается в мое лицо.

– Не очень.

– Это ранит твое эго?

Головой он совершает неопределенное движение, которое не выражает ни «да» ни «нет», а скорее «может быть».

– Если так ты меня не убьешь, я могу выглядеть очень испуганной. Буду плакать, и все такое.

Малек выглядит почти расстроенным.

– Именно об этом я и говорю!

– Ничего не могу с собой поделать. Я правда поверила твоим словам о том, что ты для меня не опасен.

На секунду я задумываюсь:

– Ну, скорее поверила. Ты довольно страшный. И просто огромный. А Паук чуть не обосрался, когда я сказала ему, что встретила тебя в магазине.

– Паук это тот телохранитель, который был с тобой?

– Ага. Ой… А могу я попросить тебя об услуге? Можешь, пожалуйста, его не трогать? И Кирана тоже. Это второй телохранитель. Который покрупнее. Они оба очень милые.

Малек удивленно на меня пялится.

– Извини. Не слишком многого прошу? Я ведь никогда не оправлюсь, если они пострадают из-за меня. Они просто стараются делать свою работу.

Он злобно спрашивает:

– Ты знаешь, кто я. Ты знаешь, чем я занимаюсь. Верно?

– Да. Меня посвятили во все подробности.

– И ты лежишь здесь с рукой на глотке и просишь меня не трогать твоих охранников?

В его устах это звучит так, будто мое здравомыслие находится под вопросом.

– Понимаю, что, наверное, о таком обычно не просят.

– Нет, –   бесстрастно отвечает он.

– Пожалуйста?

– Да что за херню ты несешь? –   рычит Висельник.

– Не надо быть брюзгой.

–Брюзгой?

– Просто говорю. Не надо злиться по любому поводу.

Он снова впадает в ярость, свирепо вперяется в меня взглядом, сжимает челюсти и, видимо, рассчитывает, сколько усилий надо приложить, чтобы сломать хрупкие птичьи косточки в моей шее.

Пока он этого не сделал, успеваю выпалить:

– Хочу поблагодарить тебя за розу, которую ты мне оставил. Это очень мило. Мужчины никогда раньше не дарили мне цветы. Знаю, всего-навсего одна роза, и в тот момент ты думал, что я проститутка в заложницах, но все же. Это было очень внимательно с твоей стороны. Спасибо.

Его взгляд, устремленный на меня, выражает что-то среднее между недоумением и смехом со здоровой долей оттеняющего их отвращения.

– Думаю, сейчас стоит напомнить тебе, что я все тот же человек, для которого ты оставил розу. Если убьешь меня, она тоже умрет. Так, просто мысль.

– Ты какие-то лекарства для головы принимаешь?

– Нет, в данный момент нет. А что, выписываешь рецепты?

– С тобой что-то действительно не так. В психическом смысле. Да?

Это меня смешит.

–О, наверняка. У меня точно немного винтиков не хватает. По крайней мере, так говорит мой папа. Но он суперправильный, и у него просто ноль воображения, так что его мнение не считается. Он, конечно, вполне прав, но не ему подобным судить творческих личностей. Они просто не понимают, как мы устроены. Почему ты так на меня смотришь?

– Никогда раньше не разговаривал с умалишенными.

– Очень смешно.

– Это была не шутка.

– Ай!

Мы смотрим друг на друга и молчим. Он –  враждебно, я – воодушевленно. Он все еще не убил меня, так что надежда все еще есть.

– Малек?

– Что? –   отвечает он ровным тоном. С затаенным опасением.

– Спасибо, что оставляешь меня в живых.

Он с нажимом говорит:

– Пока не благодари.

– Ты все еще решаешь?

– Если ты только заткнешься, то да.

– В таком случае…

Знаками показываю, что застегиваю рот на молнию.

Малек смотрит на меня с негодованием, изумлением и абсолютным недоумением.

– На самом деле, прежде чем я заткнусь, хотела бы сказать, что это очень мило –  как ты пытался уберечь меня от проституции. Правда, это так по-джентльменски! Убийца-джентльмен, который раздает незнакомкам огромные пачки денег в туалетах. Вы прямо человек-загадка, мистер Призрак. Или лучше просто Призрак? Никогда не знаю, как правильно пользоваться прозвищами, кроме тех, что мы даем друг другу с сестрой, но это не считается, потому что вся наша семья немножко тронутая. Я буду просто звать тебя Малек, если ты не против. Или сокращенно Мал, раз мы теперь такие закадычные приятели, что ты постоянно врываешься ко мне посреди ночи. Ладно, теперь я затыкаюсь. Все.

Сжимаю губы и гляжу на него сверху вниз, наблюдая, как он разрывается между противоречивыми желаниями перекрыть мне кислород или разбить мне голову. Это не первый мужчина, которого я довела до грани убийства. На этот раз попался единственный, кто действительно способен до этого дойти.

– О, и еще одно…

– Я знаю, как заткнуть этот рот, –   говорит он.

А потом целует меня.

Она удивленно втягивает воздух через нос. Все ее тело напрягается. На долю секунды она застывает.

Но потом вновь оттаивает и выпускает коготки. Кусает меня за губу. Больно кусает. Чертыхаясь, я отдергиваюсь. Она злобно смотрит на меня и пихает в грудь изо всех сил, пытаясь оттолкнуть. Я не сдвигаюсь ни на миллиметр. В ответ хватаю ее за подбородок и снова целую.

Она извивается подо мной, издает сердитые звуки, дерется. Не поддается и не открывает рот. Такое сопротивление меня удивляет. Кажется, в ней недостаточно сил даже устоять под легким ветерком. Еще больше меня удивляет, когда она хватает меня за волосы и впивается ногтями в скальп. Я отстраняюсь, посмеиваясь.

– У пташки есть коготки.

– Назовешь меня пташкой еще раз и…

– Что? –   спрашиваю я, прижимаясь своей грудью к ее, чтобы чувствовать биение ее сердца. –   Что ты сделаешь? Застрелишь меня? Пырнешь? Утопишь в океане слов?

– Иди в жопу.

– Это приглашение?

– И не мечтай, козел самовлюбленный!

От злости она чуть не плюется. Мне нравится эта ее сторона. Свирепая и яростная. Редко кто-то осмеливается бросить мне вызов.

– Осторожно, –   шепчу я, касаясь ее губ своими. –   Во время драки у меня встает.

Эта бестия сразу перестает сопротивляться. Но ее злость не остывает ни на градус. Она лежит подо мной, прерывисто дышит и смотрит на меня убийственным взглядом. Ее губы сжаты так крепко, что побелели. Это обезоруживающе мило. Как злой котенок –  жалко шипящий, с пушистым хвостиком трубой.

Нет –  мы враги. Не отвлекайся.

Я уже отвлекся. Черт.

Тогда импровизируй. У тебя это хорошо получается. Убей сразу двух зайцев.

Заглядывая ей прямо в глаза, чтобы она понимала, насколько я серьезен, говорю ей:

– Открой свой рот, или я застрелю обоих твоих охранников.

В ответ она огрызается:

– Я думала, ты хочешь, чтобы я закрыла рот.

– Давай попробуем еще раз, шутница. Дай мне тебя поцеловать, или двое человек умрут. Решай. Прямо сейчас.

– Это шантаж.

– Да. Я говорил тебе, что я плохой человек. Выбирай.

Ярость доводит ее до дрожи. Будь у нее лазеры в глазах, моя голова уже бы взорвалась. Я и мой член одобряют.

– Откуда мне знать, что ты все равно их не пристрелишь?

– Ниоткуда. Но еще один вопрос, и я точно это сделаю.

Ситуация для нее становится отчаянней. Вижу, как она пытается найти выход, выбраться из положения, но чуть не смеюсь в голос, когда она все-таки сдается.

Пташка подо мной облизывает губы и с вызовом произносит:

– Ладно. Целуй меня. Но мне это не понравится.

Вызов принят.

Вместо того чтобы прижаться к ней губами, поворачиваю ее голову и провожу кончиком носа по линии ее челюсти. Остановившись под ухом, я вдыхаю. А потом целую ее в эту точку, слегка касаясь ртом ее кожи.

Мне приходится подавить смешок, когда по ней пробегает дрожь. Кажется, мой план мести дал неожиданный поворот.

– Еще одно. Ты должна поцеловать меня в ответ. Будешь лежать здесь, как холодная дохлая рыба, и твой друг Паук схватит пулю.

– Беру обратно свои слова про джентльмена.

–Поплачу об этом после того, как ты дашь мне свой чертов рот.

Она вдыхает, закрывает глаза и сглатывает. Увидев ее взгляд вновь, понимаю, что это война. Я видел хладнокровных убийц с менее безумным взглядом.

– Готова?

– Иди к черту, –   сквозь зубы цедит она.

– Не могу. Дьявол выписал на меня судебный запрет.

– Это даже не ты придумал! Я видела эту фразу на футболке!

– Хочешь мою фразу?

Чуть не касаясь ртом ее уха, я рычу:

– Хочу насадить тебя на свой член. А еще свернуть тебе шею. Но сейчас остановлюсь на поцелуе.

– Не могу поверить, что не дала Пауку убить тебя, когда была такая возможность, –   бормочет пташка.

Не обращая на нее внимания, прижимаю свои губы к ее. Нежно и совсем не агрессивно, как в первый раз. Это теплое, долгое прикосновение с сомкнутыми губами. Вновь повторяю движение, слегка ее касаясь. Она не ожидала нежности –  ее выдает удивленный взгляд.

– Закрой глаза. Отпусти мои волосы. И убери колено от моих ребер.

– И сколько еще будет условий для одного поцелуя?

– Делай, что я говорю. Быстро.

Она делает все, о чем я прошу. Неохотно. А потом, пока я продолжаю молча нависать над ней, глядя на ее милый ротик, она шепчет:

– Давай уже скорее покончим с этим.

Ее голос дрожит. И точно не от страха. Я знаю, что ее не взять грубой силой. Она ей не поддастся. Это заставит ее сопротивляться только сильнее. Эту девчонку надо раздразнить, чтобы она открылась. Медленно распустилась, лепесток за лепестком.

Нежно целую уголок ее рта. Потом другой. Потом легко целую нос и подбородок.

– Что ты делаешь?

– Целую тебя. Заткнись.

Она издает недовольный звук, который я игнорирую. Вместо этого провожу губами по ее шее, останавливаюсь, чтобы оставить еще один нежный поцелуй на бьющейся жилке. Провожу по ней языком. По ее груди проходит легкая судорога. Она выдыхает мое имя. Это я тоже игнорирую. Когда я зарываюсь носом в ложбинку, где шея соединяется с плечом, она вздрагивает. Глубоко вдыхаю ее кожу. Она пахнет так сладко, что хочется ее укусить.

Так и делаю.

– Малек!

– Чем скорее ты замолчишь, тем быстрее это закончится. Продолжишь меня прерывать, и я останусь здесь до рассвета.

Что, как я теперь подумал, не такая уж плохая идея.

Она уже очень тяжело дышит. Ее тело трепещет подо мной. Мне прекрасно известно, почему она хочет, чтобы я остановился. Именно по этой причине и не буду. Ей нравится ощущение моих губ на ее коже. А мне нравится то, как ее бесит, что ей это нравится.

Оставляю дорожку легких поцелуев на ее ключице, двигаясь к плечу, и носом отодвигаю ворот ее хлопковой рубашки. Я возвращаюсь этой же самой дорожкой, а потом опускаю язык в углубление у основания ее горла.

– Пожалуйста. Прекрати. Прекрати это.

Ее голос осип, а тело содрогается. У меня такое чувство, будто кто-то зажег меня, словно факел.

– Ты хочешь смерти Паука?

– Нет, просто хочу, чтобы это закончилось.

– Закончится.

– Когда?

– Довольно скоро.

Когда она открывает рот, чтобы возразить, я пихаю туда палец и рычу:

– Соси, или я заменю его тем, чем ты подавишься.

Ее зубы крепко сжимаются на моем пальце. Другой рукой сжимаю в кулаке ее волосы.

– Пусти кровь, и я растяну смерть Паука на несколько недель.

Она издает злобные звуки и с яростью смотрит на меня снизу вверх.

– Хочешь, чтобы это закончилось? Закрой глаза. И соси.

Встреча наших взглядов высекает искру. Она не сразу мне подчиняется. Я жду ее решения.

Мне прекрасно известно, что укус взрослого человека может нанести серьезные повреждения. Пальца можно даже лишиться. Так она повредит себе зубы и челюсть, но сомневаюсь, что это ее волнует. Меня это тоже не волнует. Потеря пальца стоит того, чтобы увидеть это выражение на ее лице. Наконец она закрывает глаза. Коротко, злобно фыркает через нос.

Когда она начинает сосать большой палец, мой уже стоячий член пульсирует в ответ. Опускаю голову и целую ее шею, облизывая и покусывая ее. Она стонет, не выпуская пальца изо рта. Этот звук жаркой стрелой пронизывает мое тело, прямо до яиц. Я никогда не слышал ничего сексуальнее.

Она твой враг. Враг! Помнишь?

Мозг продолжает твердить это, но у члена другой взгляд на наши отношения. Другой, очень твердый взгляд.

Убираю палец у нее изо рта и заменяю его языком. Она забывает, насколько ей не нравятся мои поцелуи, и со вздохом выгибается мне навстречу, открыв рот и страстно целуя меня в ответ.

Ее тело –  жар и натянутый нерв, грохочущий пульс и голод. Если до этого меня удивило ее агрессивное сопротивление, то теперь я еще больше удивлен ее возбужденностью. Она настойчивая. Жадная. Почти как я.

Поцелуй становится глубже и горячее. Мы оба тяжело дышим. Я начинаю потеть. Мне нравится чувствовать ее рот. Его сладкий, мягкий жар. Ее теплые губы. Нравится, как она льнет ко мне, изогнувшись всем телом и вцепившись руками мне в волосы.

Еще нравится ощущать грудью ее затвердевшие соски. Хочу почувствовать их голой кожей, а не через рубашку. Присосаться к ним, искусать их, щипать их до тех пор, пока она не взмолится, чтобы я ее трахнул.

И я хочу ее трахнуть. Глубоко и крепко. Чтобы она царапала мне спину и кончала подо мной. Хочу, чтобы она до хрипоты кричала мое имя. Хочу…

ОНА ТВОЙ ВРАГ!

Резко отстраняюсь и гляжу на нее, пытаясь перевести дух. И очистить голову от раскаленных образов ее голого, стонущего подо мной тела, ее подскакивающих грудей, ее стройных ног, обвивающих мою талию, пока я засаживаю ей все глубже.

Ее глаза медленно раскрываются. Она смотрит на меня затуманенным, мягким взглядом и медленно моргает, будто понятия не имеет, где находится. Ее лицо зарумянилось. Губы увлажнились. Она шепчет мое имя. Шепчет так нежно, что мне хочется что-нибудь разбить.

Деклан О’Доннелл убил моего брата. Один член ее семьи убил моего. Я должен быть где угодно, но только не в этой комнате с этой женщиной.

Вязким голосом шепчу ей:

– Расскажешь кому-то, что я был здесь, и он умрет.

А потом поднимаюсь с постели и ухожу.

Не успевает пройти и секунды, как Малек исчезает, оставив меня в комнате одну.

Я одна, и я дико дрожу.

Сажусь в кровати и тянусь за очками на тумбочке. Надев их, с сомнением оглядываюсь в комнате. В ней ничего не успело измениться с тех пор, как я заснула. Только теперь здесь пахнет огромным, нечесаным мужиком и неснятым сексуальным напряжением.

Срываю очки, падаю лицом в подушку и кричу. Это не помогает. Я все еще его хочу. Киллера, который собирается убить Деклана. Козла, который угрожал убить меня. Его –  убийцу, сталкера, проходящего-сквозь-глухие-стены сукиного сына, который прикасается ко мне так, будто кожа у меня стеклянная, и целует так, будто изнывает от голода.

Черт, раньше мне казалось, что в личной жизни творится полный бардак, но это какой-то совершенно новый уровень.

Переворачиваюсь на спину, снова напяливаю на нос очки и встаю с постели. С барабанящим сердцем открываю дверь и выглядываю в коридор. Тут тихо и темно. И абсолютно спокойно.

Господи, может, все так спокойно, потому что Паук и Киран уже мертвы?

Со сдавленным вскриком ужаса несусь по коридору в основную жилую часть. Здесь тоже темно, но коробочка кабельного телевидения рядом с экраном горит синим светом, показывая, куда идти. Я вбегаю на кухню и жму на выключатель, ожидая увидеть кровавые следы на полу или кусочки мозга, украшающие стены.

Не обнаружив ничего подобного, останавливаюсь, чтобы немного выдохнуть. Я облокачиваюсь на стойку и собираюсь с духом, чтобы осмотреть остальные спальни. Готовлю себя к встрече с жуткой расчлененкой, которую могу увидеть.

– Что за шум, подруга?

С визгом подпрыгиваю и разворачиваюсь.

В кухонных дверях стоит Паук и сонно мигает. Его белая рубашка закатана до локтей и расстегнута на груди, а подбородок уже потемнел от щетины. Волосы всклокочены. Заметных дыр от пуль на нем не видно.

От облегчения я чуть не сползаю на пол. Вместо этого прижимаю руку к своему грохочущему сердцу и слабо смеюсь.

Недоумение заставляет его нахмурится.

– Извини. Господи. Извини, пожалуйста, я просто… Я думала…

«Расскажешь кому-то, что я был здесь, и он умрет».

Вспомнив предупреждение Малека, нервно сглатываю и отвожу глаза.

– Эм. Мне захотелось есть.

– Есть, –   подозрительно повторяет он, оглядывая меня с ног до головы.

Выравниваю голос, встаю прямо и нахожу в себе силы заглянуть ему в глаза.

– Ага. На самом деле подыхаю от голода.

– Ты же поужинала три часа назад.

Черт. Видимо, он запомнил время, когда я умяла свою еду.

– Не стыди меня за здоровый аппетит, Паук. Я люблю поесть.

Подскакиваю к холодильнику, открываю его и заглядываю внутрь.

Только в этот момент я осознаю, что на мне надеты только белая футболка и белые хлопковые трусики, в которых я легла спать. А белые хлопковые трусики наверняка промокли насквозь.

Захлопываю дверь холодильника, разворачиваюсь, прикрываю руками промежность и выдавливаю улыбку.

– Я тут подумала, что лучше пойду обратно в кровать. Ложиться спать с набитым желудком –  не лучшая идея. Увидимся утром.

Иду обратно в свою комнату с максимально непринужденным видом, всю дорогу ощущая взгляд Паука у себя на спине.

Заснуть не получается. Несколько часов лежу в темноте, пялюсь в потолок, вздрагиваю от каждого шороха и жду, что Малек в любой момент появится из воздуха.

Появится и убьет меня. Или снова поцелует. Вероятности равны.

На следующее утро чувствую себя совершенно вареной. Я принимаю душ и надеваю ту же одежду, что и вчера, ведь другой у меня нет. Есть какие-то вещи в шкафу: одежда, оставшаяся после предыдущего постояльца. Но она вся слишком большая и пахнет сигаретами.

Не уверена, что смогу снова взглянуть в видевшие слишком много глаза Паука, так что большую часть дня провожу в своей комнате. В полдень в дверь стучит Киран и приносит поднос с едой. Когда он спрашивает, как у меня дела, я не вру:

– Такое ощущение, что меня грузовик переехал.

Он тепло и понимающе улыбается.

– Все будет в порядке, подруга. Старайся не волноваться. Если хочешь, принесу тебе чуток виски. Мне всегда помогает поставить мозги на место.

Он такой милый. И он, и Паук. Искренне надеюсь, что Малек их не убьет.

– Спасибо, Киран. Но, думаю, лучше мне сохранять остроту мышления, если ты понимаешь, о чем я. Ситуация непредсказуемая.

– Ну да. Тебе нужно что-нибудь еще?

– Одежда. Мой компьютер. Лоботомия.

Посмеиваясь, он любезно отвечает:

– С первыми двумя пунктами помогу, подруга. С третьим ты уж как-нибудь сама.

– Ты можешь достать мой компьютер? Я оставила его на Бермудах.

– Наши парни вычистили дом и все автомобили. Они сегодня остановятся здесь по пути к Деклану.

– Ты с ним разговаривал? Он в порядке?

Если мой голос и срывается от волнения, то Киран этого не замечает, лишь беззаботно пожимая плечами.

– С него как с гуся вода. Собирает войска, строит планы. Ну, знаешь. Дела боссов.

Надеюсь, что такие дела предполагают постоянное ношение бронежилета на все тело и пуленепробиваемого шлема, но вслух этого не говорю.

Киран уходит. Я съедаю принесенный обед. Расхаживаю по комнате. Борюсь с желанием рассказать им с Пауком про взлом Малека, но не могу быть уверена, что этот сволочной убийца не узнает, что я проболталась. Что, если он расставил жучки по моей комнате? Или по всей явке, раз уж на то пошло? Или установил скрытые камеры? Что, если он может переноситься сюда телепатически и слушать все, о чем мы говорим? Нельзя сбрасывать эту возможность со счетов. Кажется, он способен на все.

В конце концов решаю держать язык за зубами. Я отказываюсь брать ответственность за чье-либо благополучие. Малек все равно может им навредить, и это вне моего контроля. Не хочу, чтобы это случилось из-за каких-то моих действий, которые мне было велено не совершать. Думается, он из тех людей, которые не жалуют неповиновение.

Где-то около девяти ко мне в дверь стучится Паук.

– Эй, –   говорю я, открывая ему. –   Ты как?

Он на мгновение задерживает на мне молчаливый взгляд, а потом отвечает:

– Отлично. Ты?

– Тоже.

– Принес твою сумку. И ноутбук тоже.

Указывая на мои вещи, он спрашивает:

– Куда поставить?

– О, супер! На стол будет в самый раз, спасибо.

Открываю дверь шире и впускаю его. На нем его привычный безупречный костюм и галстук, каждый волосок на голове приглажен, а квадратная челюсть идеально выбрита. Полагаю, Деклан ввел дресс-код для своих ребят, потому что они носят исключительно костюмы от Армани.

Он ставит сумку на стол и поворачивается ко мне. А потом застывает на месте с неловким видом.

– Что такое?

– Я должен перед тобой извиниться.

Это совершенно застает меня врасплох. Вскинув брови, не свожу с него взгляд.

– Передо мной? За что?

Паук переминается с ноги на ногу, откашливается, потом смотрит на дверь.

– За то, что застал тебя ночью на кухне в неглиже. Ты, наверное, ужасно смутилась.

Под «неглиже», видимо, подразумеваются трусы, отчего я расслабляюсь. Если только под этим не подразумеваются мокрые насквозь трусы. Тогда я бы сквозь землю провалилась.

Коротко нервно смеюсь в ответ:

– Да это… Ерунда.

Он снова смотрит на меня. Кончики его ушей краснеют.

– Я ничего не видел, если тебя это беспокоит.

После короткой паузы он себя поправляет:

– То есть видел совсем немного.

Закрываю глаза руками от стыда.

– Господи. Ты можешь сделать это объяснение еще более мучительным?

– Извини.

– Извинения приняты. А теперь, пожалуйста, иди, дай мне умереть от стыда в одиночестве.

– Тебе нечего стыдиться, подруга.

Его голос приобретает надтреснутые, незнакомые нотки. Кажется, он пытается сделать мне комплимент. Теперь и у меня краснеют кончики ушей. Моя рука спускается с глаз ко рту. Молча пялюсь на него. Потом роняю руку вдоль тела и вздыхаю.

– Ну. Спасибо. Наверное. Можно мы никогда больше не будем об этом говорить?

Паук проводит рукой по волосам.

– Ага.

Затем поворачивается, чтобы уйти, но задерживается в дверях.

– Твоя сестра хочет с тобой поговорить. Она попросила меня передать, чтобы ты ей позвонила.

– Скажи моей сестре, что я скорее съем бутерброд с говном, чем заговорю с ней.

Он крепко сжимает губы, чтобы не рассмеяться, и кивает.

– Так и сделаю.

– И перестань думать, что мы похожи. Мы совсем не похожи.

Его глаза не сходят с моих –  за ними виднеется тень тяжелой внутренней борьбы. Наконец он говорит:

– Нет, не похожи. Не считая львиной крови, которая течет в вашей семье.

Я тихо отвечаю:

– Спасибо тебе за это. Но я не лев. По сравнению с ней я… котенок.

– Маленький лев тоже лев.

После короткой неловкой паузы он разворачивается и уходит.

Теперь чувствую в себе больше решимости не позволить Малеку причинить им вред, если это будет в моей власти. Однажды Паук станет очень хорошим партнером. Он не заслуживает получить пулю, пока по долгу службы нянчится с блаженной сестренкой невесты своего босса.

Я несколько часов работаю за компьютером, пока меня не начинает клонить в сон. Открываю последнюю упаковку лакричных конфет и съедаю все. Потом принимаю душ и долго стою под горячими струями, размышляя обо всем, что случилось со мной с момента отъезда из Сан-Франциско. И о том, что скажу Малеку, когда увижу его в следующий раз.

Потому что я знаю, что следующий раз будет. Нутром это чую.

В отношениях между нами еще остается слишком много недосказанности. Он хочет меня ненавидеть, и какая-то его часть так и делает. Но другая часть –  нет. Судя по прошлой ночи, эта его часть находится в штанах.

Понятия не имею, что со всем этим делать. Эта ситуация настолько далека от моей компетенции, что я с трудом могу здраво мыслить. Я просто интроверт, который любит книги, конфеты и споры с незнакомцами в Интернете. Для меня самое большое приключение –  это начать смотреть новый сериал. Я живу в одном из самых оживленных городов на свете, да, но большинство моих приятелей такие же развеселые, как черствый хлеб. Это компьютерные гики. Фанаты видеоигр. Философы из кофеен с отросшими паклями, степенями в гуманитарных науках и, может быть, лишней парой гениталий. Ладно, последнее довольно увлекательно, но вы поняли мою мысль.

В моем мире нет гангстеров. Нет пистолетов, насилия, явок или частных джетов.

И прежде всего в нем нет огромных, устрашающих русских киллеров, одержимых возмездием, которые вламываются в мою спальню среди ночи, подавляют меня своим тестостероном и зацеловывают до того, как я оказываюсь на волосок от смерти.

Я не знаю, что делать.

Если позвонить кому-нибудь из своих друзей и рассказать историю последних нескольких недель, меня бы спросили, как давно я была у психиатра в последний раз.

Никто бы в это не поверил. Я в это не верю.

И мне очень нужен план. Хотя об этом неприятно даже думать, но именно так поступила бы Слоан. Она бы оценила ситуацию и составила план. План, который переломил бы игру и оставил лишь кучку тлеющих головешек за ее спиной.

Единственная тлеющая головешка, с которой я в последнее время имела дело, –   это мои трусы в тот момент, когда меня целовал Малек.

В душе я провела так долго, что едва не сварилась. И у меня до сих пор нет стратегии. Вытираю волосы и тело насухо, заворачиваюсь в полотенце и чищу зубы. Потом протираю зеркало над раковиной от пара и чуть не умираю от инфаркта.

Малек возвышается прямо за мной, сверкая бледными глазами из-под опущенных бровей.

Моя реакция чисто инстинктивна. Мигом разворачиваюсь и бью ему ладонью по лицу.

Призрак даже не сдвигается с места. Просто продолжает стоять и дымиться от злости.

– Я тоже рад тебя видеть, Райли Роуз.

По его хриплому голосу понимаю, что он успел неплохо меня рассмотреть, особенно когда я выходила из душа. К щекам приливает жар. В ярости даю ему еще одну пощечину, на этот раз со всей силы.

Он облизывает губы и с жаром произносит:

– Я же говорил тебе, что у меня член встает во время драки?

Затем рывком прижимает меня к груди, берет в кулак мои влажные волосы и целует.

Это не сладкий мягкий поцелуй, как прошлой ночью. Он дикий. Настойчивый. Собственнический. Больше напоминает декларацию: задиристое самоуверенное заявление, что он может приходить когда захочет, и никто на свете –  включая меня –  ни хрена не может с этим поделать.

В жизни я так не злилась.

– Самовлюбленный сукин сын! –   шиплю я, отрываясь от его жадного рта. –   Убирайся!

– Если ты этого хочешь.

– Хочу!

– Ладно. Тогда я заберу с собой несколько мертвых тел.

– Знаешь что? Вперед, убей меня. Так мне хотя бы не придется тебя терпеть.

– Я не о тебе говорю, пташка. Я сохраню тебе жизнь, чтобы ты смогла увидеть, как горит куча трупов всех твоих охранников.

Меня трясет. Задыхаясь от ненависти, смотрю на него и упираюсь ладонями в массивную грудь. Пытаюсь отпихнуть, но с тем же успехом можно пытаться сдвинуть дом.

– Ты монстр.

– Да.

– Отпусти меня.

Глядя на меня полуприкрытыми глазами, Малек облизывает губы и рычит:

– Если я тебя отпущу, полотенце останется у меня.

– Ненавижу тебя!

– Это можно понять.

– Ты козел!

– Виновен.

От того, что он продолжает со мной соглашаться, я окончательно выхожу из себя.

– Вчера ты угрожал меня убить!

– Я решил, что есть другие вещи, которые я хочу успеть с тобой сделать до.

Его тон не оставляет никаких сомнений в его намерениях.

– Это же… А-а-а! Ты больной, извращенный…

– Бла-бла-бла, да. Какими бы еще плохими словами ты не собиралась меня обозвать, ты права.

Он понижает голос:

– А теперь дай мне свой чертов рот. Последние двадцать четыре часа только о нем и думал.

Его голова чуть опускается, и наши лица оказываются в сантиметрах друг от друга. А пылающий взгляд впивается в мой.

– И поцелуй меня с чувством, иначе начнется отсчет тел.

После этих слов ничего не происходит. Он просто замирает, вцепившись мне в волосы у шеи и удерживая меня за спину сильной рукой, прижимая к себе. Он ждет, чтобы я поцеловала его, сволочь!

– Я не хочу тебя целовать, –   разъяренно шепчу в его губы.

– Если я засуну тебе руку между ног, то сразу пойму, что ты врешь.

Должно быть, НАСА может услышать скрежет моих зубов в открытом космосе. То есть он прав, но я скорее бы сдохла, чем признала это. Притворяюсь, что комментарий не услышала.

– Ладно. Я тебя поцелую. После этого ты уйдешь?

– Нет. Но обещаю никого не убивать. Сегодня.

Тяжело выдыхаю и закрываю глаза:

– Откуда мне знать, что ты не передумаешь?

– Я даю тебе слово.

– Ты дал мне слово, что не тронешь меня. И с тех пор уже несколько раз угрожал.

– Это было до того, как я узнал, кто ты.

Вновь открываю глаза и смотрю на него:

– Я все тот же человек.

– Для меня нет.

На мгновение затихаю, изучая его лицо, а потом говорю:

– Я не пытаюсь выторговать себе жизнь. Тебе наплевать, я знаю. Но давай проясним: с Декланом я познакомилась совсем недавно. И сестру не видела три года. Я не имею никакого отношения к ирландской мафии. И к тому, что случилось с твоим братом.

– Может быть, и нет. Но если с тобой что-то случится, твоя сестра станет винить себя. Потом станет винить Деклана. И тогда его жизнь превратится в пытку. Тогда он помучается перед тем, как я его убью. Хочу, чтобы он настолько отмучился, что пожалел о своем рождении на свет.

На секунду задумываюсь, а потом неохотно признаю:

– Твоя логика не такая уж идиотская.

– Спасибо.

– Но ты правда ожидаешь, что я тебя поцелую? Несмотря ни на что? Даже на нависшую надо мной смерть?

– Прошлой ночью было похоже, что ты вполне на это готова.

Огонь в его глазах так жарок, что заставляет отвернуться. Малек хватает меня за челюсть и разворачивает обратно к себе.

– Убеди меня не убивать тебя. Поцелуй так, будто на кону твоя жизнь. Ведь так и есть.

–Ты специально заставляешь меня тебя возненавидеть? Предупреждаю –  у тебя получается.

Его глаза вспыхивают. Он рычит:

– Мое терпение скоро иссякнет.

Сердце колотится в груди, как молот по наковальне. Лицо вспыхивает. Внутри все сжимается, в груди теснит, и, если бы у меня был пистолет, я бы ткнула им в его подбородок и спустила курок. Глядя ему прямо в глаза, четко произношу:

– Я делаю это только ради Кирана и Паука. И не забывай мои слова о том, что я буду являться тебе после смерти. Если тебе не понравится этот поцелуй и ты убьешь меня, то буду преследовать твою высокомерную задницу, пока сам не сдохнешь.

А потом поднимаюсь на цыпочки и целую его. Он открывает рот и со стоном целует меня в ответ, будто совершая возмездие. Кажется, возмездие –  это то, из чего он состоит.

Хотя поцелуй начала я, он тут же перехватывает инициативу. Обвив пальцами мое горло, Призрак запрокидывает мне голову и впивается в рот, пока я льну к нему и пытаюсь подавить звуки наслаждения, вырывающиеся из груди.

Пока его язык ласкает мой, приходится напоминать себе, что это ради Кирана. Ради Паука. И ради меня, кстати, тоже, но я уже все равно на грани смерти. Каждая секунда этого поцелуя убивает. Как только он прервется, упаду к его ногам и распадусь на атомы.

Может, это и был его план. Вот так он собрался меня убить. Смерть от переизбытка эстрогена.

– Какая же ты охренительно сладкая, –   сипит он, отрываясь от меня. Дыхание у обоих тяжелое.

– Это лакрица. Мы закончили? –   тихо спрашиваю я.

– Ни хрена подобного.

Поцелуй возобновляется –  он пристраивает свой рот к моему, отпускает мое горло, чтобы запустить обе руки в волосы. Малек так исступленно прижимается ко мне и целует с такой силой, что я выгибаюсь над раковиной. Приходится закинуть руки ему на плечи, чтобы сохранить равновесие.

Так мы и стоим, слившись губами, торс крепко прижат к торсу, и целуемся, целуемся и целуемся, пока у меня не подгибаются колени и я чуть не падаю в обморок. Тут он подхватывает меня на руки и выносит из ванной.

Когда мы приближаемся к кровати, у меня в груди поднимается паника.

– Что ты делаешь?

– Все, что захочу.

Единственный свет в комнате идет из ванной, но он позволяет рассмотреть выражение страшного голода в его глазах.

Черт подери. Меня сейчас сожрут.

А хуже всего –  единственный способ, которым я могла бы себя спасти, –   то есть позвать Кирана и Паука –  приведет к их немедленной гибели. На грани истерики умоляю его:

– Пожалуйста, не делай мне больно. Лучше сразу убей.

Он прекрасно понимает, что я имею в виду.

– Если бы я захотел тебя трахнуть, пташка, мне не пришлось бы тебя принуждать. Я бы заставил тебя молить об этом. Так и будет.

За считаные секунду мой ужас превращается в злость:

– Ты сумасшедший!

– Мы же вроде выяснили, что чокнутая тут ты. Я монстр, помнишь?

Висельник швыряет меня на кровать. От столкновения ахаю, прижимаю полотенце к груди и отползаю в сторону, пытаясь не сверкать промежностью.

Малек опускается на край кровати и привлекает меня к себе. Он нависает надо мной и удерживает голову обеими руками, пригвоздив меня к кровати. Распахнув глаза и тяжело дыша, вжимаюсь телом в матрас. Какое-то время мы остаемся в таком положении, пока я не понимаю: он ждет, пока я успокоюсь. Делаю несколько глубоких вдохов, с опаской посматривая на него в ожидании следующего действия.

– Лучше? –   спрашивает он.

– Нет.

– Да, лучше. Ты хочешь, чтобы я попросил тебя снова меня поцеловать.

–Поверить не могу, что тебе хватает духу называть меня сумасшедшей.

– А еще ты хочешь, чтобы я велел тебе раздвинуть ноги.

Мое лицо вспыхивает.

– Ты отвратителен.

– Чтобы я мог зарыться туда лицом и облегчить твои муки своим языком.

В голове вспыхивает яркая картинка, как он делает ровно то, что сейчас описал, и вся моя нервная система сотрясается. Сердцебиение разгоняется до предела. Во рту пересыхает. Содрогаюсь и резко втягиваю воздух.

Он видит, какой эффект произвели его слова, и наклоняется к моему уху. Его голос звучит глухо и скрипуче.

– Скажи «пожалуйста», и я это сделаю.

Не могу произнести ни слова. Могу только мотать головой и ждать, когда ему наскучит эта игра. Когда он заскучает и исчезнет, на этот раз навсегда.

Малек оставляет нежнейший поцелуй на моей шее и шепчет:

– Скажи «пожалуйста». Дай мне отведать тебя.

Он устраивает мне предварительную демонстрацию своих умений: берет мою мочку уха в нежные теплые губы и посасывает. Раскаленный жар пробегает по моему телу. С губ срывается слабый стон. Соски твердеют, а мозг со всей мочи кричит: «Пожалуйста!» Приходится до боли прикусить губу, чтобы не произнести это вслух.

Тут в дверь спальни врывается Киран, и все летит в тартарары.

Как и всегда во время перестрелок, все происходит очень быстро.

Первую тактическую ошибку охранник допустил, когда не включил свет. Так ему бы удалось временно ослепить бы меня. Но мои глаза уже привыкли к темноте, а его –  нет. К тому же он встал прямо посреди двери, и его очертания четко вырисовывались благодаря лампе в коридоре. Мишени проще не найти.

Делаю первый выстрел. Он падает на одно колено и стреляет в ответ. Промахивается. Пуля впечатывается в штукатурку над моим плечом.

Слышу крики Райли, но не воспринимаю их, сосредоточившись на охраннике. Затем выпускаю в него еще две пули, прежде чем он падает, харкая кровью.

В дверях появляется светленький охранник с татуировкой паутины на шее. Он низко пригибается и держит ствол наготове, положив палец на крючок. Жду, что меня пронзит пуля, но отвлекаюсь на какое-то движение справа.

Это Райли. Она выпрыгивает передо мной с криком:

– Нет!

В минутной растерянности не понимаю, что происходит. Что она делает? Почему она не в кровати?

Потом раздается короткий выстрел. Ее тело дергается. Она с тихим криком падает на меня, а потом сползает на пол к моим ногам и, не шевелясь, лежит на месте. Охранник, скрючившийся в дверях, смотрит на нее с ошалевшим, белым от ужаса лицом.

Растерянность спадает, и картина становится ясной.

Эта пташка только что легла под пулю, предназначавшуюся мне. Сознательно.

Ревущий гнев раздирает душу. Из груди вырывается яростный вой. Я переступаю через Райли и направляю ствол в голову охранника. Но останавливаюсь, когда слышу ее слабый хрип.

– Нет, Мал. Пожалуйста. Не трогай его.

Охранник тоже застывает на месте. Он не может оторвать от нее взгляд. Его ствол все еще направлен на меня, но его немигающие глаза сфокусированы на ней. Я видел такое раньше –  глубокое отрицание. Осознание невозможности происходящего, настолько мощное, что может вогнать в ступор всю нервную систему. Его мозг отказывается признавать, что он сейчас сделал, и полностью утратил функциональность. Можно с легкостью выпустить весь магазин ему в грудь, а он даже не моргнет.

– Мал. Пожалуйста.

Слова звучат тихим шепотом.

Но когда я слышу их, когда слышу, как она произносит мое имя, мой убийственный импульс усмиряется ровно настолько, что мне просто хочется разорвать охранника голыми руками.

Вместо этого заезжаю ему по голове пистолетом. Он со стоном заваливается набок, из его виска хлещет кровь.

Разворачиваюсь, беру Райли на руки, баюкаю ее бесчувственное тело у себя на груди и выхожу за дверь.

Когда я отвечаю на звонок, Паук находится в таком чудовищном состоянии, что сначала я не понимаю ни слова. На меня обрушивается быстрый невнятный поток английской и гэльской речи.

– Успокойся, братан. Ты бредишь. Что случилось?

Он громко глотает ртом воздух, а потом произносит одно-единственное слово, от которого у меня волосы встают дыбом.

– Малек.

Черт подери.

Сижу в кожаном кресле в гостиной в нашей секретной явке на Манхэттене и со своего места вижу, как Слоан смешивает себе коктейль. Она стоит в столовой и наливает виски в высокий хрустальный бокал с очень озабоченным видом. Даже встревоженным. Если она подслушает наш разговор, станет еще хуже. Поэтому поднимаюсь и ухожу в спальню. Как только меня перестает быть слышно, спрашиваю:

– Что произошло?

Послушав его рассказ секунд тридцать, впадаю в такую ярость, что готов раскрошить телефон в руке. Сквозь стиснутые зубы скрежещу:

–Как этот хер пробрался?

– Я не знаю. Мы все заперли. Ни одна сигнализация не сработала. Он просто призрак.

– Киран?

– Лежит. Пока дышит, но выглядит не очень хорошо.

Он еще раз вздыхает, набирая в легкие воздух:

– Есть еще кое-что. Это плохо.

Собираюсь с духом, готовясь к худшему. Интуиция меня не подвела.

– Прежде чем русский гад сбежал с Райли… Я…

У него ломается голос.

– Я случайно ее подстрелил. Пуля предназначалась ему, но она встала на пути.

Шумно выдыхаю, услышав новость. Вся жизнь проносится перед глазами. Когда Слоан обо всем узнает, нам конец. Кирану, Пауку, всей команде. Включая меня. Мне удается выдавить:

– Она жива?

– Я не знаю. Было темно. Черт, босс. Мне так жаль. Я убить себя готов за это.

По непередаваемой тоске в его голосе не остается сомнений, что это чистая правда. Но его раскаяние пока подождет. Сначала нужно разобраться с гораздо более насущными вопросами. Еще раз тяжело вздыхаю и перехожу в командирский режим.

– Отвези Кирана в больницу. Когда его подлатают, просмотри камеры. Попробуй понять, как этот сукин сын оказался внутри. Потом все сотри и сожги. Понял?

– Да.

– Позвоню тебе через два часа. До этого ни с кем не разговаривай.

Я отключаюсь ровно в тот момент, когда в комнату заходит Слоан. Она одним коротким взглядом окидывает мое лицо и говорит:

– Твою мать.

Это одновременно и проклятье, и благословение, что ей так просто удается читать все по моему лицу.

Убирая телефон в карман, медленно подхожу к ней, выдерживая ее испуганный взгляд.

– Сейчас я скажу тебе очень неприятную вещь. Тебе лучше присесть.

Вместо этого она проглатывает виски.

– К черту это, гангстер. Мне лучше думается на ногах.

Тянусь к ней, но Слоан одним жестом останавливает меня.

– Просто говори прямо. Что там?

Медленно выпускаю воздух из легких. Мне хочется заключить ее в объятья и наговорить сладкой лжи. Но так она еще больше разозлится. Стараясь говорить ровным тоном, объясняю:

– Малек нашел явку в Бостоне. Проник внутрь. Была перестрелка. Он ушел… И забрал Райли с собой.

У Слоан от лица отливает вся кровь. Она стоит, не двигаясь, и лишь вена судорожно пульсирует у нее на шее. У нее выходит лишь медленно повторить в ответ:

– Забрал. С собой.

Черт, как же тяжело к ней не прикасаться.

– Ну да.

– Куда?

– Мы пока не знаем. Но мы найдем ее!

Выдерживаю паузу, чтобы она успела все осмыслить, а потом продолжаю:

– Ее ранили, милая. Подстрелили.

Слоан роняет пустой стакан на пол и зажимает руками рот. Сдерживаться больше не могу. Я должен ее обнять. Хватаю ее и крепко прижимаю к себе, обвив руками и наклонившись пониже, чтобы быстро прошептать на ухо:

– Я не знаю, насколько все плохо, но мы найдем ее. Обещаю тебе. Сделаем все, что потребуется.

Ее тело бьется в дрожи у меня на руках. Мне начинает казаться, что у нее шок. Пока она не отстраняется от меня и не смеряет убийственным взглядом.

–А еще ты обещал, что она будет в безопасности в явке! Так что давай теперь без обещаний, ладно? Какой у нас дальнейший план? Как мы собираемся ее искать? Как мы собираемся ее возвращать? Что именно мы намерены делать?

Вот одна из бесчисленных причин, почему я люблю эту женщину. Эта ясность ума. Это благородное достоинство под любым давлением. Эта абсолютная, охренительная, бесстрашная крутизна.

Малека становится почти жалко. Если моя королева когда-нибудь до него доберется, он пожалеет, что родился на свет.

– Я кину клич. Предложу деньги. Много денег. Если кто-то что-то видел или слышал, я быстро об этом узнаю. Мы будем мониторить главные транспортные развязки. Если он попытается провести ее через аэропорт или автобусную станцию, их задержат. И я сразу позвоню Грэйсону.

Грэйсон –  мой куратор в ФБР. Если кто-то и может выяснить, где в США скрывается известный русский киллер, так это он.

Слоан сглатывает. Медленно кивает. Потом облизывает губы. И говорит то, что приводит меня в ярость.

– Я позвоню Ставросу и узнаю, не слышал ли он чего.

–Ни в коем, мать его, случае!

Когда в ответ она лишь молча смотрит на меня со слезами на глазах, я чувствую себя полным козлом и сбавляю тон.

– Он дважды пытался убить меня за последний месяц.

– Но не преуспел. И ты знаешь, что не преуспеет, сколько бы раз ни пробовал. Этот мужчина только по рыбам стрелять умеет. И даже в них ни разу не попал. Он совершенно некомпетентен.

– А еще он тобой одержим.

– Вот именно. Он наш лучший вариант.

– Я позвоню Казимиру. Он-то знает больше, чем твой бывший мальчик-зайчик.

– Кейдж твой враг. Он ненавидит ирландцев. Черта с два он тебе что-то скажет.

Наверное, здесь она права, но этот засранец по-прежнему мне должен. Черт возьми, да я удалил все его данные из базы ФБР!

Слоан прибавляет:

– Если только я сначала не позвоню Нат.

– Не думаю, что ее обязательно втягивать.

Проигнорировав мою реплику, она задумывается, а потом кивает в знак принятого решения.

– Она знает Райли с младенчества. Она захочет помочь. А если кто-нибудь и может заставить Кейджа поговорить с тобой, то только она.

Не дожидаясь ответа, она достает телефон и набирает своей подруге. Молча смотрю на нее и неодобрительно качаю головой.

Тот, кто сказал, что этот мир принадлежит мужчинам, просто дурак.

Я лежу голый на кровати рядом с Нат с переполненным желудком, переполненным сердцем и опустошенной парой яиц.

С утра у моей детки будет ныть между ног.

– Все хорошо? –   бормочу одними губами, уткнувшись ей в волосы.

Нат тихо и довольно посмеивается в ответ. Положив голову мне на грудь, она прижимается ко мне крепче, и я всем телом ощущаю ее теплую голую кожу.

– Ты же знаешь, что да. Думаю, мои крики в Сиэтле слышали.

Слегка запрокидываю ее голову и нежно целую в губы. В приглушенном свете комнаты вижу мягкое сияние ее глаз, полных преданности, и в очередной раз поражаюсь нашей любви. Такой плохой человек, как я, не заслужил такой удачи.

– Ужин был потрясающий.

– Спасибо. Рада, что тебе понравилось.

– Понравилось? Я четыре раз брал добавку твоей лазаньи. Чуть тарелку не вылизал.

– Только вместо этого вылизал меня, –   шепчет она.

При воспоминании, как мощно она подо мной кончила, мой член напрягается. Я рычу:

–Чертовски точно подмечено. И ты была громкой.

Ее смех звучит так мило, что мой хер становится еще тверже. Переворачиваю ее на спину, прижимаюсь к ней грудью и снова целую, на этот раз более жадно.

Когда я отстраняюсь, чтобы вдохнуть, она все еще смеется.

– Милый, дай мне выдохнуть, ладно? У меня за последний час и так три оргазма было.

– Только три? –   недовольно спрашиваю я.

Нат смеется еще сильнее. Но останавливается, когда на прикроватной тумбочке начинает звонить телефон.

– Женщина, –   сурово обращаюсь я к ней. –   Что я говорил тебе по поводу телефона рядом с кроватью?

– Что-то командирское, я не обратила внимания.

– Выключай.

– Дай я просто быстренько проверю, кто это. Это может быть Слоан.

– Этого я и боюсь.

Она пихает меня в грудь. Я не двигаюсь. Телефон продолжает звонить.

– А что, если мы договоримся, что я последний раз оставляю телефон в спальне?

– Мы уже договаривались. Но ты очень вовремя об этом забыла.

– А. Понятно.

Она поднимает взгляд, закусывает губу и с немой мольбой смотрит на меня своими огромными бараньими глазами.

–Нет, детка. Не смотри на меня так.

– Пожалуйста?

Ой, к черту!

Ей прекрасно известно, что я не могу устоять перед этим сладким, нежным голосом и этим сладким, нежным взглядом. Не знаю, зачем вообще пытаюсь. С тяжелым вздохом слезаю с нее, перекатываюсь на спину и уставляюсь в потолок.

– Спасибо, милый.

Она наклоняется надо мной и клюет в щеку, прежде чем ответить на звонок.

– Алло?

Затем надолго замолкает и слушает. А потом выпаливает:

– О Господи! Нет! Слоан, мне так жаль.

Это Слоан. Ну конечно же, это она. И я уже понял, что о чем бы она ни рассказывала, это гигантская жопа, разбираться с которой придется мне. Нужно было выбросить этот чертов телефон из окна, когда была такая возможность.

Нат еще несколько минут слушает ее и взволнованно говорит:

– Конечно! Позови его сейчас же к телефону! Я дам Кейджу трубку.

Она переворачивается, пихает мне телефон и требует:

– Тебе нужно поговорить с Декланом.

Поворачиваю голову и смотрю на нее. Максимально ровным голосом произношу:

– Натали.

– Не надо говорить со мной таким тоном, Кейдж! Это важно! Младшую сестру Слоан похитил какой-то русский киллер по имени Малек, а еще ее подстрелили! Мы должны помочь ее найти!

Вот сукин сын.

Выпрямляюсь и вырываю телефон у нее из рук. И рявкаю в трубку:

– Говори, козлина.

– Ты тоже иди в жопу, жалкий кусок дерьма. Ты имеешь к этому какое-то отношение?

–Я даже не знаю, к чему этому.

– Нет? У тебя много вольных стрелков в команде? Потому что у меня сложилось впечатление, будто ты у Братвы большой босс. А если так, ты должен чертовски четко представлять, что творится на твоем участке. Или твоя репутация переоценена?

Последняя фраза произносится с таким упоением, что перед глазами у меня темнеет. Вижу только его черную кровь. И его мертвое тело, распластавшееся посреди огромной лужи.

– Переходи уже к сути, ирландец.

– Малек Антонов. Тебе известно это имя?

– Да. Он не в моей юрисдикции.

Деклан орет:

– Вся эта гребаная страна в твоей юрисдикции, чертов ты недоумок!

Закрываю глаза и медленно выдыхаю через нос. Считаю до десяти. Когда я открываю глаза, голая Натали расхаживает взад и вперед перед кроватью, кусая ногти. Только ее тревога удерживает меня от того, чтобы бросить трубку. Изо всех сил пытаясь контролировать интонацию, четко произношу:

– Он в зоне влияния Москвы. Ты знаешь не хуже меня, что в Старом свете своя вертикаль власти.

– Нет, у нас нет.

– Мы существовали задолго до того, как ваши банды еще только зачинались. Россия в двести раз больше Ирландии. Все намного сложнее.

– Чушь собачья.

– Отлично. Хорошо поболтали. Утопись в своем море, ирландец.

Окончательно озверев, протягиваю телефон Нат:

– Забери, пока я его не сломал.

Она грозно смотрит на меня, расправляет плечи и складывает руки на груди.

– Закончи разговор, Казимир.

Черт. Она называет меня настоящим именем, только когда у нас очень серьезные проблемы.

Закипая, снова прижимаю телефон к уху.

– Чего ты хочешь?

– Чтобы ты сказал, где его найти.

– Понятия не имею.

– Херов лжец.

– Да. Но не в этом случае.

На другом конце провода разносятся злобные гэльские проклятия. Меня это забавляет. Пряча улыбку, потому что Нат по-прежнему за мной наблюдает, говорю:

– Может, не стоило устраивать ту кровавую баню и убивать его брата, и тогда бы таких затруднений не возникло?

– Я не знал, что это его брат! Они жили в разных странах! И знаешь, сколько вас, гребаных русских, с одинаковыми фамилиями?

– Хочешь совет? В следующий раз, когда решишь убить кого-то из Братвы, –   не надо.

Он разражается такой длинной, злой и шумной цепочкой ругательств, что мне приходится убрать трубку от уха, чтобы не оглохнуть. Когда наконец повисает тишина, подношу ее обратно.

– Давай проясним. Я не знаю, где он. Я никак его не контролирую. Я не давал ему разрешения трогать сестру Слоан.

Следует короткая пауза.

– Но ты знал, что он здесь. Ты разговаривал с ним. Я по голосу слышу.

Может, этот козел умнее, чем кажется. Может быть.

– Я не имею никакого отношения к похищению. Могу дать тебе слово.

Он фыркает.

–Твое херово слово.

– Да. Такое же я дал по поводу того, что не расскажу твоим ирландским бандитам или другим семьям, кто и что ты на самом деле. И на кого ты работаешь. Если бы рассказал, то мы прекрасно представляем, что бы произошло.

За его молчанием слышу, как шестеренки у него в голове крутятся со скоростью тысячи километров в час. Но он ничего не говорит.

– Спасибо, что не стал оскорблять меня враньем.

– Пожалуйста. И тебе спасибо, что не стал оскорблять враньем меня.

– Нравится тебе или нет, но я говорю правду.

– Я сейчас не про Малека.

Господи, какой же он утомительный. Мы ходим кругами.

–Тогда про что ты?

– Про твою причастность к смерти Максима Могдоновича.

Уверенность в его голосе сразу дает понять –  он владеет сведениями, которыми не должен владеть. Это не просто догадка. Он знает.

Черт.

Когда я на какое-то время замолкаю, исключительно от удивления, Деклан продолжает:

– Ты же помнишь Макса, да? Своего старого босса? Умер во время тюремных беспорядков, удачно продвинув твою бессовестную задницу на главное место? Очень интересно все получилось. Что, как думаешь, скажут твои парни из Братвы, когда узнают имя организатора?

– Ты тупой слизняк.

– А ты ходячий анализ мочи. Я вот к чему: каждый из нас знает про другого то, что не должен. Давай сосредоточимся на важных вопросах. Скажи мне, где искать этого гада Малека. Где он живет? Как он перемещается?

– Говорю тебе, я не знаю.

– Ты понимаешь, что задолжал мне за удаление твоих данных из базы ФБР?

–Неверно. Я позволил Слоан остаться с нами, когда ты разбирался со своими делами. Со своими опасными делами, за которые теперь и расплачиваешься. Я не обязан был этого делать.

Он повышает голос.

– Слушай, ты…

– Я приютил твою женщину. Мой долг оплачен. Конец.

Повисает такая долгая тишина, что мне кажется, будто он повесил трубку. Но потом Деклан произносит:

– Если ты мне поможешь, я готов оказать тебе услугу. Только одну. Все, что попросишь. Без дополнительных условий.

– Ладно. Выстрели себе в башку.

– Все, кроме этого, чертов ты дрочила.

В ответ на мое молчание он нервно продолжает:

– Ты знаешь, что мое предложение ценно. Тебе нужно просто подсказать мне, с чего начать. Скажи, где искать. Скажи что угодно, что поможет нам ее найти, и тебе будет от меня маза. И я не стану задавать вопросов.

Крепко задумываюсь. У меня в голове проносится список в дюжину крайне полезных вещей, о которых я бы мог его попросить. Хоть и противно это признавать, Деклан О’Доннелл –  могущественный человек. Никогда не знаешь, когда окажется полезным такой должник. И я отдельно попросил Малека не трогать женщин во время своей мести. Я очень четко выразился. А теперь девочку подстрелили при похищении, которого вообще не должно было быть. И не просто какую-то девочку. А ту, за которую Натали волнуется. И которую просит помочь найти.

Все. Решение принято.

– Ладно, ирландец. Ты выторговал себе сделку. Мне нужно сделать несколько звонков. Свяжусь с тобой, когда у меня что-то будет.

Вешаю трубку, чтобы больше не слушать его невыносимый акцент.

А потом, под беспокойным взглядом Натали, начинаю набирать номера.

Боль повсюду.

В основном в животе, но и во всем теле тоже, везде и сразу. Каждый вздох –  агония. Малейшее движение –  пытка. Даже ветерок, касающийся кожи, отдает болью.

Настолько больно, что хочется умереть.

У меня закрыты глаза, а мозг вял и притуплен убийственной силой боли, но все же удается смутно осознать, что происходит вокруг.

Пахнет антисептиком. Слышу приглушенную речь на иностранном языке. Чувствую холодный металл, когда игла впивается мне руку, а потом слабое жжение в вене. Острая боль отступает через несколько секунд. Мой стон благодарности –  чистый рефлекс. Звонит телефон. Тяжелые шаги удаляются. Знакомый голос произносит по-английски:

– Я полностью в своем праве. Не тебе задавать мне вопросы.

Это Малек. Звучит злобно.

Повисает тишина. А потом он выдает огневую очередь из фраз: с его языка одно за другим срываются резкие слова.

– Я забрал ее в качестве компенсации за Михаила. Что я буду делать дальше –  уже тебя не касается. Это единственное объяснение, которое ты получишь, Казимир. Теперь она моя. Больше никогда со мной не связывайся.

Тяжелые шаги снова возвращаются. Малек опять заговаривает, на этот раз по-русски. Откуда-то справа ему отвечают, тоже на русском. Это мужской голос. Кажется, мужчина нервничает. Чувствую, что рядом стоят и другие –  они молча наблюдают, тоже нервничая. Когда Малек отвечает, я все понимаю, так что, видимо, он говорит по-английски. Но мой мозг размягчился, как ватный шарик. Что бы мне ни вкололи, оно очень быстро отключает мне сознание.

– Делай, –   рычит Малек. –   Если умрет она, то и вы все тоже.

Слова тут же ускользают от понимания, стоит их услышать; их мягко подхватывает ленивый поток воздуха и относит к потолку, от которого они отражаются эхом и тают.

Волна тьмы накрывает меня с головой и проглатывает целиком.

Словно во время отлива, тьма медленно отступает.

Пятна света проникают сквозь мои прикрытые веки. Чувствую его где-то близко: этот головокружительный аромат густого ночного леса. Мой пульс ускоряется. Ровный механический писк пытается его догнать. Похоже, я подключена к монитору.

– Живи, пташка, –   говорит Мал прямо мне в ухо. Его голос звучит низко и взволнованно. –   Лети обратно ко мне.

С усилием поднимаю веки ровно на столько, чтобы увидеть его: он нависает надо мной, словно ангел смерти, прекрасный и неземной, с бледными горящими глазами.

Он верит в мою смерть.

Затем берет мою холодную руку и сжимает ее. И хрипло приказывает:

–Живи.

Тьма снова прибывает, чтобы заявить на меня свои права.

Меня поднимают сильные руки. Боль невыносимая, но закричать нет сил. Ни одна часть тела мне неподвластна, включая голосовые связки. Тело обмякло, руки и ноги свисают, как у куклы. У меня недостаточно энергии, даже чтобы открыть глаза.

А еще мне холодно. Я страшно замерзаю.

Меня словно погребли под айсбергом.

А потом происходит какое-то движение. Дезориентирующее движение. Не понимаю, опускаюсь я или поднимаюсь. Руки, которые меня несли, исчезли. Я вытягиваюсь на удобной поверхности. Должно быть, меня куда-то положили, но вспомнить этого не могу. И открыть глаза тоже.

Что-то мягкое и тяжелое накрывает мое тело. Низкий шумный гул успокаивает мои расстроенные нервы. Убаюкивающие движения погружают меня в транс. Я укутана теплом и защищенностью и, хотя ощущаю сильную боль во всем теле, чувствую себя удивительно спокойно. Спокойно настолько, будто отделена от себя самой. Лишь невесомо парю в нескольких метрах от своего тела, молча наблюдая за происходящим.

Возможно, я уже мертва.

Раньше казалось, что загробная жизнь не будет такой болезненной.

Качка замедляется, а потом прекращается. Я делаю вдох, и у него привкус снега.

– Добрый вечер, сэр. Не могли бы вы дать мне свой паспорт, пожалуйста?

Голос мужской, дружелюбный и незнакомый. Спустя мгновение дружелюбный мужчина снова заговаривает:

– Как долго вы планируете оставаться в Канаде, сэр?

– Несколько дней.

– Вы приехали по работе или на отдых?

– На отдых. Всегда хотел посмотреть на Ниагарский водопад с другой стороны.

– Вам нужно что-то декларировать?

– Нет.

Следует еще одна пауза, после которой дружелюбный мужчина желает Малу хорошей поездки.

Тихий гул возобновляется. Баюкающие движения опять погружают меня в транс.

Я снова проваливаюсь в темноту.

Через минуту или через сто лет наконец удается открыть глаза. Я лежу на спине в незнакомой постели.

В комнате прохладно, светло и тихо; все приятно расплывается. Без очков я не могу различить деталей, но на больницу не похоже. И пахнет не как в больнице. Тут отчетливо пахнет дровами и еловыми иголками. Тяжелыми дождевыми облаками и влажной лесной подстилкой. Густым зеленым мхом, растущим на стволах древних деревьев, верхушки которых окутывает туман. Уголком природы, где никогда не бывает человека.

Напоминает наши походы в леса Мьюра, куда мы отправлялись всей семьей, когда я была еще маленькой. Совместное разжигание костра, холодные ночи в уютных спальных мешках, открытое небо над головой как сверкающее звездное одеяло. Мы со Слоан перешептываемся и хихикаем в своей палатке, когда родители засыпают в своей.

Одно из последних наших хороших совместных воспоминаний перед тем, как умерла мама.

Какое-то время я лежу неподвижно и просто дышу. Пытаюсь сшить обрывки воспоминаний воедино. Но всплывают только отдельные куски и фрагменты, краткие моменты ясности между длинными участками темноты. Даже то, что я могу вспомнить, очень расплывчато и словно в помехах.

Понятия не имею, сколько прошло времени.

– Ау? Тут кто-нибудь есть?

Мой голос похож на кваканье лягушки. Во рту привкус пепла.

Тяжелые шаги приближаются и останавливаются рядом со мной. Я понимаю, что это он, не успевает он заговорить. Его походку и аромат я узнаю повсюду. Его темное присутствие –  такое же мощное, как гравитация.

– Ты проснулась.

Удивление смягчает природную грубость его тембра. Удивление и что-то еще. Облегчение? Скорее разочарование.

Облизываю губы, сглатываю, закашливаюсь. Когда мышцы живота сокращаются, ощущения такие, будто кто-то пихнул добела раскаленную кочергу мне прямо в кишки. Кричу от агонии.

Малек бормочет на русском, бессмысленно мурлыкая что-то успокоительное, а потом приподнимает мне голову одной рукой и подносит к губам стакан. Вода. Ледяная и чистая. Это самая восхитительная вещь, что я пробовала в жизни. Пью ее большими глотками, пока все не заканчивается. Он убирает стакан от моего рта и проводит пальцем по нижней губе, подхватывая капельку.

– Где я? Что случилось? Киран в порядке? –   шепчу я.

Матрас проминается под его весом. Он наклоняется надо мной, уперев руку в простыню рядом с подушкой, и фокусируется на моем лице. Затем заглядывает прямо мне в глаза и лаконично отвечает на вопросы.

– Ты у меня дома. Тебя подстрелил один из твоих охранников. Блондин. Не знаю, жив ли второй. Выясню, если попросишь.

– Да, пожалуйста.

Мал кивает. Мы молча смотрим друг на друга. Где-то на улице три раза каркает ворона. Это кажется плохой приметой, как та стая гусей, погибшая из-за нашего самолета во время посадки в Бостоне.

– Я… Я не помню, как меня подстрелили.

Он снова кивает, но ничего не отвечает.

– Со мной все будет нормально?

– Ты потеряла почку. И селезенку. И много крови.

– Это да или нет?

– Это может быть. Как ты себя чувствуешь?

Раздумываю над ответом, подыскивая идеальное слово для описания крайней слабости, невероятного утомления и пульсирующей боли, пробирающей до костей.

– Дерьмово.

В ответ Малек смотрит на меня без улыбки, в сосредоточенном, направленном на меня, как луч лазера, молчании, а потом внезапно произносит:

– Суп?

В недоумении мотаю головой, сомневаясь, что расслышала его верно, ведь мой мозг сейчас такой же размягченный и дырявый, как домашний сыр.

– Что, извини?

– Думаешь, ты сможешь сейчас что-нибудь съесть?

Теперь я поняла.

– А что за суп?

Он хмурится.

– Тот, который я приготовил. Так ты хочешь или нет?

Мы говорим о супе. Это безумие. Сфокусируйся, Райли. Выясни, что происходит. Закрываю глаза и медленно выдыхаю.

– Почему я здесь?

Его голос звучит очень тихо.

– Потому что я так хочу.

Мне страшно открывать глаза, но я все равно это делаю. Вижу в его взгляде миллион невысказанных пылающих слов. И все они страшные.

Еле получается придать твердость своему голосу.

– И сколько я здесь пробуду?

– Сколько понадобится.

Мне не хватает духу спросить, что это значит, или сил, чтобы справиться с любым возможным ответом. Закусываю губу и киваю, будто в этих жестах есть какой-то смысл.

Он встает и уходит.

Из соседней комнаты доносятся какие-то звуки. Кастрюля звякает о плиту. Открываются и закрываются дверцы. Вода бежит в раковине.

Потом похититель возвращается и снова садится на край кровати, держа в руках простую белую керамическую миску. Он ставит ее на маленький деревянный стол рядом со мной.

– Сейчас я тебя приподниму. Будет больно.

Прежде чем удается возразить, что мне и так достаточно больно, он берет меня за подмышки и перемещает в сидячее положение. Его предупреждение о боли оказалось правдой. Так больно, что пипец. Тысяча ножей входит мне в живот и вспарывает его. От шока я ахаю и хватаю ртом воздух.

Он удерживает меня одной рукой, а другой поправляет подушку у изголовья. Потом помогает мне на нее откинуться и тихо успокаивает, слыша мой стон.

После снова присаживается рядом со мной, берет миску, зачерпывает из нее ложкой и подносит ее к моим губам. Терпеливо ждет, пока у меня выровняется дыхание и я смогу открыть рот, а потом пихает мне ложку в губы.

Суп горячий, сливочный и восхитительный. Жадно глотаю его и облизываю губы. Мал удовлетворенно мычит и скармливает мне еще ложку. Только разделавшись с половиной миски, заговариваю снова:

– Сколько я уже здесь?

– Со вчерашнего вечера. До этого ты шесть дней провела в больнице.

Я неделю была без сознания? Невозможно.

Он видит мой шок и прибавляет:

– Ты лежала в травматологии, пока не стабилизировалась настолько, что тебя можно было перевезти.

– Травматология, –   повторяю я, силясь отыскать какие-нибудь воспоминания. Но ничего не нахожу. Это тупик. Глухая стена.

– Только мы пользуемся этим местом, официально его нет. Тебе давали анальгетики, антибиотики и восполняли потерю жидкости через капельницу. Переливание крови тоже было.

Следует многозначительная пауза.

– Ты не должна быть жива.

Слабым голосом отвечаю:

– Я тебе говорила, что упрямая.

– Да. Говорила.

Он смотрит на меня с такой обжигающей пристальностью, что мне становится неловко. Но неловкость испаряется, когда мои пережженные нервы снова решают высечь искру и напоминают о фразе Паука, пророненную во время побега от Малека в книжном.

«Он правая рука короля московской Братвы».

И самое важное слово тут –  «московской».

Мой пульс разгоняется до грохочущего галопа. Голос хрипнет.

– Когда ты сказал, что мы у тебя дома… Где именно мы находимся?

Не отрывая от меня глаз, Мал что-то говорит. Не по-английски. Интуиция подсказывает, что это название города. Но все же не может быть так, как я думаю? Поверить не могу, что это правда. Шепчу в ответ:

– Куда ты привез меня? Что это за место?

Слышу лишь молчание. Его глаза полны тьмы. Такой глубокой, непроницаемой тьмы, словно смотришь в бездну.

– Ты уже знаешь, где ты. Здесь ты и останешься.

С этими словами он встает и выходит из комнаты, закрыв за собой дверь.

– У меня кое-что есть.

Голос Казимира на другом конце провода одновременно и облегчение, и провокация.

– Прошло больше недели!

– Тебе повезло, что я вообще что-то выяснил.

Он многозначительно замолкает.

– Твой контакт в ФБР сильно помог?

– Ты прекрасно знаешь, что нет, –   скрежещу в трубку сквозь стиснутые зубы.

– Да. А мне пришлось убить троих человек, чтобы добыть эту информацию. Так что некоторая признательность была бы не лишней.

– Да переходи ты уже к чертовой сути.

– Ну раз ты так вежливо просишь…

Его голос сочится сарказмом и самолюбованием. Бормочу себе под нос:

– Этот херов урод смерти моей хочет.

– Было бы хорошо! Так ты хочешь слушать или нет?

Кажется, мое злобное молчание удовлетворяет его в качестве положительного ответа, поэтому он продолжает. Лучше бы он этого не делал.

– Она в России.

Немного придя в себя после первоначального шока, спрашиваю:

– Как? У нас глаза и уши по всей стране. Аэропорты, автобусные станции, порты –  повсюду!

– Это тот еще скользкий сукин сын, вот как. А в канадской границе любой дыру найдет.

Канада. Он отправился на север. Черт.

– Продолжай.

– Малек угнал грузовик, поменял номера и провез ее через границу рядом с Ниагарским водопадом. Умный ход, учитывая то, какой там ежедневный поток туристов. Брошенный грузовик нашли рядом с небольшим полем в Гамильтоне, в Онтарио. Летели они оттуда.

– Конечный пункт?

– Родной город Малека. Москва.

Москва. Шестой крупнейший город земли с двенадцатью миллионами жителей. Ни один из которых не захочет помочь нам в поисках Райли.

– То есть она была жива, когда покидала Штаты.

– Да. Но насколько я знаю, едва-едва.

Становится все лучше и лучше.

– А сейчас?

– Понятия не имею. Его след теряется. Никто точно не знает, где он живет, и никто из Москвы не захотел со мной разговаривать.

– Надо было предложить денег! –   взрываюсь я.

Казимир лишь усмехается.

– Олигархов не привлекают подачки.

– А что тогда их привлекает? Что мы можем им предложить, чтобы нам помогли?

Выдержав паузу, он отвечает:

– Я согласился помогать тебе в обмен на ценную услугу. Личную услугу. Но на остальную Братву это не распространяется. Если хочешь договориться с Москвой –  связывайся с ними сам.

Самодовольный хер. Злобно выпаливаю в трубку:

– Я расскажу им про Максима Могдоновича!

– А я расскажу ирландцам про твою подработку шпионом в свободное время. Шах и мат.

– Это не шах и мат, говна ты кусок. В лучшем случае –  пат.

– Каждому –  свое. Суть в том, что я предоставил тебе информацию, которую ты искал. Теперь с тебя маза. Жди от меня звонка, когда захочу обналичить свой чек.

Он отключается, а я остаюсь кипеть от ярости.

Райли в Москве. И как, твою мать, я должен сообщить об этом Слоан?

– Куда он ее увез?

Оборачиваюсь на голос Паука. Он стоит с противоположной стороны стола в нашей явке и смотрит на меня воспаленными, ошалевшими глазами. Они приехали в Нью-Йорк из Бостона пару дней назад. С тех пор, судя по всему, он не ел, не спал и не мылся. Лишь шагает по комнатам, в которых оказывается, потом разворачивается и идет в другую сторону, ни на секунду не разжимая зубов. И выглядит как дерьмо больного. Два дюйма швов, тянущихся от его виска в том месте, где Малек заехал ему пистолетом, не улучшают ситуацию.

Убираю телефон обратно в карман пиджака, складываю руки на груди и окидываю его взглядом с головы до ног.

– Тебе надо отдохнуть.

Но он настаивает:

– Куда он ее увез?

Я знаю его достаточно давно, чтобы понять –  он будет терроризировать меня этим вопросом, пока не добьется ответа. Приходится уступить ему, хотя его реакция меня точно не обрадует.

– В Москву.

На пару мгновений Паук застывает в шоке, переваривая новость, а потом сипло спрашивает:

– Как она?

– Едва жива, если верить Казимиру.

Он с усилием сглатывает, уставляется в пол, а потом снова смотрит на меня и с жаром спрашивает:

– Когда я вылетаю?

– Никуда ты не вылетаешь.

Его глаза горят, а желваки гуляют.

– Я еду. Нравится тебе это или нет, я еду в Москву. Это моя вина. Моя ответственность. Я найду ее.

Бесстрастно ему отвечаю:

– Ты должен быть там, где я тебе говорю. Сейчас ты нужен здесь.

– Я здесь бесполезен, и ты это знаешь. Я не могу сосредоточиться. Не могу спать. Да я думать почти не могу!

– Сбавь тон. Выдохни. Возьми себя в руки.

Он закрывает глаза, запускает пятерню в волосы и тяжело вздыхает.

– Извини. Черт.

Его руки опускаются, а взгляд устремлен в окно. Голос становится на октаву ниже.

– Я должен найти ее. Должен. Я тут с ума схожу.

Что-то в его тоне заставляет меня внимательнее на него взглянуть.

Видно, как он топит себя в чувстве вины после случившегося. И корит себя гораздо сильнее, чем Слоан или я. Его горе почти осязаемо. Над его головой собрались густые и черные тучи страдания. Возможно, этому есть причины помимо очевидных. Продолжая глядеть на него, говорю:

– Мне нужно, чтобы ты присмотрел за Слоан, пока меня нет. Я соберу команду и буду держать тебя в курсе всех новостей, когда мы туда доберемся.

– Я еду! –   ревет он, стукнув кулаком о мой стол. –   Я не прошу разрешения!

Не удостаиваю реакцией его крики. Просто встаю и смотрю на него, пока он не понимает, что выдал себя. Паук опускается на стул рядом со столом, роняет голову в ладони издает тоскливый стон. Выдержав паузу, тихо говорю ему:

– Она не похожа на твой типаж.

– Я никогда не встречал женщину, способную заставить меня краснеть.

Господи Боже. Со злобы мой тон становится резче, чем хотелось бы.

– Я знаю об этой ситуации все, что должен?

Его взгляд жалобно вперяется в меня.

– Я к ней и пальцем не прикоснулся. Клянусь могилой матери. Ничего не было. Она даже не знает.

– Хочешь сказать, это безответно?

– Ну да.

Он говорит правду. У Паука не такое лицо, чтобы скрывать ложь. Отворачиваюсь к окну и, задумавшись, смотрю на улицу. Что за чертов бардак.

За моей спиной Паук тихим, дрожащим голосом говорит:

– Малек будет ожидать твоего приезда. Он будет готовиться. Наблюдать. Меня никто ждать не будет.

– Он видел твое лицо. Он тебя знает.

– Тебя он знает лучше. Как и все остальные. Стоит тебе хоть раз прогуляться по Москве, и через час вся Братва в стране будет знать о твоем приезде.

Он замолкает, чтобы дать мне над этим подумать.

– И ты знаешь, что у тебя не получится оставить Слоан здесь. Даже если ты попытаешься, она тебе не позволит. Ты правда хочешь, чтобы она поехала за тобой в Россию? Ведь мы оба знаем, что она это сделает. Так или иначе, но сделает.

Тут же зло его прерываю:

– Я в курсе.

– Тогда пошли меня! Я смогу пролететь под радарами, в отличие от тебя.

Со вздохом отворачиваюсь от окна и сажусь напротив него.

– Москва огромная. Тебе на поиски может лет десять понадобится. Мы даже не знаем, с чего начать. Это как искать песчинку на пляже.

– Ну да, –   кивает Паук. –   Так что чем быстрее начнем, тем лучше.

Мне не нравится выражение его глаз. В них виден нехарактерный для него протест. Намек на бунт. Выдерживаю его мятежный взгляд и жестко отвечаю:

– Ответ нет. Я не стану посылать тебя. Это будет смертный приговор. Я организую все как-нибудь по-другому.

Судорожно вздохнув, Паук глядит на меня. Заметно, как он изо всех сил старается контролировать эмоции и тщательно подбирает слова, чтобы меня переубедить. Но в конце концов сдается. Прежде чем выйти, он снова поворачивается ко мне. Глядя мне прямо в глаза, Гомер спокойно произносит:

– Я не буду сидеть сложа руки, пока этот русский сукин сын делает с девочкой все, что хочет, Деклан. Не буду.

Он уходит, тихонько прикрыв за собой дверь.

Через два часа он пишет мне из Ла-Гуардии.

«Мой самолет готовится к взлету. Позвоню, когда она будет у меня».

– Ополоумевший ты сукин сын! –   пораженно кричу в пустоту кабинета. –   Тебя же там убьют.

А потом беру телефон и набираю номер единственного человека, который может мне сейчас помочь. Человека, который знает всех и все, хотя умер больше года назад.

Это Киллиан Блэк.

Очень долго я просто лежу и пялюсь в стену. Без очков вижу только смазанную картинку, но понимаю, что стена сделана из бревен.

Я прикована к постели после пулевого ранения в деревянном доме русского киллера. Неделю провела без сознания, и у меня вырезали несколько органов.

Я бы посмеялась, если бы так не хотелось плакать.

Мне нужно в туалет, так что я бережно спускаю ногу с края матраса. Через несколько секунд, когда дыхание возвращается в норму, скидываю другую ногу и присаживаюсь. От боли на глаза выступают слезы. Кажется, меня сейчас стошнит.

Передо мной возникает Малек и берет за плечи. У меня чувство, что сейчас он рассерженно меня встряхнет, но этого не происходит. Вместо этого слышу лишь его низкий злобный рык.

Задыхаясь, говорю его ступням:

– Я хочу в туалет.

– Ты должна оставаться в постели.

– Мне. Нужно. В туалет. Ты либо помогаешь мне встать, либо убираешься с дороги. Писать в кровать я не собираюсь.

Молчание. Недовольное ворчание. Потом он аккуратно поднимает меня, схватив за подмышки, и выжидает, пока я постанываю, качаюсь и пытаюсь вернуть равновесие.

–Черт. Черт!

– Сфокусируйся на дыхании, не на боли.

Хватаюсь за его жилистое предплечье и старательно втягиваю воздух, пока худшее не оказывается позади.

Где-то писали, что пулевое ранение болезненнее, чем роды. Тогда я над этим посмеялась. Каким образом вытолкнуть человека из своей пилотки может быть менее мучительно, чем поймать пулю?

Вот каким образом. Сейчас я прочувствовала это нутром.

Деторождение раздирает лишь твою вагину. Пуля раздирает все твое тело.

– А части пищеварительной системы я тоже лишилась? Такое ощущение, что у меня вырвали кишки и заменили их на бритвенные лезвия.

– Пулевое ранение в живот –  одна из самых болезненных травм.

– Ты объясняешь по личному опыту?

– Так и есть. Ты стоишь?

– Насколько это возможно.

А это почти невозможно. Но будь я проклята, если признаюсь, что, скорее всего, упаду плашмя, если он меня отпустит. Может, я и инвалид, но гордость у меня еще есть.

– Ванная там, –   показывает он куда-то.

– Было бы неплохо видеть, куда ты показываешь.

– У тебя настолько плохое зрение?

– Без очков я официально слепая.

– Я куплю тебе пару.

– Но нужен рецепт.

– Позволь мне об этом позаботиться.

Он делает шаг назад, все еще придерживая меня. Шаркаю вперед. Он делает еще шаг назад. Так мы проходим примерно половину комнаты, пока он не теряет терпение.

– Это займет вечность. Я беру тебя на руки.

– Мне нужно ходить. Для здорового кровотока и заживления. Если после операции слишком долго лежать в постели, можно заработать тромб или легочное заболевание, пневмонию, например.

В его молчании угадываются нотки удивления.

– Откуда ты это знаешь?

Потому что так сказали врачи, когда удалили раковые яичники моей матери. Но я сейчас не в настроении делиться тяжелыми личными историями.

Довольно грубо отвечаю ему:

– У меня большой мозг.

Его голос звучит мягко:

– У тебя правда необычайно большая голова для такого маленького человечка. Тебе никогда не предлагали выступать в цирке?

– Это ни чуточки не смешно.

– Тогда почему у тебя уголки губ приподнялись?

– У меня всегда такое лицо, когда хочется блевануть фонтаном.

Он берет меня на руки и проносит остаток пути до уборной, будто мы вовсе не отказывались от этой идеи. Когда он ставит меня перед унитазом и продолжает стоять, сложив руки на груди, кровь отливает с моего лица.

– Я не собираюсь писать, пока ты тут стоишь.

– Ты можешь упасть.

– Да, могу. И это будет как раз подходящий момент, чтобы ты подошел и помог мне. А сейчас –  нет.

Мал упрямо не двигается с места. Это, конечно, выводит меня из себя.

– Зачем так хлопотать о человеке, которого ты угрожал убить? Ты мог просто оставить меня умирать и закрыть эту тему.

Словно додумавшись до очень умной мысли, он спокойно произносит:

– Ты поймала за меня пулю. Теперь я несу за тебя ответственность.

– Я не настолько просветленная, чтобы уловить здесь логику.

Не обращая на меня внимания, он отворачивается.

– Я буду прямо за дверью, если понадоблюсь.

Опираюсь на край раковины, недоуменно пялясь на дверь, но потом решаю сесть, пока еще не грохнулась. Предельно медленно двигаясь, переползаю на унитаз.

– Ты в порядке? –   Его голос через дверь звучит резко.

– Пока не услышишь глухой стук, считай, я в норме.

– Мне кажется, я слышал глухой стук.

– Это звук, с которым меня покинули остатки надежды.

Только сделав свои дела и взглянув на себя в зеркало над раковиной, осознаю, что нижнее белье и длинная пижамная рубашка на мне –  не мои. Но все чудовищные выводы из этого факта вытесняются чистым ужасом от того, что я вижу в зеркале.

Даже без очков понимаю, что похожа на смерть. На реалистическое физическое воплощение Смерти. Я бледная как мел. Глаза –  красные и ввалившиеся. Губы потрескались, а волосы представляют собой клубок колтунов, будто там подралась стая грызунов. И еще я потеряла в весе. Ушло фунтов десять, не меньше. Кости ключиц торчат, как у скелета. Не веря собственным глазам, дотрагиваюсь до щеки, затем до волос.

А потом, не в состоянии справиться с тяжестью реальности, я начинаю плакать. Приваливаюсь к раковине и разражаюсь такими громкими рыданиями, что даже не слышу, как в ванную врывается Мал. Не говоря ни слова, он заключает меня в объятия и прижимает к груди. Хотя нет, «слезы» –  слишком деликатное определение. Это полноценная истерика. Срыв, который сотрясает все мое тело и сопровождается воями, всхлипываниями, ревом, нервной дрожью и судорогой, а еще огромным количеством соплей.

Все это время Мал не произносит ни слова. Просто держит меня в объятиях. Это единственная причина, почему я не падаю на колени.

Когда самые громкие завывания сходят на нет и от меня остается только безвольное, икающее красное нечто, он отпускает меня ровно на секунду, чтобы взять с полки салфетку. Затем подносит ее к моему лицу и предлагает высморкаться, будто ухаживает за пятилеткой с простудой. По какой-то странной причине это успокаивает.

Я высмаркиваюсь. Он вытирает мне нос, бросает салфетку в мусор, берет еще одну и вытирает слезы с моих щек. Потом берет меня на руки и несет обратно в спальню.

Опустив голову ему на грудь и закрыв глаза, тихо шепчу:

– Я не понимаю, что происходит.

–Тебе и не надо. Тебе надо только выздоравливать, malyutka. На это потребуется время.

От звука этого ласкового прозвища на меня снова нападает слезливость. Чтобы не заплакать, хлюпаю носом и зажмуриваю глаза. Мое лицо искажается от боли, когда он опускает меня на кровать, но я не издаю ни звука. Мал поправляет подушку у меня под головой.

– Мне нужно проверить швы. Я подниму твою рубашку.

Даже не пытаюсь протестовать. Мои возражения он даже слушать не станет. Кроме того, у меня нет сил. То, что Малек невольно нанялся мне в сиделки, –   очередная взрывающая мой несчастный мозг мысль, с которой остается только смириться. Вся энергия уходит только на то, чтобы заставить психику принять реальность, а не бороться с ней.

Его руки нежно приподнимают рубашку и ощупывают область вокруг живота, пока я морщусь и стискиваю зубы.

– Признаков инфекции в районе швов нет, –   тихо говорит он. –   И живот не твердый, это хорошо. Я поменяю повязки, а потом принесу тебе лекарства.

– Лекарства?

– Обезболивающие. Антибиотики.

– А.

– Ты должна сразу мне сказать, если у тебя обострится боль, или воспалится нога или рука, или тебе станет сложно дышать, или начнется головокружение, или если увидишь кровь в моче.

Закрываю глаза и слабо шепчу:

– О Господи.

– Отчаиваться еще рано. Может стать хуже. Даже если заживление будет проходить идеально, у тебя может развиться ПТСР. После огнестрельных ранений такое часто случается. Кошмары, тревога, нервозность…

– Понятно, –   перебиваю его я. –   Даже если я не превращусь в развалину, то все равно превращусь в развалину.

Он завершает осмотр моего живота и смотрит на меня.

– Ты молодая и сильная. У тебя есть шансы.

Странная интонация, с которой произнесена последняя фраза, заставляет меня нервничать. Всматриваюсь в его лицо в поиске какого-либо намека, но его выражение абсолютно нейтрально.

Подозрительно нейтрально.

– Погоди. Я все еще могу умереть, да?

– Да. Сепсис не редкость в подобных случаях. Еще тромбы, коллапс дыхательных путей, образование свища, перитонит, абсцессы и другие осложнения.

По крайней мере, пилюлю он не подслащивает. Надо отдать ему должное.

Тихо ему отвечаю:

– А ты прямо как лучик солнца, да?

– И с одной почкой ты никогда не сможешь пить алкоголь.

От внезапности новости закрываю глаза и испускаю стон.

– Лучше бы я умерла.

– Посмотри на это с хорошей стороны.

– Тут нет хорошей стороны!

– Подумай, сколько денег ты сэкономишь. И у тебя больше никогда не будет похмелья!

В его устах это звучит так рационально, что заставляет меня невольно рассмеяться. Это вызывает очередной приступ резкой боли, и смех превращается в стон. Мал сжимает мне руку и бормочет:

– Просто дыши. Все пройдет.

Глубоко, отчаянно вдыхаю через нос и сжимаю его руку так крепко, что, кажется, могу ее сломать. Но мне все равно. Это по его вине я вообще оказалась в таком положении. Не открывая глаз, спрашиваю:

– Моя сестра. Слоан. Она знает, что со мной произошло?

Он выдерживает паузу, но потом отвечает:

– Да.

За этим чувствуется долгая и запутанная история, но никаких дальнейших разъяснений не следует.

– То есть она знает, что я жива? И с тобой?

– Да.

Открываю глаза и смотрю на него. Он стоит на коленях рядом с кроватью и склоняется надо мной. Моя рука по-прежнему в его.

– Ты не боишься, что они могут прийти сюда?

– Если нога Деклана О’Доннелла ступит на эту землю, это будет его последний шаг.

В его словах звучит такая убежденность, что можно не сомневаться –  Малек не только заранее все подготовил для такого развития событий, но ему даже не обязательно самому спускать курок.

– Твои люди следят за ним.

Он коротко кивает.

Робким голосом прошу его:

– Пожалуйста, не убивай его.

–Ты постоянно просишь не убивать других людей, но никогда не просишь не убивать тебя, –   угрюмо качает головой он.

Его ремарка заставляет задуматься.

– Я почти уверена, что просила.

– Нет. Не просила. Только угрожала вернуться из мертвых, если я это сделаю.

– Но я всю дорогу была процентов на девяносто уверена, что ты не будешь меня убивать. Почему ты так на меня смотришь?

Мой похититель без всякого выражения заявляет:

–Я собирался тебя убить.

– Нет, не собирался.

– Собирался!

–Ты хотел меня убить, но никогда бы не стал. Это совершенно разные вещи.

Он издает тяжелый вздох, отпускает мою руку, встает и выходит из комнаты. Я кричу ему вслед:

– Ты бы столько меня не целовал, если бы действительно планировал убить!

– Скажи это моей покойной бывшей жене.

Мне как будто дают под дых –  и это не только из-за боли в животе после попытки закричать. Застываю в постели, а мое сердце бьется, как ненормальное, пока я пытаюсь представить, каким образом Мал мог убить свою несчастную бывшую. Но тут голова Мала высовывается из-за двери.

– Нету у меня бывшей жены. Я никогда не был женат. Я сказал это, чтобы тебя испугать.

– Сработало.

– Говорил же, я плохой человек.

В ответ я только улыбаюсь.

–Если бы ты был по-настоящему плохим, ты бы в этом не признался.

Он на секунду прикрывает глаза и качает головой.

– Мне нужно ненадолго уйти. Постараюсь вернуться до темна.

Меня снова охватывает паника.

– Ты оставишь меня здесь одну? А вдруг я умру, пока тебя не будет?

– Тогда придется мне помахать лопатой после возвращения.

У меня падает челюсть.

– Так, вот это уже жестоко.

Вижу, что ему еле удается сдержать улыбку.

– А ты предпочитаешь кремацию? Могу устроить тебе погребальный костер, если хочешь.

–Это вообще не смешно.

– Немножко смешно.

– Нет. Совсем нет.

– У тебя губы дергаются.

– Это потому, что мне очень больно!

Его голова исчезает. Через минуту он снова появляется с белым бумажным пакетом.

– Что это?

Мал садится на край кровати и начинает доставать из пакета баночки с таблетками разных цветов и размеров. На некоторых есть этикетки, на некоторых –  нет. На имеющихся этикетках написана какая-то тарабарщина –  вероятно, на русском. Когда он вытряхивает несколько таблеток из разных пузырьков себе в ладонь и протягивает мне, я смотрю на них с некоторой тревогой.

– Откуда мне знать, что это?

– Потому что я тебе сказал.

– Да, но еще ты мне только что сказал, что всю дорогу хотел меня убить. Теперь я не могу тебе доверять.

С пафосной сдержанностью он произносит:

– Пей чертовы таблетки.

Неохотно протягиваю руку вперед. Он бросает таблетки мне в ладонь и наливает стакан воды из графина, который стоит рядом с ним на прикроватной тумбочке. А потом подает мне его с таким выражением, по которому сразу становится ясно –  у меня будут неприятности, если я еще хоть слово скажу.

Поэтому, естественно, для меня становится невозможным промолчать.

– Ладно, но если я проснусь трупом, то клянусь преследовать тебя вечно.

– Я начинаю серьезно сожалеть, что спас тебе жизнь.

Улыбаясь в ответ на его устрашающий взгляд, закидываю таблетки в рот и запиваю водой, которую он мне налил. Я проглатываю все таблетки за раз.

– Фу. Мне кажется, та белая и здоровая застряла у меня в глотке.

– Это цианид. Скоро тебя уже не будет волновать глотка, потому что через пару секунд ты будешь мертва.

– Слушай, нельзя так! Я ведь не понимаю, шутишь ты или нет!

– Посмотри на мое лицо. Это лицо шутника?

Его выражение каменно-серьезное.

– О Господи. Я сейчас кое-что осознала.

– Что?

– Ты свинья.

Уголок его рта приподнимается.

– Немножко как до жирафа доходит, да?

– По крайней мере, я не свинья.

Он молча смотрит на меня, и его взгляд теплеет. По-моему, он хочет улыбнуться, но не уверена, что он умеет. Потом он встает и оставляет меня в одиночестве, перед уходом сказав, что вернется, как сможет.

Тем же вечером он возвращается весь в крови.

Сначала это не бросается в глаза, потому что на улице темно, в доме выключен свет, а без очков я не вижу ничего на расстоянии метра. Но когда он заходит в спальню, начинает зажигать расставленные повсюду свечи, а потом присаживается на кровать рядом со мной, я замечаю его руки.

– Что это?

Малек смотрит на темное, бурое пятно на своей кисти и пытается вытереть его о рукав пальто. Когда ничего не получается, он решает проигнорировать мой вопрос.

– Вот. Тут должно быть достаточно, чтобы найти подходящие.

Мне на колени падает набитая чем-то наволочка.

– Что это?

– Посмотри –  узнаешь.

Открываю ее и заглядываю внутрь, очень удивившись увиденному.

– Тут, наверное, пар четыреста очков.

– У тебя склонность к преувеличениям. Тебе об этом говорили?

– Да. В колледже преподавательница по писательскому мастерству очень впечатлялась грандиозности моего языка.

– Уверен, это был не комплимент.

– Я получила за этот курс высший балл.

– Потому что она поняла, что, если завалит тебя, ты снова придешь к ней на курс. Второй раз она бы этого не выдержала. Попробуй выбрать очки. А я пока приготовлю что-нибудь поесть.

Он встает с кровати и продолжает расхаживать по дому, зажигая свечи, пока я подбираю достаточно мощные очки. Кричу ему через несколько комнат:

– Почему у тебя нет электричества?

– У меня есть электричество, –   отвечает он из соседней комнаты. –   Мне просто не нравятся люминесцентные лампочки.

– Тогда покупай светодиодные.

– Такие мне тоже не нравятся.

Похоже, мне повезло, что ему хотя бы нравится водопровод в доме.

– О! Я нашла подходящую пару!

Вернув себе ясность зрения, я пораженно оглядываюсь в доме.

Все стены и пол целиком сделаны из сучковатого отполированного дерева медового цвета. Тяжелые стропила идут через весь потолок. Двери тоже деревянные, как и кровать, на которой я лежу: они похожи на резные. На кровати –  несколько ярких шерстяных одеял и огромная коричневая шкура: подозреваю, какого-то настоящего зверя.

Очень большого зверя. Может, медведя.

Мебель простая, деревенская и тоже похожа на вырезанную вручную. В комнате нет ни компьютера, ни телевизора, ни часов, зато есть книжная полка и камин.

А еще на стене напротив меня висит гигантская лосиная голова и смотрит черными стеклянными глазами. Это пугает до жути.

Мал возвращается в комнату. От его вида мой ужас возрастает.

– О Господи, –   шепчу я, увидев его.

Его лицо покрыто такими же бурыми пятнами и брызгами, как и руки. Сейчас они высохли, но по стекшим на подбородок каплям становится понятно, что когда-то это была жидкость. Ярко-красная жидкость, потемневшая из-за взаимодействия с кислородом.

– Что?

– Ты весь в крови.

Он реагирует на это чудовищное сообщение так, будто услышал мой знак зодиака: с полным безразличием. Затем ставит поднос на прикроватную тумбочку, скидывает тяжелое шерстяное пальто, бросает его на стул, потом снимает черную фирменную кофту и кладет ее на пальто. Он предстает передо мной с голым торсом, а я просто сижу в кровати с открытым ртом и думаю, не перенесла ли я еще и серьезную травму мозга, помимо огнестрельного ранения.

Невозможно, чтобы человек был настолько красив.

Смаргиваю, чтобы прочистить глаза, но передо мной лишь плывут пространства мускулистой плоти, разукрашенные созвездиями татуировок. Его мышечную массу превосходит лишь рост, а рост –  лишь бьющие прямо по мозгам мышцы в виде стрелки, которая спускается от кубиков, будто указывая на достоинство у него между ног.

Он весь забитый, рельефный и в целом очень мужественный.

В исступлении отвожу взгляд.

Я ослепла. Он сжег мои глазные яблоки. Мне больше не доведется увидеть этот свет.

Он садится на край кровати и берет с подноса миску с дымящейся жидкостью, как будто все это вполне естественно. Будто он каждый день расхаживает по дому полуголый с окровавленными руками и лицом.

Что, учитывая специфику его работы, вполне возможно.

– Сделай несколько глубоких вдохов, –   говорит он, помешивая суп в миске. По мне, видимо, заметно, что мой мозг плохо функционирует.

– Не знаю, сколько раз ты еще это скажешь до конца недели, –   слабо говорю я, мечтая охладить свое пылающее лицо.

Он подносит ложку к моим губам и ждет, пока я возьму себя в руки. Когда мне наконец это удается, проглатываю восхитительную ложку супа. Домашнего супа моего киллера-похитителя, которым меня кормят, словно ребенка.

Я сошла с ума. Это единственное объяснение.

– Ты смогла отдохнуть, пока меня не было?

– Немного.

Очередная ложка супа исчезает у меня во рту.

– Как твои боли?

– Отменнейше.

– Попробуй еще раз без сарказма.

– По шкале от одного до десяти, примерно сорок семь.

– И без преувеличений. Если возможно.

Благодарно съедаю еще одну ложку, пытаясь глядеть куда угодно, кроме его груди. Господи Боже, его грудь. Его сиськи прекрасны. Извините, пекторальные мышцы. Кажется, это так называется? За последние шестьдесят секунд половина моего словаря оказалась безвозвратно утерянной.

– Райли. Боли. Насколько все плохо?

– Да, извини. Эм… Больно.

Мой похититель сурово на меня смотрит, но я слишком увлечена другим, чтобы пугаться.

– Почему на тебе кровь?

– Работа. Так что с болями?

– Немножко лучше. Или как минимум не хуже.

Его это, кажется, удовлетворяет, и он протягивает еще одну ложку супа. Мы молчим, пока я доедаю всю миску, периодически поглядывая то на одеяла, то на стены, то на потолок, то на страшного лося –  на что угодно, кроме него и его ошеломительной красоты. А потом он оставляет миску и заявляет, что идет принять душ.

Мал отправляется в ванную. А я остаюсь распластанной на кровати, придавленная зрелищем его тела и единственным словом, которым он объяснил кровь.

Работа. Он сегодня работал. Делал киллерские дела. Убивал людей.

Мой мозг отказывается это осмыслить. В голове просто не совмещается образ нежного, внимательного и заботливого парня, который промывает мне раны и кормит супом, и Мала-убийцы, который убивает людей за деньги. Который приехал на Бермуды убить Деклана. Который то ли хочет, то ли не хочет убить меня.

Я нахожусь в тысячах километров от дома, раненая, страдающая от боли, в незнакомой стране, куда меня ввезли в бессознательном состоянии, с перспективой умереть от осложнений после пулевого ранения, которое мне нанес мой телохранитель, или подпольной операции, проведенной, чтобы меня спасти. Это тупо перебор.

Вновь непроизвольно начинаю плакать, ненавидя себя за каждую упавшую слезу.

Слоан бы не расплакалась в такой ситуации. Непробиваемая сучка уже бы собрала экстренное средство передвижения из лосиной головы и подожгла бы эту хижину.

Когда Мал возвращается в спальню, я закрываю лицо руками и судорожно, тяжело вздыхаю. Он отрывает руки от моего лица и смотрит в глаза, полные слез. А потом говорит что-то нежное и успокаивающее по-русски, но я не понимаю ни слова.

– Ты же знаешь, что я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Да. Поэтому и не сказал это по-английски.

– Это не очень красиво.

– Ты бы так не думала, если бы поняла.

Молча смотрю на него, закусив губу. Его гладкие мокрые волосы зализаны назад. На нем только белое махровое полотенце, обвязанное вокруг талии. От него пахнет чистой кожей и здоровым мужчиной в самом расцвете сил, и, Боже милостивый, я больше ни секунды не в силах на него смотреть. Закрываю глаза, отворачиваюсь и шепчу:

– Зачем ты привез меня сюда?

Он аккуратно складывает мои руки мне на грудь и садится рядом. Чувствую его взгляд на своем лице, но отказываюсь открывать глаза. Через секунду он задает свой вопрос, проигнорировав мой.

– Почему ты бросилась под пулю?

– Я не знаю.

– Знаешь. Скажи правду.

Его голос тихий и просящий. Невольно представляю, как эти прекрасные зеленые глаза смотрят на меня со своей привычной пронизывающей насквозь силой. Как бы мне хотелось не выглядеть сейчас так, будто я спала под мостом!

Делаю глубокий вдох, потом выпускаю воздух и говорю ему нелепую правду таким тонким голоском, чтобы едва было слышно.

– Я не хотела, чтобы ты погиб.

Он долго и напряженно молчит. Вздыхает. Потом подносит мою руку к губам и целует ее, мягко касаясь губами костяшек, затем переворачивает ее и прижимается губами к моей ладони.

Не говоря ни слова, Мал поднимается с постели. Слышу, как он ходит по комнате, открывает и закрывает шкафы. Его шаги удаляются. Когда я снова открываю глаза, он оказывается полностью одет: даже в ботинках. После он опускается в большое кожаное кресло в углу. Складывает руки на животе, откидывает голову и закрывает глаза.

– Что ты делаешь?

– Засыпаю. И тебе тоже советую.

– Ты собираешься спать в кресле?

– Что я тебе только что сказал?

– Как ты можешь спать сидя? У тебя нет дивана в другой комнате, куда можно прилечь?

Малек поднимает голову и смотрит на меня.

– Перестань за меня волноваться.

– Но…

– Хватит.

Когда он понимает, что сейчас я начну снова его донимать, он резко отчеканивает:

– Да, диван есть. Нет, я не собираюсь на нем спать. Мне надо находиться в этой комнате. Чтобы услышать, если ты закричишь. И чтобы быть в курсе, если тебе вдруг станет больно или что-то понадобится. Не спрашивай меня почему, потому что я тебе не скажу. А теперь спи.

Его глаза испепеляют меня еще несколько секунд, пока он их не закрывает и не высвобождает меня из-под их обжигающей власти.

Сон ужасающе жестокий.

Он начинается со стрельбы, потом становится еще страшнее –  повсюду кровь и оторванные части тела. Повсюду разносятся крики и слышится запах дыма. Я в горящем здании. Пытаюсь бежать, но ноги отказываются двигаться. Пламя перекидывается на стену, а после на мою одежду и волосы. Кожа чернеет и начинает слезать скручивающимися слоями, как горящая бумага.

Вырвавшись из кошмара, резко вскакиваю со сдавленным криком и колотящимся сердцем.

– Все в порядке. Ты в безопасности. Я здесь.

Мал притягивает меня к себе. Укачивает меня в руках и бормочет что-то успокаивающее на русском, пока я хватаю ртом воздух. Когда сон отступает, я льну к нему и прячу лицо у него на груди. Он мягко произносит:

– В следующий раз во время кошмара напомни себе, что спишь. Это не реально. А потом прикажи себе проснуться.

– Что за глупости? Как я могу себе что-то приказать во сне?

– Твое подсознание вспомнит, что я тебе об этом сказал. С этого дня ты сможешь вытаскивать себя из страшных снов. Сниться они не перестанут, но станет немного лучше.

Я задумываюсь над этим, как и над тем, снятся ли плохие сны ему. Тут он говорит:

– Я хочу набрать ванну.

– Ты разве не принял душ?

– Не для меня. Для тебя.

Он отпускает меня и проводит рукой по моим волосам.

– От тебя воняет.

– Не очень-то приятно, –   сухо отвечаю я.

– Приятно или нет, но это правда. Попей воды.

Мал тянется к тумбочке и отдает мне стакан, стоявший на ней. Затем молча наблюдает, как я выпиваю полстакана, а потом поднимается и отправляется в ванную. Я обшариваю тумбочку в поисках очков. Надев их, замечаю, что страшная лосиная голова исчезла. Меня это очень, очень пугает. Она что, мне померещилась?

Когда Мал возвращается в комнату, я показываю место на стене, где раньше обитала эта омерзительная штуковина.

– Там раньше не висела голова лося?

– Нет.

Прежде чем я успеваю психануть из-за очередного убедительного доказательства моей невменяемости, он прибавляет:

– Это был изюбрь.

– Ой, да иди ты.

– Я ее снял.

На несколько секунд это вгоняет меня в ступор.

– Ты снял со стены голову изюбря, когда я заснула?

– Да.

– Зачем?

– Потому что она тебе не нравилась.

Удивленно моргаю в ответ.

– То есть помимо способности проходить сквозь стены ты еще и мысли читать умеешь?

– Нет, но лица читать умею. А твое –  удивительно выразительное.

О, чудесно. И какую же хрень поведало ему мое лицо, когда он расхаживал тут без рубашки? Надеюсь, не ту же самую, что и мои яичники, потому что у этих маленьких похотливых желез только одно на уме. У меня пылают щеки, и взгляд падает на свои же руки.

Мал подходит к кровати, откидывает одеяло с моих ног и берет меня на руки. Пока он несет меня в ванную, я комментирую:

– Мне нужно ходить.

– Походишь. Но давай сначала тебя вымоем.

Не успеваю даже испугаться слова «вымоем», потому что его намерения становятся тут же ясны, когда он ставит меня на ноги перед ванной и начинает стягивать с меня рубашку.

– Эй! Что ты делаешь?

Я дергаюсь так резко, что теряю равновесие. Его руки подхватывают меня за плечи и удерживают на месте, чтобы я не упала.

– Ты стесняешься. Не стоит. Я уже видел все, что только мог увидеть, –   и внутри тебя, и снаружи, –   спокойно отчеканивает он.

Смотрю на него, в ужасе открыв рот, и мысленно содрогаюсь от возможных скрытых смыслов такого заявления. Но тут он удостаивает меня детальным пояснением, которое устраняет все сомнения.

– Я стоял у изголовья твоей койки, когда они вскрывали тебе живот и вытаскивали пулю и поврежденные органы. Обтирал тебя, пока ты лежала без сознания. Потом переодевал тебя, менял постельное белье, помогал медсестре менять тебе катетер, когда он еще был нужен. Нет ни одного дюйма твоего тела, с которым я не знаком.

Зажмуриваю глаза и повторяю:

– Проснись, проснись, проснись.

– Ты не спишь.

– Это должен быть сон. Не существует вселенной, в которой это –  реально.

– Не драматизируй. Тела –  это просто мясо, –   нетерпеливо вздыхает он.

Открываю глаза и смеряю его гневным взглядом.

–Извините, что во мне не умерли все представления о человеческом, Мистер Киллер, но мое тело для меня не мясо.

Малек внимательно всматривается в мое лицо.

– Ты злишься из-за подозрений, что я мог трогать тебя в неприличных местах?

– Господи Боже!

– Но это не так. Я никогда бы никем так не воспользовался. Я психопат, а не извращенец. Я твердо верю во взаимное согласие.

– О, сногсшибательные новости! Теперь мне гораздо лучше!

Не обращая внимания на мой язвительный тон и пылающую враждебность, он хриплым голосом прибавляет:

– И я бы очень на многое хотел попросить твоего отдельного согласия, Райли Роуз, но точно не на связь с тобой в бессознательном состоянии.

Я думала, что он взрывал мне мозг раньше, но теперешней дикой неразберихи в голове дар речи меня совсем покидает.

Мал разворачивается к ванной и пробует воду рукой. Удовлетворившись температурой, закрывает кран и выпрямляется.

– Тебе нельзя мочить швы, так что в воде будут только ноги. Но сначала я вымою тебе голову.

В противоположном конце ванной стоит маленький деревянный стульчик, чистый пластиковый ковш и большой продолговатый металлический таз. Указывая на него, Мал говорит:

– Наклони голову над краем ванной.

А потом снова начинает стягивать с меня рубашку.

– Мал, я не могу. Не могу раздеться перед тобой. Если я не умру от этой раны, я умру от стыда.

– Стыда из-за чего?

– Из-за того, что ты увидишь меня голой!

– Я уже видел тебя голой. Я только что это объяснил.

– Ты не видел меня голой, когда я была в сознании!

– Значит, ты хочешь пахнуть, как свинья?

– Нет!

– Тогда дай мне помыть тебя.

–Ты так говоришь, будто я веду себя нерационально!

– Чем скорее ты отбросишь свою бессмысленную застенчивость, тем быстрее все кончится.

– Мал…

– Обещаю, что никуда смотреть не буду. Пойдет?

– Ага. Ты не будешь никуда смотреть, пока моешь мне голову и прочие обнаженные части тела. Уверена, это будет проще простого.

– Проще, чем жить с твоей вонью.

– Знаешь, что? Я тебя ненавижу.

– Ненавидь меня сколько влезет, только делай это в ванной.

После этого мы оба замолкаем. Мал терпеливо ждет, пока я мечу ему в лицо громы и молнии. Быстро приходит осознание, что он может простоять так в тишине до скончания века, поэтому заговариваю первой:

– Ты же понимаешь, каково мне будет?

– Да, понимаю. И мне очень жаль. Не хочу, чтобы тебе было неловко. Но ты еще слишком слаба, чтобы самостоятельно забраться в ванну, вылезти из нее или поднять ковшик и полить себе на голову. Сомневаюсь, что тебе хватит сил даже кусок мыла поднять.

Кажется, он говорит искренне, но я все равно подозрительно прищуриваюсь. Человек передо мною зарабатывает на жизнь убийствами. Уверена, что и удачно врать у него получается без проблем.

– Я не стану заставлять тебя, –   мягко говорит он. –   Выбор за тобой. Мне просто хотелось, чтобы тебе стало немного лучше. Думал, ванна поможет.

– Значит, я могу попросить тебя отнести меня обратно в спальню, и ты это сделаешь?

– Да.

В его ответе нет ни капли сомнения, и именно это пробивает брешь в моей враждебности. С тоской задерживаю взгляд на воде, представляя, как приятно будет в нее погрузиться. Смыть зловонный запах болезни и прокисшего пота со своей кожи.

– К черту! –   бормочу я. А потом поворачиваюсь к нему и окидываю строгим взглядом. –   Но давай без отвращений там!

Ему хватает такта на это не отвечать. Когда он поворачивается ко мне спиной, я окончательно теряюсь:

– Что ты делаешь?

– Ты бы предпочла, чтобы я пялился, пока ты снимаешь рубашку?

Смотрите, кто решил побыть джентльменом.

Вздохнув, снимаю очки и кладу рядом с раковиной. Будет проще ничего не видеть. Потом хватаюсь за ворот рубашки и пытаюсь стянуть ее через голову. Это настолько тяжело, что приходится попыхтеть, но я справляюсь. Оставшись в одних трусах, скрещиваю руки на груди и шепчу:

– Давай.

Он оборачивается, берет меня на руки и медленно опускает в ванную. Низко присаживается на корточки, пока мое тело полностью не погружается в воду. Теперь я сижу, а передо мной торчат согнутые колени. Закрыв грудь руками, опускаю голову.

– Я помогу тебе откинуться, –   бормочет он.

Киваю ему в ответ. Чувствую, как мне покалывает и жжет щеки. Представляю, какие они алые.

Придерживая меня рукой за плечи, Мал медленно опускает верхнюю часть моего туловища, пока моя спина не упирается в стенку ванны. Понимаю, насколько нелепо сидеть в ванной в мокрых трусах, но, по крайней мере, они черные, так что не просвечивают. Он удерживает в руках мою голову и спрашивает, не нужно ли подложить полотенце под шею.

– Да, пожалуйста.

Никакие слова мне еще не давались так тяжело. Стыд жжет меня изнутри.

Мал подкладывает свернутое в рулон полотенце мне под шею. Потом погружает ковшик в воду и наклоняет над моей головой, массируя мне кожу, пока по волосам струится влага. Это так приятно, что стон удовольствия чуть не срывается с моих губ. Но это не может сравниться с блаженством, которое я испытываю, когда он намыливает меня шампунем обеими руками. У него сильные и нежные пальцы. Неторопливыми движениями его большие пальцы массируют мои виски, поглаживают загривок и шею, слегка сжимают мышцы внизу черепа, распределяя шампунь по длине волос. На одну секунду мною овладевает тревога, что я могу тут же пустить слюну, но потом я отдаюсь этим невероятным ощущениям и переполняющему восторгу. Меньше чем через минуту я словно пьяная. С легким выдохом опускаю руки с груди, и они плавают в воде рядом с моими бедрами.

Мал начинает разговаривать со мной.

Неторопливо и спокойно он говорит что-то по-русски. Звучит так, будто он рассказывает историю или объясняет что-то важное. Знаю, что это намеренно: сознательно не говорит по-английски, чтобы я ничего не поняла. Но почему-то меня это не беспокоит.

Он продолжает говорить, споласкивая мои волосы. Вода, стекающая в железное ведро, звучит как дождь, барабанящий по крыше. Он не замолкает, когда опускает мыло и мочалку в воду. Говорит, аккуратно споласкивая мои руки, подмышки, шею, грудь. Когда он переходит к ногам и разминает ступни своими сильными пальцами, я уже в полной прострации. Голова заваливается набок. Глаза закрыты. Дыхание –  глубокое и медленное.

И все же он продолжает говорить.

Я не спрашиваю, о чем он рассказывает. Мне не хочется развеивать чары.

Его руки немного меня приподнимают, чтобы вымыть спину. Оседаю у него в руках и свешиваю подбородок над его согнутым локтем. И чувствую себя бескостной. Желатиновой. Как будто он может скрутить меня в бараний рог, и будет совсем не больно.

Домыв и сполоснув мое тело, он протирает мне лицо и за ушами.

– Открой глаза, пташка, –   мурлычет он по-английски.

Мои тяжелые веки приподнимаются. Его лицо в сантиметрах от меня. На нем застыло мучительное выражение. Слабым голосом, который доносится будто из открытого космоса, спрашиваю у него:

– Ты в порядке?

Мал качает головой, но не объясняется.

– Я собираюсь поднять тебя из воды. Сможешь встать?

Я задумываюсь, а потом киваю.

– Только ненадолго.

Он достает меня из ванной и ставит ноги на коврик, придерживая за бедро, пока тянется за полотенцем. Быстрыми движениями обтирает меня с аккуратной, почти больничной педантичностью, потом заворачивает в полотенце и снова берет на руки.

Кладу ему голову на плечо и закрываю глаза, пока он относит меня в постель.

Устроив меня на матрасе поудобнее, он раздвигает концы полотенца ровно настолько, чтобы поменять мне повязки. Грудь и трусики остаются прикрыты. Безмолвно наблюдаю за его работой, не понимая, почему он все это делает.

– Мал?

– М-м-м?

– Спасибо тебе.

Он замирает как вкопанный. Потом поднимает на меня взгляд –  его глаза темнеют, брови сдвигаются. Над его головой собирается грозовая туча.

– Не благодари меня.

– Почему?

– Тебя подстрелили из-за меня.

– Я жива из-за тебя.

Его губы сжимаются в тонкую линию. Малек закрывает глаза, резко, с усилием выдыхает через ноздри, а потом открывает их и мрачно смотрит на меня.

–Нет. Я жив из-за тебя. Ты бросилась под пулю, предназначавшуюся мне. Нельзя, чтобы у тебя в голове все перепуталось. И не благодари меня.

Он сердито возвращается к работе.

– А можно поблагодарить тебя за то, что ты убрал большого страшного лося?

Увидев убийственный блеск в его глазах, быстро поправляюсь:

– То есть изюбря.

– Просто. Молчи.

Но я шепчу:

– Потому что мне дико не нравилась эта штука.

Он бормочет на русском что-то явно малоприятное, а потом кончает заматывать мой живот свежими бинтами. Затем приклеивает их широким тканым пластырем. Поднявшись, направляется к шкафу и достает оттуда такую же черную кофту, какая была на нем сегодня. Помогает мне сесть и надеть ее. Она огромная, мягкая и пахнет, как он. Никогда бы ее не снимала.

– Откинься назад.

Я слушаюсь и наблюдаю за его лицом, пока он натягивает мне кофту на бедра, разворачивает полотенце и вытягивает его из-под меня. Закончив, он спрашивает:

– Трусы оставить или снять?

Приподнимаю бедра вместо ответа.

Малек спускает с меня мокрые трусы, забравшись под кофту, чтобы до них добраться, а потом медленно стягивает их через ноги. Затем относит их в ванную вместе с полотенцем.

Когда он возвращается, я уже зеваю. Он накрывает меня одеялом и подтыкает его. Потом наклоняется и целует меня в лоб. Возвращается к кожаному креслу в углу комнаты, присаживается, скрещивает руки на груди и закрывает глаза.

– Мал?

– Что?

– Ты правда собирался меня убить?

Не получаю ответа. Я принимаю его молчание за утвердительный ответ. Снова киваю и пристраиваюсь на подушке –  теплая, чистая и изнуренная.

Постепенно засыпаю, пока моя молчаливая сиделка-киллер присматривает за мной. В этот раз, если мне приснится стрельба, он будет рядом и защитит меня щитом и огненным мечом.

Следующие несколько дней Мал странно молчалив. Он больше не оставляет меня одну. Когда бы я ни проснулась, он всегда в комнате –  сидит в кожаном кресле и смотрит на меня.

Мы совершаем с ним короткие прогулки по дому: он дает мне опереться ему на плечо, пока я морщусь и спотыкаюсь. Он меряет мне температуру, готовит еду и кормит меня, приносит воду и лекарства, помогает встать и вернуться в постель, когда мне нужно воспользоваться ванной.

Когда я спрашиваю, почему у него нет телевизора, Мал только качает головой. Когда спрашиваю, как можно жить без компьютера, вновь слышу многозначительный вздох в ответ. Все мои попытки завести разговор пресекаются, особенно если они касаются его образа жизни или чего-то личного.

На четвертый день обета молчания он внезапно спрашивает, не хочу ли я снова принять ванну.

– Да, –   с облегчением отвечаю я, радуясь, что он вернулся из отшельничества внутри собственной головы. –   Очень хочу.

Он с задумчивым видом кивает. И сидит на краю кровати, уперев локти в колени, свесив руки и уставившись на ковер. На улице темно. Все свечи в доме зажжены –  они рассеивают теплый, уютный свет. Он молчаливо застывает в этой позе, отчего я осторожно уточняю:

– Ты имел в виду, сейчас?

Вместо ответа он встает, отправляется в ванную и включает кран. Потом возвращается и берет меня на руки. Уже не вижу смысла настаивать на том, что мне надо ходить самой. Сейчас мой похититель не в настроении со мной бодаться –  это я могу сказать точно. Безвольно позволяю ему отнести меня в ванную и раздеть: мне снова чудовищно неловко, но теперь я хотя бы уверена, что он постарается вести себя настолько нормально, насколько это возможно.

Пока я лежу в воде, а его руки массируют мне череп, он опять заговаривает по-русски, как и в прошлый раз. Его тихая речь все не прекращается, и модуляции иностранной речи гипнотизируют.

В его тоне слышится эмоция, но это не злость. Если уж на то пошло, то совсем наоборот. Это как будто попытка донести до меня что-то жизненно важное. Мне хочется спросить его что, но я этого не делаю, знаю, что он не ответит.

Сполоснув и обтерев меня насухо, он натягивает на меня свою очередную безразмерную рубашку и заявляет, что мне пора снимать швы.

– О. Ладно. Для этого надо ехать в больницу?

Малек бросает в мою сторону оскорбленный взгляд. А потом поднимает и относит на кровать. Взбивает для меня подушку, натягивает одеяло до пояса, задирает рубашку ровно до груди, а потом отлепляет пластыри. Открывает ящик тумбочки и достает огромные щипцы и пару медицинских ножниц –  и то и то в пластиковой упаковке.

Тревога прокатывается по моему телу, словно зуд.

– Будет больно?

– Нет. Может, пару раз дернет, и все.

Киваю в ответ, зная, что он бы предупредил меня о сильной боли.

Мал распаковывает инструменты, обрабатывает их с помощью ватных дисков и пахучей жидкости из коричневой бутылки, а потом нависает надо мной и начинает работать. Через какое-то время он произносит:

– Ты хорошо заживаешь. Шрам будет не очень страшный.

Я не поддавалась желанию взглянуть на рану до этого момента, так что его слова для меня –  облегчение. Но стоит мне приподнять голову, чтобы посмотреть на голый живот, чувство облегчения испаряется, быстро уступая место отвращению.

– Не очень страшный? Да он кошмарный!

– Ты преувеличиваешь.

– Я Франкенштейн! Ты посмотри на этот разрез! Он длиной со ступню! И какого черта он похож на молнию? Хирург был пьян?

– Ему пришлось обогнуть пупок.

– Почему он не мог сделать полумесяц? Я теперь как херов Гарри Поттер!

– Хватит орать!

Со стоном я роняю голову на подушку.

– С бикини придется завязать.

– Можешь набить тату, чтобы его перекрыть. Дополнишь свою коллекцию.

Его слова звучат монотонно, но в голосе слышится эхо особенной теплоты, и мне становится интересно.

– Я так понимаю, ты хочешь обсудить мои татуировки, Мал?

Обрезая и вытягивая уродливые черные нитки, он поджимает губы.

– Просто любопытно.

Вздыхаю и закатываю глаза в ответ.

– С какой начать?

– С той, которая на левом запястье.

По скорости его ответа становится очевидно –  он уже давно об этом думал. Это единственная строчка черным курсивом, состоящая из четырех слов: «Помни Правило Номер Один».

– Ну, если хочешь знать, эта моя любимая.

– И что за правило номер один?

– По хер, что они думают.

Малек замирает с ножницами в руках и смотрит на меня.

– Кто они?

– Все. Все, кроме меня. Это напоминание о том, что мнение других не имеет значения. Что можно жить как хочется, не взирая на внешнее давление. И быть собой, ни перед кем не извиняясь.

Он задумывается, а потом медленно удовлетворенно кивает. Затем возвращается к работе, выдирает оборванную хирургическую нить и откладывает ее в сторону, на старый пластырь.

– А слова «ты можешь» на правой щиколотке?

– Я постоянно говорила маме «не могу», когда была маленькой. Это был просто повод не делать того, что не хочется или что кажется слишком сложным, но она мне спуску не давала. Она всегда спокойно отвечала: «Ты можешь». И я делала, чтобы не разочаровать ее. Тату напоминает мне двигаться вперед, даже когда хочется сдаться.

Я затихаю, погрузившись в воспоминания.

– Мама была моей самой лучшей подругой.

Мал бросает на меня пронизывающий взгляд.

– Была?

Утвердительно киваю в ответ.

– Она умерла, когда я была еще ребенком. Рак яичников.

Мой голос падает:

– Не лучший способ уйти.

– Нет хороших способов уйти. Просто одни делают это раньше, чем другие.

– Моя прапрабабушка умерла во сне в девяносто девять лет. Кажется, вполне неплохо.

– Конечно, если тебе не приходится ради этого доживать до девяноста девяти.

– А что не так со старением?

– Не очень много стариков встречала, да?

– Не очень. А что?

Он загадочно отвечает:

– Старость –  не для слабых духом.

Маленькая кучка обрезанных черных ниток не перестает расти. Малек оказался прав –  я едва почувствовала, как он их дергал. У него хорошо получается.

Судя по всему, у него все хорошо получается.

– А что насчет дракона на загривке?

– Это просто фу, –   морщусь я.

– Переведи.

–Я сделала ее в период увлечения «Игрой Престолов». Я фанатела по Кхалиси. Маленькая властная сучка с тремя драконами, надирающая мужикам задницы? Дайте две. Минуточку. Это… Это что, улыбка у тебя на лице?

– Нет, –   моментально отвечает он. –   У меня всегда такое лицо, когда хочется сблевать.

– Ха.

– А узор на правом плече?

– Мне он показался симпатичным. А что насчет большого страшного скелета в капюшоне у тебя на плече?

Он исподлобья смотрит на меня с выражением: «А ты подумай».

– Ага. Ладно.

Я коротко и смущенно смеюсь:

– А что за фраза на ребрах? Что это за алфавит?

– Кириллица.

– И что там написано?

– Ни прошлого, ни будущего.

– Вау. Мрачно.

– В моем деле юмору особо места нет. Только если черному.

– Логично. А что насчет большой красной «V» на левом плече? Выглядит свежей. Это первая буква чьего-то имени?

– Нет.

– Римская цифра?

– Нет.

– Тогда что она значит?

Закончив со швами, Мал откладывает в сторону щипцы и ножницы, скатывает в комок бинты и обрезки нитки, кладет их на тумбочку и смотрит на меня.

– V –  значит Vendetta.

Открываю рот, но, не сумев вымолвить ни слова, молча его закрываю.

– Так-так-так, –   бормочет он, вперившись в меня взглядом. –   Смотрите, кто наконец-то затих.

В ответ лишь прикусываю нижнюю губу. Его глаза на секунду задерживаются на ней, но потом снова смотрят в мои. Если честно, даже не знаю, что сказать. Тут и нечего говорить. Для такого не существует подходящих слов.

Спустя еще несколько напряженных мгновений он произносит:

– Ты не просила меня вернуть тебя домой.

В этой фразе скрыт вопрос. Почему? Избегая его пронзительного взгляда, смотрю на свой живот. Потом медленно опускаю рубашку, прикрывая шрам.

– Ну да.

– Это не ответ.

У меня нет для него ответа, во всяком случае, разумного. Чувствую, как его глаза рассматривают меня с обжигающей пристальностью, отчего у меня горят щеки. Мал уже собирается что-то сказать, но тут я подскакиваю от пронзительного звука. Он раздается от окна в дальнем конце комнаты: похоже, будто в темноте стоит человек и барабанит костяшками по стеклу. Мой голос срывается от паники:

– Что это? Ветер? Медведь? Серийный маньяк?

Спокойный, как удав, Малек отвечает:

– Это По.

– Что за По?

Мал встает с кровати, пересекает комнату и поднимает стекло. Внутрь врывается холодный воздух. На подоконник, хлопая крыльями, садится громадный черный ворон. Эта штука весит, наверное, килограммов десять. У него блестящие глаза, острый как бритва клюв и пугающе осмысленный взгляд. Он смотрит и каркает на меня так, будто сам Сатана послал его по мою душу.

– Ох, Господи!

– Нет, По.

Мал протягивает руку. Существо запрыгивает к нему на предплечье, смотрит на него и издает ласковый птичий щебет.

– Ты издеваешься? У тебя ручной ворон?

– Не говори о нем так, будто его нет в помещении. Ему такое не нравится.

Не понимаю, шутит он или нет, ведь лицо у него серьезное. Впрочем, как обычно.

– Хочешь покормить его?

С некоторым сомнением рассматриваю птицу. Она невозмутимо глядит на меня в ответ.

– А что он ест?

Мал с каменным лицом отвечает:

– Глазные яблоки у людей.

– Отлично, ты теперь комик, –   сухо отрезаю я.

Он присаживается у изножья кровати и протягивает руку в мою сторону. Птица соскакивает ему на запястье и наклоняет голову. От испуга с губ срывается тихий визг.

– Развлеки его немного, пока я схожу за кормом.

Ворон слетает с руки Мала и приземляется мне на бедро. Ощущение такое, будто кто-то уронил на меня детсадовца. В этот раз мой испуганный вскрик звучит громче. Мал встает. Когда он выходит из комнаты, могу поклясться, что замечаю ухмылку у него на лице. По гордо стоит у меня на ноге, складывает крылья и глядит на меня. Стараясь как можно сильнее вжаться в подушку, еле слышно говорю:

– Привет, По. Эм. Приятно познакомиться. Надеюсь, ты не переносишь чуму.

Кар!

– Это было оскорбительно? Извини мои манеры. Я редко разговариваю с пернатыми.

Кар!

Кажется, ему нужно оправдание поубедительнее. Тогда я уныло продолжаю:

– Извини, что ляпнула про чуму. Это было грубо. Э… У тебя красивые перья.

Уверена, что блеснувшее у него в глазах удовлетворение –  не плод моего воображения, потому что он каркает мягче и начинает чистить перышки.

Мал возвращается с небольшим блюдцем. Заметив его, По издает радостный крик и возбужденно прыгает на моем бедре, вероятно, оставляя синяки. Мал протягивает блюдце мне. С опаской заглядываю внутрь и вижу кучку маленьких коричневых комочков.

– Что это?

– Кошачья еда. Вороны ее любят.

Будто доказывая это утверждение, По взмахивает крыльями, приземляется мне на грудь, опускает голову в миску и начинает есть.

– Мал?

– Да, Райли?

– У меня огромный ворон на груди.

– Вижу.

– Это не опасно?

По на секунду перестает уминать коричневые комочки и осуждающе смотрит на меня. С едва уловимым смехом в голосе Мал отвечает:

– Только если не будешь называть его «это».

По стоит у меня на груди и ждет. Чувствуя себя абсолютной идиоткой, извиняюсь перед птицей вновь:

– Извини, По. У меня была только золотая рыбка. У нее даже близко не было такой яркой индивидуальности.

По издает серию аритмичных щелкающих звуков, а потом противное стрекотанье, выражая свое недовольство. Потом снова начинает есть. На меня махнули рукой.

Мы втроем сидим в тишине, пока По приканчивает кошачью еду. Потом снова вылетает из открытого окна, предварительно оторвавшись от моей груди и заставив меня подпрыгнуть. С последним прощальным криком птица исчезает в ночи. Мал закрывает за своим питомцем окно и поворачивается ко мне, прислонившись к стене и сложив руки на груди.

– У тебя есть еще друзья из животного мира, чьего визита стоит ожидать?

– Есть семья енотов, которые заглядывают время от времени.

– Медведи?

– Дружелюбных нет. А тебе пора спать.

– А ты всегда такой властный со своими пациентами?

– А ты всегда такая болтливая со своими докторами?

– Только с теми, кто мне нравится.

Повисает пауза. Он просто молча стоит и тепло смотрит на меня. А потом случается чудо: он улыбается. Это прекрасно.

– Засыпай, Райли Роуз, –   бормочет мой похититель.

– Как я могу заснуть, когда ты стоишь и пялишься на меня?

– Пока что тебе это отлично удавалось. Закрывай глазки.

Тяжело вздыхаю, театрально роняю руки вдоль тела, но потом подчиняюсь и закрываю глаза. Видимо, засыпаю я практически моментально, потому что после этого ничего вспомнить не удается.

Когда я просыпаюсь, Мал спит на боку на кровати рядом со мной, обняв меня за шею; его нога закинута на обе мои, а большая теплая рука покоится у меня на животе.

Прямо на шраме.

– Просто дыши, –   мурлычет Мал, почти касаясь ртом моего уха.

Понятно, значит, он не спит. И очевидно, почувствовал, как напрягся каждый мускул в моем теле, когда я застала его в постели рядом с собой. Глубоко вдыхаю, но это меня не успокаивает. Да и с чего бы? Головокружительный запах мужского тела проникает прямо мне в ноздри и дальше в легкие, где и оседает, сводя меня с ума. Мои яичники просыпаются от глубокого сна и начинают визжать, как мартышки в зоопарке.

В голове проносится миллион вариантов, что я могла бы сказать, но в итоге лишь сдавленно бормочу:

– О. Привет. Это что-то новенькое.

– Без паники, –   усмехается он.

– Паника? Пф. Да я не паникую. Я спокойна. Как удав.

Его рука соскальзывает с моего живота на запястье. Большой палец находит мой пульс. Мое сердце бешено толкает кровь по венам. Он выжидает секунду, а потом снова ухмыляется.

– Не выпендривайся, –   бормочу я. –   Мне сразу хочется тебя зарезать.

Мал ничего не отвечает. Но продолжает держать меня за запястье, обвив его своими большими пальцами и положив согнутую руку мне на грудь: так я оказываюсь в коконе его объятий, надежно укутанная его восхитительной массивностью и теплотой. Закрываю глаза и стараюсь сдержать дрожь.

– Ты дергаешься во сне, как щеночек.

Его голос тихий и нежный. Мои яичники перестали визжать, но теперь заняты воспламенением всей нижней части моего тела.

Я не нахожусь в остроумном ответе.

– Мне сегодня нужно на работу.

Многозначительная пауза.

– Вернусь поздно.

Подозреваю, что он хочет сказать что-то еще. Его молчание оставляет много вопросов. Пока я жду, мое сердце разгоняется все сильнее. Спустя какое-то время он снова заговаривает. Его тон меняется. Становится мрачнее.

– Не пытайся убежать.

– Не буду, –   шепчу я.

– А стоило бы.

– Почему?

– Ты знаешь почему.

О Господи, этот секс в его голосе. Дикий, горячий, грязный. Эта интонация вышибает последний воздух из легких. Становится невозможно унять дрожь в теле. Из-за этого с ним что-то происходит. Пробуждается необузданное животное, которое он держал под контролем: в клетке напряженного молчания и сосредоточенных взглядов. Он переворачивает меня на бок, прижимает спиной к груди и обхватывает руками и ногами, окружив меня со всех сторон своей жаркой громадой. И сипло шепчет мне на ухо:

–Ты отлично знаешь, чего я от тебя хочу, да? Или думаешь, что знаешь. Но если бы действительно знала, то убежала бы от меня как можно быстрее и как можно дальше, malyutka. Убежала бы с криками.

– Ты не причинишь мне вреда, –   выпаливаю я.

– Но я хочу.

– Нет, не хочешь.

Его голос превращается в волчий рык.

–О да, хочу. Хочу удерживать тебя, кусать и трахать до тех пор, пока ты не захнычешь. Глубоко кончить тебе в киску, в рот и в эту идеальную маленькую попку. Хочу увидеть следы от своих зубов на твоих сиськах и от пальцев –  на бедрах, как и слезы в твоих глазах, когда я поставлю тебя на колени и заставлю давиться своим членом. Пойми меня правильно, сладкая. Я хочу сожрать тебя.

Лихорадочно дыша мне в спину, он, кажется, доходит до пределов собственного контроля, как будто в любой момент может сорваться и растерзать меня в клочья. Длинный, каменный стояк упирается мне в зад. Лежу с распахнутыми глазами и дрожу, возбужденная и задыхающаяся, и жду, когда его зубы внезапно вопьются мне в шею, а его руки сорвут с меня одежду.

Но вместо этого он берет меня за подбородок, разворачивает лицо к себе и целует. Глубоким, сосредоточенным поцелуем. При этом диким и необузданным. А еще страстным и обжигающе горячим. В нем –  все, чего он от меня хочет, как будто на мгновение он позволил себе раскрыться и показать всю глубину своего желания.

Момент заканчивается так же резко, как и начался.

Мой похититель отпускает меня, спрыгивает с кровати и вылетает за дверь, захлопывая ее за собой. Через несколько минут хлопает еще одна дверь, и он уходит.

Весь следующий день я провожу в каком-то угаре, слоняясь из комнаты в комнату, словно зомби. Без единой возможности сконцентрироваться. Без телевизора и компьютера ощущение такое, будто время остановилось. Я озадачена, взбудоражена, взвинчена; понятия не имею, что делать после случившегося, и боюсь того, что случится после его возвращения.

Когда Мал поздно вечером приходит домой, я близка к состоянию развалины.

Но мне не стоило переживать, потому что он вернулся в режим задумчивой сиделки. А зверь снова в клетке.

– Ты еще не спишь, –   говорит он, стоя на пороге спальни.

Сижу в большом кожаном кресле и листаю книгу, которую не могу прочитать, потому что она на русском. Откладываю ее в сторону и смотрю на него.

– Не могла заснуть.

У него в руках несколько белых бумажных пакетов с ручками, как из универмага. Он ставит их на пол и снимает пальто, бросая его на стул.

– Я купил тебе кое-какую одежду. И обувь. И еще всякое.

Малек указывает на пакеты. Надеюсь, моя вменяемость тоже где-то там.

– Спасибо.

Чувствую себя скованно и некомфортно и совсем не знаю, что сказать.

Какое-то время он молча стоит и смотрит на меня, а потом неожиданно опускается на колени перед креслом, хватает руками мои запястья и притягивает к себе. Его лицо оказывается в паре сантиметров от моего, а взгляд бурит меня насквозь. Потом он произносит:

– Теперь ты меня боишься. Хорошо.

– Почему ты хочешь, чтобы я тебя боялась?

– Потому что это правильно. Потому что так ты останешься в живых. –   Его голос звучит удивительно мягко.

– Эти твои припадки с перепадами настроения очень утомительны. Кстати, я тут подумала…

–А вот теперь мне должно быть страшно.

–Несмешно. Я спросила тебя, как долго ты собираешься меня здесь держать. Ты сказал –  сколько понадобится. Сколько понадобится для чего?

В ответ –  лишь легкое покачивание головой. Его упрямство меня злит.

– Я заслуживаю объяснений.

В его подбородке дергается мускул. Зеленые глаза вспыхивают.

– Я решаю, чего ты заслуживаешь. И когда ты это получишь.

Ох, от этого намека у меня волосы встают дыбом. Но я не позволю ему себя отвлечь.

–Зачем ты привез меня сюда? Зачем меня спас? Зачем утруждаешь себя всем тем, что делал с первого дня нашей встречи? Каков план, Мал?

– План –  не твоего ума дела.

– Мы говорим о моей жизни!

Он снова издает свой волчий рык:

– Твоя жизнь стала обменной монетой, когда Деклан убил моего брата. Теперь твоя жизнь принадлежит мне.

Мы сцепляемся взглядами –  немигающими и яростными. Воздух между нами искрится. Но я не дам ему запугать меня. Холодным и ровным тоном отвечаю:

– Значит, я твоя рабыня. Ты мной владеешь. Это ты мне хочешь сказать?

В его глазах зажигается огонь. Ему нравится эта мысль.

– Я скажу тебе одно: ты останешься со мной до тех пор, пока я этого хочу.

Он резко встает, глядя на меня полуприкрытыми горящими глазами.

– А что касается рабства, может, тебе стоило бы задаться вопросом, почему ты до сих пор не умоляешь меня вернуть тебя домой.

Малек разворачивается на каблуках и выходит из комнаты. Успеваю только крикнуть ему вслед:

– Меня похитили! Само собой, я хочу домой!

Низкий, самодовольный смех, доносящийся из другой комнаты, говорит о том, что он в это тоже не верит.

Два дня мы не разговариваем. Не могу. Слишком злюсь. Правда, не уверена, на кого злюсь больше: на него или на себя.

Он прав –  я давно должна умолять отвезти меня домой. Мне стоило начать это делать, как только удалось открыть глаза. Но не начала, и это что-то значит. Что-то нехорошее –  пока не сформулировала. Или может, даже не хочу это формулировать. Потому что выводы окажутся паршивые. Или может, я не хочу просить вернуть меня домой. Потому что боюсь его реакции на эту просьбу. Может, Малек это сделает, а мне не захочется. А может, моему мозгу просто нужна передышка от всех этих «может», потому что я уже мало что соображаю. Я с трудом могу отличить низ от верха.

На третий день он впервые выводит меня на улицу.

Укутанная в тяжелое шерстяное одеяло, в свитере и штанах, которые он мне принес, и в натянутых на ноги плотных хлопковых носках, стою на крыльце и моргаю от яркого света. Я упираюсь бедрами в деревянные перила и прикрываю глаза от солнца. Мое дыхание клубящимся паром поднимается перед глазами.

На улице ледяной холод. Воздух неподвижен. Небо чистое, ослепительно голубое. Вокруг домика, насколько видит глаз, расстилаются холмистые поля, припорошенные снегом. Высокие еловые деревья, опоясывающие поле, тоже присыпаны снегом: их ветви, словно покрытые глазурью, изящно выгибаются. Не считая редкого чириканья птиц, стоит полная тишина.

Ощущение такое, будто мы единственные люди на земле. Это воображаемый, сказочный мир, выдуманный нами самими, где не существует никого, кроме нас.

Мал всматривается в бесконечную даль и тихо произносит:

– Мы с Михаилом здесь выросли. Четыре поколения Антоновых жили в этом доме.

Он замолкает.

–Ну, не совсем в этом. Первая изба, которую построил мой прапрадед, сгорела. В нее ударила молния. Мы с Мишей отстроили ее с нуля.

Всматриваюсь в его профиль –  такой суровый и прекрасный.

Тут его вотчина –  среди этой тихой первозданной глади. Для него это такая же естественная среда обитания, как и для волков, изюбрей и его приятеля –  высокомерного ворона. Он такой же неприрученный, как и все живущие здесь существа, и живет такой же жизнью. Дикой.

– Я тоже выросла в таком доме.

Его взгляд настолько пристальный, что мне приходится опустить голову вниз.

– На озере Тахо. Он был меньше, чем этот. И мой прапрадед его не строил. Но это место напоминает мне о нем. Запахи. Хвоя. И ощущение первозданности –  близость к природе, которая напоминает о том, что ты тоже ее часть. В моей квартире в городе я чувствую себя отделенной от реальности. Как будто настоящая жизнь совсем в другом месте, где-то далеко. И не может до меня добраться. Но в лесу я чувствую себя более…

Внезапно замолкаю, пытаясь подобрать слово, пока его не подсказывает Малек:

– Живой.

Одобрительно ему киваю.

– И уязвимой.

– Поэтому мне здесь и нравится.

– Тебе такое подходит.

Немного помолчав, он добавляет:

– Квартира в городе у меня тоже есть. В Москве. Я живу там, когда требует работа. Но предпочитаю оставаться здесь.

– Тут далеко до Москвы?

– Час на машине до ближайшего города, потом два часа на самолете.

Это меня пугает.

– О.

– Что?

– Ты успеваешь сделать свои дела за один день, с учетом шести часов пути?

Он тихо отвечает:

– Я очень хорош.

Вдыхаю холодный, прозрачный воздух, чтобы он прочистил мне голову и успокоил.

– В убийствах людей.

Мал какое-то время изучает мой профиль, а потом говорит:

– Тебя это будто мало беспокоит.

– Конечно, меня это беспокоит.

На секунду я задумываюсь.

– Если честно, меня бы больше беспокоило, если бы ты убивал котят. Люди в целом очень переоценены. И ты, наверное, убираешь других плохих парней, членов мафии и подобное, так что в каком-то смысле ты делаешь что-то полезное для общества. И да, я в курсе, насколько это тупо, и мне никак не узнать, не насилуешь ли ты вдруг монашек, не сжигаешь ли сиротские приюты и не взрываешь ли детсады. Но глупый голосок в моей голове утверждает, что для плохого парня ты очень хороший.

Глубоко набираю воздуха в легкие, чтобы закончить тираду:

– Но я не совсем в своем уме, так что не стоит верить мне на слово.

Проходит несколько минут тишины. А потом он тихим голосом говорит.

– Из всех, кто знает о моей работе, ты единственная относишься ко мне как к человеку.

Мы молча стоим, глядя на деревья и поля. Боль в моей груди нарастает.

– Мал?

– Да?

– Твой брат… Прими мои соболезнования.

Его мускулы заметно напрягаются.

–Я говорю это не потому, что не хочу смерти Деклана. То есть я не хочу, чтобы ты его убивал, но это никак не связано. Я просто… Сочувствую твоей потере. Хоть мы и не очень близки, но если бы умерла моя сестра, то часть меня, думаю, тоже.

На секунду задумавшись, неохотно прибавляю:

– Возможно, лучшая часть.

Украдкой посматриваю на него. Он медленно вдыхает, его ноздри раздуваются, рот сжимается. Снова возвращаюсь к созерцанию природы от незнания, что еще сказать. Мы стоим бок о бок еще несколько минут, вслушиваясь в тишину, и тут он выдыхает.

– Твой охранник, Киран.

От внезапных слов у меня перехватывает дух.

– Ты что-то о нем узнал?

– Он жив. Пролежал некоторое время в интенсивной терапии, но выкарабкается.

Прижимая руки к вздымающейся груди, дрожащим голосом говорю:

– Слава богу.

– И другой. Блондин.

Тон его голоса меня пугает.

– Паук? С ним все нормально?

Он кивает, затем задумчиво произносит:

– Эти ирландцы, нужно отдать им должное, очень упорные. Тупые, но упорные.

– Ты о чем?

Он поворачивает голову и смотрит на меня без единой эмоции на лице.

– Паук в Москве. Он приехал тебя искать.

Я теряю дар речи. От шока, но еще и от страха перед тем, что предпримет Мал. И он не накроет стол дорогому гостю. Разворачиваюсь в панике и хватаю его за руку:

– Пожалуйста, не…

– Побереги силы, –   прерывает меня он. –   Я не буду его убивать.

Вновь опираюсь на перила, закрываю глаза и делаю глубокий вдох.

– Спасибо.

– К этому, я смотрю, ты особо неравнодушна.

Его голос звучит ровно, но в интонации остается след подспудного намека. И раздражения. Когда я смотрю на него, меня встречает пристальный взгляд из-под прищуренных век. Обжигающий взгляд. Выразительный. И очевидно, ревнивый.

Во рту становится невыносимо сухо. Облизываю губы, прежде чем заговорить:

– Да. Он мой друг.

– Друг. –   Он повторяет это слово, растягивая, будто оно оставляет неприятный привкус у него во рту.

– Да. Друг. Уверена, о дружбе ты имеешь представление.

Его челюсть напрягается. Он смотрит на меня сверху вниз –  брутальность и бычье упрямство во плоти.

– У меня нет друзей.

– Нет, есть.

– Нет, нету.

– Есть, упрямый ты осел.

– Например?

– Я.

Мал смотрит на меня так, будто перед ним стоит умалишенная с диагнозом, которую срочно надо запереть навсегда для безопасности окружающих. Я тяжело вздыхаю.

– Ой, заткнись. Знаю, звучит безумно. Но все равно это правда.

Его руки сжимаются в кулаки. На шее вздувается вена. С пылающим взглядом он надвигается на меня. Чтобы прервать надвигающийся поток оскорблений, громко говорю:

– Мне все равно, нравится тебе это или нет.

– Я тебя похитил!

– Ты спас меня от смерти после огнестрельного ранения.

– Этот выстрел предназначался мне!

– Да, и с тех пор ты меня холишь и лелеешь, и пугаешься до смерти из-за каждого моего чиха, и щадишь людей, которых должен убить, ради меня. Если только твои слова про Паука –  не ложь, а я так не думаю, потому что знаю –  тебе совсем не хочется меня разочаровывать.

Мал вновь пытается разыгрывать роль пыхтящего-испепеляющего-мужественного мачо, от чего я лишь отмахиваюсь. Я еще не договорила.

– К тому же ты не распускаешь руки и держишь член в штанах, хотя мы оба знаем, что тебе этого не хочется, а я не смогла бы сделать ничего, чтобы помешать тебе воспользоваться мной.

Сквозь стиснутые зубы, с выступившими на шее жилами он возмущенно повторяет:

– Воспользоваться тобой?

– Ты знаешь, о чем я. Я к тому, что людей, которые не являются родственниками и не спят вместе, но при этом присматривают друг за другом, заботятся друг о друге и чем-то жертвуют ради друг друга, обычно называют друзьями. Просто прими это.

Его взгляд пронзительно вперяется в меня. Выглядит так, словно его голова может взорваться в любую секунду. Но вместо этого он сбегает с крыльца и исчезает за деревьями.

Я не вижу его до следующего утра.

Я бы никогда не похитил ее, если б знал, что от нее будет столько проблем. Эта сумасшедшая перевернула все с ног на голову. Вся моя жизнь пошла кувырком из-за этой мелкой бродяжки с острым языком и стальными яйцами. Она меня не боится. Даже считает своим другом. И благодарит меня за все, хотя должна убегать с криками ужаса. Совсем ничего не понимаю.

Наблюдаю за ее спящим силуэтом. Она свернулась на кровати, улегшись на бок и убрав под голову сложенные руки. И выглядит обманчиво ангельски. Но я знаю, что это уловка. За этим милым, невинным фасадом скрывается трехсоткилограммовая горилла с железной волей. Не считая моей тупоносой «беретты», не знаю ничего столь маленького и столь смертоносного одновременно.

Тихо выхожу из комнаты и прикрываю за собой дверь, противясь соблазну оставить ей записку и сказать, когда я вернусь.

Через три часа я уже в отеле «Ленин» в Москве. Наблюдаю за Пауком.

Он сидит, уставившись в свой стакан и обделяя вниманием грудастую женщину напротив, которая не сводит с него глаз. Несколько других женщин за столиками неподалеку тоже поглядывают на него, но он, кажется, не замечает никого из них.

Человек Деклана словно в забытьи. Крутит стакан виски, загипнотизированный движением жидкости внутри, полностью погруженный в свои мысли. Легко догадаться, что у него на уме. Вернее, кто. Наша бесовская бродяжка известна своим раздражающим умением удерживать внимание мужчин в заложниках.

Присаживаюсь на стул справа от него. Он смотрит на меня, на секунду теряется, а потом вскакивает на ноги и ощеривается.

– Спусти курок, и ты никогда не узнаешь, где она, –   спокойно говорю я направленному мне в башку стволу.

Женщина слева от него визжит и чуть не падает с барного стула. Другие клиенты убегают вслед за ней. Остаемся только мы с Пауком и бармен, который наливает мне двойную порцию водки. Затем ставит ее передо мной и качает головой охранникам, только что прибежавшим в зал после поспешного исхода остальных гостей. Завидев меня, они тут же выходят за дверь.

Иногда приятно быть гангстером.

– Присядь, Паук.

Побагровев от ярости, он орет:

– Где она?

– В безопасном месте. Присядь.

За долю секунды ирландец решает, что лучше выстрелит мне в ногу, чем в голову. К его несчастью, угадываю его намерение быстрее, чем он успевает что-то сделать, вскакиваю на ноги и приставляю ствол к его подбородку. У него неплохие рефлексы. Он не роняет оружие, не отступает назад и не допускает других тактических ошибок. Лишь отвечает в том же духе и пихает пистолет мне под челюсть.

Так мы и стоим: локти скрещены, пистолеты заряжены, каждый готов снести другому башку. Наконец он говорит сквозь стиснутые зубы:

– Она жива?

– Да. Не благодаря тебе.

– Где ты ее держишь?

– Не трать мое время на идиотские вопросы.

– Да я убью тебя на хрен!

– Это можно. Но тогда она умрет от голода. В одиночестве. Ты этого хочешь?

Паук грубо выругивается по-гэльски. Похоже, ему требуется все самообладание, чтобы не застрелить меня.

– Знаешь, а ты ей нравишься.

Это застает его врасплох. Ирландец смаргивает.

– Что?

– Это единственная причина, почему ты до сих пор не мертв. Она попросила тебя не убивать. Даже после того, как ты засадил пулю ей в кишки, она называет тебя своим другом. Если подумать, это просто невероятно. Если бы меня лишили почки, селезенки и двух литров крови, я не был бы столь миролюбив.

Он облизывает губы и переминается с ноги на ногу. Сиплым голосом бандит просит:

– Дай мне отвезти ее домой.

– Она дома. Она моя.

Его глаза разгораются от злости при мысли о всех тех ужасах, которые я мог с ней сотворить.

– Больной ублюдок!

– Ты ранишь мои чувства.

– Она этого не заслуживает! Она невинна!

– Думаешь, я этого не знаю?

– Тогда отпусти ее!

Гляжу ему прямо в глаза и уже знаю ответ до того, как задаю вопрос:

– А ты бы отпустил, если бы заполучил ее?

Он стискивает челюсти. Его лицо краснеет. В мою сторону сыплется новая порция проклятий, на этот раз на английском, и причем крайне красочных.

– Так я и думал. Скажи, это босс тебя послал или эта маленькая спасательная операция –  твоя идея? Не могу представить, чтобы Деклан одобрил такое глупое, обреченное на провал предприятие.

–Где. Мать твою. Она?

– Это становится утомительно. Ты ничего не хочешь ей передать, пока я не ушел?

Паук загоняет ствол глубже мне в шею и рычит:

– Никуда ты не пойдешь.

От этого ирландца так же сложно избавиться, как от засохшего кровавого пятна. Несмотря на естественный позыв его ненавидеть, его решимостью нельзя не восхищаться.

– Последний шанс. Не хочешь принести ей никаких извинений?

– Отдай ее мне. Она для тебя ничего не значит!

– Никакого искреннего раскаяния по поводу того, что чуть не убил ее?

– Это получилось случайно! Это должен был быть ты!

– Но вышло не так. Ты выстрелил в нее. Теперь она моя. Понимаю, тебе сложно принять обе эти вещи, это даже хорошо. Ты заслуживаешь страданий. И твоя настойчивость достойна уважения, но, если ты не покинешь Москву через двенадцать часов, тебя здесь и похоронят.

Позволяю себе легкую мрачную улыбку перед тем, как закончить:

– Мое обещание отпустить тебя не распространяется на остальную Братву.

Ирландец уже готов отбросить все доводы рассудка и спустить курок, чтобы прикончить меня, но тут его взгляд затуманивается. Он моргает и мотает головой, пытаясь сфокусироваться, но его зрачки отказываются работать. Когда его тело покачивается, я выхватываю пистолет из его рук и затыкаю себе за пояс. Он заваливается на стойку, хватается за нее, и пытается вернуть себе зрение.

– Что ты со мной сделал? –   хрипит он.

– Это ненадолго. Когда проснешься, будет болеть голова. Возьми какие-нибудь таблетки в аэропорт. И серьезно –  не стоит пить с незнакомцами в чужой стране. Никогда не знаешь, что тебе могут подмешать. И кто за это заплатит.

Гангстер упорно продолжает чертыхаться, оседая на пол. Останавливаю на нем взгляд, когда он опрокидывается на спину и затихает. Потом отдаю бармену сложенную пачку наличных, допиваю свою водку и уезжаю обратно домой.

Не успев открыть глаза с утра, чувствую, что Мал лежит рядом. Если бы его не выдал исходящий от него жар, то огромный стояк, упирающийся мне в бедро –  точно.

– Не волнуйся, –   мурлычет он мне в ухо горячим ртом. –   Я не буду тебя трахать.

Наверное, это мое воображение, но, готова поклясться, за этой фразой послышалось невысказанное: «Пока что». И вот, снова проблемы с дыханием и усиленное слюноотделение. Как только мне удается взять себя в руки, я шепчу:

– Я думала, ты на меня злишься.

– Злился. Больше нет.

– Где ты был?

– А что? Ты за меня волновалась?

– Нет, просто не знала, что сказать По, когда он прилетел к тебе.

Он посмеивается:

– Врунья.

Открываю глаза и тут же жалею об этом. Он не просто лежит рядом, он еще и со мной под одеялом. С голым торсом. И его большая рука снова властно покоится на моем животе. Его ладонь, прижатая к моей коже, горит огнем. Раскаленное прикосновение дотягивается до самой моей души.

Боже, придержи руль. Я совсем пьяна.

Мал вдыхает запах моих волос. Его голос охрип.

– Ты даже не представляешь, что со мной творится, когда ты так дрожишь.

– Тогда, может, перестанешь использовать слово на «т», пожалуйста?

– Мне слишком нравится твоя реакция, чтобы останавливаться.

– Но почему ты со мной в постели, если не собираешься… Ну, ты знаешь.

Малек коварно шепчет мне на ухо:

– Трахать тебя?

Я зажмуриваю глаза. Пальцы на ногах непроизвольно скручиваются. Слышу его гулкий, довольный смех.

– Я с тобой в постели, потому что это удобно. Потому что мне нравится лежать рядом с тобой. Потому что я хочу быть здесь.

Черт, как приятно от него пахнет. И сам он приятный –  такой теплый и сильный. И твердый. Везде. Он нежно проводит пальцем по моему шраму.

– Как твои боли?

– Не такие острые. Скорее, тупо ноет.

– Ты приняла таблетки вчера вечером перед сном?

– Да.

– Хорошая девочка.

Он замолкает, а потом грудным голосом спрашивает:

– Ты это специально?

– Что я могу поделать, если меня трясет! –   невольно срывается у меня с языка.

– Больше похоже на трепет. Как сладкая дрожь по всему телу.

– Если ты перестанешь говорить таким тоном, все будет нормально!

– Каким тоном?

– Сексуальным тоном!

Он говорит по-русски что-то очевидно грязное и снова смеется, когда я вздрагиваю еще сильнее. Затем пытаюсь встать, но Мал закидывает на меня ногу и снова притягивает к себе, а потом переворачивает лицом к себе. Утыкаюсь затылком в его подбородок и прячу лицо на его груди, пока он хохочет надо мной. И поглаживает меня рукой по спине, позволяя успокоиться, но потом внезапно целует в шею, так что я снова ахаю.

– Чего ты такая дерганая? Я же сказал, что не буду тебя трахать, –   бормочет он.

– Твоя борода.

– Что?

– Борода.

Он не понимает, в чем дело.

– И что с ней не так?

– Она щекочется.

За полсекунды вид милой растерянности превращается в горячо-сексуальный.

– А ты бы хотела, чтобы она пощекотала тебя между ног, да? –   томно протягивает он.

– Нет.

– Тогда почему ты так сводишь ноги?

– Не свожу.

Он смеется немного судорожно, но очень довольно.

– Да, так и есть, детка.

– Мне очень не нравится, когда ты бахвалишься.

Сотрясаясь от беззвучного смеха, Мал прижимается губами к моему плечу, отодвинув носом край рубашки и специально касаясь бородой моей кожи. Затем опускает руку, берет в охапку мою задницу и слегка сжимает. А потом издает самый мужественный звук, который я когда-либо слышала –  настоящий грудной стон удовольствия.

По моей коже стекают капельки пота. Сердце трепыхается. Соски твердеют, а пульсация между ног нарастает. А еще я дрожу. Можно подумать, что я лежу голая на ледяной глыбе!

Он переворачивает меня на спину, хватает мою голову обеими руками, заглядывает в глубину моих глаз и произносит долгую, чувственную речь полностью на русском.

В конце он меня целует. Глубоко. Жадно. Страстно.

Потом слезает с меня, встает и идет в ванную, захлопнув за собой дверь. Включает воду в душе.

Его нет еще много-много времени.

Целую неделю после этого Малек едва на меня смотрит.

Каждую ночь он спит, сидя в кожаном кресле в углу спальни. Рубит дрова топором с таким исступлением, будто казнит свергнутых монархов. Пропадает часами за лесной охотой. Возвращается с лосем, оленем или кроликом, а потом ловко их свежует и потрошит, пока я завороженно, хоть и с омерзением слежу за ним.

Он готовит нам еду, варит кофе, моет посуду, разводит огонь в камине, чинит протекшие краны, подметает полы, чистит свое оружие, прибивает отошедшие доски на крыше, проводит инвентаризацию запасов, ездит в магазин закупаться консервами и повседневной мелочевкой, убирает снег с крыльца, бреет нижнюю часть подбородка опасной бритвой, поправляет просевший подоконник и выполняет еще кучу дел по хозяйству с такой сноровкой, что мне как будто дают мастер-класс по жизни в лесу.

А еще он каждый вечер набирает мне ванну.

То, что начиналось как упражнение в унижении, вызванное необходимостью и предосторожностью по поводу швов, медленно превратилось во что-то иное. Что-то интимное. В некий ритуал, по поводу которого нам даже не надо договариваться.

После ужина, пока я чищу зубы, он наполняет ванну водой, снимает с меня очки, а потом раздевает. А после долго лежу голая в теплой воде с закрытыми глазами, ощущаю его руки на своем теле и слушаю, как он говорит. Всегда, всегда на русском.

Его прикосновения чувственные и очень расслабляющие, но никогда не сексуальные. Его руки будто запоминают мое тело, разучивают координаты каждого изгиба и острого угла, передают его карту в мозг через кончики пальцев.

Захмелев от удовольствия, я безвольно лежу в ванной, пока его мыльные пальцы скользят по моей коже.

А потом, оставшись в кровати в одиночестве, сгораю чуть не дотла. Невозможно отрицать свой безусловный физический отклик –  рядом с ним мое тело трепещет и ноет. Он тоже меня хочет, я это знаю. Доказательства написаны у него на лице, и не только. Все, от его жарких взглядов за завтраком до сведенной челюсти, когда я встаю слишком близко от его вздыбившейся ширинки, пока он вытирает меня насухо, красноречиво говорит о его желании. Но он держит его на цепи и под замком, от которого выкинул ключ. И больше не ложится со мной в постель. И не произносит слово на «т». И даже не целует меня.

Не считая ванного ритуала, я скорее нечто вроде пациента для него. Он искренне интересуется моим выздоровлением, каждый день спрашивает о степени болей и следит, чтобы я хорошо питалась и регулярно принимала лекарства. Но помимо этого он ведет себя отстраненно. Словно мы в больнице. Холодно.

Его слова про то, что он несет за меня ответственность, раз я поймала за него пулю, не выходят у меня из головы. Уверена, он упорно старается возвести между нами эмоциональную стену, открываясь передо мной только на непонятном мне языке. И прежде всего я думаю о суровом бое с самим с собой, происходящем каждый раз, когда он смотрит на меня. Он не может примирить то, что Деклан сделал с его братом, и то, что я сделала для него. И совсем не понимает, как человек, который обязан быть его врагом, может называть себя его другом. Его разрывает мучительное противоречие в собственных желаниях. Он хочет меня, но не хочет этого. И это заметно по тысяче разных проявлений.

Постепенно я начинаю понимать его ответ по поводу срока моего пребывания здесь. «Сколько понадобится», –   сказал он. То есть –  сколько понадобится на то, чтобы он разрешил эти конфликты у себя в голове.

И, как мне кажется, главная палка в колесе его прогресса –  мой отказ умолять его меня отпустить. Хотя отказ –  это не совсем то слово. Скорее незаинтересованность.

К своему глубокому удивлению, осознаю, что мне здесь нравится.

Нравятся чистый воздух и тишина. Нравится смотреть на мириады звезд по ночам. Простые ритуалы типа приемов пищи, мытья, отхода ко сну. И то, как По раз в несколько дней стучится клювом в наше окно, чтобы получить угощение. Я даже не против, когда Мал оставляет меня одну на несколько часов или даже дней, чтобы уехать в город. Я обнаружила, что мне нравится одиноко гулять в лесу, пока солнце греет мое лицо, морозный воздух щиплет за щеки, а компанию мне составляет только приятный хруст замерзших еловых иголок. Мне нравится дом, который они с братом построили собственными руками.

А прежде всего мне нравится, что у меня есть время подумать. Раньше я этим особо не занималась. В подлинном смысле –  нет. Вместо этого училась, работала и проводила все свое время перед экраном, чтобы отвлечься. Притупить свои чувства.

Некоторые люди едят, когда им грустно. Или пьют, или занимаются сексом с незнакомцами. А я справлялась с душевной болью с помощью строгой диеты из соцсетей и видеоигр, притворяясь, что ее не существует.

Теперь это кажется таким очевидным. Мне было одиноко. В городе с почти миллионом жителей я всегда чувствовала себя одинокой. Но здесь, на краю света, в компании лишь черного ворона и убийцы, одинокой почему-то почувствовать себя сложно.

Я чувствую себя в безопасности. Чувствую удовлетворение. А в некоторые дни я чувствую, что эта пуля –  лучшее, что случилось со мной в жизни.

– Я уеду на сутки.

Отрываю взгляд от омлета. Мал сидит напротив меня за столом, уставившись в свою тарелку, и гоняет вилкой еду.

– На сутки?

Он кивает.

– Уезжаю сразу после завтрака.

– Ладно.

Малек поднимает на меня глаза. В утреннем свете они невероятны. Их бледный цвет напоминает редкий изумруд.

– Как твои боли?

Улыбаюсь ему в ответ. Каждое утро он спрашивает одно и то же.

– Почти прошли. Если не пытаться ничего поднять.

Его брови хмуро смыкаются.

– Зачем тебе что-то поднимать? Можно попросить меня.

Услышав эту реплику, улыбаюсь еще шире.

– Мне нужны нагрузки.

Его взгляд из хмурого становится суровым.

– Нет, не нужны. Ты можешь травмироваться.

Некоторое время удерживаю его взгляд, а потом мягко отвечаю:

– Нагнуться, чтобы что-нибудь поднять –  далеко не так опасно, как твоя работа.

– Я профессионал. А у тебя ранение. Это совершенно разные вещи.

У него очень напряженный тон. Я вглядываюсь в его лицо. Оно тоже напряженное, как и его приподнятые плечи.

– Что случилось?

– Ничего.

– С каких пор ты мне врешь?

– С тех пор, как тебя похитил! –   огрызается он.

Мал в паршивом настроении, но я не понимаю, что его взбесило. Опускаю вилку, откидываюсь на стуле и внимательно смотрю на него.

– Хватит на меня пялиться.

Он пихает вилку с яйцом себе в рот.

– Чего ты такой раздраженный, Мал?

– Ничего.

Малек напряженно и злобно жует. Я практически слышу, как стираются друг о друга его моляры.

– Ладно. Только это неспроста. Я сделала что-то не так?

Он глотает, смотрит на меня пылающим взглядом и стискивает челюсти.

– Почему ты не просишь вернуть тебя домой?

Ну вот, началось. Как будто у меня есть логичный ответ.

– А ты бы вернул, если бы попросила?

Кажется, это злит его еще больше.

– Это не ответ на вопрос.

– Нет. Это еще один вопрос.

Он выпучивается на меня, тяжело дыша. Выглядит так, будто держит себя в руках только неимоверным усилием воли. А потом сообщает:

– Паук все еще в Москве.

Вздрогнув от этой новости, не нахожусь в ответе.

– Я видел его. Пришлось его отравить. Я угрожал убить его, если он не уедет. Но он все равно остался. Ты знаешь, что это значит?

Мое сердце подскакивает. Прижимаю руки к груди и в ужасе смотрю на него.

–Ты отравил его? Но зачем?

Мал рассерженно качает головой и не удостаивает мой вопрос вниманием.

–Это значит, что без тебя он не уедет, даже рискуя собственной жизнью. Ему все равно, что он рискует жизнью, ты это понимаешь?

Он пытается до меня что-то донести, но не могу догадаться что.

– Это его работа. Он рискует своей жизнью постоянно. По приказу Деклана.

– Я не думаю, что дело тут в Деклане. Думаю, это его собственное решение. Будто его мотивирует нечто гораздо большее, чем чувство вины.

– У меня голова кругом идет. О чем ты говоришь?

–О том, какого черта ты не умоляешь меня прямо сейчас отдать тебя Пауку, чтобы он отвез тебя домой? Он твой друг, если верить твоим же словам. А я подозреваю, что он хочет стать чем-то гораздо большим. Он из твоего мира. Часть твоей семьи. Ты ему небезразлична. Но ты сидишь здесь, со мной. Почему?

Я смотрю в его прекрасное лицо. В его прекрасные глаза. И думаю обо всех поступках, которыми этот убийца доказал, что он гораздо больше, чем убийца. И о том, как часто он отказывался от желаемого, включая –  пока что –  месть за убийство собственного брата.

И тут правда выходит наружу.

– Потому что только здесь и хочу быть.

Его губы размыкаются. Зрачки расширяются. В ступоре он смотрит на меня. Потом отворачивается и с усилием сглатывает. И хрипло произносит:

– Если ты не уедешь вместе с ним, он труп. Я убью его.

– Ты ничего ему не сделаешь.

– Нет, сделаю.

– Нет, не сделаешь.

Малек вновь поднимает на меня взгляд, но теперь его глаза вспыхивают от злости.

– Черт тебя подери! Ты меня не слушаешь!

– Слушаю, но ты врешь. Если причинишь вред Пауку, я тебя никогда не прощу, ты это знаешь. И как бы упорно ты ни пытался убедить себя, что это не имеет значения, это не так.

Он разъяренно смотрит на меня в искрящейся тишине.

Войдя в раж, прибавляю:

– И мы оба знаем почему.

Он вскакивает на ноги, упирается ладонями в стол, подается вперед и глядит на меня.

– Если ты думаешь, что мне небезразлична, то ошибаешься.

– Понятно.

– Я серьезно. Ты здесь только потому, что я наказываю Деклана.

– Понятно.

Его голос срывается.

– Ты –  просто средство. Ты –  часть моего плана. Это, –   он показывает пальцем на себя и на меня, –   ничего не значит. Ничего просто нет. Ты –  ноль для меня.

Гляжу на свои руки, а потом снова на него. И тихо проговариваю:

– Понятно.

Мой похититель окончательно выходит из себя и орет:

– Почему ты соглашаешься со мной?

– Потому что мы оба знаем, что ты несешь бред. Спорить тут бесполезно.

Его взгляд неподвижно вперяется в меня. На его виске пульсирует вена. Тут он резко выпрямляется и широкими шагами выходит с кухни.

Сижу на стуле и прислушиваюсь, как Малек шарахается по дому, носясь из комнаты в комнату. Через несколько минут хлопает входная дверь. А я остаюсь наедине с мыслью, не подписала ли сейчас Пауку смертный приговор. Никогда не знаешь, на что способен профессиональный киллер, если его довести.

Тут же подскакиваю и выбегаю на крыльцо. В поле Мала не видно, так что я оббегаю дом, спотыкаясь на каждом шагу. Понятия не имею, где он паркует машину –  ни сарая, ни отдельного гаража поблизости нет, –   но, наверное, где-то неподалеку, среди деревьев.

Отдышавшись, поднимаю голову, чтобы пуститься в лес. И тут мое сердце падает. Я с ужасом ахаю и застываю на месте.

В нескольких метрах от меня, сосредоточив на мне все внимание, неподвижно стоит медведь. Эта взрослая особь. Если судить по размеру. Он весит, наверное, полтонны. У него массивная вытянутая голова. Лоснящаяся темно-коричневая шерсть. Если он встанет на задние лапы, то будет значительно выше меня.

Зверь издает страшный пыхтящий звук и низкий агрессивный рык. Затем опускает голову, щелкает зубами и тяжело опускает на землю огромную лапу.

Дрожа всем телом и задыхаясь от ужаса, осторожно отступаю на шаг назад. Медведь черными хищными глазами наблюдает, как я медленно отхожу. А потом срывается с места.

Все происходит так быстро, что я не успеваю даже закричать.

Тут же разворачиваюсь и бегу. Но не преодолеваю и пяти шагов, как меня сбивает с ног мощный удар в спину. Я падаю лицом в снег, и у меня вышибает весь воздух из легких. С колотящимся сердцем вскарабкиваюсь на колени, но меня снова опрокидывает –  на этот раз сбоку. Несколько раз перекатываюсь по снегу. Земля и небо пролетают перед глазами, как на карусели. Когда все останавливается, я оказываюсь лежащей на спине, полностью потерянная в пространстве. Мне тяжело дышать. Очки свалились, отчего невозможно что-либо разглядеть.

Пытаюсь встать, не понимая, где находится медведь и преследует ли он меня до сих пор, но потом слышу ужасающий рык и чувствую запах мокрой шерсти. Зверь практически надо мной.

Слегка приподнимаю голову и вижу его. Черный нос, глаза-пуговки и острые клыки, с которых капает слюна. Он настолько близко, что я вижу только голову. Медведь щелкает зубами у меня перед лицом. А потом забирается на меня.

Я издаю крик, и в этот момент мою грудь придавливает чудовищным весом. Солнца больше не видно. У меня во рту –  шерсть, и в ноздри бьет удушающий, непередаваемый животный запах.

На долю секунды мной овладевает тоска, что больше мне не увидеть лица Мала. Я умру, больше ни разу не заглянув в эти прекрасные глаза, и это осознание –  словно агония.

Но потом раздается оглушительный рев. Что-то теплое и мокрое брызжет мне в лицо.

А потом меня за руки вытаскивают из-под обездвиженного медведя.

Мал роняет ружье, падает рядом со мной на колени и начинает рвать на мне одежду.

– Где больно? –   кричит он, цепляясь за мою рубашку трясущимися руками. –   Райли! Говори со мной! Где тебе больно, детка?

Я никогда не видела его таким. Глаза дикие. Лицо –  совершенно белое. Словно у обезумевшего. Это как будто совсем другой человек. Перепуганный до смерти. И совсем не похож на того, кто считает меня не более чем средством.

Когда я не отвечаю –  исключительно из-за шока, –   Мал поднимает меня на руки и бежит к дому. Выбивает ногой дверь. Падает на колени посреди гостиной, кладет меня на спину на ковер у камина и снова начинает стягивать с меня одежду, пытаясь найти, где именно медведь меня ранил.

– Райли, детка, господи, черт!

От паники его дыхание сбивается. Со свистом он вдыхает и стонет. Его руки так быстро двигаются в поиске ран, что глаз не успевает их уловить.

Мое оцепеневшее тело начинает приходить в чувство. Голова прочищается, и я понимаю, что кровь у меня на рубашке –  не моя. Не считая ноющего плеча и неспособности сделать глубокий вдох, я не пострадала.

Потому что он был рядом. Потому что Мал спас мою жизнь. Снова.

Медленно протягиваю руку и касаюсь его лица. Он, замерев, смотрит на меня. Задыхаясь, с осоловевшими глазами, он глядит на меня так, будто никогда не сможет оторваться.

Мой голос звучит слабо, но неожиданно спокойно:

– Я не ранена. Я в порядке, Мал, я в порядке.

У него не осталось сил говорить. Просто смотрит на меня. Его грудь продолжает тяжело вздыматься.

То, что я вижу в его глазах, воспламеняет мою душу. Меня накрывают эмоции. Громами, молниями и ослепительным светом, прилив адреналина оглушает меня, словно ревущее море. Меня болезненно разрывает изнутри, будто тело расходится по швам, раскрываясь от этой бьющей через край энергии.

Резко сажусь, беру его лицо в ладони и целую.

Я чувствую его сомнение. В нем происходит секундная борьба, ведь он не привык давать себе волю. А потом с его губ слетает тихий стон в знак поражения.

Мал прижимает меня к груди, зарывается руками мне в волосы и накидывается на мой рот так, будто вожделел его с первого дня нашей встречи. И я почти уверена, что так и было.

Этот поцелуй –  самый страстный и всепоглощающий в моей жизни. Во мне как будто открывают все шлюзы. Словно рушится плотина. Он вкладывается в него всем телом, обвивается вокруг меня, обнимает меня до боли крепко, его руки дрожат, его дыхание прерывается. С его губ срываются отчаянные звуки: это стоны удовольствия и сладкого, долгожданного облегчения.

А потом он хватает руками мою голову и покрывает исступленными поцелуями все лицо, пока я бесшумно смеюсь, захваченная бурей его эмоций.

Это был не просто поцелуй. Это открылась дверь в его душу.

– Скажи это еще раз, –   требует он. –   Скажи еще раз, детка. Скажи.

– Я в порядке. Я не ранена. Я здесь, я в порядке.

Он обрушивается на меня, прижимая меня к полу и к собственному телу, и целует снова. Запускаю руки ему в волосы и закрываю глаза, теряя голову от вкуса его губ и от бешеного биения собственного сердца.

Мал целует мой подбородок, щеки, шею и бормочет по-русски, касаясь губами кожи. Слова льются у него изо рта прямо на меня и крестят своим огнем.

Затем закидываю ноги ему на талию и чувствую, какой он твердый: как я и ожидала. Трусь о его стояк, ясно давая понять, чего именно хочу.

– Ты еще восстанавливаешься, –   хрипит он, отрываясь от меня, чтобы взглянуть в лицо распаленным взглядом. –   Рана от пули. Мы не можем…

Слова застревают у него во рту, когда я стягиваю рубашку через голову и отшвыриваю в сторону. Под ней у меня ничего нет. Его взгляд на моих голых грудях такой же жадный, как и его поцелуи. Тяжело дыша и глядя ему прямо в глаза, шепчу:

– Можем. И станем. Прямо сейчас.

В этот раз –  никаких сомнений. Его тело –  чистый жар, скорость и физическая сила; бык, вырвавшийся из загона.

Мал встает на колени, снимает с меня обувь, штаны и трусы и дергает молнию на своих джинсах, так что его стоячий член выскакивает прямо ему в руку. А потом опускается между моих раздвинутых бедер и вставляет его глубоко внутрь.

Я выгибаюсь и ахаю, вцепившись ему в плечи.

Он огромный, горячий и агрессивный –  он входит в меня полностью одним рывком. Накрывает мой рот своим, проглатывая стоны удовольствия, а потом яростно и мощно меня трахает, держа одной рукой за задницу, а другую запустив в волосы.

Он все еще полностью одет. А я лежу под ним абсолютно голая и обезумевшая. Никогда в жизни не чувствовала себя такой голой.

Он отрывается от моих губ, чтобы поцеловать грудь. Его горячий, влажный рот отправляет мои затвердевшие соски в рай. От его щекочущей бороды у меня мурашки по телу. Он присасывается к моему соску, а потом прикусывает зубами, так что я ахаю. У меня сводит пальцы в его волосах. Его рука крепко хватает меня за горло. Глядя мне в глаза, он продолжает иметь меня, пока я не начинаю извиваться и повторять его имя.

–Malyutka. Моя пташка. Мой милый ангел. Что ты со мной сделала?

Его голос звучит болезненно, срываясь от эмоций. А глаза наполняются мукой.

Кончаю, пока он держит меня рукой за горло, задушив мой крик.

Мал роняет голову и прячет лицо в моей шее. Сотрясаясь, он продолжает трахать меня, продлевая оргазм. А потом поступательное движение его бедер прерывается. Он испускает утробный стон.

С последним, мощным толчком он кончает в меня.

Мне жжет спину: я натерла ее ковром. Лежу, дрожа и задыхаясь, обхватив его ногами и руками; он зарылся в меня всем телом. Когда его дыхание наконец успокаивается, Мал поднимает голову и заглядывает мне в глаза.

И в них я вижу все. Тьму. Сломленность. Тоску. Жажду. Одиночество, так похожее на мое. И растерянность от того, что мы –  те, кто мы есть, хотя должны быть врагами.

– Я знаю. Но не обязательно разбираться с этим прямо сейчас, –   шепчу ему в ухо.

Его веки, затрепетав, опускаются. Тяжелый вздох срывается с его уст. А потом он снова меня целует, на этот раз нежно. Затем высвобождается из моих объятий, оставляя легкие поцелуи на каждой груди, поднимает меня на руки и несет в ванную. Поставив меня на ноги, он следит, чтобы я не упала, и после включает душ. Раздевается, берет меня за руку, и мы встаем вместе под горячие струи.

Мал моет мне лицо мылом и мочалкой. Споласкивает с волос медвежью кровь. Он с такой заботой и вниманием занимается моим телом, будто кто-то заплатил ему за это крупную сумму.

Сам он моется как бы между делом, потом выключает воду и вытирает нас одним полотенцем. А затем несет меня в кровать.

– Я забуду, как ходить, –   мурлычу я, уронив голову на его сильное плечо.

– Если не хочешь, можешь вообще больше никуда не ходить.

Моя грудь разрывается на части. Все внутри размякает.

Мал объясняет, что мне не придется ходить, ведь он рад носить меня на руках.

Он кладет меня в кровать, устраивается рядом и натягивает на нас одеяло. Просовывает руку под моей шеей, а другую кладет на живот –  на то же самое место, куда и обычно, прямо на шрам. Потом утыкается носом в мои мокрые волосы и выдыхает. И с этим выдохом будто сбрасывает бремя десятилетий страданий: его словно выпустили из тюрьмы.

Так мы лежим еще очень долго, просто обняв друг друга, просто дыша. Клянусь, что запомню это мгновение до конца своих дней.

Спустя время он наконец заговаривает. Его голос звучит мягко и сонно:

– Когда я впервые увидел тебя, то принял тебя за бездомную.

Мне слишком хорошо, чтобы обижаться. Отвечаю ему звонким смехом:

– Умеешь ты завести разговор!

– Ты была такая растрепанная. Маленькая, серая, помятая –  как бумажная салфетка, которую слишком долго держали в кармане.

Мои глаза округляются.

– Господи боже! Тебе лучше заткнуться прямо сейчас, красавчик, а то больше никогда не перепадет!

Его рука стискивает мое бедро еще крепче.

– Мне захотелось спасти тебя. Позаботиться о тебе. Я не знал, что под этой личиной скрывается дракон –  как на той татуировке, спрятанной под волосами у тебя на загривке.

Я ворчливо отвечаю:

– Продолжай. Тебе еще долго придется заглаживать вину.

Его голос опускается до шепота:

– Маленький огнедышащий дракончик, способный сбить с мужчины спесь парой слов из этого прекрасного рта.

Не уверена, что это был комплимент.

– А что ты подумала, когда впервые увидела меня?

– Что попала прямиком в «Закон и порядок: Специальный отдел».

Повисает короткая пауза, и он смеется. В этом утробном, искреннем смехе звучит чистая мужественность. Обожаю его.

– Удивлена, что ты понял, о чем я, с учетом твоей ненависти к телевизору.

– Я не говорил, что ненавижу телевизор. Просто тут его нет.

– А в твоей квартире в Москве есть?

– Да.

– А. А здесь почему нет?

Его рука скользит по моему животу и поднимается к грудям. Он берет одну в руку и начинает водить большим пальцем по соску, пока он не затвердевает. Его голос падает.

– Потому что это мое святилище. Здесь я держу только то, без чего не могу обойтись.

Закрываю глаза, утыкаюсь в его шею и жду, пока мое сердце снова забьется. А потом спрашиваю:

– Значит, тебе нравятся американские криминальные сериалы?

– Они меня веселят. Ваши американские преступники –  самые тупые в мире.

–Что значит наши?!

Мал берет меня за подбородок и целует в лоб.

– Ты права. У тебя есть только один.

Поворачиваюсь на бок и уютно пристраиваюсь к нему. Его руки крепко меня сжимают. После нескольких минут блаженной тишины шепчу ему:

– Меня чуть не съел медведь, Мал.

– Медведи не едят людей. Они просто разрывают их на части.

– Отлично, –   сухо говорю я. –   Спасибо.

– Хочешь, повешу его голову на стену вместо изюбря?

– Чтобы я пугалась до смерти каждый раз, когда смотрю на него? Нет, тут я пас.

– Ты не выглядишь особо испуганной.

Расплываюсь в улыбке, не отрываясь от его груди.

– Может, оргазм спасает от душевных травм?

– А может, маленькая властная сучка Кхалиси даже рядом не стояла с моей бродяжкой?

–Бродяжкой?

– Я так тебя называл про себя. Бесовская бродяжка.

Через секунду он спрашивает:

– Это плохо?

– Мне нужно подумать.

– Я не хотел тебя обидеть.

– О, конечно. Кто обидится, если его назовут тощим оборванцем из ада?

– Когда ты это произносишь, больше напоминает смертельную угрозу.

– У меня масса талантов. Подожди, ты еще не видел, как я могу жонглировать бензопилами, наставив на тебя огнемет.

Мал снова смеется. Мое ухо прижато к его груди, отчего этот гулкий рокот чувствуется прямо щекой. Не могу этому не улыбнуться. Он снова берет мой подбородок, запрокидывает мне голову и целует.

– Скажи, что я не сделал тебе больно. Иначе никогда себя не прощу.

Он имеет в виду не мерзкие прозвища. С улыбкой заглядываю в его прекрасные глаза:

– Только в самом приятном ключе.

Заметив его вопросительно приподнятую бровь, поясняю:

– Скорее всего, там будет жечь. Очень жечь. Ты не совсем… Скажем так, твой дракон совсем не такой маленький, как я.

Он переворачивается на спину, увлекая меня за собой, и начинает заливисто смеяться, пока я лежу у него на груди и пораженно пялюсь на него.

Кто этот счастливый киллер? Где мой угрюмый, сердитый Малек?

– Ты как-то очень много хихикаешь.

Смех прерывается. Его рука ласкает мою спину.

– Хихикаю? –   В его тоне разлилась оскорбленная нота.

– Извини. Ты прав, брутальные мужики типа тебя не хихикают.

– Вот именно.

Он пытается изобразить грозный взгляд, но с треском проваливается. Вместо этого его губы складываются в улыбку. Протягиваю руку и провожу по ней пальцами. Просто невозможно не улыбнуться в ответ.

– Мне любопытно. Как человек, рожденный и выросший в России, научился говорить совсем без акцента?

Мал запускает пальцы мне в волосы и наблюдает из-под полуприкрытых ресниц, как сквозь них струятся мои пряди.

– Когда путешествуешь по всему миру с разными паспортами и под разными именами, довольно полезно не говорить, как русский. Из-за своих размеров я и так сильно выделяюсь. Нужно было постараться, чтобы моя речь не выдавала, откуда я.

Мужчина без прошлого и будущего, который явился из ниоткуда и разжег девушке сердце силой своих бледно-зеленых глаз.

Что за потрясающая загадка.

Складываю руки у него на груди и упираюсь в них подбородком. Мой взгляд долго не сходит с него, отчего Мал спрашивает:

– Что?

– Сколько тебе лет?

Вопрос его забавляет. Его улыбка становится еще шире, а в глазах пляшут искорки смеха.

– Почему мне кажется, что это только начало длинного и изнурительного допроса?

– Это называется разговор. Я задаю вопросы, а ты на них отвечаешь.

– Нет, это допрос. В разговоре вопросы задают обе стороны.

– У тебя еще будет возможность. Но я была первой.

– Этого я и боялся.

Протягиваю руку и касаюсь его бороды. Мягкая и кудрявая, она приятно шуршит под пальцами. Если он ее сбреет, я его убью.

– Чему ты улыбаешься?

– Неважно. Вернемся к моему вопросу о возрасте.

– Мне тридцать три.

Помолчав, он добавляет:

– Ты глаза аж выпучила.

– Ты на девять лет старше меня.

– Правда? Ты выглядишь гораздо младше.

– Это все консерванты в конфетах. Какой твой любимый цвет?

– Черный.

– Можно было догадаться. Чем занимаешься в свободное время, помимо просмотра американских криминальных сериалов?

– Приезжаю сюда по возможности чаще. Охочусь. Читаю. Гуляю. Смотрю на звезды. Когда я в городе, я занят в основном работой.

– Работой.

Он кивает. Свою бандитскую рутину он мне точно описывать не собирается.

– И как ты попал в эту сферу?

Мал делает глубокий вдох и смотрит в потолок. Выдохнув, он какое-то время молчит.

– Случайно.

– В смысле?

Мускул в его челюсти дергается.

– В семнадцать лет я убил человека во время драки в баре.

После –  снова пауза. В его мыслях всплывают воспоминания. Вижу, что это для него болезненно, и тихо жду продолжения, поглаживая его бороду.

– Он приставал к моему брату. Михаил был не особо крупным парнем. А еще тихим. Умным и тихим. Такие обычно и притягивают хулиганов. Мы вместе с родителями ездили в Москву в гости к тете. Мы с Мишей пошли в бар, когда родители легли спать. Я вышел из туалета и увидел, как этот козел на него наезжает. Сказал ему отвалить. Ему это не понравилось. Он замахнулся на меня кулаком, но промазал. А я замахнулся и попал. В следующий момент он уже лежал на полу с окровавленным лицом и не двигался. Говнюк так и не поднялся.

Испустив долгий вздох, Малек открывает глаза и смотрит на меня.

– Он был из Братвы. Двоюродный брат Пахана. Повезло так повезло.

– Пахана?

– Это уважительное обращение. Означает –  большой босс. Король. Все присутствующие в баре знали о связях парня, которого я избил. Прежде чем успела подъехать милиция, явился сам Пахан с дюжиной бойцов. Сказал, что либо мы и вся наша семья получим пулю за то, что я сделал, либо мы с Михой будем работать на него. Очевидно, родственник ему не очень-то и нравился, а то нас бы грохнули на месте.

– Пахан приставил Миху к одной из уличных банд –  стоять на стреме во время дел. Это самая низкая должность у Братвы, но уже через год он возглавил собственную банду. Как я и сказал, он был умный. Умел разруливать неприятные ситуации. Сумел сделать себя незаменимым. И поднимался все выше.

– А ты?

– Я тоже сделал себя незаменимым. Только моя должность не предполагала дальнейшего повышения. Я остался точно там, где начал, потому что никто другой не мог делать для Пахана то же, что и я.

Его голос становится ниже:

– Я обнаружил в себе невероятный талант заставлять его врагов исчезать.

Довольно долго он молчит, потерявшись где-то в своих мыслях. А потом еще раз вздыхает и продолжает.

– Пахан любил Миху. Доверял ему. Знал, что смерть его брата на моей совести и Миха тут ни при чем. И когда Миха попросил разрешения уехать в Америку, он его получил.

– А почему он захотел в Америку?

– По той же причине, что и все остальные: возможности. Пахан знал, что Миха амбициозен. Знал, что рано или поздно он перерастет свое нынешнее положение. И что многие его бойцы переметнутся на сторону Михи, если он попытается захватить власть. И полагаю, Миха ему правда нравился. Он не хотел его убивать, если до этого дойдет. Так что отослал его со своим благословением. Сказал, что его долг оплачен. А вот мой долг не будет оплачен никогда. Это я отнял жизнь у его брата. Мой долг не будет выплачен, пока я не испущу последний вздох –  по той или иной причине.

Прижимаюсь щекой к его груди. Его рука ложится мне на голову, а другая гладит по спине.

– Наши родители уже умерли, когда Миха уехал в Америку. Погибли под лавиной –  можешь себе представить?! Тетя, с которой мы остались в Москве, умерла от рака. У ее мужа случился сердечный приступ. Это была вся наша семья, так что мы остались единственными Антоновыми.

Он сглатывает.

– А потом Миху убили.

Его голос срывается от переживаний. Сердце сильно и быстро бьется у меня под ухом. Закрываю глаза и обнимаю его в ответ на это признание. Впервые с тех пор как все это началось, я злюсь на Деклана. Но это их жизнь –  и Деклана, и Малека. Убей или будешь убит. Других вариантов нет. Это чудовищная Уловка-22, где каждая месть заново запускает цикл. Ты убил моего двоюродного брата, и теперь твоя жизнь и жизнь всех, кого ты любишь, принадлежит мне. Ты убил моего брата, и теперь я должен убить тебя. И может, вдобавок забрать кого-то из членов семьи в заложники.

А поскольку ты этот сделал, я должен ответить, и так далее, и так далее.

И конца этому не видно. Наверное, так продолжалось столетиями. Война, кровь, смерть, возмездие, а потом все сначала –  и по кругу.

– А может, есть другой путь? –   шепчу я.

– Другой путь к чему?

– К примирению. Нельзя ли его достичь, не прибегая к насилию?

Его рука на моей спине замирает. Его голос звучит неожиданно твердо:

– Примирение придумали американцы. Это фантазия. Его не существует. Когда убивают того, кого ты любишь, рана уже не заживает.

Поднимаю голову и заглядываю ему в глаза.

– Получается, что и месть неспособна ее излечить.

– Дело не в излечении ран. А в справедливости. В восстановлении равновесия.

– То есть ты веришь, что восстановишь равновесие, убив Деклана?

– Да.

– Только ты ошибаешься. Равновесие не восстановится. Потому что ты причинишь боль моей сестре, –   мягко, но настойчиво отвечаю я.

– Меня не волнует твоя сестра.

–Но тебя волную я. А меня волнует она. Нельзя бросить камень в воду, чтобы не разошлись круги. Каждое твое действие влияет на что-то еще. На кого-то еще.

Мал бросает в мою сторону злобный взгляд. Чувствую, что ступаю на опасно тонкий лед, но это нужно было сказать.

– Что, по-твоему, случится в тот день, когда я узнаю, что ты убил Деклана? Думаешь, после этого мы будем вот так с тобой здесь лежать? Думаешь, между нами ничего не изменится?

Он бесстрастно произносит:

– Так, теперь ты меня шантажируешь.

– Я прошу тебя подумать, нет ли иных путей.

– Конечно же, нет!

– Да, есть.

– Например?

– Прощение.

Его глаза словно бурят мою кожу, челюсть каменеет, и вся его поза выражает гнев. Но он держит свой голос под контролем, когда бросает:

– Не будь наивна.

– Не будь снисходителен.

– Райли.

Обращение по имени звучит как пощечина. Мои щеки горят, но я не отступаюсь.

– Ты сказал, что хочешь его страданий. А я тебе точно могу это гарантировать, ведь меня подстрелили. И ты меня похитил. И моя сестра, несмотря на все ее недостатки, будет винить себя, а отразится это на Деклане. Ему будет гораздо хуже, чем если бы ты его пристрелил, ведь так ты бы освободил его от ее боли и чувства вины.

Малек молча присаживается и так долго буравит меня глазами, что мог бы дыру проделать. Но потом убийца прицеливается прямо в сердце и нажимает на курок.

– Но ведь только здесь ты и хочешь быть, помнишь? А это значит, что мое похищение –  больше ни для кого не наказание.

– Они об этом не знают.

– Но я знаю.

Это сознательная попытка меня унизить? У меня сжимается горло. Глаза наливаются слезами. Я шепчу:

– Мал.

Не обращая внимания на мое состояние, он не уступает:

–Если бы Деклан О’Доннелл увидел тебя сейчас, он бы точно не волновался. Как и твоя сестра. Им бы, конечно, не понравилась эта ситуация, потому что они знают, кто я. Но они бы поняли, что ты в безопасности. Поняли, что ты счастлива, не так ли, Райли?

Его слова сочатся ядом. Ему хочется, чтобы они жгли, как кислота, и, черт возьми, так и есть. Как это по-мужски: взять что-то прекрасное и раздавить в кулаке.

Отрываюсь от его груди и бормочу ему в ответ:

– Пошел ты.

Прежде чем мне удается встать с кровати, он хватает меня, опрокидывает, наваливается всем своим весом и пригвождает руки к матрасу. И смотрит на меня во все глаза. Его слова режут, как нож.

– Можешь оставить себе свои мечты и фантазии о прощении. Я живу в реальном мире. В мире, где у поступков есть последствия. И не забывай, что не я это начал.

– Но ты можешь это закончить.

– Он убил моего брата!

– А я легла за тебя под пулю. И могла умереть.

– Но не умерла.

– Нет, потому что ты спас меня. Хочешь знать почему?

– Даже не смей это произносить. –   Его речь больше напоминает звериный рев.

– Потому что ты хороший. В глубине души ты хороший человек.

В его глазах снова вспыхивает этот дикий взгляд –  совершенно обезумевший, какой я видела раньше. Только в этот раз в нем нет паники. Один лишь гнев.

Но меня уже не удержать.

–Смотри на меня сколько хочешь, но ты знаешь, что это правда. Ты вступился за своего брата, когда к нему пристали. Ты не хотел убивать того парня в баре. Это был несчастный случай. С тех пор ты отрабатывал долг, который нельзя искупить, только ради безопасности своей семьи. Все, что ты делал все это время,–   ты делал для других.

Он цедит сквозь стиснутые зубы:

– Замолчи.

– Ты не убил Паука. Ты не убил меня. Мне начинает казаться, что ты на самом деле не хочешь никого убивать, а просто выполняешь приказы.

– Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

– Ты же можешь уйти прямо сейчас, Мал, верно? Теперь, когда все твои близкие мертвы, у тебя больше нет причин делать для Пахана то, что ты делаешь.

–Нет,–   кричит он,–   их нет! Но я так хочу!

Мы лежим нос к носу, тяжело дыша и глазея друг на друга, пока он берет свою ярость под контроль. А потом говорит низким и жестким голосом:

– Это моя жизнь. Это –  и есть я. Не пытайся выдумывать сладкую ложь, чтобы обмануть себя. Чтобы не корить себя за то, что переспала с убийцей.

– Сейчас я тебя просто ненавижу.

–Ты и должна меня ненавидеть. Я –  не хороший человек. И никогда не буду хорошим. Однажды я сказал тебе, что я –  худший из всех, кого ты встречала, и это правда, malyutka. Нравится тебе это или нет, но это правда.

Малек отпускает меня из своей хватки, встает с кровати и нагишом отправляется в гардеробную. Исчезает внутри, но довольно скоро выходит оттуда полностью одетым. В одной руке –  черная сумка, в другой –  пальто.

Он уходит без единого слова и взгляда в мою сторону.

Парень лежит в больничной койке с торчащими из носа и из обеих рук трубками, практически полностью облепленный бинтами и пластырями, включая лицо, и выглядит очень дерьмово. Мне нужно было увидеть это самому. Не могу поверить, что этот упрямый мелкий гад все еще жив.

– Привет, Диего.

Он смотрит на меня. Взгляд его темных глаз удивительно сфокусирован.

Судя по тому, что я слышал, его мозг практически мертв. Наверное, если тебе на голову падает горящая деревянная балка, такое может случиться.

Присаживаюсь рядом с его койкой и кладу пистолет на прикроватную тумбочку. Не считая механического писка монитора, в палате тихо. Тихо и темно. Сейчас у медсестер ночная смена. Как и у его телохранителей, которые стоят за дверью.

Диего молча наблюдал за мной, пока я спускался из воздуховода, сняв решетку в потолке. Хотя выражение его лица сложно разглядеть за бинтами, мое появление не особо его удивляет. Он не двинул ни единым мускулом и не издал ни звука.

Да и не похоже, что мог бы это сделать.

Тихим голосом обращаюсь к нему:

– Я слышал, ты ничего не помнишь. Даже собственного имени. Это правда?

Никакого ответа. Неудивительно.

– Если тебе от этого станет лучше, я вовсе не рад.

Жестом я указываю на его общую помятость.

– Ты мой враг, но я не дикарь. Не так должны уходить люди типа нас.

Его взгляд не отрывается от моего лица. Понятия не имею, слушает ли он меня или осознает окружающее не лучше картошки в мундире.

Его потеря памяти уберегла меня от многих проблем. Самых серьезных проблем. Странно, но меня это не сильно радует.

– Во всяком случае, я тебя не пытал. Да, запер тебя в клетке на несколько недель, но я просто дожидался, пока ты сломаешься и заговоришь. Но ты так и не раскололся. Должен признать, меня это восхищает. Мужчина –  ничто без чести.

Тяжело вздыхаю и провожу рукой по волосам.

– Это так забавно, Диего. Я потерял вкус ко всякой жести. Думаю, Малек был прав, что из-за женщин становишься мягким. Не так давно я бы подвесил тебя на стену и использовал твое пузо в качестве мишени, чтобы выпытать информацию. А теперь, когда ты в таком виде…

Я снова вздыхаю.

– Мне от этого только грустно.

Диего лежит в своей койке и не мигает. Несчастный говнюк. Я бы лучше миллион раз умер, чем продолжил жить кабачком.

Странно, но его молчание подталкивает меня говорить дальше.

– Наверное, тебе будет интересно узнать, что это я обставил все так, будто тебя схватили МС-13. До меня дошло, как их главарь отпускал неуместные комментарии по поводу моей девочки, и такое, конечно, простить не могу. Никто не распускает язык по поводу моей крошки. За это он лишился головы.

Я мрачно посмеиваюсь.

– Надо отдать должное этому ублюдку Деклану –  он не смягчает удар, когда увлечен местью.

Вытаскивать тебя с горящего склада было совсем неразумно. Я сам не вижу в своем поведении никакого смысла. Гораздо умнее с моей стороны было оставить тебя погибать. Это здание принадлежит офшорной компании, которую никак нельзя связать со мной. Мне просто нужно было умыть руки и забыть про тебя. Но когда мне позвонил Сергей, я почувствовал себя не в вправе бросать тебя.

Кстати, следствие так и не установило причину пожара. Они знают, что дело не в электричестве и не в каком-то самодельном взрывчатом устройстве. Может, это было самопроизвольное возгорание? Слышал о таком феномене? Когда люди просто воспламеняются безо всякой причины? –   качаю головой я. –   Мир –  чертовски странное место.

– Это было не самопроизвольное возгорание. Это был я.

Он так неожиданно заговаривает, что я чуть не хватаюсь за пистолет и не пристреливаю его. Мой взгляд не сходит с его лица. А он пялится на меня в ответ с совсем не характерной для кабачка искрой во взгляде.

– Я начал пожар. Кажется, ты не уловил. Но я повторю, раз ты отвлекся.

Его голос не узнать. Он хриплый и скрипучий –  наверное, из-за дыма в легких. В сочетании с бинтами и его внезапным воскрешением из мертвых это доводит до жути.

– У тебя нет амнезии, –   медленно протягиваю я.

– Поздравляю. Ты гений.

Удивительно, что человек, похожий на мешок раздербаненных анусов, сохраняет чувство юмора. К тому же я все еще не до конца понимаю, что происходит. Поэтому не вырубаю его одним ударом, а начинаю задавать вопросы.

– Как ты разжег огонь?

– С помощью зажигалки в кармане. Я больше не мог сидеть в этой клетке. Я решил, что если погибну при пожаре, то мне хотя бы не придется больше слушать твою болтовню. У тебя есть склонность очень долго мусолить одно и то же. Тебе как будто просто нравится себя слушать. Не уверен, что кто-нибудь тебе об этом говорил, мужик, но эго у тебя просто ого-го.

Повисает пауза. Прерываю ее угрозой:

– Не перегибай палку, Диего. Я все еще могу тебя убить.

– Ты меня не убьешь. Я только что выслушал твою исповедь. Это тебя слишком расстроит.

– Переживу.

Он игнорирует мою реплику.

– К тому же у меня есть к тебе предложение.

Я пораженно смотрю на него. На обожженного, переломанного, перемотанного козла в больничной койке, которого я похитил, держал в клетке, а потом спас из огня.

–У тебя. У тебя есть предложение ко мне?

– Да.

– Ты же видишь, что у меня тут на столике лежит пистолет, да?

– Вижу. Воспользуешься им –  и через пять секунд сам будешь мертв. Мои охранники –  отличные стрелки.

– Как и я.

– Значит, мы все вместе попадем в ад. До скончания времен. Весело, правда?

Остановив на нем взгляд на добрую минуту, замечаю вслух:

– Я думал, никто не может бесить так, как Деклан, но ты даешь ему серьезную фору.

– Вот мое предложение: я продолжаю делать вид, что у меня амнезия, а ты продолжаешь делать вид, что ничего не знаешь о случившемся.

Предложение оставляет меня в недоумении:

– Каким образом это работает? Ведь именно так все пока что и было.

– Именно. И мы сохраним статус-кво.

– До какого момента? Чего ты хочешь этим добиться?

– Я просто хочу уйти.

– Тебе придется это для меня перевести. Я не говорю по-тупорылому.

Его голова дергается на подушке, как будто он хочет ею покачать, но не может даже приподнять.

– Слушай. Я думал, быть боссом –  это круто. Деньги, власть, телки, все такое. Да?

– Ну да.

– Только это оказалось ведром ослиной мочи.

Прищурившись, гляжу на него. Наверное, мозг он все-таки повредил.

–После нескольких месяцев на этой работе я понял, что она не для меня. Все вы, pinche pendejos[3], вечно ссоритесь, как свора мелких сучек. Ой! Ты украл у меня наркотики! Ой! Ты угнал у меня груз! Ой! Ты залез на мою территорию! Это утомляет. Да у моей младшей сестренки больше ума, чем у всех вас, вместе взятых.

Не уверен, рассмеяться мне или пристрелить его.

– Я просто хочу на покой. Пусть Деклан сам с тобой разбирается. Он живет этим.

– Твоему парнишке Деклану нужно еще до хрена с чем разобраться, кроме меня. Он в каждой бочке затычка.

– Да, знаю. Он думает, что спасает мир. На самом деле достойно восхищения. Но по моему опыту –  пустая трата времени. Ты убиваешь одного плохого парня, и тут же откуда-то вылезает другой. Вся жизнь –  как один большой день сурка. Сплошная головная боль.

Я вглядываюсь в кусок его лица, не скрытый под бинтами.

– Значит, ты знаешь, что он шпион.

– Тс-с-с. Я ничего не знаю. Я просто парень, выросший на улице. Это все выше моего понимания.

– Почему-то я в этом сомневаюсь.

–Если ты думаешь, что я шпион, подумай еще раз. Кто захочет работать на гребаное правительство? В жопу их. Бюрократы –  хуже всех. Я просто пацан с района, которого повысили до топ-менеджера, хотя ему место в курьерах. Мне казалось, что я задыхаюсь. Слишком много ожиданий, слишком много взглядов направлено на меня. Все очень просто: мне нужна свобода. Я хочу уйти.

Беру паузу, чтобы пораскинуть мыслями, а потом признаюсь:

– Я правда не знаю, что тебе на это сказать, Диего. Это, наверное, самое странное и глупое, что я слышал в своей жизни.

Если это и прозвучало оскорбительно, то он этого никак не показывает. Просто вздыхает.

– Если честно, братан, ты оказал мне услугу. И я готов оказать тебе услугу в ответ и держать рот на замке. Ведь если все узнают, что это ты меня похитил и начал всю эту свистопляску, тебе на голову свалится куча проблем. Я прав?

– Ты не ошибаешься.

– Вот именно. Куча проблем. Так что не за что.

– Я мог бы убить тебя прямо сейчас, чтобы гарантировать молчание.

– Да, мог бы.

Складывается впечатление, будто ему не сильно важен исход. Удивительно, но я верю этому идиоту. Он просто хочет уйти.

– Вот что я тебе скажу. Я подумаю об этом.

Из-под бинтов раздается сухой смешок.

–Так и сделай. Если я не проснусь, то встречу тебя в аду, pendejo.

– Я еще нескоро там окажусь.

– Я подожду.

Диего закрывает глаза. Когда становится очевидно, что он либо заснул, либо слишком устал, чтобы продолжать, я встаю со стула. Прежде чем я снова залезаю в воздуховод, его предупреждение успевает меня остановить:

– И еще одно. Твой приятель Ставрос. Не доверяй ему.

Разворачиваюсь и смотрю на него. Его глаза по-прежнему закрыты.

– Почему?

– Я бы сказал, что он не так верен тебе, как должен.

Волосы у меня на загривке встают дыбом. Пока я не тороплюсь с ответом, Диего открывает глаза и смотрит на меня.

– Откуда ты это знаешь?

– Дятлы долго не живут.

– И к чему ты это ляпнул?

– К тому, что тебе стоит потрясти своего дружка, и все узнаешь.

– Думаешь, все так просто? –   фыркаю я.

Он какое-то время молчит, а потом отвечает:

– Это место превратилось в исповедальню. Когда человек считает, что у тебя амнезия, у него с языка может сорваться всякое дерьмо. Все хотят рассказать свою историю. Как и ты, когда свалился сюда.

Пазл мгновенно складывается у меня в голове. От злости в венах закипает кровь.

– Ставрос заключил сделку с Декланом.

– Чтобы ты знал, идея принадлежала не Деклану. Твой парень сам вызвался. Столкнет тебя под поезд, глазом не моргнув. Скользкий, как змея.

– И в чем заключается сделка?

– Не беспокойся, из этого ничего не вышло. Пусть Ставрос сам расскажет тебе подробности, но штука в том, что не стоит тебе оставлять этого плута рядом со своим столовым серебром. Потому что когда он будет выходить из твоего дома, то будет звенеть, как колокольчик.

– Зачем ты мне это говоришь? Даже если это правда, тебе что с этого?

– Ну, ты довольно хорошо со мной обращался, когда я сидел в той клетке. Устроил мне небольшой отпуск. Дал время, чтобы подумать о будущем. К тому же, что не маловажно, ты спас мне жизнь. Как ты и сказал, с твоей стороны было бы разумнее оставить меня умирать. Но ты этого не сделал.

Прищурившись, не спускаю с него глаз. Диего оказывается сообразительнее, чем кажется.

– Ты знал, что я приду, да? Когда устроил пожар, ты знал, что я прибегу тебя спасать.

У него на лице слабая улыбка. Глаза медленно закрываются.

–Не воспринимай это на свой счет, но твой друг Малек, о котором ты упоминал, прав. Женщины делают мужчин мягче. Я видел это уже слишком много раз, с ребятами гораздо жестче тебя. Когда мужчине попадается по-настоящему классная киска –  переворачивающая жизнь киска, он вообще забывает, с чего всю жизнь был такой злой. Знакомая история?

Я ничего не отвечаю. Диего молчит. Ненавижу, когда другие оказываются правы.

Дождь льет, как из ведра, когда я возвращаюсь домой за пару часов до рассвета.

Останавливаюсь в дверном проеме, уперевшись обеими руками в косяк и повесив голову, пытаясь понемногу остыть. Чем ближе я подъезжал, тем сложнее было удержаться и не дать со всей дури по газам.

Она –  самый мощный магнит, притягивающий меня домой. С момента отъезда я не мог думать ни о чем другом. В машинах, в самолетах, на встречах и когда вгонял ледоруб человеку в череп. Все это время ее лицо было у меня перед глазами. Нависало надо мной. Завораживало меня. Так я себя ощущаю. Завороженным.

Эта малютка словно призрак, поселившийся в моей голове и не желающий уходить. Милый, болтливый, несносный призрак. Который бросает мне вызов на каждом шагу и видит во мне лучшее, хотя я во все горло кричу, что не надо. Особенно когда речь идет о прошлом.

Никогда не встречал женщину, которую хотелось бы придушить, защитить, обматерить, приласкать, поколотить и трахнуть одновременно.

Это безумие. И это невыносимо. А что самое страшное, это затягивает. Я в плену мощной зависимости, от которой никак не могу освободиться, как бы ни старался. И никакое отрицание, или гнев, или торг не помогут. От этой одержимости ни одна клиника не спасет. И даже облегчить ее невозможно. Существует лишь один непреложный факт: не получив дозу, я просто сойду с ума.

От подобных мыслей в голове тяжело вздыхаю, беру сумку, которую бросил себе под ноги, и захожу внутрь.

Не считая подрагивающего огня, в доме темно. Темно и тепло, тихо и спокойно. На секунду замираю на месте, чтобы вдохнуть ее аромат.

Даже ее запах возбуждает. Я слышал, что естественный запах женской кожи описывают как сладкий, или цветочный, или какой-то воздушный, похожий на солнечный свет или дождь. Но Райли пахнет по-другому. Никакие цветы, или еду, или конфеты нельзя с этим сравнить. И я тоже не могу ни с чем это сравнить. Знаю только, что от нее пахнет домом.

Меня не надо лишний раз убеждать, что это –  свершившаяся катастрофа. Все это. Она, я, то, что мы делаем вместе. Если раньше я не был уверен, то короткое время в разлуке окончательно все подтвердило. В этот раз –  после того, как я уже попробовал ее на вкус, –   оказаться вдалеке было невыносимо.

Мы –  музыканты на палубе «Титаника», играющие на своих скрипках в блаженном неведении о том, что за углом нас поджидает огромный чертов айсберг. Во всяком случае, один из нас точно в неведении. Но она доберется до спасательной шлюпки. Я усажу ее туда, чего бы мне это ни стоило. А сам продолжу играть, пока корабль уходит на дно.

То, что начиналось как месть, превратилось в нечто гораздо более опасное. И скорее всего, меня погубит. А самое худшее –  меня это даже не волнует.

Она вошла в мою жизнь в тот момент, когда я думал, что у меня больше ничего не осталось, и осветила все ее мрачные и пустые уголки солнечным светом. Глупым, ярким, ужасным солнечным светом, который я так ненавижу. Только теперь все изменилось. Теперь мне хочется лишь одного: лежать голым под солнцем и нежиться в его целительных сияющих лучах.

Черт. Самому себя слушать противно. Человека в более жалком положении не найти.

Медленно иду по дому к своей спальне. Мои шаги на деревянном полу почти не слышны. Рядом с дверью я снова останавливаюсь, чтобы взять себя в руки. Как же тяжело не выбить ее и не ворваться внутрь. Почти невозможно.

– Мал?

Мое сердце! Господи, мое сердце. Этот ее голос. Такой мягкий и нежный. Такой полный надежд.

Она там, лежит в моей кровати, не спит и ждет меня. Она почувствовала меня –  почувствовала мою энергию, как я всегда чувствую ее. Это нелепость –  что мы можем чувствовать друг друга через закрытую дверь. Но все же чувствуем. Да, черт возьми, чувствуем. И от этого у меня разрывается грудь.

Я поворачиваю ручку и открываю дверь. И там –  она. Сидит на кровати, натянув одеяло до подбородка. И смотрит на меня так, будто только во мне есть смысл.

Бросаю сумку на пол, шагаю через всю комнату, падаю на колени рядом с кроватью и привлекаю ее к себе. Зарываюсь лицом ей в шею и рычу.

Она крепко обнимает меня в ответ, дрожа всем телом.

Так мы и застываем, а дождь все усиливается, колотит дробью в окна и выстукивает по крыше печальную песнь.

– Я скучала.

Ее шепот едва слышно, но моя душа сгорает.

– Я знаю.

– Пожалуйста, не оставляй меня больше одну.

– Не оставлю.

– Ты возьмешь меня с собой, когда тебе в следующий раз нужно будет в город?

– Да. Но я совсем этим не доволен.

Она приникает ко мне, и ее сильнее бьет дрожь.

– Извини, что разозлила тебя.

Снова издаю тихий рев и отрываюсь от нее, чтобы своим поцелуем показать, что ей никогда и ни за что не надо просить у меня прощения. Она страстно целует меня в ответ, и из ее горла вырываются тихие отчаянные звуки.

А потом отчаяние охватывает и меня. Отчаяние и тоска. Тоска по ней. Слышу, как тикающие часы отсчитывают дни до того, как между нами все кончится. Потому что такой мужчина, как я, не заслуживает сказки. А такая женщина, как она, заслуживает светлого рыцаря, а не чудовище. Не дракона, которого поклялся убить рыцарь.

– Что? Какие рыцари и драконы? Ты о чем?

Черт. Совсем сбредил. Я сказал это вслух.

– Ничего, –   шепчу я, взяв ее лицо в руки. –   Только что ты моя. Никогда не забывай об этом. Что бы ни случилось, ты моя.

Она смотрит на меня, и в ее глазах я вижу свет ее сердца; ее губы –  влажные от моих поцелуев.

– Ты сам не свой, –   шепчет она. –   Что случилось?

В этот раз я не пытаюсь ничего отрицать или скрывать. Приходится сдаться и сказать правду.

– Я решил не бороться с зависимостью.

– С какой зависимостью?

– От тебя, детка. От тебя.

Она прикусывает губу. Ее глаза наливаются слезами.

Если до этого моя ситуация еще не была столь безнадежна, то эти полные эмоций золотистые глазки столкнули меня с края пропасти. Как они и делали с самого начала.

Наши губы опять встречаются, на этот раз с новой жаждой. Нашу тягу подпитывает новое осознание. Опускаю ее на матрас и крепко целую, запустив руки в волосы и прижавшись своей грудью к ее. Мы целуемся до тех пор, пока не кажется, что мы упали в вулкан к центру земли, в жар и тьму, позабыв, где верх, где низ, и потеряв всякое чувство направления.

А потом она тянется к моему ремню. Дергает за молнию. Теплая, мягкая рука обвивает мой член. Я задираю ее неглиже вверх и впиваюсь в твердый сосок, пока она поглаживает мой стояк, виляя бедрами и задыхаясь. Когда она проводит пальцем по увлажнившейся головке, я содрогаюсь и постанываю, не отрываясь от ее плоти.

– Дай мне… Я хочу…

Она толкает меня в грудь, пытаясь сдвинуть. Поднимаю голову и смотрю на нее, не понимая, чего она хочет. Но тут она высвобождается из-под меня, соскальзывает вниз и берет мой член по самое горло.

Из моего рта вырывается громкий и хриплый стон удовольствия.

Ее ладони опускаются вниз на мои бедра, и она заглатывает снова. Перекатываюсь на спину и запускаю пальцы ей в волосы. Она садится рядом со мной на колени, раскрывает горло и берет меня целиком; ее голова покачивается, пока она сосет. Затем берет обеими руками мой член и облизывает мокрую головку. Когда она проходится по ней языком и ласкает мне яйца, мне приходится приложить все усилия, чтобы не схватить ее за голову и не отыметь в рот, грубо, как животное.

–Ох, черт. Malyutka. Господи. Этот рот.

Задыхаясь, поглаживаю ее бедро, дохожу до задницы и ненадолго ее сжимаю, а потом запускаю ей пальцы под трусики. Ее киска совсем мокрая.

Вставляю два пальца в ее узкую, влажную дырочку. Она стонет, не выпуская изо рта мой член, и слегка задирает бедра, так что ее задница поднимается выше. Нахожу ее разбухший клитор и поглаживаю его, размазывая влагу. А потом запускаю оба пальца в рот, слизывая с них ее сладость.

С ее губ вновь срывается стон, стоит мне вставить ей пальцы обратно. Она сосет быстрее, ее рот работает в такт с руками. Ощущения невероятные, но мне нужно больше. Усаживаю ее на себя, так что ее колени оказываются по обе стороны от моей головы, а живот опускается на грудь. А потом прячу голову между ее раздвинутых бедер, отодвигаю трусики и зарываюсь лицом в ее мокрую киску.

Когда я присасываюсь к ее клитору, она дергается. Мой член вылетает у нее изо рта. Она издает низкий, протяжный стон. Шлепаю ее по попке, отчего по ее телу разливается очередная волна дрожи.

– Соси мой член, детка, –   рычу я. –   Возьми каждый дюйм в горло.

Райли тут же мне подчиняется, открыв рот пошире и взяв всю мою длину.

Возвращаюсь к ее клитору: дразню его языком, жадно шлифую и лижу. Одновременно имею ее пальцами, слушая, как ее сдавленные крики удовольствия становятся все громче. Когда я опускаю свободную руку и ласкаю ее грудь, она вздрагивает. Щиплю ее за сосок, и она начинает скакать на моем лице с самозабвенными стонами: она продолжает сосать мой член, наседая бедрами на мой рот.

Мне дико хочется кончить, а я еще даже не снял одежду.

Но сначала –  моя детка.

Все еще удерживая ее сосок двумя пальцами, достаю пальцы другой руки из ее влажной жаркой дырочки и провожу ими между ее ягодиц. А потом вставляю язык в ее жаркую киску, одновременно расслабляя тугой узел мышц у нее в заднице. И вставляю пальцы до костяшек.

Она всхлипывает, не выпуская член изо рта. А потом кончает, прыгая на моем лице, пока я имею ее языком в киску и пальцами –  в зад. Она стонет и дергается, и издает отчаянные звуки, все еще с моим стоячим членом в горле.

К тому времени, когда ее дрожь стихает и ее тело расслабляется, я уже готов кончить ей в рот. Но приподнимаю ее голову за волосы.

– Полегче, детка. Еще рано.

Задыхаюсь настолько, что мне едва удается выдавить эту фразу.

Я переворачиваю ее на спину. Присев, освобождаю ее от неглиже и трусиков и срываю с себя одежду. Нетерпеливым движением это все отправляется на пол. Снова обнимаю ее, и мы вместе опускаемся на матрас. Пристраиваюсь у нее между ног. Лежа на спине, она поднимает на меня глаза, способные растопить лед, с милой, мягкой улыбкой, от которой у меня чуть сердце не разрывается.

Когда я вхожу в нее, она выдыхает:

– Ну привет.

– Тебе привет.

– Это было очень грязно.

– Тебе понравилось.

– Да, –   соглашается она, кивая. А потом тихо прибавляет: –  Мне нравится все, что мы делаем вместе.

Она обвивает мне спину ногами, а плечи –  руками и целует.

Снова чувствую, как будто падаю в пропасть. Это чистый адреналин, головокружительный и захватывающий полет в глубины огненных озер. Я вхожу в ее шелковистое влажное тепло, наслаждаясь тем, как ее груди подпрыгивают под мной, и глотаю тихие крики наслаждения, которыми она меня поит.

Когда она прерывает поцелуй и мне удается взглянуть на нее, у меня перехватывает дух.

Время замедляется и почти замирает.

Чувствую каждое биение своего сердца, каждую капельку пота на коже, каждую горячую пульсацию крови, бегущей по венам. Я ощущаю боль в груди, слышу запах ее волос и тихие звуки, производимые нашими телами при каждом движении.

Комната сжимается до нас двоих –  только нас и этой постели.

Энергией между нами можно спалить весь мир дотла.

Вот почему некоторые мужчины не любят миссионерскую позу.

Это слишком чувственно. Слишком страшно. Слишком интимно. Все эмоции, вся энергия передаются от человека к человеку, вплотную.

С оглушающим восторгом наблюдаю, как ее лицо сменяет дюжину выражений за раз. Она тоже оглушена. И тоже смотрит на меня, заглядывая глубоко мне в глаза, пока наши тела движутся в унисон. Пока мы делимся друг с другом тем, что нельзя облечь в слова. Тем сакральным, о чем могут говорить только бьющиеся в такт сердца. На тихом, святом языке души.

Ее веки трепещут, и она шепчет мое имя. А потом выгибает спину и стонет.

Мощные, ритмичные спазмы стискивают мой член.

Она кончает с закрытыми глазами, запрокинув голову, а я смотрю на нее и продолжаю глубоко вставлять, ощущая сокращения ее киски и скольжение ее твердых сосков на своей груди.

После резкого, свирепого толчка я тоже дохожу до пика. Роняю голову ей на плечо, закрываю глаза и содрогаюсь, пока меня мощно накрывает оргазм. Он такой сильный, что у меня дыхание перехватывает. Не могу издать ни звука. Я просто плыву по его волнам, пульсируя глубоко у нее внутри, пока она двигает бедрами, а ее ноги дрожат на моей талии.

Громкий, грохочущий раскат грома маскирует стон отчаяния, срывающийся с моих губ.

Даже когда мы вместе кончаем в бурной тишине и, дрожа, обнимаем друг друга, тиканье часов не утихает.

Может, она была права –  я не плохой человек.

Будь я плохим, меня бы так не волновал собственный эгоизм, с которым я удерживаю ее здесь, на цепи, в драконьем логове. Если б я не был чертовым светлым рыцарем, я бы приковал ее к себе навеки.

Когда дождь затихает и выходит солнце, я лежу в объятиях Мала: выжатая как лимон и пьяная от блаженства.

Его сердце у меня под ухом выстукивает сильный, строгий ритм. Моя рука закинута ему на грудь. Одна нога вплетена между его. Крепко прижимаюсь к нему всем телом и свечусь от счастья. Я вскидываю голову, когда он глубоко вдыхает. А потом ворочается и целует мои волосы.

– Как твои боли?

– Из тебя получилась бы отличная бабушка, –   тихо посмеиваюсь я.

– Сделаю вид, что этого не слышал. Как твои боли?

– Прямо сейчас я честно могу сказать, что свободна от боли.

Он недовольно ворчит.

– А в остальное время?

Утыкаюсь носом ему в грудь и вдыхаю его запах. И выдыхаю с тихим, довольным звуком.

– Иногда, бывает, прихватывает.

Малек продолжает наседать:

– А когда в последний раз?

Какой командир.

– Я резко села в кровати прошлой ночью, и было немного больно.

– Когда я пришел?

– Нет. До этого. Мне приснился кошмар.

Он снова целует меня в макушку и поглаживает ладонью по спине.

– Очень страшный?

Кошмар был ужасающим, но я не собираюсь в этом признаваться и портить настрой.

– Я воспользовалась твоим приемом, чтобы проснуться. Сказала себе, что это только сон, и сработало. Даже поверить сначала не смогла.

– Это называется осознанные сновидения. Если хочешь, ты теперь можешь представить у себя в руках меч и отрубить им голову врага.

– Или, мой маленький убийца, я могу щелкнуть пальцами и превратить врага в милого крольчонка, а не кому-то что-то отрубать.

– Пф. А что, если кролик будет десятиметровый и бешеный?

– Тогда я щелкну пальцами и заставлю его в меня влюбиться.

– Да, у тебя к этому талант.

Проходит минута, и он мурлычет:

– Ты дрожишь.

– Заткнись.

– Тебе холодно?

– Не мог бы ты заткнуться, пожалуйста? Ты знаешь, что мне не холодно.

Он переворачивает меня на спину, опирается на локоть и смотрит на меня с улыбкой на лице. Утренний свет словно воспевает ему хвалу: подчеркивает четкую линию его скул, выхватывает в черной копне волос отблески глубокой бронзы, ловит сияющую медь на кончиках загнутых ресниц.

А эти глаза! Черт побери, они как настоящие бесценные изумруды!

– Господи, ты такой красивый. Мне аж плохо, –   шепчу я.

Мал откидывает голову и смеется.

– Рада, что ты считаешь меня такой уморительной.

Все еще легко посмеиваясь, он целует меня в кончик носа.

– Это я должен отвешивать тебе комплименты.

– А знаешь что? Ты прав. Вперед. Я жду.

Взяв мое лицо в ладони, он заглядывает мне в глаза и тихо говорит:

– Ни один комплимент в мире не воздаст тебе должное.

В ответ издаю противный звук, имитируя сигнал ошибки.

– Неверный ответ. Попробуйте еще раз.

Поджав губы, чтобы не рассмеяться, он опускает голову и прячет лицо в сгибе моей шеи.

– О Господи. Ты совсем не умеешь?

– Я не привык говорить комплименты на заказ.

– Ну, тогда привыкай. Мне нужны комплименты, Мал! Прямо сейчас!

– Ладно, –   говорит он сиплым голосом. –   Пожалуйста. Глядя на тебя, мне хочется прожить жизнь иначе. Вернуться назад и начать все заново. Глядя на тебя, я верю, что мир не такое уж паршивое место, счастье –  не выдумка, а настоящая любовь возможна. Ты заставила меня поверить в чудеса, Райли Роуз. Когда я с тобой, мне кажется, что жизнь прошла не зря.

Повисает долгая, оглушительная тишина, а потом я разражаюсь слезами.

– Ох, черт, –   в ужасе говорит он. –   Все настолько плохо?

Бью его кулаком в плечо и со всхлипами роняю лицо на грудь.

– Милая. Милая, перестань плакать. –   Мал заключает меня в объятия и крепко прижимает к себе.

– Я никогда не плакала до встречи с тобой! Клянусь богом, я не плакала ни разу в жизни! А теперь посмотри на меня. Я размазня!

– Ты не размазня.

– Я вою, как дух с того света!

От смеха его грудь трясется.

– Рад, что тяга к преувеличениям никуда не делась, пока меня не было.

– Хватит надо мной ржать, придурок!

Он со вздохом мурлычет.

– Ох, моя пташка.

А потом Мал просто обнимает меня, пока я плачу. Вскоре остаются только периодические хлюпанья носом.

Из-за смущения решаю сделать вид, будто ничего не произошло. Я вытираю лицо и меняю тему.

– А мертвый медведь все еще снаружи?

– Не знаю. А ты его куда-то передвигала?

– Ха. Нет, я его не передвигала.

– Тогда мертвый медведь все еще снаружи. Я займусь этим сегодня.

– Я потеряла очки, когда он на меня напал, но нашла другую пару в мешке, который ты притащил.

– Хорошо.

– Кстати, откуда ты его взял?

– Я ограбил оптику.

Я поднимаю голову и смотрю на него.

– Это шутка?

– Нет.

– Ты ограбил оптику?

– Просто магазин, без сотрудников. Там в это время никого не было.

– А. Ладно.

Он улыбается, видя мое замешательство.

– Ты просто умилительная. Почему ты морщишь нос?

– Потому что люди используют слово «умилительный» только по отношению к маленьким животным. По-твоему, я похожа на маленькое животное?

Его прищуренный взгляд внимательно меня изучает.

– Может, немного на канчиля.

– Это что еще за хрень такая?

– Они похожи на лесных сказочных зверей. Размером примерно с зайца, но напоминают оленей. С большими ушами, тонкими ножками и маленькими носами. Вместо рогов у самцов крошечные клыки, как бивни. Их еще иногда называют оленьками.

Я смеряю его суровым взглядом.

– У тебя есть последнее желание перед смертью?

– Они умилительные!

– Произнеси это слово еще раз. Давай.

– Если бы ты увидела эти крошечные бивни-клыки, ты бы изменила свое мнение.

– Да, клыки и огромные чертовы уши –  это просто очаровательно!

Мал растворяется в хохоте. Он лежит, зажмурившись, откинув голову на подушку, и крепко прижимает меня к себе. От его заливистого смеха кровать под нами трясется.

– Смейся-смейся, придурок. Насладись как следует, потому что, когда я доберусь до мачете, тебе будет уже не до смеха, –   ворчу я.

Он перекатывает меня на спину и смачно целует меня в губы. С ухмылкой от уха до уха он говорит:

– Ты не станешь рубить меня мачете.

– О, правда? И по какой такой причине?

Его взгляд смягчается. Как и голос, когда он произносит:

– Я тебе слишком нравлюсь.

От его взгляда у меня замирает сердце, а внутри все сжимается. Приходится отвернуться, чтобы не дать ему увидеть, как я таю.

– Ты ничего. Наверное.

Он осыпает мне поцелуями шею и ключицы.

– Наверное, ты тоже ничего, –   шепчет он мне на ухо.

Хотя мы оба понимаем, что он хочет сказать на самом деле.

Он снова переворачивается на бок, пристраивает меня у своего плеча и переплетается со мной ногами. Поглаживаю пальцами ног его мускулистую икру и довольно вздыхаю:

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

Его усмешка сдувает волосы с моего уха.

– Правда? Кто бы мог подумать.

– На самом деле пару вещей.

– Минутку. Мне нужно морально подготовиться. Ладно, давай.

– Хорошо, что ты такой красавчик. Ведь личность твоя внушает сомнения. Так вот, о чем это я… Паук.

Вся его теплота испаряется, как будто его опустили в бак с ледяной водой. Его тело напрягается, голос ожесточается.

– Я больше не хочу слышать от тебя имена других мужчин в моей постели.

Это во всех смыслах предосудительно, но мне нравится его ревнивость. Это плохо, плохо, плохо, но в то же время так правильно. А я еще считала себя свободной женщиной.

– Ладно. С этого момента буду называть его Арахнидом. Доволен?

Он рычит:

– Я пока что был с тобой мягок, детка, потому что ты не до конца оправилась. Но я припомню тебе эти шуточки, когда все заживет. И тогда ты пожалеешь.

Или может быть, нет. Судя по жару в его голосе, я получу массу удовольствия от придуманного им наказания. Не обращая внимания на его сексуальные угрозы, продолжаю:

– Ты сказал, что чем-то его отравил. Он в порядке?

– Да.

Коротко и ясно. И очень зло. Он как будто послал меня на хер двумя звуками.

Выгибаю шею и целую его в подбородок.

– Извини. Я не пытаюсь тебя разозлить.

– Ну, у тебя дерьмово получается.

– Ты ревнуешь к Па… К Арахниду? Потому что не стоит.

– Все претенденты на то, что принадлежит мне, –   у меня в черном списке.

Принадлежит мне.

Закрываю глаза, переваривая эту формулировку.

– Между нами ничего нет. И никогда не было.

– Для тебя –  может быть.

Интересно, откуда у него такая уверенность, но я не смею уточнять. Не подумайте, мне смелости не занимать, но эта битва не стоит большой крови.

Он рявкает:

– Дальше.

– Ладно. Эм…

Мал поднимает голову и грозно на меня смотрит.

– Что?

– Ой, остынь, Халк. Это не касается других мужчин.

Непохоже, чтобы он поверил. Он еще ни разу не моргнул.

Со вздохом признаюсь:

– Думаю, тебе стоит знать, что я на Депо-Провере.

– Это лекарство?

Прежде чем я успеваю ответить, он приподнимается на локте, глядит на меня и начинает громко тараторить:

– Ты на рецептурном препарате, а я об этом не знаю? Почему ты не сказала? Я бы купил! Ты могла бы принимать его все это время!

– Мал…

– Господи, Райли, ты должна говорить о том, что тебе нужно, а то я не смогу тебе это дать! Вопреки твоему мнению, я не умею читать мысли!

Тянусь к нему и с улыбкой глажу его бороду.

– Ты психопат.

– Не пытайся уйти от разговора с помощью флирта!

Моя улыбка становится еще шире.

– Только ты можешь подумать, что женщина с тобой флиртует, называя психопатом.

Он угрюмо на меня смотрит, поджав губы и раздувая ноздри. Ждет дальнейших объяснений. Я мягко говорю:

– Это контрацептив. Инъекции. Я просто решила тебе об этом рассказать, чтобы ты не волновался по поводу возможной беременности.

Ярость исчезает. Но на что она сменяется, сказать решительно сложно, потому что раньше не видела этого выражения. После недолгой паузы он говорит лишь:

– О.

– Так, и что конкретно ты сейчас сказал? У тебя что, генетически модифицированная суперсперма, которая просто смеется над контрацептивами?

– Нет. То есть моя сперма совершенно точно супер, но насчет остального –  нет.

Какое-то время продолжаю изучать его лицо, а потом комментирую:

– Потому что твоя сперма точно не смеется. У нее, наверное, такая же вечно недовольная рожа, как и у тебя.

Его брови ползут вверх.

– Прошу прощения?

– Просто не надо барагозить по любому поводу.

–Барагозить?

– Если тебе нужно определение, то именно это ты сейчас делаешь.

– Я не барагозил!

– Конечно. А теперь давай секунду подождем, пока мои лопнувшие перепонки восстановятся и мы сможем продолжить этот разговор.

На его лице проносится целый ряд эмоций: злость, веселость, удивление –  а потом Мал переворачивает меня на живот и пять раз подряд быстро шлепает по заднице. Это шокирующе. Сильно, болезненно и шокирующе –  прежде всего из-за того, насколько это возбуждает. Жар растекается у меня под кожей. Зад горит огнем. А вскоре и все остальное тело тоже, ведь Мал смотрит на мое обескураженное лицо с голодом в глазах.

– Тебе понравилось.

Его голос становится низким и сиплым. Он смотрит на меня, облизывая губы, как хищник перед сочной трапезой. Сердце колотится в груди, и я выдыхаю:

–Я разобью свой ответ на две части, потому что, во-первых, нет, мне не понравилось. Мой мозг очень сурово нас обоих осуждает. Как и мой преподаватель по феминистским исследованиям из колледжа. Но во-вторых, черт возьми, это было сексуально.

– Тебя никогда раньше не шлепали?

Мой взгляд полон праведного негодования.

– Кто посмеет отшлепать оленька с крошечными, похожими на бивни клыками?

Улыбка, растянувшаяся у него на лице, совершенно развратна. Он вкрадчиво интересуется:

– А чего еще ты никогда не делала?

– Не твоего ума дело, Ромео.

Он проводит ладонью по моему горящему заду и нежно целует в плечо. Почти касаясь губами моего уха, мурлычет:

– Тебе понравилось, когда я держал тебя за горло, да?

Вспоминаю наш секс на полу в гостиной. Я списала яркость этого опыта на атаку медведя, но, возможно, его рука на моей шее тоже имела к этому отношение. Я так мощно кончила, что увидела звезды. И еще он так делал, когда пробрался в явку в Бостоне. Клал свою грубую руку мне на шею и сжимал, грозясь меня задушить. Примерно после этого я совсем перестала бояться и начала вести себя более вызывающе.

Черт возьми. Неужели лакричные конфеты –  не единственное, что меня возбуждает?

Прикусив нижнюю губу, смотрю на него и киваю. Он опускает голову, чтобы коснуться своими губами моих.

– Ладно. Для начала неплохо.

Мне умереть прямо сейчас или дождаться, пока он реализует все извращенные сексуальные фантазии, которые на меня запланировал?

Не успеваю это обдумать, потому что он поднимается с кровати, берет меня на руки, относит в ванную и еще раз имеет в душе. Прижимает к стене и засаживает мне, покусывая за шею.

Может, не так уж и плохо быть умилительной.

Один за другим проходят дни. Мал больше не ездит в город.

Наши ночные ванные ритуалы продолжаются, только теперь Мал говорит не на русском, когда моет меня, а на английском. Он рассказывает мне о своем детстве. О семье. Друзьях. Питомцах.

О своем брате Михаиле.

Рассказывает, как однажды в детстве он увидел фильм с Клинтом Иствудом и решил стать ковбоем, когда вырастет. А потом занялся боксом и даже думал, что у него есть шанс построить профессиональную карьеру.

До того вечера в баре. До того переломного удара. До встречи с Паханом, после которой рассыпались все его мечты.

Он нарисовал мне портрет человека, полностью одинокого и телом, и духом. Который существует лишь для выполнения приказов, поступающих сверху. Он не женился и не завел детей, потому что это было запрещено. Его жизнь ему не принадлежала. Братва –  всегда на первом месте. Долг или смерть.

Иногда я холодею, слушая его истории. Иногда мне хочется плакать. Но я всегда представляю, кем бы он мог стать, если бы его жизнь приняла иной оборот. И испытываю извращенную радость от того, что все сложилось именно так. Ведь если бы его жизнь действительно приняла другой оборот, мы бы никогда не встретились. Меня мучает вина –  знаю, это неправильно, но это так. Я благодарна мрачным, запутанным маршрутам его судьбы, потому что они привели его ко мне.

Но я ревностно храню эту тайну.

Однажды после завтрака он ни с того ни с сего спрашивает меня, не хотела бы я научиться стрелять. Это меня пугает. И его ответ меня не успокаивает.

– Зачем мне учиться стрелять?

– Лучше уметь, но не столкнуться с необходимостью, чем наоборот.

Это звучит как мудрый совет, но в то же время и как угроза. Как будто в любой момент наш маленький кусочек рая посреди лесной чащи могут разорвать в клочья.

Так что я учусь стрелять из пистолета. А потом –  из винтовки.

Когда мы выясняем, что мне не только отлично удается стрелять по неподвижным мишеням, но еще и вполне это нравится, Мал предлагает сходить с ним на охоту и попробовать пострелять во что-нибудь движущееся.

– Я никогда не смогу пристрелить животное, –   немедленно отвечаю я.

– Если бы у тебя в руках было мое ружье, когда на тебя напал медведь, ты бы не спустила курок?

– Самозащита –  это не то же самое, что сознательный поиск жертвы для убийства.

Мал молча задерживает на мне взгляд. Его глаза бездонны и темны.

– Убийство –  это убийство, вне зависимости от изначальных намерений. Никакая моральная основа не изменит того факта, что ты превращаешь нечто живое в неживое, –   отрезает он.

И поскольку эксперт в этом вопросе здесь он, мне хватает ума не продолжать спор.

А потом, одним поздним вечером, он получает звонок, который меняет все.

Мы лежим в постели, он прижимается к моей спине, а его ноги вытянуты вдоль моих. Я уже погружаюсь в дрему, когда вибрирующий звук резко возвращает меня к действительности. Это его телефон, жужжащий в кармане пальто.

– Ты ответишь?

– Надо бы.

Он лежит, не двигаясь.

– Ничего страшного, если ответишь. Я не буду возражать.

– А надо бы.

Но потом он вздыхает, слезает с кровати и достает телефон. Он прижимает его к уху и отрывисто отвечает:

–Da.

Какое-то время он молча слушает. Потом опускает голову и снова говорит «Da», только на этот раз в его голосе звучит обреченность.

Когда Мал поворачивается ко мне, я вижу, как потемнели его глаза: как будто кто-то задернул шторы на окнах.

– Что такое? Все нормально?

– Нужно собирать вещи. Прямо сейчас.

Мое сердце разгоняется, и я сажусь в кровати.

– Зачем?

– Мы едем в город.

Мы минут десять идем по лесу до того места, где Малек держит свой фургон. Это приземистая кирпичная постройка у склона холма. Отсюда мы час едем по разбитой проселочной дороге до города. Неподалеку располагается очаровательная альпийская деревенька с взлетной полосой для маленьких самолетов.

Как и все, что он делает, Мал управляет «Цессной» с изяществом и уверенностью.

Мы приземляемся в Москве, не обмолвившись ни словом после выхода из дома. Не знаю почему. И я не знаю, почему мне страшно. Но я инстинктивно ощущаю, что все очень серьезно, раз мы оказались в Москве. Это не просто место, где он работает. Тут –  его начальник. Тут –  Паук. Тут нас обоих поджидает опасность.

В лесу мы могли притворяться, что он живет другой жизнью. Его отъезды лишь ненадолго прерывали нашу в остальном мирную жизнь в своем пузыре. Мы были словно в стеклянном шаре на полке. Но стеклянный шар разбился, как только мы коснулись земли в аэропорту Шереметьево и мне открылась другая сторона жизни Мала. Темная сторона. Та, где обитают все его демоны.

На посадочной полосе нас ждет черный «Фантом». Водитель забирает наши сумки и загружает в багажник, не глядя на меня. Даже не замечая моего присутствия. Кажется, это намеренно. Он словно знает, что случится нечто ужасное, если он даже глянет в мою сторону, и не смеет рисковать. Мал говорит ему что-то по-русски. Водитель кланяется –  он кланяется! –   и открывает перед нами заднюю дверь. Мал садится в машину вслед за мной, и мы трогаемся.

А потом не нахожу сил оторваться от окна. Ночная Москва –  это сверкающая сказка из огней, людей, движения. Она кажется раз в десять больше Сан-Франциско.

Мал берет меня за руку и сжимает.

– О чем думаешь?

– Снега нет.

– Мы больше не в горах.

Он замолкает, а потом спрашивает:

– Еще о чем?

Как же легко он меня читает. Когда я опускаю глаза на колени, его руки приобнимают меня за плечи и прижимают к себе. Его голос звучит ниже:

–Еще о чем, malyutka?

– Обо всем.

Он нежно целует меня в лоб. Я рада, что он больше ничего не говорит.

Дорога до его дома из аэропорта занимает меньше тридцати минут, но, когда мы подъезжаем, я уже на грани нервного срыва. Даже невероятно красивые виды города за окном не могут успокоить панику. Я натянута, как струна, словно после литра кофеина. После лесного покоя все слишком громко, слишком близко, слишком ярко. Сердце бешено трепыхается в груди.

Мы останавливаемся на подземной парковке высокой стеклянной башни перед рядом лифтов. Навстречу нам выходят четверо огромных мужчин в черных костюмах. Один из них открывает мою дверь, второй обходит машину сзади и открывает дверь Малу. Ему не нужно просить меня оставаться на месте. Интуиция подсказывает, что тут свои правила: новые правила, которые мне неизвестны. На самое главное –  это всегда следовать за ним. Мал выходит из «Фантома», огибает машину и протягивает мне руку. Мужчины в черном выстраиваются в ряд перед лифтами. Сложив руки за спинами, они стоят с бесстрастными лицами и глядят в пустоту. Беру Мала за руку и выхожу из машины на дрожащих ногах. Его сильная рука крепко держит меня за ладонь, отчего проще оставаться в вертикальном положении. Один из мужчин в черном нажимает кнопку вызова лифта, а потом снова прикидывается статуей. Когда двери открываются и мы с Малом проходим мимо, все четверо кланяются в унисон. Жду, пока двери закроются и кабина начнет двигаться, а потом выпаливаю:

– Что это была за хрень?!

– Уважение, –   коротко поясняет он.

– Это твои охранники?

– У меня нет охранников.

– Почему?

Он бросает на меня выразительный взгляд.

– А. Ну да. Это от тебя нужно охранять.

Его взгляд из-под полуприкрытых век задерживается на мне. Потом Мал берет за руку и прижимает меня к груди. Берет мое лицо в ладони и целует меня. Это напористый поцелуй, но не страстный. Этим поцелуем он заставляет меня успокоиться. Говорит, что все под контролем и мне не о чем волноваться. Он не допустит, чтобы со мной случилось что-то плохое.

Опускаю голову ему на грудь и тяжело вздыхаю.

– Спасибо.

– Тебе это было нужно.

– Да.

– Я знаю.

Несмотря на расшатанные нервы, я улыбаюсь.

– Что теперь?

– Теперь я прослежу, чтобы ты устроилась, и пойду работать.

Работать. Сколько ужаса заключено в этом коротком наборе звуков.

Лифт медленно останавливается. Двери открываются. Мал берет меня за руку и проводит в прихожую темной квартиры. Вид на город в высоких панорамных окнах наполняет пространство призрачным сиянием.

– Черт возьми.

– Нравится?

Я не знаю, насколько мне нравится, но это, безусловно, красиво, так что я склоняюсь к положительному ответу.

– Невероятно.

Он проводит меня в гостиную: она почти пуста, не считая гигантского черного дивана с креслами перед широкоугольным телевизором на стене. Мы проходим в просторную комнату, которая, кажется, должна быть столовой, но тоже пустует. Потом оказываемся на кухне –  в обширном гулком пространстве из мрамора и стекла, стерильном, как операционная. Мал включает свет. Тут все такое белое, что у меня глаза слезятся. Он подходит к холодильнику из нержавеющей стали и открывает дверь морозилки. Внутри я вижу дюжину одинаковых коробок с замороженными ужинами, сложенных друг на друга. Он достает две и кидает на столешницу.

– Ты голодная?

Не дожидаясь ответа, он распаковывает коробку, достает оттуда пластиковый лоток, поворачивается к микроволновке над раковиной и открывает ее. Настраивает таймер и закрывает дверцу.

Когда Мал оборачивается ко мне и видит, с каким потерянным видом я стою посреди комнаты, то бросает коробку, которую намеревался открыть, и идет ко мне. Мурлыкая что-то по-русски, обнимает меня своими сильными руками и сжимает.

– Я в порядке, –   шепчу я.

– Нет, не в порядке.

– Скоро буду.

– Чего ты хочешь?

– Я не знаю.

– А ты подумай.

Этим занимается мой ум несколько долгих минут, пока он держит меня в объятиях, поглаживая мои волосы и прижимаясь губами к виску. Выдыхаю и закрываю глаза. Опустив щеку ему на грудь, говорю:

– Это просто… Странно.

– Продолжай.

– Это место. Эти замороженные ужины. Тут красиво, но как-то очень холодно.

– Я тебя согрею.

Он берет меня за подбородок, запрокидывает голову и целует. Этот поцелуй отличается от того, что был в лифте. Он глубже, эмоциональней и раз в десять сексуальней. Едва сдерживая дрожь, приникаю к нему, его язык касается моего, а его рот превращает мое тело в жидкий огонь.

Резкий стук в дверь заставляет подпрыгнуть от неожиданности.

– Спокойно, детка, –   шепчет Мал, не отрываясь от моих губ. –   Это просто Дом с сумками.

– Дом?

– Водитель.

– А. Ладно.

Но когда он открывает дверь, за ней стоит не водитель. А красивая молодая брюнетка с большой черной коробкой, перевязанной белой атласной лентой. Она кланяется, как и мужчины у лифтов, потом что-то неразборчиво произносит и протягивает ему коробку. Мал, не говоря ни слова, принимает ее из рук брюнетки и закрывает дверь. Несколько долгих мгновений он стоит спиной ко мне, напряженно приподняв плечи. Когда он оборачивается, я холодею. Его челюсти сжаты. Глаза почернели. Выражение лица каменное. Что бы ни было в этой коробке, это что-то плохое. Он медленно идет по квартире, пока снова не оказывается передо мной. А потом просто стоит с этой коробкой и смотрит на меня так, будто наступил конец света.

– Что это?

– Это для тебя.

Пустота в его голосе пугает меня. Смотрю на черную коробку с симпатичной белой ленточкой и непроизвольно делаю шаг назад. Мал ставит ее на широкий мраморный островок и накрывает ладонью.

– Это платье.

Теперь я уже ничего не понимаю.

– Платье? Для меня?

– Да.

– О. Тогда почему ты так странно себя ведешь?

– Потому что не я его купил.

У меня внутри все стягивается в узел. Я ощущаю спиной что-то неприятное, как будто по коже ползет сороконожка, перебирая своими колючими и холодными лапками насекомого.

– Кто же его купил?

– Пахан.

Единственный звук, нарушающий повисшую тишину, –   шум микроволновки. Мы смотрим друг на друга, пока не раздается электронный писк. А потом Мал говорит:

– Он приглашает нас на ужин. Выходим через десять минут.

– Сейчас? Но сейчас, наверное, час ночи!

– Время не имеет значения.

Вся ситуация производит максимально странное впечатление. Мои и так расшатанные нервы расстраиваются еще сильнее.

– Это не очень хорошо, да?

Он задумывается.

– Это неожиданно.

Мал избегает прямых ответов. Есть что-то, о чем он не хочет мне говорить, и это просто сводит с ума.

– Ты говорил ему обо мне?

– Нет.

– Но как он узнал?

Он снова задумывается.

– Одним из миллиона способов. Он самый могущественный человек в России.

Мне едва удается сделать вдох, мое сердцебиение разгоняется до космических скоростей, ладони потеют. Смотрю на коробку так, словно она полна змей.

– Но… Если он прислал платье, значит, он знал обо мне до того, как мы приехали.

– Да.

О Господи. Он следил за нами? А если да, то зачем?..

Мне в голову приходит сразу несколько вариантов, и ни одного хорошего. Адреналин переполняет мой организм, и меня начинает трясти. Мал подходит ко мне и берет мое лицо в ладони.

– Ты вне опасности.

– Ты уверен? Потому что звучит так, будто ты сам хочешь себя в этом убедить.

– Это просто шахматный ход. Демонстрация власти. Он хочет, чтобы я знал, что он знает о тебе, вот и все. Я бы никогда не привез тебя в город, если бы не был уверен в твоей безопасности.

Облизываю пересохшие губы и пытаюсь сглотнуть. У меня во рту сухо, как в пустыне. Страх высосал все соки из моего тела. Изнеможденно закрываю глаза и судорожно вздыхаю.

–Посмотри на меня, malyutka.

Когда я заглядываю ему в глаза, он с жаром уверяет:

– Любой, кто косо на тебя посмотрит, умрет. Любой, включая его. Если я почувствую малейший намек на опасность, если случится хоть что-то, что мне не понравится, я превращу его в труп. Ты меня понимаешь?

Дрожащим голосом отвечаю ему:

– Не совсем.

– Но ты мне веришь?

Его глаза свирепы. От его решимости захватывает дух. Об искренности его слов свидетельствует каждый натянутый мускул его тела, каждая мышца и пора. Этот мужчина убьет, чтобы защитить меня. Даже его собственный босс, самый могущественный человек в России, не избежит петли Висельника. Или пистолета. Или ножа. Чем бы он ни решил воспользоваться. Но факт остается неизменным: мой киллер прикроет мне спину. Ободренная этой мыслью, выпрямляюсь и делаю глубокий вдох.

– Да.

Он привлекает меня к груди и крепко обнимает, вдохнув запах моих волос.

– Хорошо. Теперь давай одеваться. Чем быстрее все это кончится, тем лучше.

Оставив эту загадочную реплику висеть над моей головой, Мал берет коробку и ведет меня в спальню.

Не считая огромной кровати, в спальне так же пусто, как и в остальной квартире.

Стены выкрашены в ослепительно белый. Полы –  из блестящего белого мрамора. На кровати –  аскетичный комплект из квадратных подушек и черного одеяла. Ни ковры, ни половики не скрадывают эхо наших шагов. Кто бы ни обставлял это место, он явно не хотел, чтобы здесь было комфортно. Тут так же уютно, как в мавзолее.

Мал показывает мне комнату, а потом оставляет в ванной, поцеловав в лоб и напомнив, что у меня пять минут до выхода. Я стою посреди обширного пространства, словно только что совершила аварийную посадку на Марсе, а на горизонте маячат враждебно настроенные инопланетяне. Когда я ставлю коробку на край раковины и открываю ее, ощущение надвигающейся катастрофы усиливается.

Дело не в платье. Оно красивое. Бархатное, сапфирового цвета, без рукавов, с длинной узкой юбкой и подчеркнутой талией. И даже не в обуви: это пара туфель с застежками на низком каблуке изысканного цвета шампани. Загадочным образом они оказываются моего размера.

Дело в контактных линзах.

К маленькой прямоугольной коробочке с линзами приклеена этикетка с моим именем, а также прикреплен рецепт. Мой индивидуальный рецепт, включающий оптическую силу, радиус кривизны, диаметр, толщину в центре и бренд. Идеальные параметры, чтобы справиться с моим астигматизмом. Одним словом, кто-то классно поболтал с моим офтальмологом по поводу моих глазных яблок. Это не та фигня, которая продается в автоматах. Это –  линзы по индивидуальному заказу. Обычно на их выполнение уходит три недели, а еще они дорогие. При этом очень тонкие и легко рвутся, поэтому я и вернулась к очкам.

Но сегодня очки останутся дома. Не стоит оскорблять самого могущественного человека в России, не успев с ним даже познакомиться.

Снимаю свою одежду и аккуратно складываю у раковины. Надеваю платье, которое садится идеально. Как и туфли. Как и линзы. Потом я встаю перед зеркалом и смотрю на себя, на секунду задумавшись, не лежу ли я до сих пор в больнице и не странный ли все это сон.

По крайней мере, блюда Малека помогли вернуть сброшенный вес. А еще цвет и фасон платья весьма мне льстят. Кем бы ни был этот Пахан, вкус у него лучше, чем у Слоан. Сегодня никто не примет меня за проститутку. Утешение слабое, но я радуюсь тому, что есть. Разворачиваюсь спиной к зеркалу и выхожу из ванной, а потом останавливаюсь как вкопанная и ахаю.

У изножья кровати стоит Мал и ждет меня. На нем идеально пошитый черный костюм и накрахмаленная белая рубашка с расстегнутым на шее воротником, без галстука. Его черные кожаные ботинки натерты до зеркального блеска. Волнистые темные волосы зализаны назад и напомажены. Непослушные концы вьются у воротника.

Он просто невероятен. Настоящий гангстерский шик. Опасный зверь под личиной изящного джентльмена.

Он окидывает меня единственным жадным взглядом и облизывает губы. Потом мурлычет что-то горячее по-русски. У меня кровь гудит в венах, и я шепчу:

– Ты тоже отлично выглядишь.

– Иди сюда.

Он протягивает руку, и она действует как магнит. Как и его голодный взгляд, который влечет меня к нему. Быстро пересекаю комнату, пока бабочки бешено трепыхаются у меня в животе, и падаю в его объятия. Он страстно меня целует, одной рукой обнимая за талию, а другую положив на загривок. Когда я уже почти уверена, что сейчас превращусь в угольки, поцелуй прерывается.

– Ты до чертиков сладкая, –   хрипло произносит он.

Большой и Страшный Серый Волк был хищником куда менее опасным. От этой мысли вздрагиваю, крепче прижимаюсь к его просторной груди и цепляюсь ему за плечи.

– Спасибо.

– Я хочу зубами выдрать тебя из этого платья.

– Не думаю, что у нас есть на это время.

Глядя на меня горящими глазами, он снова облизывает губы. И после недолгих колебаний раздраженно мотает головой.

– Ты права. Позже. Где твои очки?

– На раковине в ванной. Вместе с платьем лежала коробка с контактными линзами. Между прочим, в точности такими, какие мне прописаны.

– Могу поспорить, платье и туфли точно твоего размера.

– Я честно пытаюсь не психовать, потому что доверяю тебе, но кажется, твой босс транслирует очень четкое сообщение.

– Да, так и есть.

– От того, что ты со мной соглашаешься, спокойнее не становится.

Он задумчиво останавливает на мне взгляд. А потом убирает прядь волос у меня со лба и прячет за ухо.

– Я должен тебе кое-что сказать. Это важно.

– Ох, черт.

– Просто внимательно меня послушай и запомни. Когда Пахан задает тебе вопрос, неважно о чем, –   ты говоришь правду. Чистую, голую правду. Не пытайся что-то приукрасить или сгладить.

Он понижает голос.

– И тем более не пытайся врать. Он чует ложь, как акула –  каплю крови в воде.

Меня подташнивает. Слабым голосом удается ответить:

– Замечательный образ, спасибо.

Он еще раз меня обнимает и уверенно целует в губы.

– Все будет в порядке. Ты готова?

– Нет.

– Да, готова. Едем. Помни, что я тебе сказал.

С этим последним предостережением, эхом звучащим в моих ушах, Мал берет меня за руку и ведет к дверям.

Ресторан находится в десяти минутах езды от квартиры. Мы движемся в плотном трафике. Кажется, это центр города. Со всех сторон, на сколько видит глаз, нас окружают небоскребы. Повсюду прохожие, хотя час уже поздний. Эта кипящая, круглосуточная суета мегаполиса вновь напоминает мне атмосферу Сан-Франциско: только тут все в два раза больше, а еще нет крутых холмов.

Я жду приступа ностальгии, но он так и не наступает.

Сидящий рядом со мной на заднем сиденье «Фантома» Малек хранит молчание. Я бы не сказала, что он сильно напряжен. Его тело расслабленно, хотя взгляд остается внимательным. Он переводит его с одной точки на другую и напоминает мне большую кошку, притаившуюся в высокой траве в ожидании пробегающей газели.

Когда мы останавливаемся у стойки парковщика снаружи стеклянного здания с нарядными золотыми и синими башенками на крыше, я нервно сглатываю. Мал говорит:

– Будь всегда рядом со мной. Не ходи в туалет. Не отпускай мою руку. Если что-то случится, залезай под стол и оставайся там, пока я не скажу тебе выбираться. Скажи да, если все поняла.

– Да.

Вот. Уже больше похоже на слова женщины, которая себя контролирует и не намочит штанишки от страха.

Водитель открывает дверь для Мала, который потом открывает дверь для меня. Мы заходим в ресторан, крепко взявшись за руки –  Мал на шаг впереди меня. И тут я чувствую потребность подышать в бумажный пакет, потому что из-за стойки хостес к нам выплывает самая красивая женщина, что я видела в жизни.

Для таких, как она, придумали слово «статный». Я бы перечислила еще несколько выражений: «сногсшибательная»; «секс-бомба»; «магнит для стояков». Все в ней роскошно, блистательно и безупречно, а я внезапно чувствую себя домашним хомячком, которого нарядили на Хэллоуин.

–Privet, Малек, –   медово мурлыкает она, а потом говорит что-то еще, чего я уже не улавливаю, потому что слишком оглушена созерцанием ее ключиц. На ней сверкающее золотое мини-платье с глубоким вырезом от плеч до самого пупка. Понятия не имею, как ее сиськи еще не выпрыгнули Малу в лицо.

– Маша, –   холодно отвечает он, заглядывая ей через плечо в глубь ресторана. –   Он здесь?

Секундная тень раздражения омрачает ее идеальные черты. Не знаю, оттого ли, что Мал не проглотил сладкую наживку, которую она ему предложила, или потому, что он говорил с ней по-английски, она усматривает проблему во мне и смеряет меня взглядом, способным загубить посевы.

Улыбаюсь в ответ, немного приободрившись.

–Da, –   говорит она. –   Следуйте за мной, пожалуйста.

Золотая богиня скользит в направлении обеденного зала, виляя бедрами.

– Твоя подруга? –   ядовито спрашиваю я.

– Я с ней не спал, если ты об этом.

– Не из-за недостатка энтузиазма с ее стороны.

Он косо на меня смотрит, приподняв бровь.

– Ревнуешь, пташка?

– Кто, я? К Мисс Вселенной? Не-е-е. У нее, наверное, нет ни одной пары спортивных штанов.

Уголки его губ приподнимаются.

А потом мы, держась за руки, заходим в ресторан.

Пока что это самое пафосное место, что я видела в своей жизни. Как и хостес Маша, все тут искрится золотом. Обои, канделябры, скатерти, стулья. Ковер под нашими ногами плотный и мягкий, с крупными узорами в виде золотистых перьев: он даст фору любому казино в Вегасе. Высокий потолок отражает помещение тысячью зеркальных панелей. Папоротники и пальмы в кадках занимают все уголки и ниши в зале, а в воздухе висит изысканный, дорогой аромат парфюма.

Все элегантные столы пустуют, кроме трех, к которым мы и направляемся.

Два огромных круглых стола занимают мужчины в дорогих черных костюмах. Все они крупные, бородатые и примерно среднего возраста. Но это не средний возраст мягкотелых папаш из американских предместий. Эти люди –  викинги. Воины. Мужчины, которые знают, как держать топор, чтобы рубить головы.

В угловом кабинете с кожаным диваном у стены сидит их босс. Он крупнее их всех –  крепкий и широкоплечий. Его рыжая борода тронута сединой. Черное шерстяное пальто с пышным воротником из серебристой шерсти накинуто на плечи. Каждую костяшку на левой руке украшают татуировки: звезды, цветы, инициалы, нож, воткнутый в череп. Его львиная голова окутана дымом сигары.

Когда-то он был красив –  это сразу заметно. Но теперь его лицо огрубело, а глаза стали твердыми, как кремень: несомненно, из-за всех совершенных им злодеяний.

Я, должно быть, что-то мяукаю от страха, потому что Мал сжимает мою руку и шепчет:

– Спокойно.

Когда мы проходим мимо первых двух столов, все мужчины за ними встают. Они склоняют голову перед Малом, но он их игнорирует. А потом мы встаем перед Паханом. Сначала он молча смотрит на меня –  несколько бесконечно долгих секунд. Его взгляд излучает могущество и ледяной холод. Замираю на месте, стараясь не обделаться от страха. Когда он переводит взгляд на Мала, я чувствую себя кроликом, которого освободили из стальной ловушки. Мне едва хватает сил не грохнуться со стоном на пол.

– Малек, –   говорит Пахан рокочущим голосом с акцентом. –   Ты теперь такой занятой парень.

Пахан говорит по-английски. Точно по-английски, ведь я понимаю. Но его тон так же нейтрален, как его выражение, так что неясно, злой он или веселый. Малек вполне беспечно отвечает по-русски. Похоже на приветствие, потому что после этого он немного склоняет голову. Пахан кидает быстрый взгляд на наши переплетенные руки, потом снова на меня. А потом машет сигарой.

– Присядьте рядом со мной, мисс Келлер. Хочу рассмотреть вас получше.

О нет, король русской мафии знает мое имя. Это очень нехорошо.

Когда я не обнаруживаю в себе способности двигаться, Мал слегка подталкивает меня вперед и помогает устроиться на диване. Я сдвигаюсь с закругленному концу стола, в угол дивана с высокими спинками, ближе к Пахану. И смотрю куда угодно, только не на него. Мал пристраивается рядом и берет меня за руку под скатертью.

Как только мы усаживаемся, все викинги тоже занимают свои места. Несколько молодых красивых девушек в откровенных золотых платьях появляются из ниоткуда с подносами напитков. Сначала они обслуживают Пахана, потом меня с Малом, а потом викингов, которые тут же начинают болтать между собой по-русски, будто это обычные мальчишеские посиделки в баре.

Немедленно хватаю виски, которое поставила передо мной одна из девушек. Прежде чем я успеваю его заглотить, Мал кладет мне руку на запястье, чтобы остановить. Черт! Я забыла, что не могу пить. Это самое худшее время, чтобы потерять почку. После того как я ставлю стакан обратно на стол, на какое-то время воцаряется тишина. А потом Пахан говорит:

– Ты нервничаешь.

Я тяжело вздыхаю.

– Нет. Я в ужасе. Спасибо за наряд. Очень красивый. И за контактные линзы тоже.

Он курит свою сигару, изучая мой профиль. Мал по другую сторону от меня сидит тихо и неподвижно. Темное озеро с глубокими водами скрывает под собой свирепых монстров.

– Чего ты боишься, маленькая?

Возможно, дело в ласковом отеческом тоне, с которым он ко мне обращается, но я чувствую себя малость получше и нахожу в себе силы взглянуть на него, не почувствовав дурноту.

– Ну… Вас.

– Меня? –   Пахан смотрит на Мала со вскинутыми бровями.

– Он не виноват! –   выпаливаю я.

Теперь они оба хмуро глядят на меня. Смотрю на Пахана, но спиной чувствую суровый взгляд Мала. От этого я снова начинаю паниковать. Больно закусываю губу, чтобы больше ничего не ляпнуть.

– В чем именно он не виноват?

– Что я вас боюсь. Он не говорил о вас ничего плохого, просто вы… Ну… Страшный.

От его молчаливого непроницаемого взгляда я съеживаюсь:

– Извините. Я не пыталась вас оскорбить. Я просто говорю правду.

– Правду. Хм.

Пахан задумчиво курит. Мал не произносит ни слова.

– Скажите, мисс Келлер, как вы?

Этот вопрос вгоняет меня в абсолютный ступор. Я мигаю с глупым видом. Когда Мал сжимает мою руку, делаю глубокий вздох и искренне надеюсь, что он говорил серьезно по поводу правды, потому что ее я и говорю:

– Прямо сейчас? Я в панике. В целом? Наверное, лучше всего в жизни.

– Лучше всего в жизни? Большинство женщин, которых подстрелили, похитили и держали в заложниках, вероятно, иначе бы описали свои обстоятельства.

Он говорит это мне, но смотрит на Мала. И взгляд у него недовольный.

Откуда он все это знает? И какого черта его волнует, что Мал меня похитил?

Неважно. Сконцентрируйся.

– Он спас мне жизнь. Дважды. И да, технически он меня похитил, но я не просила его вернуть меня домой. Мне кажется, он бы это сделал, если бы я попросила, но я этого не хочу. На самом деле я… Вроде как… Испытываю к нему чувства.

Мне знакомо выражение на лице у Пахана. Мал раз тысячу так на меня смотрел, когда я говорила нечто более безумное, чем обычно.

– Он заставил тебя это сказать?

– Нет!

Глаза Пахана –  это собаки-ищейки, детекторы лжи и агенты ЦРУ, допрашивающие заключенных в Гуантанамо, в одном флаконе. Если бы они могли устроить мне пытку водой, они бы так и сделали.

Пусть смотрит. Безумие это или нет, но это правда.

Проходят будто тысячелетия, прежде чем он спрашивает:

– Ты с ним спишь?

Какого черта? Делаю глубокий вдох и пытаюсь сохранять спокойный тон и выражение лица.

– Да.

– Значит, он тебя заставляет.

Меня охватывает раздражение. Меня оскорбляет такое мнение о Мале, отчего мой ответ звучит несколько резче, чем стоило бы.

–Нет. Он бы никогда не стал меня заставлять, даже если бы захотел. Я это знаю, потому что он хотел. На самом деле это я все инициировала.

Пахан равнодушно от меня отмахивается. Кажется, его это не впечатляет.

– Женщины часто себя обманывают в таких ситуациях. Это помогает справиться с травмой –  если не чувствуешь себя жертвой. Если думаешь, что у тебя был выбор.

Он говорит, что Мал воспользовался мной, а мне не хватило ума это понять. Говорит, что меня изнасиловали, а я этого не осознаю. Говорит, что я маленькая глупая девочка.

Моя шея вспыхивает. Сердце колотится сильнее. При взгляде на него мне хочется вырвать эту сигару у него изо рта и воткнуть в лоб. Зал и все вокруг исчезает. Мне плевать, что это самый могущественный человек в России. Он сам нарвался, и я ему отвечу. Глядя ему прямо в глаза, я говорю:

–Я не знаю, с какими женщинами вам приходилось иметь дело, но, если бы этот мужчина причинил мне какой-то вред, у него бы уже не было члена. Я бы ни за что не стала тут сидеть и защищать его, даже если бы он угрожал мне смертью. Ему бы пришлось притащить меня сюда за волосы. Да, он похитил меня. Я знаю, что это не самое идеальное начало отношений, но, если кто-то спросит, как мы познакомились, история выйдет отличная. А еще он организовал экстренную операцию, которая спасла мне жизнь после того, как меня подстрелил собственный охранник. Он менял мне бинты и следил, чтобы я принимала лекарства; кормил меня с ложечки, как ребенка, собственноручно приготовленной едой; снял голову изюбря со стены, потому что она мне не нравилась; ограбил оптику, чтобы я могла видеть; убил медведя, который чуть меня не сожрал; научил меня стрелять, чтобы я могла защитить себя, и еще сделал кучу всего, чего я сейчас не вспомню, потому что слишком зла. Мал –  самый щедрый, умелый, умный и дисциплинированный мужчина, которого я знаю. Он убивает людей за деньги, но никто не идеален. И, прежде чем вы спросите, –   да, он рассказал мне, как стал у вас работать. А еще он сказал, что не перестанет этого делать, хотя вся его семья мертва и ему некого больше защищать. Что делает его еще и безумно преданным. Так что, пожалуйста, не надо предполагать, что я не знаю, о чем говорю, когда заявляю о своих чувствах к нему. Потому что я знаю. Он их достоин!

За этой речью следует полная тишина. С ужасом осознаю, что повысила голос до такого уровня, что мужчины за соседними столами тоже меня слышали. Теперь все в зале смотрят на меня. Медленно сглатываю и облизываю губы. Судорожно выдыхаю. Более сдержанным тоном я продолжаю:

– Я прошу прощения, если это прозвучало неуважительно. У меня не было такой цели. Я просто…

– Защищала Малека, –   перебивает меня Пахан.

Его тон мягок. Но взгляд –  жесткий. Я не знаю, похлопает он меня по руке или убьет.

– Да, –   шепчу я.

Какое-то время он никак не реагирует, молча разглядывая меня. Напряжение в комнате осязаемо. Все затаив дыхание ждут, что он сделает дальше. Рука Мала в моей холодная, сухая и застывшая.

А потом Пахан затягивается сигарой, выпускает облачко дыма и улыбается. Все вздыхают с облегчением. Мужчины продолжают свою беседу, вновь появляются девушки с тарелками еды, а мое сердце вспоминает, как биться. Посмеиваясь, Пахан говорит Малу что-то по-русски.

– Ты бы ее видел, когда она действительно злая, –   отвечает Малек и отхлебывает виски.

Потом все как в тумане. Мы едим, но я не помню что. Слушаю их разговоры на русском, из которых ни слова не понятно. В какой-то момент Мал вопросительным тоном произносит имя «Казимир», но Пахан качает головой. Ужин заканчивается, и мы встаем, чтобы уходить.

– Мисс Келлер, –   произносит Пахан, не поднимаясь с места. Он протягивает мне руку с кольцом. Когда я неуверенно смотрю на нее, не зная, нужно ли ее пожать или поцеловать, он мягко говорит: –  Я не кусаюсь, маленькая.

Я в этом сомневаюсь, но все равно беру его руку. А потом в шоке наблюдаю, как он подносит мои пальцы к губам и целует их.

– Спасибо за интересный вечер. Было приятно познакомиться.

Его властный, пронизывающий взгляд немедленно заставляет смущаться. У меня слегка горят щеки, и мне тяжело смотреть ему в глаза.

– Не за что. Мне тоже было приятно. И спасибо, что не огорчились из-за моих плохих манер.

Он едва заметно загадочно улыбается.

– Эти плохие манеры еще сослужат тебе хорошую службу. Робкие не управляют империями.

Это звучит как зловещее пророчество. Как будто он знает обо мне что-то, чего не знаю я. Но у меня нет времени над этим поразмыслить, потому что Мал тянет меня за руку, уводит из ресторана и тащит к машине.

Затем швыряет меня на заднее сиденье, захлопывает дверь и набрасывается на меня.

Его поцелуй неистовый, властный, настойчивый. А еще настолько неожиданный, что у меня перехватывает дух.

Удерживая меня обеими руками за голову, Мал терзает мой рот, пока я не начинаю скулить и извиваться под ним, дрожа всем телом и цепляясь за лацканы его пиджака. Тяжело дыша, он отрывается от меня и смотрит огненным взглядом.

– Ты сказала королю Братвы, что у тебя ко мне чувства, –   хрипит он.

Из-за тумана в голове слишком сложно понять, похвала это или упрек. В ответ я безмолвно качаю головой.

– Да, ты, черт возьми, это сделала. Сказала прямо в лицо, в присутствии всех главарей. Сказала таким дерзким тоном, за который любого другого бы убили.

Он снова целует меня, пожирая мой рот. Как только поцелуй прерывается, мое сердце подскакивает в груди, и я ахаю. Он усаживает меня себе на колени и разворачивает так, что его пах оказывается у меня между ног, а мое платье задирается до бедер. Затем впивается пальцами в мою нежную плоть и за задницу притягивает к себе, так что седлаю его стояк. Сжав в кулаке мои волосы, он наклоняет мою голову к себе и выдыхает:

– Ты сказала, что я щедрый. Замечательный. Верный.

Его рот истязает мой и исследует его глубину, пока я не вскрикиваю.

–Ты защитила меня.

Задыхаясь, еле могу ответить:

– Не могу понять, ты злишься или радуешься по этому поводу?

Он выгибается, тараня меня своим стояком. И отвечает сквозь стиснутые зубы:

– Ох, детка, сейчас покажу тебе, что именно чувствую по этому поводу.

Обеими руками Мал хватает воротник моего платья. От мощного движения ткань рвется на куски. Затем его рот припадает к одному из моих оголенных сосков. Когда я ахаю, он хватает обе моих груди и перемещается от одной к другой, посасывая и вылизывая их, дразня мои затвердевшие соски языком, пальцами и зубами. Я запускаю дрожащие руки ему в волосы.

Чувствую его каменную эрекцию у себя между ног.

– Мал, –   шепчу я. –   Водитель.

– Дом! –   рявкает он мне через плечо. Потом говорит что-то по-русски.

Поворачиваюсь на звук тихого жужжания. Между водительским сиденьем и местами для пассажиров поднимается затонированная шторка.

Тогда жадные пальцы Мала оказываются у меня между ног. Отодвигают трусики и проникают внутрь.

– Всегда так ко мне готова, –   рычит он. –   Сладкая киска всегда такая мокрая и готова к моему члену.

Он снова присасывается к моим соскам, имея меня пальцами, пока я раскачиваюсь у него на коленях взад-вперед. Когда его большой палец находит мой клитор, я постанываю, запрокидываю голову и закрываю глаза. Сердце бьется как сумасшедшее. Кожа горит огнем. Соски ноют, а дышать тяжело.

Хочу, чтобы он меня трахнул. Прямо здесь, на заднем сиденье автомобиля.

Он знает. Конечно, он знает. С животным рыком он достает из меня пальцы, расстегивает ремень и пуговицу и тянет за ширинку. Его большой крепкий член выпрыгивает ему в руку. Поглаживая им мои влажные складки, он сипло шепчет:

– Рот.

Незамедлительно целую его. А он впивается в меня так, будто я спасательный жилет, а он тонет. Затем выгибает бедра и упирается головкой члена мне в киску. Одним рывком входит внутрь. Его член плотный, твердый и пульсирующий. Он хватает меня за бедра и начинает засаживать, ворча от удовольствия, а потом подается вперед и берет в рот мою грудь. И кусает ее, впиваясь зубами в нежную плоть под соском.

Мне нравятся эти ощущения –  наслаждение и боль сплетаются вместе в один горячий концентрированный комок. От них у меня вибрирует между ног, а в груди теснит. Начинаю тереться о его лобок, водя по нему клитором, пока он растягивает меня своим толстым членом.

Его рука перемещается с моего бедра на задницу и ласкает чувствительный узелок нервов между ягодицами. Он играет с ним, надавливая пальцами, а потом убирая.

– Хочу трахнуть тебя в попку, –   тяжело и горячо выдыхает он. –   Ты давала мужикам тебя туда трахать?

Дрожа, шепчу его имя.

– Нет, я знаю, что не давала. Но мне разрешишь. Ты разрешишь мне стать первым и последним. Но прежде ты кончишь на мой член, детка.

Его голос становится ниже.

–И я хочу, чтобы ты мощно кончила.

Он заталкивает пальцы внутрь. Они проникают мне в задницу. Вскрикиваю, трясусь и начинаю беспомощно на нем трепыхаться. Вцепляюсь ему в плечи и хожу на нем ходуном, слушая, как он шепчет мне грязные непристойности, которые мне никогда раньше и не хотелось услышать от мужчины.

Когда мои стоны становятся более громкими и надтреснутыми, я царапаю ему плечи, а все мое тело напрягается, Мал опускает мою голову за волосы и приникает губами к моему уху. Грубым и мрачным голосом он приказывает:

– Кончи для меня, детка. Давай, ради Папочки.

Он еще глубже вставляет пальцы мне в задницу и по-звериному впивается в шею.

Со всхлипами я кончаю.

Моя киска ритмично сокращается на его члене –  эти отчаянные конвульсии сотрясают все мое тело. Клитор пульсирует и ноет. Бедра дрожат. Я улетаю в космос со скоростью миллион километров в час, насаженная на его член, с ощущением его горячего ненасытного рта на коже. Кажется, что это длится вечность. Удовольствие накрывает меня волнами. Чувствую себя окруженной им, поглощенной, пожранной. Не хочу, чтобы это кончалось.

А потом он целует меня и запускает язык глубоко в рот, а его бедра двигаются все быстрее, он стонет и тянет меня за волосы, ошалело засаживая мне. Роняет голову мне на плечо, отпускает волосы и опускает руку на спину, крепче прижимая меня к своей груди.

С последним, отчаянным рывком, он кончает. И рычит мне в шею. Этот звук раскатывается по всему моему телу. Он весь вибрирует и пульсирует подо мной, и слушаю его прекрасные хриплые стоны наслаждения, и что-то в центре моей груди раскрывается. Момент кажется невероятно значимым. Я борюсь с внезапным желанием заплакать.

Так мы и замираем, переплетенные вместе, задыхающиеся и дрожащие. В какой-то момент Мал трется бородой о мою шею. Он вздыхает и крепко меня обнимает. И бормочет что-то по-русски. Что-то невыносимо нежное. Но я не спрашиваю что.

Моя душа и так переполнена.

Когда машина останавливается на подземной парковке у здания Мала, я сижу, свернувшись у него на коленях, мне на плечи накинут его пиджак, а его сильные руки крепко меня обнимают. Чувствую себя обмякшей, как желе, и немного пьяной.

Мое разорванное платье прикрыто его пиджаком. Он несет меня к лифтам, и я роняю голову ему на плечо. Даже с закрытыми глазами я знаю, что мужчины у лифтов поклонились нам, когда мы проходили.

Он молчит, пока мы поднимаемся наверх. Сохраняет молчание, пока вносит меня в спальню. Кладет меня на кровать и раздевает, но по-прежнему не говорит ни слова.

Потом он встает на колени у кровати, закидывает мои ноги себе на плечи и зарывается лицом мне между ног. Водя руками по моему голому телу, он полирует мой клитор языком. Я выгибаюсь и постанываю, вздрагивая от удовольствия.

Мне кажется, что меня вознаграждают.

Когда мои крики становятся громче и я приближаюсь к оргазму, он поднимает голову и кусает меня за внутреннюю сторону бедра. А потом шепчет.

– Ты сказала –  отношения.

От потери дыхания и головокружения его слова удается уловить не сразу. Так что приходится переспросить:

– Что?

Мал смотрит на меня снизу вверх. В тени комнаты его внимательные глаза сверкают.

– Ты сказала, что похищение –  не лучшее начало отношений, зато из этого выйдет отличная история.

Глядя мне прямо в глаза, он опускает голову и нежно посасывает мой клитор. Моя матка сокращается. Соски покалывает. Комната словно в огне.

–О Господи… Мал… О…

Он шепчет:

– Ты думаешь, что они есть между нами? Отношения? Потому что по мне это больше похоже на одержимость. Непреодолимое влечение. Этот узел уже слишком тугой, чтобы его развязать.

Он снова начинает сосать. Потом прибавляет пальцы, медленно вставляя и вынимая их. Когда я громко стону, он стягивает меня с края кровати, так что мой зад повисает в воздухе. Он держит его обеими руками и не выпускает моей плоти изо рта, двигаясь взад-вперед, то вылизывая меня, то вставляя язык прямо внутрь: ему нравится так меня иметь.

Запускаю пальцы ему в волосы и наседаю бедрами на его лицо, наплевав на то, какие именно я издаю звуки, потому что сейчас мое сердце готово разорваться на части. И могу честно сказать, что мне теперь на все наплевать. Кроме него. Нас. Того темного и мощного, что происходит между нами, столь же неоспоримого, как смерть.

Я кончаю с его именем на губах.

Мал одобрительно мычит, не отрываясь от моей плоти, пока я извиваюсь и бьюсь на кровати. Царапаю ему голову и тяну за волосы, совершенно потеряв контроль от удовольствия, которое он мне доставляет.

Когда наконец я прихожу в себя и, дрожащая, опустошенная, откидываюсь на кровать, его губы расплываются в ухмылке. Он встает и расстегивает рубашку. Глядя на меня с ленивой улыбкой, он хриплым голосом говорит:

– Хорошая девочка.

Я скулю, переворачиваюсь на бок и прячу лицо под одеяло. Он снова усмехается, но на этот раз опасно.

– Думаешь, можешь спрятаться от меня? Не можешь. Я вижу тебя, пташка. Я все вижу.

Мал берет меня за запястья и усаживает на край кровати. Не отрываясь от меня, берет мое лицо в ладони и пихает большой палец мне в рот. Другой рукой он расстегивает молнию. Набухшая головка его члена торчит из-за резинки трусов.

– Я сейчас трахну тебя в рот, моя сладкая, –   рычит он. –   А потом поставлю тебя на четвереньки и буду душить, пока имею тебя. Если ты этого хочешь, скажи да.

Он достает палец у меня из рта и крепко хватает за загривок. Выжидает, не выпуская меня из своей хватки даже в момент терпеливого молчания.

– Да.

Во всей истории человечества еще никому не было так сложно произнести слово из одного слога. Я выдавливаю его, задыхаясь и дрожа, а его смертоносная улыбка становится только шире.

Тянусь к нему, спускаю с него трусы и обхватываю руками стояк. Глядя ему в глаза, открываю рот и беру в него член. Чувствую свой вкус на его большой головке. Обвиваю ее языком. По телу прокатывается трепет, когда мышцы его живота сокращаются и он издает слабый, непроизвольный вздох.

– Черт, да, –   шепчет он, глядя на мой рот распахнутыми глазами. –   А теперь соси.

Подчиняюсь и посасываю ему головку, все еще обхватив руками его ствол.

– Сильнее. Глубже.

Затем беру в ладонь яйца, а потом загоняю его член глубже себе в рот. Вена в нижней части стояка пульсирует у меня на языке. Я поглаживаю член в такт с движениями головы, и продолжаю с удвоенным энтузиазмом, когда он снова стонет, на этот раз громче.

– Моя сладкая, моя идеальная девочка. Да, соси мой член. Покажи, как он тебе нравится.

Его голос срывается. Грудь тяжело вздымается. Мал смотрит на меня сверху вниз с горящими глазами и сжатыми челюстями –  такой сексуальный и мужественный, что я готова бессовестно выполнять все, что он потребует. Может, он был прав по поводу непреодолимого влечения, потому что я, кажется, потеряла над собой контроль. Теперь мной управляет только то, что происходит между нами. И я рада отдаться этому.

Я сосу, лижу и ласкаю, пока его руки не вздрагивают у меня на голове, и он засаживает мне глубже. Чертыхнувшись, он вытаскивает член, переворачивает меня на живот, а потом ставит на колени и шлепает по заднице. Вскрикиваю и дергаюсь от удара. Он целует меня, снимая жжение, а потом кладет ладонь мне между лопаток и опускает вниз, так что мое лицо оказывается прижато к матрасу, а задница задрана в воздух. Пристроившись сзади, он подается вперед и берет в руки мои груди, поглаживая пальцами соски. Потом он проводит рукой по моим ребрам и талии, и стискивает бедра.

– Райли Роуз, –   сипло говорит он, водя своим членом вверх-вниз по моим влажным складкам. –   Этот монстр весь твой, моя сладкая.

Одним мощным толчком он целиком погружается в меня. Услышав мой стон, он обвивает мою шею большой мозолистой рукой и нежно сжимает. Мал жестко имеет меня, засаживая все сильнее и сильнее, его яйца бьются о мою киску, а его хриплые стоны гудят у меня в ушах.

Все ощущения восхитительно обостряются. Кровь, бегущая по венам. Трущаяся о простыню щека. Влага между ног и его пальцы, впившиеся мне в бедра. И в шею. С криками вцепившись в простыню, с взрывающимися перед глазами фейерверками я кончаю.

Он откидывается назад и садится на пятки, увлекая меня за собой и прижимая к груди. Я вздрагиваю и задыхаюсь, беспомощно прильнув к нему. Он опускает мне руку между ног и сжимает пульсирующую плоть. И повторяет что-то снова и снова, нашептывая мне в уши:

–Ty moya. Ty moya. Ty moya, dorogaya.

Таю в его руках, раздвинув ноги и оседлав его член, и кончаю так сильно, что эмоции бьют через край. Слезы начинают течь по моим щекам.

– Я знаю, –   шепчет он. –   Ох, черт, детка, я все знаю.

Когда он запрокидывает голову назад, кричит в потолок и кончает вместе со мной, я понимаю, что все мои мысли о том, как от него защититься, стали бесполезны. Неважно, насколько все это глупо или неправильно, я в деле. Остается только держаться крепче и катиться на этих американских горках до конца, чего бы это ни стоило.

Мы с Малом еще очень долго лежим в обнимку в кромешной темноте, прежде чем он заговаривает:

– Ты в порядке? –   Голос у него недовольный. Как будто он волнуется, что сделал что-то не так.

– Ты не сделал мне больно, если ты об этом спрашиваешь.

– Твое горло?..

– Ты бы мог сжимать в два раза сильнее, и я бы не почувствовала.

В ответ слышу его вздох облегчения.

– Игры с дыханием могут быть опасны. Надо было сначала это обсудить. Придумать стоп-слово.

Боже, когда я слышу из его уст «игры с дыханием» и «стоп-слово», мое воображение сходит с ума и начинает подкидывать всевозможные сценарии извращений, в которых могут участвовать двое, трое и больше человек. Представляю его посреди клубка обнаженных тел в свингер-клубе, богоподобного и блестящего, трахающего все дырки, попадающиеся на глаза. Мне становится слегка дурно.

– Вот тебе мое стоп-слово: меня никоим образом не интересует твой прошлый сексуальный опыт. От одной мысли, что ты делал нечто похожее с другой женщиной, мне хочется всадить тебе в грудь тесак и сжечь.

Повисает пауза, а потом он отвечает:

– Какое-то слишком длинное стоп-слово. Можно забыть в пылу страсти.

Я слышу в его интонации смех! Вот сволочь.

– Ты знаешь, о чем я.

– Да, –   мурлычет он, прижимая меня к себе. –   Ты ревнуешь.

– Пф.

– Отрицай сколько хочешь, но я ни словом не обмолвился о своем прошлом. Просто предложил вместе обсудить некоторые моменты. И вот, ты уже угрожаешь мне убийством.

Приходится признать, что он прав. Смущенно прячу лицо в изгибе его шеи. Когда он нежно целует меня в горло, шепчу ему:

– Извини.

– Не извиняйся. Я прекрасно понимаю твои чувства.

– Правда?

– Хочешь еще раз спросить меня про своего блондина-телохранителя и посмотреть, как я отреагирую?

Этот аргумент до определенной степени меня успокаивает. Я прижимаюсь к нему и закрываю глаза.

– Нет, спасибо. Но можем мы обсудить то, что случилось за ужином?

Мал осыпает теплыми поцелуями мою шею и ключицы.

– Случилось то, что ты надерзила королю Братвы и ему это понравилось.

– Ты уверен, что потом он не изменит своего мнения?

– Уверен. На этого человека двадцать лет никто не смел даже голоса повышать. Его твоя гневная маленькая речь очень развлекла.

– Но все-таки я не могу понять, почему он был так зол на тебя.

– Я тоже.

– Тебе запрещено похищать людей?

На это он только ухмыляется. Я воспринимаю это как нет.

– А о чем вы там говорили на русском?

– В основном о делах.

– Он рассказал тебе, как узнал про меня?

– Нет. Я спросил, не замешан ли в этом человек, к которому он послал меня, чтобы разузнать про Деклана. Но нет. Он сказал, что ему помог мертвец: его старый друг, который знает все обо всех.

–Мертвец? Он любитель посидеть над спиритической доской и поболтать с духами?

– Я тоже не понял. Но Пахан сказал, что хочет меня ему представить.

Его голос падает:

– Теперь, когда познакомился с тобой.

– Со мной? А какое я имею ко всему этому отношение?

– Не знаю.

– Это все очень странно.

– Да. Особенно то, что он велел мне взять отпуск.

Поднимаю голову и смотрю на него.

– Отпуск?

– Целый месяц, –   подтверждает он, кивая.

– А раньше он тебя отпускал?

– Никогда.

– Тебя это не удивляет?

– Удивляет.

– И что ты собираешься делать?

Он улыбается.

– Возьму месяц отпуска.

Нутром ощущаю грозящую опасность, как будто стою на краю отвесной скалы и смотрю вниз. Пытаясь казаться беззаботной, я спрашиваю:

– И куда отправишься?

На его губах застывает снисходительная улыбка.

– О, кто пытается изображать невинность? Ты прекрасно знаешь, куда я поеду.

Он оставляет нежнейший поцелуй на моих губах.

– И с кем.

– Домой, –   шепчу я, целуя его в ответ. –   Со мной.

Мал нависает надо мной, запечатлевает на губах горячий, страстный поцелуй и обвивает мою шею пальцами.

– Да, с тобой, –   говорит он хриплым голосом. –   Моя болтливая маленькая пленница.

Закидываю ему руки на спину, дрожа от блаженного ощущения его сильного тела.

– Твоя помятая серая салфетка, которую давно забыли в кармане.

– Моя упрямая воительница.

– Твой бездомный оленек с крошечными похожими на клыки бивнями.

– Мой мир.

Он тихо шепчет это, заглянув в глубину моих глаз с чистым обожанием. Мое сердце бьется сильнее.

– Можно я тебе сейчас кое-что скажу?

– Нет.

– Но это суперлестно. Тебе понравится.

– Я уже это знаю, детка. Вижу в твоих глазах.

– О. Ладно. Значит, чувства взаимны?

– Черт побери, женщина. Заткнись.

Он целует меня снова, вполне успешно меня затыкая.

Утром мы возвращаемся в лесной домик.

Пока мы едем из аэродрома по изрытой колеями проселочной дороге, я набираюсь смелости и спрашиваю Мала про Паука. С расчетом, что раз мы не в постели, он не будет так злиться. Но ошибаюсь. Как только я упоминаю его имя, Мал ощетинивается.

– Он жив.

– И таким и останется?

– Нет, если продолжишь спрашивать о нем.

– Я спрашиваю лишь потому, что ты мне ничего не рассказываешь. По последней информации, ты его накачал и велел уезжать из страны, а он этого не сделал.

Он очень долго не отвечает. Я уже не уверена, что вообще заговорит. Но потом он цедит сквозь стиснутые зубы, уставившись в лобовое стекло.

– Он все еще в Москве. Разнюхивает, как пес.

– И что планируешь с ним делать?

– Ничего.

Я всматриваюсь в его профиль, но даже близко не могу догадаться, о чем он думает. Это как смотреть на кирпичную стену. Точнее, на кирпичную стену, которой хочется что-нибудь сломать.

– Извини, что раздражаю тебя этим разговором, но мне просто нужно знать, все ли с ним будет хорошо.

Медленно и четко отчеканивая каждое слово, он спрашивает:

– И почему это для тебя так важно?

– Мал, посмотри на меня.

Вместо этого он играет желваками.

– Ну же, на секундочку.

Как только наши взгляды встречаются, я мягко говорю:

– У меня нет к нему чувств. И никогда не было. Я тебе гарантирую. Но он мне нравится, и он был очень добр ко мне. Я не хочу, чтобы с ним случилось что-то плохое. Понимаешь?

Мал задерживает на мне взгляд, но потом снова смотрит на дорогу. Какое-то время мы едем в тишине. Даю ему все это переварить у себя в голове и не дергаю, и в итоге он вознаграждает меня ворчливым ответом:

– Я уже объявил о его неприкосновенности. Никто его не тронет. Если с ним случится что-то плохое, это будет не наших рук дело.

С облегчением поворачиваюсь в кресле и устраиваюсь под его рукой. Я ласкаюсь к нему и целую в щеку.

– Спасибо, милый.

– Ненавижу этого ирландца, –   с жаром заявляет он.

– Я знаю.

– И тебе тоже стоит. Он в тебя стрелял!

– Это было случайно. Уверена, он чувствует себя ужасно.

В ответ Мал лишь недовольно ворчит. Я снова целую его в щеку, и он крепче прижимает меня к себе.

Вопрос о будущем Деклана приберегу на потом. К тому же интуитивно ответ мне уже ясен. Если бы Мал собирался убить Деклана, он бы уже это сделал.

Мы подъезжаем к дому как раз в тот момент, когда По присаживается на деревянные перила крыльца и нетерпеливо каркает, требуя угощений.

Следующие несколько дней проходят, как в блаженном сне.

Снег в полях начинает таять. Из-под оживающей земли начинают пробиваться взбудораженные весной дикие травы и цветы. Я совершенствую свой навык стрельбы и учусь стрелять стрелами из лука, но только по деревьям.

Я даже начинаю работать над книгой –  об этом проекте я всегда мечтала, но никогда не находила для него время. Мал спрашивает, о чем история. Объясняю, что о девушке, которая не знает, что мертва.

– Как в том фильме, –   говорит он. – «Я вижу мертвых людей».

– Нет, это история любви, –   с улыбкой поправляю его.

–История любви с призраками?

– Будешь делать такое лицо, я не дам тебе почитать!

Он посмеивается, целует меня и больше ничего не говорит.

Мы рано ложимся и поздно встаем, а иногда весь день валяемся в кровати. Мы занимаемся любовью на всех поверхностях в доме, включая каждую стену. Я никогда не была счастливее.

Я пообещала себе, что когда Мал вернется к работе, то позвоню сестре. Обязательно разберусь с «реальной» жизнью, но только не сейчас.

Первый раз в жизни я счастлива и нахожусь в абсолютном, полнейшем мире с собой. Будто раньше бродила по затерянному темному лесу, а теперь меня наконец-то нашли. Хотелось бы мне остаться в нашем домике навсегда.

Так продолжается до тех пор, пока Мал не отправляется в город пополнить запасы, и все рушится на куски. Нужно было догадаться, что нечто столь прекрасное не может длиться вечно.

Я замечаю его в ту же секунду, как вхожу в магазин. Он не похож ни на кого из местных.

Он вообще ни на кого не похож.

Он облокотился на стену рядом с туалетами в дальнем конце помещения, его руки сложены на внушительной груди, а в белоснежных зубах суперзвезды торчит зубочистка. Словно воплощение абсолютной крутизны. Высокая, мускулистая фигура, обе его руки полностью забиты татуировками. Темные вьющиеся волосы спускаются до плеч. У него квадратная челюсть супергероя и гордая осанка тореадора. В своей облегающей белой футболке, выцветших джинсах, ковбойских сапогах и очках-авиаторах он выглядит как плод любви Джеймса Бонда и Элвиса Пресли. С капелькой капитана Черной Бороды для остроты.

Мне он не нравится с первого взгляда. И еще инстинкты подсказывают, что он тут неслучайно. Явился сюда за мной. Странно то, что он не пытается это скрывать. Очевидно, хочет, чтобы я его заметил. Судя по тому, с каким дьявольским самодовольством он привалился к этой стене, он хочет, чтобы его заметили все.

Затем снимает очки и осматривает меня с ног до головы. Мне приятно видеть, как он поджимает губы, явно не удовлетворившись увиденным.

–Dobroye utro, Малек, –   приветствует меня пожилая женщина за прилавком.

– Доброе утро, Алина, –   отвечаю я по-русски, повернувшись к ней. Спокойной походкой направляюсь к стойке, чтобы кинозвезда увидела мою расслабленную улыбку. –   Как дела? Как колено?

– Замечательно! Я поверить не могу, насколько хорошо. Столько лет хромала, и все прошло в один миг!

Она щелкает пальцами.

– Приметил меня боженька, когда поставил в начало очереди на замену.

Совсем не Бог подвинул ее в длинном списке ожидания Минздрава. Но я об этом не упоминаю.

– Рад слышать. Мой заказ уже готов?

– Ваня сейчас собирает. Подожди еще пять минуточек. Присядь пока.

Она показывает на кофе-машину и несколько столиков в противоположном конце магазина. За ними –  стеклянная стена с видом на улицу.

– Так и сделаю. Спасибо.

Не глядя на кинозвезду, которая до сих пор стоит у туалетов и наблюдает за мной, подхожу к автомату, беру большой стаканчик и наливаю себе кофе. Я никогда не добавляю ни сливки, ни сахар, но сегодня поступаю иначе. Я делаю настоящее шоу из выбора искусственных подсластителей: роюсь в разноцветных пакетиках в металлическом ящичке с такой тщательностью, будто ищу золотой слиток. Посвистывая, насыпаю подсластитель в кофе. Потом задумчиво отпиваю, качаю головой, ставлю стаканчик на деревянную стойку и добавляю щедрую порцию свежих сливок. Снова отпиваю. Когда я громко и удовлетворенно причмокиваю, за моей спиной раздается голос:

– Боже милостивый, ты зарываешь талант в землю! Тебе надо в актеры идти! Это достойно гребаного «Оскара»!

У него сдержанный тон. И ирландский акцент. От этого звука хочется всадить ему нож в грудь.

Ирландец присаживается на металлический стул рядом со мной и кладет очки на стойку. И тогда я замечаю татуировки у него на костяшках левой руки: звезды, цветы, инициалы и череп с кинжалом. Черный квадратик, который будто что-то перекрывает. Мое тело цепенеет. Татуировки мне знакомы. Я видел их раньше. Именно в таком порядке. Я глядел на них последние шестнадцать лет.

Он тихо говорит по-русски:

– Пахан передает привет.

Ирландец говорит по-русски. Он знает Пахана. У него те же рисунки на коже. Он знал, как меня найти и в какое конкретно время я появлюсь в этом магазине.

Медленно ставлю кофе на стол, какое-то время собираясь с мыслями. Когда я поворачиваюсь к нему, его глаза внимательно меня осматривают: похоже, что уважительно, но без всякого страха.

– Кто ты?

– Друг. Или враг. Зависит от тебя.

Внезапно вспоминаю то, что говорил мне за ужином Пахан, и у меня над головой зажигается лампочка.

– Мертвец, который знает все.

Он морщится и, перейдя на английский, говорит:

– Фу, они так меня теперь называют? Звучит, как во второсортном кино.

Какое-то время просто пялюсь на него, и тогда он указывает на стул рядом:

– Присядь, братан. Не люблю выгибать шею. Ты как чертов небоскреб.

Сажусь и смотрю на него. Он лыбится, как будто дает интервью на телевидении. У него на щеке появляется ямочка, и мне хочется загнать туда вилку.

– Итак? С чего мне начать?

– Как тебя зовут?

– Киллиан.

– Фамилия?

– Узнаешь фамилию, если мы решим не убивать друг друга.

– Если бы я хотел тебя убить, уже бы это сделал.

– Это моя реплика. Ты мне уже нравишься, –   улыбается он.

– В чем дело?

– Если коротко, в судьбах мира.

Его вид невозмутим, как будто я имею хоть какое-то гребаное представление, о чем он.

– А, понятно. Звучит важно.

– Сарказм тут ни к чему.

– Ты из тех раздражающих людей, которые никогда не могут перейти к сути?

– А теперь ты меня оскорбляешь.

Его голова неодобрительно покачивается из стороны в сторону.

– Когда Пахан говорил, что тебе не достает шарма, он не шутил.

Борясь с желанием сжать его череп и раздавить его голыми руками, медленно цежу сквозь зубы:

– Переходи. К. Чертовой. Сути.

– Ну, раз ты так вежливо просишь…

Он протягивает руку, берет мой стакан с кофе и отхлебывает.

– Хм. А довольно неплохо.

Когда я уже готов расквасить ему нос, он говорит:

– У Пахана рак. Поджелудочная железа. У него несколько месяцев, да и то не факт.

Вот это действительно застает меня врасплох. Какое-то время я молча сижу и перевариваю эту новую информацию. Киллиан смотрит на меня ястребиным взглядом.

– Почему он сам мне этого не скажет?

– Скажет. То есть если ты будешь все еще жив после окончания этого разговора.

– Еще одна угроза, и увидишь, что будет.

Ирландец равнодушно пожимает плечами.

– Это не угроза. Это факт. Если эта встреча пойдет не по плану, ты труп.

– Ты, наверное, самый тупой человек, что я встречал, –   с ухмылкой замечаю я.

– Я и не ожидал, что ты испугаешься, но я говорю правду. Я очень хорош в своем деле.

– Не так хорош, как я.

Мертвец улыбается мне, словно несмышленому ребенку.

– Ладно. Двигаемся дальше. Ты еще не бросил попытки убить Деклана О’Доннелла?

– Попытки?

– Это было не оскорбление. Мне просто нужно понять, что у тебя на уме.

– У тебя ровно десять секунд, прежде чем мое терпение лопнет и я отправлю тебя к праотцам, –   реву я злобно.

Может, это просто мое воображение, но кажется, этот сукин сын чуть не закатил глаза.

– Пахан порекомендовал тебя себе на замену.

Мне еле удается усидеть на стуле.

– О, поглядите-ка, –   весело произносит Киллиан, –   Годзилла удивлен.

С трудом удается повторить:

–Замену?

– Да. Но вот в чем загвоздка, Малек. Пахан занимается не тем, чем ты думаешь. Эта его должность. Большой босс русской Братвы? Это просто показуха. Он делает нечто гораздо более важное. Хватит на меня так щуриться. Разговору это не поможет.

После короткой паузы я говорю:

– Если это шутка, то мне она смешной не кажется.

– Кажется, у тебя в принципе проблемы в плане юмора, но нет, это не шутка, –   снисходительно улыбается Мертвец.

Мы смотрим друг на друга. Когда я размышляю, что сказать ему дальше, он отпивает еще моего кофе.

– Значит, это ты рассказал Пахану про Райли?

Его голос теплеет.

– Ах да. Райли. Мне хотелось бы с ней познакомиться. Мне кажется, они поладили бы с моей женой. У них много общего. Отец Джульетты пытался убить меня семь раз. Один из моих злейших врагов. О –  возможно, ты о нем слышал. Антонио Моретти? Не припоминаешь? Он был главой Коза Ностра в Нью-Йорке, но теперь мертв.

Ирландец зловеще посмеивается:

– В смысле так же мертв, как и я.

Чем дольше длится этот разговор, тем выше вероятность, что у меня лопнет сосуд в мозге.

– Пахан очень волновался, что неверно тебя оценивал, когда ты похитил Райли. Он не считал тебя насильником. Думал, что это не в твоем характере. Стоит ли говорить, как он был рад обнаружить, что милая девочка не только не подверглась надругательству, но еще и серьезно запала на тебя.

–Надругательству?–   пораженно повторяю я.–   Запала?

Мертвец только отмахивается от меня. Райли делает точно так же, когда я кажусь ей слишком надоедливым.

– Ты спас ей жизнь. Будущей свояченице убийцы твоего брата. Человека, которого ты поклялся убить из мести. Все это очень по-шекспировски, не находишь? Прямо как у нас с Джульеттой.

Он снова улыбается. Кажется, он просто обожает это делать.

– Любишь хорошие любовные драмы?

Я грозно пялюсь на него.

– Я люблю хорошие убийства.

– Фу. Несмешно.

– Откуда мне знать, что все это правда?

– Позвони Пахану. Он тебя просветит.

– Почему он выбрал меня преемником? Я убил его двоюродного брата.

– Тот парень был мудаком. Это все знали. А ты продемонстрировал невероятную преданность и эффективность. Плюс твоя эта врожденная положительность. Он считает, что ты подходишь для этой работы.

– Врожденная положительность?

– Заступился за младшего брата, когда того обижали. Попытался спасти проститутку с помощью щедрого денежного пожертвования. Колено Алины. Только несколько из множества примеров.

– Откуда, мать твою, ты все это знаешь?

Он самодовольно улыбается.

– Меня не без причины называют человеком, который знает все.

Не считая Деклана О‘Доннелла, мне никого не хотелось убить сильнее.

– Почему Пахан сам мне все это не рассказал?

– Мне надо было тебя прощупать.

–Прощупать?

– Хватит все за мной повторять.

– Если будешь выражаться яснее, не придется.

Киллиан коротко, раздраженно вздыхает.

– Слушай. Я –  лидер мультинациональной организации. Это подпольная группа из тринадцати человек, которая специализируются на шпионаже, геополитике, партизанских войнах, современных методах слежения и укрощении глобального терроризма. Мы –  реальная сила за мировыми престолами. Не надо делать такое лицо, чертов ты идиот.

– Ты просто фантастически ровно стелешь. Продолжай, пожалуйста.

Он бормочет что-то по-гэльски.

– Так вот. Мы все работаем под прикрытием в том или ином виде. Изображаем из себя мафиозных главарей, коррумпированных политиков, мутных воротил бизнеса и так далее.

– Ага. И в чем цель этого маскарада?

– Спасение мира.

Невероятно, но он говорит это без всякого смущения, как будто не осознает всю смехотворность своих фраз. Его гордыня поражает. Я решаю подыграть его безумию.

– И как вы себя называете? Мстители?

– Тринадцать.

Я фыркаю.

– Похоже на бойз-бэнд.

– Иди к черту.

– Дай угадаю –  эта блестящая идея принадлежит тебе?

Он сурово смотрит на меня, и теперь весело уже мне.

– И, я полагаю, ты –  Номер Один, да?

– Знаешь, ты мне нравился больше, когда просто устраивал бродвейское шоу из наливания кофе.

– А кто Номер Два? Ведь это ж так неловко. Наверное, на общих сходках все смеются, когда произносят его имя?

Я вижу, что прямо сейчас он активно борется с желанием убить меня на месте. И улыбаюсь. С другого конца магазина Алина кричит:

– Твой заказ готов!

– Кажется, у меня появился повод уйти. Ты же понимаешь, что ты назвал себя в честь мочеиспускания? Ты –  главный по писсуарам.

– Так только в Америке говорят.

– Нет, все об этом знают.

– Нет, не знают.

– Да!

Какое-то время он водит желваками, а потом встает. Он водружает очки обратно на нос и хлопает себя по бедрам.

– Очевидно, мы заинтересованы не в твоих человеческих качествах, потому что ты кусок говна. Но у тебя есть полезные для нас навыки. Познания в области вооружения, технологий, языков, маскировки. Критическое мышление. Я довольно долго искал тебя, что случается редко, а это значит, ты умеешь скрываться. Ты умеешь водить самолет. Управлять дронами. Ты –  специалист по инфильтрации и эвакуации.

– Мог бы просто сказать, что я умею входить и выходить из закрытых пространств. Не обязательно быть таким претенциозным.

Он медленно выдыхает, беря себя в руки. Я его злю. Мою ухмылку иначе как хамской не назовешь. Он решает, что пора покончить с любезностями, и заявляет:

– Если ты откажешься присоединиться к нам, ты умрешь.

Я вскидываю бровь.

– Не особо вдохновляющий слоган для вербовки, нет?

– Это не пустая угроза.

– Да, я вижу, что ты очень серьезен. Твоя ямочка мне подмигивает.

Он замирает, а потом кисло отвечает:

– Ты самодовольный мудак.

– Я бы сказал, что рыбак рыбака видит издалека, но, боюсь, ты слишком разозлишься и убьешь меня.

Когда я поджимаю губы, чтобы не улыбнуться, он с отвращением качает головой.

– Я снова выйду на связь через несколько дней. Пока поговори с Паханом.

– Приятно было познакомиться, Номер Один. Хорошего дня в психушке!

Что-то бормоча по-гэльски, он направляется к выходу. Я кричу ему вслед.

– Передавай от меня привет Номеру Два!

Дверь за ним захлопывается, и он исчезает.

Загружаю продукты в фургон и еду обратно домой. По пути звоню Пахану. Мы говорим на протяжении всего часа езды до дома.

К моменту моего приезда Пахан подтверждает все, что мне сказал Киллиан. Он умирает от рака. Он хочет сделать меня своим преемником. Они и нахальный ирландец с комплексом Иисуса работают вместе под прикрытием уже много лет. Они маскируются под самых крупных петухов в курятнике, чтобы потом убирать себе подобных. То же самое делают и другие члены Тринадцати. Но самое главное в другом: мои варианты ограничены. Либо я принимаю предлагаемую мне роль, либо весь остаток жизни уворачиваюсь от пуль этого невыносимого говнюка Киллиана и его команды из двенадцати смертоносных, отлично натренированных, хорошо финансируемых «положительных» адептов.

В сумме это дает то, что вне зависимости от развития событий я больше не могу держать свою птичку в клетке. Я буду либо мертвецом, либо королем Братвы с тысячью новых мишеней на спине и таким количеством секретов, какое не должен хранить ни один человек. Теперь есть только один способ ее защитить. Открыть клетку и отпустить ее на волю.

Останавливаюсь на обочине в полукилометре от дома и выскакиваю из фургона. Яростно чертыхаясь, выпускаю весь магазин своего пистолета в ближайшее дерево. Потом перезаряжаю и опустошаю еще один. Затем я достаю топор из ящика с инструментами в кузове фургона и срубаю еще несколько деревьев, пока, запыхавшись, не останавливаюсь весь потный и с ноющими руками.

Но ничего из этого не помогает. Ничего никогда не поможет мне избавиться от боли в душе. Этот день должен был настать, так или иначе. Но все равно я не был к нему готов.

Факт остается фактом: такой девушке, как Райли, не место рядом со мной. И в моей жизни со всеми сопутствующими ей ужасами. Все знают, что принцесса никогда не достается дракону. Драконы не спасают мир. Для этого есть светлые рыцари.

С тяжелым вздохом кидаю топор на землю. Откидываю голову назад, прикрываю глаза, застываю в неподвижности и только дышу, пока не успокаиваюсь и мой голос не твердеет.

Потом достаю телефон из кармана и набираю номер отеля «Ленин» в Москве. Когда трубку берет девушка-метрдотель, прошу ее соединить меня с номером 247. А потом жду с разбитым сердцем и подступающей тошнотой, пока Паук возьмет трубку.

Я чую неладное, как только Мал заходит в дверь с коричневым бумажным пакетом из магазина. Он напряжен. Его силуэт сочится тревогой. Он не смотрит на меня.

Сижу за кухонным столом со своим большим желтым блокнотом и наблюдаю, как он бросает продукты на стол, чтобы снова уйти.

– Мал?

Он останавливается на полпути. Но не поворачивается.

– Я сейчас спрошу тебя, что не так, а ты скажешь мне правду. Готов?

В ответ –  молчание.

– Что случилось?

Вижу, как у него при вздохе приподнимаются плечи. Он говорит низким, хриплым голосом.

– Я говорил с Паханом.

У меня внутри все переворачивается. Если он говорил с Паханом, значит, ему нужно возвращаться к работе. Отпуск окончен. Наш идеальный пузырь лопнул.

Встаю, подхожу к нему и сжимаю в руках края его расстегнутой рубашки. Заглядывая ему в глаза, я спрашиваю:

– Ты в порядке?

Он закрывает глаза и шумно выдыхает. А потом жалким голосом говорит:

– Ты так обо мне беспокоишься, что мне еще хуже.

– Ничего не могу с собой поделать. Ты мне нравишься.

Он открывает глаза и смотрит на меня с мучительным выражением.

– О, вау. Это лицо меня пугает.

Он берет мое лицо в ладони и целует. Этот болезненно нежный поцелуй окончательно выбивает меня из колеи. С тяжело бьющимся сердцем я спрашиваю:

– Это из-за того, что тебе снова нужно возвращаться в город?

Когда он кивает, у меня ноги подкашиваются от облегчения. Я боялась чего-то неожиданного.

– Ну, если тебе будет спокойнее, я могу остаться здесь, пока ты на работе. Если хочешь.

Его взгляд молчаливо меня изучает. Кажется, что ждет дальнейших пояснений.

– Я к тому, что я уже совсем выздоровела. И умею стрелять из всех типов оружия, если решит заявиться еще один медведь. И, если уж совсем честно, идея оставаться одной в той квартире в виде склепа, пока ты на работе, особо меня не возбуждает. Я не хочу расставаться, но еще я надеюсь никогда не увидеть Золотую Богиню Машу и не жить на замороженных ужинах.

Я улыбаюсь.

– Тем более тебя не будет всего день или два, так что, думаю, ты проживешь и без меня.

Он скрипучим голосом говорит:

– В этот раз мне придется остаться там на какое-то время.

– Какая преданность. Пахан должен быть горд, –   дразню его я.

От нервного сглатывания у него подскакивает кадык. Я встаю на цыпочки, обвиваю руками его шею и целую.

– Я понимаю, –   шепчу я, касаясь его губ своими. –   Мне тоже не хочется, чтобы это заканчивалось. Но может, скоро Пахан даст тебе еще один отпуск. Раз я ему так сильно нравлюсь.

С легким стоном он накидывается на мой рот с отчаянным поцелуем и откидывает меня назад, держа за талию и пожирая меня. Когда мы останавливаемся, чтобы отдышаться, я смеюсь.

– Надо почаще посылать тебя в продуктовый!

Он снова смотрит на меня с этим страдальческим выражением, а потом резко меня отпускает и выходит за дверь. Глядя ему вслед, я думаю, не пойти ли за ним, но решаю дать ему время побыть наедине с собой. Я разбираю продукты и возвращаюсь к блокноту.

Этой ночью он так свирепо меня трахает, что мне становится страшно.

Потом мы лежим в темноте, задумчивые и потные, переплетясь ногами и руками. Его сердце бьется под моей щекой. Мне хочется что-то сказать, но я не знаю что, так что просто тихо лежу в его сильных объятиях.

Ближе к рассвету он встает с постели и, не одеваясь, подходит к окну. Он смотрит вдаль, сжимая и разжимая кулаки, как будто хочет кого-то ударить.

– Милый? Возвращайся в постель.

Он, не поворачиваясь, произносит:

–Позволь задать тебе вопрос, malyutka. Если бы у тебя был выбор –  обеспечить чему-то очень для тебя ценному безопасность, но при этом отпустить от себя или держать при себе, но подвергать перманентной опасности: что бы ты выбрала?

– Гипотетически?

– Да.

– Например, если бы это был ты?

Он упирается рукой в стену, вешает голову и кивает. Его поведение меня пугает. Я понимаю, что это не просто гипотетический вопрос. Он взвешивает варианты, и это имеет какое-то отношение ко мне.

Я твердо отвечаю:

– Подвергла бы опасности.

Он гулко и невесело смеется.

– Нет, неправда. Ты не такая эгоистичная.

–Нет, такая. Такая.

Он поворачивается ко мне. В нарождающемся сером свете он так же красив, как и всегда. Его глаза горят.

– Раньше ты мне никогда не врала.

– У меня не было в этом необходимости. Что происходит?

Он не отвечает. Избегая мой взгляд, Мал исчезает в гардеробе и вскоре выходит полностью одетый. Вылетаю из кровати, как только остаюсь одна в спальне, быстро одеваюсь и иду за ним, стараясь не паниковать. Нахожу его у кухонной раковины. Он смотрит вниз, не двигаясь.

– Мал. Малек.

Он не отвечает. Это меня окончательно выводит.

– Я буду стоять здесь и повторять твое имя, пока ты не ответишь, что за хрень творится.

На этот раз его голос звучит четко и решительно:

– Мне нужно вернуться в город. Вчера я кое-что оставил в магазине.

– Я еду с тобой.

Он оборачивается и сверлит меня взглядом. Его лицо непроницаемо.

– Я еду, –   настаиваю я. –   Если ты думаешь, что сможешь оставить меня здесь после сброшенной тобой бомбы в виде разговоров про расставание с чем-то ценным, то ты сошел с ума.

Зернышко паники растворяется, когда он улыбается. Он мягко говорит:

–Хорошо, malyutka. Ты поедешь со мной.

Шагаю по кухне и заключаю его в объятия, обхватив руками его спину и зарывшись лицом в грудь. Его рубашка заглушает мои слова:

– Когда вернемся, обещаешь со мной поговорить?

Он медленно, глубоко вздыхает. Выдохнув, шепчет мне на ухо:

– Обещаю.

Не понимаю, почему в его голосе столько тоски.

До города мы едем в такой громкой тишине, что она оглушает. Я сижу рядом с Малом, вцепившись ему в руку, и время от времени бросаю на него тревожные взгляды. Его профиль тверд как гранит. Сейчас до него не достучаться –  он удалился куда-то внутрь своей головы и явно не хочет, чтобы я следовала за ним.

Понятно, что это новое отдаление связано со звонком Пахана. Может быть, у Мала неприятности. Или может, ему поручили какое-то невероятно опасное задание. Меня не столько интересует конкретика, сколько то, почему он не хочет со мной это обсуждать. Его молчание –  самое страшное. Он весь в своей голове, играется со своими монстрами и отказывается меня пускать.

Мы подъезжаем к магазину, когда они отпирают двери. Мал паркует фургон, выключает двигатель и говорит:

– Я сейчас вернусь. Оставайся здесь.

– Ага, черта с два, –   бормочу я, открывая пассажирскую дверь. Выпрыгиваю, захлопываю ее за собой и жду его с недовольным видом, сложив руки на груди.

Он какое-то время смотрит на меня сквозь стекло, а потом качает головой и выходит. Взяв меня за руку, он заводит меня внутрь магазина.

Он маленький и милый, с семейной атмосферой. В одном конце располагается кофе-машина со стойкой, в другом –  касса, а в передней части стоят корзины с овощами. Не считая нас и пожилой женщины, которая разворачивает табличку на входе, здесь никого нет. Мал здоровается с женщиной по-русски. Она с улыбкой кивает и исчезает в подсобке магазина.

– Мне нужно в туалет. Не вляпайся в неприятности.

Он целует меня в висок, вдохнув запах моей кожи, и сжимает мне руку. А потом внезапно разворачивается и уходит в дальнюю часть магазина. Наблюдаю, как его фигура исчезает за дверьми в мужскую уборную, а потом поворачиваюсь к стойке с овощами. Спустя минуту у меня возникает какое-то неприятное ощущение, и волосы на загривке встают дыбом. Нахмурившись, оглядываю пространство вокруг. И тут застываю в шоке.

Весь с ног до головы в черной военной экипировке, включая солдатские сапоги и бронежилет, за стойкой стоит Паук. Он не двигается и смотрит прямо на меня. Выглядит он ужасно. Исхудавший, осунувшийся, с ввалившимися, как у смертельно больного, глазами. Кривой розовый шрам змеится от его виска к подбородку.

Меня ослепляет вспышка ледяного, сковывающего ужаса, и я понимаю, что сделал Мал. Успеваю лишь прошептать:

–Нет.

Паук срывается с места в одну секунду со мной. Даже не успеваю добраться до двери, прежде чем он меня хватает.

– Мал! –   кричу я, вырываясь из рук Паука. –   Мал! Нет! Мал! Не делай этого!

Паук что-то мне говорит: быстро и гулко бормочет, выволакивая меня из дверей, но я не обращаю на него внимания, потому слишком громко кричу и слишком отчаянно пытаюсь высвободиться. Это бесполезно. Может, он и похудел, но Паук все равно гораздо сильнее меня. Его руки как стальные решетки. Я пинаюсь и извиваюсь, но ему удается дотащить меня до заднего сиденья фургона, который с открытыми дверями стоит на тротуаре. Он заталкивает меня внутрь и захлопывает дверь. Задыхаясь, кидаюсь всем весом тела на нее и дергаю ручку, но она заперта. На четвереньках ползу по жестяному полу фургона к задним распашным дверям, но они тоже на замке. Паук жмет на газ. Фургон трогается, и я бьюсь головой о заднее стекло.

Мал выходит из магазина. Он неподвижно стоит на пороге и с горечью смотрит на меня, пока я снова и снова выкрикиваю его имя и стучу кулаками по стеклу. Продолжаю кричать еще очень долго после того, как он пропадает из виду.

Я выдыхаю чуть спокойнее, договорив с Пауком. Поворачиваюсь и смотрю на Слоан. Она стоит неподвижно, как статуя, и изучает глазами мое лицо. С того момента как вчера мы получили от Паука весть, что он выяснил местоположение Райли и готов ее забрать, она не спала, не ела и не проронила ни слова. Только и делает, что заламывает руки и ходит взад-вперед.

– Он у нее, –   мягко сообщаю ей.

Она падает на колени, закрывает лицо руками и разражается рыданиями прямо посреди ковра. Я опускаюсь рядом с ней и обнимаю, тихо укачивая ее в своих руках. Когда худший этап завершается и она уже просто всхлипывает, то тихо объясняю:

– Сейчас они в воздухе. Будут здесь примерно через девять часов.

– Как она? Он что-то сказал? Она не ранена?

– Кажется, с ней все хорошо.

Замолкаю в неуверенности, стоит ли подливать масло в огонь.

– Но он сказал, что она в истерике.

Слоан поднимает голову и смотрит на меня мокрыми опухшими глазами.

– Ничего удивительного! После того, через что она прошла, она рыдает от облегчения, бедная малютка! Ей хочется домой!

Паук представил все несколько иначе, но пока стоит попридержать эту информацию. Мне нужно самому увидеть Райли, чтобы оценить ее состояние.

– Почему бы тебе немного не поспать?

Она с раздражением огрызается:

– Посплю, когда она будет здесь. Если я сейчас лягу, то просто буду пялиться в потолок.

Моя женщина стонет и снова прячет лицо в ладони.

– Господи. Она меня ненавидит. Должна. Это я виновата, что с ней вообще все это случилось.

– Давай сосредоточимся на хорошем, родная. Она у нас. Едет домой. Ну же, давай переместим тебя на диван. Я налью тебе выпить.

Помогаю ей встать и усаживаю на диван. Потом целую в лоб, отправляюсь на кухню и наливаю добрую порцию виски. У меня такое чувство, что оно нам понадобится.

Через десять часов я получаю доказательства своей правоты, когда Райли врывается в нашу дверь вперед Паука, брызжа яростной энергией дикарки прямиком из дремучего леса.

– Отошлите меня обратно, –   орет она вместо приветствия. –   Отошлите меня обратно сию же минуту, мать вашу!

А потом встает посреди гостиной с расставленными ногами и сжатыми в кулаки руками и сверкает на нас глазами, тяжело дыша.

Слоан в шоке застывает рядом со мной. Открывает рот и широко распахивает глаза. Она не может поверить в то, что видит. Ее младшая сестренка, очевидно, больше не ее младшая сестренка. Теперь она словно Рембо в юбке. Ее крашеные волосы отрасли на несколько темных сантиметров у корней. И кажется выше из-за тяжелых солдатских ботинок. На ней штаны, которые обычно носят профессиональные охотники –  с кучей карманов на липучках со всяким снаряжением, а плотно прилегающая белая футболка демонстрирует неожиданно развитые бицепсы. А эти глаза. Господи. Они всегда были скрыты за толстыми очками, но теперь очки исчезли, и ее глаза сверкают золотисто-бронзовым огнем на всю комнату.

Слоан с опаской произносит:

– Райли?

Ее сестра переводит на нее свирепый взгляд, потом смеряет им с ног до головы и отрывисто произносит:

– Привет, Голливуд. Скажи своему мужчине, чтобы отправил мою задницу обратно в Россию в течение часа, или я спалю этот чертов дом дотла.

Паук медленно заходит в комнату и останавливается у Райли за спиной. Слоан в ужасе смотрит на него в поисках поддержки. Он только качает головой.

– Она такая с тех пор, как я ее забрал.

– Похитил, –   уточняет Райли.

Слоан восклицает:

–Райли, он спас тебя!

– Правда? А он спросил меня, хочу ли я уезжать? Если и спросил, то я не расслышала –  слишком сильно кричала и отбрыкивалась.

–Кончено, ты хотела уехать! Ты была в России!

– Да. И знаешь что? Я теперь там живу.

Слоан кладет руку на шею и на какое-то время замолкает, чтобы прийти в себя.

– Так. Давайте вернемся на несколько шагов назад. Деклан, не мог бы ты принести нам выпить?

– Я больше не могу пить алкоголь, –   признается Райли.

– Почему?

– Я потеряла почку.

Это фраза предназначалась не ему, но Паук все равно весь сжимается. Он говорит:

–Ты ведь знаешь, что это Малек позвонил мне и сказал, где найти тебя? Он позвонил мне. Сам.

Райли кидает на него взгляд, которым можно растопить сталь.

– Конечно, я знаю, что это был он. Ни у кого больше нет такой самоотверженности.

Лицо Паука краснеет. Он, пылая, делает шаг вперед.

–Самоотверженности? Убийца, который проник в твою спальню и сбежал с тобой посреди ночи –  самоотверженный?

Райли какое-то время на него смотрит, а потом тихо говорит:

– Ты хороший человек. И я знаю, что своим приездом в Россию ты хотел мне помочь, спасибо тебе за это. Но вы со своим боссом тоже убиваете людей, так что не надо навешивать ярлык «убийца», будто ты стоишь лучшего. Малек Антонов –  лучший человек в моей жизни.

Паук выглядит так, будто ему дали под дых.

Райли снова поворачивается ко мне с таким убийственным взглядом, что чуть с ног не сбивает.

–И ты.

–Я? А я что сделал?

Она качает головой, будто глубоко во мне разочарована.

– Эта твоя работа. Так ты зарабатываешь. Мистер Важный Бандитский Босс. Ты сам выбрал эту жизнь, не так ли?

Это явно вопрос с подвохом, так что в ответ я лишь складываю руки на груди и сверкаю на нее глазами. Кажется, это ее не сильно пугает.

– Так я и думала. Никто тебя не заставлял. Никто не приставлял ствол к головам твоих родных, да? Никто не говорил: «Либо ты станешь моим личным ликвидатором, либо все твои любимые умрут». Но именно это случилось с Малом. Все, что он делал, он делал только в угоду другим, включая и то, что он недавно сделал для меня.

– Давай не будем рисовать все в таком розовом свете, подруга. Он приехал на Бермуды убить меня, помнишь? И в угоду кому это было, если не самому себе?

Ее глаза блестят. Голос падает.

– Ты убил его брата. Последнего живого родственника. Человека, которого он любил и защищал всю жизнь. Так что да, он приехал туда ради мести, но не осуществил ее. Догадаешься почему?

Когда никто не отвечает, она повышает голос.

–Причина стоит прямо перед тобой. Я попросила его не убивать тебя и Паука, и он этого не сделал, потому что не хотел меня разочаровать. Можете не благодарить за спасение жизни. А теперь посадите меня на самолет обратно в Россию!

Повисает долгая, звенящая пауза, а потом Слоан поворачивается ко мне:

– Забавно, –   сухо говорит она. –   Видимо, Стокгольмский синдром –  это семейное.

Забавная это штука –  любовь. Вблизи ее не охватить взглядом –  слишком она огромная. Только сидя в самолете, который уносит тебя за тысячи километров, можно увидеть картину целиком. И понимаешь, что не сможешь жить без человека, которого оставила позади. Понимаешь, потому что каждая следующая миля еще крепче сжимает твое сердце и стягивает внутренности в тугой узел, и каждая клеточка в твоем теле вопит его имя изо всех сил. Боль от расставания переполняет тебя до краев. Тебе кажется, что вот-вот умрешь. Ты хочешь умереть, если в обратном случае никогда его больше не увидишь.

И злость. Боже! Злость на то, что он сам задумал это расставание. Он, с его дурацкими принципами и чересчур развитой склонностью к самопожертвованию. Если бы он только знал, что это расставание меня убьет, а не спасет, может, подумал бы получше. Когда я увижу его снова, обязательно надеру его бородатую задницу.

Робкий стук в дверь вырывает меня из моих мыслей.

Я в одной из спален в новом жилище Деклана и Слоан, натираю мозоли на их деревянному полу, нервно расхаживая туда и сюда. А еще натираю мозоли на собственном мозге, вновь и вновь прокручивая в голове слова Мала перед отъездом в город.

Он знал, что я настою поехать с ним. Знал, что наотрез откажусь сидеть в фургоне у магазина. Он мог точно предсказать все мои действия на каждом этапе, и теперь я злюсь на себя за собственную тупую предсказуемость. А больше всего злюсь на него, потому что он не рассказал мне про разговор с Паханом. Что такого страшного могло случиться, что он решил меня отослать?

– Войдите.

Слоан заходит в комнату и закрывает за собой дверь. Прижимается к ней спиной, пока я хожу кругами в изножье кровати.

– Привет, Смоллс.

– Голливуд.

– Ты выглядишь… Иначе.

– Это контактные линзы.

– И все остальное.

– Серьезно? Ты с этого решила начать? С моего внешнего вида?

Она разводит руками.

– А с чего мне надо начать?

Останавливаюсь и смотрю на нее. В мешках у нее под глазами обосновались темные круги. Волосы безжизненные и спутанные. Впервые я вижу ее не в состоянии идеальной ухоженности. Даже в пятнадцать лет, когда она носила черный ирокез, она аккуратно укладывала его гелем. То, что она явно до смерти за меня волновалась, растапливает немножко лед на верхушке айсберга моих чувств. Смягчив тон, говорю ей:

– Я в порядке. Мал очень хорошо обо мне заботился. И спасибо, что послали Паука меня спасти, хоть и не нужно было.

Слоан какое-то время меня разглядывает, а потом бормочет:

– Нет, похоже, что не нужно.

Мы смотрим друг на друга с разных концов комнаты, пока она не спрашивает:

– Ты лишилась почки?

– Да, и селезенки, –   подтверждаю я.

– Господи, –   шепчет она.

– Да, когда тебя подстреливают –  это просто тридцать три удовольствия.

Моя сестра со вздохом проводит рукой по лицу.

– Паук этим просто раздавлен.

– Напрасно. Не считая идиотского шрама в виде молнии и периодических кошмаров, я в порядке.

– Шрама в виде молнии?

Поднимаю футболку и оттягиваю пояс штанов. Глаза Слоан округляются. Лицо бледнеет. Она зажимает рот рукой и смотрит на мой живот так, будто ее сейчас стошнит.

Вспомнив, как его описал Мал, с сарказмом комментирую:

– Офигеть как нестрашно, правда?

– Господи, Райли.

Опускаю футболку и отмахиваюсь от нее.

– Выглядит хуже, чем было.

Это ложь, но сейчас она, кажется, не способна переварить правду, так что стоит немного приврать.

Вновь почувствовав себя загнанным животным, начинаю ходить по комнате.

– Итак… Этот парень Малек.

– Не произноси его имя так, будто тебе противно.

– Извини, просто последние три месяца я только и слушала о том, какой он монстр и как…

–Погоди. Три месяца? Меня правда не было так долго?

– Да, именно так долго.

На минуту задумываюсь, пытаясь соотнести временные промежутки.

– Какой сейчас месяц?

– Июнь. Восемнадцатое июня.

– Черт возьми!

– Ага.

– И Паук все это время был в Москве?

Она отвечает не сразу.

– Вопреки воле Деклана, да.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что Деклан запретил ему ехать. А Паук все равно поехал.

Если Паук пошел наперекор приказам босса, это может значить только одно: Мал был прав по поводу его чувств ко мне. И это глобальная засада.

Прекращаю метаться по комнате, присаживаюсь на край кровати и роняю голову в ладони. Слоан подходит ко мне и присаживается рядом. Легко опускает руку мне на спину. Так мы и сидим какое-то время, пока я кое-что не припоминаю.

– А в чем был смысл той фразы про Стокгольмский синдром?

Моя сестра прочищает горло. А потом тихо, смущенно смеется.

– Деклан похитил меня. Так мы и влюбились.

Резко выпрямляюсь и в шоке смотрю на нее.

– Да ладно?!

– Богом клянусь.

– Серьезно?

– Ага.

– Я бы сказала «черт возьми» еще раз, но это будет чересчур.

– Да, просто сумасшествие.

Немного собрав мозги в кучу, усмехаюсь ей в ответ.

– Посмотри на это с хорошей стороны. Теперь у нас наконец есть что-то общее.

Видя, как ее глаза наполняются слезами, я впадаю в ужас.

– Клянусь, я не хотела показаться злой!

– Я знаю, –   хлюпает носом она, отворачиваясь в сторону. –   Но это правда. Последние месяцы я распинаю себя за то, насколько облажалась в роли старшей сестры.

Господи, эта королева драм. Я устало вздыхаю.

– Слушай. Ты облажалась один-единственный раз –  когда увела у меня парня.

Слоан вскидывает голову и выпучивается на меня.

–Что? Я ничего такого не делала!

– Нет, делала.

– Нет, не делала!

– Уж не знаю, что за ревизионистский вариант истории ты написала в своей голове, сестренка, но это, определенно, было, –   фыркаю я.

Она возмущенно вскакивает с кровати и глядит на меня.

– Кого? Когда?

– Серьезно? Ты правда хочешь сейчас это обсуждать?

– Да! Прямо, мать его, сейчас! Давай говори!

Ладно, вот Слоан, которую я знаю. Властная, импульсивная, уверенная Слоан, которая однажды серьезно раздумывала над тем, чтобы набить «Власть Кискам» на лобке. В каком-то смысле это облегчение. Та другая, плаксивая Слоан пугала меня до чертиков.

– Крис. На мой двадцать первый день рождения.

Она нахмуривается и задумывается.

– Твой двадцать первый день рождения был в ночном клубе в Сан-Франциско. Крис –  это тот высокий парень, с которым ты встречалась; со странным косоглазием.

Я кисло отвечаю:

– Кажется, память начинает к тебе возвращаться.

– Но я никогда с ним не встречалась.

Теряя терпение, рявкаю на нее:

–Господи Боже, Слоан, ты сказала мне, что с ним встречалась!

Она складывает руки на груди и смотрит на меня, задрав нос.

– Чушь собачья. Наверное, ты перепила тогда.

–Эм, нет, я разговаривала с тобой по телефону после того, как одна моя подружка сказала мне, что видела вас вместе. И ты признала это.

– Это ерунда какая-то! Я бы не стала встречаться с косым парнем!

– Сестренка, тебе бы обдумать свои приоритеты.

Не обращая на меня внимания, Слоан настаивает:

– Ты хотя бы представляешь, со сколькими парнями по имени Крис я встречалась?

В ответ угрюмо бормочу:

– Думаю, количество исчисляется тысячами.

–Вот именно! Господи, Райли, я бы никогда с тобой так не поступила! Никогда!

Мы пялимся друг на друга, и тут ее лицо морщится.

– Ты мне не веришь.

Я предупреждаю:

– Даже не смей тут передо мной плакать, нюня! Это я должна выть от горя, а не ты!

Она прикусывает губу и несколько раз моргает. Мне хочется с размаху ей заехать. Но меня отвлекает стук в дверь.

– Могу войти?

Это Деклан. Мое сердце переходит в турборежим. Вскакиваю с кровати и распахиваю дверь. Выражение лица на нем настолько страдальческое, будто у него запор.

– Ты организовал перелет? Когда мне выезжать?

Он кидает взгляд на Слоан. А потом снова смотрит на меня и говорит:

– Мне кое-что нужно тебе сказать, подруга. Тебе лучше присесть.

Я отмахиваюсь от него.

– Мне лучше думается на ногах. Просто скажи мне, что случилось.

Он снова смотрит на Слоан. Это заставляет меня нервничать.

– Что?

– Вы двое так похожи.

Проклятье, опять та же песня.

– Да, я часто это слышу. Так в чем дело?

– Могу я зайти?

Отхожу в сторону и пропускаю его в комнату. Он идет прямо к Слоан, обнимает ее и целует, а потом проводит рукой по ее щеке, нежно заглядывая в глаза. Выглядит так, будто он сейчас зальется серенадой.

Я машу руками.

– Мы никуда не торопимся?

Деклан приобнимает мою сестру и снова оборачивается ко мне.

– Хочешь сначала плохую новость или хорошую?

Вопросительно смотрю на Слоан.

– А он в курсе, что его жизнь в опасности?

Она обвивает рукой его талию и смотрит на него снизу вверх.

– Мне кажется, лучше тебе переходить к делу, милый. Ты мне больше нравишься без ножевых ранений по всему телу.

Он пожимает плечами.

– Ладно, если вы настаиваете. Малек –  новый глава русской Братвы.

Я лишаюсь дара речи. Вот она. Причина, почему Мал захотел выслать меня из России. В голове сразу всплывает его гипотетический вопрос о чем-то ценном, подвергнутом опасности. Надо было тогда дать ему сковородкой по башке и заставить поговорить со мной. Больше не допущу подобной ошибки.

Борясь с волной эмоций, которая угрожает накрыть меня с головой, спрашиваю:

– Что случилось с Паханом?

Деклан приподнимает бровь.

– Что ты знаешь о Пахане?

– Что у него странный вкус в одежде, отдающий предпочтение перстням и натуральному меху. Что с ним случилось?

Вторая бровь Деклана тоже приподнимается, и теперь он смотрит на меня с откровенным удивлением.

–Ты с ним встречалась?

–Да. Мы ужинали вместе. И он очень милый. Что с ним случилось?

– У него рак. Он решил сделать Малека своим протеже.

Рак. О нет. Он был так добр ко мне. Задумавшись о нашем ужине, рассеянно кидаю в ответ:

– Ты имеешь в виду, преемником.

– Что, прости?

– Протеже –  это тот, кому ты покровительствуешь и даешь советы. А преемник –  тот, кто встает на твое место, когда ты уходишь.

Слоан говорит:

– У нее пунктик на словах. Просто продолжай.

– Ясно.

Собравшись с духом, расспрашиваю дальше:

– А в чем хорошая новость?

У Деклана загадочно поблескивают глаза, как будто у него есть секрет.

– Откуда ты знаешь, что это не была хорошая новость?

Я смотрю на Слоан. Она, в свою очередь, говорит:

– Серьезно, милый. Посмотри на это лицо. Ты сейчас сильно рискуешь.

– Спасибо, сестренка.

Она улыбается.

– Не за что.

– Ладно… Скажем так, у нас с Малеком появился общий друг.

Я хмурюсь.

– Ты имеешь в виду того парня, к которому Мал приезжал в Нью-Йорк узнать твое местонахождение?

Деклан резко замирает. Он медленно переспрашивает:

– Какого парня?

– Какого-то парня по имени Казимир. Я слышала, как Мал произнес это имя за ужином с Паханом, а потом просила про него.

Его неподвижность становится ожесточенной. В глазах загорается убийственный огонь. Стиснув зубы, он скрежещет:

–Казимир сказал Малеку, как меня найти? Чтобы он убил меня?

Слоан присвистывает.

–Ох, его ждут большие неприятности.

– Я чего-то не знаю?

Слоан морщится и смотрит на меня.

– Это жених Нат.

– Воу! Погодите минуточку! Что за охренительная хрень у вас тут творится?

– Кейдж –  Казимир –  глава Братвы здесь, в США.

Я чувствую, что мои глаза готовы выпрыгнуть из орбит, как в мультиках.

–И Нат с ним обручена?

– Это длинная история. Потом расскажу. А сейчас, как мне кажется, нам троим нужно поболтать по громкой связи.

Деклан ревет:

– Я не собираюсь разговаривать с этим мудозвоном!

Слоан хлопает его по груди.

–Я имела в виду нас троих, милый. Девочек.

Брызжа слюной он гнева, он кричит:

– Ты не будешь говорить с Натали! Я запрещаю!

Слоан целует его в щеку.

– Как мило.

Она протягивает мне руку.

– Пойдем. Чем быстрее мы со всем разберемся, тем быстрее его давление вернется в норму.

Мы оставляем Деклана одного в комнате. Он орет что-то по-гэльски, и очень непохоже, что это имеет отношение к кровяному давлению.

Я провожу два часа на телефоне вместе с Нат и Слоан, начав со следующего:

– А теперь объясните мне все на уровне детсадовца.

Когда я услышала всю историю, у меня глаза чуть на лоб не полезли. Бывший жених Нат Дэвид, который исчез в день их свадьбы много лет назад и считался мертвым, на самом деле был бухгалтером Братвы Дэймоном. Он присвоил их деньги и попал в программу защиты свидетелей. Получив новую личность, он отправился на озеро Тахо, где и познакомился с Нат. Снова проматываем несколько лет вперед: он пропадает, Нат скорбит. До тех пор пока горячий незнакомец по имени Кейдж не переезжает в дом по соседству с Натали и ее сонные скорбящие яичники возвращаются к жизни, как воскресшие зомби, жаждущие мозгов. Мозги в данном случае –  эвфемизм для горячего члена, которым одарен Кейдж. Но красавец оказывается засранцем и скрывает от Нат тот факт, что он –  на самом деле киллер, посланный разузнать местонахождение Дэймона и всех украденных у Братвы денег, а потом убить Натали. Впрочем, его желание опустить такие досадные детали можно понять. Большинство девушек после такого задумываются о расставании.

Но Нат, тоже та еще засранка, выясняет, кто такие Кейдж и ее бывший на самом деле… Ой, да, в этом как-то участвует другой киллер, которого послали ее убить, потому что Кейдж не справился. Так вот, она летит в Панаму искать Дэймона, который на самом деле не умер, а просто ждал ее в секретном месте, которое зашифровал в картине. Он убежал из города в день их свадьбы, потому что ФБР сказало ему, будто Братва его нашла.

Только к тому времени, когда Нат его находит, он уже женат на какой-то другой дамочке. Которая тоже не знает его настоящего имени и того, что он был в мафии.

Как бы то ни было, Кейдж с Нат удается замять всю эту щекотливую историю с заданием кого-то там убить, и они вместе переезжают в Нью-Йорк. А потом, конечно, Слоан едет навестить свою лучшую подружку Натали на Манхэттене, потому что там самое высокое в мире количество миллионеров на душу населения. Когда я спросила Слоан, откуда она это знает, она ответила, что специально проверяла. Как неожиданно.

Так что Кейдж отправляет за Слоан частный джет –  ох уж эти гангстеры и их частные джеты –  и она направляется в Нью-Йорк. Однако, как только она выходит из машины на подземной стоянке дома Нат и Кейджа, туда врывается Деклан со всей своей ирландской ратью. Он похищает Слоан по приказу Диего, его бывшего босса, который хотел получить информацию о Кейдже и стрельбе в каком-то мексиканском ресторане в Тахо, где из-за Слоан перестреляли и русских, и ирландцев.

Потом Диего умирает –  якобы, хотя на самом деле нет, и Деклан становится новым боссом мафии.

Знаю, мне тоже было тяжело следить за повествованием.

Но я определенно уловила, что Деклан получил гораздо больше, чем было предложено за пленницу. Ведь через считанные дни Слоан уже приучила всю его команду есть у нее из белых ручек, а его самого взяла под розовый каблучок.

Была еще побочная история про какого-то парня по имени Ставрос и другой джет, но у меня уже к тому времени глаза были в кучу.

По итогу Слоан влюбилась в Деклана, открыла новую страницу в жизни и стала другим человеком (я очень старалась не фыркнуть, когда она это говорила). Тогда она и захотела навести мосты со своей младшей сестрой, с которой никогда не была особенно близка, отчасти потому, что названая младшая сестра считала ее –  ошибочно –  похитительницей своего парня.

К концу рассказа я совсем без сил.

Мы разъединяемся с Нат –  которая, судя по голосу, собирается сделать что-то страшное со своим парнем Кейджем за передачу Малу информации о Деклане, –   а я ложусь на пол. Обращаясь к потолку, почти без сил произношу:

– Если подытожить, мы втроем влюблены в троицу могущественных бандитов.

Слоан добавляет:

– Которые враждуют друг с другом. Да.

– С чего это Малу и Кейджу враждовать?

– Может, «враждовать» не совсем верное слово, но эти мальчишки не любят делиться игрушками.

– То есть они не так ненавидят друг друга, как Деклана.

Она ложится на пол рядом со мной и берет меня за руку.

– Верно. Правда, я не поняла, что имел в виду Деклан, когда сказал про их с Малеком нового общего друга. Надо будет потом спросить.

Что бы это ни значило, я уверена, она все из него вытянет. Эта женщина рождена подавлять мужскую свободу воли.

– Возвращаясь назад. Как Паук вообще узнал, что я в Москве?

– Кейдж сказал Деклану в обмен на мазу.

– Это какой-то бандитский сленг, который мне надо понимать?

– Это услуга. Серьезная. О которой могут попросить в любой момент, а ты не вправе отказать.

– Ох.

– Вот именно.

Мне становится стыдно за свою гневную отповедь Деклану после приезда, но потом у меня снова возникает вопрос:

– Погоди, то есть Кейдж и Деклан враги, но они работают вместе?

– Иногда. В остальное время они пытаются друг друга убить.

Это вызывает у меня улыбку.

– Прямо как сестры.

– Ха.

– А что с Диего? Он до сих пор в больнице?

– Он уехал жить к своей сестре в Нью-Йорк. Он по-прежнему не может ничего вспомнить. Теперь работает в закусочной поваром.

– Бедный парень.

– Не знаю. Может, ему так лучше.

– Почему ты так говоришь?

– Наверное, поваров в закусочных не так часто хотят убить?

– Верно подмечено. А Киран? Я волновалась за него.

– Этот парень просто танк. Три выстрела в живот, и он жив! Деклан дал ему отдохнуть какое-то время, но он уже вернулся к работе.

Слоан поворачивает ко мне голову и улыбается.

– Он почти такой же крепкий, как ты.

– Да, мы оленьки с крошечными клыками, похожими на бивни, чертовски круты.

Увидев ее недоуменное лицо, поясняю:

– Забудь. Личная шутка.

И тут мне становится грустно. Внезапно и всепоглощающе грустно. Тоска по Малу отдается такой жгучей болью, что мне тяжело вздохнуть.

–Он меня отпустил. Он меня отпустил.

– Похоже, что он пытался защитить тебя.

– Я знаю, но что за козел!

– Ты не считаешь его козлом.

– Нет, считаю!

Она поджимает губы и лукаво на меня смотрит.

– Помнишь, как в «Сумерках» Эдвард бросил Бэлу, чтобы защитить ее, хотя это его убивало? И ты посчитала это самым романтичным, что когда-либо слышала.

– Нет!

– Заткнись. Так и было.

– Я ненавижу этот фильм!

–Да, но тебе понравились все книги. И ты обожа-а-ала Эдварда. Мистера Угрюмого Вампира Телепата, готового пожертвовать всем ради своей тупой, как бревно, человеческой подружки, включая собственную жизнь.

Я вспоминаю о наклонностях Деклана к самопожертвованию и его любви к кусачему сексу; вынуждена признать, она зрит в корень.

– Хочешь сказать, что я в этом сценарии тупая, как бревно, человеческая подружка?

– Нет, я хочу сказать, что ты не считаешь Мала козлом. Ты считаешь его душкой.

– Кто так вообще говорит? Тебе что, восемьдесят?

Никак на это не отреагировав, она пускается в рассуждения:

– А знаешь, что забавно? Никто никогда не вспоминает, что Эдварду было лет сто, а Бэле –  всего семнадцать. Попахивает приставаниями к ребенку.

Морщусь, представив своего милого Эдварда Калена в роли совратителя малолетних.

– Спасибо, что убила для меня любимую книжную серию.

– Ха! Я знала, что ты фанат «Сумерек»!

– Ну и что. И он не бросал Бэлу до «Новолуния», –   ворчу я себе под нос.

Мы еще долго лежим в теплой тишине, но тут я резко присаживаюсь и хватаюсь руками за лицо.

– Господи, какая же долбанутая ситуация!

Слоан приподнимается на локте и задумчиво смотрит на меня.

– Может, мы смотрим на нее не с того угла?

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, у меня, тебя и Нат есть три самых могущественных человека в США и России, которые двинуты на наших кисках.

Я сухо комментирую:

– Ты такой неисправимый романтик.

По безумному блеску в ее глазах тут же понимаю: она что-то задумала. Например, свергнуть всю мировую власть и стать Верховной Правительницей Земли. Я уже представляю ее трон: массивную структуру из душ всех мужчин, чьи сердца она разбила.

– Давай по порядку. Сначала мне нужно вернуться в Россию.

– С этим может быть небольшая загвоздка.

Мы со Слоан оборачиваемся на голос Деклана. Он стоит в проеме, глядя на нас с непроницаемым выражением лица.

– Например? –   говорю я.

– Малек сделал объявление. Любой, кто поможет тебе в попытке вернуться к нему, умрет.

Я в шоке ору:

–Что?

– Видимо, он очень хорошо тебя знает.

Вскакиваю на ноги и выпучиваюсь на него, дрожа от злости:

– Видимо, нет! Потому что я поплыву к нему, если придется!

Он мягко отвечает:

– Может, это к лучшему, подруга. Теперь ты никогда не будешь с ним в безопасности. С учетом того, чем он занимается.

– Ты имеешь в виду, как Слоан не безопасно с тобой, но она еще здесь? Или как Нат не безопасно с Кейджем, но они все еще вместе?

Ирландец тяжело глядит на меня с миллионном невысказанных слов, пляшущих у него перед глазами.

– Не совсем.

Когда он не продолжает, я взрываюсь:

– Я тебе сейчас кадык выбью, гангстер.

– Милый, просто расскажи нам, что происходит, –   просит Слоан, вставая на ноги.

Он переводит взгляд с нее на меня, а потом возносит взгляд к небу и вздыхает.

– Хватит молиться и выкладывай!

– Существует группа под названием «Тринадцать»… –   начинает он, но тут его перебивает Слоан.

– Группа? Типа музыкальная?

Деклан бормочет:

– Говорил я им, что это паршивое название, –   а потом говорит громче: –  Нет, это не музыкальная группа.

А потом начинается пересказ сюжета фильма про Джеймса Бонда. Плохие парни прикидываются хорошими парнями, хорошие парни прикидываются плохими, международный шпионаж, коррумпированные правительства и даже не знаю что еще, потому что перестаю слушать где-то посередине.

Слоан спрашивает:

– И ты в этой группе?

– Время от времени мы помогаем друг другу, но нет, я не член.

– А что насчет Казимира?

– Нет! –   оскорбленно отвечает он.

– Не надо сразу шашкой махать. Я просто спрашиваю.

Я громко объявляю:

– Всем молчать! У меня важный вопрос.

Деклан и Слоан смотрят на меня.

– У других участников этой дурацкой интернационально-музыкально-шпионской группы есть девушки или жены?

Деклан отвечает мгновенно:

– Конечно.

Он осознает свою ошибку, увидев мой грозный взгляд. А потом поднимает руки вверх, как будто его грабят.

– Не я устанавливаю правила, подруга.

– Знаешь что? Это все полная херня. Звони Малу.

– Ты так говоришь, будто я знаю его номер.

–Если ты знаешь того, кого знает он –  у вас же теперь есть новый общий друг?–   то позвони этому парню и узнай номер у него!

Становится похоже, будто он уже жалеет обо всем этом разговоре.

– Он не чертово справочное бюро.

– У меня есть номер твоего парня.

Мы все оборачиваемся. За спиной у Деклана в коридоре стоит Паук и смотрит на меня из-под опущенных бровей.

– Нужен? –   Он манит меня пальцем, а потом разворачивается и уходит без единого слова.

Когда он исчезает, Слоан с тревогой произносит:

– Почему у меня такое чувство, что он назначит цену?

– Шантаж неспроста так популярен, –   бормочу я, покидая комнату вслед за Пауком.

Паук ведет меня по коридору в другую спальню и закрывает за нами дверь. Он стоит, не отрывая руку от дверной ручки и не глядя на меня, а потом говорит:

– Помоги мне понять.

– Тут нечего понимать.

Он поворачивается ко мне. Увидев его глаза, я отступаю на шаг назад. Мы смотрим друг на друга в напряженной тишине, пока он не хрипит:

– Три месяца. Я искал тебя три гребаных месяца.

Предчувствую, что это будет драматичная беседа, и готовлю себя к худшему. Облизываю губы и говорю:

– Я знаю.

Натянутый как струна, он отходит от двери и приближается ко мне. Его пронзительный взгляд не сходит с моего лица.

– Ты знаешь? Ты знаешь, через что я прошел? Что я не мог есть? Не мог спать? Не мог даже глаза закрыть, чтобы не увидеть твое лицо после того, как я в тебя выстрелил?

– Это была случайность, –   мягко отвечаю я.

Его голос резко повышается:

– Случайность, которой бы не произошло, если бы этот сукин сын не был с тобой в твоей комнате!

Вена пульсирует у него на шее. Дыхание прерывистое. Он в отчаянии, это видно невооруженным глазом, и в глубине души мне хочется обнять его. Но я понимаю, что, если сделаю это, произойдет катастрофа.

С горечью в голосе Паук продолжает:

– А теперь тебе кажется, что ты в него влюблена. В киллера, который приехал убить Деклана. В мужчину, который похитил тебя и увез в другую страну.

– Паук, пожалуйста…

– В мужчину, который выкинул тебя на помойку, попользовавшись тобой.

Это как удар под дых. Когда он видит выражение на моем лице, он закрывает глаза и бормочет:

– Черт.

Я отворачиваюсь, обнимаю себя за талию и делаю глубокий судорожный вдох.

– Извини, –   говорит он.

– Все нормально.

– Нет, ненормально. Посмотри на меня, подруга. Пожалуйста.

Когда я не поворачиваюсь, он сам подходит и встает передо мной. Он видит мою позу –  как я обхватила себя руками, –   тяжело вздыхает и проводит рукой по волосам.

– Теперь ты меня боишься. Просто замечательно.

– Я не боюсь тебя. Но я не понимаю, почему ты не послушал, когда я умоляла тебя, снова и снова, не сажать меня в этот самолет. Вернуть меня к магазину. Я вроде достаточно ясно выражалась.

Он молчит, но потом со сталью в голосе произносит:

– Ты знаешь почему. –   Когда я не отвечаю, он наседает. –   Знаешь же, подруга?

Я колеблюсь. Пожевав губу, я киваю. Мое молчание придает ему смелости.

– И почему же? Скажи это.

Сгорая от стыда, я выдавливаю:

– Пожалуйста, не делай все еще тяжелее.

Он подходит ближе. Его голос падает.

– Скажи это. Скажи, что знаешь о моих чувствах. О моих желаниях. Скажи это, и я дам тебе его номер.

Когда я продолжаю молчать, а он подходит еще на шаг ближе с почти угрожающим видом, я кладу руку ему на грудь. Глядя ему прямо в глаза, я говорю:

– Хватит. –   Его сердце бьется как сумасшедшее под моей ладонью. Стараясь говорить ласково, несмотря на злость, я продолжаю: –  Ты мой друг, и ты мне небезразличен. Это ужасно, что ты прошел через такой ад из-за чувства вины…

– Ты и половины не знаешь.

– … и ужасно, что ты отказываешься верить в отсутствие всякой обиды с моей стороны. Ведь я понимаю, что ты не специально. И спасибо тебе, честно, спасибо за то, что пытался спасти меня и столько времени потратил на поиски. Я никогда этого не забуду. Но, пожалуйста, не думай, что можешь загнать меня в угол и заставить сказать то, чего я не хочу говорить, или сделать то, чего я не хочу делать, потому что последние три месяца я взращивала в себе человека, который знает о своей собственной силе. Я посмотрела Смерти в лицо и показала ей средний палец. Теперь никто не смеет на меня давить.

Он стоит и смотрит на меня: его желваки гуляют, ноздри раздуваются.

– Пожалуйста, Паук. Пожалуйста, можем мы быть просто друзьями и оставить все позади?

После долгого молчания он ровно произносит:

– Конечно. Мы будем друзьями.

Он делает шаг назад и направляется к двери. Я в смятении провожаю его взглядом.

– Я так понимаю, это значит, что ты не дашь мне номер Мала?

Через плечо, он кидает:

– У меня никогда его и не было.

Он выходит, так резко распахнув дверь, что она ударяется о стену.

Следующая неделя –  самая длинная в моей жизни. Я живу в новом доме Деклана и Слоан в Бостоне и целыми днями апатично слоняюсь по коридорам и вздыхаю, пока Слоан не кричит мне, что я свожу ее с ума. Тогда я удаляюсь в свою спальню и продолжаю свои бдения в одиночестве.

Деклан согласился передать мое сообщение Малу через своего загадочного друга, но не обещал, что это сработает. Сообщение было простым:

– Оленек никогда не сдается.

В ответ –  тишина.

Часами сижу за компьютером, исследуя карты России и чертя маршруты из всех возможных точек, которые приведут меня к маленькому городку в двух часах лета и в часе езды от Москвы. Их сотни. Даже если я каким-то образом доберусь до России, я могу потратить годы на поиски домика в лесу. Страна огромная. Если бы я только могла припомнить слово, которое произнес Мал, когда я очнулась. Я спросила, куда он меня привез, и он произнес русское слово. Тогда я решила, что это название населенного пункта, но сейчас моя память отказывается его воспроизводить. Я могла бы начать с Москвы и поискать большое стеклянное здание, где находится квартира Мала, но я сомневаюсь, что его вспомню. Я видела его только один раз, ночью. И Москва тоже огромная. Я не была за рулем, так что не знаю, рядом с чем находится здание. И языком я тоже не владею, так что даже не смогу спросить. И любой, кто поможет мне туда добраться, будет рисковать жизнью.

Мне каждую ночь снятся кошмары. И я не могу сама из них выбраться. Или я просто не хочу просыпаться, потому что они такие живые и в них есть Мал. Это всегда одно и то же. Его удаляющееся лицо в окне фургона, в котором Паук увозит его от меня. Его горькое выражение. Его прекрасные, загадочные глаза.

Прохожу почти все пять стадий скорби, но никогда не справляюсь с принятием. Я просто начинаю с отрицания, потом очень долго злюсь, потом торгуюсь и заканчиваю депрессией, которой и упиваюсь, пока снова не закипаю от ярости.

От этой ходьбы по кругу меня тошнит. Буквально тошнит. По крайней мере, один раз меня рвет.

Паук исчезает. Деклан туманно объясняет, что ему нужно время, и я ничего не уточняю.

А потом –  ничего.

Проходит еще неделя. И еще. Июнь превращается в июль. Слоан спрашивает, не хочу ли я вернуться в Сан-Франциско, ведь во время моего отсутствия они платили за мою квартиру, но я отказываюсь. Это больше не мой дом.

Дом –  это сруб в лесу и мужчина, который скорее предпочтет увидеть меня в объятиях врага, чем удержать рядом, если это гарантирует мою безопасность.

Господи, как я его за это ненавижу.

Рыцарство –  херня.

А потом судьба подбрасывает еще одну подлянку. И черт, если я раньше считала ее жестокой, то тут она просто превзошла себя.

– Выглядишь дерьмово.

– Спасибо огромное! –   сухо отвечаю я. –   Твоя поддержка всегда бесценна.

– Нет, я серьезно, –   говорит Слоан, смотря на меня через обеденный стол. –   У тебя нездоровый вид, Смоллс. Цвет лица ужасный. Тебя постоянно рвет. И, мне кажется, ты скинула вес с тех пор, как приехала.

Я ковыряю вилкой блинчики на тарелке передо мной. От тошнотворно-сладкого запаха кленового сиропа у меня скручивает живот.

– Наверное, опухоль.

Демонстрируя небывалую выдержку, она удерживается, чтобы мне не врезать.

– Это не опухоль.

– Тогда это болезнь Лайма. Насекомые всегда считали меня вкусняшкой.

– Ты можешь хоть секунду побыть серьезной? Я правда волнуюсь за тебя.

Когда я поднимаю на нее взгляд, она смотрит на меня с искренним беспокойством. Я со вздохом говорю:

– Я в порядке. Клянусь! Просто… Ну, ты знаешь.

Я делаю неопределенный жест, указывающий на общую херовость моей жизни.

– Эта ситуация.

Увидев ее кислую мину, я небрежно прибавляю:

– Я не беременна, если ты об этом.

– Откуда ты знаешь?

– Я на противозачаточных.

Но когда она, прищурившись, смотрит на меня, у меня екает сердце.

Минуточку. А когда я делала последнюю инъекцию?

Сглотнув кислый привкус желчи, подступившей к горлу, начинаю судорожно подсчитывать даты в голове. Я была с Малом три месяца. С тех пор как я вернулась, прошло три недели. А сколько времени прошло с инъекции до поездки в Россию? Мой мозг, который в последнее время был малополезен, услужливо подсказывает точный ответ: шесть недель. Это было за неделю до Дня святого Валентина, значит, препарат действовал примерно до начала или середины мая. Я была с Малом до середины июня. А сейчас –  вторая неделя июля. И у меня до сих пор нет месячных.

О черт.

Слоан рявкает:

– Райли?

– Да?

Избегая ее взгляда, пялюсь на блины, словно в сиропе плавают выигрышные номера лотереи. О черт, о черт, о черт.

– Значит, у тебя все схвачено?

– Ага. Мне пора делать новую инъекцию, но поскольку до конца жизни мне светит заниматься сексом только с самой собой, я не очень об этом беспокоюсь.

Вот жопное дерьмо! Мудозвонская хренопляска!

Она вздыхает.

– Но все равно нужно вызвать доктора, чтобы он тебя посмотрел. Это ненормально.

– Я в порядке. Правда. Просто депрессия, вот и все.

Немного помолчав, она встает из-за стола, подходит ко мне и обнимает.

– Все будет хорошо, –   шепчет она. –   Не забывай, что я тебя люблю.

Эта сучка пытается меня убить. Она никогда раньше не говорила, что любит меня. Ни разу во всей моей сознательной жизни.

У меня ломается голос, когда я говорю то же самое в ответ.

А потом меня накрывает горячая волна тошноты. Мигом бегу к кухонной раковине и блюю. А потом, закашлявшись, смотрю слезящимися глазами на содержимое своего желудка и думаю, каким образом можно протащить в секретную явку тест на беременность.

Как выясняется, этого делать не надо. Я нахожу три запечатанные коробки с тестами в шкафчике у Слоан, когда роюсь в нем в поисках шампуня.

В итоге для радостной новости хватает одного.

С колотящимся сердцем смотрю на две розовые полоски в окошке пластикового стика и шепчу:

– Твой отец придурок, дружок.

А потом происходит единственное, что кажется уместным. Я разражаюсь слезами.

Остаток дня проходит как в тумане. Я ложусь в кровать, натягиваю одеяло на голову и пытаюсь придумать рациональное решение, что мне делать дальше.

Это бесполезно. Мой мозг изодран в клочья. Как и другой орган в моей груди.

Теперь у Мала будет еще одна причина держать меня на расстоянии. Гораздо более серьезная причина. Теперь на кону не только моя безопасность. У меня на подходе гангстерский малыш. И если Мал настолько двинут на защите, что отослал меня подальше ради моей безопасности, что же с ним будет, когда он узнает о беременности? Он, наверное, переедет на другую планету. Обоснуется на Меркурии и станет управлять Братвой оттуда.

Этой ночью я совсем не сплю. К утру понимаю, что мне просто нужно поочередно переставлять ноги и начать разбираться хотя бы с самым очевидным. Мне нужно сказать сестре, что я беременна от киллера, который поклялся отомстить ее любимому за убийство брата. Мать моя женщина. И как начать этот разговор?

Оказывается, ничего делать не надо, потому что у Слоан есть собственные важные новости.

Она стучит в мою дверь и просовывает голову внутрь, когда я не отвечаю.

– Не спишь?

Высунув голову из-под одеяла, испускаю тяжеловесный вздох.

– Глаз блестит, хвост трубой. Заходи.

Матрас проседает под ее весом. Одеяло сползает с моего лица, когда она тянет за него.

– Доброе утро, маленькая мисс Счастье.

– Фу. Не надо так улыбаться. Можно подумать, что ты лидер секты.

– Не будь такой колючкой. Мне нужно тебе кое-что сказать, и я хочу, чтобы ты порадовалась.

– Постой, дай угадаю.

Я внимательно вглядываюсь в ее пугающе сияющую улыбку.

– В Бергдорфе огромная распродажа?

Вместо ответа она поднимает левую руку. На ее безымянном пальце сверкает кусок льда размером с детский каток.

Я ахаю, приподнимаясь на локте.

– Это кольцо!

– Да!

– Ты наконец сказала да!

– Сказала!

– Ты официально обручена!

– Я знаю. Разве не потрясающе?

У меня першит в горле и слезятся глаза. Я восторженно киваю.

– Ох, черт, –   бормочет она, выпучив глаза. –   Я такая идиотка.

– Нет, неправда. Я так сча-счастлива за тебя!

А потом я начинаю плакать, потому что это моя новая заводская настройка. Я списываю все на гормоны.

– Господи, ну я и время выбрала. Никогда не умела выбирать время! Можешь двинуть мне по роже, если от этого полегчает.

Я какое-то время размышляю над этой идеей, но потом отбрасываю ее. Нельзя наставлять тумаки тетке моего ребенка. С учетом всех мафиозных разборок, у нас и так слишком много конфликтов в семье.

– Нет, я рада, что ты мне сказала.

Стараюсь усесться попрямее, вытирая глаза.

– Я очень, очень рада за вас, ребята. Вы уже назначили дату?

– Послезавтра.

От удивления быстро моргаю.

– О. Вау. Carpe diem.

– Точно. Когда тебя не было, я поняла, что жизнь слишком коротка и полна мудацких неожиданностей. Нужно ловить удачу, пока есть что ловить.

–Подожди, ты же знаешь, что «carpe diem» переводится как «лови момент»?

– Нет, лови удачу. У меня был знакомый парень с такой татуировкой на предплечье. Он объяснил мне значение.

– Ага, а этот профессор филологии в курсе, что у него на руке выбита латинская фраза из одиннадцатой оды Горация, или он просто принял ее за крутую цитату из соцсетей?

Она вздыхает.

– Ты можешь довести человека до инфаркта.

– Неудивительно, что многие считают нас похожими. Но вернемся к свадьбе. Где вы ее проведете?

– В Старой Северной Церкви. Это приход Деклана.

Мне кажется интересным, что глава ирландской мафии ходит в церковь, но, полагаю, ему есть в чем исповедоваться.

– Папа будет?

На ее лицо набегает туча.

– Я его не пригласила. И, прежде чем ты спросишь почему, мне нужно рассказать тебе одну историю, но я в слишком хорошем настроении, чтобы сейчас это обсуждать.

Знаю, что они перестали быть близки с ее подросткового возраста и что она совсем не ладила с мачехой. Но похоже, все гораздо хуже. Лучше оставить это на потом, когда она будет готова.

– Ладно, следующий вопрос. Нат?

– Она будет.

– Вместе со своим женихом с непроизносимым именем?

Слоан улыбается.

– Как будто он бы ее отпустил одну.

– Похоже, я не в курсе каких-то закулисных интриг?

–Я сказала Деклану, что не согласна на свадьбу без своей лучшей подруги. А Нат сказала Кейджу, что, возможно, раздумает его кастрировать за передачу информации Малу о Деклане, если он появится на свадьбе и извинится.

Она сжимает мою руку.

– Извини, милая. Не хотела, чтобы это прозвучало так, будто Мал плохой парень.

Отмахиваюсь от нее, потому что разворачивающая драма интересует меня гораздо больше.

–Значит, на свадьбу придут Нат и Кейдж?

– Ага!

– И Деклан не против его присутствия?

Она смеется.

– На сто процентов против. Но это правила, которые мальчишкам придется выполнять. И не то чтобы они никогда не встречались в одном помещении.

Слоан на секунду задумывается.

– Хотя я почти уверена, что в каждом из этих случаев кого-нибудь пристреливали.

– Вау. Веселая будет свадьба.

Кажется, ее совершенно не беспокоит возможность кровавой резни на ее бракосочетании. Она беззаботно щебечет:

– Там будет тьма тьмущая охраны. Перед входом в церковь всех обыщут, а оружие изымут. Уверена, что полчасика они смогут вести себя прилично.

В этом я сильно сомневаюсь, но восхищаюсь ее спокойствием.

– А что мне надеть? Я не хочу снова одалживать у тебя наряд на свадьбу. Кажется, это приносит неудачу. Это невеста должна надеть что-то чужое, а не гости.

– Я заказала тебе платье. Завтра с утра придет швея, чтобы его подогнать.

После подарка Пахана это не кажется таким удивительным.

– Потрясающе, как вашей бандитской братии удается получать уникальные наряды по щелчку пальцев.

– Я не могу позволить подружке невесты идти к алтарю в паре камуфляжных охотничьих штанов, правда?

Теперь я не просто удивлена, я огорошена.

–Подружка… Подружка невесты? Я?

– Ты и Нат.

Сдавленным от эмоций голосом спрашиваю:

– У тебя будут две подружки невесты?

Ее глаза блестят, и она мягко отвечает:

– Ты моя сестра, тупица. Конечно, я сделала тебя подружкой невесты.

Когда она видит навернувшиеся у меня на глазах слезы, то решает меня пощадить. Расправляет плечи и капризно говорит:

– Все бы посчитали меня сволочью, если бы я этого не сделала.

Пытаясь скрыть переполняющие меня чувства, я отвечаю:

– Все и так считают тебя сволочью.

Она расплывается в самовлюбленной улыбке.

– Не говори глупостей. Все меня любят.

Я падаю на матрас и снова натягиваю одеяло на голову. Только на этот раз не могу сдержать смеха. Постоянно забываю, что это –  мир Слоан. А мы все –  лишь простые смертные, которым позволено в нем жить.

Мне привозят платье. Длинное, шелковое, без рукавов. Оно облегает мое тело, как перчатка.

А еще оно черное, так что сможет послужить еще и похоронным нарядом, когда свадьба с воюющими русскими и ирландскими гангстерами в качестве приглашенных неизбежно пойдет наперекосяк и полетят пули. Пытаюсь сохранять оптимизм, но… Серьезно? Это, кажется, самая ужасная ошибка с тех пор, как двенадцать издательств отклонили рукопись о Гарри Поттере для публикации.

В день свадьбы дом наводняет человек пятьсот ирландских гангстеров в смокингах.

Паук тоже здесь. И отлично смотрится в смокинге. А еще он не смотрит на меня, и это ранит, но, возможно, так лучше.

Я помогаю Слоан влезть в платье: это неимоверно роскошное одеяние из шифона с глубоким вырезом, демонстрирующим декольте. А разрез спереди пышной летящей юбки открывает ее ноги при ходьбе. И кончено, оно не белое, ведь речь о моей сестре. Все невесты носят белое. А цвет платья Слоан –  насыщенный, густой и кроваво-красный.

Усыпанная бриллиантами, со струящимися по спине волосами и в настоящей гребаной тиаре на голове, моя сестра выглядит как богиня. Никогда в жизни не видела никого прекраснее. Когда я ей это говорю, она улыбается.

– Скажи? Деклану так повезло. Он меня не заслуживает.

– Во время зомби-апокалипсиса ты будешь в безопасности, –   сухо замечаю я.

– С чего это?

– Они едят только мозги.

Мы вместе едем в лимузине в церковь. Спереди, по бокам и сзади нас окружают черные «Эскалейды», набитые тяжело вооруженными гангстерами в смокингах, которым Слоан всю дорогу машет так, будто она английская королева на рождественском параде.

Когда мы подъезжаем к красивой старой каменной церкви, в шоке смотрю на кишащие людьми ступени. Выглядывая из окна лимузина, паркующегося на стоянке, робко говорю:

– Эм, Слоан?

– Да, детка?

– А почему тут четыре тысячи человек?

– Потому что это Бостон, а глава ирландской мафии женится. Это важное событие. Люди съехались со всей страны, а еще из-за границы.

Поворачиваюсь к ней с вытаращенными глазами.

– Мне казалось, ты говорила, что планировала небольшую церемонию.

– Так и было.

Она хвастливо показывает на свои бриллианты и платье.

– Но тогда вся эта роскошь пропала бы даром.

– Ты знаешь всех этих людей?

– Нет. В основном это друзья Деклана с работы.

–С работы? Хочешь сказать, что все они преступники?

– И связанные лица, да. Ой, не смотри на меня так. Все будет в порядке.

– Прическа может быть в порядке. А католическая церковь, набитая вооруженными мафиози, означает следующий выпуск документалки «Настоящие преступления»!

Она ободряюще похлопывает меня по руке.

– Слушай. У Деклана все под контролем. Вся охрана в максимальной готовности. Тут даже снайперы есть. Все, что нам нужно делать, –   это потрясающе выглядеть и наслаждаться вниманием. А если что-то случится –  а этого не будет, –   то просто пригнись.

Я пялюсь на нее.

–Пригнись? Это твой совет в случае опасности?

Слоан пожимает плечами.

– У меня всегда срабатывало.

Господи. Она действительно серьезно. Судорожно выдыхаю, прикидывая, смогу ли выкрасть пистолет у кого-нибудь из славных парней, толпящихся у входа, пока охранники не конфисковали оружие.

От лимузина к дверям церкви мы двигаемся в круге телохранителей в три человека глубиной. Я все жду, когда же разорвется бомба, но мы попадаем внутрь без происшествий и прячемся в одном из задних помещений, предназначенных для свиты невесты. Здесь нас ждут букеты, уложенные в белые коробки с пергаментом и шелком. У меня –  идеальная усыпанная жемчугом сфера из стефанотиса. Пахнет он божественно. А у Слоан –  головокружительный каскад из ярко-розовых орхидей, испещренный кристаллами Сваровски. Он очень гламурный и избыточный, как и сама Слоан.

Через две минуты после нас в дверь заходит Нат. Как только она видит Слоан, ее лицо морщится, и она тут же разражается слезами.

– Ты выглядишь как принцесса!

Слоан улыбается.

– Я королева, сучка. Тащи сюда свою задницу.

Она распахивает объятия. Нат бежит к ней. Они так надолго застывают посреди комнаты, что я боюсь, как бы не пришлось переносить свадьбу.

Потом Нат поворачивается ко мне. Ее заплаканные глаза округляются, когда она осматривает меня с ног до головы.

– Райли? Малютка Райли? Держите меня семеро!

Улыбаюсь ей в приветствии.

– Приму это за комплимент.

Она подходит ко мне и тоже крепко обнимает. Я не видела ее так давно, что почти забыла, как она выглядит. Черные волосы, серо-голубые глазая, алые губы… Она роскошна.

Она шепчет:

– Ты в порядке?

– Эм. И да, и нет. Мы поговорим позже. Слишком многое надо обсудить.

– Ладно, милая. Я рада, что ты здесь.

– Взаимно.

Слоан тепло приговаривает:

– Посмотрите на моих девочек. Сегодня в этой церкви будет полно стояков. Даже у той грустной статуи, мимо которой мы проходили, вздыбится сучок.

Я кричу ей через плечо Нат:

– Это была статуя Девы Марии.

– Значит, у нее будет женский стояк.

– Ты отправишься в ад.

–Ха! Пусть мечтают!

Нат отпускает меня и улыбается.

– Королева гордится своими фрейлинами.

–Мы и правда выглядим довольно неплохо. А ты просто сияешь.

Слоан замечает:

– Потому что ей на регулярной основе достается большая русская сосиска.

Щеки Нат нежно розовеют.

– А она умеет обращаться со словами, да?

– Пока не понимает, что ее истинное призвание –  писать песни о любви.

Слоан хихикает.

– Нат, твое платье висит на двери уборной. У нас примерно десять минут до прихода координатора. Скоро идти к алтарю.

Когда Нат уходит переодеваться, я спрашиваю:

– Кстати! А шаферы жениха тоже будут его сопровождать?

– Нет, Киран с Пауком будут ждать у алтаря вместе с Декланом.

– Так какой порядок?

– Порядок чего?

– Сначала идет Нат, потом я, потом ты?

Слоан подходит ко мне и опускает ладони мне на щеки.

– Нет, глупенькая, –   с улыбкой говорит она. –   Невеста должна идти к алтарю с самыми важными людьми в своей жизни. Так что мы втроем пойдем вместе, держась за руки.

У меня подрагивает подбородок. Глаза наливаются слезами. Я с трудом проглатываю камень, застрявший в горле.

– Если я из-за тебя заплачу, то сорву эту дурацкую тиару с твоей башки!

– Для девицы, которая заявилась ко мне в дом в виде персонажа из книги о выживании в дикой природе, ты слишком слезлива.

– А я думала, по сравнению с серым флисом это прогресс.

– Дорогая, ты превратилась из ленивца в спортивках в солдата Джейн. Это уход в сторону, а не поступательное движение.

Нат выходит из уборной в своем платье и выглядит потрясающе. Мы совершаем последние приготовления, поправляем прически и макияж, берем свои букеты и выходим, когда координатор стучит нам в дверь.

Верите или нет, церемония проходит без сучка и задоринки.

Деклан в смокинге выглядит великолепно. Слоан –  просто сказка. Они обмениваются клятвами и целуются под гром аплодисментов. Она разумно опускает ту часть, когда священник спрашивает присутствующих о возражениях.

Один неловкий момент происходит во время съемок совместных фотографий, когда Паук просто очень долго на меня пялится, причем так жгуче и пронизывающе, что у меня уши горят. Но это лишь крошечное недоразумение на фоне в целом безупречного торжества.

Только во время торжественного приема все разбивается вдребезги.

Прием проходит в величественной зале отеля «Фор Сизонс». Под потолком переливаются хрустальные люстры, а из огромных панорамных окон открывается изумительный вид на роскошную зелень Бостонского общественного сада.

Все гости обязательно проходят через металлодетектор, а потом их вручную досматривают угрюмые ирландцы. Удивительно, что дело не доходит до внутренних полостей тела, –   настолько они усердные.

Слоан предпочла отказаться от большого общего свадебного стола для всей компании –  еще один умный ход. Они с Декланом сели вдвоем за отдельный столик для молодоженов.

Поражаясь, как ей удалось все это организовать за несколько дней, сажусь за стол с Нат, Кейджем и пятью смуглыми сицилийцами, вылившими на себя столько одеколона, что я его вкус во рту чувствую.

Киран и Паук сидят за столом с противоположной стороны танцпола. Каждый раз, когда я случайно смотрю в ту сторону, взгляд Паука направлен на меня.

Когда все рассаживаются, Нат представляет меня своему жениху. Он –  обладатель суровой мужской красоты. Весь его облик, со взъерошенными волосами, небритым подбородком и широкими плечами, излучает энергетику большого хера, которую ощущают все женщины и мужчины вокруг. Хотя он в смокинге и бабочке, ему, похоже, было бы гораздо комфортнее в кожаной куртке и тяжелых сапогах, с повязанным на шее платком. Увесистые серебряные кольца украшают мизинец и средний палец правой руки. На одном из них череп. Примерно так я представляю себе пиратов, бороздящих просторы Карибского моря.

– Приятно познакомиться, Кейдж. Я много о тебе слышала.

У него такой же взгляд, как у Мала, –   пронизывающий, обжигающий лазерный луч, способный разрезать тебя надвое. Но его глаза черные, а не бледно-зеленые.

– Могу себе представить, –   цедит он, закидывая руку на спинку стула Нат. –   Наверное, в вашем доме ведутся интересные беседы.

Я улыбаюсь.

– Не беспокойся, я не верю ни единому слову. Если ты нравишься Нат, для меня ты супер.

Кейдж склоняет голову набок и рассматривает меня. Через секунду он спрашивает:

– С тобой все нормально?

Невероятно, сколько всего он вкладывает в эти несколько слов. Мое сердцебиение разгоняется на пару пунктов.

Я знаю –  это он передал Малеку информацию о Деклане, когда все только началось, но я так же помню слова Слоан о том, что русская Братва и Братва в США не очень-то ладят. Чего я не знаю, общаются ли Кейдж с Малом до сих пор. На тот случай, если все-таки да, я не упускаю возможность передать сообщение.

– Если ты имеешь в виду физически, да. А если ментально, душевно, эмоционально… То я умираю.

Он слегка опускает голову.

– Да, слышал про твой иностранный роман.

– Все намного хуже.

Он смотрит на меня внимательнее.

– Не против поговорить после ужина? В каком-нибудь более, –   я кошусь на сицилийцев, –   тихом месте?

– Ты хочешь что-то передать?

Я киваю, дрожа от волнения.

– Деклану это не понравится.

Он смотрит на Нат. В его голосе звучит легкая досада.

– У меня и так куча проблем.

Нат сжимает его бедро.

– Все в порядке, дорогой. Это другое.

Он смотрит на нее в равной степени страстно и раздраженно.

– Я не хочу никому создавать проблемы. Я ничего не скажу Деклану, хотя не думаю, что он стал бы возражать, ведь он сам пытался передать для меня сообщение Малу.

Глаза Кейджа превращаются в щелки.

– Он пытался передать твое сообщение человеку, который хочет его убить?

– Мал не собирается убивать Деклана.

– С каких пор?

– С тех пор, как я его попросила.

На секунду он пораженно замолкает, а потом качает головой и усмехается.

– Вот и самосбывающееся пророчество.

– Не поняла?

– Неважно. Просто Малек однажды мне кое-что сказал… Конечно, мы поговорим после ужина.

– Спасибо.

А потом у меня каким-то образом завязывается разговор с сицилийцами. Они так упорно пытаются разузнать, нет ли у меня мужчины, что я начинаю бояться, не хотят ли они продать меня на черном рынке. Однако через пару минут становится понятно, что на самом деле они хотят заключить альянс с Декланом. У одного из мужчин есть сын, которого он был бы очень рад видеть женатым на какой-нибудь родственнице Деклана. А у другого –  дочь примерно моего возраста, о которой он между делом сообщает, что она девственница и имеет отличную родословную. Он говорит, как фермер, рассуждающий о разведении кобыл. Видимо, в мафии практика договорных браков до сих пор жива и процветает.

Подают ужин, потом начинаются танцы. Насколько я понимаю, Кейдж –  единственный представитель Братвы в зале. Все остальные, похоже, либо итальянцы, либо ирландцы, хотя пару раз я слышу акцент, который не могу определить.

Когда мне на плечо опускается рука, я замираю. Рядом с моим стулом стоит Паук и смотрит на меня.

– Не против потанцевать?

Поначалу я колеблюсь, но он расслаблен и улыбается, так что улыбаюсь в ответ и говорю:

– Конечно.

Он отодвигает для меня стул, ведет на танцпол и обнимает за талию. Потому что, разумеется, музыка превратилась из танцевальной в романтическую. Кажется, судьба меня ненавидит. Мы молча качаемся под музыку, вслушиваясь в ее ритм и не глядя друг на друга, пока он не произносит:

– Ты сегодня очень красивая.

– Спасибо. Ты тоже очень привлекательный в этом смокинге.

Он смотрит на меня сверху вниз. В его подбородке дергается мускул.

–Помню, ты меня так назвала в первую нашу встречу. Привлекательным.

– А я помню, какое у тебя стало пунцовое лицо.

– Я тогда первый раз в жизни покраснел.

Он вращает меня в танце. Я вижу, что Деклан и Слоан за столом для молодоженов наблюдают за нами. Но потом он кружит меня еще раз, и они исчезают.

– Я должен попросить у тебя прощения за то, как вел себя несколько недель назад. Я был идиотом.

Его слова кажутся искренними. Я чувствую облегчение, но не хочу придавать этому слишком большое значение, так что легко бросаю:

– Все позади. Давай забудем об этом.

– Я не могу. Я пытался.

Его рука сжимается на моей талии, а голос ломается и хрипит.

– Я не могу забыть ничего, что было между нами.

Мое облегчение испаряется. Бабочки у меня в животе взрываются паникой. Остаток песни мы танцуем в тишине. Как только она заканчивается, я высвобождаюсь из его объятий, бормочу благодарности и убегаю прятаться в дамскую комнату. Я запираюсь в кабинке, прислоняюсь к двери, закрываю глаза и размышляю о возможном решении ситуации с Пауком. Кажется, кроме удара по яйцам, его мало что может осадить.

Просто перетерпи этот вечер. Потом поговори с Декланом и Слоан, и пусть они о нем позаботятся. Их Паук послушает.

Хотя не факт, ведь он поехал за тобой в другую страну, вопреки воле Деклана.

Тяжело вздохнув, прибегаю к услугам туалета, а потом иду к раковине мыть руки. Выключив воду и потянувшись за бумажным полотенцем, случайно заглядываю в зеркало над раковиной. И застываю в ужасе.

Прямо за мной стоит мужчина.

Он огромный.

Пугающе высокий и широкоплечий, он стоит, расставив ноги и повесив руки вдоль тела. Он весь в черном, включая тяжелое шерстяное пальто с приподнятым на татуированной шее воротником. У него густые, темные волосы. В одном ухе блестит маленькое серебряное кольцо. Глаза под опущенными бровями –  тревожного бледно-зеленого цвета.

Он –  самый красивый мужчина, что я видела в своей жизни.

– Ты здесь, –   надрывающимся голосом говорю я и закашливаюсь.

Мал тихо отвечает:

– Ты думала, я позволю тебе пойти на гангстерскую свадьбу без моей защиты?

Господи, его голос. Этот милый голос, глубокий, богатый, гипнотический. У меня волосы на руках встают дыбом. Как и нервные окончания. По моему телу прокатывается опасная электрическая волна. Чувство такое, будто я наступила на оголенный провод.

Я шепчу:

– Да.

– Могла бы догадаться, что нет.

– Разве могла? Ты даже не хотел находиться со мной в одной стране.

Его голос падает на октаву.

– Ты прекрасно знаешь, чего я хочу.

– Я знаю, что ты упертый дурак, которому стоит побольше в меня верить.

Наши взгляды в зеркале встречаются. Я бы повернулась, но не могу пошевелить ногами. Совсем ничем не могу пошевелить.

– Верить в тебя? –   повторяет он. –   Я верю в тебя безусловно.

– Пахан верил больше.

В его глазах вспыхивает искра.

– Что ты имеешь в виду?

– Помнишь, что он сказал мне после нашего ужина? «Робкие не управляют империями». Теперь я понимаю, что он имел в виду. Он говорил не про тебя. Он говорил про меня. Он предполагал, что я буду рядом, когда ты встанешь у руля. –   Мой голос срывается. –   Но вместо этого ты решил отдать меня.

Искра в глазах Мала разгорается в пламя. Он подходит ближе и приносит с собой аромат, который мне так хорошо знаком. Еловые деревья, лунный свет и туман, укрывающий хвойные ветви в высоком древнем лесу. Моем лесу. Там, где я научилась быть счастливой.

Он рычит:

–Я никому тебя не отдавал, malyutka.

– Ну, себе ты меня точно не оставил.

– Разве?

Эмоции, затуманившие мне глаза и превратившие ноги в вату, мгновенно испаряются и сменяются злостью. Я резко разворачиваюсь и гневно смотрю на него.

–Мне совершенно неинтересны эти игры со словами. Или, раз уж на то пошло, с моим разумом. Ответ –  нет, ты меня не оставил. Ты отправил меня самолетом, как чертов почтовый груз!

Его глаза блуждают по мне –  горячие, как раскаленные угли. Он окидывает мое лицо и платье одним быстрым, жадным взглядом, а потом протягивается и хватает меня. Он прижимает меня к груди и набрасывается на мой рот. Вся воля к борьбе покидает меня, будто кто-то выдернул пробку. Я оседаю в его руках и отчаянно целую его. Его запах, его вкус, его жар –  как я пережила хоть день без всего этого?

– Я никогда тебя не отпускал, –   сипло говорит он, и его рот касается моих истерзанных губ. –   Ни на одну гребаную секунду. Ты была со мной постоянно, ты заворожила меня своим острым язычком, своими прекрасными глазами и потрясающей улыбкой, которая убивает меня каждый раз, когда я ее вижу. Я и недели не продержался до своей первой поездки сюда.

– Подожди, что? –   недоуменно моргаю я. –   Ты был здесь? Я тебя не видела.

– Потому что ты спала.

На секунду остолбенев, внезапно разражаюсь смехом.

– Ты снова забирался ко мне в спальню?

– Это было в последний раз.

Низкий, убийственный голос доносится справа от нас. Мы оборачиваемся и видим в дверях Паука. У него в руках пистолет. В ужасе я замираю. Шрам у меня под платьем зудит и пылает, как будто меня ошпарили.

На долю секунды задумываюсь, каким образом у него оказался пистолет, если всех остальных досматривали, но потом до меня быстро доходит, что охрана не только не тронула личного телохранителя Деклана, но у него наверняка при себе еще и запасное оружие.

Все тело Мала замерло в неподвижности. Паук размахивает пистолетом.

– Райли, отойди от него.

– Нет.

Он не спускает разъяренного взгляда с лица Мала.

– Да. Сейчас же. Я не хочу повторения прошлого раза.

Несмотря на неистовую дрожь в теле, мне удается сохранять спокойную интонацию:

– Ты в него не выстрелишь. Положи пистолет и уходи.

Он коротко и зло смеется.

– Может, он и пообещал тебе меня не убивать, но в обратную сторону это не работает. Сейчас же убери от него свою задницу!

Мал низко, хищно рокочет:

– Заговоришь с ней так еще раз, и я с радостью нарушу обещание.

– Пошел ты!

Громкий голос Паука полон ненависти. Он эхом отражается от плиточных стен.

В зале по-прежнему во всю играет музыка. Веселье продолжается. Проходящая мимо по коридору женщина смеется. Кажется, она пьяна.

Мал очень медленно выпускает меня из объятий. Он отодвигает меня за спину и оказывается лицом к лицу с Пауком, крепко удерживая меня, чтобы я не встала между ними. Паника когтями впивается мне в горло.

– Паук, пожалуйста! Пожалуйста, не делай этого! Ты не можешь! Я…

– Я не желаю слушать, как ты в него влюблена, –   отрезает он.

– Нет, послушай меня…

– Убери от нее свои чертовы руки. Иди к двери. Мы сделаем это снаружи, чтобы все видели. Ты заслуживаешь публичной казни. Висельник должен умереть в присутствии зрителей.

Оттолкнув меня, Мал делает шаг вперед.

Мои глаза заливает красным. Меня настолько охватывает паника, что я вижу собственную кровь, бегущую по венам.

Не понимаю, почему он слушается Паука, почему он идет за ним к двери в зал. Я волочусь вслед за ними и ору, чтобы они остановились. Музыка заглушает мои крики. Потом мы пробираемся сквозь толпу на танцпол. Люди встревоженно расступаются. Кто-то замечает пистолет Паука и кричит. Оркестр перестает играть. Парень на басу замечает это последним и продолжает дергать струны, пока не осознает, что он один наслаждается импровизацией; он поднимает глаза, растерянно мигая. А потом, не считая ревущей у меня в ушах крови, повисает тишина.

Я не знаю, где Слоан и Деклан. Не знаю, что делают все остальные. Я сосредоточена только на Пауке, который стоит в нескольких метрах от Мала посреди танцпола и направляет ствол ему в голову. Я собираюсь с силами, делаю глубокий вздох и с нажимом говорю:

– Паук, положи пистолет на пол сию же минуту!

– Назови хоть одну вескую причину, почему мне не надо стрелять в эту русскую свинью, Райли.

Ладно, если ты настаиваешь.

– Потому что я ношу его ребенка!

По толпе прокатывается удивление. Несколько человек ахает. Паук резко поворачивается ко мне, открыв рот. Я не могу смотреть на Мала. Всю свою энергию я сосредотачиваю во взгляде на Паука. Мне нужно заставить его отступить лишь усилием собственной воли.

– Ты понимаешь, что это значит? Мы теперь семья. Я, Мал, Деклан, Слоан… И ты тоже. Мы семья. Это ребенок объединяет нас вместе. Ирландцы и Братва теперь связаны кровными узами.

Откуда-то издалека доносится радостный вскрик. Я почти уверена, что это Нат.

С протянутой рукой и колотящимся сердцем медленно подхожу к Пауку. Застыв в абсолютном шоке, он наблюдает за моим приближением. Он тяжело дышит, и весь красный. Одно неловкое движение –  и он спустит курок. Подойдя достаточно близко, нежно кладу руку ему на запястье. Заглядываю в его дикие глаза и тихо говорю:

– Просто положи его. Все кончено.

Он сглатывает. После секунды, которая кажется вечностью, его рука безвольно повисает вдоль тела, и он опускает голову.

Из ниоткуда появляется Деклан. Он выхватывает пистолет у Паука из рук и пихает его в группу ирландцев, которые ждут поодаль. В зале поднимается шум, и они уводят его.

Меня хватают и стискивают в медвежьих объятиях. Мал поднимает меня на метр от пола, так что у меня ноги болтаются в воздухе. Он крепко сжимает меня и срывающимся голосом шепчет на ухо:

– Ты беременна?

– Да.

– Ты носишь моего ребенка?

– Да. И если ты улетишь на Меркурий, чтобы защитить нас, твой неухоженный бездомный оленек последует за тобой и прикончит.

Он с рыком расплющивает меня у себя на груди. Одна из моих туфель падает.

Так мы и стоим, сцепившись в крепких объятиях и забыв о гудящей толпе, пока кто-то не прочищает горло. Когда я поднимаю глаза, то вижу Деклана и Слоан, стоящих у Мала за спиной. Слоан сияет. Деклан выглядит так, будто ему срочно необходимо выпить чего покрепче.

– Поставь меня на пол, милый, –   шепчу я. –   Жених и невеста хотят взять слово.

Он рычит:

– Жених и невеста могут подождать своей чертовой очереди. Сначала я скажу пару слов своей женщине.

Мал подхватывает меня на руки и уносит с танцпола. Я смотрю ему через плечо и вижу, как Слоан с Нат обнимаются, а Деклан и Кейдж, ощерившись, смотрят друг на друга. Оркестр с нарастающей громкостью затягивает песенку «We are family». Словно ничего не случилось, гости снова высыпают на танцпол и пляшут гурьбой.

Вау. Вот как выглядит гангстерская свадьба.

В общем и целом, она прошла вполне неплохо.

Я не знаю, куда Мал меня везет. Мы едем на машине, а потом недолго поднимаемся на лифте, и все это время я провожу с закрытыми глазами, уткнувшись в изгиб его шеи, вдыхая носом его аромат и прильнув к нему.

Он опускает меня на кровать. Не говоря ни слова, срывает с меня платье, разодрав шелк, словно салфетку. Снимает с меня лифчик с трусиками и последнюю оставшуюся туфлю. Потом он встает на колени между моими раздвинутыми ногами и прижимается горящей щекой к моему голому животу. Мое сердце готово лопнуть, как воздушный шар, я запускаю пальцы в его густые волосы и счастливо вздыхаю.

– Ты родишь мне ребенка, –   шепчет он с удивлением в голосе.

– Если будет мальчик, назовем его Мик. На самом деле, это милое имя и для девочки.

Он шумно выдыхает. Обхватив руками мои бедра, он благоговейно целует мой живот.

– Должен признать, я очень рад, что твои контрацептивы не справились с моей суперспермой.

– Грудную клетку не сломай от гордости, чурбан. Инъекция перестала действовать, когда я была в России. Удивительно, как летит время, когда тебе весело.

Я оглядываюсь в незнакомой темной комнате.

– Где мы?

– В отеле. А теперь тихо. Мне нужно тебя трахнуть.

– Я тоже по тебе скучала.

Он с рекордной скоростью снимает с себя всю одежду, нетерпеливо швыряя ее на пол, а потом нависает надо мной. Целует, взяв мое лицо в ладони, и я ощущаю на себе всю массу его тела и силу его страсти. Когда он отрывается от меня, он еле дышит. Он смотрит на меня с обожанием в блестящих глаза и шепчет что-то по-русски.

Я качаю головой.

– Нет, в этот раз скажи так, чтобы я поняла.

Он мягко отвечает:

–Я говорю то же самое, что говорил с самого начала, malyutka. Ты прекрасна. Ты сводишь меня с ума. Я не помню свою жизнь до тебя. Я бы все отдал, чтобы любить тебя всегда.

У меня сжимается горло. В глазах встают слезы. Я прерывисто вздыхаю и чувствую, что лечу.

– Значит, я тебе нравлюсь, да?

Не отрываясь от моих губ, он шепчет:

– Я боготворю тебя, моя сладкая, болтливая маленькая королева.

– Докажи. Я все еще на тебя злюсь.

Мал коварно улыбается и целует меня снова, на этот раз жестче. Его стоячий член пульсирует у моего бедра. Когда он входит в меня, я ахаю и выгибаюсь. Единственная слеза сбегает на мой висок.

Он хриплым голосом шепчет мне на ухо:

– Папочка дома.

Я смеюсь, но смех быстро переходит в стон, когда он начинает засаживать мне, опустив голову, чтобы поцеловать, а потом и укусить мою шею. Я закидываю ноги ему на талию и руки –  на плечи, прижимаясь к нему, пока он заполняет меня: и тело, и душу.

Я знаю, что он всегда хотел меня уберечь. Защитить меня, чего бы это ему ни стоило. Но он не понимал, что для спасения мне не нужен светлый рыцарь. Мне нужен дракон.

Мне нужен он, и так будет всегда.

А потом я лежу в его объятиях, потная и пресыщенная, опустив голову ему на грудь. И мое сердце поет. Мой шепот нарушает тишину гостиничного номера:

– И что будет теперь?

Он ворочается и приподнимается, чтобы поцеловать меня в макушку.

– А чего ты хочешь?

Мгновенно ему отвечаю:

– Я хочу вернуться в твой домик в лесу.

Его смех –  как гулкое урчание у меня под ухом.

–Ты имела в виду, в наш домик в лесу.

У меня пальцы на ногах сжимаются от счастья.

– По, кстати, по тебе скучает.

– Я тоже скучаю по этой большой, тупой, нахальной птице.

– Главное, чтобы он не услышал, как ты называешь его тупым. Он украдет все твои шнурки и сделает себе из них накидку.

– Не сомневаюсь. А знаешь, по чему еще я скучаю?

– По чему?

Я улыбаюсь.

– Ванный ритуал.

Он отвечает с улыбкой в голосе:

– Мне показалось интересным, что героиня в твоей книге тоже часто принимает ванну. Странное занятие для призрака.

Когда я представляю, что он сидел в своем доме и перелистывал страницу за страницей моего исписанного блокнота, когда меня не было рядом, мое сердце тает.

– Это были ее воспоминания. О жизни до того, как она умерла.

Он всерьез задумывается.

–Да, точно. Она же не знала, что умерла.

– Судя по твоему тону, мне необходимо внести ряд правок.

Его ладонь соскальзывает у меня со спины, и он берет меня за подбородок, запрокидывая голову, чтобы поцеловать.

– Нет, все идеально. Только тот парень, в которого она была влюблена при жизни, похож на гориллу.

– Он не горилла! Он мачо!

Он выразительно смотрит на меня.

– Только не говори мне, что ты списала этого персонажа с кого-то из знакомых!

Я мило улыбаюсь.

– Я бы не стала! Тем более это все равно, скорее всего, незаконно.

– Что незаконно, так это размер его члена. Готов поспорить, так она и умерла, да? Пробитое легкое?

– Знаешь, что? Больше ты не будешь читать мои незаконченные вещи!

Мал сжимает губы. Я вижу, что он пытается не рассмеяться. Тыкаю его под ребра и со вздохом упираюсь макушкой в его подбородок.

Когда он снова заговаривает, его голос становится серьезным:

– Будет очень опасно.

Имеется в виду его жизнь. Как будто я уже этого не знаю.

– Если ты можешь незамеченным проникать в секретные явки по всему миру и в дома, окруженные вооруженной охраной, а также вламываться на гангстерские свадьбы, то ты сможешь меня защитить. Я тебе доверяю. К тому же вспомни о хорошем. Я теперь умею стрелять!

– Но с ребенком…

– Мал, –   говорю я угрожающим тоном, –   ты сейчас на очень тонком льду. Я больше не желаю выслушивать от тебя всякий бред про то, что нам нельзя быть вместе, ведь это слишком опасно. Тема закрыта.

Он усмехается.

– А ты еще говоришь, что я командир.

– Слушай, я в курсе, что Тринадцать –  это не клуб холостяков, ясно? У этих ребят есть жены и подружки, и они как-то умудряются сохранять их живыми. И ты тоже сможешь.

После недолгой паузы он спрашивает:

– Кто сказал тебе про Тринадцать?

– Деклан.

Мал переворачивает меня на спину и глядит в глаза. Его голос убийственно мягок.

– Ты только что произнесла имя другого мужчины в моей постели?

Ох, черт. Начинаем отступление.

– Эм. Ты вроде как сам спросил. И, если только это не твой отель, технически это не твоя постель.

Он рычит:

– Хорошая попытка, детка. Это мой отель.

–Что?

– У меня много недвижимости по всему миру. Пахан очень щедро оплачивал то, что я для него делал.

– Недостаточно хорошо, чтобы нанять дизайнера интерьеров, очевидно.

– Прошу прощения?

– Эту твою квартиру в Москве никак не назовешь уютной, милый. Думаю, скелетам бы понравилось, но для людей с плотью и кровью там как-то прохладно.

Его глаза мечут молнии. Ноздри раздуваются. Он не знает, рассмеяться или отшлепать меня. Хитро улыбаясь, пристраиваюсь поближе к нему.

– Ты ходячая проблема, пташка, знаешь об этом?

– Да, но тебе нравятся проблемы.

Его взгляд смягчается. Он целует меня так, будто я самое драгоценное существо на свете, а потом хрипло произносит:

– На самом деле я люблю проблемы. Я люблю их больше всего на свете.

Решено. Моей следующей татуировкой будет слово «Проблема». И я дам ему выбрать, на каком именно месте ее набить.

Я с невинным видом спрашиваю:

– А знаешь, что я люблю больше всего на свете?

– Что?

– Одну гориллу, которую я недавно повстречала. Как только привыкнешь к пугающему облику и бесконечному ворчанью, она на самом деле очень милая.

Его улыбка так же ослепительна, как и любовь, сверкающая в его глазах.

– Я слышал такое о гориллах.

Он снова меня целует, на этот раз глубже. Запускает язык мне в рот и нежно обвивает рукой шею. Кладу свою руку поверх его и заставляю сжать крепче. Он посмеивается прямо мне в рот и шепчет по-русски что-то явно грязное. А потом продолжает по-английски:

– Ты родишь мне ребенка. Станешь моей женой. И будешь центром моей вселенной и королевой рядом со мной.

Его голос опускается.

– Но сначала я снова тебя трахну и покажу, кто твой повелитель.

Он переворачивает меня на живот, ставит на колени и шлепает по заднице ровно пять раз. Я со смехом зарываюсь лицом в одеяло.

Да, Папочка дома.

Да, дома.

Две недели спустя.

Спасибо Саре Фергюсон, Летиции Хассер, Линде Ингмансон, Шэннон Смит, Стефани Мейер, Елени Каминис, моему мужу Джею и всем потрясающим членам команды «Гайсингер». И еще всем тем, кого я обязательно вспомню, когда книга выйдет в печать.

Если вы еще не читали серию «Опасная красота», то там мы впервые встречаем Пахана и Киллиана. Киллиан также появляется в серии «Прекрасная жестокость».

Electric Daisy Carnival (EDC) –  ежегодный музыкальный фестиваль; является одним из самых крупных фестивалей электронной танцевальной музыки в мире. Проходит в Лас-Вегасе, штат Невада. Сопровождается воздушными представлениями и игрой на барабанах, факирами и акробатами на ходулях, а также девушками гоу-гоу.

Cailín –  девушка, девочка (ирл.).

Pinche pendejos –  испанское сленговое выражение; в примерном переводе –  «чертовы идиоты».