В нос ударяет едкий запах медицинского спирта и стерильности. Меня завозят на каталке в операционную, где уже включен яркий свет лампы над высоким хирургическим столом.

В руку еще в коридоре что-то вкололи, поэтому теперь я чувствую, как заметно потяжелела голова, мысли начали путаться, и совсем немного захотелось спать.

Все тело ломит, а нога жутко болит, но сейчас это словно отошло на второй план, сменившись ужасом происходящего.

Я никогда не болела и ни разу не была в больнице до сегодняшнего дня.

Две медсестры помогают мне перелезть из каталки на уже подготовленный операционный стол, от вида которого у меня даже поджилки трястись начинают.

Вскоре они покидают операционную, и кажется, я остаюсь здесь совсем одна, однако это не так.

Операция начнется совсем скоро, и я чувствую, как мое бедное сердце очень быстро бьется в груди, а во рту от страха становится сухо.

За спиной доносится какой-то шорох металла и инструментов. Дыхание спирает. Уже совсем скоро. Господи, помоги.

Кто-то подходит ко мне слева. От сильного волнения либо же введенного ранее препарата моя реакция словно бы затормозилась, поэтому сейчас я даже голову поднять не могу. Лишь сильно вздрагиваю, не в силах успокоить свое бешеное сердце.

Чувствую только, как подошедший берет меня за левую руку, прикладывает большой палец к запястью и немного надавливает, считая пульс. Его руки очень крупные и теплые. В белых хирургических перчатках. Это врач.

– Скоро надо будет подняться и сесть. Слушать меня.

Голос мужской, грубый. Чуть хриплый, явно прокуренный, не дающий ни шанса на возражение.

– Х… хорошо.

В отличие от его, мой голос сильно дрожит и сбивается. Никогда не заикалась, но сейчас от шока не могу даже нормально слова связать. Еще утром я не ожидала оказаться на операционном столе первой городской больницы, но так получилось. Это моя дурацкая ошибка, невнимательность, и этого вообще не должно было произойти со мной.

Мне надо было готовиться к вступительным экзаменам в балетную академию. И я готовилась. Много и долго, пока в один момент моя нога не подвернулась. Я не заметила края и упала со сцены прямо на сложенные внизу декорации. В лодыжке что-то сильно затрещало, и я услышала жуткий хруст.

Это были мои кости, после чего шевелить ногой я больше не могла. Я всегда берегла ноги, это был мой главный инструмент в балете, но теперь даже не знаю, к чему приведет эта травма. Лишь бы там был просто ушиб. Господи, пожалуйста…

Вскоре после падения меня кто-то буквально отодрал от пола, и ребята из группы сразу вызвали скорую. Все время по пути в больницу я была в шоке и могла только кричать от невероятной боли и глотать слезы. Мои тренировки сорваны, а до поступления в академию всего месяц.

Я все еще толком не знаю, что случилось с моей ногой, но, судя по тому, что после снимка пожилой строгий хирург с фамилией Климнюк меня сразу в операционную отправил, дела мои плохи.

Сейчас я лежу на этом жестком операционном столе в одной только синей полупрозрачной медицинской накидке. Всю мою одежду забрали медсестры при подготовке, а волосы сказали заплести в косу, что я и сделала. Проклятые курицы отобрали даже нижнее белье, мою единственную защиту, поэтому сейчас я невольно себя руками обхватываю, чувствуя крайнюю степень смущения от близости с этим врачом.

Это точно мужчина. Я улавливаю легкий запах его парфюма. Холодный и заставляющий меня внутренне еще больше всю сжаться от страха.

– Ты дрожишь. Тебе холодно? – бархатный низкий голос разрезает стерильный воздух операционной, а у меня слезы собираются в глазах. Врач совсем рядом, но я не вижу его. Он что-то делает прямо за моей головой. Я слышу, как что-то щелкает, рядом загорается монитор.

Мое бедное сердце стучит уже где-то в горле.

– Мне страшно. Я боюсь операции. И нога болит… Очень. Я упала. Упала со сцены.

Начинаю реветь. Жалко становится себя просто до невозможности. Вот так в один день жизнь может перевернуться вверх дном.

Он ничего не отвечает, и я прикусываю губу, понимая, что до моих причитаний этому доктору, похоже, вообще нет никакого дела.

Вздрагиваю снова, когда доктор становится сзади и касается моего плеча.

– Сядь на стол. Поднимайся.

Сильной рукой он придерживает меня за локоть, и я все же сажусь, чувствуя невероятную боль в ноге. Малейшее движение ею просто убивает.

– Сейчас надо сделать выдох и не двигаться. Я ввожу наркоз. Поняла?

– Да. Это очень… очень больно?

Не узнаю свой голос. Поникший и сиплый. Что-то мне уже совсем страшно становится. Я думала, что наркоз в руку там делают… Укол один, и уснула.

Разве нет? Похоже, что нет.

– Неприятно скорее. Сними накидку.

– Что? Зачем это?

– Мне надо доступ к твоему позвоночнику получить.

Сглатываю, понимая, что под накидкой у меня нет одежды. Совсем. Я же не буду голая перед ним сидеть тут? Еще чего. Конечно, нет. Что делать…

Обхватываю руками тело, ощущая, как сильно дрожу сейчас в этот момент. Перед глазами все расплывается. Кажется, мои силы постепенно покидают меня, делая податливой, с совсем одурманенной головой.

Это точно тот укол перед операционной. В нем была какая-то дрянь, от которой я теперь словно пьяная. Едва ли мысли в кучу собираю.

– А можно так, чтоб не снимать накидку… Это же вы тогда мою грудь увидите. Я так не могу. Я вас не знаю.

Слышу раздраженный голос позади себя:

– Я не буду смотреть на твою грудь. Давай. Помогу тебе.

Замираю от стыда, когда этот врач действительно помогает мне снять накидку, опуская ее с моих плеч и оголяя меня до пояса. Он действует быстро и холодно, совсем не касаясь кожи, провоцируя стаю мурашек.

Еще ни разу в жизни я не оголялась полностью ни перед кем. Этот врач сейчас стоит за моей спиной, я его до сих пор не вижу, и от этого мне еще более страшно и стыдно. До чертиков просто.

Вздрагиваю, когда чувствую, как к уже голой спине прикасаются явно очень сильные руки. Боже, он трогает мои позвонки, прощупывая их пальцами. Грубовато, особо не церемонясь. Точно как врач.

После этого доктор буквально прогибает меня вперед, надавив на шею и заставляя слушаться его беспрекословно. В других обстоятельствах я бы, наверное, уже орала как ненормальная, но только не сейчас, когда я полуголая наедине с ним в операционной.

Я его пациентка, с которой он может сделать все что угодно, поэтому свой нрав я все же придерживаю.

– Сделай выдох и не двигайся. Обхвати колени руками. Да. Хорошо.

Вздрагиваю, когда чувствую, как доктор смазывает область чуть выше поясницы чем-то мокрым и холодным. По резкому запаху понимаю точно: спирт.

Ох, лучше бы мне общую анестезию сделали, а не эту жуткую… в позвоночник. Даже думать не хочу, как это делается и какого размера иглу он сейчас запустит мне прямо в спину.

Становится страшно. Чувствую себя совершенно беззащитной и ранимой в этот момент. Хочется сбежать. Куда-то очень далеко, быстро и со всех ног, однако я даже не представляю, когда теперь вообще ходить смогу, не то что бегать.

Каменею вся, когда слышу какое-то шуршание позади, после чего чувствую, как в спину впивается игла.

Жжет. Неприятно. Дико неприятно!

Господи, помоги.

Мне совсем ничего не снится, даже родители, которых я так мечтаю увидеть хотя бы под наркозом. Спиной ощущаю твердый неудобный стол, а значит, я уже не сплю.

Открываю глаза от каких-то резких металлических звуков. В голове словно мед всколотили, все какое-то заторможенное и расплывчатое, но спать мне уже совсем не хочется.

Немного голову приподнимаю и вижу, как над моей травмированной ногой склонились двое врачей в хирургических костюмах и что-то делают прямо сейчас!

Мамочки. Они же режут меня в эту самую секунду!

К горлу подкатывает тошнота, и я резко хватаю ртом воздух, все еще не понимая, что происходит. Кажется, последние события слиплись в какой-то комок, и сейчас в моем состоянии соображать мне трудно.

– Помогите. Где я… Что…

Слезы подступают к глазам. Это кажется каким-то страшным сном, который все никак не заканчивается.

Хочу подняться, но в тот же миг чьи-то сильные руки ложатся мне на плечи и укладывают обратно на операционный стол.

– Ты на операции еще. Вставать нельзя.

Тот самый бархатный низкий голос. Я уже точно слышала его, и кажется, сегодня.

Немного тошнит, когда слышу едкий запах спирта и каких-то препаратов. Мне не больно, но морально это выдерживать просто ужасно. То самое ощущение, когда понимаешь, что прямо сейчас твое тело режут на части.

– Нет, перестаньте, я не хочу!

Я вроде как взрослая уже, однако в этот момент начинаю жалобно хныкать и стонать. Этот чертов день все никак не заканчивается. Сегодня должна быть финальная тренировка, а не операция!

Ну почему, почему мне так не везет-то все время?

Из глаз стекают слезы, и я невольно кривлюсь от жалости к себе.

– Хватит, пожалуйста! Пожалуйста…

Реву, но чувствую, как кто-то убирает мои волосы с лица и проводит ладонью по голове.

– Спокойно. Посмотри на меня. Я тут. Посмотри мне в глаза.

Открываю вымученные веки, смотрю вверх, и впервые вижу склонившегося прямо надо мной врача. Он в белой хирургической маске, закрывающей все его лицо, кроме глаз. Таких темно-зеленых, больших, невероятно красивых глаз, обрамленных черными густыми ресницами. Волосы доктора тоже не видно из-за медицинской шапки синего цвета.

– Кто вы такой?

Знаю, вопрос глупый, но в этот момент мне как-то не до логических рассуждений. Я лежу на операционном столе в окружении как минимум трех врачей-мужчин, и мне уж точно не до смеха.

– Врач. Анестезиолог-реаниматолог. Кирилл Александрович. Я тебе эпидуральную анестезию делал, помнишь?

– Ага… помню.

Почему-то сильно заплетается язык, но я изо всех сил борюсь с собой. Спать все еще не хочется, как ни стараюсь. Почему вообще я проснулась раньше времени? Что это за пытка-то такая…

Снова пытаюсь подняться, но Кирилл Александрович не дает. У него прямо-таки стальная хватка и очень сильные руки.

– Нет. Не вставай. Как тебя зовут?

Он все еще склонился надо мной и так смотрит на меня, что я аж замираю. Прямо, строго, опасно. Глазами своими изумрудными сканирует, завораживая меня.

Смотрю на него и произношу тихо, но он слышит:

– Я Ляля.

– Да я понял, что ты ляля. Как тебя зовут?

– Ляля. Имя такое. Ляля Ромашкина.

– Хорошо. Не двигайся, Ляля. Еще не закончили.

Жаль, что я не вижу его лица, но глаза вижу, и боже, какие они… Как омуты, словно драгоценные камни. Невероятно притягательные. Красивые, будоражащие.

Какой-то хруст сразу же приводит меня в чувство. Как я могу любоваться глазами врача и спокойно с ним болтать, пока хирурги собирают мою ногу?!

Какой кошмар.

– Я не хочу больше. Отпустите! У меня уже не болит нога. Мне уже лучше. Намного.

Всхлипываю. Пытаюсь встать, но его железная рука намертво меня прибивает обратно к столу.

– Нет, рано. Нельзя. Твоя нога не болит, потому что сейчас ты ее не чувствуешь. Спокойно. Операция ещё идет.

– Я не хочу… мамочка!

– Кирилл, да усыпи ты ее уже! Работать мешает, – улавливаю чей-то раздраженный голос. Кажется, я уже слышала его. Когда делала рентген. Этот тот самый пожилой врач. Климнюк, кажется.

– Нельзя, у нее сердце слабое. Перебои все время. Я и так уже лошадиную дозу ввел. Ромашкина, так чувствуешь что-то?

– Где?

Кажется, он как-то проверяет мою чувствительность, однако я вообще ничего не ощущаю.

– Понял. Хорошо.

Устало прикрываю глаза, но понимаю, что спать все равно совсем не хочу.

Слышу, как тикает слева мой пульс. Быстрый, как у мышки. На пальце какая-то прищепка установлена.

В руке капает прозрачная капельница. Раз. Два. Три.

Становится не по себе. Операция кажется вечной, хотя мне вроде уже лучше. Наверняка там ничего страшного нет. Ох, сколько же новых движений я теперь пропущу, подумать страшно. А вдруг… вдруг вообще не поступлю в академию в этом году?

Холодок проходит по спине. Ой, нет. Даже думать об этом не смею. Я стану известной балериной. Обязательно стану.

Открываю глаза, смотрю вверх, но теперь не вижу этого доктора в синей шапке и маске. Его нет рядом, нет!

Загорский сам занимался подготовкой к операции этой молодой пациентки, которую привезли на скорой. Слишком молодой, он бы даже сказал, так как девчонка была хрупкой и какой-то уж больно мелкой.

Кирилл первым делом подумал, что это вообще из детского отделения, но, почитав карту болезни, быстро прикинул даты. Восемнадцать лет. Он и не сомневался, что ей больше. Понятно теперь, чего девчонка такой пугливой была. Зеленая еще.

Странная, конечно. Вместо того чтобы переживать за свою переломанную в двух местах ногу с разорванными связками, эта куколка боялась, что ее кто-то увидит голой.

У Загорского был огромный поток пациентов, и мужчина уже не обращал внимания на эти тонкости и голые тела. Он реаниматолог-анестезиолог, и его задача, чтобы пациент дышал. Все. Остальное его не волновало.

Улыбка невольно тронула губы мужчины, и хорошо, что в тот момент он был в маске.

Как ни крути, но эта девушка привлекла его внимание, хоть у него таких пациенток все время и так вагон и маленькая тележка.

Однако все же именно эта девчонка чем-то зацепила глаз. Нет, она ему абсолютно не понравилась как женщина. Скорее удивила своими странными закидонами, невероятной стеснительностью и тем, что болтала просто без умолку почти всю операцию.

У пациентки были длинные темно-русые волосы, серые глаза с черными ресницами и маленький нос. Пухлые розовые губы часто подрагивали, а еще она их прикусывала. От нервов, наверное, практически все время.

Когда анестезию ей делал, Загорский не мог не отметить выпирающие худые позвонки, длинную шею и хрупкие плечи. Она не была истощена, тело явно тренированное. Спорт, танцы, может быть. Уже на операции врач понял, что девочка балерина.

Пациентка то и дело лепетала про сцену, балет и Джульетту, которую собирается играть, что немного раздражало не только Кирилла, но и всю операционную бригаду. Все же лучше работать под музыку или просто в тишине, а не в сопровождении монолога полусонной пациентки, которая мелет черт-те что.

Ляля. Странное имя. Загорский даже не думал, что еще где-то используется, но ее звали именно так, и это имя ей очень подходило. Кукольное лицо, хрупкое тело, тонкий нежный голос.

Мужчина был первоклассным врачом и работал в этой клинике уже седьмой год подряд. Начиная практически с нуля, он вырос до уважаемой должности и теперь был ведущим анестезиологом-реаниматологом центральной городской клиники, заведующим реанимации.

Проводя до сорока операций в месяц, Кирилл чертовски уставал, но ему нравилась его работа. Пациентов было много и разных, но куколка эта явно выделялась из серой массы.

И пусть за нее в тот момент говорили введенные препараты, напрочь развязав язык, Загорского позабавила эта еще не растраченная юная прямота и непосредственность.

Открываю вымученные глаза и вижу полутьму. Все тело ломит, а еще жутко, просто до невозможности хочется пить. Во рту словно пересохло все, губы потрескались.

Я ничего не пила с самого утра. Перед тренировкой не позавтракала, а потом случилось то, что случилось, и воды мне, конечно, никто не давал.

– Пить. Я хочу пить…

Говорю это вслух вроде, но никого рядом нет. Только датчики какие-то все время пищат над головой. Где я, что случилось…

Пытаюсь пошевелить ногами, встать, но ничего не получается. Полтела все еще онемевшее, а это значит, что после операции прошло совсем немного времени.

Хочу на бок перевернуться, но не тут-то было. Сил нет. Тело словно танком переехали. Даже голову поднять не могу. Блин. Приехали, что называется. Ляля и декорации. Сломанная нога. Аншлаг. Аплодисменты.

В нос ударяет какой-то едкий запах медикаментов из коридора. К горлу тут же подкатывает едкая тошнота. Мне плохо, ой…

– Голову поверни. Вот так. Да. Носом дыши.

Мою голову, словно неваляшку, кто-то поворачивает набок. Жадно хватаю ртом воздух. Становится чуть лучше.

Открываю глаза и в этой полутьме вижу мужчину, который стоит совсем рядом со мной. Это врач. Очень высокий, большой. В синем медицинском костюме, кажется.

– Вы кто?

– Анестезиолог. Кирилл Александрович. Мы виделись. В операционной.

Сглатываю, пытаясь вспомнить. Голова плохо работает. Мне хочется спать.

Да, я помню его. Точно помню. Тот самый голос бархатный. Это врач, который говорил со мной, успокаивал на операции. Точно он.

– Да, я помню вас. Вы меня по голове гладили.

Говорить все еще тяжело, но я пытаюсь. Все время хочется облизать пересохшие губы, но сил нет даже на это.

– У тебя болит что-то?

Прислушиваюсь к себе. Я своего тела нижнюю половину так точно не ощущаю. Странно и не особо приятно это.

– Нет, не болит. Не чувствую ног. Совсем. И пошевелить не могу.

– Это нормально. Скоро пройдет.

Кажется, только сейчас замечаю, что у меня какие-то трубки торчат в носу. Тут же руку тяну к ним, но мои пальцы быстро перехватывает сильная ладонь врача. Ой, какая она большая, эта ладонь.

– Это кислород. Не трогай.

– Я хочу встать. У меня уже спина болит.

– Нет, Ляля. Лежи спокойно. Ты еще не отошла от наркоза. Давай ляг обратно.

Сейчас этот врач без перчаток, и я могу ощутить его прикосновение к своим пальцам. Теплые руки и очень сильные. Не знаю, почему я так решила, но чувствую это.

– Я пить хочу очень. Пожалуйста, дайте воды.

– Нельзя еще.

Поджимаю губы. Блин. За каплю воды я бы сейчас душу продала. Вот правда. Еще никогда в жизни такой сильной жажды не испытывала.

– Где твои родители? Уже три часа прошло после операции. Почему никто не смотрит за тобой?

– Умерли.

Говорю тихо, но он услышал. За мной некому следить. Бабушка есть, но она плохо ходит. Плевать. Я вообще-то сильная и сама всегда справляюсь с проблемами. Хотя, если уж быть честной, до этого ни разу не болела и в больнице оказываюсь впервые.

Я вообще не знаю, как себя вести и что делать. Я хочу пить. Это сейчас самое сильное мое желание.

Сглатываю. Во рту все еще дико сухо.

Вдруг чувствую влагу на губах. Кажется, какая-то марля прикасается к ним. В рот попадает буквально пара капель воды. Мало. Чертовски мало.

– Оближи губы. Пока достаточно.

Голос грубый, командный, но я слушаюсь.

Становится чуть лучше, но все равно до дикости пить хочется.

– Спасибо.

Блин, когда этот наркоз уже выветрится? Чувствую себя отвратительно.

В следующую секунду снова ощущаю прикосновение, но теперь уже к запястью. Не больно, но так… как-то волнительно.

Открываю глаза. Этот доктор. Кирилл Александрович. Я вижу его силуэт. Ого, что-то он очень сильно высокий и широкий в плечах. Сейчас без маски, но в этой полутьме его лицо плохо видно.

Он взял мою руку и зачем-то приложил палец к запястью. Да он же… пульс мой считает, смотря себе на часы на правой руке. Такие черные и строгие. Бликами переливаются.

Замираю, когда мужчина прикасается к моей нежной коже теплыми пальцами. Губу только прикусываю и наконец могу выдохнуть, когда он молча отпускает мою руку.

Поднимаю на него сонные глаза.

– Кирилл Александрович, я помню, что не спала на операции. Я ничего лишнего не говорила?

– Нет, Джульетта. Нормально все. Отдыхай.

Даже в этой полутьме я замечаю блеск его глаз, а еще, кажется, у него темные волосы и короткая щетина. И красивый он, кажется.

Ой, голова что-то вообще не соображает, и я устало прикрываю глаза.

Надеюсь, врач прав и я не говорила под наркозом ничего дурного. Я вообще-то воспитанная девочка и не стала бы нести всякую чушь. Ну, теоретически.

После этого мужчина выходит, а я, кажется, засыпаю, отчаянно надеясь на то, что мне просто приснилось, будто я доктору этому в любви признавалась прямо на операционном столе.

– Ромашкина, солнце уже встало.

Приоткрываю уставшие веки, зажмуриваюсь от яркого света. Что, уже утро наступило?..

Поднимаю голову и вижу пожилого мужчину в белом халате. Не знаю даже, сколько ему лет. Похоже, что где-то шестьдесят, судя по седым волосам и отчетливой сетке морщин у глаз.

Стойте… Я помню его. Он смотрел мои рентгеновские снимки, как только я поступила в больницу.

– Как самочувствие, были боли?

– Были. Чуть не умерла от них.

Потираю рукой глаза и пытаюсь встать, но не тут-то было. Острая боль в ноге пробирает меня всю, и я невольно шиплю. Как же больно…

– Не спеши пока вставать. Рано. Давай перевязку сегодня я делаю, а начиная с завтра, уже медсестры сами будут.

Тон этого врача точно как у военного, не дает и шанса возразить. Интересно, все медики такие холодные сухари? Похоже, что да. Это у них, наверное, еще в медицинском институте прививается вместе с отказом от жалости и сострадания к больным.

Киваю и вижу, как этот врач проталкивает вперед какую-то тележку. На ней стоят разные бутыльки и выложены стерильные перевязочные материалы.

– Как вас зовут?

– Климнюк Геннадий Петрович, заведующий травматологическим отделением. Я тебя оперировал вместе с Загорским и Семеровым. Буду твоим лечащим врачом. Медикаменты уже тебе назначил. В первые дни будут антибиотики и анальгетики, дальше посмотрим. Родители есть? Препараты дорогие, сразу скажу, ну и надо, чтобы тебе кто-то помогал. У нас питание здесь не очень.

– Нет. У меня бабушка только. Да я сама справлюсь, а за препараты… поняла. Подругу помочь попрошу.

– Хорошо. Разберемся. Значит, так, Ромашкина, ногу беречь. Не мочить. Не наступать пока. Костыли тебе выдадут. Ходить осторожно, не падать, а то сустав второй раз я точно собирать тебе не стану.

Климнюк говорит жестко, без всяких там церемоний, и я только успеваю запоминать, что меня теперь ждет.

Поджимаю губы. Становится до невозможности стыдно и еще неловко. Кажется, я припоминаю, что без умолку просто говорила во время операции. Это никому не нравилось. Вот блин.

Судя по недовольному тону моего врача, Геннадий Петрович тоже это помнит.

– Скажите, когда я смогу вернуться к тренировкам? Когда вы выпишете меня?

– Не так быстро, Ромашкина. Дай время ране зажить, потом рентген назначу. Месяц точно. Хочу увидеть, как будет кость срастаться.

– Что? Какой еще месяц?! Вы что, у меня же поступление, у меня планы, балет…

Сердце пропускает пару ударов. Я не могу так долго ждать. Просто не могу.

– У тебя два перелома со смещением. Связки тоже повреждены. Вручную вчера с Семеровым собирали твой сустав, как пазл. Травма тяжелая. Сразу скажу.

– Боже, нет…

Слезы подступают к глазам. Звучит как приговор для меня, но я не верю. Все заживет. Я восстановлюсь. Я же балериной хочу стать. Очень.

– Так, давай ногу показывай.

Тон Геннадия Петровича очень строгий. Ему явно не до сантиментов и уж точно не до моего балета.

Быстро вытираю слезы ладонями. Что-то я раскисла. Надо собраться, и побыстрее.

Медленно опускаю одеяло и вижу, что я голая. Совсем голая! Накидка сползла до самой талии, а трусов на мне нет.

Мои глаза, наверное, по пять копеек становятся. Сердце ускоряет ритм. Вцепляюсь в это одеяло пальцами намертво и смотрю на врача.

– Нет, мне полностью не надо одеяло снимать. Подними, чтобы доступ был к лодыжке.

Сглатываю, чувствуя невероятное облегчение.

Медленно тянусь к одеялу и с помощью Геннадия Петровича открываю вид на перебинтованную ногу. Она в какой-то гипсовой лангете до колена и туго перемотана белыми бинтами, из которых торчат трубки дренажей. Кое-где кровь проступила уже. Что там, под повязками этими, даже представить страшно.

Замираю, когда хирург надевает перчатки, берет ножницы и начинает срезать бинты.

Делает это очень быстро, хватко и без особых церемоний.

– Ай, ай!

– Так, а ну, не дергайся. Что ты как маленькая.

К глазам подступают слезы от его тона, но это ерунда по сравнению тем, что предстает моему взору. Не могу сдержать всхлип, когда врач снимает все бинты и я вижу свою горемычную лодыжку.

Ох, бедная моя лапка. Отечная, тщательно измазанная йодом. Прикусываю губу. Да уж. На пуанты сейчас точно не встану с такой ногой.

Длиннющий шрам вдоль ноги унизан черными нитками. Даже не знаю, сколько тут швов. Наверное, не меньше двух десятков. Мамочки.

Прикладываю руку ко рту, роняя слезы, и смотрю на эту вот “красоту”.

– Господи…

– Господь тут ни при чем.

Весь день я лежу в кровати, не вставая. Вся в каких-то трубках и проводах. Кислород мне уже убрали, и в нос больше ничего не дует, но на пальце еще есть датчик, и что хуже всего – катетер.

Нет, тот, что в руке, не беспокоит меня. Другой. Мочевой.

Чуть ли не ору, когда случайно нащупываю его между ног. Боже, какой кошмар. Вообще-то я сама в туалет могла ходить, и после операции тоже.

Трубка небольшая, но длинная. Даже представлять не хочу, что кто-то видел меня между ног, когда его устанавливал. А он видел. По-другому бы не получилось, поэтому я всеми силами надеюсь, что катетер устанавливала мне медсестра.

По крайней мере, когда я была в сознании, я не видела, чтобы тот врач-мужчина что-то делал у меня между ног. Кирилл Александрович. Он рядом был со мной на операции и говорил со мной. Пусть строго, но и это помогало мне не сойти с ума от страха.

Чувствую себя какой-то развалюхой, хоть мне всего восемнадцать. Не привыкла я что-то болеть. Это просто отвратительное чувство.

Периодически заходят медсестры и колют мне, наверное, обезболивающее, так как вскоре после них боль в ноге отступает.

У одной из медсестер я выпрашиваю немного воды и наконец могу утолить жажду, однако, сколько ни пью, хочется еще.

Я еще в реанимации, поэтому здесь не пускают посетителей к пациентам, хотя даже если бы и пускали, ко мне никто бы не пришел. Бабушка сильно болеет в последнее время. Ей самой уход нужен, а не мне супчики таскать в больницу.

Корю себя, наверное, уже в сотый раз за глупость. Если бы я не упала со сцены, если бы не перецепилась, ничего бы этого не случилось. Тренировалась бы снова себе сегодня, а не лежала в больнице с перебинтованной поломанной ногой.

Еще более неловко и стыдно мне в жизни не было, но сейчас боль реально такая, что уже вовсе не до смеха.

Кирилл Александрович как-то странно откашливается и подходит ко мне.

– Тебе что, не сняли мочевой катетер до сих пор? Утром еще должны были.

– Нет. Не сняли. Наверное, забыли, – бубню себе под нос, невольно сильнее натягивая одеяло. Как-то колко мне и неправильно, что ли… В общем, я жутко, просто до предела стесняюсь этого врача.

Сама не знаю почему. От него веет приятным запахом и мужественностью просто за версту.

Прикусываю губу. Как-то теряюсь я рядом с ним.

Дура. Лучше бы молчала. Сейчас бы уже не сидела, наверное, красная как рак, с горящими щеками.

– Ложись. Давай я сниму.

– Вы? Не-ет!

Тереблю пальцами край одеяла. Это ж ему туда надо будет смотреть. Еще чего.

– Если не хочешь, чтобы я это сделал, сиди и жди своего врача до утра.

Кажется, его обидели мои слова.

Доктор уже разворачивается, чтоб уйти, но я буквально в последний момент хватаю его рукой за край медицинской рубашки.

– Стойте! Пожалуйста. Хорошо… Сделайте вы. Это же не больно?

– Нет. Не больно.

В его голосе какая-то сталь прослеживается, и даже раздражение, отчего мне становится еще более неловко. А он с характером. Чисто врачебным. Таким… как черствый хлеб. Сухарь называется.

– А вы… смотреть не будете?

– В смысле?

– Ну, это, смотреть туда.

Кажется, мое сердце сейчас просто выпадет и домой поскачет. Мне страшно. Еще ни один мужчина ТАМ не смотрел меня…

А вдруг там что-то не так? Мало ли.

Вижу, как от моих слов Кирилл Александрович поднимает одну бровь. Похоже, я что-то не то сказала. Или что?

Я ожидаю, что сейчас он начнет смеяться надо мной, но что-то ему не весело. Мужчина смотрит сейчас на меня как на… дурочку.

– А как, по-твоему, я должен снять катетер с тебя, не смотря туда, где он находится?

Пожимаю плечами.

– Не знаю… Глаза закрыть.

– Так, все, Ляля. Или я делаю, или терпишь до утра.

Сглатываю. Перспектива мучиться и лежать до самого утра с этой трубкой между ног меня совсем не привлекает.

– Хорошо! Делайте вы. Пожалуйста. Я не вытерплю до утра.

Слышу шумное дыхание, после чего Кирилл Александрович подходит к раковине в углу палаты и тщательно вымывает руки с мылом. После промакивает их бумажным полотенцем, достает из медицинского шкафчика стерильные перчатки, надевает их и идет прямо ко мне.

Замираю. Что-то мне уже страшно.

– Одеяло убери.

Закусываю губу, но слушаюсь. Боль уже просто на грани.

Медленно тянусь к одеялу и откидываю его, зажмуриваясь.

Боже, как мне стыдно! Кажется, даже дышать перестаю. Я же голая там. Совсем голая перед этим взрослым мужчиной.

Ну и что, что он врач! Он также и мужчина. Взрослый мужчина, от которого у меня почему-то сильно учащается дыхание.

Вздрагиваю, когда Кирилл Александрович подходит очень близко и прикасается к моему бедру. Не больно. Буквально двумя пальцами в перчатках.

– Ножки шире немного. Не напрягай живот.

Преодолевая просто вселенское уже смущение, делаю, как он говорит.

Вскоре по телу проходит разряд оголенного тока, когда я чувствую, как к нежным складочкам промежности прикасаются умелые руки врача в перчатках. Что он делает, что…

– А-ай! Больно. Больно! – громко вскрикиваю, когда ощущаю, как анестезиолог одним махом вытащил мочевой катетер из меня. Сразу же замечаю, что болеть там стало меньше. Сглатываю. Смотрю на врача, жадно хватая ртом воздух.

– Чего ты кричишь? Не больно ведь. Страху было больше.

Доктор выбрасывает катетер и снимает перчатки, а я быстро натягиваю одеяло, чувствуя, что щеки уже просто горят огнем.

Странно, почему я так реагирую не него… Он же врач. И наверняка ему вообще было все равно, что он ко мне прикоснулся.

– Жечь еще может немного, но болеть уже не будет.

– Спасибо… Вы могли не делать этого.

– Чтобы ты мне на всю реанимацию кричала от боли? Нет уж.

Сухо и холодно.

Поджимаю губы. Понятно теперь, зачем он сделал это. Чтобы я не тревожила других больных своими криками.

– Кирилл Александрович, спросить можно?

– Смотря что.

Он смотрит на меня строго, и я невольно сильнее натягиваю одеяло, стараясь защититься от пристального взгляда врача.

– Геннадий Петрович говорил, что я на операционном столе болтала. Я ведь ничего такого не сказала там? Мне почему-то кажется, я говорила что попало, даже… в любви вам там призналась.

Невинно хлопаю глазками. Ну а что? В адекватном состоянии я могла такое сказать только под действием сильных препаратов и уж точно не при первой встрече с мужчиной.

Я вообще не влюбчива. Ну, по крайней мере, до сих пор не влюблялась ни в кого.

Врач смотрит на меня, и после я впервые вижу, как он улыбается. Мамочки мои.

Боже, какой он… красивый! Лучезарная улыбка просто. Такая, от которой колени бы подогнулись, если бы я сейчас стояла перед ним.

– Тебе не кажется.

Сердце пропускает пару ударов. Что я наделала?!

– Простите, я не…

– Все нормально. Ты была под препаратами. Мне пациенты и не такое на операционном столе выкладывают. Один как-то номер карты продиктовал. Не бери в голову, малышка.

Обнимаю себя руками. Почему-то мне теперь еще более неловко перед ним.

“Малышка”. Произносит так, словно я ребенок. А я не ребенок! Мне восемнадцать, вообще-то, уже. Интересно, а ему сколько… На вид он взрослый мужчина.

– Спасибо.

Доктор выходит, а я нервно тереблю край одеяла.

Видимо, это все же был не сон и я реально молола черт-те что на операционном столе.

Становится меганеловко уже перед ним.

Этот мужчина уже видел меня всю голой, а я ему в любви призналась. Да уж…

И еще. Я не заметила обручального кольца на безымянном пальце Кирилла Александровича. Получается, он что, не женат? Так, чисто интересно.

Следующим утром я просыпаюсь от дикого голода. Еще никогда в жизни такого не было, но сегодня это именно так. Господи, я голодная, как зверь, и очень хочу пить. Жду не дождусь уже, когда меня переведут из реанимации, так как, честно говоря, я вообще не понимаю, почему меня сюда поместили.

Кроме моего голода и отсутствия одежды есть еще одна проблема – мои волосы. Хоть они и были заплетены в тугую косу вчера, сегодня все распустилось, и без расчески, наверное, я похожа на домовенка.

Волосы темно-русые и мягкие. Если не расчесывать, превращаются в антенки, торчащие во все стороны.

Травматологическое отделение мне сразу нравится намного больше, чем реанимация. Тут все как-то легче и живее, что ли. Ну ковыляет большинство пациентов на костылях или лежит на вытяжке, но все равно. Умирающих особо нет, кроме меня, конечно. Шучу.

Я уже почти что живчиком, но все еще не могу подняться с постели.

У меня нет ни костылей, ни одежды. И если без первого я бы еще как-то поскакала на одной ноге, то без второго вообще никак.

Благо мое состояние замечает завхоз отделения и выдает мне больничную одежду. Обычная ночнушка до середины бедра. Конечно, красоты в ней нет никакой, но зато она отлично скрывает мою наготу. И на том, как говорится, спасибо.

Это городская клиника, хоть и центральная, поэтому большего я, собственно, и не ожидаю.

Костыли мне, кстати, тоже приносят. Не новые, но вроде рабочие. Проблема только в том, что я ходить на них не умею от слова совсем, но думаю, с этим как-то разберусь.

Тетя Вита, здешний повар, приносит мне горячего супа. Ей лет, наверное, пятьдесят уже. И она как-то сразу располагает к себе.

Добрая и заботливая, и даже ее не очень вкусный больничный суп я уплетаю за обе щеки. Голодная я потому что, точно дикий зверек.

Ближе к полудню раздается скрип двери, и вскоре я вижу медсестру. Темненькая, среднего роста, с небольшим лишним весом, но зоркими глазами.

– Привет, я Наташа. Ты Ромашкина Ляля?

– Да. Я.

– Перевязку делаем?

Поднимаюсь на кровати.

– Ага. Делаем.

– Сейчас тогда, возьму все.

Уже через минуту Наташа возвращается с точно такой же тележкой, которая была вчера у моего лечащего врача Геннадия Петровича.

Когда медсестра разрезает бинты на моей ноге, её глаза становятся больше.

– Да уж… Как тебя так угораздило, бедняжка?

– Со сцены упала.

– Со сцены? Ты что, актриса какая-то?

Поджимаю губы. Больная тема.

– Балерина.

– Ого. Ничего себе! Давай посмотрим, что тут у тебя… Ох и постарались же наши хирурги. Швов, конечно, тебе наделали целую кучу.

Наташа промакивает рану йодом, и я морщусь. Как же больно, а выглядит так вообще… ужас просто.

Мало того, что швов тут до фигища, так еще и нитки везде торчат, дренажные трубки плюс отек. Зрелище, конечно, не для слабонервных.

Отворачиваюсь. У меня слезы на глаза наворачиваются от этого вида. Горько и больно. Обидно просто до ужаса. Я всегда ноги берегла, а тут… упала. Как я теперь танцевать буду с таким шрамом? Просто кошмар.

– Да не плачь. Поверь, я тут еще хуже травмы видела. Заживет. Вот увидишь. Бегать еще будешь. Тебя кто оперировал?

– Геннадий Петрович и этот… Семеров.

– Ого! Ну так тебе повезло. Один с тридцатилетним стажем, тогда как второй рядовой хирург в нашей больнице. Он очень талантлив, к нему очереди целые пациентов. Поверь, лучше хирургов не найти, хоть у Семерова и характер дерьмо. Зато специалист он первоклассный. А анестезиолог кто был?

– Кирилл Александрович. Загорский.

Тут же замечаю на лице Наташи полуулыбку, которую она тут же прячет. Она и его знает?

– Что? Ты тоже его знаешь?

– Да. Знаем мы таких. Девочка, ну ты прямо счастливица. Наша самая ценная троица тебе операцию делала. Загорский классный наркоз делает. Он наш лучший анестезиолог-реаниматолог в больнице. Как специалист прекрасный. Котяра, конечно, ну это уже другой вопрос.

– Котяра? Почему?

– Ну как тебе сказать… Ты же видела его. Молод, красив и умен, как сам черт. По нему тайно вздыхает добрая половина всего женского коллектива нашей клиники. В тридцать три уже карьера такая успешная. Заведующий реанимации, востребован. А внешность какая… Брутал. Красавчик. Тут трудно устоять.

Прикусываю губу.

– А он что? Пользуется этим?

– Да ему плевать, в том-то и дело. Я же говорю, он как кот. Дрессировке вообще не поддается, да и характер… Чисто врачебный. К такому так просто не подъедешь. Даже голову не повернет. Вот другое дело Семеров. Вот это тот еще экземпляр, но тоже без вариантов. Я даже не пытаюсь ему понравиться. Ему плевать, хоть и улыбнуться порой может так, что аж колени подгибаются.

Прикусываю губу. Мне уже нравится эта медсестра, а точнее, ее долгий язык.

– А он… женат?

– Кто? Кирилл Александрович?

– Да.

– Нет, не женат. Такого попробуй окольцуй, хотя наша Янина Драконовна уже давно точит свои коготки.

– Драконовна?

– Нет, вообще, она Сергеевна, но уж больно характерная. Поэтому да, Драконовна, но только между нами.

– А она медсестра?

– Нет, Янина Кошилина у нас тоже врач. Хирург-ортопед, притом классный. Одно время даже главной тут была, но потом Климнюк стал заведующим. Она давно запала на Кирилла Александровича. Ухватилась за него намертво просто. Да и пора ей. Понятно все. Родить она хочет. Ей уже тридцать пять. Часики-то тикают. У них там мутки и типа все серьезно, так что ты не заглядывайся на него. Занят он. Серьезно притом.

– Я и не заглядываюсь. Вообще не заглядываюсь.

– Вот и молодец. Это не мое дело. Да и не твое, если честно. Давай. Все уже. Готово.

Наташа собирает все принадлежности и закручивает бутыльки, а я тяжело вздыхаю.

У Кирилла Александровича, оказывается, женщина есть. И почему это так сильно меня огорчает?

В травматологическом отделении я уже второй день, однако привыкнуть к этому всему до сих пор не могу. Постоянно кто-то ходит, кто-то орет, и еще эти запахи! Боже, везде медикаменты, и пахнут они, прямо скажем, не розами.

Я очень сильно переживаю за бабулечку. Она одна дома осталась. Надеюсь, ей хоть соседка с продуктами поможет, а то я сейчас даже не доковыляю домой. В последнее время бабушка почти не выходит из дома и часто пьет таблетки от давления, но я надеюсь, что она все же поправится.

Благо Климнюк вчера позвонил ей на домашний. Мобильного у бабушки нет, да и не хотела она его никогда. По словам Геннадия Петровича, бабушка моя божий одуванчик. Слышать это от угрюмого пожилого хирурга было странновато, но я ему все же сказала спасибо.

Только сегодня мне удалось забрать вещи, в которых меня привезла скорая. Честно говоря, негусто, всего одни разорванные брюки для тренировки и тонкая кофточка, но уже что-то. Зато мобильник там был, и я смогла позвонить Надюше.

Она моя подруга с балета. Мы не конкурируем, так как она на год старше и уже поступила.

Надя обещала мне притащить одежду и еду. Я уже жду не дождусь, когда получу свою пижаму. Сидеть в больничной одежде на казенном постельном белье мне не нравится. От слова совсем.

Нога уже получше, но все еще болит, да и наступать на нее нельзя. Как только я заикнулась об этом, Геннадий Петрович чуть было мне по голове костылем не настучал. Кстати, на костылях я уже учусь ходить! Сегодня впервые прыгаю на них, как подбитый заяц, по палате. Сначала было странно, но потом я как-то приловчилась.

Сегодня понедельник, и в отделении куча людей. Новенькие, старенькие – все с какими-то травмами. Периодически в коридоре ходит Семеров, один раз издалека мельком видела Загорского, но никто из них даже не посмотрел на меня. Совсем. Даже голову не повернули.

Тоже мне. Я так понимаю, там корона у них на голову давит или что. Может, просто много пациентов и им не до меня.

Честно говоря, мне без разницы. Скорее всего, они просто чертовски заняты, так как на них почти все время хирургические костюмы вместо белых халатов, будто они в операционной живут, ей-богу.

Крепко удерживая костыли в руках, я с трудом открываю дверь палаты и выглядываю в коридор. Людей много, но и ходить-то мне надо. Становиться полным инвалидом я еще как-то не планировала.

Мне двигаться нужно, иначе не то что форму потеряю до поступления, а вообще забуду, как ходить.

Я ковыляю медленно, согнув в колене свою лапку горемычную, когда вдали коридора замечаю его. Загорский. Точно он. Очень быстро заходит в какую-то палату, а за ним идет… женщина. Чуть ли не бежит, так как шаг у мужчины большой.

Брюнетка. Такая яркая, шикарная даже. Я вижу ее накрашенные глаза даже отсюда. Красивая. Нет, она просто чертовски красивая.

Становится не по себе. Кажется, это и есть Драконовна. Янина Драконовна, только на дракона она вообще не похожа. Скорее на богиню Афродиту.

Формы тоже соответствуют. Фигурная. Даже в ее белом халате я замечаю, что у нее большая грудь, тонкая талия и округлая попа. Сама высокая, точно модель.

Что-то мне уже не очень хорошо. У меня тоже фигура красивая, но груди нет такой и близко. Я худенькая и мелкая. Для балета сойдет, но для мужчины пресно. Так бабулечка всегда говорит. Наверное, это и правда так.

От увиденного что-то больно сжимается в груди.

Медсестра Наташа, значит, не соврала. Вместе они. Любовь там у них и все дела.

Да и на что я надеялась? Что такой мужчина, как Кирилл Александрович, на меня посмотрит как на девушку?

Вот дура набитая! Просто бесконечная.

Проковыляв еще пару метров, я решаю не мозолить никому глаза и просто скрыться в своей берлоге-палате, но, резко развернувшись, не замечаю, что полы после меня уже помыты, и просто кулем сваливаюсь на серую плитку.

В тот же миг мою ногу в гипсе пронзает миллионом болезненных иголок.

– Ай, нога!

Сегодня уже среда, и я жду не дождусь Надюшку. В палате душно. Я выхожу в коридор посидеть. Тут есть что-то вроде отдельного угла с небольшим диванчиком.

Мимо меня проносятся медсестры. Ковыляют больные, но, честно говоря, мне нет до них никакого дела, так как вдали коридора я снова замечаю его.

Опять только мельком, но этого тоже хватает, чтобы сердце начало стучать быстрее. Кирилл Александрович возвращается с очередной операции. Даже представить себе не могу, как он вообще живет в таком темпе.

Невольно поправляю волосы. Вдруг он увидит? Хотя мужчина даже внимания на меня особо не обращает. Всегда серьезен и строг, брутальный, мужественный.

Я теперь понимаю, почему все медсестры засматриваются на него. Кирилл Александрович очень красив, такой… что у меня внутри все трепещет, когда вижу его. Странная реакция.

У меня такое точно впервые. Так необычно, остро, запретно, опасно. Я знаю, что у него есть женщина, но все равно. Я смотрю на него, и каждый раз, когда встречаю, внутри все переворачивается.

Что касается Семерова, то он чаще бывает в отделении, но заходит только к своим пациентам. На меня вообще не смотрит, словно меня и нет. У него тоже, похоже, характер чисто врачебный, и я уж точно не завидую его жене, хотя, судя по сплетням медсестер, он тоже холост, как и мой… Ну, точнее, не мой, конечно. Просто как Кирилл Александрович.

– А-а, маська моя!

Оборачиваюсь и не могу сдержать улыбку.

– Надюшка!

Подруга несется ко мне, как ураган. Большие светлые локоны развеваются в разные стороны. В ее руках гремят большие пакеты, а в них точно банки. Господи…

– Ты что там набрала?

– Да всего понемногу.

Надя крепко меня обнимает, и у меня невольно слезы выступают.

– Как тебя угораздило так, мась? До вступительных же месяц остался. Ну ты даешь, вообще. Я, как только узнала, чуть со стула не упала.

– Не знаю. Получилось так.

Опускаю глаза. Мне очень обидно, что так вышло. В один день просто мечта может пошатнуться.

– Эй, манюнь, ну, не расстраивайся! Нормально все будет.

Всхлипываю.

– Да. Наверное.

– Ну ты чего? Сыграешь ты свою партию Джульетты! Тебе ведь даже замену никто не ищет. Все ждут.

– Правда?

– Конечно! Перепуганные всем случившимся, особенно после того, как тебя от пола сломанную отдирали, но это мелочи. Ляль, все тебя ждут. Балета без тебя не будет.

Не могу сдержать улыбку. Приятно слышать такое. Очень, тем более что душа у меня горит этим балетом уже не первый год.

Мы сидим с Надей на этом небольшом диванчике, когда, как назло, мимо нас проносится Загорский. Он явно спешит куда-то и даже не замечает меня. Обидно. Даже очень.

Но Надюшка его ой как замечает, и я вижу, как ее пытливые синие глазки становятся больше.

Она наклоняется и наигранно шутливо шепчет:

– Мамочки, кто этот красавец секси-брутал?!

– Доктор. Кирилл Александрович. Анестезиолог. Наркоз мне делал.

– Ничего себе у вас тут доктора водятся! Он женат?

– Надь, ну хватит уже! У тебя, вообще-то, Ваня есть.

– Да, есть, но, судя по тому, как он меня с родителями уже полтора года знакомить только собирается, Вани скоро у меня не будет.

– Да перестань. Вы же любите друг друга.

– Ну я-то да. А он… Вроде тоже. Не понятно, в общем, еще ничего. Ну а ты что?

– Как видишь. Выступление запорола. Вступительные хотя б не пропустить.

– Бедняжка моя. А что врачи говорят?

– Не ясно пока. После рентгена скажут. Но я думаю, успею все и через месяц уже Джульетту свою сыграю. Я четыре месяца учила свою партию! Запороть не могу. Как только гипс снимут, побегу на сцену.

– Да конечно, сыграешь, куда ты денешься! Ох, ты горе мое. Угораздило ж тебя. На вот, супчик тебе рисовый сварила. Там в пакете еще яблоки есть, печенье и даже шоколад.

– Надь, ты чудо. Спасибо.

– Это еще не все. Вот, второй пакет. Я к бабуле твоей ходила.

– Серьезно? Надь… Как она?

– Да нормально! Живчиком вообще. Такая моторная, веселая. Ходит, правда, слабо, ну и за тебя только сильно переживает, но я ее успокоила. Сказала, что тебя навещать буду. Она рада была. Держи вот это. Она тебе вещи передала: мыло там, косметику даже и расческу. В общем, я еле дотащила это все добро тебе. Ну и деньги. Бабушка немного дала, я добавила. Тут за операцию и на медикаменты.

Подруга передает мне конверт.

Не могу сдержать слезы.

– Надь, что бы я делала без тебя. Деньги все отработаю и обязательно верну. Спасибо.

Я обнимаю подружку и невероятно радуюсь каждой вещи, и даже супчику.

Судя по ощущениям, я похудела за эти дни, поэтому домашняя еда придется как нельзя кстати.

Надюша помогает спрятать деньги и дотащить сумки до моей палаты, где я уже переодеваюсь в нормальную одежду из дома и сразу же чувствую себя человеком.

Не знаю почему, но я надеваю все самое лучшее. Джинсы, правда, приходится разрезать ниже колена, а то моя лапка в лангете просто в них не влезает.

Смотрясь в зеркало в коридоре, я коротко улыбаюсь.

Длинные темно-русые волосы, фигура, талия, ноги. В лице мне все нравится.

Я ведь тоже симпатичная, и мне очень, очень хочется, чтобы Кирилл Александрович тоже так считал.

В этот день я почти все время провожу в коридоре, на том самом диванчике. С соседками по палате я особо не нахожу общего языка. Одна из них притащила вино, и они там что-то празднуют, а я как-то не в своей тарелке.

Не знаю почему, но мне очень хочется увидеть Загорского сейчас. Хотя бы глазком. Хоть на секунду пересечься с ним.

Когда он рядом, у меня как-то настроение поднимается, а еще очень быстро стучит сердце. Сначала я думала, что на всех врачей так реагирую, но нет.

Как оказалось, только на него, и я не думаю, что в одном только страхе тут дело. Есть еще кое-что. Другое.

Этот высокий мужчина волнует меня, хоть я его, по сути, совсем не знаю. Один только его взгляд в мою сторону провоцирует у меня вагон смущения, которое окутывает, завлекает и даже как-то щекочет меня изнутри.

Я бы могла об этом рассказать Наде, ведь она старше и моя подруга как-никак, но почему-то я смолчала. Это только мое. Что-то такое, о чем я никому не хочу рассказывать.

Словно на том операционном столе тогда какая-то искра случилась, либо мне Кирилл Александрович просто вколол препарат, который уж больно сильно долбанул меня по голове.

Ближе к вечеру меняются медсестры. Сегодня приходят какие-то новые девочки. Нина и Галя. С ними я еще не знакома, но, судя по высоко задранным носам, знакомиться мы с ними и не будем. Тоже мне, королевны.

В коридоре уже включили свет, так как на улице рано потемнело, хоть еще нет и четырех вечера. Сегодня полдня дождь идет, и мне грустно здесь быть совсем одной. К другим пациентам родственники приходят, носятся с ними, а я… одна. Бабушка только дома ждет. Ладно. Справлюсь как-то. Не время мне раскисать, когда до экзаменов вступительных только три недели с хвостиком остается.

Бросаю взгляд на свою ногу в гипсовой лангете. Выглядит уже намного лучше. Почти неделя прошла после операции. Отек спал, да и не синяя уже такая. Болит, конечно, зараза, но терпимо.

– А-а! Хг-а. А!

Глухой страшный звук заставляет резко обернуться и замереть. Прямо посреди коридора один из пациентов упал и схватился за грудь. Его просто как подкосило, а после… тело мужчины начало сильно подкидывать и дергаться.

Я не знаю, что это такое, но очень похоже на судороги. Припадок какой-то или что. Не пойму, но реагировать надо быстро.

– Боже, помогите, помогите!

Бегом хватаю костыли и скачу к этому пожилому мужчине. Он все так же лежит на холодном полу коридора. У него закатились глаза, из горла вырывается хрип. Такой… Страшный. Его всего аж подкидывает от судорог.

Наклоняюсь, но боюсь его трогать даже. Не знаю, что делать в такой ситуации. Вообще не знаю.

– Что делать, как вам помочь? Господи. Помогите! Да помогите же! Подойдите!

Кажется, проходит вечность, прежде чем мои крики слышит одна из медсестер, выходит из сестринской и только тогда идет ближе. Я ожидаю, что она поможет ему, но медсестра только руками разводит.

– Да сделайте же что-то! Он же умрет здесь!

– Не командуй мне тут. Я ничем ему не помогу. Тут Кирилла Александровича надо звать. Сейчас.

Она быстро убегает, а я так и остаюсь стоять рядом с этим мужчиной. Другие пациенты тоже уже его заметили, но не рискуют к нему близко подходить. Собирается толпа. Судороги у этого мужчины не проходят. Мне становится страшно. Я еще никогда такого не видела вживую, и от этого аж руки немеют. Жутко просто.

Проходит еще минуты две, прежде чем в отделение заходит Кирилл Александрович. Быстро так заходит.

В обычной, не медицинской одежде, словно недавно только пришел из дома. На нем красивая белая рубашка. Черные джинсы. Ботинки кожаные. Черный ремень.

Не обращая внимания на собравшуюся толпу, врач сразу же подходит к больному и рядом садится на корточки, осматривая его, но внезапно его взгляд падает прямо на меня.

Недовольный, сердитый, злой.

– Ты-то что делаешь тут? Нечего тебе смотреть на это. В палату иди, – смотрит на меня серьезно и бросает грубо.

Я аж рот открываю от возмущения. Он прогнал меня. Просто взял и прогнал!

Сжимая крепче костыли, разворачиваюсь и ковыляю к себе.

Кажется, я недооценила этого врача. Сухарь. Грубиян!

Злость подступает к горлу. Как он вообще смеет мне указывать, что мне делать, а что нет?!

– А-а, нет! – вскрикиваю что есть сил и отбиваюсь от этой тени, пока в один момент не оказываюсь зажата в чьих-то руках. Очень сильных. Они обхватывают меня за талию, не давая упасть.

– Не надо, не надо, пожалуйста!

– Спокойно, это я.

Этот голос. Его голос.

Поднимаю глаза, приглядываюсь и замираю. Загорский. Стоит прямо напротив меня и сейчас держит меня за талию.

Боже, какой он высокий. В этой темноте я не сразу узнала его, но теперь мне жутко неловко. От близости мужчины сердце начинает стучать еще быстрее. Подбираюсь вся. Сжимаюсь внутренне сильно.

– Кирилл Александрович?

– Ждала кого-то другого?

Он разжимает руки, наклоняется и смотрит прямо на меня. А я в этот момент реву, как дура последняя, и остановиться не могу. Из груди то и дело всхлипы невольно вырываются. Испугалась я того мужика. Очень.

– Девочка, упырь этот тронул тебя? Успел сделать что-то плохое?

Смотрит так обжигающе, что еще более страшно становится, чем перед тем пьяным уродом, который, кажется, уже убежал отсюда.

Вытираю слезы рукой. Стоять на одной ноге тяжело, а мои костыли валяются разбросанные. Не дотянуться.

– Очнись! Этот хер навредил тебе или нет?

Всхлипываю, когда в один миг Кирилл Александрович с силой меня за плечи берет и резко встряхивает. Только сейчас, кажется, я от шока отхожу и улавливаю взгляд его зеленых глаз. Таких диких, блестящих, суровых в этот момент.

– Нет… Не навредил. Не успел.

Мужчина свои руки разжимает, а у меня мурашки по коже бегут. Не знаю, что делать. Вот вообще не знаю.

Сердце бешено стучит в груди.

Загорский отворачивается, и я замечаю, как он проводит ладонью по лицу, тяжело выдыхая. Не пойму его реакцию. Он недоволен или доволен…

После этого врач подходит ко мне вплотную. Его взгляд мечет молнии в меня, и мне снова становится страшно.

– Какого хрена ты тут делаешь ночью?! Совсем безголовая?

– Я не безголовая!

– Если бы не была безголовой, не шлялась бы ночами по углам.

Слезы снова подступают к глазам. Понятно теперь, кем он меня считает. Той, которая “шляется”.

Замираю, когда вижу, как Кирилл Александрович наклоняется и костыли мои поднимает. Мне передает.

В этот момент Загорский так смотрит на меня… Как-то сурово и жадно одновременно. Хочется прикрыться чем-то от него. Его взгляд какой-то дикий, серьезный очень, заставляющий сжаться в комок.

– За мной иди.

– З… зачем?

– На кофту свою глянь. Не отставай.

Опускаю глаза и просто в ужас прихожу, когда вижу, что она разорвана прямо на груди. Сейчас там выглядывает белый бюстгальтер, и кажется, мужчина тоже это только что очень хорошо видел.

***

Сегодня я на сутках, и за весь день даже покурить не получилось. Семеров, сволочь, заболеть решил, и мы с Климнюком вдвоем четыре операции проводили. Я уже домой собрался, когда из травмы вызов получил. Эпилепсия у пациента. Как только подошел к нему, краем глаза Джульетту заметил.

Девчонка эта странная. Стояла ближе всех к больному. Глазища по пять копеек. Смотрит, помочь вроде пытается, но на самом деле только мешает мне.

Когда в палату ее сплавляю, кулаки сжимает.

Ухмыляюсь. Забавная малолетка. С характером, оказывается. Таким… островатым и пряным, но мне уж точно не до этого детского сада.

Едва ли откачиваю больного. Какой идиот ему только назначил то обезболивающее, вызвавшее приступ. Найду – сам по голове настучу.

Приступ был резкий и острый. Хорошо, что я успел. Еще бы пара минут, и сердце точно остановилось бы.

Под конец дня от усталости выть хочется, а ночью… не спится. Домой не иду. Остаюсь на дежурство, но даже в своем кабинете уснуть не могу, хоть там и есть где полежать.

Дурацкая привычка наглотаться кофе, а после сна ни в одном глазу. Да и годы частых ночных дежурств уже сказываются.

В детском отделении ребенку плохо ночью становится, и меня вызывают, а после я уже к себе иду, когда слышу какой-то писк в конце перехода. Я бы мимо прошел, если бы звук не повторился.

Жалобный такой, скулящий, словно кошку какую придавили, но нет. Голос женский был, и мне это не понравилось. Если она и стонала, то уж точно не от удовольствия.

Подхожу ближе и вижу, как какой-то черт зажимает девчонку молодую, судя по звукам, в углу. Прямо к стене пригвоздил. Лапает ее, а та скулит.

Когда же открываю его от нее, охреневаю просто. Ляля. Точно она. Джульетта та самая, с операции. Балерина, блядь.

Всполошенная вся, ревет без остановки, трясется, точно заяц.

Судя по ее виду, не по своей воле она зажимается тут. Напал на нее этот черт. Едва не изнасиловал. Последствия такого я видел, и не раз. Мало приятного там, да и травма на всю жизнь. На хрена оно ей надо?

Черт возьми. Сама же виновата. Нечего лазить по ночам, особенно ей. С ее-то кукольной внешностью.

Поднимаю взгляд и замечаю, что кофта девочки разорвана. Этот алкаш больной ткань тонкую порвал, и теперь я отчетливо вижу ее грудь небольшую в белом бюстгальтере.

Какого вообще она сейчас тут забыла?

Сжимаю зубы. Приехали, что называется.

Раньше я думала, что умею быстро ходить, но нет. Один шаг Кирилла Александровича равняется моим четырем. Кроме того, сейчас я прыгаю на костылях, поэтому едва ли успеваю следовать за ним, в сотый раз уже проклиная себя за то, что вышла ночью из палаты.

Куда мы идем, я, конечно, даже не подозреваю, но еще больше злить Загорского мне как-то не очень хочется. Как ни крути, он спас меня. Даже не знаю, что бы уже случилось, если бы он не отшвырнул от меня того урода.

Мы выходим в другое крыло больницы и спускаемся на этаж ниже. Благо сейчас ночь и никого нет, поэтому никто не видит моего позора с разорванной кофтой.

Кирилл Александрович открывает мне дверь и пропускает в приемное отделение на первом этаже. Мы останавливаемся у первой двери слева, на которой я вижу табличку с его фамилией. Это же… Кабинет его приемный.

Зачем мы пришли сюда? Что-то мне уже в свою палату хочется.

Сглатываю, когда вижу, как этот высокий мужчина достает из кармана ключи и открывает дверь.

– Входи.

Сжимаю сильнее свои костыли руками. Приходится высоко задрать голову, чтобы встретиться взглядом с Кириллом Александровичем.

– Я это… пойду лучше.

– Или заходишь, или идешь в палату в разорванной одежде, и завтра все медсестры растреплют, что ты шлюха. Оно тебе не надо.

Опускаю голову и, как мышка, прошмыгиваю под его рукой, оказываясь в очень дорого обставленном кабинете.

Большой стол с кучей бумаг на нем, современный компьютер, кожаное кресло черное. На стене его дипломы. Ого, сколько тут их. На полках книги. Много всяких книг медицинских, названия которых мне даже сложно вымолвить.

– Сядь туда.

Показывает на кушетку и закрывает двери на ключ. Я же так и стою как истукан. Глаза все еще полны слез. Никак не могу успокоиться. Испугалась я того мужика. Сильно.

– На, выпей. Вода простая.

Загорский протягивает мне стакан с прозрачной жидкостью. Беру. Не отказываюсь. Делаю пару мелких глотков. Вроде легчает.

– Зачем мы пришли сюда?

Мне немного страшно. Я ведь его не знаю, хоть и подсознательно думаю, что раз уж мужчина спас меня, то сам не обидит.

Глупая.

Мои догадки разбиваются в щепки уже в следующий миг.

– Снимай кофту, Ляля.

Загорский сразу пожалел о том, что притащил девчонку к себе в кабинет, но кофту ее разорванную все же надо было зашить. И нет. Дело было вовсе не во времени, которое он потратил на эту пигалицу. Тут было другое.

Рядом с этой девочкой Загорский почувствовал что-то запретное. То, что не должен ощущать врач к пациентке, да еще и к такой сопле, как Ляля.

Малышка всю дорогу до кабинета всхлипывала, а оказавшись под его дверью, испугалась. Кирилл сразу увидел страх в ее глазах и чертыхнулся про себя, но она все же зашла.

Ляля была очень скованной и осторожной. Явно чувствовала себя не в своей тарелке, да и он тоже. Ромашкина как-то неправильно действовала на него, и что еще хуже – Загорский не мог ничего с этим сделать.

Кирилл не видел, как Ляля кофту эту уже проклятую снимала. Специально отвернулся, однако его мужское воображение тут же нарисовало очень даже интересную картину.

Девушка была хрупкой и не очень высокой, хотя по сравнению с ним все были не очень высокими. Белая кожа и светлые серые глаза. Как только обернулся, увидел, что Ляля уже в рубашке его сидит. Такая… милая, что ли. Глаза только красные, губы искусанные от нервов.

Кирилл даже сам не понял, как взбесился, но оставаться больше наедине с этой девчонкой не мог. Черт, да что он вообще творит? Зачем приволок ее в свой кабинет? Хотя если бы прошел мимо… Даже думать не хотелось.

Чтобы эту малолетку еще кто-то поимел в больнице, обидел… Нет. Почему-то от одной только мысли об этом сжимались кулаки.

Загорский быстро разозлился. На себя, скорее, но и оставаться с ней наедине дольше было неправильно. Он не имел права даже смотреть на Лялю. Она никто. Обычная пациентка, которая еще вздумала права перед ним качать и возмущаться. Девчонка была почти вдвое его младше, у них ничего общего не было, да и быть не могло.

В чем она там его обвинила? Что он пожалел? Ха. Если он и пожалел, то уж точно не о том, что спас ее. Кирилл пожалел только о том, что сглупил и приволок ее в свой кабинет, где от одного только вида Ляли в его рубашке у него член колом встал. Вот так вот быстро. На нее.

На девочку со взъерошенными волосами, которая периодически всхлипывала и метала в него гневный взгляд.

Поднялся и за руку ее взял. Довел до палаты, игнорируя огонь в штанах. Ляля упиралась и возмущалась, но Кириллу уже было вовсе не до шуток.

Как только куклу до палаты довел, сам закрылся в кабинете и изрядно выпил. Давно такого не было, но именно в эту ночь Загорский таким образом смог сбить напряжение, возникающее от нежного цветочного запаха этой малышки.

В тот момент он пытался заглушить какую-то искру. Она очень быстро промелькнула в голове рядом с пациенткой, которая была табу для него. Девочкой, на которую даже смотреть было нельзя.

Уже две недели проходит после операции, и вид моей лапки становится намного лучше. Совсем скоро снимут швы, а там уже и до выписки недалеко. Я не вижу Кирилла Александровича несколько последних дней и не знаю, радоваться этому или плакать. После того случая ночью он ни разу больше не пересекался со мной.

Не пойму, то ли специально игнорирует, то ли просто занят на операциях, хотя каждый день я сидела и ждала его в коридоре на диванчике. Просто чтобы увидеть. Хотела извиниться, что тогда обозвала его дураком. Он не дурак. Судя по количеству дипломов у него в кабинете и отзывам пациентов, он действительно чертовски умен.

Надюшка звонит с докладом, что с бабулей все хорошо и они обе уже очень ждут меня домой, а я… думаю о нем. Не знаю почему, просто думаю об этом докторе, который спас тогда меня ночью от чужих рук.

Пусть он потом буквально прогнал меня из своего кабинета, но все же не оставил, и я хотела поблагодарить его за это.

Сегодня воскресенье, и половина персонала не работает. В коридорах тихо, поэтому я могу вдоволь тренироваться ходить на костылях. На самом деле я уже почти профи и прыгаю на них, будто всю жизнь они со мной.

Шучу, конечно. Лучше бы я на сцене прыгала, чем по коридору больницы, но чего уж теперь. Поздно плакать, когда лапка в гипсе.

Я улавливаю его силуэт всего лишь на миг, но и этого достаточно, чтобы узнать.

Кирилл Александрович. Ни с кем его не перепутаю. Только он сегодня без своего коронного синего костюма и наброшенного сверху распахнутого белого халата. Загорский мелькает в обычной белой, закатанной на локтях рубашке и бежевых брюках.

Странно, он что, и сегодня работает?

Я так хочу пересечься взглядом с Загорским, но он проходит мимо, вообще даже не посмотрев на меня, и быстро направляется к ступенькам лестницы, ведущей к переходу между отделениями.

Не знаю зачем, и вообще, думаю ли я в этот момент, но я начинаю идти за ним. Мне как-то стыдно звать его в голос на все отделение, но и догонять Кирилла Александровича на костылях не так-то просто.

Только оказавшись на лестнице, я зову его, понимая, что по ступенькам уж точно не догоню врача. Он реально не ходит как все нормальные люди. У него походка как бег. Настоящий реаниматолог.

– Кирилл Александрович! – зову его, чувствуя, что от страха колет в груди. Он уже этажом ниже.

Я слышу, как быстро доктор спускается по лестнице, но в какой-то момент его шаги стихают, и я вся замираю, когда вижу, как мужчина разворачивается и поднимается прямо ко мне.

Наверное, в этот момент я выгляжу просто полной дурой. У меня нет плана, а язык заплетается, словно я мигом забыла все слова.

Мужчина подходит ко мне вплотную, и я тут же вдыхаю аромат его парфюма, который кружит мне голову.

– Ромашкина? Это ты звала?

– Да. Я… я это…

Боже, какой он высокий. Что-то я уже жалею, что сломя голову понеслась за ним. Что я ему скажу? Блин.

Мужчина пристально смотрит на меня. Я замечаю в его руке зажигалку и пачку сигарет.

– Что? – голос звучит раздраженно, и от этого я еще больше теряюсь.

– Хотела извиниться, что назвала вас дураком тогда. Вы не дурак. Извините.

– Забудь. Проехали.

– И еще… я хотела сказать спасибо за ту ночь.

Брови мужчины поднимаются в удивлении, а мои уши начинают гореть от стыда. Боже, что я несу! Что!

– Чего?

В горле тут же пересыхает, и становится очень, просто-таки до предела неловко перед этим взрослым врачом.

– Ну, то есть просто спасибо, что не прошли тогда мимо, хотя могли. И кофту помогли починить. И рубашку дали. Спасибо.

– Пожалуйста, – коротко бросает он и разворачивается, чтобы уйти, но в последний миг я снова его окликаю, чувствуя просто невероятных размеров смущение:

– Кирилл Александрович!

Мужчина останавливается и поднимает на меня свои глаза. Красивые. Зеленые, серьезные.

– Можно мне сигарету? – спрашиваю его и невинно хлопаю глазками.

Я не курю. Мне просто повод нужен, чтобы еще хоть секунду с ним рядом побыть.

– Нет. Тебе – нельзя.

Жестко. Безоговорочно и сухо. Сухарь, блин!

– Почему? Вам жалко?

– Не выросла ты для сигарет еще, а конфет у меня нет. Иди в палату, Джульетта.

Я аж рот открываю от возмущения. Да как он… Да как?!

– Мне восемнадцать! Я не ребенок никакой, ясно?!

Не знаю, чего так болезненно реагирую, но очень быстро вспыхиваю как спичка.

– Ага. Я вижу. Ногой не топай только.

Тут же ловлю короткую ухмылку Загорского, после чего он просто разворачивается и уходит, а я остаюсь стоять на этом лестничном пролете.

В груди что-то сжимается.

Понятно, почему он даже не смотрит на меня. Ребенком считает. Ну-ну.

Я докажу ему, что он ошибается.

Я возвращаюсь с тяжелой операции, и прямо под дверью кабинета меня окликает это чудо. Честно говоря, я даже не сразу узнаю ее. Ляля. Она. Реально? Да. Девчонка. Только выглядит сейчас как заезженная шлюшка с трассы.

Короткая юбка, майка красная на тонких бретелях и с таким вырезом, что грудь ее аккуратная аж выпирает. Даже фантазировать не надо. Все выставила напоказ.

Губы красные, глаза намалевала.

Усмехаюсь. Совсем неумело она накрасилась. И не идет ей эта грязь. Даже близко не подходит.

Ляля вся какая-то дерганая, а у меня встает. Даже на нее такую. Второй раз уже, и это, блядь, мне не нравится.

Как только отчитываю ее, реветь начинает. Безбожно и сильно, всхлипывая прямо посреди коридора. На нас уже персонал глазеть начинает, и мне это внимание уж точно не к месту.

Беру ее за руку и снова тащу в свой кабинет. Заноза. Ну что ей надо от меня?

Не упирается. Заходит, продолжая реветь.

Усаживая ее на кушетку.

У самого уже вся спина мокрая. Я устал как черт после семичасовой операции, и все, чего хочу сейчас, – принять душ. Нет, вру. Ее я тоже хочу, но сопле этой знать об этом не обязательно.

Она сидит на кушетке, сверкая голыми коленями. Ножки красивые очень. Точеные прямо. Как у куколки. Да и сама мелкая, утонченная. Шея лебединая, позвонки выпирают. Запястья тонкие, хрупкие. Пальцы длинные, дрожащие сейчас.

Даже смотреть страшно. Тронь только – и сломаешь. Красивая девочка. Видно, что балерина.

Рядом костыли ее горемычные стоят, как инородное к ней тело.

Сажусь на корточки напротив. Смотрю на нее пристально. Ромашка. Как дикий нежный цветок. Сидит как на иголках. Волосы длинные на плечи хрупкие спадают. Губу свою нижнюю грызет. Зареванная. Зрачки расширены, как у наркоманки.

Аритмия там уже от волнения, сто процентов.

В юбку пальцами вцепилась и теребит самый край.

Отчего-то у меня плечи напрягаются, что аж халат трещит.

Что-то не нравится мне все это. От слова совсем. Мне эти проблемы на хрен не сдались. Смотрю на нее прямо.

– Скажи мне, девочка, в чем дело?

– Ни в чем…

Сжалась вся в комок. Пальцами тонкими воздух перебирает.

– Чего ты ходишь за мной?

Молчит. Глаза опустила. Дышит шумно и быстро.

Почему-то щеки ее становятся пунцовыми, и это точно не румяна. Смущается она. По-черному уже.

– Ляля. Я задал вопрос.

Мается, вижу, что почему-то переживает, и сильно, благо уже не ревет.

– Я… я… Не знаю, как сказать даже.

Очень внимательно смотрит куда угодно, но только не мне в глаза.

– Посмотри на меня. Говори как есть.

Глаза свои на меня поднимает, смотрит пристально и долго омутами своими серыми, отчего у меня мороз по коже идет.

Взгляд вовсе не как у дитя. Серьезный. Взрослый. Осмысленный.

– Я не ребенок уже, Кирилл Александрович.

Малышка выдает это на одном дыхании, а после подается вперед, прикрывает глаза и прикасается к моим губам своими. Мягкими, теплыми, нежными.

Едва ощутимо, трепетно и мегаосторожно, но меня и от этого током прошибает до самого мозга костей.

Сказать, что я охуел, когда эта кукла балетная поцеловала меня, – это ничего не сказать. Не то чтобы девочка не была привлекательной и все такое, но блядь… Ей восемнадцать всего, а мне тридцать три. Она сопля по сравнению со мной. Ничего общего, вообще ничего, но, черт возьми, ее поцелуй мне понравился.

Совсем неумелый и какой-то нескладный, но губы ее были мягкими, а от самой Ляли приятно пахло каким-то цветочным шампунем.

Это длилось всего секунду, прежде чем моя голова, наконец, включилась и я понял, что целуюсь с пациенткой.

С пациенткой, блядь, и что еще хуже – с восемнадцатилетней девочкой, которую вообще даже права не имею пальцем трогать.

Когда отстранился от нее, в груди что-то кольнуло.

Глаза ее в этот момент просто квадратными были. Сверкающими, всполошенными, а губы… красными.

В штанах заметно потяжелело. Я почувствовал, что завелся, даже смотря на это чудо, которое сейчас было все в потеках туши, слезах и красной помаде на губах.

Я не понимал, какого черта вообще произошло, и понимать не хотел, но, судя по виду и поступкам Ляли, она тоже что-то почувствовала, но удержаться не смогла.

Глупая. Не знает даже, куда лезет.

Какого черта вообще? Я не трогал ее. Не приставал, вообще не смотрел на нее. Как, блядь? Как это случилось с ней… Что она надумала там себе в своей глупой голове?

Пусть вон с одноклассниками зажимается, а не к мужикам взрослым лезет. Рано ей, нельзя, а мне уж так точно теперь противопоказано в ее сторону вообще даже смотреть.

Ляля сидела на кушетке и, кажется, даже не двигалась, но терпеть ее присутствие я уже просто не мог, иначе бы наделал делов.

Совсем не тех, которых она себе там напридумывала. Наверняка же цветные бабочки и розы были у нее в голове, но это было вовсе не тем, что я хотел с ней сделать. Даже близко не стояло.

Так, стоп. Хватит. Загорский, тебя занесло. Пора голову включать.

Нет, у меня были девственницы и молодые девчонки, но не настолько же. В том, что Ромашкина еще никогда под мужиком не лежала, я даже не сомневался.

Ляля тогда на операции болтала без умолку. Судя по ее словам и повадкам, тому, как дрожала и стеснялась себя голой, точно не тронута, но меня это вообще не касается и не должно.

Она пациентка моя. На этом все. Эта девочка – табу. Ее нельзя трогать. Права не имею. Ни морального, ни этического – никакого вообще.

Когда умываться ее отправляю, Ляля голову опускает. Вскоре вижу, что ее плечи содрогаются. Неужели снова ревет?

Откуда в ней вообще столько слез?

Прикусывает свои красные губы, но умываться все же идет и проводит там без малого минут десять.

Выходит бледная, благо смыла уже ту хрень с лица. Наконец-то. Снова на девочку похожа, а не на не пойми кого.

Почему-то мне не нравится косметика на лице Ляли. Она такая юная, что даже красками ее не хочется портить. И так симпатичная.

Губы бантиком, чуть вздернутый аккуратный нос, большие глаза и волосы эти темно-русые.

Я все еще помню их, когда с лица ее их убирал на операции. Мягкие они. Очень.

Отпиваю кофе и в то же время замечаю, как стекает капля воды с ее волос прямо по тонкой шее к ключице, а затем и к груди небольшой аккуратной. Бл…

– Иди в палату, я сказал! – выгоняю ее. Голос повышаю, не могу удержаться.

Девочка вся как-то дергается, а после ураганом вылетает из моего кабинета, чуть не зацепившись костылем за стул.

Блядь.

Какого черта вообще случилось только что?

Откидываюсь на спинку кресла, делая медленный тяжелый выдох. Устало провожу рукой по лицу и на ладони замечаю красный след. Помада. Мальвина, мать ее.

В голове снова всплывают картинки голых ножек ромашки и нежного полушария ее небольшой груди.

Член снова дергается от одного только представления. Ляля. Что ж ты творишь со мной?

Сжимаю зубы.

Даже не знаю, как удержался сегодня перед этой девочкой и не натворил делов.

После того позора с Кириллом Александровичем я не вижу его несколько дней. Не знаю, куда он пропал, но и этой его Янины Змеевны тоже нигде нет.

В груди что-то больно колет, когда я слышу от перешептываний медсестер, что все это время они вместе проводят. Выходные взяли или что. Каждая медсестра свою байку рассказывает, и в итоге я просто перестаю их слушать. Мне больно почему-то.

Больно думать о том, что Кирилл Александрович действительно любит другую и всегда любил, а я… я вообще никто не для него, но так оно и есть.

Скоро уже месяц будет, как я в больнице лежу. Швы мне сняли, но наступать на ногу я все еще не могу, да и врач не разрешает. Сегодня только делала рентген и сейчас, сидя в палате, судорожно сжимаю снимки в руках, ожидая своего лечащего врача Геннадия Петровича. Жду его уже более часа, но его все нет, и я начинаю нервничать.

До вступительных экзаменов у меня совсем мало времени остается. Я не могу их пропустить. Никак не могу, а мне еще даже гипс не сняли.

– Кирилл, ну не уходи так рано! Хоть полчасика еще.

Янина перекатывается на постели и прикрывает простыней голую большую грудь. Хорошая женщина, для секса вообще самое то.

– Мне пора, ты же знаешь. Операция по плану.

– А когда ты снова придешь? Может, уже переедешь ко мне?

– Мы это уже обсуждали. У меня есть свой дом.

– Ну так а я? Почему я не могу оставаться на ночь у тебя?

– Потому что я привык жить один, Янина, и никого в своем доме видеть не хочу.

Поднимаюсь с кровати и надеваю штаны. Чувствую небольшую разрядку, но мало. Не то. А точнее, не та. Я трахал Янину сегодня как бешеный, снова представляя на ее месте ту куколку из больницы, но, черт возьми, это не она.

Стискиваю зубы. Блядь. Совсем, видно, уже мозги кипеть начинают.

Быстро застегиваю ремень и надеваю рубашку. Замечаю, что Янина снова надула губы. Она хочет большего, и уже давно, но вот только мы уже сто раз это обсуждали.

Мне приятно заниматься с ней сексом, ей тоже. Иного нам не надо.

Оказавшись в клинике, переодеваюсь и иду в операционную. Семеров уже там. Красавчик. Видно, ночует в больнице, чертяга.

Готовлю пациента. Катетер, наркоз, обезболивание. Все как обычно, да вот только собраться все никак не могу. Я не видел Лялю уже несколько дней. После того случая в кабинете она не попадалась мне на глаза, да я и не искал ее специально, но вот только поцелуй тот ее робкий забыть до сих пор не могу.

Как наваждение какое-то, неправильное и запретное.

Ей бы со сверстниками еще целоваться учиться, а не лезть к взрослым мужикам вдвое старше, но то, что она не ребенок уже, я понял прекрасно.

Но и не женщина она, как я привык.

Так, девчонка юная. Зеленющая просто.

– Кирилл, ты что творишь? – голос Артема вырывает из прострации. Словно очнувшись, я замечаю, что у пациента давление упало, а я все продолжаю ему вводить препарат, который он, видимо, не переносит.

– Черт. Сейчас.

– Давай. Мне два часа еще. Приведи его в норму.

Быстро меняю препарат. Пульс, давление, дыхание. Норма. Замечаю испуганные взгляды медсестер слева. Я чуть не угробил человека только что. Впервые допустил ошибку.

Операция проходит как-то сложно, хоть я уже проводил такие сотни раз. Что-то не так. И я сам не понимаю уже, какого хрена.

Выходим с Артемом вместе. Стягиваю перчатки и хирургический костюм. Вымываю руки. Снимаю маску. Шея затекла. На воздух почему-то хочется.

– Пошли покурим.

Артем злой как черт. Знаю. Я ошибся. Не пойму вообще, какого хрена. Я задумался просто. О ней. О девочке этой юной. Снова.

Выходим на лестницу. Здесь тихо. Достаю зажигалку и прикуриваю, делая глубокую затяжку.

Тот, кто думает, что врачи не курят и не бухают, очень сильно заблуждается.

Даю огня Семерову.

– Кирилл, ты как?

– Нормально.

– Нет, не нормально. Что за хрень сегодня была? Ты пациента чуть не угробил. Здорового мужика, между прочим.

Выдыхаю седой дым. Сигарета тлеет между пальцами, обжигая.

– Знаю. Спасибо, что поправил. Не о том думаю.

– Проблемы?

– Нет.

Сжимаю зубы.

– Да. Есть. Одна. Мелкая.

– Ну?

– В тебя влюблялись когда-то?

– Странный вопрос. Было.

Сильнее сжимаю сигарету, чуть ли не ломая.

– А если сопля совсем влюбилась?

– Ха, ты что, на малолеток, что ли переключился?

– Да иди ты! Восемнадцать ей.

– Ну так норм. Не посадят. Взрослая уже.

– По паспорту, может, и взрослая, но по мозгам уж точно нет.

Артем тушит сигарету и рукой развеивает дым.

– Трахни и забудь.

– Иди на хер, Семеров! Советчик, блядь.

Сразу же жалею, что вообще выложил это Семерову. Уж кто-кто, но он вообще не семьянин. И близко не стоял.

Возвращаюсь в кабинет и, только оказавшись в кресле, могу выдохнуть. Сутки дежурю сегодня. Кажется, уже восьмые за месяц. Хорошо, что в кабинете душ есть и холодильник. Еще кровати нормальной не хватает, и вообще жить можно.

Я главный реаниматолог больницы, поэтому меня часто дергают по отделениям. Когда на сутки заступаю, поспать редко когда удается, но такая работа мне нравится, и она хорошо оплачивается.

У меня есть все, кроме семьи. Нормальной семьи, и я не хочу ее. Я так привык уже, да и с моим режимом ни одна баба не выдержит.

Я холостяк, хоть и прихожу иногда к Янине. Нам обоим это удобно, и у обоих есть потребности, которые мы закрывает друг с другом. Иного мне не надо. Не требуется просто.

На улице уже двенадцать ночи, когда мне прямо на мобильник раздается вызов. Медсестра Наташа. Из травматологического. Какого…

– Да.

– Кирилл Александрович, простите, что так поздно, у нас ЧП. Поднимитесь к нам, пожалуйста.

– Какое еще ЧП?

– Пациентка наша, Ромашкина Ляля. Сознание потеряла. Нашли в палате на полу. Похоже, что таблеток напилась.

Сжимаю телефон до хруста.

– Бля… Иду.

Я правда хотел поспать хотя бы этот час, но мой план летит к чертям, когда узнаю, что девочка эта взбалмошная таблеток нажралась.

Я не знаю каких и сколько, но сам факт того, что ромашка навредила себе, да еще и специально, почему-то злит меня. Я стараюсь не вникать в дела пациентов, но с ней по-другому. Я словно ответственность чувствую за нее или что хуже. Хрен поймешь.

Поднимаюсь в травматологическое отделение. У ее палаты сразу же замечаю столпившихся медсестер и пациентов-ротозеев.

Захожу внутрь. Все расступаются при виде меня.

– Кирилл Александрович, извините, я бы не звонила…

Быстро оцениваю обстановку. Ляля. Лежит на полу. Не двигается. Бледная как смерть.

– Что случилось?

Окидываю взглядом медсестру Наташу и еще одну пожилую пациентку.

– Я спрашиваю, что здесь произошло?

Быстро подхожу к девочке и пульс проверяю. Запястье очень тонкое, кожа прозрачная. Видно синие венки и пульс.

Слабый, но есть. Она без сознания.

– Мы нашли ее на полу в таком состоянии. А рядом пузырек таблеток был.

– Каких? Покажите.

– Моих. Вот. Я это для крепкого сна принимаю, но вы не думайте, только по четвертинке.

Быстро беру пузырек. Черт возьми. Сильные.

– Сколько таблеток было там?

– Почти полный был.

Высыпаю на ладонь пилюли. Меньше половины нет. Дура, что наделала!

– Наташа, капельницу давай и отдельную палату готовь. Бегом!

Подхватываю Лялю на руки, к себе прижимая. Не двигается. Как мертвая. Блядь. Она и будет мертвой, если ничего не сделать. Какого хрена она вообще это сделала? Черт возьми.

Несу куколку в отдельную одиночную палату. Не хочу лишних глаз, да и хорошо, что такое место есть.

Укладываю ее на кровать. Девочка все еще без сознания.

Следующие два часа провожу детоксикацию и вывожу таблетки из ее организма. Там не столько передоз был, сколько последствия.

Давление у ромашки упало до критической отметки. Она и так была слабой, а тут и вовсе организму такая доза лошадиная.

Сжимаю зубы. Я обязан сообщить об инциденте, и я прекрасно знаю, что ее ждет теперь. Черт.

Наташа мельтешит рядом, помогает.

– Кирилл Александрович, когда Климнюку звонить будем?

– Подожди. Я сам разберусь.

– Ну так он же должен…

– Я сказал, не лезь! Я сам кому надо сообщу.

Вижу, как недовольно кривится Наташа, но она не сдаст, иначе вылетит отсюда уже завтра с песней.

В палате полутьма.

Подключаю ромашку к монитору. Хочу убедиться, что сердце ее нормально работает. Ну, давай же. Просыпайся.

Девочка спит. Два часа точно.

Я сижу напротив. Уходить не хочу.

Лично хочу ей башку открутить за то, что наделала.

Только среди ночи слышу слабый голос. Проснулась наконец-то.

Открываю глаза и вокруг вижу белые стены. Кажется, я уже в другой палате, поменьше, но зато я здесь одна. Больше не вижу тут кроватей. Это одиночная палата. Как камера для заключенного. Особо опасного притом.

Немного подташнивает, и еще кружится голова, когда поднимаюсь. У стены стоят костыли. Бросаю взгляд на ногу в гипсе, а после ощущаю жжение в локте. Пластырь приклеен. Осторожно его снимаю и вижу крошечную красную точку.

Поджимаю губы. Значит, мне все это не приснилось.

Снимки, мой приговор, таблетки, а после темнота, вынырнув из которой я увидела Кирилла Александровича.

Этой ночью он точно был рядом. Значит, получается… он меня спас? Он не дал мне умереть, хоть вчера я и правда этого хотела. Каждой частичкой тела.

Я не думала в тот момент. Я просто хотела, чтобы не болело. Чтобы уже закончился этот ад, в который я попала, однако только теперь начинаю понимать, что это было глупо. Нет, это было просто крайне по-дурацки.

Я не думала про бабушку. Я думала только про себя, и теперь мне очень, просто до одури стыдно.

На стене висят старенькие часы и показывают девять утра. Из коридора начинают доноситься басистые мужские голоса, а это значит… обход!

В голове тут же проносятся слова Кирилла Александровича про психиатрический учет. О нет, да они же меня теперь в дурку могут отправить! Мамочки.

Сердце начинает стучать как заведенное. Быстро и резко, заставляя меня всю подобраться, когда дверь моей палаты резко открывается и в нее входит целая рота врачей и медсестер.

– Как дела?

Геннадий Петрович заходит первым. За ним идет Кирилл Александрович. Семеров тоже здесь.

За ними также заходят еще несколько врачей и медсестер. Они что, сговорились все сегодня? Решили на обходе меня всем как зверушку показать?

Невольно поджимаю пальчики на ногах.

Весь день я провожу в палате. Выходить особо никуда не хочется, и я прекрасно знаю, что Кирилл Александрович меня не хочет видеть. То, как он смотрел на меня сегодня утром… Презрение там было. Смотрел так, словно я не достойна вообще его внимания, особенно после вчерашнего.

Гипс мне сняли сегодня, вместо него наложили тугую повязку из эластичного бинта. Я пробовала немного наступать на носочек, но все еще дико больно. Костыли пока мне служат надежной опорой и в каком-то смысле третьей лапкой.

– Ну привет, бедняга.

– Наташа…

Мы как-то сдружились с этой медсестрой. Когда она на смене, часто заглядывает ко мне, и мы болтаем. В основном она сплетни разводит, я слушаю ее. От скуки, наверное.

– Ну как ты? Лучше уже сегодня?

Мужчина очень сильный, а я… действительно как куколка в его руках. Завороженная, взволнованная и взбудораженная.

Даже шевелиться лишний раз страшно. У него очень большие и крепкие руки. Такими можно жизни спасать, а можно… и сделать больно.

Кирилл Александрович несет меня по коридору, и вскоре я слышу шелест ключей. Подняв голову, вижу, что он меня принес в свой кабинет, будто зверь притащил добычу в берлогу.

Открыв двери, мужчина заносит меня внутрь кабинета и осторожно опускает на кушетку. Сжимаюсь вся, понимая, что с пьяным мужчиной, даже с таким, шутки плохи. Он ведь придавит меня один разок – и все, можно венки заказывать.

Замираю, когда доктор закрывает кабинет изнутри на ключ, подходит ко мне и садится на корточки напротив, заключая меня в капкан своих рук. Он не касается меня, а просто просовывает руки за мою талию и сцепляет их в замок.

Голову опускает к моим бедрам. Я слышу, как тяжело он делает выдох.

– Малыш, останови меня.

Дрожащими руками я прикасаюсь к его волосам, осторожно глажу по голове. Волосы жесткие, но мне нравятся. Очень сильно.

– Кирилл Александрович… Вам плохо?

Не понимаю, что с ним. Дышит тяжело, напрягся весь, аж костюм медицинский на нем трещит. Плечи очень широкие. Мне так хочется и к ним прикоснуться, но я не смею. Мужчина, точно дикий зверь, в ловушку меня поймал и не выпускает, но и не целует уже. Только рычит.

Пальчиками осторожно его волосы перебираю, наслаждаясь этой близостью. Почему он так сильно выпил. Может, у него что-то случилось?

– У вас все хорошо?

– Нет.

– Я… могу чем-то помочь?

– Да. Говори.

– Что говорить?

– Что угодно. Про балет, про все. Говори, Ляля! Говори со мной.

Он чеканит это хрипло и с каким-то надрывом, и я слушаюсь. Если ему это нужно сейчас, я сделаю. Я хочу ему помочь.

Рассказываю мужчине про то, как долго балетом занималась, как мне это нравилось, какие спектакли у меня были. Про бабушку говорю, про учебу и свои мечты.

Доктор вроде слушает, но в то же время он даже не смотрит на меня, продолжая все так же удерживать в замке свои руки за моей спиной.

Кажется, я говорю больше часа, прежде чем мужчина перестает так тяжело дышать, расцепляет руки и поднимается, слегка пошатываясь.

Даже не смотря на меня, он просто идет за стол, снимает с себя рубашку, бросая ее на пол, и, как только садится в кресло, тут же отключается.

Я же так и остаюсь сидеть на кушетке. Сглатываю. Я еще не видела его полуголым. Он красив. Очень. Аж дух спирает, когда смотрю сейчас на его торс. Да, там есть кубики. На груди волосы темные растут, и там тоже… ниже пупка. Кожа бронзовая, загорелая. Переливается в этой полутьме.

Мне очень хочется обнять его, но я не смею. Он пьян и не контролирует себя. Сегодня он так смотрел на меня… опасно.

Выйти тоже не могу. Кирилл Александрович закрыл кабинет изнутри, и ключи только у него. Тревожить его сейчас в таком состоянии точно не хочу.

У него явно что-то произошло, поэтому он выпил, но ничего не стал мне рассказывать.

Я забираюсь с ногами на эту кушетку и, повернувшись на бок, просто засыпаю, все еще вспоминая его горячие поцелуи на моих губах и жесткую щетину.

В эту ночь у меня не было дежурства. Я просто напился и остался в кабинете. Домой не хотелось. Там никто не ждет и тоскливо до такой степени, что сдохнуть хочется.

Я выходил покурить в коридор, когда ее заметил. Ляля. Сидела, как обычно, на высоком подоконнике в темноте.

Упрямая. Сколько раз уже предупреждал не шляться по ночам, не слушает.

Мы говорили, а потом… не помню. Вроде я поцеловал ее, или же это приснилось мне. За руку ее лапал, за талию. Спиртное ударило в голову, и мой контроль отправился к чертям.

Бля… Хоть бы это был просто сон, иначе руки себе поотрубаю. Нельзя мне эту девчонку.

Пациентку свою вообще трогать противопоказано.

Открываю глаза и вижу, что я даже не дома все еще. В своем кабинете ночевал, в кресле. Уже лучше. Здесь моя территория, и я никому навредить не могу.

В горле жутко сухо. На столе замечаю пустую бутылку из-под коньяка и коробку распечатанных конфет. Дожил, блядь. В одиночку уже пью.

В голову ударяют какие-то картинки. Гоню их подальше от себя. Фантазия разыгралась.

Чего я так нажрался вообще? Янина. Вывела меня. Не знаю даже, от горя или от радости после расставания с ней выпил. Второе, скорее.

Не люблю я ее. И не хочу. Так правильно.

Так лучше, и надо было это еще год назад сделать. Не знаю сам, чего тянул. Удобно просто было нам обоим.

Опускаю голову и вижу, что я без рубашки. Какого…

Поднимаюсь с кресла, и просто охреневаю, когда на своей кушетке в кабинете вижу ее. Ляля. Лежит, повернута спиной ко мне, ноги под себя поджала.

Блядь… Твою ж!

Подхожу к девушке ближе. Так, Загорский, вспоминай давай хоть что-то!

Сказать, что Кирилл Александрович утром меня просто за порог выставил, – это ничего не сказать. Я все мечтала, что после этой ночи что-то изменится, он как-то потеплеет ко мне, но, походу, все случается в точности наоборот.

Весь день я его не вижу, как и следующие три дня. Янины его тоже нигде нет, и я невольно слышу от медсестер, что они поссорились, но теперь снова вместе.

Горький ком подкатывает к горлу.

Вот, значит, почему Кирилл Александрович выпил тогда. Из-за нее. Той, которую любит, и я тут вообще ни при чем.

Дура наивная, хотя на что я вообще надеялась? Что такой взрослый мужчина влюбится в меня? Точно дура. Идиотка просто.

Проходя мимо сестринской, в которой не была закрыта дверь, я чисто случайно улавливаю фамилию “Загорский”, после чего сдвинуться с места уже не могу.

За дверью щебечут две медсестры. Наташа, главная сплетница отделения, и Маруся – тоже недалеко от нее ушла.

Все бы ничего, если бы прямо в этот момент они не перемывали кости тому, от которого у меня коленки подгибаются.

– Да что ты выдумываешь? Я такого не слышала.

– Марусь, да точно говорю тебе! Янина эта уже ресторан выбирает.

– Серьезно думаешь, уломала его? Загорский же как кот. Гуляет сам по себе. Не приручить его, не прикормить.

– Да господи! Думай, что хочешь, но я своими глазами видела, как она организацией свадьбы уже занимается. И по сайтам свадебным лазила, платья присматривала. Я, когда к ней в кабинет заходила, мельком экран увидела. Женятся они! Там, похоже, пузо уже растет.

– Да ты что!

– Ага. Вот увидишь, Янина в скорости в декрет свалит. Может, нам легче дышать будет.

– Дай-то бог!

От услышанного горький ком подкатывает к горлу. Свадьба, платье, подготовка. Они помирились.

Он любит ее. Любит другую, а не меня.

Что-то жжет в груди. Очень больно, и жалко мне себя становится в этот момент. Почему он? Почему именно Кирилл Александрович засел у меня в сердце? И не вытравить его теперь ничем…

Я плетусь по коридору и просто реву. Знаю, что все смотрят и наверняка я сейчас глупо выгляжу, но это так. Мне все равно. Пусть смотрят. Мало кому здесь вообще есть до меня дело.

Успокаиваюсь только через час. Сидя в коридоре до самого вечера, я хочу увидеть Кирилла Александровича. Жду его несколько часов, но когда он появляется, то просто проходит мимо, даже не повернув голову в мою сторону.

Он точно меня увидел, но сделал вид, что не заметил. Почему? Ну почему, а?

– Кирилл Александрович! – надавив на горло своей гордости, сама его зову.

Знаю, это выглядит крайне глупо, ведь, по сути, я как собачка бегаю за ним, но сейчас мне все равно. Я хочу знать правду.

Мужчина останавливается и недовольно смотрит на меня, поглядывая на часы. Он спешит? Странно. Что-то только что он никуда никогда не спешил. Что изменилось-то?

– Что?

Доктор уже в обычной, не медицинской одежде, и теперь он кажется мне еще более чужим, холодным, безразличным.

Крепче сжимаю костыли в руках. Хоть гипс мне и сняли, я все еще прыгаю на них, как заяц.

– Это правда, да?

– Что?

– Вы женитесь?

Волна злости проскальзывает на лице у мужчины, после чего я вижу, как он весь напрягается, что аж его рубашка трещит по швам.

– С чего ты взяла?

– Ну, медсестры говорят…

– Это не твое дело, – бросает грубо, после чего просто разворачивается и уходит.

Сердце пропускает пару ударов. Усмехаюсь.

Да он просто плевал на меня с высокой горы. То, что было вчера, оказывается, только последствие алкоголя.

Не нужна я ему. А если и нужна, то не больше, чем прошлогодний снег.

Янину он свою любит. Вижу уже. Любит.

Кирилл Александрович быстро уходит, так ни разу и не повернувшись ко мне, а я невольно поджимаю губы, видя, как все вокруг расплывается от слез.

Домой он спешит. Он занят.

У него свадьба на носу, а я еще на что-то надеялась. Дура.

Всю ночь я кручусь на кровати. Не могу никак уснуть. Кирилл Александрович все время перед глазами. Его поцелуи нежные вспоминаю, а также то, как приятно он прикасался сильными руками к моей талии. Все мое тело трепетало рядом с ним. Мне было приятно. Так, как никогда в жизни.

Мне кажется, что я заболела им. И это не проходит. Я вспоминаю его голос, глаза, тело. Я видела его торс широкий и подтянутый, с порослью волос на груди и там… внизу, под пупком.

Сглатываю, сжимая ноги вместе. В животе что-то сильно тянет, а сердце учащает ритм от одного только воспоминания о том, как Кирилл Александрович стоял без рубашки передо мной. Мужчина волновал меня, и точно не по-детски.

Усмехаюсь. Он все еще думает, что я ребенок, вот и боится прикоснуться ко мне. Хорошо. Завтра я докажу ему, что это не так, я тоже могу нравиться мужчинам, и меня могут хотеть.

Жить и до этого было интересно, но теперь становится еще хуже. Оказывается, я женюсь, и даже уже через месяц, вот только я ни хрена об этом не знаю.

По пути домой набираю Янину. Хорошо, что она не рядом, так бы просто удавил.

– Алло, Кирюш…

– Ты что меня, блядь, за мальчика держишь?

– Что? Ты о чем, любимый?

– Я не любимый! Мы коллеги. Что тебе не ясно из нашего прошлого разговора? Почему сегодня я узнаю о том, что мы женимся, если мы, блядь, не женимся?

– Кир, ну, не кипятись.

– Значит, так, Янина. Делай что хочешь, но чтобы я не слышал слухов о нашей свадьбе, ясно?

– Кирилл, не поступай так со мной, пожалуйста!

– Я все сказал. Отбой.

Сбиваю вызов. Побесится и перестанет, но ебать мозг ни ей, ни себе я больше не намерен.

Возвращаюсь домой поздно. Тихо тут и темно. Делаю кофе. Спать не хочется. Перед глазами балерина моя. Блядь, да не моя она и быть моей не может, только вот почему-то я думаю о ней.

И мысли эти такие запретные, что ствол уже гореть начинает.

Я хочу ее. Ха. Давно так сильно никого не хотел, и это, блядь, не проходит, вот только не могу я. Нельзя мне ее трогать. Смотреть на нее тоже нельзя, а то скоро уже крыша поедет.

– Артем Алексеевич, можно?

– Да. Входи, только быстро. У меня операция через десять минут.

Захожу в кабинет и сажусь на стул у его стола. Специально покороче юбку подтягиваю, чтобы хорошо были видны ноги. Они тоже красивые у меня, между прочим, и Семеров, как я вижу, это тоже заметил, судя по взгляду.

– Чего тебе?

– Выписку оформить. Геннадий Петрович же еще не вернулся. Сделайте вы, пожалуйста, – говорю ему просто лилейным голосом, смотря прямо в глаза. Он тоже красивый, но все равно не такой, как мой. Ну точнее, не мой, конечно, Кирилл Александрович. Он просто другой, и про него такие слухи в отделении ходят, то порой уши вянут, но сейчас мне все равно. Я хочу, чтобы этот хирург обратил на меня внимание. Очень хочу.

– Хм. Ладно. Давай. Выпишу сейчас.

Артем Алексеевич достает мою карточку, берет мои снимки и начинает что-то сосредоточенно и очень быстро писать. Почерк у него как у курицы лапой, конечно, но думаю, у всех хирургов такой.

Уже через несколько минут доктор передает мне карточку и выписку.

– Все, свободна.

Как-то быстро. Я все ожидала, что в этот момент Кирилл Александрович зайдет, а он все не заходит.

Вот проклятье. Ладно, пусть не видит! Я хотя бы сама должна убедиться, что могу нравиться кому-то.

Поднимаюсь и чисто не случайно роняю костыли в разные стороны.

– Ой, извините, Артем Алексеевич. Вы… не поможете мне?

Ловлю недовольный взгляд на себе, но после доктор все же встает с кресла.

Подходит, наклоняется и поднимает костыли с пола. Как раз в этот удачный момент в ординаторскую совершенно без стука вламывается Кирилл Александрович и просто застывает на пороге.

Семеров передает мне костыли и садится в кресло, а я… слышу разъяренный рык Загорского, которого не на шутку пугаюсь.

Ой, мамочки, я еще ни разу не видела его ТАКИМ:

– Ромашкина, вышла.

Я пулей просто вылетаю из ординаторской. Даже не думала, что могу так быстро ходить на костылях. Все мое тело пылает. Никак не могу успокоиться. Он выгнал меня. Просто взял и выгнал, будто я моль, которая ему мешает!

Жадно хватаю ртом воздух, но даже не думаю идти в палату.

Если Кирилл Александрович думает, что я буду его слушаться просто по щелчку пальцев, то сильно ошибается, вот только проблема в том, что, кроме как в палату, отправиться мне больше некуда.

Сжимаю костыли в руках, выхожу из отделения и тащусь по коридору. Ах, скорее бы уже выписка. Скорее бы забыть его, его слова и поцелуи, выбить все это из головы, да боюсь, не получится.

– Стой! – громкий голос раздается позади, но я, не обращая внимания, продолжаю ковылять вперед. Я хочу убежать. От него и от себя тоже, но Загорский быстрее. В сотню раз.

– Ромашкина, стой, я сказал!

Вздрагиваю, когда в два счета мужчина настигает меня и перехватывает за предплечье. Сильно. Намертво просто. Сегодня он в синем медицинском костюме и небрежно наброшенном сверху, распахнутом белом халате.

Я пугаюсь его такого. Он разъярен и зол. Молнии прямо мечет. В меня.

– Вы что? Пустите!

Вырываюсь от его захвата, но он сильнее. Даже без вариантов.

– Ты что творишь, а? Я тебе где сказал ждать меня?

– Хватит мне указывать, что делать! Иди туда, иди сюда. Вы мне кто, парень?

Мужчина тут же отпускает меня, но только для того, чтобы теперь перехватить еще крепче. Его взгляд злой, вот только я не понимаю, при чем здесь я? Ненавижу.

– Какого черта ты там устроила в ординаторской? Совсем уже с катушек съехала – стелиться перед Семеровым? Хочешь, чтобы он тебя прямо там поимел?

Слова бьют прямо под дых. Больно.

– А вам-то что? Идите женитесь за своей драконихе! – цежу ему сквозь зубы, прекрасно помня, что в прошлый раз мужчина даже не удосужился объяснить мне о своей свадьбе.

И теперь я тоже хочу ужалить его. Ответить тем же. Чтобы ему тоже хоть немного больно было, но вот только сомневаюсь, что этот камень вообще чувствовать умеет.

– На ком?

– На драконихе своей, Янине! Вы ж ее любите, так?

– Это не твое дело.

– Тогда и я не ваше дело! Я уже взрослая и буду делать, что хочу. Может, хоть Артему Алексеевичу я понравлюсь, если вам не нравлюсь. И вообще, не надо мне указывать, что делать. Я самостоятельная и совершеннолетняя. Хочу – соблазняю и стелюсь. Захочу – все остальное тоже будет. Пустите!

Его рука сжимает мою уже очень сильно. Еще немного, и мужчина ее просто сломает. Надвое переломит, как тростинку.

Глаза наполняются слезами. Не знаю, чего так реагирую, но внутри уже просто всю колотит.

– Пустите, мне больно! Я буду делать, что хочу! Буду!

Загорский долго смотрит на меня сверху вниз. Я вижу, как сильно ходят его желваки на скулах. Он злится. Очень сильно, и у меня сердце уже очень быстро колотится от страха перед ним.

– Нет, девочка, не будешь.

Вскрикиваю, когда одним махом мужчина подхватывает меня и, оторвав от пола, заворачивает со мной за угол коридора, вжимая в стену.

Я даже опомниться не успеваю, как Кирилл Александрович меня за лицо хватает и впивается в мои губы горячим колючим поцелуем.

От шока не могу даже двигаться. Мужчина целует меня, целует сам, и сейчас он точно трезв!

Доктор крепко удерживает меня у стены, и я замираю.

Кирилл Александрович целует меня, царапая жесткой щетиной. Жадно, напористо и в то же время очень-очень нежно, закрыв глаза и слегка прикасаясь языком к моим губам.

Его руки ловко обхватывают мою талию, удерживают, не делая больно, но и не давая уйти, а я и не собираюсь.

Мне нравится. Я вся просто теряюсь от этого, но отвечаю на поцелуй. Я хочу его целовать и принимать эту ласку. Не останавливайтесь, пожалуйста. Мне еще никогда не было так… сладко.

Боже. В животе уже целый ураган проносится. Я только успеваю руку поднять и положить на его грудь, когда прямо за спиной мужчины слышу удивленный возглас:

– Ой… Кирилл Александрович, это вы?! Извините.

Медсестра Наташа. Этого еще не хватало. Теперь все отделение будет говорить о том, что я только что целовалась с Загорским.

– Блядь…

Мужчина тут же отстраняется от меня и недовольно поворачивается. Медсестра уже успевает унести ноги, а я так и жмусь у стены, уже красная как рак. Сердце бешено колотится в груди. Не знаю, что говорить. Слова закончились.

Мужчина поворачивается ко мне и просто прожигает взглядом. Сказка пропала. Он серьезен и груб. Снова.

– Иди в палату, Ляля. Сейчас иди в палату.

То, что мужчина сейчас недоволен, – это мягко сказано. Доктор резко разворачивается и уходит, даже не смотря больше в мою сторону.

Я вижу, как он быстро достает из кармана халата зажигалку с пачкой сигарет и скрывается за поворотом коридора.

Допрыгиваю до костылей и плетусь в палату, так и не понимая, что это было. Ему, вообще, понравился этот поцелуй или нет?..

Этот поцелуй кружит мне голову, и теперь я вообще не понимаю Кирилла Александровича. Он отчитывал меня, больно сжимал мою руку, а после взял и поцеловал, и что-то я сомневаюсь, что это была простая случайность.

Возвращаюсь к себе в палату. В голове словно мед. Все перемешалось, и я не понимаю, радоваться мне этому поцелую или нет.

Моя выписка уже завтра в обед. Надюшка вещи мне привезет и заберет меня на такси. Бабушка тоже уже дома ждет, а значит, все. Я больше никогда не увижу Кирилла Александровича.

Он женится, заведет детей, а я… так и буду умирать от любви к нему. Неправильной и запретной, но такой, от которой мое сердце сжимается каждый раз. В том, что это именно любовь, я уже не сомневаюсь. Она во мне. Я так чувствую и не могу перестать любить его. Не могу себя заставить. Это сильнее меня. Это невыносимо.

Нет. Мы все же поговорим сегодня.

Пусть Кирилл Александрович скажет мне в лицо, что я никто для него. Что я всего лишь пациентка, которую он уже дважды “случайно” поцеловал. Тогда я просто уйду. Наступив на свою гордость, от которой на самом деле уже ничего и не осталось.

Весь день я не вижу мужчину. Он все время на операциях, а после я упускаю момент, как он возвращается в свой кабинет, и не успеваю его окликнуть в коридоре.

Внутри меня уже всю колотит. Да что со мной? Никогда такого не было, а тут… как наваждение.

Дожидаюсь вечера, но Загорский так и не заходит в мое отделение, хотя я прекрасно знаю, что Кирилл Александрович сегодня дежурит. Он занят. Ему не до меня, впрочем, как обычно.

На часах уже одиннадцать, а я не могу уснуть. Не могу, и все тут. Пока не объяснюсь с ним, вообще не усну.

Хватаю костыли и как можно тише выбираюсь из отделения. Я хочу к нему. Так сильно, что не могу уже просто.

Пусть прогонит меня, пусть накричит и отчитает. Мне все равно, но и мучить меня довольно.

Оказавшись у его кабинета, медлю. Что я ему скажу вообще? Зачем пришла…

Осторожно скребусь в кабинет. Тихонько. Снова и снова, как кот. Только через минуту слышу раздраженное “да”.

Открываю дверь и заглядываю внутрь. В кабинете полутьма. Горит только светильник. Мужчина сидит в кресле за столом рядом с кучей бумаг.

– Это я. Можно?

– Ляля? Случилось что-то?

– Да, случилось.

Кирилл Александрович поднимается с кресла и подходит прямо ко мне. Помогает открыть дверь.

– Заходи.

Заплываю к нему, мужчина закрывает дверь и становится прямо напротив. Ой, что-то он очень высокий, и, когда вот так близко стоит, я теряюсь.

– Выкладывай, что там. Нога болит?

– Нет, не болит.

Внутри все жутко сжимается от напряжения, аж живот болит.

Черт, что говорить, что?

– А что тогда?

– Просто… спросить хотела.

Замолкаю. Мне жутко неловко и стыдно. Так, что, кажется, даже кончики волос сейчас покраснеют.

– Ну? Мне клещами из тебя вытаскивать каждое слово?

– Тот поцелуй сегодня, он что-то значил для вас? Или вы так… просто?

Мужчина проводит рукой по лицу. Вижу, что недоволен.

– Прости, малыш. Я не должен был. Не сдержался.

– Вам не понравилось, да?

– Ляля, возвращайся в палату.

Загорский отходит от меня, дистанцируясь, и не смотрит даже в мою сторону.

Слезы подступают к глазам. Я понимаю, что это все. Дальше нет смысла на что-то надеяться. Он жалеет, и ему не понравилось.

– Я поняла. Извините, что отняла ваше время. Простите, если что не так.

Резко разворачиваюсь, глотая слезы, и иду к входной двери, но он настигает меня очень быстро. Сильная рука мужчины перехватывает меня в последний момент.

– Стой. Да подожди!

Останавливаюсь и оказываюсь буквально вжата в дверь спиной. Смотрю на этого высокого доктора снизу вверх и только как дышать не забываю. Он так близко сейчас, запредельно.

Слезы капают из глаз, и я вся замираю, когда мужчина подносит руку к моему лицу и собирает мои слезы ладонью.

– Не плачь. Тебе не за что извиняться передо мной, девочка. Мне понравился этот поцелуй. Очень.

Всхлипываю невольно, пряча глаза. Это больно слышать. Особенно когда понимаешь, что это ничего не меняет для него.

Слезы катятся по щекам. Это ж надо было ТАК влюбиться! В том, что я просто по уши втюрилась в Загорского, уже нет сомнений.

Прикусываю губу. Что я делаю? Он не мой. Не мой! Он другую любит. Я никто для него…

Резко хватаю воздух. Почему-то начинаю икать.

– Ляль. Блядь, ну что мне с тобой делать, а?

Кирилл Александрович наклоняется и заправляет мои растрепавшиеся волосы за ухо, а у меня от движения этого тело как током пробивает.

Поднимаю на него взгляд. Я так хочу, чтобы сейчас он обнял меня и прижал к себе. Хочу этого, как воздуха.

– Любите.

Я говорю это и медленно опускаю лямки своей майки перед ним. Я потеряла всякий стыд и гордость. Он может прогнать меня, и я снова буду реветь всю ночь, но я сейчас делаю то, что считаю правильным.

Мне все равно, как это выглядит. Я хочу Кирилла Александровича. Больно, грубо, мне плевать. Я хочу его каждый клеткой своего тела, каждой молекулой и частичкой сердца.

– Стой. Ну что ты делаешь?

Цепенею вся, когда мужчина быстро перехватывает мою руку, останавливая.

– Я вам не нравлюсь?

Вижу, как Кирилл Александрович делает глубокий вдох, после чего отходит от меня на шаг, дистанцируясь.

– Да не в этом дело.

– А в чем?

– Это не этично, понимаешь? Так нельзя. Я права не имею тебя вообще трогать. Так, все, иди к себе и не приходи больше.

– Мне все равно на этичность. Мне плевать!

– А мне нет. Иди в палату.

– Кирилл Александрович, я никто для вас?

– Да. Никто.

– Совсем никто? Только работа?

– Да, только работа. Иди, сказал! – он громко вскрикивает, и я не выдерживаю. Всхлипываю и разворачиваюсь, дергая за ручку двери, но та не поддается. От обиды и унижения меня всю колотит, но и выбраться я уже никак не могу.

В какой-то момент костыль просто выпадает из руки и валится на пол. Блин, да что ж такое! Почему мне так не везет?

Наклоняюсь, чтобы его поднять, но мужчина быстро подходит и помогает мне не свалиться на пол.

Как только в его руках оказываюсь, крышу просто сносит.

– Пустите! Уберите руки!

Глаза Кирилла Александровича опасно загораются, он прижимает меня к себе крепче, а я реву и злюсь. На него. На себя. На свою невероятную дурость.

– Хватит! Хватит играть со мной! Я так не хочу!

– Успокойся.

– Нет! Я же не железная. Или выкиньте, или любите. Не надо сердце мне рвать, хватит!

Реву, пытаюсь оттолкнуть его, но Кирилл Александрович только сильнее прижимает меня к себе, игнорируя мои попытки вырваться.

Утыкаюсь носом в его грудь. Сердце уже на части рвется. Я хочу обнять его и не могу. Я никто. Никто для него, но мне все равно!

Я плюю на гордость. Нет ее, когда он рядом.

Обхватываю его за торс руками, щекой прижимаясь к груди. Запах приятный вдыхаю. Пусть так. Хоть сердце его услышу и пойму, что он не робот!

И я слышу. В этот момент его сердце стучит очень быстро, хоть внешне Загорский и спокоен.

Даже опомниться не успеваю, как мужчина рычит, а после нежно обхватывает мою шею рукой, наклоняется и впивается в губы горячим поцелуем, от которого у меня просто подкашиваются ноги.

Эта близость, когда он рядом, просто сносит мне тормоза, и я всхлипываю, чувствуя слезы на щеках, но отвечаю на поцелуй.

Робко и осторожно, боясь сделать хоть одно неверное движение, но я целую врача. Прикасаюсь к его губам, понимая, что большего счастья для меня сейчас просто нет.

Кирилл Александрович целует меня сладко и нежно, отчего мои коленки подгибаются, и я бы уже свалилась на пол, если бы мужчина не подхватил меня за талию и не прижал к себе. Опасно, жарко, запретно.

– Черт, что ты творишь со мной?

Его губы слаще меда. Дикого, необузданного и запретного. Щетина колется, но я терплю. Мне нравится. Безумно просто.

Он целует меня в губы, а после спускается к шее, и мое дыхание сбивается. Что он делает…

Боже, как это приятно.

– Кирилл Александрович…

– Одно твое слово, и я остановлюсь. Скажи “нет”. Сейчас. Скажи, солнце.

– Не могу. Не останавливайтесь.

Замираю, когда мужчина одним рывком стягивает с меня майку и впивается поцелуем в голую ключицу, а после опускается к груди. Когда он отодвигает чашку бюстгальтера и обхватывает ртом мой сосок, я громко вскрикиваю, но доктор тут же забирает мой стон губами.

Мое тело в этот момент уже вовсе не мое. Оно ему принадлежит, и я хочу этого.

Как больная, ненормальная уже и абсолютно зависимая. От него. От его голоса, губ, глаз, тела…

В какой-то момент мужчина сильнее меня перехватывает и прижимает к себе. Все так же придерживая меня за талию, он подходит к двери, достает ключ и закрывает нас изнутри.

Сердце стучит, как барабан. Ой, мамочки…

Уже через секунду Кирилл Александрович подхватывает меня на руки и доносит до кушетки, осторожно опускает на нее. Он садится рядом и смотрит на меня так… обжигающе просто.

Мое сердце очень быстро стучит, я не верю, что это происходит, и в то же время я хочу этого. Сильно и необузданно, запретно, дико, желанно. Хочу.

Мужчина тянется к моей спине и нежно проводит ладонью по позвоночнику, провоцируя у меня мурашки. После этого он поднимает руку и одним щелчком расстегивает бюстгальтер, оголяя меня до пояса.

Тут же тяну руки к себе, чтобы прикрыться, сгорая от стыда, но Кирилл Александрович ловко перехватывает мои запястья.

– Не надо. Ты красивая очень.

Боже, как он смотрит на меня. На мою грудь голую и живот… В его глазах сейчас пляшут чертята, но мне нравится. Я хочу этого так же, как и он.

Осторожно тянусь к его груди. Синяя медицинская рубашка обжигает пальцы.

– Я тоже хочу коснуться вас. Можно?

Вижу, как доктор стискивает зубы, после чего закидывает руку за спину и снимает рубашку одним рывком.

– Попробуй, если хочешь.

Сглатываю. Кирилл Александрович очень красивый. Такой, что аж дух завораживает. Широкий подтянутый торс и грудь, плечи такие, что, наверное, и не объять мне.

Медленно тянусь рукой к нему. Едва прикасаюсь, но провожу пальцами по его смуглой шее, плечам, опускаюсь ниже.

Подушечки пальцев царапает поросль черных волос на его груди, а еще эта… дорожка, которая опускается прямо вниз. Под ремень. Когда я трогаю там, Кирилл Александрович как-то слишком напрягается, дышит тяжело и быстро.

Становится страшно. Я неопытна и не знаю, как правильно. Теряюсь немного. Что мне делать, как ему нравится…

– Иди ко мне, малыш.

В один момент мужчина поднимается и ловко усаживает меня к себе на колени. Чтобы не свалиться, мне приходится очень широко расставить ноги и ухватиться за его шею и плечи.

Это все так… безумно, что я даже не верю до конца, что это все правда, но я не хочу, чтобы прекращалось. Ни за что.

Мурашки бегут по коже, когда Кирилл Александрович наклоняется и впивается в мою шею поцелуями. Теперь они какие-то другие. Вовсе не легкие и невесомые, как раньше, а более сильные, страстные и обжигающие кожу.

Ой, мамочки, что он делает, что…

Поднимаю взгляд и смотрю прямо на него, в то же время ощущая, как мне в бедро упирается что-то очень большое и невероятно твердое. Кажется, краска заливает лицо, когда я понимаю, что это.

Мужчина возбудился. Он хочет этого. Хочет меня.

Обхватив его шею сильнее, я зарываюсь пальцами в его волосы и впервые сама тянусь к нему.

Целую в губы очень осторожно, боясь сделать хоть одно неверное движение, но, как только прикасаюсь к губам мужчины, он рычит и сразу же перехватывает инициативу.

Господи. Я как куколка в руках кукловода и сейчас позволяю делать ему все. Я хочу этого. Очень.

Если честно, слабо понимаю, чего именно, ведь у меня вообще еще не было никаких интимных отношений, но сейчас чисто интуитивно я чувствую, что хочу большего. Намного большего.

– Я хочу вас, Кирилл Александрович.

Отстраняюсь и смотрю прямо на него, осторожно проводя пальцами по щетине. Жесткая, но мне нравится.

– Ты даже не знаешь, о чем просишь.

– Пожалуйста. Пожалуйста… – шепчу ему едва слышно, унижаюсь, но прошу.

Кажется, я немного наглею, так как опускаюсь и сама начинаю покрывать его шею такими же нежными и легкими поцелуями-бабочками, как еще минуту назад делал мужчина.

Проходит всего пара секунд, прежде чем я слышу рык, после чего Кирилл Александрович перехватывает меня за талию и укладывает на топчан, наваливаясь сверху. Он бы уже меня, как муху, раздавил, но в этот момент упирается на локти.

Доктор уже раз так десять мог бы мою ногу задеть и сделать больно, но, словно чувствуя это, он действует очень осторожно, и я невольно расслабляюсь. Хочу довериться ему. Только ему и только сейчас.

После этого Кирилл Александрович достает свою рубашку из шкафа и стелет ее на кушетку.

Уже в следующую минуту мужчина, сев на колени, медленно стягивает с меня юбку вместе с трусиками, смотря прямо на меня. Я там гладкая. Давно уже так делаю.

Сразу же ноги смыкаю вместе.

Ой, что-то мне стыдно. Еще ни один мужчина не видел меня ТАМ. Вот так. Запретно. Ну, кроме Кирилла Александровича тогда, когда катетер мочевой снимал с меня.

Сердце стучит чаще. Руками опускаюсь ниже, желая прикрыться, но он быстро ладони мои перехватывает, укладывает их обратно на кушетку. Гладит пальцы. Действует уверенно и умело.

– Тихо, не стесняйся. Нормально все.

Мужчина медленно проводит рукой по моему колену, поднимается к бедру, а после широко разводит мои ноги и смотрит. Прямо туда.

Я вижу, как его взгляд затуманивается, становясь опасным и каким-то по-животному диким.

– Вам нравится?

– Да.

Поднимаюсь немного выше.

– А мой шрам на ноге. Он… не пугает вас?

Замираю вся. Это важно для меня. У меня еще не было таких жутких шрамов. Вдруг я теперь уродиной вообще кажусь ему?

Кирилл Александрович опускает взгляд на мою лапку горемычную, после чего осторожно проводит рукой по ноге. Прямо там, где шрам, и я невольно вся сжимаюсь.

– Глупая! Конечно, нет, – его голос рычит.

Когда мужчина разводит мне ноги шире в стороны, вклиниваясь между ними, я чувствую, что мое сердце стучит уже где-то в горле.

– Подождите! Я… Ну то есть… у меня это в первый раз будет.

Поджимаю губы. Он должен знать. Я хочу, чтобы знал. В этот же момент слышу успокаивающий серьезный голос:

– Хорошо. Я так и думал.

Смущение становится просто критичным, но я держусь. Все идет как надо. Наверное.

Сжимаюсь вся, когда в один момент мужчина наклоняется и целует меня в грудь, живот, а после… прямо туда. В промежность. Не стесняясь, Кирилл Александрович прикасается губами прямо к моим нежным складочкам. Целует нежно, осторожно, так… что у меня все внутри трепещет от этого.

В тот же миг его огромная рука накрывает мой живот и начинает поглаживать. Не больно, но так… что у меня просыпаются все бабочки и ломятся наружу.

Дергаюсь, словно от какой-то волны. Боже, что это за чувство… Как током бьет каждый раз, когда Кирилл Александрович меня там… целует и еще языком проводит. Мокро, развязно, по-взрослому.

Мужчина ласкает меня там. Долго и так сладко, что я чувствую дрожь во всем теле, а еще дикое, необузданное возбуждение от этой близости.

Между ног становиться очень мокро. Внизу живота жутко тянет, а грудь словно наливается, и соски превращаются в острые камешки. Ой, мамочки, он действует на меня словно наркотик.

Замираю вся, когда доктор отстраняется от меня, тянется рукой к ремню и расстегивает его. Вжикает молния брюк, и только теперь я немного прихожу в себя.

Кажется, даже дышать перестаю, когда мужчина приспускает штаны и я впервые вижу… его возбуждение. Очень сильное такое возбуждение. Член налитый, толстый, большой.

Резко опускаю глаза. Он не поместится в меня. Совершенно точно.

– Все нормально?

– Не знаю. Вы большой… там.

Чувствую нежное прикосновение руки к лицу, после чего Кирилл Александрович заставляет посмотреть себе в глаза.

– Передумала? Тебя никто не заставляет это делать.

– Нет! Нет, не передумала.

Почему-то облизываю губы при виде эрегированного члена Кирилла Александровича. Теряюсь вся и жутко смущаюсь.

– Ляль, тебе будет больно в первый раз. Больнее, чем анестезия.

– Кирилл Александрович, вы же не обидите меня?

– С огнем играешь, но я буду осторожен. Обещаю.

Киваю, но есть еще кое-то. Важное.

– А мы… будем предохраняться? Я… еще не хочу детей.

Мужчина красиво улыбается, после чего нежно целует меня в губы.

– Конечно, будем.

Смыкаю ноги, когда доктор поднимается, идет к столу и возвращается с маленьким блестящим квадратиком в руке. Презерватив. Точно он.

– Ложись на спину, Ляля. Ничего не бойся.

Все мое тело сейчас Кириллу Александровичу принадлежит. Ему одному только. Он пленил меня. В свои руки взял и не отпускает, а я и не хочу.

Все происходит, кажется, как должно, хотя, конечно, я не знаю, как правильно. Интуиции только доверяю, а еще Кириллу Александровичу. Все свое сердце ему сейчас отдаю прямо в руки. Хочешь – выкинь. Хочешь – себе забери, но я так чувствую, впервые в жизни отдаваясь мужчине.

Он ласкает меня долго, доводя просто до исступления. На улице уже темная ночь, и я вижу мужчину только в тусклом свете лампы. Если бы совсем светло было, наверное, уже сто раз бы сгорела от стыда.

Кирилл Александрович целует меня в губы, одновременно с этим проводя пальцами по промежности. Не больно, но так запретно, что у меня дыхание спирает. Я там мокрая уже вся и ничего не могу с этим поделать.

Внутри словно пламя распаляется. Его сильное тело, запах, голос словно взрывчатка действуют на меня, разбивая напрочь.

Я вся сейчас его. И хочу быть его, даже если будет больно.

Сглатываю, когда Кирилл Александрович наклоняется, и после я слышу шелест от этикетки презерватива. Боюсь даже смотреть туда, если честно, но доверяю ему. Он знает, как надо. Он не обидит.

– Иди ко мне, солнце.

Огромными руками мужчина подхватывает меня за талию и подтягивает к себе. Он разводит очень широко мои ноги и ложится на меня сверху, заставляя всю просто трепетать под ним.

Осторожно тянусь к его сильным плечам и жадно вдыхаю запах груди. Мне нравится. Боже, как же мне нравится. Терпкий, такой мужской, опасный. Ой…

Впиваюсь ногтями в плечи Кирилла Александровича, когда чувствую что-то очень твердое межу ног. Замираю вся. Даже двигаться боюсь.

Закрываю глаза и тут же чувствую горячий поцелуй на губах, а после… его язык во рту. Кирилл Александрович словно отвлекает, завлекает и возбуждает, одновременно с этим проталкиваясь в меня большим членом. Так необычно и ново, постепенно, напористо, умело.

Больно. Ох, больно, больно!

Утро начинается с больничной суеты. Кто-то в коридоре громко ходит, кто-то орет. Все как обычно, но только я теперь чувствую, словно стала чуть старше. Я мужчину желанного ощутила, и это было для меня счастьем. Таким волнительным, но невероятно приятным, моим, настоящим.

Сегодня в обед меня должны выписать, и я уже жду Надюшку, которая меня заберет. Всю ночь я плохо спала. Каждую минуту думала о Кирилле Александровиче. Жалеет ли он о том, что произошло? Надеюсь, что нет. Я ни о чем не жалею, уж точно. Если я и хотела секса, то только с ним.

Да, я заболела им. И это не проходит и вряд ли когда-нибудь пройдет. Я никогда не хотела быть в роли любовницы, однако сейчас, похоже, получается так, но мне плевать.

Я хочу быть с ним. Очень сильно. И он, надеюсь, тоже.

Мужчина ведь любил меня вчера, даже если не говорил об этом. Все равно он ведь что-то тоже почувствовал. Эта искра между нами. Огонь был, я точно знаю. Сама едва не сгорела от него.

Звонок мобильника заставляет отвлечься. О, а вот и Надюшка.

– Да, родная.

– Привет, манюнь…

– Надюш, ты же приедешь сегодня? Я жду тебя. Бабулик там уже пирожков напекла? Я голодная, как волчонок дикий, если честно, после диеты этой больничной.

В трубке повисает долгая пауза, а после я слышу приглушенный голос Нади, словно она плачет прямо сейчас:

– Ляль, солнце, не знаю даже, как и сказать.

– О чем?

– Твоя бабушка умерла этой ночью. Я пришла утром проведать ее, она уже не дышала. Скорая сказала, сердечный приступ. Не спасли. Мне жаль.

– Что… подожди, как это?

– Мне жаль, малышка. Я помогу с похоронами, пока ты плохо ходишь. Бабушку уже увезли в морг. Ты как приедешь, все сделаем. Не переживай. Я заеду за тобой после обеда, как и договаривались, жди.

Надя отключается, а я так и продолжаю держать телефон в руке.

Не верю. Быть не может. Бабушка. Да, она болела, но была еще полна сил и энергии.

Господи. Почему… Почему ты родителей отнял, а теперь еще и ее?!

У меня теперь вообще никого нет. Никого, кроме Кирилла Александровича.

Смахиваю слезы и поднимаюсь с кровати. Бросаю взгляд на время. Десять утра. Он уже должен быть в больнице.

Я чувствую, что теперь мы стали ближе и я могу ему рассказать о случившемся. Я просто хочу, чтобы Кирилл Александрович обнял меня. Все. Больше ничего. Сейчас мне это жизненно необходимо. Как воздух, без которого дышать не могу.

Хватаю костыли и, уже немного наступая на ногу, иду к нему, но кабинет оказывается закрытым.

Долго стою в коридоре и реву. Не могу успокоиться. Ну где же вы, где?

– Ромашкина, все в порядке? – голос Наташи режет уши. Она словно везде ходит и следит за всеми. Быстро слезы свои вытираю, пряча глаза. Не хочу, чтобы она это знала. Это личное.

– Да, все нормально.

– Если ты ждешь Кирилла Александровича, то он на операции.

Вытираю глаза. Пытаюсь выдавить улыбку через силу.

– Нет. Я не жду никого. Я просто… стою тут.

Медсестра кривит губы, явно не поверив мне.

– Ну да, я вижу. Ты-то только стоишь тут, а невеста его уже платье выбирает. Не лезла бы ты в чужую семью, девочка. Найди себе холостого мужика. Зачем рушить чужие отношения? Они давно вместе. Не лезь ты к ним.

Аж подбираюсь вся. Какое вообще ее дело?

– Я не лезу никуда! И не рушу ничего!

– Да ладно. Себе хоть не ври. Видно же все. Я думала, ты не такая, а ты бесстыжая совсем. Голову мужику только дуришь.

– Отцепись от меня, Наташа. Отвали!

Вскрикиваю и несусь от нее куда глаза глядят. Какое ее дело? Хотя прекрасно понимаю, что она права.

Не мой он. Кирилл Александрович и не был моим. Он мне ничего не обещал никогда, а я, дура, на что-то надеялась. Наивная, глупая девочка, посмевшая втюриться во взрослого врача.

Он Янину свою любит, вот только пока сам мне обратного не скажет, я не уйду. Я не откажусь так просто от того, кто сердце мое держит в своих руках.

Чувства словно переплетаются у меня внутри.

Боль от потери бабушки, злость, желание, чтобы меня просто утешили, и еще… любовь. Первая в жизни, завлекающая с головой любовь к мужчине, которого мне нельзя любить, но и не любить которого я уже не могу.

Я не знаю, что делать и как правильно, поэтому поступаю так, как чувствую. Я иду к операционной. К той, где впервые увидела его и познакомилась с Кириллом Александровичем, и просто жду. Жду, когда закончится операция.

Я хочу увидеть его. Мне это жизненно необходимо.

Я уеду сегодня, а у меня даже номера мужчины нет. Конечно, я знаю, что не могу ему звонить, но и без голоса его просто погибну.

Я жду Кирилла Александровича под операционной два часа, умирая от боли по бабушке. Она была всем для меня, а теперь… я одна осталась. Никого нет у меня, кроме него, хотя и он не мой. И не может быть моим.

Вскакиваю, чуть ли не падая, когда двери операционной резко открываются и оттуда выходят медсестры, а после и он. Кирилл Александрович. Его волосы немного мокрые, а на лице заметная усталость. Я узнаю его сразу. Он сразу же выделяется среди толпы других медиков. Статный, такой… красивый.

Внутри ощущаю тепло, когда вижу его. С этим мужчиной я провела сегодняшнюю ночь. Он целовал меня, обнимал и к себе прижимал. Он был ласков со мной, и я купалась в этой нежности рядом с ним.

Медсестры хихикают и вполне презирающе смотрят на меня, но мне все равно. Я к нему пришла, а не к ним.

Хочу просто увидеть Кирилла Александровича и понять, что вчерашняя ночь мне не приснилась, а настоящей была. Не выдуманной моим дурацким разумом.

А еще мне так хочется разделить с ним свое горе. Просто поделиться и ощутить, как он меня обнимает, как понимает. Большего я не прошу.

Мужчина замечает меня и подходит ближе, видя, что я смотрю прямо на него.

Поднимаюсь со стула, придерживаясь за костыли. Тут же запах его улавливаю, который действует на меня как анальгетик.

– Ляля? Ты что здесь делаешь?

– Я… к вам пришла.

– Зачем?

Голос сталью отдает, а после я вижу, как из операционной выплывает Янина его, подходит ближе, тут же обхватывая мужчину за плечо.

– Все нормально, Кир?

– Да.

Кирилл Александрович отвечает раздраженно, смотря прямо на меня. Он злится. Наверное, вчера ему не понравилось все же, и теперь он видеть меня не хочет.

– Ромашкина? Ты что здесь забыла? Здесь нельзя пациентам находиться, стерильно все. Давай. Иди в палату.

Сжимаю кулаки невольно. Янине этой хочется почему-то открутить голову. Не знаю почему. Просто хочется. И еще чтобы она не лапала моего Загорского за плечо.

– Хорошо, я уйду сейчас. Кирилл Александрович, можно вас на минуту? – задавливая обиду и гордость, все же обращаюсь к нему. Они вместе оперировали. Они вместе работают. Это нормально. Интересно, он сказал своей драконихе о вчерашнем или нет?

– Пошли.

Как только отходим немного за поворот, мужчина поправляет халат и складывает руки в карманы. Я вижу капли пота на его лице. Кирилл Александрович устал после операции, а мне хочется прикоснуться к нему в этот момент. Очень сильно.

Тянусь рукой к его лицу, но мужчина резко ее перехватывает.

– Стой. Не надо здесь.

– Почему?

Кирилл Александрович весь напрягается. Я снова к нему хочу подойти, но он резко дистанцируется.

– Ляля, перестань.

Становится больно вдвойне. Ему неприятно. Он что, жалеет? Похоже, что да.

– Вы жалеете о том, что случилось вчера?

– Нет, не жалею. Но это все сейчас не к месту.

– Почему? Вы стесняетесь меня, да?

Он молчит, прожигая меня взглядом. Вижу, как ходят желваки на его скулах, но мне надо знать. Лучше правду, чем сладкую ложь.

– Я на работе. Вот почему.

Он говорит со мной точно так же, как и в первые дни нашего знакомства. Сухо и холодно. Совершенно отстраненно. Просто как врач с пациенткой.

Смотрю прямо ему в глаза.

– Кирилл Александрович, почему сегодня вы такой? Скажите правду. Что изменилось?

Мужчина смотрит на меня сверху вниз. Серьезно. На его лице вообще нет никаких эмоций.

– Я не должен был. Не имел никакого права это делать с тобой.

Вдыхаю воздух. Он ведь не серьезно… Да, мне было больно немного, но ведь я сама хотела. И он тоже. Нам точно было хорошо сегодня, но сейчас мужчина холоден. Как лед.

Слезы собираются в глазах. Кажется, я понимаю теперь. Я не его уровня. Не такая, как Янина. Я простая девочка. У меня нет ничего. Ни дипломов, ни образования даже еще толком.

Он меня стесняется. Стыдится, как чего-то плохого, что нельзя никому показывать.

– Я недостойна вас.

– Ты мне не подходишь, Ляля. Прости, – мужчина чеканит каждое слово, словно ножом протыкая мне сердце. Глубже, сильнее, больнее. В сотню раз.

Он говорит серьезно и твердо, но будто наотмашь меня бьет сейчас.

– Пожалуйста… не надо так, – шепчу ему сквозь слезы, чувствуя, что еще немного – и мое сердце просто рассыплется на сотню мелких кубиков.

Больно. Внутри все пылает. Я все еще цепляюсь за последнюю ниточку.

Пожалуйста. Прошу, не убивайте меня.

– Я ошибка для вас, Кирилл Александрович? – выдаю на одном дыхании. Сердце замирает, но я так хочу…

– Да. Ошибка, – говорит прямо, жестко, без права на опровержение.

Не думала раньше, что слова ранить могут, но сейчас это так.

Ответ бьет ножом прямо в грудь. С размаху, пробивая сердце. Разрывая его пополам.

Я смотрю на Кирилла Александровича и глотаю слезы, понимая, что я ему не нужна. И никогда не была нужна.

Ничего не изменилось, я никто для него. Так. Рабочий момент. Недоразумение и девочка, посмевшая влюбиться во взрослого врача.

Он не обнимет меня. Не утешит. Мои проблемы его не волнуют, как и я, собственно, тоже.

Молча киваю. Слов больше нет, гордости тоже. Он убил ее. Растоптал просто, а я… дура.

Разворачиваюсь и просто ухожу от него. Иду прямо, не смотря под ноги, скача на этих проклятых костылях к себе в палату.

Слез уже нет, кричать только хочется, но из горла ни звука не вырывается.

Ощущение такое, словно я умерла только что. Он убил меня. Ох, лучше бы и правда убил. Еще тогда. На том столе в операционной. Просто отключил мои аппараты, вырезал сердце скальпелем или даже лучше руками вырвал и оставил умирать. Мне было бы так лучше. Намного.

Я иду быстро, ни разу не обернувшись, хотя знаю прекрасно, что мужчина уже давно ушел. Я никто для него и никогда не была чем-то важным.

Ковыляю до своей палаты, бросаю костыли на пол и сразу же заваливаюсь на кровать лицом к стене. Так больно, как сейчас, мне еще никогда не было. Теперь уж точно у меня нет ни бабушки, ни его. Я одна. Я никому не нужна. Я просто… ничья.

Я плачу. Так, как еще никогда не плакала. Уткнувшись лицом в подушку и воя в нее, чтобы никто не услышал. Все мое тело подкидывает от всхлипов, но мне все равно. Уже все равно.

Кажется, проходит пара часов, когда ко мне в палату заходит медсестра Нина с небольшим медицинским подносом.

– Ромашкина, поднимайся. Последний укол.

Оборачиваюсь, быстро вытирая слезы. Не хочу, чтобы кто-то видел, хотя, наверное, сейчас выгляжу просто ужасно.

– Укол? Геннадий Петрович же отменил все уже. У меня ничего не болит, антибиотики тоже уже закончились. Что за укол?

Нечему болеть. Отболело уже все.

– Я не в курсе, в назначениях стоит. Давай поворачивайся, штаны опусти.

Прикусываю губу. От уколов этих после операции уже вся задница болит, но, если Геннадий Петрович назначил, придется потерпеть.

– Хорошо.

Медсестра колет мне укол, который кажется просто суперболезненным. Странно. Предыдущее вроде бы были не такими. Наверное, потому болезненный, что последний. Вытерплю.

– А-а-ай!

– Все уже. Готово.

– Спасибо.

Отворачиваюсь к стене. Душа все еще болит, но теперь мне очень сильно хочется спать, а еще почему-то мне кажется, что в палате становится очень как-то душно. Словно воздуха мало…

Эта девочка с серыми глазами просто срывает с меня чеку прошлой ночью. Упрямая, но в то же время робкая, Ляля сама является в мой кабинет.

Я хотел ее выгнать, правда, но только до того момента, пока девушка раздеваться не начала.

Прямо при мне стягивать бретели своей майки, невинно смотря на меня, отчего у меня тут же встал на нее. Вот так просто.

От одного только вида острых ключиц и нежной кожи.

Я хотел ее. Грязно, жестко и в разных позах, но прекрасно понимал, что не тронут этот цветок еще никем, и не хотел травмировать девочку. В том, что Ляля девственница, я нисколько не сомневался.

Она могла бледнеть и краснеть предо мной по десять раз во время разговора. Ее глаза опасно блестели каждый раз, когда она оказывалась рядом, и мне бы это нравилось, если бы я не был ее врачом, а она моей пациенткой, но в какой-то момент все просто пошло к чертям.

Наверное, тогда, когда девочка рыдать начала, вырываться из моего кабинета, растеряв костыли, и как-то нервно дергать за ручку, я понял, что не отпущу ее сейчас. Она сама пришла. Сама хотела, и, кажется, уже поздно отступать.

У меня были девственницы раньше, и не одна, но с Лялей все было словно иначе. Впервые я боялся сделать больно, и впервые мне было не плевать, что почувствует партнерша.

Словно ощущая ответственность, я сдерживал себя просто на десять из десяти, стараясь действовать осторожно, но ей все равно было больно.

Видел это, хоть ромашка и терпела, намертво вцепившись в мои плечи. Я вошел в нее плавно, ощущая, что она очень узкая, и точно уперся членом в преграду. Малышка застонала, заерзала, но я не останавливался. Не хотел продлять пытку для нее. Вошел до упора и порвал ее плеву. Ляля застонала, сильнее сжала мои плечи, а я поцеловал ее, понимая, что ей больно.

Она была очень нежной, точно цветок, и очень податливой. Легкой, плавной и такой сладкой, что мне чуть башку не отключило напрочь.

У Ляли небольшая упругая грудь, плоский подтянутый живот и точеные худенькие ножки. Кожа нежная и пахла какими-то цветами, как и волосы.

Ее губы очень быстро краснели от моих поцелуев, становясь более припухлыми и манящими. Такими, что крышу просто рвало.

Не знаю даже, как удержался, чтобы не наброситься на нее, как зверь. Наверное, ее перепуганные глаза только сдержали, и я сделал все аккуратно, если первый секс у девушки вообще можно так назвать.

Я кончил в презерватив, получив приятный, но далеко не лучший в мире оргазм. Ляля вообще оргазма не ощутила. Я бы сразу это понял. В целом все прошло нормально, ведь это ее первый секс, и надеяться на какой-то фейерверк было бы глупо.

Девчонка под конец нежно стонала подо мной, и мне было чертовски приятно быть в ней, но я понимал, что мне этого недостаточно, а ей в первый раз больно. Я не стал ее мучить. Ляля и так вся тряслась, как заяц, подо мной. Жутко просто стеснялась, хоть я и старался ее подготовить, расслабить хоть немного.

Еще после нескольких фрикций вытащил член из нее. Конечно, весь в крови, как и ее бедра.

Сразу же после этого девушка почему-то резко вскочила. Встрепенулась вся, подобралась. Я едва успел схватить ее и к себе прижать, чувствуя, что сердце у Ляли в тот момент колотилось просто как у мышки.

Она стеснялась или что? Хрен разберешь, но сразу после секса девчонка очень быстро засобиралась из моего кабинета, а я не стал удерживать. Видел, что смущается, не хотел ее мучить еще больше.

Мы явно поспешили, но назад пути не было. Я не сдержался, а она позволила. Это было как наваждение, которое сегодня настигло нас обоих, вот только из нас двоих я должен был думать, прежде чем трахать ее.

На мне полная ответственность, а она… просто восемнадцатилетняя девочка. Наивная и такая зеленая еще, что трогать даже страшно.

Налив немного коньяка, сделал пару глотков, но не отпустило. Перед глазами Ляля. Опьянила меня и никак не хотела выветриваться из головы.

Я срываюсь домой среди ночи. Не хочу оставаться в кабинете до утра. По правде сказать, боюсь сорваться и пойти в палату. К ней.

Следующим днем приезжаю в клинику рано. У меня трудная плановая операция, и нужно быть собранным. Две чашки кофе натощак работают как часы, вот только операция все равно сложная, и под ее конец чувствую, что вся моя спина уже мокрая, а по вискам стекают капли пота.

Оперирует Янина. В плане работы она профессионал, поэтому проблем с ней не возникает, кроме того, конечно, что она все время смотрит на меня. Обиженно. Просто мегаобиженно.

Меня это напрягает, но я уже принял решение и менять его не собираюсь. С ней покончено. Я ее не хочу и не захочу уже. Только коллеги. Все. Я уже адаптировался. Она тоже привыкнет.

Как только выхожу из операционной, мне кажется, что привиделось, но нет.

Ляля. Стоит прямо под дверью. Всполошенная, глаза почему-то по пять копеек.

Я вижу, что она плакала, и кажется, уже знаю причину. Жалеет, что отдалась мне ночью. Вот и результат.

Толпа пациентов у палаты Ляли только подтверждает мои опасения.

– Отойдите!

Врываюсь в палату и застываю. Ляля лежит на полу и задыхается. Рядом Климнюк и еще две медсестры.

– Кирилл, что застыл? Давай помоги ее переложить.

Быстро подхожу и поднимаю девушку с пола. Она вся бледная, дыхание сдавленное, свистящее. Все тело подкидывает от судорог, пальцы дрожат. Блядь, Ляля!

Подключаю Лялю к аппаратам. Проверяю дыхание. Дышит сама. Шок сбили. Хорошо. Хорошо.

В горле пересыхает, и только сейчас я вижу, что даже перчаток не надел.

Семеров подходит и вводит ей еще один противосудорожный, который я ему передаю.

– Иди перчатки хоть, маску надень. Я здесь побуду. Давай, Кирилл. Иди.

– Хорошо.

На ватных ногах иду в раздевалку и переодеваюсь в стерильное. Уже на входе в операционную вижу Климнюка. Хмурый и злой.

– Кирилл, подожди.

Останавливаюсь. Сейчас все мысли о ней.

Мне кажется, будто я лечу. Очень медленно и невесомо, вдыхая свежий запах травы и листьев. Мне так приятно, что останавливаться не хочется, но в один момент мои крылья просто срезают ножницами, и я падаю в овраг.

Глубокий и черный, холодный, страшный, а после меня, словно котенка, достают оттуда и бросают на сырую землю.

Хочется пить. Боже, как же я хочу воды, будто бы не пила целый месяц.

Открываю глаза. Прямо над ухом что-то пищит, словно тикает. Поворачиваюсь и вижу монитор сердцебиения, а на указательном пальце замечаю нечто вроде прищепки.

Стойте. Это что… реанимация? Что я делаю тут? Меня же выписать должны были. Ничего не понимаю.

Воспоминания слиплись в одну большую жвачку. Кирилл Александрович. Я приходила к нему, он был недоволен, а после… Я лежала в палате и плакала. Долго и взахлеб. По всему, что произошло со мной. По бабушке, по балету и по нему, конечно, тоже.

Заливисто и громко ревела, пока, кажется, не уснула, но что я делаю здесь? Что произошло со мной?

Сдираю с себя эти датчики. Зачем они вообще нужны мне? Я уже выздоровела давно. Мне домой надо. Бабушку хоронить.

Ой, Надюша. Она ведь наверняка ждет меня. Сколько времени уже? На часах одиннадцать дня. Странно, когда я была в палате, уже было двенадцать, если, конечно, уже не тот день…

Быстро поднимаюсь на кровати, но тут же ловлю сильное головокружение, а еще эта боль в груди… Мамочки! Как же болит! Ощущение такое, словно кто-то меня туда кулаком ударил, причем так сильно.

Каждый вдох отдается болью. Да что со мной?

Из коридора реанимации доносятся голоса, которые я просто не могу игнорировать.

– Эй, есть тут кто-то? Подойдите ко мне.

Голоса стихают, и вскоре ко мне заглядывает медсестра. Не знаю ее. Не видела раньше.

– Проснулась?

– Да. Я что, в реанимации?

– Да. Вторые сутки уже.

– Что? Как это вторые сутки…

Пытаюсь подняться с кровати, но голова все еще сильно кружится. Ой…

– Не вставай. Лежи еще, слабая. Зачем ты датчики поснимала, нельзя же!

Медсестра быстро подходит и укладывает меня обратно на подушку. Сердце начинает стучать намного быстрее. Что со мной? Почему меня не выписали?!

– Я хочу уйти отсюда. Не трогайте меня.

Мне хочется кричать, но голос слишком слабый, поэтому едва шевелю губами. Ощущение такое, будто я очень сильно чем-то отравилась, и теперь мой организм все еще просит передышки.

Кажется, я лежу на кровати, захлебываясь слезами еще час. Как я могла быть такой дурой? Как могла довериться тому, кому не нужна и никогда не была нужна? Идиотка. Просто глупая – так он меня назвал?

Так. Конечно, так, вот только сейчас я права не имею быть слабой. Мне домой надо. С бабушкой попрощаться, а не лежать здесь, ожидая непонятно чего.

Я не принимала тогда вообще лекарств и не вредила себе. Если Загорский не верит, это его дело, но никаких психиатров мне не надо.

Я нормальная, и я не делала этого. Я вообще не понимаю, как это произошло. В тот день я не пила никаких таблеток. Укол только один был, и все. Почему он не верит мне?

Усмехаюсь. Потому что я ему не нужна.

Холодок проходит по коже. А что, если меня вообще сейчас упекут в психушку? У меня ведь теперь даже бабушки нет. Никто не защитит, а Кириллу Александровичу я безразлична.

Там из меня могут сделать овоща, и все. Можно сразу ложиться умирать. И балету, как говорится, конец.

От одной только мысли об этом спирает дыхание.

Нет. Нельзя!

Мне домой надо. Бабушку похоронить. Попрощаться с ней хочу, да и все это организовать по-человечески положено. Бабушка заслуживает нормальных похорон, на которых я хотя бы присутствовать буду.

Я не знаю, что делать в таких случаях, но думаю, соседка подскажет, да и Надя тоже поможет, вот только денег у меня вообще в обрез. Не знаю даже, хватит ли на все, но это неважно.

Я заработаю. Теперь про балет забыть придется, как и про поступление в академию, а значит, я пойду официанткой работать или еще кем-то. Неважно уже кем. Особенно теперь, когда бабушка умерла. Все, что было раньше важным, теперь кажется бессмысленным. Не для кого мне стараться больше. А для себя и подавно не хочу теперь.

Плевать мне на ногу свою сломанную, на балет тоже плевать уже. Вот только на бабушку мне не плевать, и я не собираюсь здесь больше лежать.

Ни на минуту не останусь. Меня выписали же давно. Все. Хватит!

И так уже полечили, что сердце чуть не остановилось, а после один из ведущих врачей просто вырвал его с мясом и забрал себе. Нет, не чтобы свою пустоту возместить, а чтобы поиграть, сломать, а после выкинуть вместе с моей растоптанной гордостью.

Нечему болеть уже. Дыра только одна в груди осталась. Ненавижу. Господи, как же я ненавижу его и люблю. Все еще горю по Кириллу Александровичу, хоть и понимаю, что все. Нельзя так больше. Хоть головой бейся о пол, ничего не изменится. Я ему не нужна, а тогда ночью было, наверное, просто… затмение.

Поднимаюсь с кровати и, прыгая на одной ноге, выхожу в коридор, но, как назло, меня тут же замечает та самая крыса-медсестра и поднимает шум:

– Ромашкина, иди в палату! Тебе еще нельзя вставать.

– Можно, – шиплю ей. Достала уже! Но медсестра подходит ближе и больно хватает меня за руку, что мне определенно не нравится.

С силой ее руку отрываю от себя и царапаю ее случайно. Блин.

Кикимора эта вой поднимает и буквально заталкивает меня в палату, чуть ли не сбивая с ног. Костылей у меня нет, и даже опереться не на что, а на ногу нормально я еще не могу наступать. Так, прыгаю только на здоровой ноге.

– Да пустите!

– Ляг, упадешь ведь сейчас.

– Нет! Мне домой надо!

Блин, она что, не понимает? Мне на похороны надо, а не тут лежать, в палате. Я здоровая уже. Моя нога зажила, что еще?

Я кричу изо всех сил, вырываюсь, но вскоре слышу мужской голос в палате:

– Что здесь происходит? Что за крики?

– Сергей Николаевич, помогите. Тут буйная у нас. Психиатра ждет. Давайте зафиксируем.

От услышанного я просто офигеваю.

Что значит “зафиксируем”? Это как вообще?!

Цепенею, когда вижу перед собой тучного мужика в немного засаленном халате. Он подходит, достает из кровати специальные медицинские ремни и просто заламывает меня, больно придавив к кровати одним махом. Этот упырь обхватывает мое тело, ноги и руки ремнями, затягивая их до боли.

Вот что такое “фиксировать”. Обездвижить. Полностью.

– Не надо! Не надо так, пожалуйста! Я нормальная. Я не буйная. Мне просто надо домой. Отпустите!

Из груди вырывается не то рявканье, не то крики, но успокоиться я уже не могу. Меня всю колотит, мне очень трудно дышать от страха, а из-за слез я уже плохо вижу окружающих.

– Перестань орать на все отделение. Здесь тебе не богадельня.

– Нет! Вы не понимаете. Мне надо домой сейчас же. Скоро надо!

Я кричу, кажется, до срыва связок, но им все равно. Как и всем. Как и всегда.

Я все еще чувствую грубые руки этого урода медика и медсестры на моем теле. Они затягивают ремни так сильно, будто я какой-то опасный преступник, который может им чем-то навредить.

– Боже, хватит! Не трогайте… Не надо.

– Лежи так, пока не успокоишься.

Ремни больно впиваются в тело. Очень жесткие и не дающие подняться с кровати, однако, как только я ощущаю их на себе, реакция работает точно наоборот.

Вместо того чтобы прийти в себя, я просто начинаю кричать. Неконтролируемо, громко и сильно, едва не задыхаясь от истерики и слез. Само так получается, и остановиться я просто не могу.

Я кричу изо всех сил. От захлестывающего меня ужаса от происходящего и страха. Дикого, необузданного, нереального и завлекающего каждую мою клетку.

– Ириш, давай успокоительное, быстро!

– Ага, сейчас.

Медсестра уходит, а после возвращается со шприцом в руке.

Как я ни кричу, ни реву в голос и ни умоляю их меня не трогать, никто не реагирует.

Эта тварь просто поднимает мою рубашку и колет мне какую-то дрянь в руку, после чего я очень быстро отрубаюсь, проваливаясь в тягостный, вымученный сон.

Я знал, что моя слабость перед этой девчонкой обернется проблемой, но не оценил ее масштабы. Ляля была разбита, и я прекрасно знал, кто в этом виноват, вот только смириться с тем, что она снова хотела с жизнью покончить, не мог.

Тогда в операционной, когда откачивал ее, я уже понимал, что виноват в этом.

Я допустил, я не уследил, а она… как мотылек летела к горящей лампе, которая в итоге ее же и сожгла.

Я допустил ошибку, дал слабость, и вот результат, который ждет теперь психиатра в отдельной одиночной палате.

Ляля лежит в реанимации уже вторые сутки и только теперь приходит в себя. Все это время я не ухожу домой. Не могу просто. Беру дополнительные дежурства, чтобы просто приглядывать за ней, хоть я и безумно злюсь на нее.

Этот поступок. Напиться таблеток проще всего.

Почему она не хочет бороться? Неужели настолько слабая? Не верю. Просто не верю.

Сегодня у меня четыре операции, но мысли все о ней, и это очень сильно сбивает. Я не могу сосредоточиться, я вообще думать не могу.

Инструменты в руках подрагивают, и это видно. Черт. Кажется, мне пора в отпуск, и Климнюк уже неоднозначно на это намекает.

Только под конец дня доползаю до своего кабинета, но даже там расслабиться не могу.

Открываю документы, заключения, выписки. Специально забрал карточку Ляли к себе. Хочу просто перепроверить. Еще раз. В сотый, наверное.

Смотрю на анализы крови. Интоксикация, анафилактический шок. Сверяю данные, показатели, цифры. Вспоминаю тот пузырек таблеток, который тогда медсестра достала из-под кровати девочки, и, блядь, не сходится.

Смотрю еще раз. Снова и снова.

Нет. От таблеток этих она бы просто уснула и не проснулась. Реакции бы не было. Не было бы шокового состояния и удушья. Не те симптомы. Так не бывает и быть не может, если только… она не приняла что-то другое.

Срываюсь и иду в ординаторскую. Уже на выходе встречаю Климнюка.

– Кирилл, ты чего еще домой не идешь? Поселишься тут уже скоро.

– Нормально все. Геннадий Петрович, есть вопрос по поводу Ромашкиной.

Климнюк напрягается и сразу недовольно смотрит на меня. После того случая Ромашкина – больная тема для него. Он не любит никаких конфликтов и ЧП в своем отделении, а тут Ляля со своими таблетками и шоком анафилактическим.

– Говори.

– Вы меняли ее назначения в последнее время? Что-то новое, может, было, какой-то препарат другой?

Климнюк долго смотрит на меня, а после взрывается:

– Кирилл Александрович, вы что делаете, вы пьяны?

– Нет, Нина, я-то трезв, а ты?

– В смысле? Вы что говорите такое?

– Нина, я видел запись камер. Тебе дадут пятнадцать лет в лучшем случае, и, конечно, никакой медицины больше в твоей жизни. Одни казармы вонючие будут.

Глаза медсестры становятся больше, но мне это и надо.

– Какая запись? Какие пятнадцать лет? Вы о чем говорите-то?

Уже вечер, когда я возвращаюсь в клинику, где прямо у входа меня окликают. Девушка. Кажется, я видел ее мельком когда-то. К Ляле приходила.

– Кирилл Александрович! Подождите!

Она быстро семенит ко мне. Вся в черном.

– Извините, что вот так вас настигаю. Я Надя, подруга Ляля Ромашкиной. Геннадий Петрович уже ушел, а медсестры не отвечают. Что с Лялей случилось? Ее же должны были выписать, а потом она просто пропала. Вы не знаете?

Стискиваю зубы.

– Ляля в реанимации.

– Что? О господи, она в порядке?

– Состояние стабильное.

– Когда я могу ее забрать домой? Ей… это важно.

– Через пару дней.

– Пару дней? Бедная. Как она выдержит все это.

Присматриваюсь. Что-то тут нечисто.

– Что-то произошло?

– Да. В ночь перед выпиской бабушка у Ляли умерла. Единственная ее семья. Ляля очень домой хотела. Успеть увидеть бабушку в последний раз, попрощаться, да вот только когда я приехала, в палате ее не было уже. Я ждала долго, но потом уехала. Мы не дождались Лялю. В морге нам не разрешили столько времени ждать. Похоронили мы уже бабушку. Венки даже положили.

Становится еще хуже, чем было. Вот почему девочка так домой просилась. На похороны ей было нужно, но она даже слова об этом не сказала. Черт возьми.

– Послезавтра приходи. Выпишем.

– Хорошо. Спасибо.

Я должен уже часа три как быть дома, но я иду к ней. И мне все равно, как это выглядит и какие правила я нарушаю.

Наспех переодеваюсь, набрасываю халат и поднимаюсь в реанимацию.

Вокруг тишина, и это мое самое любимое время в клинике. Поздно вечером, когда тихо. Когда никто не мельтешит и не рыдает.

Вхожу в реанимацию, кивком здороваюсь с дежурной медсестрой и иду в палату к Ляле. Мне нужно увидеть ее сейчас. Просто промониторить, проверить, иначе не усну, но, как только дверь ее палаты открываю, застываю на месте.

Ляля лежит привязанная к кровати. Жесткие ремни туго затянуты на ее голых коленях и бедрах, животе, груди, руках.

От увиденного меня всего пробирает, так как я прекрасно знаю, в каких случаях их используют, и мне в голову не приходит, почему их применили к этой малышке.

От звука моих шагов Ляля оборачивается, и мою грудь обжигает пламя. Ресницы мокрые, глаза красные, заплаканные, губы искусанные. Сколько часов она так пролежала? Блядь…

– Ляля.

Подхожу к ней ближе, но малышка резко дергается. Так… словно испугалась меня. Впервые, но мне и этого с головой хватает, чтобы хорошенько выругаться про себя.

Слышу ее сбивчивое и хриплое дыхание, а еще этот взгляд. Задурманенный, затравленный, потухший просто.

Маленькие ладони подрагивают, все еще крепко стянутые ремнем.

– Спокойно. Не бойся. Сейчас.

Быстро подхожу к ней и ремни ее расстегиваю. Старые еще, тугие. Сжимаю зубы, чертыхаясь.

На хрена вообще это было делать? Такие ремни только для мужиков буйных используются, и то в крайних случаях, а не для таких девушек хрупких, как малышка.

Пока я расстегиваю ремни, Ляля лежит пластом и даже не упирается. Как застыла вся. Перепуганная. Зрачки расширенные только. Бледная, но даже сейчас красивая.

Куколка моя. Черт возьми, на хрена было ее так пугать?

Один из ремней не расстегивается прямо на ее груди, и я вижу, как Ляля напрягается. Ее дыхание становится еще более хриплым и взволнованным. Слезы собираются в глазах и падают на бледные щеки.

– Черт. Сейчас, малыш. Все. Все уже. Не бойся. Расстегнул. Не трогаю больше.

– Кирилл Александрович? Вы что делаете? – голос сзади. Медсестра заглянула.

– Это ты что творишь, Ирина? Что за беспредел устроила? Кто пациентку фиксировать разрешал?

– Мы действовали по инструкции. Она невменяемая. Вот, поцарапала меня. На людей бросается, орет, истерит, как ненормальная.

Быстро бросаю взгляд на девочку, отмечая красные отметины на ее руках и ногах от ремней этих проклятых. Она вырывалась, но сейчас лежит пластом. Даже не двигается. Плечи только немного вздрагивают. От всхлипов.

– Я что-то не вижу, чтобы пациентка истерила.

– Конечно, три часа уже прошло. Успокоительное ей вкололи, а то всех больных тут на уши поставила. Явно не наша пациентка! Тут психиатрическое плачет по ней.

Хочется огреть эту дуру чем-то тяжелым по башке.

– Кто тебе помогал?

– Что?

– Кто помогал фиксировать ее?

– Сергей Николаевич.

– Значит, так, завтра и ты, и он на стол объяснительные мне приносите. Если я увижу, что вы действовали вне инструкции, как я уже это вижу, уволю обоих. Не забывай, что вы в моем прямом подчинении.

– Кирилл Александрович…

– Вон пошла!

Медсестра выходит, и наконец я остаюсь с Лялей наедине. Сажусь на кровать рядом. Она такая хрупкая, что занимает совсем мало места и лежит у самой стены.

Ромашка не двигается, не плачет уже, но ей больно. Вижу по глазам, даже если и накололи ее сейчас, точно овоща. Сука.

– Ляль, посмотри на меня.

Смотрит в одну точку. Слышит, но не реагирует. Не хочет.

– Ляль. Пожалуйста, посмотри.

Глаза закрывает, и я вижу, как по ее щекам стекают прозрачные слезы.

Осторожно беру ее за руку. Ладошка небольшая, пальцы тонкие, холодные.

– Прости, что не поверил тебе, девочка. Я знаю, ты ничего не принимала. Теперь знаю. Ты была права. Янина тебе зла желала, но она ответит за это. Завтра выпишем тебя. Никакого психиатра не будет, не бойся.

Ляля отворачивается, резко ладонь свою вырывает из моей руки.

Тяжело вздыхаю. Я ошибся. Надо было ей поверить. Сразу притом, но я все на факты смотрел. Блядь, это моя ошибка. Из-за меня она чуть не умерла. Чуть жизни не лишилась.

Поднимаюсь и смотрю на девушку. Обнять ее хочу, но не позволяю себе. Хуже только сделаю, хотя куда уж… хуже. О том, как ее связывали, и наверняка это было насильно, даже думать не хочу. Внутри все горит, когда представлю, как чужие руки прикасались к моей девочке.

Так, надо успокоиться, иначе я эту Ирину и ее, сука, врача сам на этих ремнях подвешу.

Ляля лежит и молчит. Он плачет молча, не двигается даже без этих ремней и выглядит просто замученной. Черт возьми. Как это могло вообще произойти?

– Ляль, у тебя болит что-то?

Кивает молча.

– Где? Покажи мне.

– Тут.

Руку поднимает и ладонь прикладывает к груди. Туда, где сердце.

Не узнаю ее голос. Он сорванный. Сейчас очень хриплый, резкий и вымученный, словно кричала она сильно, а теперь каждое слово дается ей с болью.

– Кирилл Александрович, пожалуйста… сделайте укол.

– Какой еще укол? Не нужно тебе уже ничего. Хватит. Я прослежу, чтобы медсестры больше не пичкали тебя успокоительным.

– Нет. Мне нужно.

Она плачет, а мне хочется головой о стену биться.

Я ждала его и одновременно с этим не хотела, чтобы Кирилл Александрович приходил, но он пришел. Как раз в то время, когда успокоительное уже начало действовать и я чувствовала себя откровенно паршиво, но очень, очень спокойно.

Мое тело горело в огне, мне было больно физически лежать в этих дурацких ремнях, но больнее было внутри.

В груди, там, где сердце, почему-то сильно жгло. Я понимала, что уже прошло слишком много времени и, скорее всего, бабушку уже похоронили.

Я винила себя в том, что не успела увидеть ее. Мне не дали такой возможности, и теперь я осталась совсем одна.

Кирилл Александрович пришел поздно вечером и развязал меня, освободил тело, но уже было слишком поздно.

Я заметила, что он был просто в ярости, когда увидел меня такую. Он гладил меня по волосам, успокаивал, говорил, что все будет хорошо, тогда как я отлично понимала, что без него, без бабушки и балета я просто умерла. Нет меня больше, и незачем жить.

Кажется, он дал мне свой личный номер телефона, но, если честно, в тот момент я была настолько убитой горем от потери всего, что мне было дорого, что даже не посмотрела на нее. Да и зачем? Какой толк ему звонить.

Кто я для него, он так и не сказал, а я… больше не задавала таких глупых вопросов.

Я проспала до самого утра, и уже тогда ко мне зашел Геннадий Петрович. Немногословный, как всегда, он просто всучил мне выписку, явно желая поскорее избавиться от такой проблемной пациентки, как я.

Я возвращаюсь с очередной операции, но Ляли уже нет в палате. Выписали. Нет ни вещей, вообще ничего.

Черт. Я не успел, а она не дождалась или же просто не стала ждать. Могу надеяться только, что Ляля не выбросила визитку и позвонит мне, отчего весь день сегодня я жду ее звонка, даже не отключая телефон на операции.

Мне надо услышать, что с ней все в порядке, но девчонка не звонит. Ни сегодня, ни на следующий день, и это меня режет без скальпеля.

Да что там такое? В порядке ли она? Подруга эта ее хоть покормила? Как она… как?

– Кирилл, может, хватит уже подыхать?! Посмотри на свои руки. Там же тремор третьей степени! Скоро шприц в руке не сможешь держать, – голос Семерова выводит из прострации.

– Все в порядке, Артем. Не лезь.

– На, кофе выпей.

Мы сидим в ординаторской. Артем передает мне чашку обжигающего напитка.

Делаю глоток. Горький. Крепкий, не дающий спать.

– Да я не лезу, но мне на операции одного пациента хватает. Или ты в строю, или иди решай свои личные проблемы.

– В строю. Все нормально со мной.

– Сдохнешь ты так скоро со своим “нормально”. По восемь операций в день брать – совсем с катушек съехал? Вчера, сегодня – что происходит? Из-за Янины, что ли, переживаешь? Так ей там по полной впаяют. Или все же из-за ромашки своей?

– Слушай, я ценю, что ты пытаешься заботиться обо мне и все такое, но это не твое дело. Отвали.

Артем качает головой, но все же выходит, оставляя меня наедине со своими волками-мыслями. Ощущение такое, что они меня живьем сжирают. Медленно, разрезая на меленькие кусочки.

Я верчу телефон в руке, но Ляля не звонит. Ни разу так и не позвонила, хоть я был уверен, что наберет. Просто сказать, что у нее все в порядке уже, но нет. Она не позвонила, а значит – не в порядке.

Я не знаю, что там происходит, и от этого собраться не могу. Набираю себе кучу работы, но на самом деле слабо помогает.

Мне нужно узнать, как девочка. Уже два дня прошло. Как она… Может, болит у нее что-то. Помогает ли ей ее подруга? Ляля ведь еще не ходит даже нормально. Как она за продуктами пойдет, как донесет? На костылях, что ли? Бред.

Я сижу в пустой ординаторской, так как в кабинет зайти не могу. Она там. В каждом миллиметре воспоминаниями отпечаталась.

Куда ни посмотрю, Ляля сидит. Такая хрупкая и красивая, что аж трогать страшно, но я тронул, и вот тебе результат.

Сижу теперь, как волчара, один, а она где-то там… Тоже одна в квартире.

Достаю сигареты. Открываю пачку – пусто. Да что за…

Курил сегодня после каждой операции, но не помогало. Никакой дым ее из головы не выветрит. Черт.

Я врач. Она моя пациента. Я не могу, не должен и права не имею, но блядь… Похоже, я уже плевал на все эти нормы. Я хочу убедиться, что с ней все нормально, и это сильнее меня.

Поднимаюсь и иду к картотеке. Достаю карточку Ляли. Нахожу ее адрес.

Уже через пять минут я еду в машине. К ней.

Хочу ее просто увидеть. Не успокоюсь, пока сам не проверю, что с Лялей все хорошо.

Кажется, я только сейчас понимаю, что это не сон и Кирилл Александрович сейчас сидит на корточках прямо напротив меня. Здесь. В моей квартире, ночью.

Когда он за руку меня берет, я словно в себя прихожу и пугаюсь. Если честно, не сразу даже узнаю его без привычного строгого белого халата, и сейчас он мне кажется еще более чужим мужчиной. Его последнее предложение и вовсе ставит меня в ступор. Куда он меня забирает? Я что-то ничего не понимаю.

– Ляль, ты меня слышишь?

– Как это поехали? Куда?

– Ко мне. Переночуешь, чтобы одной не сидеть тут. Если хочешь, конечно.

Я вроде слышу сейчас его, но не совсем понимаю. Глова как в тумане. Ощущение такое, словно все тело горит.

– Ляль, посмотри на меня. Я здесь.

Поднимаю на него глаза и встречаюсь с зелеными изумрудами. Красивыми очень, вот только поздно уже. Я не понимаю его. Совсем не понимаю.

– Кирилл Александрович, зачем вы делаете это? Зачем говорите со своей ошибкой? Я же никто для вас. Работа. Просто… работа.

Всхлипываю, когда в один момент мужчина обхватывает мое лицо руками.

– Нет! Девочка, ну поверь уже мне, ты никакая не ошибка! Не ошибка для меня, слышишь?! Ты не только работа. Ты вот здесь уже сидишь у меня и здесь. Давно.

Он прикладывает свою ладонь сначала к виску, а после к груди.

Внимательно смотрю на него. Кажется, ему сейчас тоже больно, как и мне. Вижу по глазам, а у самой слезы собираются.

– Это правда?

– Да. Иди ко мне.

Мужчина привлекает меня к себе, обнимает, а после… целует. По-мужски, откровенно и так горячо.

Мне очень сильно хочется получить ласку от него, поэтому я впитываю ее как губка. Каждую каплю, каждую крупицу, словно она сделана из золота.

Его губы обжигают, щетина колется, но сейчас для меня это лучше всякого анальгетика. Он мое лекарство. Он тот, кто нужен мне прямо сейчас, или умру.

Целую Кирилла Александровича в ответ, зарывшись пальцами в его короткие волосы и второй рукой нежно прикасаясь к груди. Как космос этот поцелуй, и все мои бабочки в животе тут же просыпаются. Он здесь. Он рядом, и я… просто словно воскрешаюсь рядом с ним.

Через минуту Кирилл Александрович отстраняется и смотрит прямо на меня. Серьезно, строго. Как он один только может.

Ляля смущается. Практически всего, и особенно меня, поэтому даже после душа я натягиваю домашнюю одежду, а не выхожу в одних боксерах, как это делаю обычно.

Я привык жить один, и мне это нравиться, но сегодня я хочу, чтобы девушка переночевала у меня. Мне импонирует ее присутствие, и главное, мне спокойнее, когда Ляля рядом. Тогда моя голова на месте и я не думаю о ней каждую минуту.

Ляля выглядит очень уставшей и буквально засыпает за барной стойкой, поэтому я отправляю ее спать. Отдельно. В свою спальню.

В том, что сейчас она не настроена ни на какую близость, даже не сомневаюсь, так как девочка выглядит точно выжатый лимон. Я же, когда вижу ее в своей футболке, завожусь. В штанах заметно тяжелеет от вида ее хрупкого полуголого тела.

Эта футболка очень большая на Лялю, но так даже лучше. Хоть немного ноги ее прикрывает, однако этого все равно мало. Ее фигуру отлично видно, а то, чего не видно, я могу дофантазировать, прекрасно помня ее тело. Мягкое, хрупкое, податливое. После душа у нее встают соски и отчетливо выпирают из футболки, поэтому мне приходится приложить немало усилий, чтобы не пялиться на ее грудь, ноги. Черт, да вообще просто не пялиться на нее.

Ляля ложится спать молча. В этот вечер она вообще не так многословна, как обычно, и я понимаю, что у нее горе. Она все еще переживает за бабушку, поэтому я не трогаю ее.

Я уже заснуть успеваю, когда ночью слышу какое-то шуршание, а после диван рядом со мной прогибается.

Я просыпаюсь от резких звуков на кухне и иду прямо на них. Удивляюсь, когда вижу Кирилла Александровича у плиты. Даже не думала, что он еще и готовит.

Мужчина стоит спиной ко мне. Так близко. Мышцы на его сильных плечах перекатываются при движениях, и я не выдерживаю.

Подхожу и осторожно обнимаю его. Щекой прижимаюсь. Пусть это глупо и сейчас он прогонит меня, как обычно, но мужчина не прогоняет. Напротив, уже через миг Кирилл Александрович подхватывает меня и усаживает прямо на столешницу. Он берет мои колени большими руками и широко их разводит, вклиниваясь между моих ног.

Чувствую, как краснею. Я оказываюсь с широко разведенными бедрами прямо перед ним.

Нет. Кирилл Александрович не супернежен, однако эта его грубоватая сила только распаляет меня. Мне нравится. Безумно.

Я все еще его жутко стесняюсь, однако хочу больше. Куда больше. Просто принадлежать ему. Хочу, чтобы он меня касался, и он это отлично понимает.

Все происходит постепенно и в то же время страстно. Мужчина старается быть ласковым со мной, и, если честно, я просто таю, как мороженое, в его руках, позволяя делать со мной все. Реально все.

Когда Кирилл Александрович касается моей груди, каждый раз я чувствую, как мои бабочки в животе уже просто ломятся наружу и летят к нему навстречу.

Все мое тело горит и трепещет в его сильных руках. Жесткая щетина царапает лицо и шею. Губы горят от поцелуев, но мне нравится. Так сильно, что, кажется, я потеряла всякий контроль.

Когда Кирилл Александрович спускает штаны, внутри моего живота что-то дергается. Я хочу его. Все мое тело жаждет этой близости. Каждая клетка трепещет перед ним.

У мужчины большой член, особенно в эрегированном состоянии, потому, когда он входит в меня, мне все еще немного больно, однако уже через пару толчков мне становится приятно. Я быстро подстраиваюсь, привыкаю и даже распробываю эту сладкую пытку.

О боги, мне так сильно нравится то, что он со мной делает. Словно своими движениями бедер мужчина выбивает из меня все горе, которое свалилось на мою душу в эти дни. Я обхватываю его сильнее ногами и просто отдаюсь ему без оглядки, страстно и уже почти до потери пульса желая его.

Кирилл Александрович сдерживается. Я вижу это, но не смею просить его о большем. Я знаю, он ведь взрослый мужчина, и, наверное, у него свои запросы. Я просто благодарна за то, что он нежен со мной и помогает привыкнуть к нему. Хотя на самом деле я и так уже привыкла к нему. Уже сейчас каждая моя клетка пропитана им, точно ядом.

Мужчина любит меня на столешнице, но после подхватывает под попу и переносит на диван. Он заваливает меня на спину, широко разводит мне ноги и на этот раз врезается в мое тело уже более грубо, отчего я просто закатываю глаза от удовольствия и уже совсем не могу сдерживать стоны.

Его тело мокрое от пота и очень горячее, возбужденное, и даже от этого я еще больше распаляюсь. Я хочу его. И это сильнее меня.

Я настолько возбуждена, что даже не замечаю, что мы занимаемся сексом без презерватива, поэтому, когда мужчина говорит об этом, чуть ли не умираю от страха. Благо он, как только кончает мне на живот, вскоре приносит какую-то таблетку, дает ее мне, что немного успокаивает меня.

Уже через минуту Кирилл Александрович просто поднимается и уходит в душ. Он действует быстро и собранно, чего не скажешь про меня. Растерянная, какая-то заторможенная после секса, я едва волочу ногами, но отлично понимаю, что все закончилось.

Кирилл Александрович прекрасно вчера дал понять, что пустит только переночевать. Ночь прошла, а значит, мне пора, и навязывать себя я не собираюсь.

Наспех собравшись, я выхожу в коридор, где уже встречаюсь с ним, однако взгляд доктора в этот момент заставляет меня снова всю внутренне сжаться и опустить глаза.

Весь день я провожу у Кирилла в квартире одна. У него немного вещей, однако каждая помогает мне понять его чуть лучше.

Мне все еще трудно поверить в то, что мужчина забрал меня к себе, поэтому я хочу хоть немного отблагодарить его за это и готовлю ужин. Я так волнуюсь и стараюсь, что дважды режу палец ножом, делая салат. Руки подрагивают. Хочу, чтобы ему понравилось.

В холодильнике нахожу куриную грудку и запекаю ее в духовке. Надеюсь, ему понравится, и я правда стараюсь.

Пока курица готовится, затеваю уборку. Чисто минимально собираю вещи. Убираюсь на кухне. Достаю тарелки и все красиво сервирую. Я хочу, чтобы мы провели этот вечер вместе.

Звук открываемой двери заставляет подскочить на месте. Кирилл Александрович пришел с работы.

Выхожу в коридор. Все еще прыгаю на одном костыле, так как наступать на ногу мне больно.

Мужчина заходит и приобнимает меня, прижимает к себе, а я… вдыхаю его обалденный запах с ноткой табака.

– Привет. Как ты тут? Скучала?

Улыбаюсь.

– Скучала.

Обнимаю мужчину в ответ. Поднимаюсь на носочки, прикасаюсь к его шее и осторожно целую его в губы. Очень нежно. Приятно.

Мужчина отвечает на поцелуй, после чего отстраняется и улыбается своей довольной улыбкой.

Вижу, как Кирилл что-то вдыхает в воздухе, а затем морщится.

– Ты что-то готовишь?

Вдыхаю запах, и теперь он мне кажется горелым.

– Ой! Блин, курица!

Липкий страх подбирается к горлу. Я забыла за нее! Совсем забыла, и теперь, кажется, мой ужин для мужчины сгорел.

Резко разворачиваюсь и, как могу, быстро ковыляю на кухню, но не рассчитываю и зацепляюсь своим костылем за стул. Падаю, больно ударяясь коленом.

– Ляля, ты там живая?

– Ты чего так рано встала? Спи еще.

– Нет. Мне собираться надо.

На часах шесть, и я понимаю, что больше ничего не делать и ждать мужчину с работы я просто не могу, да и Надя тоже не будет ждать свой долг обратно слишком долго.

Поднимаюсь с кровати и, наспех приняв душ, одеваюсь.

Завтракаем вместе. Оказывается, Кирилл отлично готовит, чего не скажешь обо мне, поэтому я просто впитываю эти крупицы заботы, наминая его овсянку с яблоком за обе щеки.

– Может, скажешь уже, куда ты собралась?

– На работу пойду.

Лицо мужчины тут же становится строгим, и я невольно сжимаюсь.

– На какую?

– Ну, официанткой, наверное. Я особо не умею ничего, кроме балета, о котором теперь придется забыть. Официанткой будет нормально.

Поднимаюсь и мою свою тарелку, но выйти из кухни мне так никто и не дает.

Одним махом Кирилл ловит меня и усаживает себе на колени. Проводит рукой по спине, отчего я чувствую, что тело реагирует на него. Сразу же.

– Какая официантка? Тебе приснилось это сегодня или что?

Он смотрит на меня явно с издевкой, и мне это не нравится.

– Ты думаешь, я ни на что не способна, да? Даже официанткой не смогу? Пусти.

Хочу вырваться, что встать мне не разрешают.

– Нет, подожди. Ну что за капризы? Зачем тебе работать сейчас? Ты едва ходишь. Даже чай клиенту не донесешь. Я обеспечу тебя всем. Я нормально зарабатываю.

Прикусываю щеку изнутри. Что-то мне не нравится этот разговор, который, мягко говоря, не клеится.

– Нет. Спасибо. Твои деньги мне не нужны. Я сама справлюсь.

– С чем справишься?

На языке вертится сказать, но молчу. Я и так тут живу бесплатно, не хочу его в это впутывать.

– Кирилл, опусти, пожалуйста.

Мужчина отпускает меня и недовольно сверлит взглядом.

– Ляль, в чем дело? У нас уже секреты есть?

Опускаю глаза.

– Нет, наверное.

– Я слушаю. Выкладывай как есть.

Маюсь, но все же начинаю рассказывать:

– После больницы и похорон я Наде должна деньги вернуть. Она помогала. Сама взяла в долг. Мне отработать надо и вернуть. Если честно, у меня нет сбережений, а кредит мне никто не даст. Но ты не бери в голову. Я точно найду работу.

Я чуть ли не плачу, когда в сумочке и правда совсем не оказывается денег. Даже на проезд. Ехать зайцем я не могу, потому решаю просто идти пешком до дома. И мне все равно, что до него как минимум километров двадцать. Лучше так, чем мешать Кириллу.

Пусть все мое сердце ему принадлежит, я люблю его каждой своей клеткой, но сидеть на шее у Кирилла не хочу. Не хочу лишней быть и мешать ему жить нормально с почти инвалидом, а не балериной, как раньше.

Выйдя из квартиры, я на адреналине иду максимально быстро и энергично, однако совсем скоро силы меня покидают и начинает жутко болеть нога. Я понимаю, что назад вернуться не могу, да и что я скажу Кириллу? И так все понятно. Он сам уже все сказал, повторять мне не надо.

Я прохожу еще несколько сотен метров, уже рыдая не только оттого, что позорно сбежала, но и оттого, что нога болит, но двигаюсь дальше, пока позади не слышу до боли знакомый голос:

– Ляля!

Резко оборачиваюсь и вижу его в толпе. Сотни людей проходят мимо, а я вижу только доктора своего любимого, который сейчас просто обжигает меня взглядом.

Опускаю глаза, разворачиваюсь и теперь иду быстрее, наивно полагая, что смогу сбежать него, но нет. Кирилл догоняет меня в считаные секунды и берет за руку.

– Да стой же! Куда ты убегаешь?

Блин. Как он так быстро ходит?

– Пусти! Не надо.

Мужчина разворачивает меня к себе и окутывает в кольцо своих рук. Горячих и сильных, не давая и шанса вырваться.

Его взгляд в этот момент очень злой, и я не знаю, куда деть свои глаза.

– На меня посмотри.

Поднимаю глаза.

– Ты что делаешь? Куда ты бежишь?

– Домой. Мне пора.

– Почему так резко? Я чем-то обидел тебя или что?

– Нет. Я просто поняла, что вам так лучше.

– Мы снова на “вы”?

– Прости. Тебе.

– Может, я сам решу, что для меня лучше? Ляль, в чем дело? Чего ты испугалась? Почему ушла, даже не сказав ничего? Я разве прогонял тебя?

– Я не знаю… Да, я испугалась. Наверное. Кирилл, ты привык жить один! Я не хочу навязываться. Я вижу, что… мешаю тебе.

Мужчина как-то резко рычит, после чего перехватывает меня за плечи. Сжимает сильно. Почти до хруста.

– Ты мне не мешаешь! Ну, черт, ничем не мешаешь! А может, ты просто испугалась серьезных отношений со мной? Ляля, ты сама-то чего хочешь? Ты вообще во что влюбилась: в белый халат на мне или в меня как человека?!

Его руки крепко сжимают мои плечи, и у меня на глаза слезы наворачиваются.

– В тебя! Будь у тебя хоть зеленый халат, мне все равно! Да, ты сначала мне понравился как доктор, но я в тебя влюбилась как в человека!

– Ну тогда в чем проблема?

– Кирилл, а я, я кто для тебя?! Одна из сотен пациенток? Чем я отличаюсь?

Я так боюсь и хочу услышать ответ.

Мужчина внимательно смотрит на меня и молчит.

Руки свои отпускает. Его лицо как из камня высечено. Суровое. Серьезное. Слезы стекают по моим щекам.

– Вот видишь.

Всхлипываю, когда Кирилл поднимает на меня взгляд зеленых глаз. Таких… до души пробирающих в этот миг. Он не кричит, говорит спокойно, но каждое его слово в моем сердце отбивается.

– Нет. Ты просто моя, Ляля. Я ощущаю это. Везде. В сердце, в голове, ниже пояса тоже. Если бы ты была только “одна из”, я бы тебя домой не забрал. У меня тут не приют, вообще-то, и ты первая, кто ступил в мою берлогу. И последняя. Я не играю с тобой, девочка, и никогда бы не посмел обидеть тебя. Ляль, я хочу, чтобы ты была со мной. Всегда, понимаешь, малышка?

– Как кто? Как твоя пациентка?

– Как моя девушка любимая. Как моя будущая жена и мать моих детей.

Мои волосы развевает ветер. Я стою прямо напротив Кирилла, и слезы собираются в глазах. Неужели он настолько серьезно настроен? Он же как кот. Его не приручить. Так все говорили. Раньше.

– Ты серьезно сейчас говоришь?

– Более чем.

Сердце стучит, ломая ребра. Неужели он чувствует то же, что я, и…

– Ты сказал, что до меня у тебя дома было стабильно. Значит, когда я появилась, стало хуже. А я не хочу так… сидеть у тебя на шее и только мешать.

Мужчина тяжело вздыхает, после чего перехватывает мой подбородок, заставляя посмотреть прямо на себя.

– Ты не поняла меня. В медицине может быть стабильно плохо и стабильно хорошо. Так вот, без тебя – мне стабильно плохо. Когда ты рядом со мной дома – мне стабильно хорошо. Я хочу, чтобы ты была рядом. Днем, ночью – все время. Ты не обуза никакая для меня. Прости, если обидел тебя. Я просто привык существовать один. Слишком долго уже.

– А сейчас? Тебе хуже стало существовать? Со мной?

– С тобой я жить начал. Понимаешь разницу?

Кирилл нежно проводит ладонью по моему лицу, и я, как котенок, тянусь к его руке.

– Что ты решаешь? Я в любом случае тебя здесь не оставлю. Куда мы едем – ко мне? Или я тебя домой отвезу?

Замираю. Даже пошевелиться боюсь. Это решение. Оно навсегда изменит мою жизнь.

– Ляля? Никто тебя не заставляет. Ты ничем мне не обязана. Чего ты хочешь?

Секунды отбивают набатом в сердце.

Чего я хочу?

Его!

И только.

Всхлипываю и говорю сквозь слезы:

– Я хочу быть с тобой, Кирилл! Очень.

Мужчина смотрит прямо на меня, после чего коротко улыбается и привлекает меня к себе, нежно обнимая.

Реву и утыкаюсь ему в грудь, не обращая внимания на сотни людей, которые проходят мимо.

Он прижимает меня к себе крепко, и я слышу, как сильно сейчас бьется его сердце. Ого, ничего себе…

Отстраняюсь. Смотрю на него. На любимого своего.

– С тобой все в порядке? Твое сердце сейчас так стучит.

– Теперь да. Уж думал, передумаешь.

– Переживал?

– Да. У меня тоже сердце есть, малышка. Где-то там. Глубоко под халатом, но есть. И только сейчас аритмия проходит. Вот. Уже отпустило. Когда ты рядом.

Мужчина улыбается, обнимает меня, а после целует в губы. Вкусно, приятно и сладко.

– Поехали домой. Хватайся за меня. Держи свой костыль, беглянка ты моя.

Кирилл подхватывает меня на руки и несет прямо к машине, а я… кайфую, вдыхая его запах.