Серия «Роман поколения»

Художник Елизавета Корсакова

© Селуков П. В.

© Корсакова Е. М., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

Пришел я в спортзал на днях. А там со мной никто не разговаривает, потому что все в наушниках. Это видовая примета хомо спортзалуса – наушники. А еще – качать то, что и так уже накачано. Видел девушек с попами, там такие попы, что уже отдельная личность, гастроли может давать без хозяйки. Картина: цирк, выходит попа, а мужики сворой аплодируют. Или у мужчины бицепс, как моя талия, а у меня нету талии, а он все равно самую большую гантелю вихляет. Еще все мужики понтовые трусы носят: Nike, Adidas, Reebok и т. д. Я один там поддерживаю отечественного производителя семейных трусов DoReMi.

Мне тут бесплатную тренировку с инструктором дали. Здоровенный такой парень. Его бы к моему отцу в Гамово на урожайный период. Или вместо лошади, а то у отца лошади нет, только курицы и кролики. Звонит, помню, пьяный. Как, говорит, мне их убивать? Кого, спрашиваю? Кроликов, отвечает. Они, говорит, такие лапочки пушистые с глазками, особенно Вероника. Ты чё, говорю, имена кроликам дал? Я, говорит, не специально – сами как-то дались. Людей же, говорю, в Афгане убивал и этих убивай. Так то, говорит, люди, а то кролики. Дождись, говорю, пока наименованные от старости подохнут, а приплод уже не именуй, чтоб эмоциональная связь не возникла, иначе придется наемного убийцу искать.

Не знаю, что он там порешал: два года в Гамово не был.

Вернемся к инструктору. Он меня на такой аппарат увел, где голыми ногами на весах стоишь, а в руках как бы палочки такие держишь, которые состав твоего тела исследуют, а потом листок выдают. Инструктор листок взял и понес.

– Жира многовато, мышц маловато. Надо работать. Я тебе составлю программу тренировок. Есть хронические заболевания?

– Есть. Диабет, гепатит С, биполярное расстройство личности.

Инструктор нечаянно отступил от меня на шажок.

– Да вы не бойтесь. Гепатит с диабетом по воздуху не передаются.

А я до этого на себя ремешок такой надевал с датчиком, чтоб он сердце мое изучал, пока я по беговой дорожке хожу. Я его снял и инструктору даю, а ремешок потный чуток. Инструктор на него как на гадюку посмотрел. Хотя потных гадюк не бывает: гадюки не потеют. И собаки тоже с кошками. Посмотрел он на ремешок и говорит:

– Ты не мог бы салфеткой его влажной протереть – вон она, там лежит – и туда положить?

– Конечно.

Взял, протер, положил. Мне несложно. Я на него немножко даже не обиделся. Потому что… ну… люди разные, у каждого свои тараканы, если на всех обижаться, обижалки не хватит. А мне моя обижалка дорога. Я люблю обижаться изредка, но навзрыд, чтоб пожалеть себя потом с виноградом и конфетами. Раз в месяц примерно обижаюсь. В основном на жизнь или на жену.

– Рекомендую взять тебе пять тренировок с тренером.

– А что в них входит?

– Покажу, как правильно работать на тренажерах, составлю программу занятий, назначу диету. У тебя какая цель тренировок?

– Да как сказать…

– Ну, похудеть, массу набрать, выносливость.

– Да не. Я сюда прихожу, когда мне невыносимо хочется уколоться. Бегаю, гантели тягаю, пашу как лошадь. А потом в сауне сижу, балдею. Спортзал помогает мне пережить тягу.

– Чё?

– Я наркоман. Плевать мне на свой вид, если честно. Я тут ради выживания. Пока помогает, а как завтра будет – я не знаю. Шаг влево, шаг вправо – считай, смерть. Я очень боюсь оступиться, хребтом чую, что других шансов мне уже не дадут. Наверно, это и есть страх божий – бояться греха, бояться не просто умереть, а умереть в нем, проиграв по всем статьям.

У меня черная тренировочная футболка с длинным рукавом фирмы Demix. Очень мне она нравится. Цена-качество рука об руку идут, я считаю. Так вот. Я рукав для наглядности закатал и показал инструктору сгиб локтя. Напугал его второй гадюкой, ха!

Инструктор посмотрел на меня каким-то застывшим взглядом, а потом как бы отряхнулся, будто сенбернар брылами.

– Пять занятий стоят восемнадцать тысяч. Недорого.

– Нихрена себе! Мне сигареты не на что покупать. Не, бро, пойду я.

Протянул инструктору руку – попрощаться. Инструктор руки не заметил. Да и правильно – и здоровье дороже, и не в тех мы отношениях. Не то чтобы я расстроился, но осадочек остался. Не от него, от самого себя. Нафига я все это на него вылил? Кому нужна такая вот необязательная правда? Но больше я расстроился из-за того, как глупо я, в сущности, прожил свою жизнь. Гепатитом я вообще не из-за своей наркомании заболел. Я тогда ничего не употреблял, а подруга детства моя употребляла. Она в наркопритоне кололась, а я пришел ее оттуда вызволять. А она в ванной уколоться пыталась. А я в ванную дверь сломал и шприц у нее стал забирать. А она его мне в грудь воткнула. Я ее не виню. Да и себя не виню. Иногда все просто так вот происходит. Она сейчас водителем троллейбуса работает. Вернусь в Пермь, обязательно ее в нем сфоткаю. Мне кажется, смешно выйдет.

От таких вот малосимпатичных мыслей и чудных воспоминаний мне лучше всего бег помогает. Тут я тоже на беговую дорожку пошел, взял программу для выносливости (20 мин.) и поставил уровень – 12 км/ч. Чтоб только и думать, как не сверзнуться, а не это вот всё. Когда я бегаю, я дико потею. Как собака, которая из реки вылезла и отряхивается. Натурально – потею в разные стороны. Очень неудобно перед людьми. Поэтому я с собой беру маленькое полотенце и морду им вытираю регулярно. Я его на перила беговой дорожки вешаю. А тут бегу, минут пятнадцать уже бегу, морду вытер, полотенце назад повесил, а оно – хоп – и соскользнуло на пол. А мимо девушка шла с попой, подняла его и мне на перила повесила. А сама на соседнюю дорожку встала и побежала трусцой. В нашем спортзале поднять чужое потное полотенце с пола и повесить его на перила – это, не знаю, все равно что ноги Марии Магдалине омыть. Это такая человеческая роскошь, такая высота, что мне сразу захотелось этой девушке развернутое «спасибо» сказать. А она же хомо спортзалус, то есть в наушниках. И музыка еще эта общечеловеческая играет.

Логично было бы коснуться плеча девушки, чтоб привлечь ее внимание, а там уже спасибничать. Но как его коснуться, как вторгнуться в личное пространство в наш просвещенный век? Еще и потной рукой. А с другой стороны, благодарность распирает, как виноград пузо, яростно требует выхода. Короче, потянулся сомневающейся рукой. Тут фигня какая-то произошла – ноги бежать перестали. Будто я не способен тянуться рукой и бежать ногами одновременно. Будто ноги уступили место руке. Будто у меня конечности не многозадачны. Ну, или мозги. Только коснулся плеча, как – хоп – сразу улетел в стену и лежу там в живописной позе. С точки зрения девушки смешно получилось. Она повернулась, а никого нет, только лента крутится, как сумасшедшая. А я лежу, и даже вставать неохота, неохота проверять – встану ли? Тут девушка меня увидела, выключила свой тренажер, мой тренажер, подбежала ко мне и помогла встать. Я сразу взялся за дело.

– Спасибо, что подняли мое полотенце. И меня.

– Не за что. Вы целы?

– Вроде бы.

– В вашем возрасте нельзя на такой скорости бегать.

Лучше б, думаю, я весь день с инструктором провел.

– Сколько мне, по-вашему?

– Лет сорок.

– Ну да. А вам? Извините, это неприлично…

– Мне двадцать.

– Хмм…

– Берегите себя.

– И вы.

Вернулись на тренажеры. Действительно ведь, думаю, мне скоро сорок. Почему тогда я чувствую себя молодым – лет на двадцать? Да потому что я боксер и могу конкурентно подраться с любым мужиком в зале, если не в стране. Потому что меня резали, в меня стреляли, меня душили, забивали до полусмерти толпой, а вот он я – почти нулёвенький! Мое представление о молодости такое же, как у шимпанзе, у альфача шимпанзе. Пока я могу драться за место под солнцем с другими самцами и побеждать – я молод, я в порядке. А для той девушки всё иначе. Я молод, пока я выгляжу хорошо, свежо, молодо. Не важно, на что я при этом способен. Я ощущаю себя молодым, пока могу добыть мамонта. Она ощущает себя молодой, пока выглядит молодой. Но и я ощущаю ее молодой, пока она такой выглядит. Почему же она не ощущает меня молодым, пока я способен бить мамонтов? Или для этого мы с ней просто мало знакомы? А если познакомиться поглубже? Как-то двусмысленно прозвучало.

Я покосился на девушку. Она могла бы быть моей дочерью. Как бы я ее назвал? Может, Вероника? Как отец крольчиху?! Совсем ты больной! В гимнастику бы ее отдал. Или на фигурное катание…

Как вы понимаете, спортзал для меня – нескончаемый источник познания жизни.

Приятель ко мне приехал из Перми – Кеша. Попросил приютить ненадолго. В соседней комнате живет. Вроде доволен, мы ему, кажется, почти не мешаем. Тут вот какое дело… С людьми, которым дано меньше, чем мне, я интеллигентен до ужаса, точнее, до бесхребетности. Мне неловко их обижать, а они этим бескорыстно пользуются. Я, главное, понимаю, но привык. Зато с людьми равными или больше меня – не обязательно экзистенциально больше: статусом больше, деньгами, физически, – я тверд, холоден, иногда даже агрессивен. А Кеша, ну… Жена его бросила – ушла к футболисту, профессии у него нет, образования тоже. В Перми то картошку развозил, то ванны реставрировал, то клопов травил, то объявления расклеивал. Долги еще перед налоговой, у него ИП какое-то овощное было, кредиты, то-сё – ужас. Приехал в Москву подзаработать деньжат. Он сам по себе хороший: не пьет, не курит, наркотики не употребляет, матом не ругается. У него своя драма произошла в юности. Кеша в дурдоме отлежал по ошибке. У него с шеей что-то было, кислород в мозг плохо поступал, от чего он вел себя неадекватно. Вот его в дурдом и положили. Там, понятно, слюни в пол – галоперидол. Он раньше на гитаре играл и пианино. Нет, он и сейчас играет, но уже без блеска в глазах. Это как рассказ писать, потому что умеешь, а не потому что хочешь. Вот видите? Из-за этого у меня большие проблемы с концепциями рая, ада и Страшного суда. Если даже я способен почти каждого человека понять, а поняв, и полюбить, а полюбив, и простить, то неужели великий Бог на такое не способен, что это за Бог такой? Но знаете, что я понял, живя с Кешей? Одно дело – прощать человека разок и умозрительно, а другое дело – каждый день и по конкретным поводам. Во-первых, как и любой нормальный мужчина, живущий с женщиной, я давно писаю сидя. Кеша, хоть и жил с женой, к горшку оказался не приучен. А мне неудобно… как-то… ну… Смешно даже.

Такое чувство, что он заходит в туалет с твердым намерением нассать на ободок. Однажды перед сном жена мне говорит:

– Я так больше не могу. Когда он съедет?

– На ноги встанет и съедет.

– Через неделю. И поговори с ним – пусть писает сидя.

Я покивал. Я оказался между молотом и Кешей.

Обычно по утрам Кеша пил на кухне наш кофе. Нет, он спросил, дескать, можно кофе попить, я, конечно, разрешил. С тех пор Кеша наш кофе и пьет, месяц уже. Мне неловко говорить ему, что это было разовое разрешение, а не годовой абонемент. В тот день, о котором я рассказываю, Кеша тоже пил кофе. Я зашел на кухню и поздоровался:

– Доброе утро, Кеша.

– Привет, Гена.

Я сел за стол и мучительно покраснел. Я не люблю таких разговоров, они неприличные, вульгарные даже, я не знаю, как боль в зубе.

Если б не жена, я бы ни за что не решился.

– Кеша…

– Чё?

– Когда ты ходишь в туалет… Ты мог бы писать сидя?

Кеша посмотрел на меня с удивлением.

– Так бабы писают.

– Так писают все, кто не хочет попадать на ободок.

– Я не попадаю.

– Попадаешь.

– Нет.

– Да. В этой квартире стоя писаешь только ты.

– А ты сидя?! Ну ты каблук. Куколд. Ха-ха!

Я, понимаете, обиделся. Обиделся и говорю:

– Мне жена с футболистом не изменяла. Так что куколд у нас в этой квартире только ты.

Смотрю – у Кеши подбородок задрожал предслезно. Так стыдно стало: вот я урод.

– Прости, Кеша. Я не хотел. Извини.

– Да ладно. Правильно все сказал. Я ничтожество. Ничего не добился. Тридцать пять уже.

– Все образуется…

– Тебе легко говорить – у тебя призвание есть.

Тут мне его совсем жалко стало, и я брякнул:

– А давай со мной!

– Что?

– Сценарии писать, пьесы, романы. Я тебя научу!

– Правда научишь?

– Конечно. Это не так сложно…

– Я тоже думаю, что не сложно, у тебя ведь получается.

– Получается, да…

– Когда начнем?

– Можно прямо сейчас.

– А ты аванс дашь?

– Чего?

– Ну, аванс. Я из доставки, получается, ухожу, жить надо на что-то.

– Ну да. Надо.

– На «Райффайзен» переведи, на «Сбер» не кидай, приставы заблочили.

Тут я совсем «поплыл». Бесхребетность и логика разговора меня размазали.

Я спросил:

– Сколько перевести?

– А сколько у вас аванс обычно?

– Триста.

– Долларов?

– Тысяч. Рублей.

– Ну, триста и переводи.

Я замотал головой.

– Нет. Сто могу.

– Ну, давай сто.

Я перевел сто, ушел в туалет, сел на злосчастный ободок, знал бы он, в какую цену мне обходится, и стал скоропостижно приходить в себя. Деньги заплачены, нужно извлекать из Кеши пользу. Но как, блин?

У меня есть три книги, связанные со сценарным ремеслом: «Путешествие писателя» Воглера, «Кино между адом и раем» Митты и «Как работают над сценарием в Южной Калифорнии» Говарда и Мабли. Я сходил в комнату, взял все три и вернулся на кухню. Кеша говорил по телефону:

– Идите вы к черту со своей доставкой! Я теперь сценарист! Кино буду делать! Адьё!

Я поставил книги на стол. Кеша положил трубку и поинтересовался:

– Это чё?

– Книги по сценарному ремеслу. Их нужно прочитать как можно скорее.

– Толстые.

– Зато шрифт крупный и поля широкие.

– Ну ладно. Я не очень люблю читать.

– Что последнее прочел?

– Библию. Вместе же в библейской школе читали.

– Понятно. А фильмы какие любишь?

– Помнишь, ты нам в библейской школе показывал? Мужик там еще по реке плыл?

– «Апокалипсис сегодня».

– Точно. Уснули еще все. А я не уснул.

– Это было четырнадцать лет назад.

– Ну, да.

– С тех пор ты ничего не смотрел и не читал?

– Нет. А зачем?

– Подожди. Как ты собираешься стать сценаристом, если не любишь кино и литературу?

– Так ты научишь. Ты «помазанный».

– Я не смогу тебя научить, если ты этого не любишь.

– Я люблю.

– Тогда почему не смотрел? Не читал?

– Сейчас буду. Ты скажи конкретно, что читать и смотреть, я все сделаю. Я исполнительный. Я же не дурак, Гена. Я просто не люблю долго на одном месте сидеть.

– Почему ты хочешь писать сценарии?

– Так ты предложил.

Действительно, я.

– Почему согласился?

– Деньги хорошие, ехать никуда не надо, вставать рано не надо. Я же вижу, как ты работаешь, – кофе пьешь да стучишь по кнопочкам.

– Ну да. Я скину тебе список фильмов. Смотри их и читай книги. Эти.

Я пододвинул книги. Кеша уточнил:

– Какие сроки?

– Книги прочти за неделю. Фильмы – в течение жизни.

– В смысле?

– Что непонятного?

– Фильмы – в течение жизни. Всю жизнь, что ли, смотреть?

– В сценарном ремесле есть такое понятие, как насмотренность. Сейчас ты не насмотренный. Надо это исправить.

– А дальше зачем?

– Чтобы быть в курсе новинок. Отсматривать хотя бы Канны, Венецию, «Оскар», Берлин, Трайбеку.

– Понял. Сделаем. Кидай список. Я пошел читать.

Кеша не забрал книги и ушел в свою комнату. Я, если честно, был в легком шоке. Бог с ними, с деньгами, просто… ну… Из Кешиных глаз на меня что-то страшное посмотрело.

Вечером, уже лежа в постели, я рассказал о случившемся жене. Она молчала. Я добавил:

– Самое поразительное, что он считает, будто это легко.

– Ты перевел ему сто тысяч. Вот это самое поразительное.

– Да Бог с ними! Почему он думает, что это легко? С чего он взял?

– Эффект Даннинга – Крюгера.

– Что это?

– Погугли.

– У меня телефон на зарядке.

– Эффект Даннинга – Крюгера – это когнитивное искажение, при котором люди убеждены, что хорошо разбираются в той или иной сфере, хотя их знания объективно поверхностны.

– Типа политологов из интернета.

– И главнокомандующих из «ВКонтакте». Но когда люди просто треплются, это еще ладно. Хуже, когда они выбирают профессию, исходя из этого эффекта.

– Как Кеша?

– Как Кеша. И, между прочим, твоими усилиями.

– И что делать?

– Выгони его. Сто тысяч ты ему дал, пусть снимет квартиру, живет и процветает.

– А если в нем есть талант?

– Что тебя подтолкнуло к этому предположению, кроме чувства вины? Он ничего не читает, ничего не смотрит и ничего не пишет всю жизнь.

– Я тоже до тридцати не писал.

– Ты в девять лет бутылки собирал, чтоб кассету взять в прокате. Ты про Еву Грин знаешь больше, чем про меня.

– Ну, не больше… Кеша сейчас тоже фильмы насмотрит.

– Это так не работает. Ты двадцать семь лет смотришь кино, ты им живешь. Причем большую часть жизни ты смотрел его бескорыстно. А Кеша тупо увидел, что тебе платят хорошие деньги, вот и захотел примазаться. Думаешь, я не хочу писать с тобой сценарии? Хочу. Но у меня нет для этого таланта. И у Кеши нет. И чем быстрее ты ему об этом скажешь, тем лучше. Для него лучше, для тебя, для меня, для нашего несчастного ободка.

– А если у него есть талант, просто дремлет? Надо попробовать его разбудить. Все-таки в библейской школе вместе учились.

– Ваша библейская школа, как сифилис, без последствий не проходит.

– Сейчас сифилис лечится. Десять уколов – и как рукой сняло.

– Ты болел сифилисом?

– Нет, конечно. Приятель один болел.

– Кто?

– Ты его не знаешь.

– Для писателя ты плохо врешь.

– Потому что я не вру! Давай спать.

– Ну, разумеется.

Невозможная женщина. Затягивает меня в свои диалоги, а потом я в них глупо выгляжу, как Алкивиад, когда беседовал с Сократом.

Чтобы разбудить в Кеше талант, я решил посмотреть с ним свои любимые фильмы, но не каких-нибудь Висконти-Годара-Бергмана, а что-нибудь менее бесчеловечное, более массовое: не столько искусство, сколько развлечение. Это ведь как с книгами. Если ребенку попадет в руки книга, от которой он кайфанет, дальше он заживет своей читательской жизнью, а если не попадет, то принуждать его бесполезно. Книги и фильмы читают и смотрят от свободы, а не от необходимости. Иначе это все для галочки, без проживания чувств, без воспитания эмоционального интеллекта, ерундистика.

Для пробуждения таланта я выбрал три фильма: «Храброе сердце» (мужики любят про войну), «Криминальное чтиво» (мужики любят про бандитов) и «Большой Лебовски» (мужики любят поржать).

Я включил фильм на большом телике. Мы с Кешей легли на диван. Я поставил между нами большую чашу винограда. Минут через пятнадцать Кеша залез в телефон и вступил в ожесточенную переписку, судя по тыканьям. Перед этим он сожрал весь виноград. Я поставил фильм на паузу и спросил:

– Тебе неинтересно?

– Щас, Ген, допишу…

Я выхватил у него телефон. Кеша всполошился:

– Ты чего? Отдай!

– Мы смотрим фильм.

– Смотрим-смотрим. Отдай.

– Нет.

– Как это – нет?

– Зачем он тебе? Смотри фильм. Закончится – отдам.

– Мне девчонка одна пишет. Хочу ее «отстряпать».

«Отстряпать» – это термин Кеши, означающий легкомысленный секс.

– Смотри фильм без телефона. Или снимай себе жилье и делай что хочешь.

– Ладно. Давай смотреть.

Знаете, что было дальше? Он уснул. Лежал и уснул. Я встал, включил свет и разбудил Кешу. Он посмотрел на меня с виноватой улыбкой и злобой в глазах.

– Кеша, почему ты уснул?

– Темно, лежу, вот и уснул.

– Но я ведь не уснул.

– Гена, чё пристал? Уснул и уснул.

– Тебе неинтересен фильм?

Кеша сел. Я сел рядом.

– А чё в нем интересного? Какая от него польза?

– Польза для чего?

– Для жизни.

– Какой жизни?

– Обычной. Что он дает моему уму?

– Фильмы смотрят не умом.

– А чем?

– Душой. Фильм обращается не к твоему уму, а к твоим чувствам. В этом и кайф кино – пережить палитру чувств. Я, например, сопереживаю Уильяму Уоллесу. Ты ему сопереживаешь?

– Это как? Объясни на пальцах.

– Болеешь за него, как за свою футбольную команду?

– Я не болею ни за какую команду. И за Мела Гибсона не болею. Это все не по-настоящему.

– У него невесту убили. Красивую девушку, он ее любил, тайно женился. Неужели тебе ее не жалко?

– Нет, если так рассуждать, то жалко. Просто я этого не чувствую. Я же понимаю, что ее на самом деле не убили.

– А что ты чувствуешь прямо сейчас?

– Гена, отстань! Ничего я не чувствую. Пошли поедим. Отдай уже телефон.

Я отдал Кеше телефон. Кеша встал, я его придержал.

– Подожди. Ты же читаешь Библию…

– Библия учит, как жить, а этот фильм чему учит?

– Учит чувствовать.

– А мне это зачем?

– Как – зачем?

– Ну, зачем?

Тут я нашелся.

– Зачем, зачем… Чтобы научиться выдумывать сценарии!

– А мы их не по реальным событиям, что ли, будем писать?

Я опешил.

– Нет.

– Я думал, по реальным, как в книгах твоих.

– Ты думаешь, в моих книгах правда жизни?

– А чё – нет?

– Нет. Там художественная правда.

– Что это такое?

– Это такой вымысел, который дает людям возможность пережить настоящие чувства.

– Настоящие чувства по поводу ненастоящих событий?

– Да.

– Ерунда какая-то.

– Почему ерунда? Мы сочиняем историю, героев, драматургию – люди идут в кино и переживают эмоции. Все очень просто.

– Как они их переживают, они же знают, что всё не по-настоящему?

– Они закрывают на это глаза, как бы подключаются к героям и проживают их приключения вместе с ними. Давай ты попробуешь? Попробуешь подключиться к Уильяму Уоллесу, будто всё по-настоящему.

– Так это на флешку записано, по телику идет, мы на диване сидим! Как по-настоящему? Как?

– Кверху каком! Сто тыщ назад переведи и пошел нахер отсюда!

– Гена, чё ты сразу начинаешь?

Я смотрел на Кешу, как на медузу Горгону. Я не вру, у меня внутри каменели фибры.

– Ты комиков смотришь? «Камеди клаб»?

– Нет. Я вообще телик не смотрю.

– Что ты делаешь по вечерам?

– В «Инсте»* залипаю, переписываюсь. Библию читаю.

– Еще раз. Последний. Как ты собираешься писать сценарии, если не любишь кино?

– А ты как пишешь?

Тут я заорал:

– Я люблю кино! Люблю, блядь! И книги люблю! Больше жизни люблю, сука!

– Чё орешь-то? Ну, не буду писать, значит. Я ж не знал, что столько всего надо смотреть. Думал, на кухне чисто сидеть, по ноутбуку стучать.

Тут меня осенило.

– Подожди.

Я вскочил и бросился к ноутбуку, через который шла трансляция на телевизор.

– Сейчас, Кеша, сейчас…

– Что сейчас?

– У тебя какой-то сбой, аномалия. Что-то с эмпатией. Мы это решим.

– Нормально всё со мной. Не надо ничего решать.

– Смотрел «Тупой и еще тупее»?

– Нет.

– Тебе понравится. Ты будешь смеяться. Господи, как ты будешь смеяться!

– Я есть хочу.

– А потом посмотрим «Страсти Христовы». Ты любишь Библию, тебе понравится.

– Да не хочу я. Мне тяжело долго на месте сидеть.

– И «Звездные войны». И «Властелина колец». И «Крестного отца». Надо поточнее… «Пролетая над гнездом кукушки»! Твой травмирующий опыт…

Я повернулся к Кеше. Его не было. Я нашел его на кухне, он ел бутерброд с майонезом. Я сел напротив. Кеша сказал:

– Ну, неинтересно мне. Не знаю почему. Как с телками. Эту хочешь «стряпать», а эту нет.

– Я таких, как ты, не встречал. Ты уникум, Кеша.

– Потому что кино не смотрю?

– Потому что ничего не чувствуешь.

– Я чувствую. Только по поводу жизни, а не выдумки. Я тебе благодарен, что ты меня приютил.

– Не за что.

– Я сегодня сидя ссал.

– Молодец.

– Я два фильма в жизни посмотрел всего.

– Какой второй?

– Про хоббита что-то. С женой в кино ходили.

– И как?

– В туалет ушел и не вернулся.

– Ушел и что делал?

– Думал сидел.

– О чем?

– Обо всем. Мне нравится сидеть и думать.

– Просто думать?

– Да, просто думать.

– А на пианино играть не нравится?

– Нет, думать лучше.

– Ну, думай.

– Я сотку назад тебе перевел. Можно я еще у тебя поживу?

– Поживи. Как ты в доставку теперь попадешь?

– Я во «ВкусВилл» пойду, там, говорят, штук восемь за день можно наколотить.

Я хлопнул Кешу по плечу, ушел в комнату и долго пролежал лицом вниз, я не понимал… Я будто не с человеком разговаривал, а ходил по кругу, ударяясь головой о потолок. Вечером я рассказал обо всем жене. И добавил:

– Его надо обследовать, лечить, я не знаю. Ему реально неинтересно. Это страшно.

– Давай посмотрим на ситуацию с другой стороны. Кеша понимал, что его скоро выгонят. Напросился к тебе в соавторы, получил аванс, резко все это дело не потянул, прикинулся эмоциональным инвалидом, благородно вернул тебе деньги и теперь, на правах болезного, сможет жить у нас сколько угодно, ни хрена не платя за квартиру и пользуясь нашей туалетной бумагой, потому что знает: твое христианство не даст тебе его выгнать.

– Это слишком сложно для него. Тебе лишь бы гадости про людей придумывать. Не может такого быть. Я не верю. Мы в библейской школе с ним учились.

– Убеждай себя. Он хоть одну книгу начал?

– Нет.

– Фильм?

– Нет.

– Ну разумеется. Потому что он и не собирался.

– Откуда он мог знать, что я переведу ему аванс?

– Аванс тут ключевой роли не играет.

– Откуда он знал, что я предложу ему работу?

– С твоим-то «розовым» христианством? Не смеши меня. Хотя есть еще кое-что…

– Что?

– Эффект Даннинга – Крюгера.

– У меня?

– Конечно. Только с пермским вывертом. Ты на полном серьезе считаешь, что если что-то можешь, то это могут все.

– Ну, плюс-минус.

– Что и требовалось доказать.

– А почему я так думаю?

– Ты отброс из «Е» класса, сын алкоголика, неудачник. В глубине души ты считаешь, что не заслужил своего таланта, у тебя синдром самозванца. Поэтому ты принижаешь свой талант, отмахиваешься от него, мол, ерунда. А раз ерунда, то и все так могут. Поначалу, наверное, ты в это играл, но постепенно граница между игрой и реальностью стерлась. Ты принадлежишь вымыслу точно так же, как Кеша – этой реальности. Вы плюс и минус, инь и ян. Вы оба одинаково ужасны. Он относится к фильмам, как к жизни, а ты – к жизни, как к фильмам. Ну, или как к литературе. Помнишь, Чупринин тебе сказал: «Литература – это не жизнь, в литературе можно все». А ты и в жизни хочешь все. Поэтому превращаешь жизнь в литературу. Кеша замкнутый, закрытый, ему так комфортно, поэтому он не смотрит фильмов – фильмы могут его разомкнуть, отвлечь от реальности, ослабить. А ты, наоборот, сторонишься реальной жизни, даже на метро не можешь заставить себя ездить. Реальная жизнь загонит тебя в рамки, а ты ненавидишь рамки. Обыденность вынудит тебя признать ее, вынудит жить из необходимости, а не из свободы.

– А ты из чего живешь?

– Из тебя. Я твоя прислуга, твоя сестра-сиделка, твоя мама, твоя сексуальная партнерша, твоя кухарка, твоя прачка. Тебе пососать?

– Прекрати. Я сам все буду делать.

– Сам будешь сосать?

– Я не это имел в виду. Другое все делать.

– Будешь. Неделю. Потом тебя захватит текст, и ты исчезнешь.

– Не исчезну.

– Я тебя не упрекаю, я констатирую. Расслабься.

Помолчали.

– Кеша сегодня сидя пописал. А я десять страниц написал.

– Какие вы оба молодцы!

Олег Журавлёв работал небольшим начальником в банке. Но перспективы его, конечно, были огромными. Олег окончил экономический факультет пермского университета с красным дипломом и теперь, в двадцать пять лет, то есть после двух лет банковской службы, ожидал повышения. Его девушка Анна делала карьеру в магазине бытовой техники, она продавала телевизоры. Недавно ее повысили до начальника отдела. Это повышение изменило расстановку сил. Олег даже стал побаиваться, что Анна его бросит. Зачем ей какой-то «бесперспективный»? Да и зарабатывает меньше. «Бесперспективный» – это слово Олега и Анны, домашнее. Они используют его вместо креста, чтобы заочно ставить на людей и навсегда вычеркивать их из жизни.

Однажды, то есть в позату пятницу, Олег спустился из своего кабинета в кассу. Там копошился с мешком мелочи инкассатор. Когда он распрямился, Олег с ужасом узнал Егора. Егор же узнал Олега с радостью. Глаза его наполнились влажным удивлением, а рот распахнулся, чтобы ликовать. Но ликования не случилось. Олег скакнул к Егору, зажал ему рот ладонью и утащил в соседнюю комнату, где считали крупные суммы, а сейчас не было ни души. Отпустив Егора, Олег закрыл дверь и повернулся к нему.

– Ты что здесь делаешь?

– Инкассатором работаю.

– Всё, ты уволен.

– Ты мне не начальник.

Олег прошелся по комнате.

– Давно ты здесь?

– Второй день.

– Ты кому-нибудь говорил?

– Нет. А что говорил?

– Мое прозвище.

– А чё в нем такого? Подумаешь.

– Ты не понимаешь, как тут все устроено. Если они узнают мое прозвище и подробности его получения, все станут надо мной прикалываться. А я жду повышения. А зачем им начальник, над которым все ржут? Я все потеряю.

Егор поскреб шею.

– Дела. Я молчок. Отвечаю.

– Спасибо.

Жизнь потекла своим чередом. Наступил понедельник. Олег работал с бумагами, когда в его кабинет вошел Егор.

– Олег, брат, пусти на диване покемарить? У нас внизу только стулья. У меня окно полтора часа, надо соснуть. Я про тебя никому не говорил.

Олег кивнул. Егор лег на диван и скоро захрапел, а потом несколько раз музыкально пукнул. Олег сидел со страшным лицом.

До пятницы все шло гладко. Ближе к вечеру в кабинет Олега опять пришел Егор и сел в кресло напротив.

– Олег, я чё подумал. Меня прямо распирает всем растрепать, но я молчу, можно сказать, страдаю. А за что я страдаю?

Олег заиграл желваками.

– И за что ты готов пострадать?

– Премия, там, поспособствовать. Пиво крафтовое.

– Сколько?

– Десять литров каждую субботу.

– Хорошо.

Олег понимал, что движется порочным путем, но непорочного он не видел. Если попытаться уволить Егора через его начальника, напоследок он все равно все всем расскажет. Перевестись в другой город? Он там опять два года повышения будет ждать.

Вернувшись домой, Олег все рассказал Анне.

– Олег, если ты хочешь когда-нибудь стать топ-менеджером, ты должен самостоятельно решать такие ситуации.

– Убить, что ли, его?

– Дурак. Вам надо уравнять позиции. Тебе нужен компромат на него.

– У меня нет.

– Сделай. Отведи его в клуб, напои его, как свинью, и сними все на телефон.

– Не поможет.

– Почему?

– Он эту запись у себя в «Инсте»* выложит. Ему ничего не стыдно. Вообще ничего.

– Ну, тогда ты попал.

В понедельник Олег шел в банк, как по минному полю. От каждого визитера он вздрагивал. Погружаясь в мысли, ломал карандаши. Егор пришел в пятницу.

– Олег, какие планы на выходные?

– В музей с Аней хотели сходить.

– Отменяй. Надо к матери моей съездить, десять соток вскопать.

Олег встал из-за стола и прогремел:

– Ты охренел?!

Егор примирительно вскинул ладони.

– Нет так нет. Я же не заставляю. Сейчас схожу в курилку, расскажу всем. Бывай.

Егор распахнул дверь.

– Стой! Я согласен.

Дача Егора была в Шабуничах, под горой. Егор лежал в гамаке, дул холодное крафтовое пиво и помогал Олегу советом.

– Штык глубже вонзай! Хуже недокопа только недоеб!

А Олег копал. И никаких вариантов, кроме убийства, не находил. Так бывает: зациклилась мысль, не отобьешься. Да так иной раз зациклится, что и других мыслей в голову не пускает.

Был понедельник. Олег изучал какие-то отчеты, готовился к совещанию, когда в кабинет заглянул Егор с коробкой.

– У тебя какой размер?

– Тридцать девятый.

– Во, я же помню, что женский.

Егор подошел к столу, поставил на него коробку и открыл. Внутри были женские туфли.

– Своей взял. Тридцать восьмой. А ей натирает. Разноси по-братски? Все равно в кабинете сидишь, под столом не увидит никто.

– Чего?

– Ну чего-чего? Разноси чуток. Или я в курилку пошел. Последняя просьба, обещаю.

– Последняя?

– Последняя.

– Слово даешь?

– Слово даю.

– Ладно.

Егор ушел. Олег убрал коробку под стол, достал туфлю и всунул в нее ногу, потом снял носок и сунул снова. Потом чуть поднял ногу и окинул ее каким-то нечеловеческим взглядом. Ожил селектор:

– Олег Иваныч, ваш ждут в переговорной.

Олег надел носки, свои туфли и поднялся наверх. За столом сидело четырнадцать человек, Олег стал пятнадцатым. Когда очередь высказываться дошла до него, он поднял голову и произнес:

– Когда мне было шестнадцать, я переспал с пьяной стриптизершей. Она откусила мне сосок. И проглотила. С тех пор все называют меня Сосковичус.

Воцарилось молчание. Кто-то хмыкнул, кто-то усмехнулся. Олег смотрел в стол. Первым заговорил директор филиала Трегубов:

– А меня Хером звали. Уснул на пляже пьяный, а пацаны на груди хер гальками выложили. По ним и загорел.

Первый зам хохотнул и внес свои пять копеек:

– А меня Лена звали.

Олег уставился:

– Почему Лена?

– Меня родители на реку Лена возили, они геологи. А я потом всех с этой Леной задолбал, вот и назвали.

Второй зам тоже решил блеснуть:

– А меня…

Но директор не дал:

– Посмеялись, и будет. Давайте работать.

Все углубились в бумаги. А Олег сидел, как после бани, – улыбался и вытирал со лба пот.

Вечером к нему в кабинет пришел Егор.

– Ну как? Разносил?

– Как ваше отчество, Фирулёв?

– Отчество? А зачем?

– Назовите ваше отчество.

– Михалыч.

Олег наклонился, взял коробку и поставил ее на стол.

– Сами разносите, Егор Михайлович.

Егор уставился.

– Ну, смотри. В курилку тогда пойду.

– Ходить в курилку у нас не запрещено. Можете мне об этом не докладывать.

Егор забрал коробку и ушел пришибленный. И почему-то никому ничего не рассказал. А Олег и правда стал большим начальником.

2008 год. Пермь. Кровать.

Слушаем с Юлией молодого Хворостовского. Полчаса слушаем, молчим, естественно. Хворостовский совсем юн, исполняет романсы под аккомпанемент рояля. Закончил.

Юлия:

– Как тебе?

Я:

– В молодости он пел лучше.

– Почему?

– Пение в микрофон не проходит даром.

– Чем лучше? Я не слышу.

– Гибкий голос, естественное пение, будто он не поет, а сопровождает голос, страхуя его на поворотах. Полетность другая, без усилий, как у Месси со штрафными. Тесситура шире, бельканто ненатужное, почти нечаянное, без выученного педалирования.

– Давай послушаем зрелого Хворостовского, а потом снова молодого?

– Давай. Только давай в обоих случаях «Онегина». Для чистоты эксперимента.

Включили. Тут сверху заиграл русский рэп в исполнении Вити АК. Очень громко заиграл. Поверите ли – я вздрогнул, как от пощечины.

– Не ходи.

Это Юлия.

– Почему?

– Понятно же, кто там.

– Ну и что?

– Возьми книгу.

– Зачем?

– Подаришь им с порога: писатель и все такое. Они пойдут навстречу.

– Это конформизм. Да и подленько.

– А ты нонконформист?

– Я нонконформист.

Я уже встал с кровати, снял халат, надел джинсы и футболку, а говорил из вежливости.

– Тогда и нож не бери.

– Не возьму.

– И не дерись, как умеешь.

– Не буду.

– Будь обычным человеком, среднестатистическим.

– Хорошо.

– Я с тобой пойду.

Я бросился из квартиры, у Юлии не было шанса. Наверху заграссировал рэпер Гуф.

Я взлетел на восемнадцатый этаж и вдавил звонок.

Дверь открыла бабушка в инвалидном кресле.

– Молодой человек, выключите это – я не знаю как.

Бабушка отъехала, я зашел и как-то естественно укатил ее в гостиную, где из больших свеновских колонок орал Гуф.

– Я мышкой что-то сделала, и он заорал.

Я склонился над компом, нашел нужную вкладку, в одной был порносайт, и выключил музыку. Бабушка выглядела виноватой:

– Правнук купил. Учил меня, учил… Забыла. Или не разобралась. А звонить стыдно.

– Звоните мне, я под вами живу.

На столе лежали ручка и листок с чьими-то фамилиями, я перевернул его и написал свой номер.

– Я подруг искала во «ВКонтакте», думала, может, есть.

– Нашли?

– Нет.

– Сколько вам?

– Я тринадцатого года рождения. Знаете, какое у меня самое яркое детское воспоминание?

– Какое?

– Как адмирал Колчак в Пермь пришел.

– И какой он?

– Как власть, как высота. Смотришь, и голова кружится. Он на коне скакал, а за ним водопад людей.

– Как метафорично.

– Я дневник веду с двадцать восьмого года. Подробный. Каждый вечер пишу, овладела письмом. Там всё – коллективизация, красный террор, ежовщина, война – я медсестрой была, ранили под Курском.

Я задохнулся.

– Отдайте его мне.

– Кого?

– Дневник. Я писатель. Я могу доказать, у меня книги…

– Зачем он вам?

– Я напишу книгу. О вас. О времени. О двадцатом веке. Не хотите отдавать, позвольте его прочесть, при вас, тут.

– Я не хочу, чтобы вы читали мой дневник. И в книгу его превращать не хочу. Я хочу его сжечь. Вам пора.

Я пошел боком из комнаты.

– Поймите, у вас литературный талант. Значит, и ваш дневник – это не просто приметы времени, это само время, его дух, он невероятно ценен. Не сжигайте его.

– А я хочу. Хочу освободиться от времени, от самой себя. Я столько раз представляла, как эти тетрадки горят в ванне…

Мы были в коридоре, я увидел шарф, взял его и зажал бабушке нос и рот. Но вдруг понял, что я жалкий Раскольников, бросил шарф и убежал.

Юлии я рассказал все как было, опустив подробность с шарфом. Каждую минуту я ждал милицию, но милиция так и не пришла.

Зато через два месяца ко мне пришел правнук бабушки. Он вручил мне металлическую урну.

– Это что? Тут… она?

– Нет, что вы. Тут ее дневник, пепел. Совсем из ума выжила.

Я взял урну.

– Спасибо.

– Да не за что.

Я пошел на кухню, сел за стол, открыл урну и долго смотрел на пепел, даже потрогал его пальцами.

Уснуть бы крепко, окунув голову в подушку, и чтоб девушка приснилась, с которой мы любовью занимаемся и одновременно обсуждаем таинственное поведение фотонов или, скажем, теорему Пуанкаре через доказательство Перельмана. Меня эта теорема с детства волновала. Я открыл ее для себя где-то между дробями и дискриминантом. А потом девушка бы спросила: «Как думаешь, почему Перельман миллион долларов не взял?» Тут наш секс заиграл бы новыми красками, потому что ну Пуанкаре, ну доказательство, фотоны эти, а миллион долларов-то, на самом деле, почему не взял?

Затем хорошо бы проснуться и зевнуть с волчьим подвыванием, потягиваясь сильным зубастым телом. А девушка, которая из сна, уже не во сне, а на кухне, а из кухни пахнет, как в детстве 31 декабря, когда бабушка и мама священнодействуют, а ты предвкушаешь. Кота еще можно спросонья погладить, но это необязательно. В котах самое приятное, что они необязательны. Лежат себе на кровати, как снег. Хочешь – подойди, слепи из него что-нибудь, а не хочешь, так и не надо: и без твоих маневров все счастливы и даже довольны.

Потом приятно было бы встать и положить ладони на пол, согнувшись в поясе, и постоять так чуток, ощущая себя то ли гибким Дионисом, то ли вовсе Ахиллесом, только без этих штучек с Патроклом. Мне кажется, если б Елену увез Ахиллес, то и вопросов бы не было.

Я потихоньку ахиллесею. Или македонею. Короче, мое тело обретает приятные древнегреческие очертания. Правда, проколы на руках сбивают с толку, вносят корявинку в ансамбль мышц и сочленений. Но я не расстраиваюсь, я считаю, что человек, как и рассказ, должен быть с корявинкой, как бы слегка недописан, иначе это уже не человек, а памятник.

После тренировки я хожу в сауну. Иногда мне кажется, что я только ради нее и тренируюсь. Перед сауной я принимаю душ, захожу в парилку мокрым и сразу ложусь на верхнюю полку. Недавно там кто-то сломал две досочки задницей, впадина прямо характерная. А сейчас досочки заменили, я на них лег грудью и сразу сел с криком, потому что плотник гвоздь в досочку недостаточно утопил и я об его шляпку обжегся. А внизу женщина сидела пожилая, лет пятидесяти. Ее мои дерганья развеселили. Она мне в лицо смеялась, пока я ей туда же улыбался. А потом она глаза закрыла и говорит:

– Если глаза закрыть, будто в Таиланде.

– Или во Вьетнаме.

Сказал, а сам думаю: чё ты несешь, ты же только в Геленджике был.

Женщина отреагировала.

– И как там?

– Где?

– Во Вьетнаме.

Как же, думаю, во Вьетнаме-то?

– Знаете, там до сих пор подземные туннели сохранились. Вьетнамцы по ним перемещались, чтоб американцев убивать. Американцев тоже потом туда стали запускать, маленьких таких, вертких. Их «туннельными крысами» называли.

Это я у Стивена Хантера в книге «Снайпер» вычитал.

– Как интересно! А вы в таком были?

– Сто метров прополз. Такая, знаете, иммерсивность, погружение во вьетнамскую войну. Незабываемо.

Ну ты даешь!

– А мы с мужем на Мальдивы в том году летали.

– Мальдивы, как же!

Как же? Как же?!

– А вы и там были?

– Как же!

Отлипни уже от меня! Как же!

– Больше всего меня удивил бланк в гостинице.

– Разве?

– Любопытный документ. Ты расписываешься под тем, что если тебя убьет кокос с пальмы, то к отелю ты претензий не имеешь, ибо предупрежден о такой возможности.

Зачем я помню эту хрень из интернета?

– У нас такого документа не было.

– А вы на каком острове были? На северном или на южном?

– На северном вроде.

Ты уверен, что их два?

– А я на южном. Там подороже.

– А мы с мужем «Порш Кайен» в том году взяли, вот и полетели на северный.

– На северном тоже хорошо, спокойно. Я на «мерседесе» езжу. А моя на BMW.

Для справки, Паша. Ты ездишь на метро и никакой «твоей» нет. Ты свой собственный, как кот Матроскин.

Помолчали.

– А я дочь недавно замуж выдала.

– Поздравляю. Моя еще в школу ходит.

Тебе бы туда сходить… На урок правды. Такого нет. А вот и плохо.

– Ей сколько?

– Двенадцать.

Это сыну твоему было бы двенадцать, если б он не умер. Да знаю…

– А моей двадцать два.

– По вам и не скажешь.

– Спасибо. В Черногории свадьбу сыграли.

– Там мясная кухня потрясающая!

– А порции какие огромные! Мы на яхте еще плавали. Такая прелесть.

– Волшебно! Там Адриатическое море, кажется?

– Средиземное вроде.

– А я на Эгейском был. Ходили под парусом на слияние Эгейского и Средиземного морей. Остров Родос на горизонте…

– У нас квартира на Кипре.

– А у меня на Крите.

– Мы тоже думали на Крите взять, но Кипр поближе. У меня сосуды, не люблю летать.

– А я к полетам привык, с детства летаю. Отец в МИДе работал.

Ты в тридцатник первый раз полетел, а батя – афганец запойный.

– А мой папа в тяжелой промышленности всё. «Лукойл» поднимал.

– Лангепас, Урай, Когалым.

– Чего?

– «Лукойл» так расшифровывается: Лангепас, Урай, Когалым. Аббревиатура. Вам папа не говорил?

– Не помню.

– Будете знать.

Моя ложь заслонила собеседницу. Сквозь нее просвечивала правда, и глаза вдруг защипало. Я посмотрел на проколотые руки. Женщина спросила:

– Куда бы слетать отдохнуть?

Второй раунд, что ли?

– Я в Доминикану думал, пятьсот тысяч на двоих.

Женщина слегка вздрогнула.

– На две недели?

– На семь ночей.

– Нет, деньги, конечно, разумные, но как-то жалко.

– Жалко, да.

Особенно если вспомнить, что сигареты покупать не на что. Да при чем тут деньги, не в них дело.

Женщина тоже углубилась в себя. У нас как-то одновременно иссяк запал. Это, видимо, свойство лжи – беспощадно высвечивать правду. Ложь противоположна правде, и, поняв, что есть ложь, понимаешь, где правда.

Я молча покинул сауну. Встал под контрастный душ. Оделся, не посмотрев на себя в зеркало. За что вот зацепиться? Одних когтей, похоже, недостаточно.

Я вышел из «Щуки» и спустился в метро. Сел в вагон. Напротив меня была женщина из сауны. Мы встретились взглядами, будто, знаете, посмотрели в зеркало, которое отражает не тело, а нутро. На меня рухнуло чудовищное понимание и дикий стыд, будто я стал ею, а она мной. Одновременно мы отвернулись каждый в свое право.

Оба вышли на «Планерной», поднялись наверх и пошагали в одну сторону по разным краям дороги, как поссорившиеся, но не договорившие родственники. Вдруг женщина крикнула:

– Нет у тебя «мерседеса», дурак!

– А ты на Мальдивах не была, дура!

Пошли дальше. Стало значительно легче.

Петербург. Наши дни. Снежный вечер. Мой друг Эдгар Тигранович приехал к проститутке в маленький уютный бордель. Если подходить к моему другу с библейской линейкой грехов, то это единственный измеримый грех Эдгара Тиграновича. Да и грех ли? За внимание Эдгара Тиграновича сражаются все проститутки борделя. Он высок, строен, на голове носит густые локоны, в любви нежен. Я это знаю не из личного опыта – просто должны же мужчины обсуждать с кем-то такую важную сторону своей жизни, как секс.

Эдгар Тигранович – чистюля, педант и широко эрудированный человек. Он работает переводчиком, говорит на пяти языках и еще на двух умалчивает. На кухне у него стоят весы, чтобы вести учет калориям, точно взвешивая в граммах. Эдгар Тигранович почти не пьет. В юности он пошел с дядей Гришей в магазин, а вернулся один. Дядя Гриша был то ли другом семьи, то ли врагом, не суть. В магазине дядя Гриша выпил пять чекушек водки и залпом умер на месте, расплескав себя по полу, чем неприятно поразил Эдгара Тиграновича. С тех пор он смотрит на спиртное брезгливыми губами.

Вообще, Эдгар Тигранович – существо уникальное: он кристаллический природный эгоист в том смысле, что любит только то, что любит, а не то, что любить предписано, кто бы ни предписал. Он даже ленится делать вид, будто любит хоть что-то, чего не любит, – вот как широко простерлось его эго.

Я как-то спросил его про войну с Украиной. Эдгар Тигранович сказал, что ему она невыгодна: раньше он работал переводчиком с английского/французского/немецкого/итальянского/испанского и неплохо на этом зарабатывал, а сейчас… Врожденное умение Эдгара Тиграновича в любой ситуации принадлежать лагерю имени самого себя выдает в нем то ли гения, то ли монстра.

Примерно в семь вечера Эдгар Тигранович позвонил в бордель. Это был не его обычный бордель, а новый, нехоженый, нелюбленый. Раз в год Эдгар Тигранович менял бордель – это было частью его курса на эмоциональную чистоплотность. Он боялся, что привяжется, прикипит к проститутке, если постоянно будет с нею спать. Но еще больше он боялся, что прикипит она. Ситуация, когда его кто-то любит, а он не может ответить взаимностью, казалась ему отвратительной. Во-первых, она его объективировала, во-вторых, он ее не контролировал, хотя и был ее весомой частью. Эдгар Тигранович называет это состояние «романтической зубной болью».

В борделе трубку взяла проститутка по имени Катя. Договорившись с нею на восемь вечера, Эдгар Тигранович разбудил меня – я как раз гостил у него, мы шлялись по музеям – и предложил поехать с ним. Нет, не в бордель. Я не хожу в такие места. Мне нужно знать женщину хотя бы полгода, чтобы раздеться в ее присутствии, не вспотев, как скот. У меня вообще за всю жизнь было пять женщин. Мне хочется думать, что я беру не количеством, а качеством. Эдгар Тигранович позвал меня с собой, чтобы после борделя вместе сходить в кино. Мы хотели в третий раз посмотреть невероятно приятный фильм «Задира». Если не смотрели, сделайте это. Особенно хорошо это сделать в кинотеатре «Англетер». Это впечатляет в Петербурге – за небольшие деньги ты можешь позволить себе действительно красивый вечер. К борделю мы приехали без пятнадцати восемь. Я думал посидеть в «Шоколаднице», обожаю их круассаны, и посочинять там стишки в телефон, скоротать время. Кафе находилось в соседнем доме. Я пошел туда, а Эдгар Тигранович нырнул в колодец двора.

Бордель – это вымазанная в розовый коммунальная квартира на пятом этаже. Зеркала и свет интимных ламп делают ее похожей на загробный мир, если б этот загробный мир снимал Дэвид Линч.

Эдгар Тигранович поднялся наверх чуть недовольным. В телефоне у него стоит программа, которая сообщает ему, если кто-то пытается пробить номер его телефона. После звонка Кате это попыталась сделать Катя. Разумеется, успеха она не добилась. Ее это тоже встревожило. Проститутке жизненно важно понимать, кто к ней едет. Я вижу в этом иронию. Оба действовали ради своего спокойствия, и оба потерпели фиаско.

Катя – это полная, почти кустодиевская девушка двадцати двух лет от роду. Она открыла дверь в халатике и пушистых тапках. Смерила Эдгара Тиграновича взглядом. Сухо поздоровалась:

– Привет.

Эдгар Тигранович кивнул и вошел. Он и без того минималистичен в своих проявлениях, а тут и вовсе превратился в черный квадрат. Зашли в комнату. Катя открыла шкаф:

– Можешь сюда одежду повесить.

Эдгар Тигранович кивнул и повесил куртку. Под ней на нем были брюки и рубашка.

– Тебя как зовут?

– Аскольд.

Эдгар Тигранович не любит представляться своим настоящим именем.

– А меня Катя. Ты местный?

– Из Москвы.

Эдгар Тигранович не любит быть местным. Катя достала из комода полотенце, подала.

– Ванная налево по коридору.

Эдгар Тигранович взял полотенце и пошел в ванную. На полпути он замер и глубоко прислушался. Бордель не издавал никаких звуков. Катя была здесь одна. Собственно, в этом главная опасность ее профессии. К Кате мог прийти какой-нибудь солевой наркоман, уколоться в ванне и размазать Катину тушку по всему борделю. Сутенеров нет, они невыгодны, охрана не успеет, бежать некуда. Каждый новый клиент – как вытягивание жребия: обычно всё хорошо, но ты никогда не знаешь – сейчас, завтра, через год… А когда не знаешь, особенно боишься.

Поняв, что бордель пуст, Эдгар Тигранович расслабился. У Кати новый клиент, Катя одна, Кате страшно, надо ее успокоить. Секс действует успокаивающе. Повеселев от ясности, Эдгар Тигранович сполоснулся, обмотал полотенце вокруг талии, сунул ноги в одноразовые тапки, которые лежали тут же, в целлофане, сложил кирпичиками одежду и вернулся к Кате.

Увидев его обнаженным, Катя вздрогнула, как от удара, и попятилась к окну. С плеч Эдгара Тиграновича на нее смотрели синие воровские звезды. Такие же звезды были у него на коленях. Я не сказал? Мы познакомились с Эдгаром Тиграновичем в губахинской ИК-12. Я был там проездом, по делу. Эдгар Тигранович тоже по делу, но не проездом.

Эдгар Тигранович опустил голову, посмотрел на свою живопись – там не только звезды были, – кинул вещи на кровать, подошел к Кате, встал на колени и нежно поцеловал ее лобок. Потом стянул трусики и поцеловал ниже, встал, погладил по щеке. Катя несмело улыбнулась и вдруг, по наитию, как животное, взяла его руку и поцеловала тыльную сторону ладони. А потом они занялись любовью. Я серьезно. После такого чем еще заниматься, не трахаться же? Нет, поначалу Катя все равно боялась, скакала на члене и смотрела куда угодно, только не в глаза Эдгару Тиграновичу. Ему даже пришлось взять ее голову и заставить смотреть в глаза. И чем дольше она смотрела, тем меньше боялась. Во всяком случае, сказал Эдгар Тигранович, под занавес эта дурында так разошлась, что в нашем торгово-рыночном сексе появились очаровательные нотки бескорыстия.

Мне кажется, Эдгар Тигранович пропал. Я так решил из-за «дурынды». Проституток не называют дурындами: дурындами называют родных и теплых дев, это домашнее слово. Я ему так прямо об этом и сказал в «Шоколаднице». Всю дорогу до «Англетера» спорили. «Дурында» – это ж надо. Спорит еще.

Ко мне мать приехала из Новгорода. У нее в Москве бойфренд умер – тромб оторвался. Ему семьдесят лет было. Матери шестьдесят, а мне тридцать восемь. Мы с ней у Митинского крематория сидели, солнце спины пекло. Рядом были сестра бойфренда и сын сестры бойфренда. Всего четыре человека приехали попрощаться. Мы умрем, и никого не останется из тех, кто его хорошо знал. Дочь скололась. Брата убили. Грустно всё это. Зыбко как-то, если пристально.

О чем-то таком я думал, сидя напротив белой таблички «Выдача праха». Я хотел достать айфон и сыграть в шахматы, но сопротивлялся этому желанию – было в нем что-то гнусное.

Есть у меня приятель Боря. Работает водителем автобуса. Его жена Галка выпивала. Не вдрабадан, но крепко. Однажды к Боре в автобус попала молодая симпатичная кондукторша. Договорились на свидание. А Галка спрашивает: ты это куда? А Боря ей: да вина тебе купить, пятница же! Сбегал за вином, быстренько накачал Галку, та уснула, а он на свидание. Короче, споил ее Боря до помойки.

Через год Галка с бомжами что-то не поделила, они ее в ковер завернули и сожгли. А Боря стал жить с кондукторшей. Я это от Ленки узнал, они с Галкой учились вместе. Она ей хвасталась, какой у нее Боря хороший – выпить всегда принесет. Мразь. Мы с женой на рынок мочалки покупать приехали, а на мочалках – Ленка. Иду с рынка и офигеваю: делать-то что? По-хорошему, валить его надо. Но сидеть неохота. Да и статья малосимпатичная, не кража. Подкову дома взял, пришел к Борьке и разнес ему ебасос в прихожей. Компромисс, хули.

Вот что со мной не так? Только окунусь в Пермь, в прошлое, – сразу эта приблатненная лексика, матерок. Мысль прямо деградирует.

Но есть и благородные люди. Дядя мой. Слесарь. Афганец. Заболел неизлечимой болезнью, даже диагноз не смогли поставить. Жидкость там какая-то из суставов выходила. Грозил полный паралич. А дядька ждать не стал, почуял момент, с внучкой попрощался и удавился на портупее. Он в ней еще под Кандагаром бился, через жизнь пронес, как знамя. Бременем не стал, ушел на своих условиях. Вообще, если так…

– Коль, о чем думаешь?

– О дяде Паше. Красиво ушел. Мужик.

Смотрю, мать как-то странно на меня поглядывает.

– Мам, ты чё?

– Он бомжей убивал.

– Кто?

– Дядя Паша. Он же слесарем был, по подвалам ходил. Вот и… убивал.

– С ума сошла? Кто тебе сказал?

– Танька. Он ей перед смертью признался.

– Да он пьяный был, кошмарил ее.

– А чё ему ее кошмарить, он и так ее постоянно подмолаживал.

– Его бы поймали! Убийство есть убийство.

– Кому эти бомжи нужны? Он им кулек на головы наматывал, душил и уходил.

– Чушь! Он же не по всему городу ходил, по участку. Если там регулярно появлялись мертвые бомжи, кто-то бы это заметил.

– В две тысячи втором? Ой, не думаю. Ты не знаешь просто: в нем злоба была, очень много злобы, вот он ее на бомжей и выпускал.

– Отец в курсе?

– Не больше меня.

– Надо с ним поговорить.

– В Пермь поедешь?

– У меня там презентация двадцатого июня. Заеду заодно.

– Тогда уж и к Таньке заедь.

Я достал сигарету и закурил. Дядя Паша – серийный маньяк? Офигеть. Какое гнусное клеймо на моем генетическом коде. А если мой сын станет маньяком? Или дочь? Или я? Чушь несу. Я не стану. И дядя Паша нормальный. Тетя Таня грязью полила, и всё.

В Пермь я вылетел ранним утром 18 июня. В аэропорту я взял такси и поехал в село Гамово, где жили мой отец и сводная сестра. С отцом мы не виделись три года, обнялись.

– Похудел, Колян, красавчик.

– Ты тоже в порядке для старика.

– Кто тут старик? Ну-ка, работай! Ну-ка!

Отец шутливо запрыгал вокруг меня в боксерской стойке. Я тоже запрыгал. Едва я поднял руки, отец пробил в полную силу, из носа полилось, я ответил, завязалась драка. В какой-то момент я прошел отцу в ноги, он упал, мы стали бороться в придомовой грязи. Из дома выбежала Ирина и ее дочь Настя. Настя – это моя сестра, дочь отца от Ирины. Ирина стала нас растаскивать, Настя – орать. Противно так, как сигнализация. Мы с отцом успокоились и сели на жопы рядом друг с другом. Настя притихла. Ирина повела ее в дом, у калитки обернулась:

– Побеседуйте, гардемарины. В дом не тащите.

Мы с отцом промолчали. Мимо прошла корова.

– Пап, ты ебанулся?

– Это ты ебанулся, три года не приезжал.

– Я работал! И кололся.

– Да мне похуй.

Помолчали.

– В баню пойдешь?

– Пошли.

Я поднялся. Кровь из носа почти не текла.

Баня у отца знатная – обшитая липовыми досочками, с самосваренной печью, а на улице купель, с головой можно уйти.

Мы в первый раз из парилки вышли и открыли по бутылочке холодненького. Тут отец ко мне нагнулся и резко поставил нос на место. Я ойкнул, потряс башкой, отхлебнул и сказал:

– Пап, я тут с мамой говорил.

– И чё?

– Она сказала, что дядя Паша бомжей убивал.

– Врет. Не она – Танька.

– Почему ты так решил?

– Он ваххабитов валил в Афгане, а тут бомжи. Неинтересно. Как котят топить.

– А если он злость выпускал? Он же злой был? Хотя со мной он всегда был добрый. Помнишь, рыбачили вместе? Он мне жереха помог снять, тот пастью в крючок зарылся. А помнишь, в поход на великах поехали, у меня велик сломался, и дядя Паша меня на раме вез тридцать километров?

– Он тебя вез, потому что я был на «Каме», а он на «Урале».

– Это да. Ты пытался выяснить, убивал он их или нет?

– Зачем?

– Ну как? Если дядя Паша – маньяк, это же гены, это передается. Надо это знать. Вдруг я, или ты, или мой ребенок…

– Ты маньяк?

– Нет.

– И я нет. О чем тогда разговор? Финал «Лиги чемпионов» смотрел?

– Подожди, пап. Мы должны выяснить, кем был наш дядя Паша.

– Зачем? Он мертв. Бомжи, если они были, мертвы. Ты ведь тоже про всех своих покойников не знаешь.

– Ты о чем?

– Восемнадцать лет тебе. Мужик на тебя дернулся у киоска, ты ему в бороду щелкнул. Помнишь? Он еще затылком о бордюр ударился.

– Его скорая потом увезла.

– Он выжил или умер?

– Я не знаю.

– Узнавай. Но это ведь не всё. Первомай, драмтеатр, ты вшатал парня подковой и на голове прыгал. Его тоже увезла скорая. Он выжил?

– Я не знаю.

– Узнавай. Понял мою мысль?

– Не совсем.

– Жизнь несется, как товарняк. Нельзя останавливаться. И оглядываться нельзя. А то будешь жить наоборот.

– Меня бы арестовали, если б кто-то из них умер.

– Не факт. Бить ты умеешь, камер тогда не было, исчезал ты грамотно и быстро.

– Как мне про них теперь узнать?

– Иди к мусорам, напиши сам на себя заявление и жди. Если убил – посадят. Или чужие навесят.

– С дядей Пашей я сам на себя не выйду. Только на правду.

– Как ты хочешь на нее выйти?

– Выяснить, находили ли в то время в тех местах убитых бомжей.

– Хорошо, находили. И что?

– Ну… всё.

– А вдруг это кто-то другой убивал? Дядя Паша зашел в подвал, проникся и наврал Таньке ради собственной важности? Так, скорее всего, и было.

– Мне не нужно «скорее всего», мне нужна правда.

– Правда? Ну, удачи. Одно скажу как отец. Веревочка, за которую ты тянешь… Как бы не пришлось ее потом мылом мылить.

– Не нагнетай, вывезу.

На этом разговор по существу закончился. Я попарился, сбегал в купель и быстро уснул. Утром под глазами образовались два синяка. Тоналкой их мазать на презентацию?

Тетя Таня жила на Втором Участке с великовозрастным сыном Егором. Егору стукнуло сорок пять, и жизнь его не сложилась. Работал он слесарем. Как и дядя Паша. Пил. Как и дядя Паша. Бил тетю Таню. Как и дядя Паша. Часто впадал в неистовую ярость, сокрушая мебель. Девушки с ним не уживались. Детей от него никто не хотел. Зато он вырезал по дереву. У него был набор острых резаков.

Когда въезжаешь на Второй Участок, кажется, что въезжаешь в прошлое, в 2000 год. Тот же гастроном, пятиэтажки, тополя. Понятно, что время течет по России неравномерно и никакое государство не сможет сшить эти обрезки в кафтан, но градус этой неравномерности иногда пугает. Понимаешь, что России нет – это что-то другое, что-то хтоническое, как земля, как погода, это не человеческий умысел, это…

Тетя Таня и Егор жили в той же квартире, где жил дядя Паша. В дверном кухонном проеме висела шелестящая деревянная шторка. Тете Тане я позвонил, она меня ждала. Полное веснушчатое лицо дышало волнением. Она действительно была рада меня видеть. Я уже привык, что от меня всем что-то нужно: актрисам – роль, продюсерам – сценарий, издателям – книгу плюс пристроить рукопись, посоветовать редактора, почитать рассказы на дне рождения. Я не жалуюсь. Это офигенно, когда ты нужен людям. Но вот в искренность я перестал верить. Это плохо. Это путь к цинизму. Я его еще не прошел, но уже вышел.

Тетя Таня искупала меня в радости. Я разулся. Из своей комнаты вышел Егор – он был помятым и в ярких татуировках, как комикс. Сели на кухне. Тетя Таня достала из холодильника кастрюлю с пельменной водой. Она ее никогда не выливает, использует по три раза, чтоб пельмени получались жирнее. Егор вытащил из морозилки две балабашки пива, дал одну мне и присосался к своей. Тетя Таня поставила воду и села возле меня.

– Давай, рассказывай, как там в Москве?

– Так же, как и здесь, только лучше.

Егор хохотнул:

– Сильно лучше?

– Сильно. Но если там не жил, то и здесь хорошо.

Егор изрек:

– Все познается в сравнении.

Тетя Таня заметила:

– Разумничался.

– Я тупой, по-твоему?

– Ну уж не Ломоносов.

– Ты, что ли, Ломоносов? Ты чё лезешь?

Он преобразился мгновенно. Только что добродушный малый – и вдруг демон, полный злобы. Я пока не вмешивался. Тетя Таня испуганно лепетала:

– Да не лезу я, просто сказала.

– Просто – на хую короста!

Эта шутка будто переключила какой-то тумблер – Егор рассмеялся, обмяк и снова стал славным малым. Я решил высказаться:

– Слушайте, я чего приехал. Мне мать херню какую-то рассказала, будто дядя Паша бомжей убивал.

Егор и тетя Таня застыли. Егор присосался к бутылке, отник.

– Ты это… Иди давай отсюда!

Тетя Таня вскинулась:

– Чё ты его гонишь, он ко мне пришел!

– А чё он старье всякое вспоминает? Ворошит чё? Чё вот он?

– Я не ворошу. Просто хочу узнать правду. Дядя Паша убивал бомжей?

– Коля, послушай…

– Не говори ему, сука старая! Молчать!

Егор вскочил, я тоже встал.

– Слышь, гондон, завали ебальник, пока я тебе его не выгрыз!

Егор посмотрел на меня, как на врага, и убежал в комнату.

– Коля, беги! Он за ножом за своим!

У меня внутри все похолодело, ослабли ноги. Я сделал шаг с кухни, когда за шторкой возник Егор.

– Отца поганить пришел, пидор? Довела его, сука? Ненавижу вас.

Егор раздвинул ножом шторку. Он кайфовал. Я видел кайф в его глазах. И лезвие. Тетя Таня показала мне глазами на шкаф. Я бросился, вытащил первый попавшийся нож и резко обернулся. Егор налетел на лезвие печенью. Отшатнулся, упал на колени и словно потерял кости – опал на пол тряпкой. Бесформенная куча. Не верилось, что такое бывает.

Я присел и пощупал пульс – пульса не было.

– Тетя Тань, вызывай ментов. И скорую.

– Зачем?

– В смысле?

– Ты сесть хочешь?

– Я защищался.

– А превышение самообороны? У нас оправдательных приговоров четыре десятых процента. Недавно на ютубе смотрела.

– Какая ты просвещенная.

– Какая есть. Ночи дождемся, в ковер его завернем и отнесем в подвал.

– Нахрена?

– Это Пашкин подвал, секретный. Он туда бомжей выпить отводил и убивал.

Я как стоял, так и сел. Тетя Таня продолжила:

– У него там бочки с щелочью концентрированной. Он ею бомжей поливал, чтоб они не воняли.

– Откуда ты знаешь про подвал?

– Я ему не поверила, когда он сказал, вот он меня и притащил. Полотенцем рану заткни и тащи в комнату, завернем.

– Тетя Таня, я не знаю, это какая-то дичь.

– Дичь – это потерять кино, книги, жену из-за вот этого.

Я уставился:

– Тебе его совсем не жалко?

Тетя Таня мельком глянул на Егора.

– Нет.

– Сын же твой.

– Мой сын давно умер.

В час ночи мы с тетей Таней принесли труп Егора в подвал. Вернее, в одну из комнат подвала, запертую на массивную железную дверь. У тети Тани был ключ. Мы зашли. Я скинул ковер с Егором на песок, тут был песочный пол. Тетя Таня включила свет и выключила фонарик. На песке лежали скелеты. Я насчитал одиннадцать скелетов. Справа стояли две бочки из нержавейки.

– Коль, не стой, тащи к бочкам.

Я подтащил Егора к бочкам, вдвоем с тетей Таней мы его развернули.

– Снимай одежду с него, я потом в компостной яме сожгу.

Раздели. Открыли бочки, взяли ковши и стали поливать Егора. Он превращался в студень, разбухал, терял очертания. Я видел, как исчезло его лицо.

На следующий день я пришел на презентацию своего романа в Дом Мешкова. Зал был полон. Я улыбался и махал рукой.

Раннее утро. Иду домой с пробежки. На голове красная бейсболка «Детройт Ред Уингз», на теле белая футболка с Майли Сайрус, на жопе черные шорты для бега, на ногах желтые кроссовки и розовые носки. Живописен, как взбесившийся светофор. У ТЦ «Щука» шел, тут сообщение от Юли спикало, читаю: «Ты в федеральном. За стихи и рассказы. Дома обыск. МУР. Беги!» Застыл. Не может быть. Чушь. Набрал Юлю.

– Алло, Павел Владимирович…

Мужской голос. Положил трубку. Это где же я так нагрешил? Стихи… Какие стихи? А рассказы? Выкинул бейсболку в урну. Подумал и выкинул футболку, прости, Майли. Еще подумал и выкинул телефон. Айфон. Жалко. Пошел подальше от дома. Что делать? Куда… В Мякинино, на лодочную станцию. Там парни знакомые, на катере меня катали, а я за катером на серфе. Может, водой уйду. Карты нет, денег нет, ничего нет. Хорошо, что в Москве за общественный транспорт не надо платить. То есть надо, но кондукторов нет. Проконсультировался со старушками, сел в трамвай, минут за пятнадцать доехал. Хорошо, что есть старушки: старушки всё знают, старушки не выдадут. Иду, озираюсь, другой мир вокруг: опасный, без денег, без интернета, нервы оголились, кожей чувствую. Спустился, прошел мимо шлагбаума, ресторана, тут меня машина обогнала и припарковалась прямо передо мной. Замер. Двери одновременно открылись, завис, как парашютист над люком. И не бегу. Пронесло. Две девчонки вылезли, официантки, видать. В ресторан на смену. Обошел машину, спустился к причалу. Смотрю – мои парни у катера кофе пьют. Решил не врать. Навру, а их потом посадят. Нельзя людей втемную, пусть сами решают. Подошел, пожал руки.

– Привет, парни.

– Здорово, Паха. Ты чё – кататься в такую рань?

– Не. Я в розыске. Дома обыск. За стихи и рассказы.

– Охуеть.

– Пиздец. Чем помочь?

– Отвезите на катере из Москвы. Дороги всяко перекрыты.

– Ну, отвезем…

– Погоди, какой отвезем? А нам что потом?..

– Не перебивай. Отвезем мы тебя, скажем, в Пушкино. А дальше?

– Да, что дальше?

– Не знаю. Из России выбираться, границу переходить.

– Какую границу?

– Латвийскую. Или финскую.

– Погоди, так может тебе в консульство прийти? Какие у нас консульства есть?

– Щас погуглю.

Я смотрел на реку. Она была какой-то другой, будто я смотрел на нее сквозь федеральный розыск. Как на жену после развода.

– О! На Ленинском проспекте есть консульство Германии!

– Погнали, попросишь там убежище и всё тип-топ. Это чужая территория, наши не арестуют.

– Да какие они наши.

– Стоп, мужики. Просить политическое убежище в дипломатических инстанциях бессмысленно. Только у погранцов или в участке полиции, в Германии.

Никогда так быстро надежда не сменялась у меня отчаяньем.

– Парни, есть курить?

Закурил. Парни отошли пошептаться. Я думал. Без карты даже не знаю, в какую сторону идти, чтоб попасть в Латвию или в Финляндию. Дожил, блин.

Парни вернулись.

– Короче, Паха, давай так. Мы тебя не повезем, у нас клиенты через час. Зато дадим тебе деревянную лодку на веслах. Пойдет?

– Пойдет. Спасибо.

Ушли в конец причала. На воде болталась синяя лодка. На ней я и поплыл, накинув подаренную футболку Nirvana. В дорогу парни сложили мне еще две банки тушенки, ножик, три пачки сигарет, зажигалку и бутылку воды. Я налег на весла. Справа проплывал Красногорск, высотки, слева через час должны были показаться «Алые паруса», мой дом.

Гребля отвлекала от совсем уж мрачных дум, хотя от не совсем уж мрачных не отвлекала. Как дальше жить? Представим, что я выбрался из страны, а Юля? Куда выбрался? Куда бы ни выбрался, кем я там буду? Мойщиком посуды? В сорок лет, без языка, без связей. Я открыл бутылку и отпил – водка. Они не в себе, что ли? Я ж не пью! Прикол такой? Или забыли? Отпил еще. Точно – водка. Теплая. Закурил.

Хули эти мусора? Посижу, за бараком посмотрю, за людское, за воровское. Чё я, рысь какая-то – петли бросать, отсижу. Отпил. Если вдуматься, зона – это материал. Книгу напишу. Я не служил, трудовой никогда не имел, детей нету, чё не отбыть? Отпил. Дед, вон, пять ходок отпыхтел, тело синее, на Всесвятской станции жмура дал. Отпил. Налег на весло. В голове чё-то… это… запел.

«И сизый полетел по лагерям, он иначе поступить не мог, оторву листок календаря, и на день убавится мой срок…»

Серёга Наговицын. Я пацаном был, когда его хоронили. Девяносто девятый, кажется. Зима. Дубак стоял, трещали ветки. Всем районом провожали. Гвоздики алые, как кровь, летели на дорогу. КМС по боксу был. Тех, кто сидел, к Боженьке без доклада пускают. Ха-ха! Не ссы, Паханза, прорвемся!

Возле «Алых парусов» я повернул к «Алым парусам». Отпил. Припарковался к берегу. Отпил. Сухо. Закурил с охуительным видом. Зашел в подъезд. Поднялся на семнадцатый этаж. Открыл дверь, вторую, вытащил ножик, зашел в хату. Тут отовсюду выскочили друзья и стали орать «С днем рождения!» и «Поздравляем!». И взрывать хлопушки.

Я нашел глазами Юлю.

– Где мусора?

Юля встревожилась, подошла, понюхала.

– Ты выпил? Ты чего?! Ты же год не пил!

– Мусора где?

– Нет никаких мусоров! Ты весь год ныл, как тебе скучно, вот мы и решили тебя разыграть.

– А голос мужской?

От толпы отделился Виталий.

– Это мой, бро. Я его изменил.

Юля продолжила:

– Парни на причале в курсе были. Я знала, что ты к ним пойдешь. Они специально тебе лодку деревянную дали, чтоб ты мимо дома проплыл. Мы с лоджии должны были тебя позвать, у нас даже плакат есть: «Паша, это шутка! Греби домой!»

Алина вышла в коридор и раскатала плакат. У Юли зазвонил телефон:

– Алло. Да как вы так?! Конечно, выпил. Дома, да. Давайте.

Я был опустошен. Близость зоны придала моей жизни глубину. Почему? Что со мной? Почему я не радостен, почему расстроен? Мусора, блядь. Я обвел друзей взглядом и ушел на берег, где сел в лодку и там сидел. Потом пришла Юля и села рядом. Не знаю. Мы молчали. Плескалась вода. Я что-то про себя понял в ту минуту, что-то рабье, жуткое. Но развернуть эту мысль, как Алина – плакат, не могу.

Ничего не случилось: она просто перестала его любить. Не было никаких предзнаменований, событий, поступков – решительно ничего этому не предшествовало: не дул странный ветер, Марс не посещал опасных домов, не было пронзительных снов, она не полюбила другого, ее не надоумила мать, он не совершил ничего плохого, она не совершила, как, впрочем, и ничего хорошего.

Она перестала любить, как наступает май или идет дождь. Еще вчера за кухонным столом чесал промежность Дионис, а сейчас она видела какого-то незнакомого мужика, какого-то, Господи, Бориса, Борьку, запускающего волосатую руку во тьму трусов.

Намеки мая, апрельские его проблески, случились два месяца назад, когда он вдруг стал ее раздражать. Он не ковырялся в зубах, не жевал пищу с чрезмерной страстью, не высмаркивался в кухонную раковину, будто нельзя это сделать в ванной, она тысячу раз его просила, и он тысячу раз говорил «ок». Разве трудно сказать «хорошо»? Или просто лапидарно кивнуть? Месяц тому назад, когда его не было дома, она попробовала произнести это «ок» длинно: ок-ок-ок-ок-ок-ок. Ее чуть не стошнило.

Все это случилось позже, а началось ночью. Она проснулась около трех и услышала, как он дышит. Темный вздымающийся горячий горб на расстоянии вытянутой руки. Само его дыхание почему-то ее раздражало. Будто он крал ее воздух, будто дышал ею. «Как он громко дышит, как мне теперь спать!» Но чего не померещится ночью… Слегка заставив себя, она легла к нему и обняла ногой. Он продолжал феноменально дышать. Ей казалось, что он раздражает ее, как ее Боря, она еще не понимала, что он раздражает ее именно потому, что перестал им быть, перестал быть ее, вовсе – перестал.

Обняв его ногой, она скользнула ею ниже и оцарапала свою ступню о его колючую пятку. С каждым днем его обаяние, то самое трудноуловимое, за что любишь, – харизма, личность, взгляд, его в тебе неповторимость, – сползали с Бори, как дождь по лицу.

Все более и более по ее квартире ходил незнакомый мужчина. Но и бог бы с ним, что незнакомый, в конце концов, можно и познакомиться, – беда в том, что это был нелюбимый мужчина, чужой: чуждость ведь не о знании друг друга, она об отсутствии любви.

Она, конечно, подумала, что с ней что-то не так. Не может же она ни с того ни с сего перестать любить мужа? Это даже звучит… как звучит.

Вчера он пришел с работы (он риелтор), она встретила его свиными ребрышками на плите и тесными стрингами под халатом. Помните, как она прижалась к нему ночью? Ведь стало легче, отпустило. А сейчас они займутся головокружительным сексом, этой спортивной близостью, этим затыкателем ссор. Правда, о сексе она старалась не думать, от этих мыслей в груди холодело, а тело сжималась, будто над ним занесли руку. Но думать ведь необязательно, тело подскажет, тело образумит, надо довериться телу, оно разойдется, вспомнит. Потому что… а как иначе? Разводиться? У них же всё так хорошо, только взяли ипотеку, до «Баррикадной» рукой подать, в клинику планирования семьи собрались – это умно.

Тут ее кольнул ужас облегчения: как хорошо, что она не родила от него детей, а ведь могла бы. На фоне едва не случившихся детей преграда в виде ипотеки уменьшилась. Но главного, главного она все-таки не могла понять: почему она любила, а теперь не любит? Может быть, у нее опухоль в мозге? Может, ей стоит пойти к психотерапевту? Нет, сначала она займется с ним сексом – это ее Боря, хватит выдумывать, стерпится-слюбится, люди живут, и ничего, кому она нужна, куда она пойдет, где ей вообще жить? То, что уйти мог бы Боря, в голову ей не приходило. Но не потому, что она женщина, а он мужчина, а потому, что в глубине души она не хотела тут жить. Она не хотела жить в месте, где исчезла любовь, где пахнет им.

Она посмотрела на него. Он ел ребрышки, обсасывая их красными жирными губами. А потом эти губы поползут по ее телу, как две гусеницы. Господи, он сейчас дососет кость и заговорит. Соберись. Это Боря. Улыбнись. Улыбнись. Улыбнись. Улыбнись. Улыб…

– Ребрышки – огонь! В ванночку пойдем?

Не улыбнулась.

– Пойдем.

– Ты какая-то молчаливая. Что-то случилось?

– Ничего. Думаю.

– О чем?

– Я смотрю на ютубе «Физику от Побединского». Ну, знаешь, реликтовое излучение, инфляция, сингулярность, расширение Вселенной, поведение фотонов, общая теория относительности. Обо всяком таком думаю. Интересно.

Боря встал, обошел стол, приблизился к ней и сходу сгреб ее груди ковшами рук.

– Люблю, когда ты умничаешь. Такая образованная сучка.

Она увидела гусениц и закрыла глаза. А потом увидела, как она стоит на коленях в ванной, а затем разглаживает складки на коленях, чтобы вскоре согнуться в поясе, ухватиться руками за край ванны и ловить свое отражение в антрацитовой плитке, то подаваясь к ней толчками его бедер, то чуть отдаляясь его руками на ее талии, ягодицах, каждый раз опасаясь, что очередной толчок вмажет ее лицом в эту плитку и сомнет нос.

А главное, раньше ей нравилось смотреть, как он ест, его темперамент за столом лил воду на мельницу очаровательного варварства, убеждая ее в его витальности, а отсюда и в правильности выбора.

Гусеницы, измазанные свиным жиром, прижались к ее губам, язык постучался в ее сомкнутые губы. Ну, давай, тело, раскройся! Но тело не раскрылось, оно отдернуло голову, как руку отдергивают от огня, встало, отошло на два шага и побледнело бледностью парашютиста-новичка, стоящего над открытым люком в семи километрах от земли. Она физически не могла делать вид, что любит. Мысли о сексе вызывали тошноту.

– Маша, ты чё?

Она задохнулась.

– Я не люблю тебя. Я хочу развестись.

И только она это сказала, как все полетело: вещи в чемодан, она из квартиры, такси по городу, она в гостиницу, подруги к ней, вино в рот, самолет на Пхукет, самолет обратно. А потом и новая любовь, ее взгляд в его глаза, его взгляд в ее, букет за спину, трусики вбок, долой. Но даже и тогда, в своей новой жизни, она помнила, что любовь дышит где хочет, приходит когда хочет и уходит, когда лишь ей одной это вздумается. Но то, что она вольна шагнуть в люк, примиряло ее с этими тайными повадками любви. Случившееся ее углубило. Вроде бы такая трагедия, а никто не виноват.

Поезд Белгород – Петербург прибывал на Восточный вокзал, пожалуй, самый скверный вокзал Москвы. Я приехал на полчаса раньше и стоял в фойе, или как это назвать. В читалке болтался роман Гильермо дель Торо «Штамм», я попытался читать, но не смог – слишком много людей вокруг. Есть что-то глубоко интимное и беззащитное в процессе чтения, даже интимнее и беззащитнее секса. Поезд подошел в 23:44. Я спустился на узкий перрон и попал в давку. Меня то и дело толкали, в основном мужчины, а я улыбался. Казалось, если я прекращу улыбаться, то кого-нибудь убью. Симпатичная проводница, проверяя мой паспорт, одарила меня внимательным взглядом. Я положил ладонь ей на спину и сказал – за вами бездна. Она действительно стояла на самом краю перрона.

В купе ехал жирный мужик лет сорока пяти. Скорее всего, белгородец. Он дрых на верхней полке. Если б я знал хоть одного белгородца, то, наверное, сказал бы: это так по-белгородски. Мое место было внизу слева. Едва я расстелил белье и сел, в купе зашла девушка лет двадцати пяти – экзотичная брюнетка с чувственными губами и водолазкой под горло. Я часто езжу в поездах, но ни разу не ездил с экзотичной брюнеткой с чувственными губами и водолазкой под горло. За нею, минуты через две, вошла вторая девушка – лет двадцати, рыжая, с короткой стрижкой, огромными серьгами и красивым лицом, в котором чувствовалось нечто филологическое. Такую девушку легко представить с томиком Набокова на скамейке-качелях где-нибудь возле пруда. Ох, эта неловкость нестарых еще фертильных людей, запертых в тесном пространстве не совсем по своей воле. Рыжая сняла обувь, явив миру белые носочки, и залезла на верхнюю полку. Брюнетка поставила телефон на зарядку, но он не заряжался. Брюнетка занервничала. Все-таки современные люди слишком прикипели к гаджетам. Мой знакомый забрал как-то у дочери телефон за плохие отметки, так она выбросилась с пятнадцатого этажа. Подозреваю, ей должен был написать какой-то краш: в телефоне был весь ее мир, но даже если так, разве это не сотворение кумира, не идолопоклонство? Потому что у одной моей знакомой забрали вещество, и она тоже выбросилась из окна. Брюнетка занервничала, и я нарушил липкое молчание:

– Когда поезд разгонится, розетка заработает. Не волнуйтесь.

– Это точно?

– Совершенно точно.

С верхней полки слезла рыжая и застыла. Она хотела сесть, но я ведь уже постелил белье. Рыжая не могла сесть в одежде на чужое постельное белье. Юридически нижняя полка целиком и полностью принадлежит тому, кто за нее заплатил. Без разрешения хозяина полки никто не имеет права на ней сидеть. Но в ту ночь я был добр и очарователен.

– Девушка, садитесь.

– Но вы уже постелили…

– Ничего страшного, садитесь.

Я хлопнул по полке ладонью, и девушка села. Что бы ей такого сказать? Надо такое сказать, чтобы как можно скорее подвести к литературе, оттуда к тому, что я писатель, потом к «Википедии» и новой книге. Там уже можно прочесть пару стишков, обменяться именами и выдать тонкий экспромт двухстопным ямбом. Брюнетке, конечно, такое внимание к рыжей не понравится. Мне бы не понравилось. А кому бы понравилось? Я бы на ее месте сразу включился. Весь вопрос в том, а какова цель? Чего я хочу – цыганщины или набоковщины? Или того и другого? Белгородец всхрапнул. Какой контекст. Рыжая проговорила перед собой:

– Пить охота.

Брюнетка отреагировала:

– У проводницы есть вода.

Я вмешался:

– Сейчас она пойдет повторно проверять паспорта. После этого сможете купить воду. Но между первым и вторым этажом есть кулер.

На столе стояли два чистых стакана в подстаканниках. Не знаю, откуда они взялись. Бывает, пассажир попросит, ему принесут, а он не использует. Короче, я взял стакан, сходил до кулера, набрал прохладной воды и принес рыжей. Она приняла двумя руками и осушила до дна.

– Спасибо!

– Мне нетрудно. Паша.

– Оля.

– А вас?

– Жанна.

Я показал пальцем на белгородца:

– Валера.

Оля удивилась:

– Это ваш друг?

Жанна посмотрела на Олю, как на ребенка.

– Он пошутил.

– Я не поняла. Что смешного в имени Валера?

Я попытался объяснить:

– В имени – ничего. Но иногда это слово используют как характеристику человека.

– Это как?

– Ты чё, блядь, совсем валера?!

– Я не слышала.

Жанна щегольнула:

– А я слышала.

В разговоре появился нерв. Меня окружили блестящие женские глаза. Надо было предпринимать решительные шаги, и я предпринял.

– Жанна, Ольга, приглашаю в вагон-ресторан. Что нам тут сидеть под этот храп? Я угощаю.

Ответить девушки не успели, но по лицам было видно: они согласны. Тут в купе заглянула проводница. Ольга и Жанна отдали паспорта на проверку. Проверка длилась дольше обычного. Видимо, из-за того, что поезд шел из Белгорода – прифронтовой зоны. Мой паспорт проводница проверяла особенно долго. Потом посмотрела на меня и сказала:

– Пожалуйста, не ходи в вагон-ресторан.

Вот с кем сразу переходят на «ты»? Видимо, с такими, как я.

– Почему?

– Потому что у вас П. К. Д.

Я поймал любопытный взгляд Жанны. Ольга внимательно слушала. Я спросил:

– Что за П. К. Д.?

– Пьет. Курит. Дерется.

Я посмотрел на Ольгу. Потом на Жанну. И стал спасать ситуацию.

– Какая чушь! Я не курю и совершенно равнодушен к спиртному!

Проводница глянула в планшет:

– Две тысячи четырнадцатый год, в вагоне-ресторане под Саратовом вы избили депутата Пермской городской думы Ивана Арсеньева.

Ольга чуть отодвинулась, Жанна прищурилась.

– Не избил, а один раз ударил! Он приставал к девушке! У меня не было выбора!

– А в купе зачем забаррикадировались? А потом пытались бежать и застряли в окне? Или вот под Петербургом. Слушали в вагоне-ресторане анекдот без наушников, начальник поезда сделал вам замечание, а вы бросили в него бутылкой шампанского и разбили голову.

– Я ему подарить ее хотел! Порадовать! Откуда я знал, что он не поймает?!

Проводница откровенно кайфовала. Ольга и Жанна пребывали в ступоре. Я ринулся в последний бой.

– Послушайте, признаю: было. Но сейчас я другой человек, два года закодирован, не курю, на пробежку хожу.

– Год назад курили в туалете, полгода назад влезли на стол в вагоне-ресторане и мочились в форточку.

– Что ж ты делаешь, мать?! Туалеты все были заняты!

– А в июне в Йошкар-Оле…

Ольга стукнула ладонью по полке:

– Хватит!

Проводница опешила. Я, признаться, тоже. Ольга продолжила:

– Нельзя запрещать человеку ходить в вагон-ресторан! Или в поезд его не сажайте, или не говорите этот кринж!

Жанна тоже решила поучаствовать:

– А что он такого вообще сделал? Защитил девушку? Подарил шампанское? Это преступление?

Проводница красноречиво оглядела нас и ушла.

Я взял телефон и сказал:

– Ольга, Жанна, я нормальный! Я писатель, сценарист. Вот – «Википедия», почитайте.

Как, думаю, ловко проводница подвела меня к литературе. Телефон пошел по рукам. Жанна пробежала статью и спросила:

– Давно вы женаты?

– Простите?

– Тут написано, что вы женаты. Давно?

– Шестнадцать лет.

Ольга подперла щеку кулачком:

– Так долго. Вы счастливы?

Катя, думаю, умница какая, жена моя дорогая, дописала в «Википедию». А если она напишет, что я импотент? Ревности ей хватит.

– Счастлив? Я не знаю, что такое счастье. Вы знаете? Я не верю в счастье. Я верю в труд, страдания, искусство, а в счастье – нет. Его выдумали романтики и перевыдумали капиталисты. Даже чисто биологически, эволюционно – никакого обязательства к счастью в нас не заложено. Безопасность, сытость, размножение, но никак не счастье. Постоянно стремиться к счастью – это как постоянно стремиться к оргазму, то есть даже не во время секса. Это душевная форма нимфомании, болезнь. Если взять литературу, то о счастье у нас писал только Пушкин. Но что основа его счастья? Праздность на плечах рабов – несчастных крепостных крестьян. И счастье Наташи Ростовой, скажем, – это счастье того же сорта: счастье ни дня не работающего подростка. Да, именно подростка, мы все хотим быть вечными подростками, у нас даже мода такая, мы не хотим взрослеть, а счастье, его поиск, как бы оправдывает наш инфантилизм. Алкоголь, наркотики, все что угодно, лишь бы урвать кусочек счастья, лишь бы почувствовать себя молодым, ведь в мире молодых так страшно стареть. Такая неизбывность, понимаете? Бег по кругу. Счастье и молодость – как две ноги. Фантомные ноги, ампутированные, ты их чувствуешь, но их давно уже нет. Они давно лежат в прозекторском тазу, их облепили мухи, но ты их чувствуешь.

К горлу подступило, и я как-то весь замолчал. А потом белгородец пернул на всё купе. Мы с девчонками вылетели в коридор и ушли в вагон-ресторан, где они пили вино, а я минералку. Болтали, знаете, обо всем. Исповедально так, как одноразовые друзья, которые никогда больше друг друга не увидят. Хороший был вечер, лучше, чем я ожидал. Как бы так научиться всегда предпочитать механике тел механику душ?..

Ездил я в рехаб. Это так реабилитационный центр называется. Я не то чтобы конченый, я законченный. Я писатель так-то, сценарист. Павел Селуков, может, слыхали? Вряд ли вы слыхали. Я не больно популярный. Нет, мне от этого больно, конечно, но популярный я не больно. Такая вот херня в башке, представляете? Я иногда думаю, что и писать-то затеял, чтобы башку от херни освободить. Не помогло. Чем больше херни ты из башки достаешь, тем больше ее там образуется. Это как со сладкой ватой или с попкорном. Е=mc ². Хрен пойми.

Законченным я себя считаю, потому что я закончился. Главным образом как писатель. Как муж. Как отец. Как любовник. Как христианин. Как гражданин. Как человек. Я тут не рисуюсь в духе Артюра Рембо или, там, чтобы меня пожалели, я действительно так думаю. Если человек рождается для чего-то, то я родился, чтобы писать книжки и все такое. Проблема в том, что я чувствую, будто все написал. Нечего мне больше сказать миру. Поэтому я сейчас не живу, а как бы болтаюсь на перроне, дожидаясь своей электрички. И мне правда кажется, что если я буду бухать и всякое разное в себя колоть, то электричка приедет быстрее, за ней, типа, не заржавеет. Я даже в рехаб поехал не ради себя, не для того чтобы самому себе самого себя вернуть, а покоряясь общепринятому заблуждению о ценности жизни как таковой. Не ценна она на любой вкус и цвет. Если вам нравятся цифры, то она не ценна в силу них. Прямо сейчас на Земле живет примерно восемь миллиардов человек. Больше нас только крыс. Форма жизни, воспроизведенная в таком количестве, вряд ли может быть уникальной, то есть ценной. Это как с волками и тиграми. Первых дохрена, и их можно убивать, а вторых с гулькин нос, и убивать их строго запрещено. Может, размер и не имеет значения, но вот количество имеет. Это, если хотите, макросмысл неценности человеческой жизни.

Есть и микросмысл. Меня в жизни ничего не держит. Жене без меня только лучше будет, коты забудут через неделю, а работу свою я чистосердечно доделал. Мне, может быть, неприятно просиживать тут вельвет. У меня штаны вельветовые, ребристые такие, жена купила, говорит, сейчас ужас как модно. Выгляжу, будто прабабка кресло дореволюционное освежевала, а из шкуры штаны мне сварганила, гуляй, мол, внучек, не пузырься. Я, главное, часто думаю сказать жене, типа, блин, они же вельветовые, но молчу, потому что она сама знает, что они вельветовые. Разное у нас с ней отношение к вельвету.

Вообще, многие требуют от жизни многого, а я еще недавно был рад, что дожил до тридцати семи. Каждый стоящий литератор должен умудриться пережить Лермонтова и постараться не пережить Пушкина. Я постарался. Сидим мы как-то с женой на кухне, а она меня полуриторически спрашивает, когда, мол, у нас все пошло не так? Когда, говорю, глаза наши встретились над веткой сирени. Когда сын умер, а ты в петлю полезла. Когда я в запой ушел на пять лет. Когда ты с тренером по йоге переспала. Когда, говорю, я его убить пытался, а потом кашку в больнице ел. Когда я колоться начал. Когда, говорю, мы в «Точку любви» пришли, а продавец тебя Жозефиной назвал и фаллос огромный выдал. Когда мне «Большую книгу» не дали. Когда я сценарии стал писать ради денег, а не ради эмпирей. Жена тогда меня дураком назвала, потому что я все выдумал, только про сценарии нет.

Если честно, неохота писать про прошлое или про будущее: охота писать о том, что я прямо сейчас чувствую по поводу прошлого или будущего. Говорят, что большое видится издалека. А еще говорят: «Большое познается в сравнении». А еще говорят, в Москве кур доят. А я думаю, что это чушь собачья. Я когда что-то проживаю, я вообще не думаю – большое я проживаю или маленькое, важное или ерунду, великое, там, или пустяк какой, уникальное или банальное. Я уже потом, оглядываясь назад, оцениваю прожитое и решаю, большим оно было или маленьким. И это не от прошлого вообще зависит, а от того, в каком состоянии я на него взглянул, какими чувствами почувствовал. Бывает, я какое-нибудь мелкое событие из прошлого так почувствую, так вникну, что оно сразу большим становится, хотя в момент, когда я его проживал, ерундой полной казалось; а бывает, наоборот, событие эпохальное, а я смотрю на него отсюда назад и ничего о нем не чувствую. Получается, только то я и жил, о чем в душе чувство осталось, а не одна память в мозгах. Это я к тому, что настоящая биография человека – это его чувства по поводу прожитого, а не само прожитое. Поэтому я не о том буду писать, что было, а о том, что я чувствовал, а если и буду писать о том, что было, то потому, что я о том чувствовал, а не потому, что оно только было.

В ребуху я попал 21 августа 2023 года. Меня туда устроили пустота и слезливое такое мужество, которому к лицу словечко – нате! Жена очень меня уговаривала не умирать от алкоголя и наркотиков, а я, дурак, поддался на уговоры. Мне показалось, что это очень бескорыстно-благородно с моей стороны – поддаться на такие уговоры. Хотите трезвого живого Павла – нате, получите, жрите, не жалко, такой вот я щедрый, так я вас люблю! Реабилитация стоит денег. Поэтому я позвонил продюсеру и попросил его с этим помочь. Неумирание за чужой счет еще туда-сюда, а вот неумирание за свой собственный я мог бы и не пережить. Вообще, я сначала в протестантский рехаб собирался, потому что там бесплатно и я Иисуса люблю, мы с ним давно знакомы. Пятнадцать лет назад я в Перми деньги с бандитами не поделил. Мне казалось, что деньги мои, а им казалось, что их, а деньги были тех ребят, которых мы на военные билеты кинули. А может, ребятам тоже казалось. Мутная история. Я забрал деньги, ребята пошли в армию, а бандиты стали меня искать. А я психанул и отдал все деньги в благотворительный фонд. Я не сразу психанул, а потому что скрывался от бандитов в съемной квартире, а там из книжек только Библия была – вот я и уверовал. Отдал я деньги, а Иисус мне говорит, мол, звони бандитам, забивай стрелку, потому что страх – худший из грехов. А я ему, дескать, ты Булгакова цитируешь, так нельзя! Но покорился. Забил стрелку, пришел один, с Иисусом, сел в «мерседес» и говорю: «Денег, пацаны, нету, на благотворительность отдал. Хотите убивать – убивайте». А пацаны переварили и предложили джип один сжечь коктейлем Молотова. И в расчете, типа. Я, главное, согласиться хотел, но тут Иисус моими губами завладел, и я такой слышу: «Я не буду ничего сжигать, я христианин». И только мы с Иисусом это сказали, как в ту же секунду страх исчез. А за ним и бандиты. Я потом долго с Иисусом жил, пока без него жить не начал. Не знаю, как так вышло. Потеряли друг друга из виду. Я поэтому и хотел в протестантскую ребуху податься, может, думаю, Иисус там? Я этой идеей сильно тогда вдохновился. Я в Кунцеве жил. Всем наркоманам кунцевским про ребуху рассказал. И про Иисуса. Не знаю. С одной стороны, кололся, с другой – нес благую весть, про Иисуса, там, и Библию. Был как бы таким тонущим спасателем. Сам тону, рядом другие люди тонут, а я, хоть и тону, спасти их пытаюсь, поэтому тону с чувством выполненного долга, порядочно. У нас, чтоб вы знали, тонут всегда вместе, колхозами, а вот спасаются поодиночке. В меня эту западническую правду, неприятную моему славянофильству, жена ввинтила. Даже не так. Жена как бы взяла славянофильский шуруповерт, приставила его к западническому шурупу и ввинтила его в мое сердце. Ты, говорит, езжай в рехаб, спасись там как следует, а потом возвращайся сюда и спасай своих любимых наркоманов сколько твоей душе угодно. А то, говорит, как ты их сейчас спасешь, если сам еще не спасся? Стань, говорит, примером, пройди путь, а там уже людей по нему веди. Я сразу картину нарисовал: взбираюсь я по горной тропке с таким как бы посохом, а за мной кунцевские наркоманы идут, потные такие, счастливые, а потом – хоп – указатель деревянный, а на указателе надпись: «Царствие Божие, 10 км». До того размечтался, что Иисусом себя представил. Даже место для Нагорной проповеди выбрал – в Крылатском, на холме, где закладку поднимали, лишь бы, думаю, рыба размножилась, а то если покупать, не то пальто получится.

Это все в пятницу было. А в понедельник я в рехаб уехал. Мы с продюсером моим на месяц условились. Только я не в протестантский рехаб уехал. Там подробность вскрылась – курить нельзя. Но я не поэтому туда не поехал. Я чем больше всем вокруг про Иисуса рассказывал, тем страшнее мне было с ним встречаться. Стыдно, понимаете? Что я ему скажу? А он мне? А еще протестантский рехаб – рехаб открытого типа. Захотел – уехал. А продюсер и жена, когда дело моей наркозависимости касается, в гуманизм и свободу не верят. Поэтому продюсер предложил мне ехать в закрытый рехаб, где по двенадцатишаговой программе лечат. И он же согласился ее оплачивать по пятьдесят штук в месяц. Жена мне эти перемены ловко пропихнула. Сначала сексом со мной позанималась, потом курить в постели разрешила, а затем изложила новые вводные, прерывая свою речь ласканием моего соска, будто мой сосок – это запятая или, там, многоточие. «Есть интересный вариант, чмок-чмок… Алексей Палыч предложил, чмок-чмок…» Как тут откажешь?

А с Иисусом я внутренне так договорился: вернусь, думаю, и в кирху пойду, и на домашнюю группу, главное, трезвостью запастись, подзажить чуток, а то нужен я ему весь в отверстиях?

В понедельник утром за мной заехал Артём – помощник моего продюсера. За окном, если вам интересно, была золотая такая осень. Но не золотая, как Золотой век, а золотая, как век Серебряный. Чувствовался уже в ней упадок, дыхание смерти, а зима – это всегда смерть, если ботанически и культурологически на нее посмотреть. Помню, курил я у форточки, смотрел на эту достоевскую желтизну и вдруг подумал, нет, почувствовал, что если я в этот раз с рабством своим не покончу, то следующую осень уже не увижу, не подумаю уже ничего про нее, не почувствую, а буду лежать в пермской земле, и из меня будет расти репей – этот неувядающий символ русской провинции. А может, и репей расти не будет. На самом деле это все неправда. Если помните, в рехаб я уехал 21 августа, летом. А осень пришла, когда я уже в рехабе был. Я там каждый день в окно смотрел и по часам буквально видел, как она, осень эта, приходит. Но я там даже не на осень смотрел, я смотрел на свободу. То есть свобода была осенью, но осень не была свободой – как-то так. Поэтому все, что связано с рехабом, автоматом у меня связано с осенью. И тут не важно, что я туда летом уехал, тут важно, что я чувствую рехаб, как осень, где желтые листья разбиваются об асфальт, а я на них смотрю.

Сорок минут ехали мы с Артёмом в такси, пока не приехали в ребуху. Для любителей географии: где-то под Наро-Фоминском. Вышли из машины. Трехэтажный особняк, в котором, как мне тогда сослепу подумалось, я хотел бы жить.

Я, кстати, мог бы сейчас жить в трехэтажном особняке. Шабанов – мой пермский приятель и товарищ по шахматам (не спрашивайте), недавно эмигрировал в США, а дом продать не успел. Он с женой и сыном прилетел в Тихуану, там за штуку баксов купил машину, а уже на ней, скажем так, форсировал границу. Их всех, конечно, повязали, телефоны-ноуты сломали, три дня продержали в тюряге, но потом выпустили. А у меня тетя в Западной Вирджинии живет, магазин держит, а ее муж Кевин в строительном директор, двое детей у них, две девочки не дуры, – нормально так живут. Короче, Шабанов к Марине приехал и там якорь бросил. Жена его горничной работает, а сам он с молодыми колумбийцами белье в прачечной мутузит. Отчаянный человек, в шестьдесят-то лет пойти на такие перемены. С другой стороны, это ведь как переезд на другую планету, может и взбодрить, молодость вернуть. Сам иногда примериваюсь… Если честно, я по поводу переезда Шабанова два чувства имею: осуждение и зависть. Осуждение, потому что поперся черт знает куда под старую жопу. Родину, опять же, бросил. А зависть, потому что решился, поступил глупо, но круто, как говорится – рванул рубаху на груди. Мужик! Я, наверно, ко всем уехавшим как-то так отношусь. Осуждение и зависть. Гадливые чувства, маленькие, но других у меня нету.

Так вот. Дом у Шабанова пустой стоит, а дом – это не человек, за ним присматривать надо. Поэтому мы с женой хоть когда уехать туда можем, но не едем, нам в Москве норм. А может, и не норм. Может, мы не уезжаем, потому что не уезжается. Безо всякой причины. Мешает что-то внутри. Хрен пойми.

Я про Шабанова сразу подумал, как рехабный дом увидел. Шабанов открытый и добрый, поэтому мне сразу почудилось, что тут у меня все по-доброму будет и открыто. Понимаете, я на жутко интеллигентный лад настроился, таким как бы Иисусиком стал.

Дверь нам открыл невысокий коренастый блондин. Руки пожал. С улыбкой всё, вежливо. Территория особняка вообще Швейцарией прикидывалась: дорожка плиткой вымощена, газон зеленеет, растет пара дубиков, беседка как бы с диванчиком. Блин, херня это все, клал я на беседку с диванчиком! Из рехаба этого нельзя уйти – вот где цимес. Там шестьдесят алкашей и наркоманов живут. Меня в первую комнату определили. Четырнадцать постояльцев и я. А еще там была Вера. Ей восемнадцать, глаза как лед байкальский, а кожа будто мрамор паросский, очень она… интересная. Я сбивчиво говорю, потому что… как бы… ну. Я знал, что центр закрытый, но, когда понял, что буду жить еще с четырнадцатью наркоманами, ходить с ними в один-единственный санузел, который еще и в принципе не запирается, я охренел и передумал. Представьте: сидите вы на унитазе, извините, какаете, а в туалет заходит Вася. Или Петя. Руки ему надо вымыть. Или он в душе решил сполоснуться. А я, знаете, в армии не был и на зоне не сидел, мне, может, такая вынужденная соборность не по плечу. Я, может, в походы не хожу и на сплавы не езжу, потому что там унитаза нет. Короче, посмотрел я на все эти расклады и пошел к консультантам. Если вы думаете, что это врачи, то зря. Это бывшие наркоманы, которые помогают наркоманам нынешним научиться жить с зависимостью, так это у них называется. Типа, наркомания – болезнь неизлечимая, хотеть уколоться ты будешь всегда, а учат здесь тому, чтобы это хотение не перешло в действие. Там принцип у них – только сегодня. Только сегодня я буду выздоравливать. Только сегодня я буду чистым. Только сегодня я не буду употреблять. Мантра как бы такая странная. Но это ладно. Пришел я в консультантскую. Там три консультанта сидят. Не нравится, говорю, мне тут, можно я домой поеду? А мне – нет, у тебя за месяц оплачено. Не знаю, что меня больше покоробило: что уйти нельзя или панибратский переход на «ты». Я только тут заметил, что на окнах решетки, а забор во дворе по всему периметру нарощен. Дикость какая-то, говорю, это незаконно, не по-человечески. А ты, отвечают, и не человек, ты – наркоман. Иди, говорят, в комнату, не мороси. Моросить – это плохо себя вести. У консультантов это любимое словечко. А я не внял. Позвонить, спрашиваю, можно? Через месяц, говорят, если моросить не будешь. Понятно, говорю. А внутри такое чувство, будто я в сон попал и лечу куда-то вниз с огромной высоты, аж живот прихватило, как перед соревнованиями по боксу, когда волнение, адреналин зашкаливает и страх повсюду. А консультант спрашивает, мол, ты же знал, что центр закрытого типа, что случилось-то? Молчу. Что, думаю, действительно случилось? А вот что. Одно дело – знать, что есть тюрьмы и там люди сидят, и совсем другое – самому в тюрьме оказаться. Еще пятнадцать минут назад я мог гулять по улице, мог зайти в ресторан, мог сходить в кино, мог поехать в парк, мог… Да что угодно я мог! А теперь заперт тут, с этими идиотами на целый месяц. Я. Тут. Заперт! Силой, думаю, что ли, вырваться? Иду на «вы» и все такое. Смерил консультантов взглядом. Каждый килограммов сто, вряд ли меньше. Если, прикинул, этому по яйцам, а этому в кадык, а вон тому…

Тут консультант, главный у них, спрашивает: «Павел, почему ты здесь?» Ну, говорю, продюсер мой за меня заплатил… Нет, отвечает, давай еще раз. Почему ты здесь? Жена попросила, говорю, устала, ну, я вот… Нет, говорит. Почему ты здесь? Подумай. А я такой: потому что я наркоман? А он: ты у меня спрашиваешь? Нет, говорю, не спрашиваю, знаю. Я – наркоман. А тот такой: а раз ты наркоман, то куда собрался? Колоться? Нет, говорю, домой, к жене, к котам. А тот: а потом? Не знаю, говорю… Может, и колоться.

Консультант меня удивил. Отпустите, говорит, его. Только койку его прошу не занимать и белье не менять, он скоро назад приедет. Почему, спрашиваю, приеду? Ну, как, говорит. Все логично. Пойдешь колоться, дойдешь до ручки, окажешься у нас. Сейчас ты ведь тут оказался? Оказался, соглашаюсь. А как не согласиться, если и вправду оказался? А консультант продолжает. Ну вот, говорит, значит, и в будущем тоже здесь окажешься. Тут я задумался и говорю: «А вы, случаем, не Иисус?» Нет, отвечает, с чего это ты взял? А вы, говорю, Булгакова цитируете, разговариваете со мной, как профессор с поэтом Бездомным, – вот с этого я и взял. А консультант такой: во-первых, меня нет, ты это все в телефон записываешь ради литературы. А во-вторых, рано тебе еще записывать, два месяца всего чистый, утвердиться надо, силы набраться, а не последние капли из себя выдавливать, как словесный маньяк. Будет еще время, успеешь на рехаб пожаловаться. А уж я пожалуюсь! Кормили три раза в день. В комнате проходной двор. Уборку каждый день делай. Дневник пиши. Провинился – приседай. Секса никакого. Курить пять раз в день, не больше. Свободы лишили! Лишили-лишили. Зато чистый, зато не помер. Не помер. Поспи иди, пусть осядет. Вот, прилег.

Егор Верхоланцев каждое утро бегал трусцой. Бегал не потому, что спортсмен, а потому, что программист. Программисты много сидят, иногда даже до мозолей на заднице и чипсов в волосах.

Жил Егор в «китайской стене» – это такой длинный дом на Пролетарке. Слева от дома или справа, смотря где вы стоите, был Шанхай. Это такой деревянный поселок. Бежал Егор сначала до ПЗСП, а потом обратно – через Шанхай. Он бежал пыльной улочкой, крохотной совсем, а посередине сворачивал налево, сбегал с пригорка и оказывался возле колодца-журавля. Журавль стоял с чуть склоненной шеей, потому что цепочка, прикрепленная к его шее, была накинута на гвоздик у самого колодца. Егор снимал цепочку и двумя руками опускал блестящее ведро в темный и прохладный зев колодца, из которого пахло какой-то спокойной водой. Егору нравилось мышечное усилие, с которым он опускал ведро, нравился плеск воды, нравилось видеть, как ведро погружается в темную, как парча, воду, нравилось вырывать его оттуда и, помогая журавлю, поднимать наверх, чувствуя влагу на цепочке, когда руки добирались до ведра. Попив, Егор наваливался на колодец и отдыхал вспотевшим лицом в его прохладе. Так продолжалось без малого десять лет, а неделю тому Егор вышел на пробежку, а Шанхай тракторами сносят, щепки летят. Егор побежал к колодцу. А на колодец трактор нацелился, едет. Егор его обежал и встал перед колодцем у трактора на пути. За рулем трактора сидел известный Палыч. Ну, у которого голова седая, усы рыжие и три пальца на руке.

Палыч высунулся из кабины и заорал:

– Иди отсюда к лешему!

Егор помотал головой. Палыч подъехал совсем близко, погазовал, вырубил тарахтелку, вылез из кабины и подошел к Егору. Поздоровались. Пролетарка – маленький мир, тут все друг друга знают, или думают, что знают, или хотя бы видели.

– Чё ты тут стоишь, мне снести его надо.

– Его нельзя сносить, это последний колодец в городе! Он… он… Из него попьешь – Русь во рту!

– Как – Русь?

– А ты зачерпни!

Палыч подошел к колодцу, отцепил ведро, зачерпнул, достал, испил. Еще испил. И еще. Вылив остатки воды на землю, Палыч подошел к Егору.

– К директору тебе надо. Я щас уеду, но завтра в девять утра меня заставят вернуться. Бывай.

Палыч хлопнул Егора по плечу и полез в трактор. А Егор побежал домой, где спешно переоделся в костюм с галстуком. Жена Егора, конечно, воззрилась, но галстук повязала.

– Ты куда?

– К директору ПЗСП.

– Зачем?

– Шанхай сносят. И журавля хотят снести. Я попрошу, чтоб они этого не делали.

– Так там ведь дома построят, новые, благополучные.

– Пусть строят, но журавля снести не дам!

– Егор, это пережиток прошлого. Антисанитария: все из одного ведра пьют.

– Журавль не принуждает себя признать. Не хочешь – не пей.

– Тебя к директору не пустят.

– Я кое-что придумал. Всё, побежал!

На ПЗСП Егор представился экологом и попросил встречи с директором на том основании, что ПЗСП нарушает экологические нормы при сносе Шанхая. Через полчаса Егор попал в кабинет Николая Ивановича. Николай Иванович смотрел на Егора, как на муху. Сесть Егор не посмел.

– Николай Иваныч, ваши люди сносят Шанхай…

– Снос согласован с собственниками, они получат квартиры в новых домах. В чем проблема?

– Проблема в том, что ваши люди хотят снести журавля.

– Кого?

– Колодец-журавль. Его нельзя сносить – это последний журавль в городе, краснокнижный. Это как амурского тигра убить. Понимаете, из него пьешь, как… это… ну…

– Вы возглавляете какую-то инициативную группу или сами по себе?

– Сам по себе.

Директор улыбнулся.

– У меня в детстве была качель, которую я очень любил. Ее снесли, там сейчас дом. Знаете, что я сделал?

– Что?

– Построил точно такую же на даче. У вас есть дача?

– Нет.

– Купите. И сделайте себе колодец-журавль. Извините, у меня дела.

Егор ушел. Поначалу он увидел в словах директора какой-то резон, но потом этот резон пропал. Колодец должен быть общим. Князь Владимир пил из такого колодца, Ломоносов пил, Достоевский, Толстой – все! Бежишь по городу посреди циничного бетона, заворачиваешь за угол, а там журавль, там вода, там жизнь, шеи изгиб. Дома Егор попытался рассказать про колодец на своей страничке «ВКонтакте», но превратить двести своих подписчиков в инициативную группу, да и хоть как-то увлечь борьбою за журавля, у него не вышло.

На следующий день в девять утра Егор стоял у колодца. Вскоре притарахтел Палыч. Вокруг колодца расстилались деревянные руины. Палыч попил из колодца и включил рацию:

– Прием. Колодец снести не могу, перед ним стоит мужчина, не отходит.

– Прием. Оставайся там, сейчас приедет полиция, заберет его.

– Прием. Понял.

Палыч посмотрел на Егора с сочувствием.

– Уходи, пока не приехали.

– Не уйду.

– Отлупят еще.

– Пускай.

Вы должны понимать: самым счастливым моментом в бытовой жизни Егора был момент с журавлем. Тугая цепь, плеск воды, запах мокрого камня. Они хотели снести счастье. Они хотели снести счастье, которое могло стать счастьем для других, для каждого, кто сюда повернет.

Через полчаса к колодцу приехал наряд полиции. К Егору подошли старлей и летеха. Заговорил старлей:

– Здравствуйте, ваши документы.

Егор показал паспорт, он предусмотрительно взял его с собой утром. Старлей ознакомился и вернул документ.

– Вы мешаете проведению строительных работ.

Стояла жара. Старлей снял фуражку, сунул ее под мышку и вытер со лба пот.

– Они хотят снести колодец, его нельзя сносить.

– Почему?

– А вы зачерпните, попейте.

– Думаете?

– Уверен.

Старлей отдал фуражку летехе и стал неумело возиться с журавлем. Егор подошел, взялся за цепь одной рукой и стал помогать старлею опускать ведро вниз.

– Сильнее, вот так.

– Понял.

Старлей опустил ведро, поднял и припал губами к воде, а потом вдруг наклонился и вылил оставшуюся воду себе на голову, замотав ею, как мокрый сенбернар.

Повесив ведро на гвоздь, старлей поправил его, чтобы ровненько, и подошел к Егору.

– Я тебя не заберу. Нет такого закона, что у колодца нельзя стоять.

– Спасибо.

– А толку. Тебя заберут другие. А пока ты в участке, они снесут колодец.

К разговору подключился Палыч:

– Или ночью, пока ты спишь. Ты ж круглые сутки тут не будешь куковать.

Старлей резюмировал:

– Тебе эту борьбу не выиграть, мужик.

– Помогите мне.

– Как?

– Встаньте со мной.

Старлей и летеха переглянулись. Летеха подошел к колодцу и стал возиться с ведром. Палыч смотрел в землю. Егор обвел всех взглядом.

– Мужики… Вы чё, зассали?

Старлей закурил.

– Уволят нас. Ни пенсии, нихрена.

Палыч молча ушел в трактор, завел его и уехал. За ним уехали и полицейские. Вечером жена Егора принесла ему еду.

– Егор, на районе говорят, что ты того… Ко мне из полиции приходили, просили написать заявление на твою принудительную госпитализацию в сумасшедший дом.

– Написала?

– Нет, конечно. Что случилось, милый? Ты раньше таким не был.

– Я не отдам им колодец.

– И сколько ты тут пробудешь?

– Сколько потребуется. Принеси мне надувной матрац и мыльно-рыльное.

Поздним вечером к колодцу подъехала машина без номеров. Из машины вылезли трое в спортивных костюмах и с битами. Егор встал в глупую стойку не умеющего драться человека. Бандит, тот, что посередине, рявкнул:

– Сдристнул отсюда нахер, мудила!

Егор хотел убежать, но вместо этого твердо сказал:

– Я не уйду.

Бандит посмотрел на него с насмешкой:

– Поясни мне, за что рубишься?

– За колодец. За то, чтоб любой человек мог попить, когда хочет. За то, чтоб вот такое было в нашем мире.

– А чё в нем такого?

– А ты зачерпни.

Бандит поставил биту к колодцу и совершил всю журавлиную процедуру. Потом взял биту, посмотрел на Егора и ударил его в солнечное сплетение, Егор согнулся, тут же получил битой по спине, упал, по телу заплясала кавалькада ног, Егор закрыл голову. Вдруг он увидел, как к колодцу бегут старлей и летеха в гражданской одежде. Завязалась драка.

– Полиция!

– Иди нахуй!

Егор сел, увидел рядом ногу в спортивном костюме, подполз к ней и впился зубами, как человеческая собака, его били по голове, но он только глубже вгрызался, пока его не ударили локтем, от этого удара он отрубился. Когда он пришел в себя, бандитов и их машины не было, рядом сидели хорошо потрепанные полицейские. В чувства Егора привел старлей. Егор спросил:

– Где они?

Старлей выплюнул кровь.

– Свинтили. Мы без оружия, после смены.

Летеха присмотрелся к Егору.

– У тебя зубов нет. Спереди.

– Это печально.

Старлей сел рядом с Егором и посмотрел ему в глаза.

– У тебя сотряс. Надо в больницу.

– Я не уйду.

– Ты ебнутый?

– Я не уйду.

– Да и хуй на тебя! Мы тогда тоже, блядь, не уйдем.

Через час приехал Палыч, молча раздал пластиковые стаканчики, достал бутылку водки. Вздрогнули.

Утром к колодцу приехал директор и главный архитектор. Директор узнал, что скоро к колодцу приедут журналисты, и решил действовать на опережение. Вокруг колодца спали два мента, программист и тракторист. Директор, который не будил пьяных тыщу лет, подивился этому вновь обретенному опыту. Егор, старлей, летеха и Палыч встали на ноги. Они были живописны. К директору подошел архитектор. Директор обратился ко всем сразу:

– Это Константин Николаевич, главный архитектор. Он нашел решение. Излагайте, Константин Николаевич.

– Мы впишем колодец в наш ансамбль, он будет во дворе дома, рядом с детской площадкой, исполненной в древнерусском стиле. Единственное, он будет закрыт решеткой, чтобы дети не упали, но ключ будет у всех жильцов. И квартиры в этом доме будут стоить дороже из-за уникального колодца.

Директор резюмировал:

– Устраивает вас? Уйдете?

Все покивали. Егор вдруг проблевался. Директор всполошился.

– Срочно в больницу его. С ума тут все посходили!

Пока Егор был в больнице, колодец снесли. Шучу. Во дворе девятиэтажки стоит, журавлиной шеей кивает, ведерком блестит. Егор из него каждый день пьет, на пробежке.

Меня из школы выгнали – я на кладбище устроился, это все ладно, это постылая проза. Драки там, поножовщина, кражи – это тоже трудовые будни, никакой вообще романтики. А мне пятнадцать, мне хочется. Год маялся. Шестнадцать лет мне было, а сестре девять. Она ходила в театральный кружок на Железке. У них там была какая-то премьера. Спектакль «От красной крысы до зеленой звезды» по пьесе Слаповского. Это мне мать доложила. Она за мной в общагу зашла, я, конечно, принарядился, костюм надел, в котором на свадьбу к Мише Воронцову ходил, и мы с матерью поперли на Железку. Я до этого в театре никогда не был, волновался. Я уже прочел «Цезаря и Клеопатру» Бернарда Шоу и предполагал увидеть что-то в этом ключе. Я не предполагал, что две восемнадцатилетние сестры-двойняшки будут изображать говорящих крыс. Я офигел. Я тогда не думал над порывами, я им поддавался. Не знаю, сила это или слабость. Наверное, все-таки сила. Я жил не снаружи, а как бы внутри, безоценочно, как собака.

После спектакля я забрал у матери цветы, которые она сестре купила, подошел к одной из двойняшек и подарил. Подарил и говорю:

– Ты офигенная.

От такой прямоты у нее глаза засмеялись. Губы, главное, нет, а глаза – да. Прикольно.

– Спасибо. Меня Оксана зовут.

– Паша. Пойдешь со мной на свидание?

– Пойду.

Мне сейчас этого не хватает. Не хватает этой римской прямоты.

Мы с Оксаной пошли в самый главный пролетарский бар – «Хуторок». Его дядя Саша Углёв держал, он моряком дальнего плаванья был, японца какого-то на Окинаве отлупил, и его отлучили от флота. Дядя Саша уже лет двадцать не пьет, здоровый такой. Он с другими авторитетными мужчинами за первым столиком всегда сидит, в нарды играет. Это справа, как войдешь. Слева еще шесть столиков, сцена есть. Со сцены по выходным Валера поет. Шансон в основном. У него голос такой… Я всегда от его песен плачу незаметно. Будто жалко всех, не знаю. Дальше зал бильярдный. Дядя Саша в русский любит резаться и нас тоже приучает. Спектакль в пятницу вечером был, а в «Хуторок» мы с Оксаной в субботу пришли. Я хотел из дома ее забрать, на такси, но она не захотела, давай, говорит, у бара встретимся. Мне бригадир Миша Воронцов джинсовый костюм Levi's подарил, а старшак Замок – бейсболку «Детройт Ред Уингз». Мы тогда все за «Детройт» болели, у Замка на фазенде смотрели, у него тарелка «НТВ Плюс».

Оксана пришла в бесформенных джинсах и замызганной кофте. Я думал, она платье наденет или юбку. Она на спектакле в серых таких шмотках была, типа крыса, а тут даже хуже. И украшений никаких вообще нету. И не накрашена. У пацанов подруги все накрашены и с украшениями. Я растерялся.

– Привет, Паша.

– Привет, Оксана.

– Я плохо выгляжу?

– С чего ты взяла?

– Ты так смотришь.

– Как?

– С неприятным удивлением.

– Я думал, ты платье наденешь. Или юбку.

– Там твои друзья?

– Да.

– И ты стесняешься со мной идти?

– Нет. Я дурак. Прости.

– Давай не пойдем.

– Нет, пошли.

– Я не хочу.

Мне очень стыдно стало, прямо волной такой накрыло.

– Ты покраснел. Так мило.

– Ты не обиделась?

– Обиделась. Но это потому, что ты мне нравишься.

– Ты мне тоже очень нравишься.

– Пошли гулять?

– Пошли.

Мы пошли гулять. Такой летний вечер был, знаете, ясный, теплый, сумерки многообещающие, и воздух так пах, что я каждой клеткой чувствовал: впереди целая жизнь. Интересная жизнь, невероятная. А рядом Оксана, и она меня волнует, как опасность, только не злая, а хорошая, будто я в очереди на американские горки стою в парке Горького.

Оксана попросила:

– Расскажи о себе.

– Работаю на кладбище, занимаюсь боксом, живу в общаге. Особо нечего рассказывать. Давай ты.

– Поступила в «кулек», мечтаю стать актрисой, живу с отцом и сестрой, люблю стихи.

– Прочитай какой-нибудь.

– «Нынче ветрено и волны с перехлестом. Скоро осень, все изменится в округе. Смена красок этих трогательней, Постум, чем наряда перемена у подруги…»

– Чё за Постум?

– Не знаю. Древний грек.

– Надо узнать, может, дурак какой-нибудь.

– Вряд ли дурак, стихи же.

– Всякое бывает.

– Ну да.

– А я Бернарда Шоу читал.

– О, клево! «Пигмалион»?

– Не. «Цезарь и Клеопатра». Там фраза есть – «римляне с круглыми руками». Дурацкая фраза. Но я их прямо увидел, прикинь?

– Это прикольно. А я сейчас Шекспира читаю.

– Скажи что-нибудь из Шекспира.

– «Клянусь сияющей луной, посеребрившей кончики деревьев… – О, не клянись луною, в месяц раз меняющейся, – это путь к изменам…»

– Лучше вообще не клясться.

– Почему?

– Вдруг не сможешь.

– Должен смочь.

– А если нет?

– Тогда умри, пытаясь.

– Жестко.

– А ты как хотел?

– Иди сюда.

Поцеловались. Оксана – стройная брюнетка с волосами до плеч, черными глазами и полными губами. Она хорошо целуется. Точнее, поначалу я даже не понимал, хорошо она целуется или нет, во мне так все дрожало, такое внутри было, хоть реви. Я вообще плакса. Над «Храбрым сердцем» постоянно плачу.

В тот вечер мы еще погуляли, я посадил Оксану на последний автобус и ушел в общагу, я не хотел идти в «Хуторок», будто, знаете, боялся растерять чувства, которые во мне от Оксаны произошли. Помню, я открыл окно, лег на матрас, и такая на меня гармония обрушилась, будто Бог по голове погладил, не знаю даже, как сказать.

Мы на следующий день должны были встретиться, но Оксана не пришла. Я у матери адрес преподавательницы из театрального кружка узнал и попросил Мишу Воронцова свозить меня. Он «ауди бочку» как раз взял, повод искал покататься. С нами еще Замок поехал, они с Мишей в нарды в «Хуторке» играли и похмелялись.

Короче, преподавательница адрес Оксаны мне дала, и мы по нему приехали. Оксана в пятиэтажке жила на пятом этаже. Там подъезд такой, с кодовым замком, но без домофона. Хорошо, что у Замка от всех подъездов ключ есть универсальный в виде отмычки. Он мне дверь открыл и говорит:

– Давай с тобой поднимусь.

Я ответить не успел, Миша подошел.

– Чё встали, пошли.

– Да вы чё? Оксана вас испугается. Я один зайду.

И пошел один. Правда, Замок с Мишей остались в открытой двери, покурить.

Я поднялся, звонка нет, постучал, еще постучал. Дверь – хоп – сама внутрь открылась. Я зашел.

– Оксана! Есть кто?

Там коридор длинный, слева комната без двери. Я в проход шагнул, а из комнаты мне навстречу мужик шагнул и нож в живот воткнул. Меня потом зашивали и аппендицит удалили. Это у Оксаны отец был, он алкоголик, страдающий белой горячкой. Напился ночью, избил дочек, те к подруге сбежали, а Оксана с фингалом не захотела со мной встречаться. Сотовых тогда почти ни у кого не было, а у меня в общаге и домашнего не было. Оксана не подумала просто, что я к ней домой могу приехать.

Я с ножа слез, оттолкнулся от мужика, рану зажал и побежал. А он за мной побежал. Я на площадку успел выскочить, там он мне по ногам ударил и стал топтать, пока Миша и Замок его топтать не начали. Миша меня в скорую повез, он меня за подмышки вытащил. А Замок с Оксаниным отцом остался. Я боялся, что Замок его повесит или еще что-нибудь: он очень конкретный человек в таких вещах, – но Замок его просто связал и дурку вызвал.

А я сознание потерял в машине, очнулся уже через два дня в больнице. Ко мне мент пришел, чтоб я заяву написал, но я, конечно, отказался, сказал, что сам упал. Это всё не очень-то важно и не очень-то страшно. То есть страшно, но задним числом, а когда происходит, ты просто реагируешь, и всё. Естественно так, как нос почесать. Важно, что Оксана ко мне пришла. Я думал, она не захочет со мной общаться. А она пришла, взяла меня за руку и заплакала.

– Не плачь. Все живы, и слава богу. Сними очки.

Оксана сняла солнцезащитные очки. Под левым глазом висел лиловый фингал.

– Переезжай ко мне.

– Янку не хочу бросать.

Янка – это сестра Оксаны. У них мама умерла от пьянки. Они с папой были родственными душами.

– Я найду двухкомнатную квартиру. В одной комнате Яна, в другой мы.

– Мы с тобой даже не спали.

– Переспим. Тут не в этом дело.

– Я понимаю. А как папа без нас? Он, когда трезвый, очень хороший.

– Он взрослый мужик, пусть сам выплывает.

– Мы не сможем его бросить. У него, кроме нас, никого нет. Его надо лечить.

– Кому надо?

– В смысле?

– Ну, кому надо лечить?

– Нам.

– А ему? Потому что, если ему не надо, это без толку.

– Ты не понимаешь!

– Я не понимаю? Видишь шрамы?

Я показал Оксане левую руку.

– Что это?

– Это отец об меня окурки тушил. Он бухарез и афганец перекрытый. Все детство из нас с матерью говно выбивал, пока я из него выбивать не начал.

– У нас папа не такой, он изредка.

– Он нож в меня воткнул.

– Это не он. Это бесы в нем, демоны. Твои друзья тоже его сильно избили.

Помолчали.

– Я тебе яблок принесла. И пряников шоколадных.

– Оксана, переезжай ко мне.

– Не дави на меня. Я подумаю. Я завтра приду. Ты поешь…

– Хорошо.

Оксана ушла. Вечером приехали Миша и Замок. Я им все рассказал. Миша согласился выделить мне двухкомнатную квартиру в черном доме, где мы его мальчишник справляли. Я там еще девственность с Дианкой потерял.

Миша с Замком ушли. Я уже думал поспать, смотрю, Миша зажигалку Zippo на стуле оставил с эмблемой «Детройта». Он ей щелкал сидел. Хоп – Миша заходит.

– Зажигалку забыл?

– Я ее специально забыл, чтоб Замок свалил.

– Зачем?

– Тебе отец ее мешает?

– Мешает.

– Так избавься от него.

– Как?

– Утром скажи врачу, чтоб позвал ментов. И напиши на отца заяву.

– Ты чё? Я не мусорской.

– Ты не пацанов мусоришь и не мужиков, а собаку бешеную.

– А если узнают?

– Скажешь, мать написала. Ты несовершеннолетний, прокатит. Короче, думай. Решишься – я тебя поддержу.

Миша ушел, а я крепко задумался.

На следующий день пришла Оксана. Я с порога все ей рассказал. Оксана побелела.

– Я должна к тебе переехать, чтоб ты отца не посадил, так, что ли?

– Не так. У вас сколько комнат?

– Три.

– Давай я к тебе перееду. По крайней мере, я смогу тебя защитить. Ну, или умру.

– Ты серьезно?

– Да. Ремонт сделаем. Поставим замки на комнаты, внутренние. Отца попробуем полечить. Может, все и наладится?

– Может, заодно и поженимся?

– А чё, давай! Ты сколько детей хочешь?

– Паша, я пошутила!

– Я тоже.

– И про переезд?

– Про переезд – нет.

С Оксаной мы прожили два года. Ее отец так перепугался тюрьмы и меня в квартире, что зашился и уехал вахтой на север. Где-то там и осел. Или сгинул. А, может, он Замка с Мишей испугался, они первое время часто в гости заходили.

Мне восемнадцать было, когда у Оксаны на предплечье фурункул вылез. Я посадил ее в машину и отвез в частную клинику. Мне постоянно хотелось тратить на нее много денег, баловать и хвалить. Я вообще заметил, что кругом очень много недобалованных и недохваленных людей. Оксане вырезали фурункул. Дальше все происходило очень быстро. У нее началось заражение крови. Скальпель плохо продезинфицировали. Оксана впала в кому. Был шанс, что ей помогут крутые лекарства – семьдесят тысяч за ампулу. Я пошел к Углёву, Мише и Замку. Они помогли. А лекарства не помогли. Через неделю Оксана умерла. Мне не разрешили нести гроб, я нес фотографию.

Может, у всех память так устроена, может, у меня она такая, но я начинаю забывать, как мы занимались сексом, как гуляли, шутили, читали друг другу стихи, смотрели хоккей, но я отчетливо помню, как Оксана играла на сцене в том спектакле. Помню мимику, взгляд, голос. Сила искусства, видимо. Мне кажется, только это мы по-настоящему и помним: короткие мгновения, когда красота прикоснулась к нам, а мы прикоснулись к ней.

Кажется, у меня началась деменция. Очень рано – в тридцать восемь лет. Сначала я стал забывать имена любимых актеров, певиц, фильмы. Я не встревожился. Я списал это на выгорание, я сценарист, много писал в последние годы. Я взял отпуск. Мы с женой слетали на Мальдивы. Я героически не взял с собой телефон. По волнам рассекали похожие, как родственники, серфингисты. Я наблюдал за ними, а когда они сползли с волны, переключился на Трумена Капоте, я читал «Голоса травы», название сомнительное, но книга хорошая.

На третий день мы с женой попали в компанию серфингистов. Они жгли костер на берегу, мы проходили мимо и подошли на огонь, как мотыльки. Один серфингист был блондином, ярославской версией Мэттью Макконахи, второй – бизнесменом, похожим на цыгана и с такими волосами в носу, что хватай головешку, лишь бы облагородить. Третью звали Даша, она десять лет посещала психотерапевта. За полчаса я узнал многие ее страхи: речь шла об отношениях, феминизме, свободе и т. д. Даша долго и витиевато отстраивала свою жизнь от своих страхов, напоминая мне маленького меня, когда я боялся ходить по определенной улице, ведь там жил Дима Крылов, который меня регулярно колотил. В четырнадцать лет я возьму палку и отмудохаю этого Диму Крылова. Верну себе улицу. Слушая Дашу, я хотел дать ей палку. Потом – дать палкой. А под конец – просто повалить на песок и засунуть в нее хуй, как палец в ухо. Конечно, я ничего не сделал. Я давно делаю только на бумаге, вернее – мониторе, в реальности я безвреден, как сахарозаменитель. Я живу воспоминаниями о прошлом, когда я действительно был крутым парнем. За счет этих воспоминаний я выношу настоящее. И в то же время ненавижу себя, ведь если я не буду подсвечивать настоящее прошлым, настоящее превратится в карцер кухни, где я пишу свои тексты, и в ШИЗО ванной, где я остервенело трахаю свою жену пятнадцать лет кряду.

Наговорившись стоя, наша компашка решила посидеть вокруг костра. Тут пришла худенькая, как кузнечик, девушка с ящиком мальдивского вина. Начали пить. Макконахи предложил читать по очереди стихи на память. Моя жена прочла мое стихотворение, за что-то приписав его невинному Гандлевскому. Я читал «Письма римскому другу», лень было вспоминать что-то оригинальное, но на третьем катрене я его наглухо забыл. Тогда я списал это на выпивку.

Моя жена выпила полбутылки, когда я заметил ее интерес к Макконахи. Она погладила его по колену. Но бог бы с ним, она смеялась его несмешным шуткам. Если девушка смеется твоим несмешным шуткам, то и с твоим членом в себе она как-нибудь смирится.

Вскоре я поймал ее виноватый и в то же время агрессивный взгляд. Последнее время мы живем в суперпозиции. У меня в жизни появилась моя первая безответная любовь. Мы с ней созваниваемся и прогуливаемся то в Москве, то в Питере. От жены я ничего не скрываю. Все ждут, когда я сделаю выбор. Или сделаю ход конем и буду жить одиноко.

Я и женат, и разведен, и снова женат, и одинок одновременно. Всех напрягает эта бессовестная неопределенность. Меня она тоже напрягает. Но я не могу выбрать. Может, мне надоело выбирать, может, я хочу, чтобы выбрали меня. А может, сам выбор кажется мне ложным и я тяготею к мусульманской версии брака.

Я посмотрел на жену и предложил сыграть в бутылочку. Ее глаза полыхнули – ах так! Первым крутанул бутылку я, как инициатор. Начался прилив. Запахло солью и водорослями. Я вспомнил советскую аптеку.

Бутылка показала на бизнесмена. Мы пожали руки, и я крутанул снова. Даша. Мы подползли друг к другу и скромно чмокнулись губами. Моя жена бутылку не крутила, просто довела горлышко до Макконахи и остановила. Мэттью хотел поцеловать ее, как я Дашу. Ему не дали. Моя жена впилась в его губы, я не видел, но знал, ее язык вполз ему в рот, соски прижались к груди сквозь тонкий купальник, Мэттью обхватил ее щеки ладонями, но вдруг отстранил и с испугом уставился на меня. Я улыбнулся. Ревновать или избивать этих педиков не было никакого смысла. Тогда я проиграю. А вот если я дам ей провести с ним ночь, то потом, когда на смену алкоголю придет чувство вины, долгое чувство вины, я смогу топтать ее годами, пока мне не надоест. Поэтому я ответил Макконахи:

– Всё норм. У нас свободные отношения.

На меня уставились трое: Мэттью, жена и Даша. Заговорила жена:

– Свободные, значит?

Злющая как черт.

Я улыбнулся:

– Все люди рождены свободными.

Жена провела ночь с Мэттью, я – один. Я мог бы провести ее с Дашей, но тогда мы с женой были бы квиты, а это уже никуда не годится, власть я люблю больше, чем секс. Жена все же соблюла приличия. Дождалась, пока я уйду в море отлить, и в эту паузу они с Мэттью исчезли. Я почти не пил и зашел утром в бунгало Мэттью. Моя жена, Мэттью и Даша спали пьяным сном, перепутав ноги. Современные люди – и такие первобытные страсти.

Я ушел плавать, по дороге не вспомнив, как называется эта куча соленой красивой воды.

Через пять дней мы улетели. К Макконахи жена больше не ходила, а я молчал. Мое молчание довело ее до исступления. Прорыв случился в самолете, где дефицит пространства как бы сгущает само время. Сначала она напала на меня, обвинив в отношениях с первой любовью. Я легко парировал – мы с ней не спали, а ты с Макконахи спала. В конце концов ее погребло чувство вины. Настала очередь автоматных вопросов. Я забыл слово «сосала», но кое-как вспомнил.

Ты сосала ему? Не хочу отвечать! Сосала?! Да! В зад тебя трахал? Молчит. Трахал?! Трахал. Сладко было? Не помню! Кончил в рот? Молчит. Кончил или нет? Кончил. Глотала? Нет! Я сплюнула, клянусь! Я сплюнула!

Она так настаивала на этом «сплюнула», будто совершила добродетельный подвиг, разом перечеркивающий все остальное. После этого полезло «прости меня» и толстые слезы на подправленных гиалуронкой щеках. Раньше я боялся женских слез, меня бросало в жар, под кожей бегали горячие тараканы. А потом я как-то подумал: это же не мои слезы, какое мне дело? Пока она плакала, я размышлял о прощении. Простить нужно в правильный момент, чтобы она, измученная виной, испытала облегчение и такую сочную благодарность, которую я смогу поедать годами. Если, конечно, не уйду к первой любови.

В Москве нас встретил ледяной тридцатиградусный декабрь. Жена засела программировать. Обычно наш секс сводился к двум дням в неделю, чего мой избыток тестостерона одобрить не мог. Теперь же, благодаря вине, мне отсасывали за завтраком и обедом, а перед сном я утаскивал жену в лифт, нажимал «Стоп» и вносил разнообразие в нашу застоявшуюся личную жизнь. На вторую неделю я стал понимать римлян с их институтом рабынь. Из противного – забыл слово «стул». Упорно и как-то обиженно смотрел на него весь день, к вечеру вспомнил, отстроившись от «сижу».

Быстро написав первый драфт очередного сценария, совершив, можно сказать, титаническое усилие, я получил два миллиона рублей и бездну свободного времени – два месяца. Я играл в шахматы, бродил по Третьяковке, ездил на лошадях, гулял по Ваганьковскому кладбищу, даже залез через ограды в середину квартала, к самым старым могилам. Казалось, ни один звук не долетал сюда.

Я уже был известным писателем. Меня пригласили работать спецкором в благотворительный фонд «Снегурочка», которая дарила смертельно больным детям и подросткам возможность немножко продлить жизнь и безболезненный уход, не пропитанный унижением и одиночеством, а как бы умытый достоинством и домашней атмосферой. Например, «Снегурочка» покупала ИВЛ и специальные кровати, чтобы больной ребенок мог находиться дома с родителями, а не в государственном паллиативе, хосписе. Для всего этого требовались деньги. Тут возникал я. Мне нужно было взять у ребенка интервью, взять интервью у родителей и написать о них материал, который, с одной стороны, был бы честным и художественным, с другой – помогал бы собрать нужную сумму.

У меня есть два любимых выражения. Первое – «я выхожу на большую борьбу». Так говорят шахматисты, когда садятся играть только на победу. Их не интересуют повторение ходов и тихая ничейная гавань. Они пришли утащить соперника в глубокие воды и там утопить. Они безжалостны в этом желании, они холодны, они убийцы или самоубийцы. Второе выражение – «я готов к любым осложнениям». Готов к позиционной возне, динамической игре, тактическому фехтованию. Мир не сможет застать меня врасплох. Я все выдержу, выстою, одолею.

Дети, у которых я брал интервью, вскоре умирали: кто через месяц, кто через год. Как порядочный человек, я ходил на похороны. Хлеще ли я пил? Хлеще. Мог ли я бросить «Снегурочку»? Мог. И не мог. Лучше меня об этом никто бы не написал – поэтому.

Был август. Я поехал в Полазну за очередным интервью. Полазна – это приятный поселок городского типа километрах в сорока от Перми. Он считается поселком нефтяников, но нефтяников я там не заметил, только корабельные сосны, уходящие в небо, и Каму, плывущую бедрами кверху – настолько полноводной, круглой, упругой она была.

В Полазне жила Зоя. У нее был рак печени, кажется, четвертой стадии, моя память плохо хранит детали, которых я не понимаю. Врачи сказали Зое, что ей осталось два месяца. Сейчас ей было получше. Зоя мечтала увидеть Петербург. Она никуда не ездила, кроме Перми.

Я подошел к смирному одноэтажному дому, выкрашенному зеленой краской, и закурил. Я курил и чувствовал, как внутри расползается ментальная броня, как черствеет моя душа. Это похоже на расползание костюма Тони Старка по телу Тони Старка.

Докурив, я позвонил в звонок возле калитки. Из дома вышла бабушка Зои – Нонна Валерьевна.

– Здравствуйте, Нонна Валерьевна. Я Павел, писатель из Перми.

– Говна-то.

– Тоже верно. Писульки писать не мешки ворочать.

– Вот! Трудиться надо.

– На заводе лом выдали, под вечер кровь пошла из мозолей…

– Сукровица.

– Сукровица. Подхожу к бригадиру, показываю.

– А он чего?

– Вторые перчатки выдал.

– Молодца!

– К Зое пустите?

Нонна Валерьевна открыла калитку, я зашел.

– Она всё книжки твои читает. Я полистала – матюки одни. Не стыдно?

– Стыдно. Но что выросло, то выросло.

Зашли. Дощатый пол, выкрашенный в буро-красный. Старинные, вряд ли стилизованные под старину половицы. Я разулся, Нонна Валерьевна кинула мне резиновые тапки.

– По коридору налево и прямо. Постучись.

– Обязательно.

Я шел и смотрел на обои, как бы вросшие в деревянные стены. Дом пах выпечкой и кофе.

Я подошел к белой двери и постучался.

– Зоя, это Павел.

– Заходите.

Я зашел в комнату. Зоя полусидела в кровати, укрытая одеялом. Спиной она опиралась на подушку. На коленях лежала моя книжка.

– Привет.

– Здравствуйте. Закройте на шпингалет.

Я повернулся, закрыл и предложил:

– Давай на «ты»?

– Давай.

Я заозирался – искал стул. Не нашел.

– Куда мне сесть?

– В ноги.

Я сел Зое в ноги и внимательно на нее посмотрел. Мы встретились взглядами. Знаете, это трудно описать. Здоровый, пятнадцать раз подтягивающийся на турнике мужик и восемнадцатилетняя смертельно больная девушка, которая точно умрет через два месяца, смотрят друг другу в глаза, смотрят и смотрят, бог знает зачем.

Я отвел глаза. Зоя достала из книги сколько-то тетрадных листков и протянула мне.

– Держи.

Я взял.

– Что это?

– Анамнез. Я печатными буквами писала, чтоб ты разобрал.

– А поговорить?

– У меня нет на это времени. Тебе хватит этих записей, чтобы сделать статью.

Я перебрал листки, углубился.

– Хорошо. Что ты больше всего хочешь увидеть в Питере?

– Исаакиевский собор. Неважно. Я не поэтому…

Зоя замолчала.

– Что – не поэтому?

– Я почитала твои книги, ты там такой свободный…

– Ну, я вообще… Ты это к чему?

– Блин. Да пофиг! Короче, я девственница.

– И?..

– Я не хочу умирать девственницей! Хочу попробовать. Блин, вот кринж, а.

Знаете, это что-то паскудно-мужское. Только Зоя договорила, я тут же отметил, что она недурна. Зоя откинула одеяло. Длинные бледные ноги выныривали из трусиков и почти касались моего бедра. Алый педикюр.

И вот что мне – про жену и Христа мямлить?

– Зоя, у тебя, наверное, есть одноклассник, мальчик какой-то, я не знаю…

– Я хочу удовольствие получить, а не расплакаться. И так постоянно плачу.

– Зоя, ты меня не знаешь, не трогала меня, не нюхала, я тебя не трогал, как ты?..

Зоя сползла с подушки и положила ногу мне на плечо.

– Мне подруга бутылку вина принесла, давай возьмем плед и пойдем на берег.

Я повернул голову и поцеловал ее ступню. А потом на меня что-то нашло, и я стал целовать ее исступленно, в какой-то горячке. Я был в лихорадке, в трепете, блин, в омуте. Круговые вращения языком, выписываем букву А, выписываем букву Б, выписываем Г. Сдерживаемся. Во имя всего на свете! Тише. Рот губами закрыл, шаровая молния внизу…

Пришли в себя. Плечо прокусила. На берег ушли. Вино. Петербург. Матисс. Анабасис.

…Через месяц Зоя умерла. А я ушел из «Снегурочки».

Знаете, у меня от нее узел в груди случился, и с каждым днем туже. Все соки из меня выжимает, мысли, слезы, душит меня, иной раз так сдавит, что воздух вдохнуть не могу. Ее Полина зовут, она актриса, а я сценарист. Ей двадцать два, а мне тридцать восемь. Глупость страшная. Я бы понял себя, если б хотел ее трахнуть. А я хочу, не знаю, все время быть рядом: она мне весь мир заменила, мне без нее тошно, как у зубного. Я стал ее добиваться. Я женат, но я любил жену, как правую ногу, а Полину любил, как луну. Я думал тогда, что без ноги смогу жить, а без луны никак. Я хотел доказать ей свою любовь делами. Я не хотел слыть балаболом в розовых соплях, я хотел овеществить свои чувства. Я стал писать сценарии с условием, что она будет играть в этих фильмах главную роль. Продюсеры согласились. Нет, они покручивали у виска, но я писал уже настолько хорошо, что мой закидон приняли, лишь бы я и дальше писал.

После второго фильма, весьма успешного, Полина согласилась стать моей женой. Мы ужинали в Atlantic Sea Food. Мы любили ходить в пафосные рестораны, вырядившись в спортивные костюмы Adidas с тремя полосками. В руках, как знамя достатка и благополучия, как пропуск, мы несли последние айфоны. Перед признанием, вернее, предложением я ушел в туалет, умылся и посмотрел на себя в зеркало, как персонаж не лучшего сценария. Мой ассистент Эдгар Тигранович считает, что всему виной кризис среднего возраста. Мой продюсер Антон Вадимович говорит, что Полина использует меня ради ролей. Мой друг Андрей Сергеевич считает, что мне не выдержать жизни с актрисой: всех этих гастролей, постельных сцен, интрижек и т. д. Я допускаю, что все вышеперечисленное – правда. Но эта правда никак не отменяет той правды, что я не могу и не хочу жить без нее. Перед тем как сделать предложение, за день до этого, я набрался смелости поговорить с женой. Знаете, мы с ней похоронили сына и смогли это пережить, она не оставила меня, когда я был наркоманом, выхаживала, спасала. Уйти от нее – это как предать мать. Знаете, я тысячу раз пытался растоптать в себе чувство к Полине. Уходил в запои, путешествовал, блокировал ее повсюду. Это что-то настолько хтоническое, первобытное, что находится как бы вне морали и нравственности, и, как бы я за них ни цеплялся, пальцы соскальзывают, плюх.

Мы с женой сидели на кухне, пили чай, когда я сказал:

– Оля, я так больше не могу. Я люблю Полину. Я ухожу.

Я такого никогда не видел. В одно мгновение Оля как-то осунулась, постарела, почернела. Будто время плюнуло ей в лицо. Нет, она догадывалась, но одно дело – догадываться, а другое…

– Предатель.

– Я буду переводить тебе пять тысяч долларов ежемесячно до конца жизни.

Оля ничего не сказала, встала и ушла в ванную. Оттуда донеслись звуки льющейся воды. Я ушел в комнату, лег, встал и начал бродить по квартире, не находя себе места. Иногда я подходил к ванной и прислушивался. Оля плакала, до меня долетали придушенные всхлипы. Через три часа я вдруг уверился, что вот сейчас Оля вскроет себе вены, что она за этим туда ушла. Как, знаете, кошки уходят умирать в одиночестве. Я бросился к двери, забарабанил.

– Оля, открой! Открой!

– Иди нахуй.

Я дернул дверь и вырвал шпингалет. Оля лежала в ванне, полной пены, и вычурно брила ногу.

– Чего надо?

– Ничего.

Я ушел из ванной и по очереди погладил трех наших котов, лежащих на кровати. Вдруг меня пронзила мысль, что больше я их никогда не увижу. Перхоть, Колтун, Себорея. Наше кошачье семейство, друзья. Я думал, что когда-нибудь у нас будет свой дом, а там участок, а на нем яблоня, под которой я похороню своих котов. Не будет. Оля уедет в Пермь, а я останусь тут, с Полиной. Жить новой непредставимой жизнью. Но других котов я больше не заведу. От мысли, что я не заведу других котов, мне почему-то стало легче. Будто такой странной верностью им я уменьшил неверность жене.

Утром я съехал в гостиницу «Украина». Я специально выбрал дорогой отель, чтобы приятные гостиничные штучки, вроде вида из окна, ковров в коридорах, съедающих звуки шагов, обеда в номер, закрытого блестящим железным колпаком, красивого лифта, хоть как-то отвлекли меня от переживаний, сбавили их накал, позволили чуть вынырнуть. Я будто стал яйцом, которое варится в собственной скорлупе под лучами страха и стыда. Жутко хотелось напиться, но я этого не делал, я почему-то считал, что, напившись, как бы разбазарю этот невыносимый, но такой драгоценный опыт.

Ресторан Atlantic Sea Food. Я вернулся из туалета, вдоволь насмотревшись в кинотеатральное зеркало. Полина кровожадно расчленяла осьминога. Она чуть с рыжинкой, бледная как луна и с такой бесшабашной энергией, с таким чертенком внутри, будто все вокруг легкое, невесомое и ничего тяжелого, серьезного вовсе не существует. Для нее нет ничего важнее того, что она делает в данный момент. Причем это у нее органично получается, не в силу какой-нибудь трансцендентальной медитации или дзен-буддизма, а просто так. Я не хотел предлагать Полине встречаться. Или жить вместе. Мне хотелось полной победы или полного фиаско, хотелось пусть старомодного, но поступка. А еще мне хотелось, чтобы все было правильно, будто эта архаичная правильность вначале каким-то образом сбережет то, что случится потом.

Мы допили шампанское, я вышел из-за стола и встал на одно колено.

– Полина, я весь мир хочу бросить к твоим ногам…

– Так брось.

– Ты выйдешь за меня?

– Не такая уж страшная жертва за целый мир.

Я ощутимо вздрогнул и, видимо, поменялся лицом, потому что Полина слетела со стула, встала передо мной на колени, выхватила кольцо, резко надела себе на палец и бросилась меня целовать, обхватив шею. Мы упали на пол, не друг на друга, а рядом, набок, но наши взгляды связывали нас, как абордажные крючья – корабли, глаза смеялись, и чем сильнее смеялись ее глаза, тем сильнее смеялись мои, наши глаза лопались от смеха, пока не стали лопаться губы. Нас накрыл истеричный детский смех. Мы наползали друг на друга. Я смеялся ей в живот, она смеялась мне в грудь, я ей в щеку, она мне в шею, мы стали чудовищно близки какой-то новой близостью, неизъяснимой.

Из истерики нас выдернул голос официанта:

– Шампанское за счет заведения молодоженам!

Мы одновременно легли на спины и увидели высокого, как столб, официанта с фонарем подноса в руке.

Дальше была свадьба, не лишенная снобизма, который смахивал на изящество. Потом мы с Полиной купили квартиру на «Баррикадной». Полина настаивала, чтобы она принадлежала мне одному, но я настоял на владении 50/50, хоть и оплатил единолично. Я вообще считаю, что, если мужчина уходит от женщины, он должен оставлять квартиру ей. И тут неважно, что оплатил ее он. Кому-то этот подход покажется маскулинным и патерналистским, но в действительности он просто безукоризненный. Это подход большого щедрого благородного человека. Жизнь подкидывает не так уж много шансов побыть безукоризненным, поэтому надо пользоваться.

Полина не знала выражение «секрет Полишинеля», представляете? А я не знал, что такое лук. Она прислала мне фото платья из примерочной с подписью: «как тебе лук?». Я долго рассматривал фото, увеличивал его, но так и не нашел никакого лука. Ни скифского, ни порея. Оказывается, «лук» – это look, то бишь «вид», «образ» на молодежном. Ерунда, казалось бы, но мы этим очень увлеклись. Увлеклись обнаружением сходств и различий между нами в частности и между нашими поколениями вообще. Каждой такой находке мы радовались, как дети, будто это были стежки, которыми мы сшивали нас двоих в одного человека.

В сексе тоже все было отлично. Полина, знаете, любит и умеет разговаривать в постели. Она это так делает, что мне сложно остаться в игре. А когда я зажимаю ей рот, она меня кусает. Где-то через месяц я купил беруши. В спальне было темновато, поэтому Полина не заметила их сразу, но заметила, когда я наклонился поцеловать ее в шею.

– Что у тебя в ушах?

Я пожал плечами, продолжая двигаться. Полина вытащила берушу из моего левого уха, рассмотрела.

– Беруши?

– Ты сирена. Я Одиссей.

– Ты сиссей, я одирена.

Ну пиздец.

Первые два года мы жили легко, как бы обтекая смехом и шутками все острые углы. Я написал и снял два фильма, Полина исполнила в них главные женские роли. Я не то чтобы не пускал ее на пробы в другие проекты – скорее, я невербально, впроброс давал ей понять, что мне это будет неприятно. Это была токсичность, но не какой-нибудь черной мамбы, а, скажем, сколопендры.

Через два года и четыре месяца Полину позвали на пробы в фильм самого Зарницкого. На главную роль в пару к самому Бумслатову. Бумслатов – это сбывшаяся мечта Акунина*. Этакий Эраст Фандорин, ловелас, сибарит. Он такой даже немного римский патриций. Заказал себе в ателье шелковую тунику на лето, сыромятные кожаные сандалии и пояс. Полина говорит, он в таком виде и приехал на съемки.

Потом она стала задерживаться до глубокой ночи. «Андрей предложил поработать над ролью». Знаете, это такая ловушка. Ты работаешь над ролью, пока не перевоплощаешься в персонажа и совершенно естественно начинаешь чувствовать и поступать, как должен чувствовать и поступать твой персонаж. И вот как ты будешь поступать, если твой персонаж – любовница главного героя с постельными сценами?

Я как паук, трогал всеми фибрами тонкие семейные настройки, но это было лишнее. Под занавес съемок Полина пришла домой с красным, как стыд, засосом на шее. Я смотрел на него, как Макконахи в черную дыру – проваливался, проваливался, проваливался.

– Милый, не драматизируй. Андрей увлекся.

– Ты с ним спишь?

– Мы играем любовников, между нами должна быть химия.

– Спишь?

– Не будь таким токсичным.

– Спишь?

– Ну сплю.

– Тварь.

– Ну хватит. Съезди пока отдохни. Ты хотел во Вьетнам, полазить по туннелям. Как там – «туннельные крысы»?

Полина ушла в душ. Я сел у зеркала в прихожей. Она говорила со мной, как с некстати ожившим искусственным фикусом. Нет, полюбила ты Бумслатова, так и скажи, что за «съезди отдохни»? Разве есть место, где можно отдохнуть от супружеской измены? Такое ощущение, что в один миг ее неподдельный интерес просто взял и переместился на другого мужчину, а мне вообще ничего не осталось, даже такта, сочувствия, даже маленькой ебаной вины! Как с ней говорить, о чем с ней говорить, зачем? Я решил поговорить с Бумслатовым. Я позвонил Зарницкому, мы знакомы, тот сказал, что Бумслатов в актерском трейлере. Не дожидаясь, когда Полина выйдет из душа, я вызвал такси и поехал на «Мосфильм». Зарницкий заказал мне пропуск. Я нашел павильон, нашел трейлер, постучался, услышал – входите, вошел. За столом на диванчике сидел Бумслатов и улыбался.

– Андрей, здравствуйте.

– Олег Рудаков! Офигеть! Я все ваши книги читал! Вы живой классик! Я вас просто обожаю.

Бумслатов вылез из-за стола, подошел и стал трясти мне руку.

– Андрей, я по поводу Полины…

– Полина у вас огонь. Сосет невероятно. И дает везде. Поздравляю.

Я сделал шаг назад.

– Что?

– По морде хочешь ударить? Ну, ударь.

Я был на голову ниже Бумслатова и килограмм на двадцать легче. Да и дрался последний раз в садике.

– Я не понимаю…

– А что тут понимать? Представь, живешь в эпоху Достоевского и трахаешь его жену. Круто же. Или жену Толстого. Ты чего пришел-то?

– Хочу, чтобы ты исчез из жизни Полины.

– Перестал ее трахать?

– Да. И общаться. Даже если она сама к тебе придет.

– Хорошо. Но с одним условием.

Бумслатов вернулся за столик, сел.

– С каким?

– Отсоси мне.

– Чего?

– Встань на колени и отсоси. Представляешь, какая память – у меня сосал Достоевский. И проглотил. Она у тебя проглатывает. Как пылесос.

– Я не гей, я…

– Головка от хуя. Съемки еще три дня, думай. Пять минут позора – и семья спасена. Не такая уж страшная жертва ради любви.

Я вздрогнул, в голове помутилось. Андрей улыбался. «Не такая уж страшная жертва ради целого мира». Полина рассказала ему о моем предложении руки и сердца. Я выбежал из трейлера. Глотала. Она не могла. Знаете, в жизни всякого человека, взлетевшего достаточно высоко, появляется телефонный номер, который он заучивает наизусть, потому что его нельзя записывать. Этот номер – последняя инстанция, спасательный круг, по нему лучше никогда не звонить, потому что на том конце дьявол. Поймите, я не мог думать, не мог чувствовать. Я не мог поговорить с Полиной, ведь она могла подтвердить слова Бумслатова, и я бы просто бросился из окна. Домой я пришел черным, как старинная икона. А когда Полина уснула – я и правда перестал для нее существовать, видимо, таково свойство женской нелюбви, – когда она уснула, я ушел на кухню и позвонил.

На следующий день я встретился с этим человеком на скамейке в парке. Я рассказал ему то, что рассказал сейчас вам. Он спросил:

– Чего вы хотите?

– Я хочу, чтобы вы убили Андрея Бумслатова.

– Сто тысяч долларов.

– Разумеется.

– А вы улетайте во Вьетнам. Последуйте ее совету.

Я улетел во Вьетнам. Через три дня два снайперских выстрела оборвали жизни Андрея Бумслатова и Полины Рудаковой. Я вернулся в Москву, организовал похороны жены. У меня все время была температура под тридцать девять. Мир превратился в обрывки. Меня допросили трижды, но я ничем не помог. Зачем дьявол сделал это с Полиной?

Со мной связались через два месяца. Я снова сидел на скамье в парке, дьявол курил.

– Зачем вы убили мою жену?

– Согласитесь, у вас бы не хватило денег на всех Бумслатовых, которых она встретила бы на своем пути.

Я молчал.

– Вы бы взялись за оружие, убили бы ее, его, себя, всех. Как повезет. Уехали бы на зону. Там туберкулез, цинга, ужас. Никаких больше книг, никаких фильмов. А мы с друзьями вас читаем, смотрим. Баба погубила очередного великого русского писателя? Нет. Я бы и Лилю Брик пристрелил, не задумавшись. Считайте, что это вам подарок от криминального мира.

– Ясно. Как передать вам деньги?

– За Бумслатова? Через битки. С вами свяжутся.

Дьявол встал со скамьи. Я коснулся его руки.

– Как мне дальше жить? Без нее?

Дьявол схватил меня за горло двумя руками и стал душить, буквально сминать плоть. Я пытался разжать пальцы, но они были как гвозди, я задыхался, хрипел, дергал ногами, мухи в глазах сливались в ночь. Тут он отпустил меня, и я натужно проблевался. Дьявол похлопал меня по спине.

– Чуешь? Ты жив. Это большая привилегия. Дыши и кайфуй. Заебал ныть.

Дьявол втянул носом воздух и ушел по тропке.

Бухаю в Великом Новгороде с местными колдырями. Сидим возле «Магнита» на бревне. Я, Коляска, Механик, Эфиоп, Коля, Зёга и Цинтия. Последнюю наименовал я. Было в ней что-то внезапно утонченное и в то же время дикое, под налетом бродяжки. А еще она все время просила читать стихи.

Коляска получил инвалидность в Афгане, потом женился, развелся, пил, в основном – пил. На квартиру его кинули. Летом живет на улице, зимой кантуется по ночлежкам. Два года делает паспорт. Мне кажется, ему не нужен паспорт, ему нужно чувствовать себя при деле. Когда я жил на улице, я везде таскал с собой журнал «Знамя» за 1996 год. Это где, кажется, стихи Бродского и «Чапаев и Пустота». Он был последней ниточкой, связывающей меня с нормальной жизнью. Коляску с ней связывает паспорт.

Механик страдал запоями, а когда не страдал, был автомехаником в автосервисе. Он очень радовался и как-то сразу меня полюбил, узнав, что я тоже автомеханик. Эфиоп на самом деле цыган. Скололся в Питере, лечился под Новгородом, сбежал, примкнул к ватаге, теперь пьет, чтоб не думать, потому что, если думать, надо вешаться. Соль – это навсегда, как ни крути.

Коля самый порядочный. Он приходит изредка, чтобы, видимо, полюбить свою жизнь. На фоне остальных у него и правда всё неплохо. Есть такие люди. Им надо иногда валяться в грязи, чтобы ценить мыло.

Зёга семь лет ухаживал за лежачим отцом-пропойцей. Недавно отец умер. Вместе с отцом Серёга потерял стоический смысл жизни, но приобрел волю. Воля его съела. Вообще, сломанных людей тянет к сломанным людям. Кого-то сломала война, кого-то зона, кого-то зависимость, кого-то глупость, кого-то слабость, кого-то горе. Это не так уж важно, если в итоге мы сидим на одном бревне. На бревне мне комфортно, я как бы на месте. А еще я люблю слушать истории, мотать на ус. Люди, у которых всё позади, беззлобны и словоохотливы: им нечего скрывать. Они не херувимы, конечно, просто исчезли предметы, по поводу которых нужно злиться. Они смотрят на мир через иную оптику.

Мы допивали вторую бутылку, когда Цинтия попросила меня пофоткать их на айфон: она никогда не видела фоток с айфона, но слышала, что они могут чуть-чуть двигаться. Я отошел и стал фоткать. Цинтия вскинула руки – в эту секунду она была победительницей. К бревну подошли двое парней: лысый здоровяк и высокий брюнет. Лысый навис над Эфиопом и отвесил ему пощечину. Я убрал телефон и вернулся к бревну.

Недавно я летал в Пермь, ходил там на день рождения одной очаровательной поэтессы. В конце выступления она швырнула в меня, то есть не только в меня – во весь первый ряд, но какое мне до них дело, – швырнула кровь. Искусственную, разумеется. Я был в белой футболке с Майли Сайрус. Я, знаете ли, слегка увлечен Майли Сайрус, поэтому пихаю ее где надо и где не надо, так что терпите, чувства угаснут. Я же вот терплю.

Долго ли, коротко, я вернулся в Москву, постирал футболку и понял, что она испорчена непоправимо. Вся в красных пятнах, чуть притушенных, какой и бывает застиранная кровь. А выбрасывать жалко: у меня в известном смысле чувства к этой футболке. А три другие две недели будут идти. Короче, напялил я Майли и пошел на пробежку. Бегущий потный человек все равно как животное выглядит, кровь тут решительным штрихом не будет. Пробежал. В Щукинском богоспасаемом парке. Девушек красивых, конечно… Иной раз бежишь и думаешь – лучше б в пуховиках сидели, а то повыпрыгивали, как из окопов. Добежал свои 5400 метров, там круг 2700 метров получается, поэтому такие цифры, стою на светофоре, рядом девушка. Короткая стрижка, юбка, топик. С грудью. А в ухе столько сережек, как только держатся! И по правой ноге и руке змей татуированный. Яркий такой, невразумительный, но веселый. Пока я ее разглядывал, она разглядывала меня и наши глаза встретились.

Девушка поздоровалась:

– Привет.

– Привет.

– У тебя кровь.

Девушки со мной сразу на «ты» переходят. Впрочем, все переходят. Лицо, видимо, такое.

– Кровь, да.

– А почему?

Дай, думаю, поприкалываюсь.

– У меня стигматизм.

– Стигматизация?

– Нет. Стигматизация – это когда про больных ВИЧ страшилки рассказывают и на работу не берут. А у меня раны на теле сами открываются и кровоточат.

– Да ладно!

– От физических усилий особенно. Или когда серотониновый каскад на пике.

Загорелся зеленый. Уходить девушка не собиралась.

– То есть у тебя гладкая кожа, но в какой-то момент на ней открываются раны и идет кровь?

– Да.

– Покажи. Прости. Нельзя такое просить. Но это же… чудо!

– Две десятых процента людей на Земле болеют. Можешь погуглить.

– Да нет, я просто… блин… покажи?

– Здесь?

– Пошли ко мне. Вон тот дом. Я одна живу.

– Я потный весь, в душ надо.

– Сходишь. У меня окрошка есть.

– Холодная?

– Да.

А почему бы, собственно, и нет? Приключение.

– Веди меня, амазонка.

– Серафима.

– Павел. Тебя кто-нибудь называет Серой?

– Отец. Сам, главное, назвал Серафимой и сам прикалывается.

– А Фимой?

– Дедушка.

– А мне как называть?

– Полностью.

Короче, занятная попалась девчушка. Зашли в квартиру. Милая такая студия, окна французские. Серафима, как вошла, вещи свои разбросанные кинулась подбирать. Нельзя все-таки посторонних мужчин вот так с улицы приводить. Мы с товарищем как-то в гости к одним пришли и неделю не уходили, пока всё не выпили.

– Серафима, я в душ. Это куда? Полотенце?

Серафима показала мне совмещенную ванную и выдала полотенце. Я с удовольствием постоял под тугой струей воды. Член слегка набух, но я его не касался. Если распалиться, можно свои желания ей приписать. А потом упорно это доказывать. Из ванны я вышел, намотав полотенце вокруг бедер. На автомате получилось, как дома. Серафима сидела за барной стойкой, на стойке стояли две тарелки окрошки, хлеб и квас.

– Ты ешь хлеб? Я не ем, но держу его для тех, кто ест.

Я сел на высокий стул напротив Серафимы и запихал в рот кусок батона. Серафима радостно улыбнулась. Я прожевался и спросил.

– У тебя часто бывают хлебные гости?

– Нет. Я все время в приюте, у меня собачий приют на Зорге. Я соцсети сама веду, передержки, ветеринарки, все такое. Денег не хватает ни на что, а бросить не могу, куда их всех? Ипотека еще. Ты ешь-ешь.

Я ел. Ел и думал, что вся драматургия мира – это нехватка денег. А вся философия мира – это попытка научить людей переносить их отсутствие.

– Вкусно?

– Очень.

– Покажешь стигматы?

– Нет у меня никаких стигматов. Иди сюда.

Я подошел к Серафиме, она слезла со стула, я взял ее за руку и притянул к себе.

– Я иду, шагаю по Москве, и я пройти еще смогу…

Мы танцевали, я напевал. Ничем я ей помочь не могу: ни с приютом, ни с ипотекой, ни с одиночеством. Спало полотенце. Я это почувствовал, Серафима заметила.

– Я хочу.

– Я тоже.

– Давай сделаем это?

Серафима обвила мою шею двумя руками. Я ответил:

– Не сделаем. Я женат. Это разобьет ей сердце. Представь себя на ее месте?

Серафима задумалась.

– Не сделаем. А дружить будем?

– Это дружбу будет сложно объяснить кому бы то ни было, но будем.

– Ура! Дашь номер?

– Дам. Окрошка – огонь!

Я оделся, продиктовал Серафиме телефон и вышел в подъезд. В голове плавали звезды. Чтобы моя часть тела проникла в ее часть тела, надо ли иметь за душой большее, чем одно это желание? Она страдает от одиночества, ей нужны ласка, бессвязный шепот, член, губы, пальцы, яркий оргазм. При чем тут моя жена? При чем тут измена? Это милость. Это нежность. Это выше морали. Надо вернуться и подарить ей счастье. И самому пропитаться им. Грех – это ради себя, а тут ради нее. Я научился быть сверхчеловеком, пора учиться быть человеком.

Я повернулся к двери. Лязгнул лифт. На площадку вышли двое полицейских: старлей и летеха. В голове мелькнуло – сейчас выбежит Серафима и закричит, что я пытался ее изнасиловать.

Старлей сказал:

– Молодой человек, вы задержаны.

– Основание?

Из квартиры напротив вышла женщина лет пятидесяти в историческом халате.

– Это он! Закладчик! Полчаса тут трется!

Я вздрогнул. Полчаса? Так долго?

Старлей скомандовал:

– Повернитесь, руки за спину.

Я повернулся. На запястьях клацнули наручники. Чушь какая!

На площадку выскочила Серафима.

– Вы куда его забираете? Это мой муж! Мы тут живем!

Соседка уставилась на Серафиму.

– Как муж? Серафим, ты чё?

– Неделю назад поженились. Скажи ей, Пашенька?

– Так и есть, Фимочка! Я покурить вышел.

– Снимите с него наручники! Он покурить вышел!

Старлей кивнул, летеха снял. Старлей посмотрел на соседку и Серафиму.

– Вы сначала разберитесь, кто тут муж, кто не муж, а потом полицию вызывайте.

Полицейские уехали, соседка скрылась, а мы с Серафимой ушли к ней. Потому что пролитая кровь, пусть и искусственная, хоть к чему-то, да обязывает.

Это до кризиса 2008 года было, старики помнят. Я тогда работал на заводе силикатных панелей. Мы там делали силикатные панели, из которых потом силикатные десятиэтажки строят. Завод вообще приятное место. Нет, оно сначала неприятное, а потом очень приятное, именно из-за того, что сначала неприятное. Сперва мне лом, лопату и швабру выдали, чтоб я ими опалубки железные от остатков бетона изобихаживал. Я первый раз в ночную попал. У нас день, ночь, отсыпной, выходной. Утром спину прихватило и кровь из мозолей пошла. А потом гудок прогудел, я лом бросил, спину распрямил, и сразу приятно. Или вот после смены из носа бетонную пыль высморкаешь, и снова приятно. Подливы на обеде в макарохи побольше нальют, опять приятно. Или когда я в МТС (материально-техническом снабжении) за пропаном ездил с почти трезвым Серёгой. Сидим, в шахматы играем, заходит Серёга, ему по паспорту пятьдесят, а на вид семьдесят пять, походка, правда, энергичная, дерганая такая, ноги выбрасывает, как нож-кнопарь лезвия. Так вот. Зашел Серёга, руки всем пожал, достал чекушку из нагрудного кармана, взял мой стакан, подул в него для дезинфекции, вылил водку и выпил залпом, степенно, только кадык внутри горла туда-сюда, как поршень. Я обалдел. А Серёга губы отер и говорит:

– Кто со мной за пропаном?

Коля, Витя и дядя Боря дружно на меня показали. Они меня еще не успели узнать, но уже успели невзлюбить, потому что я их в шахматы обыграл без напряга. Я не виноват. У меня просто шахматы, как урок, в школьном расписании были. Я по ним контрольные сдавал. Пыхтел за доской с пятого по десятый. Так бы и в одиннадцатом пыхтел, но в десятом с учителем истории подрался – вот меня от школы и освободили, и от шахмат, авансом. Я потом в ПТУ пошел, но там неинтересно. Дрались в основном и траву курили. И за стипендиатами бегали по сугробам. А потом нам мастер дипломы предыдущего курса выдал, мы титульники поменяли, защитились и на заводы поперли.

– Паша поедет.

– А чё сразу Паша?

– Так новенький.

– Новенький-галёвенький.

– Он водку выпил. Вы водку выпили…

– Я без водки плохо вожу, гусарю слишком.

– Это как?

– Верю в себя. А под водкой не верю. И гаишников боюсь. Погнали!

Погнали. Не, нормально съездили. Я руку в окно высунул, и воздух пальцы мне перебирал нежненько. Серёге вообще водка для здоровья нужна – от язвы.

В МТС все хорошо было, кроме зарплаты. Поэтому я на формовку и ушел. Там лом кто-то на опалубке забыл, кран ее поднял, а лом слетел и Володьку-формовщика укокошил. Ему сто раз говорили – не стой ты под опалубкой! А он стоял. Ему нравилось смотреть, как она вверх поднимается. Опалубка огромная, железная, а тут – хоп – и вверх. Красиво. Володька, мне кажется, помогал ей подниматься, как я раньше Ван Дамму помогал драться, дергаясь на табуретке. На заводе мало красивого. Разве что когда сирень цветет. Идешь в цех, голову в нее окунешь и будто в рай попал. А за красоту надо платить. Вот Володька и заплатил. Меня на формовку вместо него взяли. Даже лом выдали тот же, из Володьки. Нет, его помыли, конечно, но я все равно иногда грустил. Как они, интересно, из морга его забирали? А забирать надо – заводское имущество. Бумажек, наверное, поисписали. На заводе я быстро к заводу привык. Тут ведь не только бетон и ломики летающие – тут своя футбольная команда, свой шахматный кружок, своя сауна, котлеты вкусные, полухлебные, и молоко дают по два пакета в руки. Это потому, что у нас вредность, не помню какая. А в сауну мы всей бригадой после смены шли и сидели там в потной радости. В радости, потому что, когда на смену идешь, внутри кажется, что не вывезешь, а сауна оазисом представляется, далеким и невероятным. А тут ты в оазисе уже сидишь, но радуешься не оттого, что в оазисе, а оттого, что дошел, превозмог себя, вытерпел, не подвел, мужик.

На заводе вообще все друг другу помогают, но не потому, что христиане, а из-за того, что, если кто-то лажанется или, скажем, запьет, пострадает вся бригада. У нас Фёдор запил однажды. Он на автоклаве стоял. Это такая огромная печь, чтобы плиты запекать. А я на распаковке стоял, а меня – хоп – на печь перебросили. А лето было. В цеху +50, а у автоклавы градусов 70. А я сравнительно толстенький и с давлением, а Федор сравнительно худенький и без давления. Я там чуть не подох, а он три года смог. Поэтому мы всей бригадой после смены домой к нему пришли и вывели его из запоя через коллективную пиздюлину.

В механизмах есть винтики, а на заводе вместо винтиков люди. Всякие люди: сильные, слабые, выносливые, невыносливые, с давлением, без, пьющие и не сильно. Это особое искусство – каждому человеку подобрать сообразное место, а подобрать надо, иначе технологии хана. Ты на завод куда угодно можешь устроиться, как я в МТС, например, но завод тебя все равно туда поставит, где ты стоять должен. Такой вот круговорот людей в заводе. Как в природе. Потому что завод – это тоже как бы природа, но только техническая.

Я весну, лето и кусок зимы там отработал. А в декабре стало происходить странное. Мужики дерево высоченное приволокли, обстругали, кору сняли, водой облили и вкопали в землю. За цехом это происходило. Я курил стоял, у нас обед только закончился. Дерево вкапывали Денис, Вадик, Саня и Дюс. Дюс так-то Андрей, но почему-то Дюс. Этимология его кликухи мне до сих пор неясна. Дюс раньше на кладбище могилы копал, а теперь тут. Его с кладбища выгнали за то, что он пьяным в свежевырытой могиле уснул. Люди покойника своего привезли, а там вроде как занято. Букет чувств испытали. На кладбище Дюсу нравилось, а на заводе нет. Ему вообще больше всего нравится выпивать и громко смеяться. Если бы был чемпионат мира по смеху, Дюс бы там круглый год призовые места занимал.

Денис другой, он самый добрый и отзывчивый. Если б нас инопланетяне захватили, они бы Дениса в контактный зоопарк взяли. У Дениса трое детей, а жена в магазине детские вещи из Финляндии продает. Поэтому в декрет или, там, в отпуск по уходу за детьми не она ходит, а он: у нее-то по договору ГПХ, без денег, а у Дениса по трудовой, то есть оплачивается. И он, представляете, подгузники младшему сам меняет, еду готовит, домашние задания со старшим делает. Я бы ни за что не смог. Мне кажется, он от детей энергией какой-то подпитывается, а то бы давно ноги протянул.

Вадик, он к. м. с. по боевому самбо. Он по заводу плавает, как судак по Каме, потому что любому может руку сломать, и от этого осознания преисполняется. А еще он шабашит – лестницы из дерева вырезает. Вадик – плотник, как Иисус Христос. Правда, на этом сходства между ними заканчиваются.

Саня раньше героин очень любил. А потом у него дочка родилась, и щелкнуло что-то внутри – разлюбил. А может, это он дочку так полюбил, что на героин любви не осталось. Сложно это всё. Чего он только ни повидал! К деду ездил волшебному, в монастыре жил, в ребухе лежал, на спорт налегал, города менял. Он как узнал, что жена беременна, манатки собрал и уехал на восемь месяцев в закрытый центр, откуда сбежать трудновато. На сухую переламывался. Говорит, волосы болели. Такой, говорит, ад, что мне сейчас по цеху с ломиком бегать за счастье просто. Дочке его семь лет, в первый класс пошла.

Я вам про них рассказал, потому что они ствол вкопали, разделись до трусов и полезли по нему по очереди, обнимая конечностями. Тут я совсем офигел, подошел ближе и спросил:

– Вы чё делаете?

Я пролетарские обычаи тогда не особо знал. Я сам с Богдашки, а жена моя отсюда, вот я и переехал. На Богдашке «Галоген», меня туда щелочь по цистернам разливать взяли. Только ее в костюме надо таком разливать, как бы из валенка, я зачесался весь и ушел. Когда я подошел, на дерево Дюс лез. Денис, Вадик и Саня дрыгли в телагах на голое тело.

Раз в неделю сорокалетний я пью кофе с двадцатилетней Афиной. Мы встречаемся в кафе на «Белорусской», садимся за один и тот же излюбленный столик, заказываем завтрак, она ест авокадо и какую-то модную траву, я ем омлет, потом беру себе кофе, она берет чай. Мы просто сидим и болтаем. Иногда читаем по ролям сценарии.

Я тебе, Андрей, все объясню, иначе ты у Бога потом будешь спрашивать, а ответ его истолкуешь в пользу выпивки, а я этого не хочу. Но сначала соблюдем формальности. Сыну своему, а по совместительству моему крестнику, передай, чтоб он никого не слушал, тем более родителей, потому что никто ни черта не знает – я тому пример. Пусть делает что хочет, все равно сделает что может, а можем мы не так уж и много.

Теперь ко мне. Ты, наверное, помнишь, как в 2018 году я написал три главы романа, а потом писать не смог до такой степени, что роман этот повис надо мной, как дамоклов меч, и мучил меня неоконченностью, отчего у меня даже обсессивно-компульсивное расстройство развилось. Так вот. Недавно я его закончил. Вышел из рехаба и написал двести страниц отборного текста ровно за две недели. Тебе это мало о чем говорит, но ты поверь: так не бывает. А если и бывает, то люди после такого мрут. Не потому мрут, что исполнили свое предназначение, – нет никакого предназначения: жирно больно – разбросать по земле восемь с лишним миллиардов предназначений. Мрут оттого, что вся энергия, какая в человеке была, буквам сообщилась. Моя тоже вся без остатка ушла, как вода в почву. Надеюсь, из той почвы выросло что-то тревожащее глаз, не репей.

Чувствую себя оболочкой. Будто уже умер, а что хожу, ем и все такое – так это инерция, которая скоро закончится. Есть выражение: «Умер в тридцать – похоронили в пятьдесят». Давно хотел его употребить – вот употребил. Взялся за второй роман про Ныроб, как я там расследование проводил, это когда меня топором бывший зэк чуть не зарубил, но идет так легко, так гладко, что даже противно. Проснулся вчера от привкуса водки во рту. Выпить хочу по-скотски, как любимую женщину. Ночью Вова Сундук снился, покойник. Закладку с ним в балконе нашли, пошли колоться, а там нас в ножи кухонные взяли, еле ушел, плечо сильно оцарапали. Что я творил и кем я был, ты знаешь, поэтому на рай я не рассчитываю. И ты не рассчитывай, рай нам заказан. Да и нечестно это будет по отношению к нечудовищам, к нормальным добрым людям. Поэтому ты не пей не ради рая или ада страшась, а чтобы других не мучить. Хватит нам с тобой уже быть мучителями, довольно.

Руки я на себя не наложу, глупость это несусветная. Все закончится своим чередом. Не знаю, как именно, но близко, шкура буграми ходит. Может, конечно, рожусь свыше, как в Библии написано, но в такое облегчение верится с трудом, маловерен я. Если отматывать назад, то рассудком я повернулся в пятнадцать лет, когда встретил Машу. Я ее, ты знаешь, всю жизнь любил, и всю жизнь мне было невыносимо, потому я себя и уничтожал всячески, что без нее жить не хотел. Программа какая-то во мне запустилась, и я до сих пор сделать с нею ничего не могу. Поэтому ты не расстраивайся, если не любишь или любишь вполсердца: любовь не от мира сего, и в этом мире с нею счастливым не станешь, разве что великим. Не знаю, прочитает ли Маша эти строки, не знаю даже, хочу ли, чтобы она прочитала их, но роман свой я посвящаю ей, потому как Ангел с нее списан. И внутренне, и телесно. Посвящение, конечно, глупость, но вся человеческая жизнь – это посвящение кому-то или чему-то, поэтому я с этой глупостью примирился.

Эйнштейн говорил, что смерть – это всего лишь переход в другую комнату. Может, и так. Но я бы еще в этой поменял обои и сменил мебель. Хотелось бы оказаться не Пушкиным или Кобейном, а, скажем, Артюром Рембо, чтоб за литературой было что-то еще. Беда в том, что я не вижу этого «еще», не представляю. Мы всегда живем то, что представляем, даже если в это не верим, так что ты представляй.

В остальном на жизнь жаловаться грех, тем более что некому, поэтому унывать не стоит. А роман прочитай. Может, он и не так хорош, как мне кажется, но уж и не так плох, как покажется критикам.

Не знаю. Может, даже я и не помру. Написал же Достоевский «Игрока» за тридцать дней, и ничего, выжил. Может, зря я тебе всё это написал, ерунда, может, это всё. Слетать бы нам с тобой на море. Легли бы в шезлонги, читали бы книги по читалкам, чтоб не отсвечивало, любовались бы кордебалетом в кафешантане «Дикая Гавань». Юбки у этих девчонок чисто возвышенный срам. Мечты… Ты тоже мечтай. Мечта, она как путеводная нить. Даже если в тупик заведет, все равно сколько-то с интересом походишь. А это посреди общей бессмыслицы самое главное.

Москва. Февраль. Тихомир Вяткин в гости приехал. Много лет с ним не виделись. Пошли в спортзал. Бежим на дорожках, потеем. Рядом толстый мужик бежит с титьками. Еле бежит, на лице предсмертная маска, пот брызжет, как вода из-под колес, но бежит. Тут Тихомир свой тренажер выключает, подходит к мужику, ставит его тренажер на паузу и говорит:

– Вы очень крутой, я бы так не смог. Простите, что остановил… просто хотел, чтоб вы это знали.

Мужик в шоке, лепечет:

– Спасибо. Я стараюсь.

Блин, думаю, Тихомир, только не обнимай его, он же весь потный! Обнял. Я признаться, подзабыл, какой он… Тихомир.

Вышли из зала, пошли в кофейню напротив. Девчонка лет двадцати в одной рубашке без куртки из салона сотовой связи выскочила. Продавщица, видимо. Тихомир путь ей преградил, одним движением снял с себя куртку, она расстегнутая была, и накинул девушке на плечи.

– Бегите! Я тут подожду.

Девушку закоротило на месте. Как? Чего? Куда? Не понимает, как реагировать. Нашлась.

– Спасибо! Я сейчас! Деньги разменяю.

И побежала через дорогу в торговый центр, откуда мы с Тихомиром пришли.

Я посмотрел на Тихомира:

– Зачем? Она бы не умерла, добежав в рубашке.

– О ней позаботился незнакомый человек, она получила этот опыт. Когда-нибудь она тоже о ком-нибудь позаботится.

– Не факт.

– Не факт. Но шансы увеличились. Ты замечал, что мы живем в обществе, где не принято заботиться, говорить ласковые слова? У нас вообще острый дефицит нежности.

– И ты решил все это восполнить?

– Мне нравится быть заботливым, нежным, отзывчивым. А все остальные, даже ты, будто этого стесняются.

– Да не стесняемся. Просто это как-то… кринжово, стыдненько. Смешно, я не знаю.

– Это из-за нормы.

– Чего?

– Добро, как и зло, – это отклонение от нормы. Добро ненормально. Быть ненормальным, слыть ненормальным человеку тяжело. Беда в том, что у нас норма ненормальная, но мы все равно продолжаем за нее держаться. Вообще…

– Где твой телефон?

– В куртке.

– Деньги?

– Какие-то лежали. Ты думаешь?..

Я стащил куртку, швырнул Тихомиру и побежал в торговый центр. Девушку я не нашел.

Позже выяснилось, что девушку звали Ольга Конькова, она действительно работала в салоне сотовой связи, ушла разменивать деньги и не вернулась. Тихомир написал заявление. В куртке у него лежал айфон 14 Pro Max и около пятидесяти тысяч рублей. Тихомир – шахматный гроссмейстер и топовый шахматный тренер. Он не беден.

На следующее утро мне позвонили из полиции. Тихомир спал в гостевой комнате. Он заночевал у меня – мы засиделись за полночь, решая шахматные этюды и блицуя на щелбаны.

Я зашел к нему в комнату, сел в ноги:

– Тихомир, твою куртку нашли. Я съезжу, заберу.

Тихомир сел в постели.

– Давай вместе.

– Да не надо. Там отделение милиции рядом с моим офисом. К Палычу забегу.

– Он же в Барселоне?

– Вернулся вчера. Не парься, короче.

– Зачем ты лжешь?

Помолчали.

– Потому что правду не хочу говорить.

– А ты говори.

– Девчонка – из бывших наркоманок. Деньги с телефоном у тебя в куртке нашла, крышу сорвало, поехала колоться. Передоз. Ты только не вини себя. Во-первых, ты не знал. Во-вторых, она бы все равно убежала, гоняла эти мысли, искала подходящего случая.

– Где она?

– Где и куртка. В морге.

– Я должен ее увидеть.

– Зачем?

– Я должен ее увидеть.

– Зачем, блядь?

– Ты можешь сделать так, чтоб я ее увидел? Если не можешь, я…

– Могу. Хочешь пить эту ебаную чашу до дна – поехали пить!

До морга мы доехали в молчаливом такси. Тихомир был в моей запасной куртке. Мы вышли из машины и спустились в подвал. К нам вышел помощник прозектора. Тихомир смотрел в пол, я объяснил:

– Здравствуйте, мы за курткой.

– Идемте.

Помощник провел нас длинным коридором и завел в кабинет. В углу кабинета из черного пакета торчала куртка Тихомира. Довольно дорогая, надо сказать. Тихомир на нее не взглянул. Я бессмысленно уточнил:

– Телефон, деньги?

Помощник усмехнулся:

– Конечно, нет.

Я достал из-за пазухи свою последнюю книжку, вручил ее помощнику:

– Подарок.

Тот взял, завертел с интересом, увидел мое фото на задней стороне, сравнил с моим лицом. Я сказал:

– Давайте я вам подпишу.

– Давайте. А я вам?..

– А вы пустите нас на пять минут к Ольге Коньковой.

– Зачем?

– Попрощаться.

– Хорошо. Только сначала подпишите.

Я достал ручку и написал: «Пусть вас шокирует эта книга, а не эта жизнь». Помощник остался доволен.

Я взял пакет с курткой. Помощник предупредил:

– Куртка заблевана, аккуратно доставайте. Пойдемте. Пять минут.

– Она вскрыта?

– Завтра. Выходной.

Я посмотрел на Тихомира – он был бледен.

Помощник отвел нас в небольшую холодную комнату, где на железном столе лежала Ольга Конькова под брезентовой накидкой. Я прикрыл за помощником дверь и подошел к Тихомиру. Он посмотрел на меня как-то дико и медленно приспустил с Ольги брезент, обнажив только ее лицо. Я смотрел на нее и не верил, что прошло меньше суток, что за такое короткое время… Она так нелепо, так неуместно смотрелась на этом столе. Будто живого человека заставили изображать мертвого.

Тихомир протянул руку, замешкался, но все-таки положил ладонь Ольге на лоб.

– Отец Небесный, на руках молитвы…

– Прекрати.

Я забыл сказать. Много лет назад я был пастором в протестантской церкви, «рожденным свыше христианином». Тихомир был моим левитом, то есть «лидером прославления». Надо сказать, в ту пору мы часто молились за людей с возложением рук.

Тихомир посмотрел на меня и брякнул:

– Воскреси ее.

Горе, видимо, и не на такое способно.

– Я не могу.

– Попробуй, попытайся. Ты людям слово говорил, они пить бросали на всю жизнь, курить бросали!

– Мне бы самому бросить.

– Я хочу сделать для нее все. Помолись на иных языках. Помолись, и, если она не воскреснет, значит, такова Воля Божья.

– Я забыл их.

Тихомир скуксился. Нежность, забота, как там у него?

– Хорошо. Но если она воскреснет, возиться с ней будешь ты.

– Обещаю.

Из-за двери раздался голос помощника:

– Мужики, чё-то пиздец страшно. Она реально, что ли, может воскреснуть?

Я ответил:

– Сейчас увидим.

Про себя я подумал так: «Когда расстраиваешься из-за того, что не воскресла, перестаешь расстраиваться из-за того, что умерла». Когда человек умирает – это трагедия, потому что он был жив. Когда человек не воскресает – это трагедия, потому что он был мертв.

Я подошел к столу и возложил руку Ольге на лоб:

– Эшта истана минта, хонте изоро висенто, эрдано варамунта кинуца суна, энтеро канто миртено, ишта рох сонте…

Иной язык не передает информацию, он передает энергию. Из меня била чудовищная энергия. Она шла из-под наста вербалики, из бессознательности, которой способствует эта абракадабра. Но это была моя энергия, не Его.

Обессилев, я сел на пол. Тихомир опустился на корточки. В комнату зашел помощник:

– Вы, мужики, пиздец ебнутые. Но я вот сколько работаю… Вы первые попытались. Я даже чё-то не понимаю, как к этому относиться, потому что ну… Идите, короче, пять минут прошли.

Тихомир накрыл Ольгу брезентом, и мы ушли.

Сижу в кинотеатре «Художественный», смотрю фильм Вуди Аллена на французском. Пребываю в таком, знаете, спланированном счастье. На самом деле мне просто приятно. Я не заметил, в какой момент «приятно» стало для меня синонимом счастья, но, видимо, это была точка бифуркации, понять бы только, я теперь хаос или высший порядок.

В кино я приехал с Юлией и Владимиром. Владимир – друг нашей семьи, ему чуть за пятьдесят, он известный галерист, знаток, но не апологет современного искусства, что, конечно, вызывает симпатию. Я завидую его умению естественно носить классические пиджаки. В нем есть что-то от римского патриция: пьет не напиваясь, разбирается в винах, физически одарен, умеет вести светские беседы. А еще в нем есть здоровая уверенность человека, который никогда не был бедным. Он ухаживает за ногтями, представляете? Я тоже за ними ухаживаю, но с помощью зубов, непозволительно страстно. Владимир в каждый момент времени понимает, чего он хочет. На мой взгляд, он витальный гений, который обставляет мир вокруг себя, как обставляют любимый дом.

Юлия надела короткое черное платье и драгоценности. Они с Владимиром выпили бутылку Moёt на двоих перед самым выходом, и теперь ее глаза блестели либидиным блеском. Это я так вольно скрестил либидо и лебедя. Кто-то же должен был их скрестить. Я знал, что, когда мы вернемся, Юлия затащит меня в ванную. Интрига была в том, кто в этот вечер будет рабом, а кто господином. Я хотел быть рабом. Я знал, что она не привела зону бикини в цивилизованный вид, что случается крайне редко, поэтому не мог не мечтать побродить губами в варварских зарослях.

Здание кинотеатра «Художественный», кроме того, что там кинотеатр, приятно своей историчностью. Тут легко представить какого-нибудь Хемингуэя, сидящего с печатной машинкой за столиком ресторана, пока Михаил Булгаков умирает в туалете от передозировки.

В «Художественный» мы приехали на такси. Предновогодняя Москва лихорадочно мигала огнями. Всю дорогу мне казалось, что в этот дом, или в тот, или вот в этот, или вон туда обязательно влетит боевой дрон. Напряжение, которое копится и витает в городе, я, может быть, выдумал, но даже если так, то выдумал я его достаточно правдоподобно, чтобы ощущать тошноту.

Никак не могу привыкнуть к московской зиме: слишком уж она напоминает пермскую осень. Пермь приучила меня к контрастам, и это касается не только погоды. Пожалуй, погоды это касается меньше всего. В этом моя проблема. От криминальной жизни, исполненной первобытных драм, душа неминуемо огрубевает, как член развратника. Приходится прилагать известные усилия, чтобы приучить ее к удовольствиям более тонким, чем наркотики, пьянство и игра в прятки с Фемидой. Я буквально ору на нее, требуя наслаждаться книгами, музыкой, стихами или, как сейчас, французской речью.

На входе в «Художественный» нас встретил швейцар – крепкий бритоголовый мужчина лет пятидесяти. Мы были с ним настолько уловимо похожи, что как из одного яичка. Он смотрел на нас, когда мы сдавали одежду в гардероб, стоя в двух шагах. Мы встретились с ним взглядами, шагнули друг к другу и крепко пожали руки. Это сложно объяснить. Мы с ним были одной крови, если хотите, одного происхождения. Типа вокруг эти педерасты-москвичи, но мы-то с тобой, а, мы из другого теста, мы не с ними, мы… ну!

Я часто пожимаю такие вот странные руки. Иногда я жалею, что моя память недостаточно эйдетическая, иначе я бы вспомнил все пожатые мною руки и написал роман, который так бы и назвал – «Руки».

Я люблю пропускать Юлию вперед, мне приятно класть ладонь ей на спину, чуть выше бедер и ловить краткий миг, когда моя ладонь идет вместе с нею, сопровождает ее и немного контролирует, как в легком танце. Юлия считает, что я «уминаю траву на ее спине». Видимо, она хочет, чтобы я повалил ее в траву и как следует оттрахал на лоне природы. Только сейчас это понял. Чудесно.

Фильм Вуди Аллена в оригинале называется «Ирония судьбы». Но из-за того, что россияне уже травмированы фильмом с таким названием, у нас его перевели как «Великая ирония». Ничего великого, надо сказать, в той иронии нет. Аллен, как обычно, поженил богатого пустого человека с человеком небогатым и «настоящим». В этот раз пустоват оказался мужчина, а густа и обильна – его супруга. Нет, она не попала в Париж 1920-х, чтобы с открытым ртом слушать Фитцджеральда и его друзей-алкоголиков, – она просто встретила одноклассника, естественно, писателя, разумеется, бедного, но весьма сердечного. Я сидел в темном зале, гладил под платьем Юлину ногу, наслаждался приятными цветами фильма и возбуждался на французскую речь, когда справа от меня заговорила молодая красивая породистая девушка. Она пришла в кино со своим молодым человеком, очень похожим на любовника главной героини. Не точь-в-точь, конечно, было бы странно, а как бы похожим своим вегетарианством, ужасной безобидностью, которую хочется топтать.

Молодая-красивая-породистая сказала:

– Не понимаю, как она могла променять такого мужа на этого неудачника.

Ее молодой человек безобидно улыбнулся. Я наклонился к уху девушки:

– Вы бы не променяли?

Девушка взглянула на меня и улыбнулась небезобидно. Ее слишком белые зубы в полумраке смотрелись неуместно.

– Конечно, нет. А вы?

– От меня можно ожидать чего угодно.

Мы говорили, наклоняясь к ушам друг друга. Я чувствовал ее духи, чуть резковатый цитрус. Вообще, это было довольно забавно. Я продолжал гладить ногу Юлии, а нюхал собеседницу, сигнал от руки и сигнал от носа, тактильный и обонятельный, встречались где-то в моем мозге, щекоча его перышком, а еще эта французская речь…

– Я бы с таким даже в кино не пошла.

– А если вы уже пошли?

Девушка повернулась и посмотрела на своего парня, потом на меня и, кажется, почувствовала себя не на вершине мира. Я сел прямо, я хотел, чтобы она пожила в этом состоянии, когда драма на экране вдруг перетекает и соединяется с зарождающейся драмой внутри тебя, потому что граница между тобой и героем вдруг исчезает, и ты смотришь уже не «про них», а про себя, про вас, хотя, быть может, никаких «вас» уже не существует, по крайней мере экзистенциально. Аллюзии, метафоры тем и страшны, что из них может вытечь все что угодно. Я знал, что девушка прямо сейчас ищет сходства и различия между своим парнем и парнем героини. Скоро она начнет искать сходства между собой и ею. Мне было приятно сидеть рядом и думать об этом.

Фильм двигался к развязке. Французский в меру солнечный лес приятно ложился в глаза, отемненные залом. Герои собрались на охоту, где, вероятно, все и разрешится. Девушка шепнула мне в ухо:

– Я бы сходила на охоту.

Я вспомнил, как в детстве отец взял меня на охоту и заставил перерезать глотку лосенку. Снег и кровь. Не тогда ли начался мой крестовый поход за контрастами?

Я спросил:

– Кого бы вы хотели убить?

– Уток.

– Почему?

– Они летят, падают. Красиво.

Я посмотрел на девушку. Ее глаза блестели либидическим блеском. Было в них и что-то заговорщицкое, провинившееся милой виной. Темнота нежно подсвечивала ее лицо.

Девушка спросила:

– А кого убили бы вы?

– Вашего дантиста. У вас слишком белые зубы.

Юлия больно и внезапно ущипнула меня за руку. Я наклонился к ее уху:

– Я вылижу твое прощение.

– Как вульгарно.

– Вульгарно ревновать.

– Я не ревную. Просто люблю причинять тебе боль.

Фильм вышел на финишную прямую. Вуди Аллен сумел удивить. И девушка тоже. Она опять воспользовалась моим ухом. Никогда не думал, что моим ухом так легко воспользоваться.

– Это мой брат.

– Что?

– Я не с парнем пришла, с братом.

– А я пришел не с сестрой.

– Да я поняла.

Я подумал расстроиться своей непроницательности, но посмотрел на Владимира и не стал. Такие люди, как Владимир, иногда просто должны быть рядом, сыпать репликами им не обязательно. Владимиры рассекают жизнь, как дельфины море, а вода и водоросли, как известно, к дельфинам не прилипают, будут они расстраиваться из-за всякой ерунды, пролетевшей мимо.

Фильм закончился. Мы вышли в холл. Девушка расчесывала волосы, которые оказались такими же избыточными, как зубы: слишком густые, слишком длинные. Мы встретились взглядами. Тут я заметил швейцара и встретился взглядом и с ним. Вдруг я понял, что такое хорошее кино. Хорошее кино – это когда ты смотришь глазами режиссера вглубь самого себя.

Пожалуй, когда-нибудь Юлия меня убьет. Наверное, это произойдет во сне. Но не сегодня. И вряд ли завтра. Убивать мужа в новогоднюю ночь – это верх вульгарности. Не хотелось бы ошибиться, как с братом девушки. Кстати, рабом в тот вечер был я. Это так естественно, я ведь та-ак провинился.

Надо чаще бывать в кино, вот что я думаю.

2022 год. Я написал восьмисерийный сценарий сериала про блокадный Ленинград. Это такая увесистая фигня, вроде «Щегла» Донны Тартт. Всегда хотел трахнуть женщину по имени Донна. Ах, анна Донна, анна Донна!

В сценарии есть сцена, где родители выбирают, какую из двух дочерей кормить: прокормить обеих нельзя. Собственно, на этой сцене я и сорвался. Обычно я держусь, но тут угостили. Медсестра откачала, очнулся на ступенях парадной. Головой на круглых коленях. Медсестра держала мою голову ладонями, очень интимно, не хотелось вставать.

Медсестра легонько похлопала меня по щекам:

– Вы здесь?

– Здесь.

– В госпитализации нуждаетесь?

Я сел и прислушался к себе:

– Нуждаюсь.

Тут я заметил врача – грузного мужчину лет шестидесяти. Он стоял ниже по лестнице.

– Молодой человек, больниц, где лечат ваше заболевание, не существует.

Медсестра почему-то решила за меня бороться:

– Лев Борисыч, давай отвезем его в клинику неврозов?

– У вас есть психическое заболевание?

– Заболевания нет, есть расстройство – биполярное аффективное.

Медсестра обрадовалась. Вот уж не думал, что смогу обрадовать кого-то своим диагнозом.

– БАР как раз их профиль. Пусть ляжет на месяц – хуже не будет.

Врач согласился:

– Хорошо, поехали.

Я похлопал себя по карманам – мои соупотребители хоть и вызвали скорую, но телефон украли. Я сначала расстроился, а потом подумал, что, может, и к лучшему. Исчезну на месяц, уйду со всех радаров, попробую себя пересобрать. Ирина уехала домой в Нижний, не хватится. Сценарий подождет, Романов улетел в Эл-Эй.

– Молодой человек, вы едете?

– Еду, молодая медсестра.

Спускаясь, я не нащупал банковской карты. В кармане был только ключ от моих апартаментов на Петроградке. Я жил в дивном историческом здании, где такая влажность, что элементарные трусы сохнут два дня. Правда, рядом текла Малая Невка, хорошенькая река, на берегу которой я любил пить кофе и курить. Это примиряло.

У меня была временная питерская прописка, полис и таинственный паспорт без прописки. Всего этого богатства хватило, чтобы меня взяли в клинику неврозов. Она находится на Васильевском острове, на пятнадцатой линии. Три этажа с высокими, как проза Достоевского, потолками. Я попал на второй, во второе отделение. Медсестра показала мне мою шестую комнату, тут без отсылок, просто факт, и велела подняться на третий этаж в кладовую, чтоб получить одеяло и белье.

Я поднялся и встретил там кладовщицу Катерину. Она была роскошной в кустодиевском смысле этого слова. Халат обтягивал ее, как веревочки кусок хамона. Она шла ко мне из утробы кладовой, а я хотел перегрызть веревочки.

– Новенький?

– Нулёвенький.

– Из какого отделения?

– Второго. Меня Паша зовут.

– Катя.

– Не, не Катя. Катерина.

– Катерина…

Будто на вкус попробовала.

– Вот белье, вот одеяло. Вдень.

– Да хоть в ночь.

– Остроумный больно!

– Вы видели картины Кустодиева?

– Нет.

– Посмотрите. Там вы нарисованы.

– Да иди ты. Мне работать надо.

В клинике жизнь текла медленно, как в фильмах Джармуша, и так же красиво, искушая вовсе поставить ее на паузу и рассматривать. Или даже фотографировать, как я фотографировал «Июльский дождь». Конечно, я влюбился в Евгению Уралову. Но чем я хуже Визбора? А чем лучше? Вот именно.

Клиника неврозов – это такое место, где под одной крышей собралась туча тонкочувствующей питерской молодежи. Поэтому раз в месяц гремела гроза – во дворе проходил поэтический конкурс.

Я жил в палате с Колей и Эдгаром. Коля был юн и настолько красив, как молодой Делон, что я назвал его Аполлоном, а потом все стали звать его Аполлоном.

Эдгар был из богатой армянской семьи, что звучит как масло масляное. Поэтому Эдгар стал Мидасом. В новом имени его смущало только обилие нецензурных рифм к нему.

Надо сказать, с Аполлоном и Мидасом я жил физически, потому что экзистенциально я жил с Ольгой. Она была красивой высокой брюнеткой с короткой стрижкой и питерской поэтессой. О своих отношениях с литературой я умолчал. Не то чтобы я получал удовольствие от четырех своих тайных книг, когда Ольга мечтала вслух об издании первой, но и неудовольствия я не испытывал.

В Ольге подкупали небритые подмышки, челка до носа и небрезгливость. Как-то за завтраком я неловким движением сорвал кутикулу, из пальца потекла кровь. Ольга взяла мою руку и положила палец себе в рот. В духе эротизма и всего такого. Мидас, который протирает ложку спиртовой салфеткой, прежде чем ее взять, убежал вон.

Однажды во дворе Ольга подошла ко мне и поставила ногу между моих ног, едва не прищемив член.

– Я хочу трахаться, Вергилий!

– Как скажешь, Беатриче.

Не спрашивайте. Игры, игры…

– Через полчаса в душе.

– Да будет так.

С Беатриче мы часто говорили как позеры или в духе метаиронии. Тут всё в духе метаиронии, что бы это ни значило. Нам было важно удивить сказанной фразой, а не сообщить ею информацию.

Был день, когда мы говорили как Джейк Барнс и леди Брет Эшли.

– Милый, я так скучаю по твоему члену.

– А уж я-то как скучаю.

Мы с Беатриче договорились общаться из свободы, не оглядываясь вообще ни на что, кроме голоса внутри. Или голосов. Идиотский такой договор.

В душевой мы изучали друг друга, как Дроздов природу. Душ не закрывался, поэтому наш покой, вернее беспокойство, стерегли то Мидас, то Аполлон.

Приближался поэтический конкурс. На победу, по общему мнению, претендовали Беатриче и Лена. Лена была врагом Беа. Красивая платиновой красотой, она вполне себе подходила на роль матки нашего улья. Статная, она носила свою грудь перед собой, как ловкий мужик арбузы. А еще у нее был пирсинг в носу – кольцо, и мне постоянно хотелось щелкнуть по нему ногтем – щелк! А еще они с Беа жили в одной комнате, отчего антагонизм между ними обрел какой-то бабий, расчесочно-прокладочный привкус.

Поэтический вечер проходил в круглом дворе клиники на сколько-то вместительной веранде. Во дворе россыпь лавок и две лужи, придающие пейзажу жилой вид. В лужи почему-то хотелось плюнуть.

Около часа я, Беа, Мидас и Аполлон слушали выступающих. Их можно разделить на два лагеря: домашний рэп по рецепту Гуфа и домашние стихи по рецепту Бродского. Даже внутри я не гундел про вторичность, радуясь отменному вкусу. Потом вышла Лена. Беа взяла меня за руку. Лена прочитала что-то в духе Бориса Рыжего. Это было свеженько. «Огоньки снегирей превращают деревья в корабль…»

Последней вышла Беа и прочитала про любовь в душе и в душе. Слишком натуралистичное стихотворение, вызывающее чувство неловкости, будто зашел в лифт, а там люди детишек делают. Все-таки про любовь надо писать, когда она преставится. Большое видится издалека, бла-бла-бла.

Беа села мне на колени и прошептала:

– Она выиграла. Блядь.

Я усадил Беатриче рядом и вышел на типа сцену. Участвовать мог любой. Но стих каждого проверяли в интернете, чтоб точно свой, не сворованный от любви.

Я вышел, ребята притихли. Вроде помню один:

Регина шла по Никольской, ловя на себя собачьи взгляды мужчин. Если б она могла восхищаться собой так же, как эти дворняжки, какой бы счастливой она была. Но Регина не могла. В каком-то смысле она была ходячим оксюмороном. С одной стороны, 97/63/99, 178 см, 28 лет, пепельные волосы до поясницы, лицо, удачно вобравшее в себя удмуртскую и русскую кровь, работа стюардессой международных рейсов, папа и мама – бизнесмены, есть квартира на «Баррикадной», полный комплект.

С другой стороны, Регина будто спала и видела чужой сон про чужую жизнь, чужую работу, чужое тело. С годами эта сонливость только усиливалась. Даже не сонливость – флегма. Регина ничего и никого не хотела. Она не понимала, почему она не хочет красивых и успешных мужчин. Почему она не любит есть вкусную еду. Почему самые великие фильмы вызывают у нее лишь полумертвую усмешку. Даже оргазмы, которых она чаще всего добивалась вибратором, были не «вау!», а тихим «ой». Но больше всего ее бесило, что она не может влюбиться. Просто, сука, как все, влюбиться. Пару лет назад Регина пошла к психотерапевту, заподозрив у себя депрессию. Ей пришлось сменить пять врачей, пока она нашла глаза, связанные напрямую с мозгом, а не с членом. Однако, какие бы пилюли ни пила Регина, все тщетно. Легче было только на работе, где некогда думать, где ты как бы играешь роль, где ты – не ты. Жаль, нельзя работать круглый год.

Обогнув запруду китайцев, Регина подошла к летней веранде знаменитого ресторана. На веранде сидел мужчина в белой футболке с Майли Сайрус и таким первобытно-привлекательным лицом, что Регина подумала: гоминид. Почувствовав ее взгляд, мужчина поднял глаза, улыбнулся (ну и зубы) и приветливо замахал рукой. «Не взлети», – подумала Регина и подошла к столику. Мужчина встал и протянул руку со шрамом.

– Борис, рад, что вы согласились.

Регина пожала руку. Не потная.

– Регина, мне нетрудно.

– Садитесь.

Борис отодвинул стул, Регина села. «Даже на задницу не посмотрел. Гей, что ли?»

Задвинув стул, Борис сел напротив и протянул Регине меню.

– Сначала поедим, а потом?..

– Я не люблю есть.

– Я тоже. Кофе?

– Кенийской обжарки.

– Попробуйте танзанийскую, она мягче.

– Не люблю мягкое.

– Любите твердое?

– В контексте нашей странной беседы – да.

– Так значит, Кения?

– Как вы быстро соображаете.

Борис заказал два кофе и опустил подбородок на сцепленные руки.

– Давайте для начала контекст, раз вы так любите контекст.

– С чего вы решили, что я люблю контекст?

– Вы только что о нем говорили.

– Говорить и любить – не одно и то же.

– Вы как-то враждебно настроены. Зачем вы пришли?

– Начальство сказало прийти и дать интервью. Я пришла. Спрашивайте.

– Я хочу, чтобы вы стали моим единомышленником, чтобы вы вникли…

– Во что?

– Слушайте. Я сценарист. Делал фильм «Общага», «Первая помощь», сериал «Абрек». Сейчас я пишу сценарий, где стюардесса влюбляется в физика-теоретика.

– Ядерщика.

– Простите?

– Вы пересказываете мне фильм «Еще раз про любовь» с Татьяной Дорониной.

– Вам он понравился?

– Мне чего-то не хватило.

– Мне тоже. Мне не хватило гениального физика, который открывает стюардессе тайны Вселенной. И веселой стюардессы, которая являет ему нежность, любовь, легкость, простоту. Я не увидел столкновения двух миров. В этом фильме они будто интеллектуально и эмоционально равны. Мне не хватило чуда любви, когда она сшивает, казалось бы, несшиваемое и создает гармонию.

– Как-то все это по-идиотски, но красиво.

– По-идиотски – это ничего, это мы отмоем. Первая сцена у нас такая. Летит самолет, вдруг с ним что-то происходит, аварийная ситуация, все в панике. Тут встает наш физик-теоретик и объясняет стюардессе, как все исправить. Стюардесса бежит в кабину, пилоты следуют рекомендациям, самолет благополучно садится. Как вам?

– А что сломалось?

– Вот! Вы мне и скажите, что такое могло сломаться в самолете, чтобы физик-теоретик мог помочь пилотам.

– Ничего. Обычно аварии происходят при взлете или посадке, на высоте это редкость. Тем более физик-теоретик не может знать самолет лучше пилотов.

– Как же нам сделать его героем?

– Пусть он посадит самолет. Только не «Боинг», там два пилота, вероятность, что они выйдут из строя одновременно, ничтожна.

– А какой?

– Какой-нибудь джет, на шестнадцать мест. У пилота инфаркт, физик сажает.

– Маленький самолет как-то не очень смотрится. А если пилоты поели и траванулись?

– Перед полетом пилоты едят еду из разных источников, не одну и ту же.

– Блин. Как же тогда…

– Пусть летит на джете. Спасти семнадцать человек – это тоже подвиг.

– Почему семнадцать?

– Плюс стюардесса. Или вы ее за человека не считаете?

– Все я считаю, просто не сообразил.

«Он ни разу не посмотрел в мое декольте. Нахрена я это платье надевала? А зачем мне, чтобы он посмотрел?»

– Вы гей?

– Нет. Почему вы так решили?

– Вы не смотрите на меня.

– Вот же, смотрю.

– Как мужчина не смотрите.

– А, это. Я секс не люблю.

– Вы женаты?

– Да. Но у жены другие сексуальные партнеры. Я как-то из командировки приехал, а она там с двумя сексом занимается.

– А вы что?

– Ушел в кафе за углом, выждал два часа и вернулся. Их уже не было, а она душ принимала.

– Как вы так живете? Это же… Это пиздец.

– Ей постоянно надо, я все время пишу – книги, сценарии, у меня вся энергия туда уходит. А ей что делать – ей хочется. Но если этот аспект опустить, мы душа в душу живем, как родственники.

– Не верю. Я тоже секс не очень. Но если б мой мужик трахал каких-то баб прямо дома…

– А если б вы этого мужика любили?

Регина поежилась.

– Страшная штука – любовь.

– Очень страшная. Как огонь. Или океан. Вы сказали, что вам секс не очень. Почему? От вас глаз не оторвать.

– От тебя.

– От тебя.

– Не знаю. Я не могу расслабиться в присутствии другого человека. Я в напряжении и тупо жду, когда эта херня закончится.

– Но есть же способы расслабиться. Куннилингус.

– Не, от него я вообще напрягаюсь. Такая беззащитная поза, вдруг он мне клитор откусит?

– Жесть.

– А ты любишь делать куннилингус?

– Наверно. Понимаешь, в сексе слишком много звериного, доминирование и все такое. А куннилингус – это нежность.

– Сделаешь мне?

– Ты шутишь.

– Шучу, конечно. Сделаешь?

– Ну, сделаю. Поехали ко мне, а после закончим интервью.

– На метро?

– На такси. Я никогда не езжу на метро.

– Я начинаю тебя уважать.

В такси оба сели на заднее сидение. Их руки лежали между ними. Регина и Борис посматривали на них, думая подвинуть, соприкоснуться, но ни тот, ни другая этого не сделали. Через двадцать минут они приехали.

Борис жил в двадцатипятиэтажном доме в Строгине, его окна выходили на Строгинский затон. В вестибюле Регина задержалась у шкафа с ненужными книгами, выудила оттуда «Закат Европы» и засунула в сумку. Борис нашел это ретроградным, но милым. Зашли в лифт. В лифте Борис сказал:

– У меня есть виски. Давай раскрепостимся. Ну, ты говорила про напряжение.

– Нет. Давай попробуем сблизиться без стимуляторов.

– И симулякров.

– Чего?

– Да это я так.

Вышли из лифта, зашли в квартиру, разулись, прошли в спальню, испуганно сели на кровать. Вдруг Борис навалился на Регину, опрокинул на спину и обрушился поцелуями. Регина с трудом отжала его от себя.

– Сдурел?

– Ну, по-мужски типа…

– Я не хочу по-мужски, я хочу нежно-нежно. Давай так. Я иду в ванную, споласкиваюсь, возвращаюсь сюда голой, ложусь в кровать, накрываюсь одеялом, ты залезаешь под одеяло и лижешь меня. Только очень-очень нежно.

– А трогать? За грудь?

– За грудь нельзя.

– А ноги вот так обхватить?

– Ноги – можно.

Регина ушла в ванную, полилась вода. Борис разделся и посмотрел на себя в зеркало. Никакого физического возбуждения он не заметил. Через две минуты пришла Регина и молча залезла под одеяло.

– Иди сюда.

– Иду.

Борис залез под одеяло и стал как мог нежно ласкать Регину. Руками он чувствовал, как она напряжена. Ложась удобнее, Борис нечаянно пукнул. Регина взорвалась смехом. Борис вылез из-под одеяла и сел на колени. Регина моментально успокоилась.

– Ты чего вылез?

– Так, всё. Прости меня, я не хотел…

– Всё хорошо! Продолжай. Только не под одеялом, сверху, хочу видеть тебя.

Долго ли, коротко… Коротко. Все кончилось. Борис подполз к Регине и лег рядом.

– Теперь я должна сделать тебе приятно.

– Это необязательно.

– Нет-нет, иначе нечестно. Как ты хочешь?

– Ну, так же. Не-не, не сейчас, дай отдышусь.

– Ну ладно.

Регина оглядела квартиру, отметила картину с тремя кошками у ручья. Акварель? Гуашь?

– Слушай, только сейчас сообразила. А где твоя жена?

– Ты правда хочешь это знать?

– Ну хочу.

– Ну ладно.

Борис посмотрел на Регину, подошел к шкафу и распахнул его. На полке стояли три колбы, наполненные формальдегидом, в колбах были человеческие головы – одна женская, посередине, две мужские, по краям.

– Это жена, а это те двое, которые ее трахали, когда я приехал.

Борис улыбнулся. От этой улыбки внутренности Регины превратились в холодный студень. Она вылезла из кровати и вжалась в угол комнаты. Борис закрыл шкаф и непринужденно вернулся в постель.

– Ты чего там стоишь, ложись давай.

Регина отлепилась от стены и шагнула к Борису.

– Отпусти меня, пожалуйста.

Борис сел и сделал лицо типа «ну ты даешь!».

– Регина, ты что? Ты поверила, что ли? Это муляжи! Сериал про маньяка снимаем.

Борис вскочил, открыл шкаф и потряс колбой.

– Регин! Ну прости! Хотел, чтобы ты получила этот невероятный опыт. Извини.

Борис вернул колбу на место, подошел к Регине и обнял ее, она тоже к нему прижалась, но от шкафа глаз отвести не могла. Борис увлек Регину в кровать, и они снова легли.

– Ну у тебя и шутки. Я почти с ума сошла.

– Ну прости. Зато какой опыт.

– Да какой опыт, вся жизнь перед глазами. Слушай, можно я тебя потом отблагодарю? Ну, в смысле минета?

– Конечно. Без проблем. Блин, испортил все этой шуткой.

– Да не. Просто, ну, надо переварить. Слушай, можно я домой пойду?

– Регин, зачем ты спрашиваешь? Ты свободный человек.

– Спасибо.

Регина встала и быстро оделась. Борис ушел на кухню, загремел посудой. Регина ушла в коридор и надевала босоножки, когда в кухонном проеме возник Борис. В правой руке он держал большой кухонный нож, в левом яблоко. Регина застыла.

– Регин, хочешь яблочко?

– Хочу.

Борис медленно подошел к Регине, остановился, поднес нож к яблоку, отрезал дольку и протянул ее Регине, не снимая с ножа. Острие застыло в десяти сантиметрах от ее груди. Регина сняла дольку и сунула в рот, улыбнувшись резиновыми губами. Борис ткнул ножом ей за спину, на дверь.

– Верхняя защелка. Прощай, Регин.

Регина все поняла. Сейчас она повернется к двери и получит нож в спину. Броситься на него? Нет никаких сил, она не сможет бороться. Мама, папа… Как умирать жутко. Как в замедленной съемке, она повернулась к двери, повернула защелку, толкнула дверь и вышла за порог. За спиной щелкнул замок.

Регина дошла до лифта, села и уехала вон.

А через два дня вернулась. Одно дело – секс, кому он нужен, а другое дело – секс, когда головы в шкафу стоят. Вы не представляете!

Я несся за рулем красного «Гранд Чероки», влетел в поворот, завизжали тормоза…

Кто не знает: там между рулем и ногами мало места, однако ее голова влезла. Мы неслись по зеленой летней Перми, а Катя делала мне «кино». Так ведь только в кино бывает.

Детство я провел во дворе грязно-розового двухэтажного дома по улице Доватора на Кислотных дачах. Кислотные дачи – это такая окраина Перми, что даже отдельная страна – Кисляндия. Там действительно много кислого: от разноцветного снега с выбросами Химдыма до общей атмосферы. Но это всё, конечно, ретроспективно, повинуясь не чувству о прошлом, а уму. «Ужасный район, ужасные, ужасные люди!» Район был прекрасным, и люди прекрасные. Я пролетел сосновый бор и повернул на Камскую ГЭС.

Утром дома я съел целый ананас, я где-то услышал городскую легенду, что, если съесть ананас, сперма становится сладкой. Мне хотелось проверить это опытным путем. Не то чтобы я ученый, но научный подход ценю.

– Захотел ананас?

Это Катя. Мне было приятно есть ананас посреди ее незнания и в то же время для нее.

– Захотел.

– Ты никогда не хотел ананас.

– А теперь хочу.

– Ты его так ешь…

– Как?

– Как ребенок кашу. Старательно.

– Он щиплет.

– Маленький мой… бедненький.

Катя погладила мою щеку. Как легко, оказывается, без рук раздвигаются внизу полы моего халата.

Катя потянулась, я перехватил ее запястье.

– Не здесь.

– А где?

– В машине.

Мы ехали по дамбе, справа белой пылью билась вода. В детстве я часто здесь рыбачил, не прямо под шлюзами, подальше. Однажды, мне было двенадцать, я взял с собой Колю – девственника в рыбалке. Мы отплыли на резиновой лодке на середину и встали у тяги, чтобы крутить блесну против тяги и вылавливать сильного гибкого жереха. Я был на веслах, а Коля сидел у якоря – ржавой железяки с примотанной к ней бечевкой. Приплыли.

– Коль, бросай якорь. Слабину дай метра два.

Слабина – это когда приматываешь веревку якоря не сразу, как опустится якорь, впритык к лодке, а через паузу, с дополнительными метрами, чтобы тяга елозила лодку по воде, по этим дополнительным метрам, а не опрокидывала.

Коля бросил якорь и тут же его привязал, не дав слабину. Я был к нему спиной – возился со снастями. Дать слабину было для меня так естественно, что я не подумал проконтролировать.

Один конец лодки, тот, что без якоря, вдруг резко подняло. Лодка превратилась в парус. Мы с Колей оказались в воде. Я успел схватиться за лодку, а Коля не успел, его сразу увлекла тяга. Коля утонул.

Сегодня у Коли годовщина – с той рыбалки прошло ровно двадцать лет.

Миновав дамбу, я съехал на обочину и кончил. Я не извращенец, просто, когда меня позвали на Колину годовщину, я решил превратить поездку в экспедицию, в удовольствие. Во-первых, я ничего не знал о своих соседях и одноклассниках вот уже двадцать лет и мог только гадать, в кого они превратились, а сейчас я получил шанс это исправить, сравнить свои выдумки с жизнью. Так вышло, что никого из них я не искал в соцсетях, хоть и присутствую там анонимно. Я боюсь разочароваться. Но ведь я могу и очароваться, приятно удивиться.

Во-вторых, представьте: под задницей мощный внедорожник, в руках удобный руль, великолепная Катя страстно делает вам минет, дорога ложится под колеса, как японская гейша под самурая, а впереди встреча с прошлым, которое стало будущим.

Катя вытащила голову и села на переднее сидение. Не подумайте, я не заставляю ее делать это, ей нравится. У нее любимая поза 69. Мне даже пришлось отсмотреть двухчасовой мастер-класс по куннилингусу, чтоб хоть как-то соответствовать.

Обычно Катя спрашивает, понравилось ли мне, а я искренне заверяю ее, что очень. Это такой дурацкий, но, на мой вкус, милый ритуал. Однако в этот раз она ничего не спросила, вытащила телефон и углубилась.

– Катя, всё в порядке?

Не отрываясь от телефона:

– Да. Тебе понравилось?

– Очень понравилось.

– Мне тоже.

Я застегнул джинсы, посидел и тронулся в путь.

Нырнув в железнодорожную арку, мы очутились на Молодежной, потом повернули направо и стали взбираться в гору Второго Участка. У гастронома я остановился, мы с Катей вышли из машины.

В пятиэтажке справа жил мой дядя Игорь. Десять лет назад ему поставили какой-то диагноз, какой именно – не помню, помню, что жидкость для смазки суставов необратимо покидала его организм. Они продали гараж и, кажется, машину, возили дядю Игоря к светилам в Москву, но и светила подтвердили страшное: полный паралич через год, без каких-либо шансов. До болезни дядя Игорь был грязноватым слесарем, выпивал, мог поколотить жену. Если б он был веществом, то был бы мазутом.

Болезнь его преобразила. Полгода он был лучшей неслыханной версией самого себя. Нежно привязался к внучке, сделал кормушку для птиц, сводил жену в ресторан. Как-то он позвонил внучке, ей семь лет было, поговорил ласково, достал портупею, в которой штурмовал Кандагар, прицепил к ручке двери и как-то сидя самоудавился. Он решил, что время пришло, дальше опасно, можно стать обузой.

Я однажды попробовал воспроизвести его способ удушения: портупея, дверная ручка. Сел, накинул петлю и понял, что тут надо душить себя до конца, иначе встал, и всё. То есть это было самоубийство не через механику, над которой не властен, а прямое, до последней секунды уничтожение себя. Жил как дурак, а умер аристократом духа.

– Почему как дурак? Обычно жил.

– Катя, я его не оскорбляю. Просто жалко, что он так всю жизнь не прожил, как последние полгода.

– Он же не самурай, чтобы всю свою жизнь прожить в присутствии смерти.

– Что ты гуглила в машине?

– Я записала тебя к урологу. На обратном пути заедем.

– Зачем?

– У тебя сперма сладкая. Это симптом рака простаты.

Я растроганно засмеялся.

– Это симптом ананаса.

– Так вот почему ты ел его с такими хитрыми глазами!

Разобрались. Подошли к подъезду дяди Игоря, сели на лавку, я закурил. Как неравномерно течет по Перми время. Кругом были девяностые. Девяностые тополя, девяностые листья, девяностые корни, змеями вылезавшие из-под земли, девяностый турник, вбитый между двух деревьев и закрепленный, засобаченный самодельными скобами сверху.

Я подошел к нему, подпрыгнул, подтянулся, скрутил «девятку». Следом на турник запрыгнула Катя. Подтянуться у нее не получалось. Катя пропела:

– Я балласт, женственный балласт!

Я просунул голову ей между ног, посадил себе на плечи и выпрямился. Катя подтянулась.

– Давай еще! Еще!

Я дал. А потом пошел в машину с Катей на плечах. Она очень радовалась этой ерунде.

Мы въехали на Кислотные дачи. Справа серел во всех смыслах убитый кинотеатр. В 1992 году я и мой детский друг Саша Куляпин смотрели тут фильм в пустом зале. Мы пришли на дневной сеанс с кульком мелочи и домашней буханкой хлеба. Соседка тетя Оля работала на Мукомолке, пекла свой хлеб и угощала им нас, до того даже извратив, что от магазинского мы стали отказываться.

Кроме нас с Сашей, на сеанс никто не пришел. В ту пору жизнь взрослых была интереснее кино, а вот жизнь детей – не особо. Не знаю, почему не отменили, но нас пустили в зал. Мы сели ровно посередине, разломали буханку пополам и дружно погрузили зубы в хрустящую корку. Фильм назывался «На последнем дыхании». «Этот парень, мы ведь такими же вырастем, да?»

Через год Саша поедет на электричках к бабушке в Челябинск, нанюхается клея, уснет на рельсах и будет убит скорым поездом. Надо будет заказать хлеба и глянуть Годара.

Слева показался мой дом – Доватора, 30А. Но если не поворачивать, если проехать прямо, там будет кладбище «Кислотные дачи». На этом кладбище лежит мой дед Алексей. Он держал меня маленького на руках, помню беломорину, железные зубы и синие звезды на плечах. Как-то в шестидесятых дед вышел из магазина, из того самого гастронома, и увидел, как участковый подкатывает к его жене, моей бабке. Дед выбил участковому три зуба. Он вообще был настолько огромным и здоровым, что рвал наручники, а гроб ему пришлось делать на заказ и самим копать могилу. Дед всегда казался мне существом другого биологического вида. Правда, этот вид также болел туберкулезом. От него дед и умер.

Я медленно въехал во двор своего дома. Два подъезда, две лавки, песочница, на дворовых веревках висит белье. Мы вышли. Катя потянула меня за руку, мы подошли к песочнице.

– Давай займемся любовью.

– Чего?

– Держи меня за ноги.

Катя приняла упор лежа и запротягивала мне ноги по очереди, стоя на руках. Я сомнамбулически взял ее за ноги. Когда мне было шесть, я дружил с девочкой Женей, пятилеткой. Как-то мы прознали про занятие любовью и занялись ею именно так: она шла руками по земле, а я держал ее ноги сзади.

– Откуда ты знаешь?

Катя встала.

– Ты не понял?

– Что?

– Смотри на белье.

Я посмотрел на белье и увидел свои детские вещи.

– Смотри на подъезд.

Из подъезда вышли мама, папа и маленький я в костюме морячка, мы шли в цирк.

– Смотри туда, вправо.

Я посмотрел вправо. Во двор въехала машина и проехала через мою. Из машины вышли папа и счастливая молодая мама, совсем девочка. Она прижимала к груди сверток. Свертком был я. Следом вышли бабушка и дедушка, сильные, здоровые.

Я все понял.

– Это так моя жизнь перед глазами пролетела?

– Ну да.

Гриша – сын сварщика и домохозяйки, вырос пианистом. Его вопиющие способности были обнаружены в школе мудрой учительницей, которая не только преподавала музыку, но и любила ее, особенно ей нравилась Марта Аргерих, интерпретации Бартока и Листа. Поэтому неудивительно, что Гриша довольно рано начал любить и играть тонкую музыку. Было забавно наблюдать, как крепко сбитый девятилетний мальчишка раскачивается над пианино, трясет рыжими кудрями, изображая простонародным лицом нюансы Дебюсси, для лица этого совсем не предназначенные. Пальцы его тоже для клавиш предназначены не были – толстые, короткие, они рано утеплились волосами и по виду своему тянулись, скорее, к палке, чем к чему-то возвышенному. О пальцах Грише сказала Инна, они вместе занимались. Гриша играл уже лучше всех в школе. Инна не хотела обидеть Гришу, наоборот, она его похвалила.

– Как ты можешь так играть с такими короткими пальцами?

Гриша посмотрел на свои пальцы:

– У тебя длиннее?

Инна выставила ладонь.

– Приложи!

Гриша приложил. Его пальцы были заметно короче. С того дня у Гриша нет-нет да и появлялось отвращение к собственным пальцам. Отсюда, видимо, и взялась его торопливая, как бы захлебывающаяся манера игры. Быстрее закончить и уйти, не смотреть, как эти жирные гусеницы бегают по клавишам. Нет, напрямую он так не думал, просто почему-то чуть торопился и нечаянно создал свой неповторимый стиль.

На музыку в пятом классе Гришу отдала мама. В том же классе Гришу отдал на бокс папа. Два этих вида искусства плохо сочетаются. Папа Гриши как человек потратил себя в Афганистане, а жил на сдачу. Мама Гриши как человек любила детей и вязать из пряжи, остальное терпела. Учительница, определив в Грише абсолютный музыкальный слух и бешеный талант, попросила оставить тренировки по боксу. «Руками, так ласкающими фортепьяно, – чуть эротично сказала она Гришиной маме, – нельзя ничего бить». Мама, перефразировав, уведомила об этом Гришиного отца. «Пусть пианину бросает, – сказал он, – поможет ему на улице это ля-ля?!» В словах отца была правда. На дворе Пермь, начало нулевых, какое уж тут ля-ля? Но мама, как и всякая мама, видела у своего сына большое будущее. Видела концертные залы, женщин в бриллиантах, мужчин во фраках и как оживает частокол смычков, стоит ее сыну тронуть клавиши, родить звук. Отец видел другое. Как его сына-пианиста лупят во дворе хулиганы и он плачет на лавке. В общем, отец и мать тянули сына в разные стороны, готовые его разорвать ради его же блага. Изнуренные борьбой, однажды они поставили Гришу перед собой и велели выбирать: фортепьяно или бокс? Гриша посмотрел на мать. Ее он любил сильнее, все-таки он знал ее на девять месяцев дольше. И она любила его сильнее, так сильно, что его выбор этой любви не отменит. Потом Гриша посмотрел на отца. Отец любил его слабо, часто ругал и наказывал, его любовь нужно было заслужить. Может быть, он его совсем разлюбит, если он выберет фортепьяно? Неудивительно, что Гриша выбрал бокс. Учительница, ее звали Алла, приняла этот выбор как личную трагедию. Ей было двадцать три, она горела педагогикой, а лавина бесталанных учеников еще не погребла под собой ее желание отыскать бриллиант, а отыскав, огранить его, передать эстафету дальше – в музучилище и консерваторию. Она считала это смыслом своей жизни, оправдывающим существование. Без этого смысла оправдать его было нечем. Таким образом, переведя с эфемерного на человеческий, смыслом ее жизни стал Гриша.

Тренировки проходили в той же школе, что и фортепьяно. Гриша шел на свою вторую тренировку вместо фортепьяно, когда увидел возле зала Аллу.

– Здравствуйте, Алла Михайловна!

– Здравствуй, Гриша. Сядь.

Гриша сел на лавку.

– Гриша, я считаю, что ты должен заниматься музыкой. Это твое призвание!

– Что такое призвание?

– То, для чего ты родился.

– Я папе сказал, что на бокс буду ходить.

– Тебе нельзя на бокс! Ты можешь повредить пальцы! Это очень опасно!

– Я в перчатках.

– Все равно.

– А что тогда делать? Папа сказал…

– Пойдем, я поговорю с твоим тренером. Твой папа ничего не узнает.

Тренера звали Сатана, и это не было преувеличением. Он гонял детей до седьмого пота, а за нарушение дисциплины хлестал резиновым кедом по задницам. Налитый мышцами и жиром, он походил на Черчилля времен Первой мировой войны.

Дети резвились в зале, балуясь с боксерскими грушами. Алла, держа за руку Гришу, прошла мимо и зашла в кабинет физрука. Алле нравилось держать Гришу за руки, перехватывало дух от того возможного величия, в которое вырастут эти руки.

Сатана листал журнал с автомобилями. При виде интеллигентно красивой Аллы, то есть при виде красоты, с которой Сатана если и сталкивался, то никогда не говорил, тренер встал. А поняв, что он встал, тут же сел. Алла начала:

– Здравствуйте! Я по поводу этого мальчика.

– Что он натворил?

– Ничего. Он талантливый пианист. А отец вынуждает его ходить на бокс. Вы могли бы говорить отцу, что он ходит, а он будет ходить ко мне на фортепьяно? Я Алла, учительница.

Алла по-современному протянула руку. Сатана растерялся, он был старомоден. Рука Аллы повисела над столом и вернулась к телу. Сатана спохватился и протянул свою. Узкая ладонь Аллы утонула в лапе врага рода человеческого и обо что-то поцарапалась.

– Ой!

– Простите. Мозоли от турников.

Сатана показал Алле ладонь. Та нахмурилась:

– Вот видите! Турники, мозоли! Он здесь травмируется и не сможет играть!

– Я его отца обманывать не буду.

– А если б вам попался талантливый ученик, будущий чемпион мира, а потом его бы забрали из секции в другую? Что бы вы делали? Не боролись бы за него?

Сатана с сомнением посмотрел на Гришу.

– Он прям такой талантливый?

– Идемте!

Алла дала руку Сатане, привычка всем давать руку развилась у нее в детском саду, где она преподавала музыку в начале своей карьеры. Волоча за собой Сатану и Гришу, она приволокла их в музыкальный класс.

– Гриша, садись.

Гриша сел за пианино.

– Что играть?

– Что хочешь!

Сатана и Алла стояли сбоку от пианино, как певчие. Гриша подумал и сыграл начало Пятой симфонии Бетховена. Алла специально встала здесь и поставила Сатану рядом, чтобы он видел, как бушует лицо Гриши во время выступления.

Когда отдрожали последние ноты, Алла посмотрела на Сатану. По ее алебастровым щекам катились слезы.

– Вы слышали?

Сатана отвел глаза, как обычно отводят их от сумасшедшего, за которого неловко.

– Вы слышали?! Видели?!

– Ну, слышал. Пианино, и чё? Наговицын мне лично больше нравится! А к боксу он тоже способен. Руки-ноги длинные, крепкий, сила есть. Не буду я никого обманывать! Решайте с его родителями. Пошли, Гришка!

Гриша встал из-за рояля.

– До свидания, Алла Михайловна!

– До свидания, Гриша.

На этом Алла не сдалась. В тот же вечер она пришла к родителям Гриши. Назовем их по именам – Егор и Света. Разговор состоялся на кухне. Гриша сидел в комнате за стенкой. Алла пришла с предложением – купить пианино, поставить в квартиру, и она каждый вечер будет бесплатно заниматься с Гришей. Опустим дифирамбы его таланту, перейдем к загвоздкам. Первую озвучил Егор:

– Как мы его поднимать будем на девятый этаж?

– Боже мой, это такие частности!

Вторую – Света:

– Куда мы его поставим? Места нет.

Света была не против, просто… куда поставить пианино в однокомнатной квартире?

Алла зашла с другой стороны:

– Он станет всемирно известным пианистом! Богатым человеком!

Егор возразил:

– Он станет чемпионом мира по боксу!

У меня ВИЧ. Поэтому вы не думайте, что я это с бухты-барахты решил. Я Аню двадцать восемь лет знал, с девятилетнего возраста. Она за мента замуж вышла лет десять назад, а неделю тому из окна выпрыгнула. Он ее бил. Она красивая, легкая, не девушка, а скрипка. Чтоб с такою жить, надо соответствовать, а если не соответствуешь, будешь ревновать. Бердяев говорит, что ревность – это демоническая форма любви. А если ты сам демон, то это какая форма любви получается? То-то и оно, что не любовь это.

Я не знал ничего. У меня жена, у нее муж, зачем? Не бывает дружбы между мужчиной и женщиной. А если и бывает, то это такие высокие люди, такие большие, что я и не знаю. Я не такой.

Я на похороны в Пермь приехал, стою в Статиме у гроба, а у нее лицо прямо замазано, сделано, но лицо – ладно, упала ведь, только почему на руках синяки? И ногти сломаны. А у ее мужа рука правая в бинте. На поминках Лену, подружку Анину, покурить отвел, спросил, как и что. Да, говорит, бил. Телефон проверял, соцсети контролировал. У нее выкидыш был, я думаю, кулаком в живот ударил. Он в живот ее привык, чтоб следов не было. И по затылку еще ладонью. Муж этот майор. Рожа от водки красная. Все схвачено у него, за все заплачено. Ну, думаю, хули.

Утром пришел к нему. Позвонил. Открыл. Въеб сразу куском трубы. Упал. Забил, как свинью. Звонок в дверь. Открыл. Дружок его – подполковник какой-то. А у меня труба, и этот по коридору растекся. Подполковник за пазуху полез. Въеб трубой. Затащил внутрь. Забил, как барана. Шампуров только нету. Кинул обоих в ванную, как мокрое белье. Пошел на кухню, закурил сигарету. Вот ведь, думаю, как кайфово со злом бороться. Я и не знал. Зашел в комнату. В шкаф заглянул. Анины вещи хотел увидеть, не трусики, ничего такого, просто ее след, отпечаток. Смотрю – форма мужа ее на плечиках висит. Снял, примерил. Будто на меня сшили, четко. Кобура тут же с табельным. Обычно в сейфе хранят. Боялся, видать, чуял за собой. Оделся, короче. Отпечатки свои вытер везде. На улицу спустился, опять закурил, стою, думаю, перебираю злодеев в башке. Убийцу одного знаю. Барыгу солевого еще. Депутата жирного, ворюга каких поискать. Сутенера. И этого, который парню в рот надавал за то, что тот у него по пьяни телефон спиздил. И попа, наверное, который Аню отпевать отказался.

Тут баба аккуратная ко мне подбегает.

– Помогите кота с березы снять!

– Я майор.

– Клавдия Ивановна. Приятно познакомиться.

Пошел снимать кота. А береза тонкая, как такой толстопуз на нее и влез?

– Как я его сниму? Береза меня не выдержит.

– Вы же майор, вот и придумайте.

Мимо машина ППС ехала, остановилась. Двое мусорят молодых вышли, подгребли.

– Здравия желаю!..

– Вольно. Кота сними.

– Меня береза не выдержит.

– Ты же пэпээсник, придумай.

– Так я потому и пэпээсник, что нихрена придумать не могу.

– А ты?

– Я еще хуже. Может, корм ему вынести? Кис-кис-кис!

Все равно, думаю, машина нужна.

– Дай ключи.

Дал. Не тот, что кискал, а первый. Сел в уазик, завел, сбил березу. Кот упал, но на лапы, он же кот. Клавдия Ивановна его подобрала и ушла в легком ахуе. Пэпээсники назад сели.

– Вылезайте.

– А куда нам?

– В участок. Напишите рапорт на имя генерала Севастьянова. В рапорте укажете, что майор Рудаков Г. П. взял транспортное средство для осуществления спецоперации.

– Еще одна, что ли?

– Еще. Вылезайте.

Вылезли. Поехал к любителю оральных ласк. Убийцу хоть и с трудом, но понять можно, депутата можно, барыгу можно, сутенера вообще можно, а этого никак нельзя.

Приехал. Снял «макар» с предохранителя. Поднялся на четвертый этаж, позвонил.

– Кто там?

– Откройте, полиция!

И вбок шагнул. Тут дверь в клочья разнесло. Видать, оральный через дверь из обреза пальнул. Выбил ногой, что осталось. Втек. Справа комната – чисто. Иду по коридору. Налево – кухня, направо – спальня. Прямо – ванная и туалет. Куда ни поверни, может в спину застрелить. Доверюсь, думаю, монетке. Достал, подкинул. Упала, нагнулся. Тут дверь в ванную распахнулась и оральный прямо над хребтом моим пальнул. И я пальнул. В грудь ему. Оральный упал. Подошел. В башку выстрелил, чтоб не ожил. На кухню захожу, а там мальчик лет пятнадцати на матрасе, руки к батарее прикованы. В одних трусиках и белой майке. Во рту кляп. Вытащил.

– Ты как в целом?

– Он меня…

– Твоя личная жизнь меня не интересует.

Достал телефон, позвонил ментам, обрисовал ситуацию. Майор Рудаков, говорю, в рамках спецоперации, не еще, а снова, генерал Севастьянов, да, он в курсе.

Смотрю – на ремне ключи от наручников. Снял, освободил пацана.

– Я пошел, а ты жди ментов.

– Не бросайте меня!

– Не гони. Этот гондон мертв. В ванной лежит. Можешь ножиком в него потыкать, пока ждешь.

Дал пацану ножик, ушел. Сел в машину. К кому, думаю? Накроют скоро. Рация забазлала.

– Майор Рудаков… Генерал Севастьянов… срочно…

Вырубил. Убийца? Барыга? Депутат? Сутенер? Всех не успею. Кого? Достал монетку. Если, думаю, орел, то убийца, а если решка, то барыга. Подкинул. Решка. Завел УАЗ, покатили. Компрос, липы, а в конце Башня смерти. В конце всегда Башня смерти, тут уж ничего не поделать.

Свернул на Краснова, заехал на газон, ткнулся в клумбу. Три бабки на лавке: толстая, нормальная и худая.

Худой, как обычно, больше всех надо. Не успел из машины выйти…

– Ты куда халабуду свою поставил? Убирай с газона!

– Я быстро, мать. Служба.

– Кольку, что ли, брать?

– Дома?

– А куда он денется, он же инвалид.

– И то верно.

Коля передвигался в кресле-каталке. Двадцатку в лагерях отмотал. А теперь солью барыжит.

Я взбежал на пятый этаж. Коля сидел на площадке у двери. Уперлись взглядами.

– Ты мент, что ли?

– Нет. Убивать тебя пришел.

– В натуре?

– Отвечаю.

– Слава богу!

– А чё так?

– Колоться не могу и не колоться не могу. И хуй стоять перестал.

– Аргумент.

Я прижал ствол Коле ко лбу, тот улыбнулся. Я спустил курок. На душе стало чисто, как в бане. Из квартиры вышла Люда – жена Коли. Закурила. Я тоже думал, но зажигалка перестала работать.

– Дай прикурить.

Дала. Постояли.

– Тебе форма идет.

– Спасибо.

– Может, вмажемся?

– Неа. Убивать злодеев кайфовей.

Помолчали.

– Ствол оставь, скажу, что застрелился.

– Нужен пока.

– Ладно.

– А ты чего?

– Деньги с солью заберу и поеду моросить.

– Торопись, соседи в глазок спалят, ментов вызовут.

– Ты сам мент, никого они не вызовут.

– И то верно.

Спустился. Чуть в худую бабку не влетел.

– Что за выстрел?

– Колю застрелил.

– Сопротивлялся?

– Попросил. Ну, почти.

– А меня можешь?

И платок сняла, а под платком лысая голова, как у Майкла Джордана.

– У меня рак. А если я насильственно умру, внуки много денег получат по страховке. В Москву уедут, людьми станут.

Тут две другие бабки подключились.

– Застрели ее, мы не скажем никому!

– Пули жалко?

– Да не жалко! Просто… дичь какая-то.

Худая старуха парировала:

– А жизнь разве не дичь? Не дичь разве?!

– Отвалите!

Я обогнул старух, сел в машину, отъехал. Потом сдал назад, опустил окно и убил худую. Следующим по плану был убийца.

На Борчанинова меня взяли в оборот три машины ДПС и две гражданские. Я съехал на обочину и достал «макар». Надо срочно застрелиться, пока есть такая возможность. Приставил пистолет к виску и застрелился. А вы что думали? Что совершенно случайно в Москве есть генерал Севастьянов, а все менты так испугались слова «спецоперация», что приняли меня за тайного агента ФСБ, ГРУ, ФСО и далее по списку? Если так, то вы правильно подумали. Я приставил пистолет к виску, хуяк – осечка. Тут подходят дэпээсник и генерал пермский. Он в гражданской машине ехал.

– Майор Рудаков, я, конечно, понимаю – спецоперация, но на вверенной мне территории…

– Бардак на твоей территории! Завтра в три часа у тебя в кабинете. И всех замов своих собери долбоебов! Послезавтра шеф прилетит.

– Сам?!

– Сам-сам. Валите нахер, у меня дела. Под ноги не лезьте – без погон останетесь!

Генерал побледнел и пошел в сторону как-то боком. А дэпасы кайфанули.

Убийца жил в своем доме на Красноборской. Он играл с детьми во дворе, у него их двое. Я постучал пистолетом в ворота художественной ковки. К воротам подошел убийца. С предложением.

– Может, дуэль?

– Может.

– За домом?

– Как вариант.

– Я детей заведу, ствол возьму и выйду.

– Условие.

– Какое?

– Если я проиграю, ты убьешь попа, сутенера и депутата.

– Хорошо.

Убийца пошел в дом. Я выстрелил ему в спину. Какая, нахер, дуэль, совсем, что ли, спятил? Дети стояли, как истуканы. А потом повалились на отца и заплакали, а я постоял и сел в машину. Что-то во мне рушилось.

Остались двое. Поп жил поблизости, а депутат подальше. Значит, поп. Или деп? Я подкинул монету – она встала на абрис прямо посередине моей ладони. Абрис – это ребро. Я подкинул еще. Она снова встала на абрис. И опять. Я поменял монету. Та же хуйня. Не может быть.

В машину села Аня. Теперь истуканом стал я.

– Хватит.

– Думаешь?

– Знаю. Я не из-за него сбросилась.

– А из-за кого?

– Жить перехотела. Ты еще женился.

– Вот не надо.

– Не буду. Не получилось у нас тут. Давай начнем заново?

– Давай.

Я очень по тебе скучаю, Аня. Я хочу убивать. Уничтожить весь мир. Я не знаю, что со мной. Мне не верится, что эта жизнь единственная. У всех есть право на ошибку, даже на роковую, иначе человек конечен и ничтожен.

А начать заново можно, только подохнув. Потому что человек помнит себя, помнит о себе, он есть он, со всей своей генетикой, опытом, чувствами, и нужно родиться вновь, сызнова, чтобы стать новым, – иначе никак.

Я достал «макар» и выстрелил себе в висок.

Ночью заболела Оля. Я чуть было не отменил поездку. Сначала у нее закрутило в животе, а потом поднялась температура. Оля совершенно не умеет болеть одна. Нужно приносить ей морсики, таблетки, а чуть что вызывать скорую. Если скорая повезет Олю в больницу, то я поеду с ней и всю дорогу Оля будет плакать. В больнице ее просканируют, сделают УЗИ, иногда МРТ, ничего не найдут, велят пить больше жидкости и отправят домой. Я хорошо помню смесь облегчения за Олю и горечи от потерянной ночи. И как по-особому пахнет летний воздух в четыре часа утра.

Позавчера уехала Олина мама. Она гостила у нас неделю, и всю эту неделю Оля носилась с ней по Москве, как лошадь, не зная усталости. Никакие болезни не могли к ней пристать в эту неделю, священную неделю маминого визита. А стоило мне собраться с шефом в Минск – началось. Не знаю даже, что омерзительнее – Олина болезнь накануне моего отъезда или ее собачья любовь к маме. Корень у двух этих мерзостей общий – Олино желание побыть ребенком. Спрятаться в детство от сложной взрослой жизни. Я сто раз ей говорил: родители тебе ничего не дали! Что там дают родители? Образование. Не дали. Сама кое-как поступила в Политех и выучилась на бессмысленного социолога. А уже я, много лет спустя, оплатил ей курсы программирования в ВШЭ. Я. Я! Что еще не дали? Жилищные условия. В восемнадцать лет переехала ко мне, так и живем. Если уж ей кого и любить по-собачьи, так меня. Но вместо этого она заболевает накануне моего отъезда. А главное, что я скажу шефу? У жены температура тридцать семь и пять, я не поеду? А если плюнуть и поехать? А кто ей тут морсики будет делать? Черт побери!

– Андрей, сделай мне морсик.

Если честно, я даже обрадовался Олиной просьбе. Вскочил и полетел на кухню. Устал лежать и во всем этом вариться. Действия как-то отвлекали от ситуации, хоть ей и принадлежали.

В морозилке у нас лежит клюква. В том году собирали с отцом на болоте Джурич-Нюр. Перед этим мы два года не виделись. Он в Перми, я в Москве, где тут видеться? Да и зачем? Приехал, вижу, кота Маркиза нигде нет. Где Маркиз, спрашиваю. Отец затянулся сигаретой и говорит: старый был, слепой, орал по ночам, спать не давал, молотком его убил. Я по этому поводу даже сказать ничего не смог, только застонал.

Или руку он на работе вывихнул. Мучается, диклофенак колет. Иди к врачу, прошу. Утром договорились съездить к платному. Ночью просыпаюсь по нужде, смотрю, из предбанника свет доносится. Захожу. Отец и его новая жена водку пьют. Он семнадцать лет не пил, закодированный. Давай, говорю, так. Я тебе двадцать тысяч в месяц к пенсии буду переводить, а ты делай что хочешь – бухай, котов убивай, рука пусть у тебя к чертям отвалится, я с тобой носиться не буду, тебе не надо, мне тем более. Договорились.

Клюкву я толку в графине толстого стекла, налив немного теплой воды, не кипятка. Кипяток, говорят, убивает все полезные свойства. Не знаю, байка это народная или научная правда, все время хочу погуглить, но пока толку – руки заняты, а потом забываю. Пьет и ест Оля феноменально медленно. У нее, видимо, очень узкое горло, туда пища и вода с трудом проникают. В мире, наверное, человек пять умирает, пока Оля стакан морсика выпьет. Главное, она пьет морсик, я туда еще лимона выдавил, а коты все равно собрались. Магнус, младший наш, любит в подъезде гулять и со мной на балкон ходить, я его там на ручки беру, и он воздух нюхает и на птиц вздрагивает. Я его называю Маленький Цо-цо, или Цоцондр, не знаю почему. Однажды вырвалось в легком настроении и осталось. Творчество такое. Анфиса, средняя кошка, перед сном ко мне приходит и так ластится страстно, а я так решительно ее глажу, что просто кошачье порно какое-то, даже неприлично. А Стивен, я его пятнадцать лет знаю, постоянно меня лижет. Я его зову гомокот. Гомокот, гомокот, у него большой живот! На самом деле Стивен исхудал, Оля думает, что близок финал, а я думаю, что он превращается в котика, а потом снова вырастет в кота – это же Стивен. Конечно, я понимаю, что, скорее всего, переживу Стивена, Анфису и Магнуса. Буду их хоронить. Куплю саперную лопатку. Найду место красивое в лесу. Раздобуду булыжники, чтобы навалить от зверей на могилы. От этих мыслей я их еще больше люблю. Есть в этом что-то мазохистское. Знаете, чтобы чокнуться, нужно многое, а чтобы не чокнуться, иногда хватает котов.

Оля протянула мне градусник. Посмотрела и протянула. Нет чтоб сказать, сколько там. Он так-то потный. Вот интересно голова устроена. Потная Оля, например во время секса, нисколько меня не обламывает. Я лижу ей анус, делаю куннилингус, целую ноги, лижу и кусаю потную спину, когда я сзади. Я нисколько ею не брезгую, вообще. Но потный градусник, даже в ее поту, – буэ-э-э. На градуснике было тридцать восемь и две. Темные силы наступают. «Темные силы наступают» – это пункт из книжки «Спасите котика», там про то, как писать сценарии. Технология настолько простая и, как уверяет автор, действенная, что фильмы теперь смотреть не хочется. Ну не могут быть люди настолько тупыми и предсказуемыми. Там реально список из пятнадцати пунктов, которые надо соблюсти в сценарии, и получится хорошо. Например, герой должен чего-то хотеть, у него должна быть цель, на пути которой привратник, а еще герой должен развиваться, но максимально тупо: в начале слабый, в конце сильный, в начале сущий ребенок, в конце сущий взрослый и т. д. Понятно, что мастерство сценариста в том, чтобы как можно незаметнее спрятать этот скелет в мясо сценария, но прятанье такого скелета – процесс скорее патологоанатомический, чем творческий. Я к тому, что литература мне больше нравится. Книга обращается к человеку, а фильм – к толпе в кинотеатре. Человек умнее толпы, в человека еще веришь, а кто верит в толпу? В литературе я сам себе хозяин, пишу, чтобы мне нравилось. Со сценариями горести одни. Я постоянно угождаю продюсеру, зрителям, соблюдаю ограничения, вроде 12+. Но, знаете, я нашел выход. Не сразу. Поначалу я мучился, считал сценарии своим творчеством, самовыражением Андрея Груздева, которое портят продюсеры. А потом вдруг задумался: тему сценария я не выбирал, героев не выбирал, жанр, возрастной ценз – ничего не выбирал. Я просто получил ТЗ и согласился претворить его в жизнь. Стал бы я писать это бесплатно, не за деньги? Никогда в жизни. А литературу – стал бы. И, знаете, я успокоился. Это всё не мое. Экзистенциально не мое. Я просто нанятый работник. Этакий Джамшут, кладущий вместо плитки буквы на монитор.

– Андрей, у меня живот болит.

– Сильно?

– Да.

– А кровь там есть?..

Оля заглянула в трусики. Заострившиеся скулы, испуганные глаза. Кровь. Откуда она взялась?

– Откуда кровь-то?

– Откуда я знаю! Может, во время секса?

Вызвал скорую. Сексом мы занимались перед сном в ванной. Я брал Олю сзади, яростно так. Не докончал. Лег спать, и потекло в трусы. Ненавижу такие вещи, портят один из лучших интимных моментов в жизни – момент засыпания. Оля, кстати, любит секс. В жизни она консервативна: не любит геев, чернокожих, осуждает смену пола и проявление чувств на людях. Зато в сексе безудержна, как пьяная гетера. Она не умеет флиртовать или вести эротические беседы с подтекстом. Оля тактильна и прямолинейна, она про тело. Из-за нее я хожу на пробежку и подтягиваюсь на турнике. У Оли охренительное тело: длинные ноги, 97/63/98, зеленые глаза, а еще волосы в розовый покрасила и купила кеды – знает мою слабость к неформалкам.

Приехала скорая. Молодая одинокая девушка-врач. Симпатичная и компактная. Такой человеческий аналог той-терьера. Пошутил:

– Девушка, если б я был маньяком, вы бы отсюда уже не вышли.

Посмотрела, улыбнулась и вдруг:

– Так неожиданно и приятно.

Дальше Оля лежала в кровати, врач сидела на стуле, а я ходил туда-сюда, быстрее Оли отвечая на вопросы о ней. На часах было 03:26, в восемь утра я должен был быть в деревне Новинки на Заповедной улице. Оттуда мы с шефом уезжали машиной в Минск.

Олю отвезли в больницу, посадили в инвалидную коляску и укатили куда-то в утробу. В следующий раз я увидел Олю на похоронах. Шучу. Не смог удержаться. В следующий раз я увидел ее в 07:15. За мной пришел врач, попросил надеть бахилы и отвел к Оле. Она лежала в кровати и была бледна, как рафаэлка. Но в сознании.

– Что случилось?

– Внутреннее кровотечение. Кровь убирали изнутри.

– Откуда?.. Почему?

Оля посмотрела на меня без симпатии:

– Ты порвал мне яичник во время секса.

– Что я сделал?

– Порвал яичник. Не вдрызг, а как бы надорвал.

Я сделал сокрушенное лицо, но внутри ликовал. Я так ее трахал, что даже порвал яичник, боже, до чего же я хорош! Мой член нужно зарегистрировать, как оружие. Тут ножи, там пистолеты, здесь член Груздева. В Минск я не поехал, остался в больнице и пошел искать, где тут у них морсики.