Пальцы Льва Эдуардовича, иссохшие от времени, дрогнули на больничной простыне. Белой, казённой, пахнущей хлоркой.

Он лежал в палате на третьем этаже городской больницы — той самой, где когда-то, в сорок четвёртом, умирал от воспаления лёгких его отец. Лев тогда стоял у окна и смотрел, как военный санитарный грузовик увозит раненых. Снег падал на бинты, на носилки, на лица, которых он уже никогда не увидит. Теперь на месте отца лежал он сам.

Страницы дневника — единственное, что он взял с собой — лежали на тумбочке. Лев протянул руку, коснулся потрёпанной обложки. В этом простом прикосновении заключалась вся его жизнь — прожитая, осмысленная и теперь, возможно, готовая к завершению.

Ветер из приоткрытой форточки шевельнул страницы. Лев прикрыл глаза. Он вспомнил дом. Дом своего детства — на Петроградской стороне, с резными наличниками и скрипучей половицей на втором этаже. Мать ставила на стол фарфоровый чайник и всегда говорила: «Лёвушка, не торопись, жизнь долгая». Лев тогда посмеивался про себя. Теперь, лёжа на больничной койке, он вдруг остро ощутил, как быстро всё пролетело. Он вспомнил, как впервые услышал симфонический оркестр — в восемь лет, по радио, которое отец притащил с завода. Звуки хлынули в комнату, и Лев тогда заплакал — внезапно, от того, что вдруг понял: есть что-то большее, чем этот дом, чем этот двор, чем даже его мама.

«Я умираю, — подумал Лев без страха. — Ну что ж. Я был верующим человеком. Я ждал этого. Что же там? Рай? Встреча с мамой? Может просто — тишина?»

Он был готов.

Монитор у кровати пикнул. Ритм замедлился.

Лев не звал медсестру. Он спокойно закрыл глаза и подумал о самом главном в его жизни: о дочери, которую оставляет, о внуках, о музыке, которую написал — «Симфонии возвращения». Она так и не стала знаменитой. Но он любил её больше всех.

И в этой любви, тёплой и горькой, Лев Эдуардович Горелов, родившийся 14 марта 1923 года в Петрограде, дирижёр, отец, вдовец, сделал последний выдох.

Монитор запел протяжно.

Через минуту вбежала медсестра, но Лев уже был там — высоко, над палатой, над крышами, над облаками.

«Господи, — подумал он, паря в свете, который не был ни золотым, ни белым, а просто родным. — Вот и всё. Я иду к Тебе.»

Свет сгустился.

Стало тесно.

Очень тесно.

И темно.

А потом — боль. Острая, первая боль в новой жизни. Боль воздуха, ворвавшегося в лёгкие.

Лев закричал.

Крик был тонким, младенческим.

Он попытался открыть глаза — но мир ещё не научился показывать себя чётко, он был размытым, тёплым, текучим. Лев различал только пятна света и тени, но он почувствовал запахи. Перекись. Кровь. И знакомые духи — сладковато-терпкие.

«Красная Москва».

— Как назовём? — услышал он голос. Мужской, молодой, с хрипотцой. Отец.

— Львом, — ответил женский. Мама. — В честь деда.

— Лёвушка, — сказал отец, и огромные пальцы обхватили крошечную руку новорождённого.

Лев хотел закричать: «Я здесь! Я был стариком! Я только что умер!», — но из горла вырывался только плач.

Он всё помнил. Всю свою жизнь. Смерть. Свет. И теперь этот свет резал ему глаза.

Свет, который был раем, вдруг стал пыткой. Лев хотел крикнуть: «Я уже был здесь!» — но из горла вырывался только тонкий, чужой плач. И он понял: теперь он — это не голос. Он — это крик.

Он не знал, сколько раз это происходило. Не знал, забудет ли он всё это. Не знал, будет ли случаться такое ещё. Он знал только одно: он умер и родился снова. В том же году. В той же семье. В том же городе.

Мама взяла его на руки, прижала к груди.

Лев чувствовал тепло её тела, биение её сердца. И этот стук был единственным, что удерживало его от безумия.

Он плакал долго. Потом устал. Потом уснул.

Утром, когда солнце коснулось подоконника, Лев проснулся младенцем, который ничего не помнил.

Он смотрел размытыми глазами на пятно света и не знал, кто он. Не знал, где был до этого. Не знал, почему ему грустно.

Он заплакал — просто потому, что был голоден.

Мама взяла его на руки.

— Всё хорошо, Лёвушка, — прошептала она. — Жизнь только начинается.

Лев не понял слов. Но ему стало очень тепло. Он замолчал.

Утро пришло лучом. Он упал на подоконник ровно в 7:42 — Лев не знал этого времени, не знал цифр, не знал даже слова «время», но тело его замерло. Глаза, ещё не научившиеся видеть далеко, уставились на светлое пятно. И что-то внутри сжалось.

Он заплакал. Не от голода — грудь мать давала час назад. Не от мокрого — пелёнки были сухими. Он заплакал потому, что луч упал туда, куда падал всегда. И Лев это знал. Но откуда — не помнил и не понимал.

Мать подошла к кроватке, взяла его на руки.

— Лёвушка, ну что ты? Успокойся.

Она пахла «Красной Москвой». Лев замолчал на секунду — узнал запах. Потом закричал снова. Громче.

Он не мог объяснить. Ни себе, ни ей. Запах был знакомым. До боли знакомым. И от этого узнавания становилось страшно.

Дни шли. Или ночи? Лев не различал. Был свет — и была тьма. Был голод — и была сытость. Был запах молока — и запах духов. И иногда — звуки, от которых хотелось спрятаться.

В первый раз это случилось, когда отец включил радио. Лев лежал в кроватке, смотрел в потолок, пускал пузыри. Потом из деревянной коробки хлынуло нечто — множество звуков, сплетённых в одно.

Оркестр.

Лев не знал этого слова. Не знал, что такое скрипки, виолончели, медные трубы. Но тело его выгнулось, пальцы сжались, и он закричал так, как не кричал даже при рождении.

— Чего орёшь? — удивился отец. — Это же Чайковский.

Мать выбежала из кухни, выключила радио.

— Зачем ты его пугаешь?

— Я не пугаю. Это же просто музыка.

Лев плакал ещё долго. Сквозь слёзы он слышал, как стучит сердце матери — бум-бум-бум — и этот стук был единственным, что его не пугало. Потом сон пришёл сам собой. Но ночью его настигли тени.

Он падал. Не как с высоты — как из света в темноту. Чьи-то руки — огромные, тёплые — держали его, а потом отпустили. И он летел, летел, летел, пока не проснулся с криком.

Мать не спала. Она сидела рядом, качала кроватку.

— Тш-ш-ш. Это просто сон.

Лев не понимал того, что она говорила ему. Но он понял, что она рядом. И снова заплакал — теперь уже от облегчения.

На пятый день мать не выдержала. Она завернула Льва в одеяло, понесла в поликлинику. Врач — пожилой мужчина с усталыми глазами — послушал дыхание, посмотрел горло, пощупал живот.

— Физически здоров.

— Тогда почему он постоянно плачет? — спросила мать. — Ест нормально. Сухой. А орёт. Иногда часами.

Врач пожал плечами.

— Беспокойный темперамент. Такое бывает. Перерастёт.

Лев лежал на холодном столе и смотрел в потолок. Он не понимал, где находится. Но чувствовал, что здесь он уже бывал. И это чувство было хуже любого крика.

Мать взяла его на руки, прижала к груди.

— Пойдём, Лёвушка. Домой.

Домой. Лев не знал этого слова. Но оно ему определённо нравилось. После этого слова ему становилось теплее внутри.

Он уснул по дороге — в автобусе, под мерный гул мотора. И ему приснилось лицо. Женское. Красивое. Оно улыбалось, а потом начало распадаться — как отражение в воде, когда бросаешь камень.

Лев проснулся в слезах.

Мать гладила его по голове.

— Снова?

Он не мог ответить. Он уткнулся носом в её шею, вдохнул «Красную Москву» и понял: это лицо — не её. Другое. То, которое он потерял ещё до того, как научился помнить.

Прошли недели. Луч по-прежнему падал на подоконник в одно и то же время. Лев научился следить за ним взглядом. И каждый раз, когда свет касался белой краски, он замирал. А потом начинал плакать.

Отец говорил: «Избаловали». Мать молчала. Она просто брала его на руки и носила по комнате — туда-сюда, туда-сюда.

Лев не понимал, почему плачет. Но подсознание помнило. Оно помнило свет, который вдруг стал тесным. Оно помнило боль в лёгких, когда воздух ворвался в первый раз. Оно помнило руки, которые держали его тогда — и которые держали его сейчас.

Он не знал, что это называется «смерть» и «рождение». Он просто плакал.

Улыбался Лев очень редко. Когда мать брала его на руки сразу после кормления. Когда солнечный луч падал не на подоконник, а на его одеяло. Когда отец, сам того не замечая, напевал что-то тихое и грустное.

В эти секунды Лев забывал, что ему страшно. Он просто был. Но страх возвращался. Всегда.

Шли месяцы. Лев научился сидеть. Потом ползать. По комнате, по кухне, к окну — где каждое утро падал тот самый луч. Он сидел на полу, подставлял ладошки под свет и смотрел, как он течёт сквозь пальцы. И ему казалось — нет, он чувствовал, — что сквозь пальцы течёт не только свет. Что-то ещё. Что-то, что он потерял и никогда не найдёт.

Мать находила его у окна и удивлялась:

— Что ты там всё смотришь?

Лев не отвечал. Он ещё не умел говорить.

Но скоро научится.

И тогда — тогда он забудет всё окончательно.

А пока — пока он просто плакал. И улыбался. И тянул руки к лучу, который падал на подоконник ровно в 7:42.

Лев рос. Не быстро и не медленно — как все обычные дети. Вера кормила его, купала, пеленала. Эдуард возвращался с завода, устало целовал жену в щёку, заглядывал в кроватку.

— Спит?

— Сначала плакал, — отвечала Вера. — Потом уснул.

— Когда ж он не плакал?

Вера на это не отвечала. Она сама не знала, почему сын такой беспокойный. Врачи говорили: «здоров». Старухи шептали: «сглазили». Но Вера не верила ни в то, ни в другое. Она просто носила Льва на руках, когда он плакал, и молчала.

В семь месяцев Лев научился полноценно сидеть. В восемь — ползать. В девять — вставать там, где есть опора, держась за перекладину кроватки.

И каждый день, ровно в 7:42, когда солнце касалось подоконника, он замирал.

Вера заметила это не сразу. А заметив — удивилась.

— Посмотри, Эдуард. Он смотрит на свет как заворожённый.

Эдуард хмыкнул.

— Солнце. Все дети любят солнце.

— Но он не просто любит. Он... ждёт его.

— Выдумываешь.

Вера не выдумывала. Она сидела рядом с ним каждое утро и видела: за минуту до того, как луч падал на подоконник, мальчик поворачивал голову к окну, прямо как по часам. Не к двери, не к матери — к окну. Будто чувствовал приближение этого света.

Луч падал. Лев замирал. Смотрел. Потом начинал плакать.

Почему — никто не знал.

В десять месяцев Лев произнёс первый слог.

— Ма, — сказал он, глядя на Веру.

Вера заплакала от счастья.

— Слышишь, Эдуард? Он сказал «ма»!

Эдуард стоял в дверях, держал газету и делал вид, что не растроган.

— Скажет «па» — тогда приходи.

Лев посмотрел на отца и заплакал.

— Вечно ты его пугаешь своим голосом, — сказала Вера.

— Я ничего не сделал.

— Ты просто стоишь. Этого уже достаточно.

Лев плакал не от страха. От тоски. Без причины. Без памяти. Просто — от тоски.

Шли месяцы.

Лев научился ходить. Сначала вдоль кроватки, потом по комнате, держась за мамину юбку. Он падал, вставал, падал снова. Вера не бросалась поднимать — ждала, пока сам встанет.

— Пусть учится, — говорил Эдуард. — Мужчина должен быть стойким.

Лев не знал, что такое мужчина и что такое стойкость. Он просто чувствовал: падать — это привычно. Будто он падал уже много раз. И каждый раз вставал. И каждый раз болело одинаково.

Однажды, когда Льву было год и два месяца, он увидел в шкафу отцовский карандаш. Толстый, красный, заточенный. Лев взял его. Не для того, чтобы рисовать — для того, чтобы держать.

Он поднял карандаш над головой. Замер. Медленно опустил.

Вера смотрела из кухни.

— Эдуард, иди сюда.

— Что там?

— Иди посмотри.

Эдуард вошёл в комнату и замер.

Лев стоял посреди комнаты, держа карандаш в правой руке — не как оружие, не как игрушку. Он держал его так, будто в руке была не деревяшка, а власть над целым миром. Рука плавно пошла вверх, потом в сторону, потом замерла.

Он двигался как дирижёр.

— Это как? — тихо спросил Эдуард.

— Я не знаю, — ответила Вера. — Никогда ему не показывали.

— Может, в кино видел?

— В каком кино, Эдик?

Лев опустил карандаш, повернулся к родителям и улыбнулся. Бессмысленно. Просто от того, что ему было хорошо.

Но Вера и Эдуард не могли отвести глаз. Им показалось — на секунду — что сын стал старше. Гораздо старше. И глаза его смотрели не на них, а сквозь них, туда, где когда-то играла музыка, которую никто в этой комнате никогда не слышал.

Потом моргнул — и стал просто ребёнком. Уронил карандаш. Заплакал. Захотел на руки.

Вера взяла его, прижала к груди.

— Ты у меня странный, Лёвушка.

Лев уткнулся носом в мамину шею, вдохнул «Красную Москву» и закрыл глаза.

В год и три месяца Лев сказал первое осознанное слово. Это было утром. Солнце только коснулось подоконника — 7:42, как всегда. Лев сидел на полу, смотрел на свет и молчал. Вера вошла в комнату, присела рядом.

— Лёва, скажи «мама».

Лев повернул голову. Посмотрел на неё — долго, пристально, как смотрят на того, кого узнали после долгой разлуки.

— Ма-ма, — сказал он. Чётко. Осознанно. В первый раз не слог, а слово.

Вера всхлипнула.

— Умница ты мой!

Лев улыбнулся. И в ту же секунду что-то щёлкнуло у него внутри. Тихо, почти нежно, как захлопывается дверца шкатулки.

Он моргнул.

Память — та, что была до этого — она не ушла резко. Она не исчезла взрывом. Она просто... перестала быть нужной. Как будто кто-то выключил свет в комнате, где не было окон.

Взгляд Льва стал чище. Глубже? Нет — проще. Он посмотрел на мать и увидел её впервые. Не вспомнил — именно увидел.

Вера улыбалась. Лев протянул к ней руки.

— Мама.

— Да, Лёвушка. Я мама.

Лев не помнил ничего. Ни палаты, ни монитора, ни света, который сгустился в тесноту. Не помнил музыки, не помнил дирижёрской палочки, не помнил «Симфонии возвращения». Не помнил даже того, что минуту назад что-то помнил.

Он просто сидел на полу, смотрел на мать, улыбался и тянул к ней руки. Луч на подоконнике уже погас. Ушёл дальше, на стену, потом на пол, потом исчез до следующего утра. Лев не заметил этого. Он впервые не ждал луч.

В тот вечер Вера сказала Эдуарду:

— Он сказал «мама». Первое слово.

— Ну вот, — ответил Эдуард. — Дождались. Расти будет.

Лев спал в кроватке. Ему снился сон — короткий и бесцветный. Что-то тёплое, что-то круглое, что-то исчезающее. Он не запомнил сон. Проснулся утром — и забыл даже то, что он снился.

Мать подошла к кроватке, улыбнулась.

— С добрым утром, Лёвушка.

Лев посмотрел на неё чистыми глазами, в которых не было ни боли, ни страха, ни тоски. Было только любопытство и голод.

— Мама, — сказал он. Потому что это было единственное слово, которое он знал.

Вера взяла его на руки.

— Всё хорошо, — прошептала она. — Жизнь только начинается.

Лев не понял слов. Но ему стало хорошо.

Луч упал на подоконник ровно в 7:42. Лев не заметил его. Впервые.

Лев рос. Не быстро и не медленно — как все дети, у которых нет выбора.

В четырнадцать лет он уже знал, что будет инженером. Отец сказал — значит, так. Эдуард не спрашивал, хочет ли сын. Он объяснял: завод, чертежи, детали. Настоящая работа. Лев слушал, кивал и не спорил. Ему и самому нравилось чертить. Линии ложились ровно, цифры складывались в формулы, мир становился понятным — как таблица умножения, где всё на своих местах. Но иногда, по ночам, приходило другое.

Сны были липкими, тягучими — как кисель, который мама варила по праздникам. Лев просыпался, не помня деталей, но внутри оставалось: свет, который вдруг стал тесным. Падение. И лицо — женское, красивое, с глазами, которых он не знал в этой жизни.

Он лежал в темноте, слушал, как стучит сердце, и ждал, когда страх отпустит. Он не знал, почему ему страшно. Не знал, почему по щекам текут слёзы, когда он даже не плакал. Он просто лежал и ждал. А утром вставал, умывался холодной водой и шёл в школу.

В школе он учился хорошо. Особенно по математике и черчению. Учительница черчения, Марья Ивановна, говорила матери: «У Льва рука инженера. Линия как струна». Вера улыбалась, но в её улыбке была грусть.

Она однажды попробовала заговорить с мужем.

— Эдуард, может, отдать его в музыкальную школу? У него руки…

— Руки для работы, — отрезал тот. — Инженером будет. Толк выйдет.

Вера даже не спорила дальше.

В пятнадцать лет Лев впервые увидел Анну.

Она пришла в их класс в середине сентября. Новенькая — бледная, с косичкой, с глазами, которые смотрели так, будто знали про него что-то, чего он сам не знал.

Лев смотрел на неё из-за парты и не мог отвести взгляд. Внутри что-то щёлкало — как тогда, у него в детстве, когда луч касался подоконника. Он не знал, что это. Он знал только то, что ему хочется смотреть на неё и смотреть вечно.

Он не решился подойти. Стоял у окна на перемене, смотрел, как она разговаривает с одноклассницами. Она заметила его взгляд, улыбнулась — вежливо, как улыбаются незнакомцам. Он отвернулся. Щёки покраснели.

Вечером за ужином Эдуард, глядя на сына — сразу всё понял, усмехнулся:

— Влюбился, что ли?

Лев не ответил.

— Ты это брось. Сначала учёба. Потом работа. Бабы — после всего.

Лев кивнул, хоть и не понял. Он вообще ничего не понимал в эти дни. Только чувствовал — внутри него что-то движется, как вода под тонким льдом.

Осенью, после уроков, Лев остался в школе один. Нужно было доделать чертёж — Марья Ивановна хвалила его за усердие, но в этот раз линии не ложились. Лев злился, перечерчивал, снова злился.

Он услышал музыку из актового зала. Кто-то играл на пианино — плохо, неумело, сбиваясь. Лев поднялся на второй этаж. Дверь была открыта. За инструментом сидела девочка из параллельного класса — Лев не знал её имени. Она тыкала пальцем в клавиши, останавливалась, начинала снова.

Увидев Льва, она убрала руки.

— Ты умеешь играть?

Лев не ответил. Он подошёл к пианино. Сел. Положил пальцы на клавиши — холодные, гладкие, чуть влажные. И замер. Пальцы двинулись сами. Сначала робко — как будто пробовали, не сломается ли клавиша. Потом увереннее. Мелодия лилась из него, как вода из переполненного кувшина. Он не знал этой музыки. Он никогда не учился играть. Но пальцы что-то помнили. Тело знало.

Девочка смотрела, открыв рот.

— Ты где научился?

Лев поднял голову. Пальцы замерли.

— Нигде.

Он встал и вышел из зала. Не оглядываясь. Девочка не стала останавливать его.

Дома он долго сидел за столом, глядя на чертёж. Пальцы дрожали. Он кидал на них свой взор и не узнавал.

В шестнадцать лет Лев поступил в инженерное училище.

Эдуард был доволен. На проводах он пожал сыну руку — крепко, по-мужски. Вера плакала. Она всегда плакала, когда Лев куда-то уезжал. Анна стояла у перрона. Лев увидел её в окне вагона. Она махала ему. Он хотел выйти. Хотел подойти. Но поезд уже начал трогаться. Она осталась на перроне — маленькая, в сером пальто. Лев смотрел на неё, пока она не скрылась из виду. Внутри стало пусто. И тепло. И горько.

Луч упал на сиденье напротив. Ровно в 7:42. Лев посмотрел на него — равнодушно, как смотрят на дождь за окном. Он не знал, что этот луч когда-то был его единственным якорем. Не знал, что когда-то он ждал его. Плакал без него. Умирал и рождался под ним. Он просто смотрел на свет и не узнавал.

Вагон качался. За окном проплывали пригороды, леса, маленькие станции. Лев достал из сумки чертёж. Линии лежали ровно. Углы сходились. Всё было правильно.

Он провёл пальцами по бумаге — длинными, тонкими пальцами, которые однажды сами собой сыграли чужую музыку. Пальцы помнили. А он — нет.

Поезд уносил его в новую жизнь. Лев ещё не знал, что эта жизнь будет короче прошлой. Не знал, что сердце, которое сейчас стучало ровно, остановится на шестьдесят втором году, в заводском цеху, среди станков и железа. Он не знал ничего. Он просто ехал в училище, держал в руках чертёж и чувствовал — смутно, далеко, едва-едва — что оставляет что-то очень важное.

Вагон качнулся. Луч сполз с сиденья на пол, на сумку, на его ноги. Но Лев этого уже не заметил.

И вот, Льву стукнуло сорок лет.

Между восемнадцатью и сорока была война. А всё остальное — было уже после.

Он отучился в инженерном училище почти три курса. Прилежно, без троек, без четвёрок. Одни пятёрки. Преподаватели говорили: «Горелов — надёжный. Никогда не подведёт». Лев им верил. Он вообще верил, что жизнь будет ровной, как вычерченная линия. Что он закончит училище, получит распределение, будет работать, женится, состарится. Всё как у всех. Обычная жизнь.

Но потом началась война.

В сорок первом его призвали. Восемнадцать лет — и сразу на фронт. Без диплома, без отсрочки, без права сказать «я не закончил». Сказали «надо» — значит, надо.

Попал в пехоту, под Москву. Окопы, снег, земля, которая взрывается под ногами. Лев не стал героем — и не стал трусом. Он просто делал то, что велят. Стрелял, полз, тащил раненых. Ночью, когда не стреляли, смотрел на звёзды и не понимал, зачем всё это нужно.

Товарищи гибли рядом. Он хоронил их в воронках, заворачивал в плащ-палатки и клялся помнить их имена. Забыл всё. Осталось только чувство — тяжесть, которая не проходила никогда.

А дома — Вера и Эдуард. Город был в тылу, но война достала всех. Голод, холод, карточки на хлеб. Эдуард работал на заводе по двенадцать часов — делал детали для танков. Вера — в госпитале, медсестрой, мыла полы и стирала бинты. Лев писал им редко — не потому, что не хотел, а потому, что нечего было писать. «Жив. Здоров. Скоро разобьём гадов». И всё. Вера хранила его треугольные письма в коробке из-под чая. Эдуард даже не спрашивал про них. Он вообще не говорил о сыне. Только однажды, в сорок третьем, когда пришло извещение, что Лев ранен, Эдуард не пошёл на работу. Сидел на кухне, смотрел в стену. Вера плакала в коридоре. Оба молчали. Потом Эдуард встал, надел телогрейку и пошёл на завод. Сказал: «Живой будет. Не тот человек». И не ошибся.

Под Курском Льва контузило. Три дня ничего не видел, не слышал. Очнулся в госпитале. Врач сказал: «Повезло. Жить будешь». Лев кивнул. Он не знал, повезло ли.

Демобилизовался в сорок пятом. Вернулся в родной город — голодный, тощий, с пустыми глазами. По распределению попал на завод. Тот самый, где работал Эдуард. Лев не просил, но и не отказывался. Сказали «надо» — значит, надо.

Но сначала нужно было закончить училище. Экстерном, за год, без права на ошибку. Лев учился по ночам, после смены. Сдал все экзамены. Получил диплом. Отец тогда сказал: «Молодец. Не подвёл». И пожал руку.

Лев работал мастером, потом старшим мастером, потом начальником смены. В пятидесятом, когда Льву было двадцать семь, на заводе собрали общее собрание. Парторг сказал: «Горелов, надо вступать». Лев не хотел. Спросил: «Зачем?» Парторг посмотрел на него — долго, пристально. Сказал: «Будешь начальником цеха — не пожалеешь». Лев подумал и написал заявление. Приняли единогласно. Никто не возражал — он был надёжным человеком.

Квартиру дали в пятьдесят третьем, после смерти Сталина. Двухкомнатная в хрущёвке, на окраине. Лев осмотрел комнаты — голые стены, некрашеный пол. Сказал: «Нормально». Клавдия заплакала — первый раз при нём. Он не понял, почему. Потом догадался: от счастья.

Женился он на Клавдии в сорок восьмом — не по любви, по расчёту. Ей было двадцать пять, ему двадцать пять. Ровесники. Свекровь сказала: «Хорошая девушка. Нужно брать». Лев и взял.

Через год у них родился сын — Юра. Ещё через два — Надя. Лев покупал игрушки, водил в поликлинику, платил за кружки. Делал всё, что положено. Но внутри него было пусто. Всегда.

По ночам ему снились сны. Свет, который душил. И лицо женщины, которой он не знал. Но её образ был чем-то знаком.

В шестьдесят первом, когда Гагарин полетел в космос, Лев смотрел телевизор в заводском клубе. Все кричали «ура», кто-то плакал. Лев сидел молча. Внутри ничего не дрогнуло. Только подумал: «Долетел. Ну и хорошо».

К тридцати пяти он стал начальником цеха. Кабинет с окном на заводской двор, стол с чертежами, телефон, секретарша. Рабочие уважали его — за точность, за справедливость, за то, что он никогда не повышал голос. Но и не улыбался почти никогда. Он приходил на завод в семь утра, уходил в семь вечера, а иногда и позже. Дома его всегда ждали ужин, телевизор и Клавдия.

Клавдия была женщиной без изъянов и без достоинств. Варила суп, стирала рубашки, вытирала пыль. Она не жаловалась, ничего не требовала, никогда не плакала. Иногда Льву казалось, что он женился на мебели. Удобной, привычной, незаменимой — но бездушной.

Он сам был таким же.

Детей у них было двое. Старший, Юра, пошёл в отца — серьёзный, тихий. Лев смотрел на него и иногда ловил себя на мысли: мальчик смотрит на него так, будто ждёт чего-то. Чего — Лев не знал. И не спрашивал. Младшая, Надя, наоборот — живая, шумная, с вечными косичками и синяками на коленках.

Юра учился в музыкальной школе. По классу скрипки. Лев узнал об этом от учительницы, которая позвонила домой и сказала: «У вашего мальчика талант. Ему нужно заниматься».

Лев тогда долго сидел на кухне, глядя в стену. Клавдия зашла и спросила:

— Что с тобой?

— Ничего, — ответил он. — Юрка в музыкальную школу ходит.

— Ходит. И что такого?

— Ты знала?

— Знала. Он попросил не говорить тебе.

Лев встал, постоял у окна. Клавдия молча смотрела на него, ждала.

— Запрети, — сказал он.

— Он хороший, талантливый мальчик, Лёва. Зачем?

— Музыка — это не дело. Инженером будет. Толк выйдет.

Клавдия продолжала молчать. Она не умела спорить. Лев вышел из кухни.

Юра не бросил музыкальную школу. Он просто перестал играть дома. Лев делал вид, что не замечает. Клавдия — что ничего не знает. Надя — что вообще не понимает, о чём речь. Так и жили.

В сорок три года Лев увидел Анну.

Это случилось в метро, на эскалаторе. Он поднимался вверх, она ехала вниз. Сначала он не понял — просто женщина, в сером пальто, с уставшим видом. А потом она подняла глаза. И Лев замер. Та же линия скул. Тот же разрез глаз. Та же улыбка — вежливая, чуть грустная. Только лицо старше. И глаза не те. Раньше они смотрели мимо него — в свою жизнь. Теперь смотрели прямо, но его не видели.

Анна. Та самая. Из школьного коридора. С перрона. Она посмотрела на него. Секунду. Две. Узнала — или показалось? Улыбнулась. И отвела взгляд.

Эскалатор разъезжался. Лев хотел крикнуть — не смог. Хотел выбежать, перепрыгнуть через поручни — не успел. Она уплыла вниз, в темноту, смешалась с толпой, исчезла. Лев стоял наверху, смотрел в пустоту и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Он не понимал, почему. Не помнил, кто она. Знал только — больно. Так больно, как не было никогда.

Дома он не сказал ни слова. Клавдия спросила:

— Что с тобой?

— Ничего.

— Ты какой-то бледный.

— Устал.

Лев ушёл в кабинет, закрыл дверь, сел за стол. Чертежи лежали ровными стопками — он довёл порядок до автоматизма. Линии, углы, цифры. Всё правильно. Всё понятно. Только внутри было что-то не так. Совсем не так.

Он включил радио наугад. Играл оркестр. Лев не знал, что именно — классика, какая-то симфония. Он не разбирался в музыке. Но вдруг его пальцы, лежавшие на столе, дрогнули. Они начали двигаться — вверх, вниз, в такт. Как будто держали невидимую палочку.

Лев смотрел на свои руки и не узнавал их.

Он выключил радио. Пальцы замерли. Он долго сидел, глядя на них, потом убрал руки со стола и вышел из кабинета.

В гостиной горел телевизор. Клавдия смотрела концерт — Лев не знал, по какому случаю. На экране стоял дирижёр, пожилой, седой, в чёрном фраке. Он взмахнул палочкой. Оркестр взорвался музыкой. Лев остановился. Посмотрел на дирижёра, на его руки, на его лицо — спокойное, счастливое, живое. И вдруг ему стало больно. В груди, в горле, в висках. Как будто что-то сжимало его изнутри и не отпускало.

Клавдия обернулась.

— Лёва? Ты чего?

Он не мог ответить. Стоял посреди комнаты и смотрел на экран. Глаза защипало.

Клавдия выключила телевизор.

— Что с тобой?

— Ничего, — сказал он. Отмахнулся и пошёл на кухню.

На кухне он налил себе воды. Руки дрожали. Он смотрел на них — длинные, тонкие пальцы, которые когда-то сами собой играли на пианино чужую музыку. Но он не помнил об этом. Помнило что-то внутри.

Лев лёг спать поздно. Клавдия уже спала — ровно, спокойно, как спят люди, у которых нет тайн. Ему снился свет. Он шёл к нему — сквозь темноту, сквозь тесноту, сквозь падение. Руки тянулись вверх, пальцы хватали пустоту. Он почти дотянулся. Почти.

Свет погас.

Через два года умер Эдуард. Сердце — на заводе, прямо в цеху. Лев узнал об этом по телефону. Положил трубку, доработал смену, поехал в морг. Вера сидела у гроба, не плакала. Лев сел рядом, взял её за руку. Молчали оба. Похоронили на старом кладбище. Лев сказал: «Ты как, мама?» Вера ответила: «Переживу». Она прожила ещё четыре года. Умерла во сне.

Лев лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и слушал, как стучит сердце. Ровно. Спокойно. Как у станка, который отмеривает свой срок.

Он не знал, когда умрёт. Не знал, что это случится в цеху, среди станков и железа, и что последним, что он увидит, будет не свет, а грязное окно заводской столовой. Он не знал ничего. Он просто лежал и ждал утра.

Лев вошёл в цех в начале восьмого. Снег в тот год выпал рано. Ноябрь, а уже всё в снегу. Лев шёл от проходной, смотрел себе под ноги, не поднимая головы. В этот день его сердце чувствовало себя как-то неспокойно. Не боль, но тяжесть. Как будто кто-то давил своей рукой ему на грудь. Лев не обращал внимания. Он никогда не обращал внимания на сигналы своего организма.

Зайдя в кабинет, его встретил мастер Валентин Иванович.

— Лев Эдуардович, приветствую, четвёртый станок снова барахлит.

— Здравствуй, Валентин Иванович! Хорошо. Я гляну.

Лев надел халат, сел за стол, на котором лежали чертежи, и взял карандаш. Пальцы немного дрожали — совсем чуть-чуть, едва заметно. Он посмотрел на них. Длинные, тонкие пальцы, которые когда-то сами собой сыграли музыку, но он уже не помнил этого.

Лев проработал до обеда. Проверил станок, вызвал механика. Всё как обычно. Стандартный рабочий день.

— Лев Эдуардович, вы какой-то бледный, — сказала уборщица, пожилая женщина в специальной рабочей одежде завода.

— Просто не выспался. Не переживайте. Всё нормально.

В этот день, в столовой давали перловую кашу и чай. Лев взял поднос, сел у окна. Окно было грязным от заводской пыли вперемешку со следами дождя. Он смотрел в него, но ничего не видел. Спустя время, лучи солнца пробились сквозь тучи. Один из них упал на подоконник — тонкий, золотой.

И Лев замер.

Что-то шевельнулось у него внутри. Не мысль, не воспоминание, а так, дрожь где-то глубоко внутри, в том месте, где прячется то, что пряталось от него с детства.

Вот когда-то точно так же, очень давно, луч падал на его подоконник в детской. Но сейчас Лев позабыл об этом. Тело помнило. Оно замирало тогда. Оно замерло сейчас.

Он смотрел на свет. Секунду. Две. Три.

Потом рука с карандашом дрогнула, карандаш упал на пол. Лев попытался нагнуться — и не смог.

Боль пришла сразу. Не острая, но обжигающая, как будто грудь наливали свинцом. Он упал со стула. Поднос рухнул, каша разлетелась.

— Лев Эдуардович!

Кто-то кричал. Кто-то бежал. А Лев лежал на грязном кафельном полу, смотрел в потолок и не мог дышать. Потолок был серым, с трещинами. Лампочка мигала.

Где-то далеко кричали: «Скорую! Скорую!»

Лев уже не слышал этого. Он слышал только стук своего сердца. Ровный. Спокойный. Как станка, который дорабатывает своё время.

Стук замедлился.

Лев закрыл глаза.

Скорая приехала через двадцать минут. Врач сказал: «Поздно».

На похоронах жена Клавдия плакала. Сын Юра прилетел из Ленинграда. Дочь Надя пришла с мужем. Директор завода сказал: «Лев Эдуардович был надёжным товарищем и хорошим специалистом». Рабочие молчали. Потом все разошлись. Могилу засыпало снегом.

Лев Эдуардович Горелов, инженер, начальник цеха, родившийся в 1923 году и умерший в 1985-м, не знал, что умрёт снова. И родится снова. В то же время. В том же городе. В той же семье.

Он прожил вторую жизнь без памяти и ушёл в темноту — не зная, что за ней будет свет.

Лев открыл глаза. Свет начал резать, и он закричал. А потом почувствовал руки. Тёплые, знакомые. И запах — сладковато-терпкий. «Красная Москва». Мама.

— Как назовём? — услышал он голос. Мужской, молодой, с хрипотцой.

— Львом, — ответил женский. — В честь деда.

Он хотел закричать: «Мама! Папа! Неужели это вы?» — но из горла вырывался только детский плач.

Лев всё помнил. Жену Клавдию. Сына Юру. Дочь Надю. Свою смерть на грязном кафельном полу в заводской столовой. Падение карандаша из рук, и мигающую на потолке лампочку.

Лев понял. Это ещё один шанс. Шанс на новый выбор, на новую жизнь. И он хотел воспользоваться этим шансом, тем более что он уже знал, что будет. Или думал, что знал.

Первые дни он лежал, смотрел на пятна света на потолке и думал. Память была в порядке. Полная, яркая, тяжёлая. Мать кормила его, пеленала, говорила: «Лёвушка, ну что ты всё смотришь?» Он смотрел на неё и вспоминал, какой она была. Седой, тихой, но такой красивой. Он не знал, будет ли так же в этот раз. Ведь в этой жизни всё могло быть иначе.

Отец приходил с завода, усталый, пахнущий маслом и железом.

— Ну как он? — спрашивал Эдуард.

— Да нормально, — отвечала Вера. — Всё смотрит куда-то в потолок и как будто думает.

— Ну ничего. Вырастет — перестанет.

Лев ещё не знал, что, когда скажет первое слово — вся его память просто исчезнет. Он хотел бы всё рассказать своим родителям, но не мог.

Дни шли. Тело росло.

В шесть месяцев Лев начал гулить. В восемь — лепетать. Память потихоньку тускнела. Он чувствовал, как она утекает — по чуть-чуть, как песок сквозь пальцы.

В девять месяцев он сложил первые слоги: «па-па». Отец, услышав это, замер у дверей. Вера всплеснула руками.

— Слышишь, Эдик? Он сказал «па»!

Эдуард подошёл к кроватке, наклонился. Впервые за многие дни отец улыбнулся по-настоящему.

— Ну, здравствуй, Левушка.

Лев хотел сказать: «Я помню, я помню тебя, я помню свою жизнь, я так хочу тебе всё это рассказать, папа», — но изо рта вырывалось только: «Па-па».

И в этот момент что-то щёлкнуло. Внутри, глубоко. Как будто захлопнулась дверца.

Память ушла.

Не сразу — не так, как уходит сон после пробуждения. Сначала детали: лица, голоса, запахи. Потом — чувства. Потом — всё.

Лев смотрел на отца чистыми глазами и не помнил, кто он. Не помнил, кто сам. Не помнил, что он уже умирал. Не помнил, что уже жил.

Эдуард взял его на руки — неуклюже, непривычно, но очень осторожно.

— Ну вот ты и заговорил, — сказал он.

Лев улыбнулся. Просто потому, что хотел.

Он рос. В год уже научился ходить. В два — говорить простые фразы. «Дай». «Хочу». «Мама». «Папа». Он был обычным ребёнком. Спокойным.

Иногда, по утрам, когда солнце касалось подоконника, он замирал. Смотрел на луч и не мог отвести глаз. Внутри что-то шевелилось, но не воспоминание, а так, некая дрожь где-то глубоко внутри.

Когда Вера замечала, она спрашивала:

— Ты чего, Лёва?

— Не знаю, — отвечал он. И отворачивался.

Он не помнил, но помнило что-то внутри него.

Отец говорил: «Перерастёт». Мать молчала.

Лев рос дальше. Смотрел на свет. И не понимал, почему тот его так манит.

Лев продолжал расти, но всё равно не так, как хотелось бы отцу.

В школе учился кое-как. Получал тройки, реже четвёрки. Математика вообще не давалась, черчение тоже — только через силу. Зато, когда начинались уроки музыки — учительница Светлана Петровна оставляла его после уроков.

— У него руки, — говорила она завучу. — Просто золотые. Музыкальные.

Лев сам не знал, почему пальцы так падали на клавиши. Он не учился нотам, не разбирался в аккордах. Просто садился и играл.

В школе стояло старое пианино в актовом зале. Лев подходил к нему, когда никто не видел. Садился, закрывал глаза и играл. Пальцы находили нужные клавиши сами.

В то время, отец уже работал не на заводе, а в авторемонтных мастерских, в гаражах за железной дорогой. Приходил домой злой, от него пахло маслом и бензином. Иногда выпивал вечерами. Вера молчала, подавала ужин.

— Снова он в эту школу таскается после уроков, — говорил Эдуард. — В музыку свою играет.

— Ему же нравится, — тихо отвечала Вера.

— Нравится! — отец стучал кружкой. — Я в его возрасте уже работал. А он... Тьфу!

Лев всегда молчал, когда отец начинал кричать. Он не видел смысла что-то ему отвечать или вообще говорить.

В пятнадцать лет Лев в первый раз по-настоящему влюбился. Его одноклассница Анна сидела за первой партой, читала стихи на уроке литературы. Голос у неё был тихий, чуть с хрипотцой. Лев смотрел на её затылок, её косичку, её руки, которые перелистывали страницы, — и не мог дышать. Однажды, она сама подошла к нему в коридоре.

— Тебя зовут Лев? — спросила она. — Ты из параллельного?

— Нет, из нашего, — выдавил он. — С нашего класса.

— А, ну да. Я просто забыла. — Она улыбнулась. — Ты хорошо играешь. Я как-то слышала.

Лев покраснел. Ничего не ответил. Застеснялся.

Она положила ему в карман куртки записку. Когда Лев пришел домой, он развернул её: «Приходи в музыкалку. Там есть пианино. Может, поиграем вместе? Я на скрипке, ты на пианино».

Он стал приходить каждый день. Сначала на час, потом на два. Анна каждый раз терпеливо ждала, пока он подбирал мелодии пальцами. На скрипке она играла лучше, чем Лев на пианино— ровно, чисто. Он смотрел на неё, на изгиб её шеи и забывал, как дышать.

Он не рассказывал ей, что происходит у него дома. Не приглашал её ни разу в гости. Когда она спрашивала: «Ты где живёшь?» — он отвечал: «В центре». Врал — жил он на окраине.

Когда Льву было шестнадцать лет, в один из дней, отец пришёл с работы злой. Машина не завелась, клиент не заплатил, сам весь в грязи. Вера сидела на кухне, подперев голову рукой, смотрела в стену. Ужин остывал на плите. Эдуард бросил ключи на стол. Увидел ноты — Лев забыл их на табуретке.

— Это что? — спросил он, поднимая лист.

— Ноты, — сказал Лев. — Для пианино.

— Для пианино, — передразнил отец. — Ты бы лучше делом занялся. Мужиком бы был.

Лев помолчал. Обычно он всегда молчал. Но сегодня что-то щёлкнуло внутри. Накопленная злость за всё время.

— Я мужиком и буду, — сказал он. — Только не таким, как ты.

Эдуард посмотрел на него. Долго. Потом как ударил. Но не сильно — так, ощутимо

— Ушёл отсюда, — сказал он.

Лев вышел в прихожую. Надел куртку. Вера не обернулась, не сказала ни слова. Продолжала сидеть и смотреть в стену, сжимая руки на коленях.

Он хотел сказать: «Мама, прости». Но не смог. Просто вышел.

Дверь закрылась. Вера подняла голову. Посмотрела на мужа. Ничего не сказала. Просто встала, убрала остывший ужин в холодильник и ушла в спальню.

Ночь была холодная, ветер дул с залива. Лев немного постоял у подъезда, потом пошёл в сторону вокзала.

Первую неделю он ночевал у друга, Володьки. Тот жил в общежитии, родители работали вахтой. Койка, тумбочка, на стене плакат с каким-то футболистом. Володька курил «Казбек», угощал Льва.

— Слабоват ты, — смеялся он, когда Лев кашлял.

Лев втянулся. Курить не нравилось — горчило, кружилась голова, — но нельзя же быть белой вороной. На третий день кашель пропал. На десятый обзавёлся своей личной пачкой. Потом Володькины родители вернулись, и Лев ушёл. Ночевал — где придётся: на чердаке недостроенного дома, в подвале у котельной, на вокзале среди таких же скитальцев. Спал, свернувшись калачиком, сжимая рюкзак под головой. Утром вставал, отряхивался и шёл на рынок — разгружать машины. Работа была до обеда, платили мало, но хватало на хлеб и папиросы. Курить он уже не мог бросить. Руки привыкли, сами тянулись к пачке. Иногда он смотрел на свои пальцы — длинные, тонкие, грязные под ногтями. И не понимал, зачем они ему нужны. Но где-то глубоко внутри что-то шевелилось. Анну он уже не искал. Но думал о ней постоянно. На рынке, когда таскал ящики. На вокзале, когда не мог уснуть от холода. Один раз он пришёл к школе, постоял у крыльца. Увидел её в окне на третьем этаже — сидела, что-то писала. Такая красивая. Она не замечала его. Он ушёл.

Через три месяца Лев объявился дома.

Вера открыла дверь — и замерла. Лев был худой, грязный, в чужой куртке, с запахом табака и подвалов.

— Лёвушка, — прошептала она. — Лёвушка, где же ты был?

Руки у неё дрожали. Она трогала его лицо, плечи, рукава куртки — будто проверяла, настоящий ли он. Потом обняла, прижала к себе. Заплакала.

— Живой, живой...

Эдуард стоял в дверях кухни, молчал. Даже не подошёл. Только сказал:

— Проходи. Ужин на столе.

Лев прошёл. Сел. Пальцами, жёлтыми от никотина, взял вилку.

После ужина он сказал:

— Я хочу в музыкальное училище. Это моё.

Вера посмотрела на Эдуарда. Отец долго молчал. Закурил — свои, дешёвые папиросы. Потом бросил окурок в банку.

— Делай что хочешь, — сказал он. — Ты уже взрослый.

Лев кивнул. Ушёл в свою комнату. Лёг на кровать, смотрел в потолок и думал об Анне. О том, как она улыбается. О том, как её пальцы касаются струн. Завтра он пойдёт в школу. Сядет за пианино в актовом зале. И будет играть.

Утром, ровно в 7:42, луч упал на подоконник. Лев открыл глаза, посмотрел на него — и не понял, почему так резко стало тепло на душе.

В школу Лев вернулся в понедельник. Утром, перед первым уроком, он стоял у крыльца, сжимал в кармане помятое заявление от матери и справку. Вера написала: «Прошу допустить сына к занятиям. Отсутствовал по состоянию здоровья». Справку она купила на рынке за три рубля — врач даже не осмотрел Льва.

Завуч прочитала бумажку, с недовольным лицом поджала губы.

— Горелов, тебя где носило три месяца?

— Болел.

— Чем?

— Ангина.

Завуч не поверила. Но справка была настоящая — или была сильно похожа на настоящую. Она махнула рукой:

— Иди в класс.

Когда Лев зашел — в классе все обернулись. Кто-то свистнул. Девчонки зашептались. Володька с задней парты крикнул:

— Живой!

Лев прошёл на своё место. Анна сидела через два ряда от него. Она не обернулась. Просто смотрела в доску, сжимала ручку.

После урока Анна подошла сама.

— Где ты был? — спросила тихо.

— Болел.

— Я не верю.

Лев промолчал.

— Ты мог хотя бы записку передать через кого-то, — сказала она. — Я думала, что с тобой случилось что-то страшное.

Она развернулась и ушла. Лев смотрел ей вслед. Хотел догнать, схватить за руку, сказать что-то. Не сделал этого.

Учительница Светлана Петровна решила оставить Льва после уроков.

— Садись, Горелов.

Он сел. Она долго посмотрела на него, потом сказала:

— Играть не бросил?

— Нет.

— Покажи.

Лев подошёл к пианино. Пальцы замерли на клавишах, но потом пошли сами. Шопен. Ноктюрн. Он не знал их — просто играл то, что шло изнутри.

Учительница слушала, потом спросила:

— Ты занимался дома?

— Не на чем, — сказал Лев. — Пианино нет.

Она вздохнула.

— Есть конкурс в музыкальное училище. Через месяц. Ты должен попробовать. Я договорюсь.

Лев кивнул.

И тут началось.

За месяц до войны, ещё в мирное время, отец слушал репродуктор. Передавали сводки с запада. Эдуард сидел на кухне, курил, крутил в голове услышанное.

— Немцы наглеют, — сказал он.

Вера молчала. Наливала чай, поставила кружку перед мужем.

Лев стоял в дверях, слушал. Было тревожно, но это же где-то далеко — как гром за горизонтом.

Воскресным утром двадцать второго июня Лев проснулся от голоса диктора. Левитан говорил медленно, тяжело. Вера вышла из спальни, босая, в халате. Постояла в дверях, посмотрела на репродуктор. Потом села на табуретку — ноги подкосились.

— Господи, — сказала она тихо. — Господи...

Эдуард надевал сапоги, молчал.

Лев стоял у окна, смотрел на луч, который упал на подоконник ровно в 7:42. Тонкий, золотой, будто ничего не случилось.

Сосед с пятого этажа крикнул с балкона: «Война!». Кто-то заплакал внизу. Вера перекрестилась.

Льва призвали в июле. В военкомате было полно таких же как он — худые, небритые, с рюкзаками за спиной. Ему сказали: «Пехота». Лев кивнул.

Вера собрала сыну сумку. Две пары портянок, хлеб, соль, сухари. Сунула в карман маленькую иконку — Николай Чудотворец, потёртую, с выцветшим ликом.

— Носи, — сказала она.

Голос у неё не дрожал. Только руки.

Когда Лев уходил на фронт, Эдуард сидел на кухне. Даже не встал, не вышел к сыну. Вера суетилась, совала в сумку еду и вещи.

— Мам, хватит, — сказал Лев.

Она посмотрела на него, на мужа. Эдуард просто курил и смотрел в окно.

— Ты как? — спросила она тихо.

— Нормально, — сказал Эдуард и вышел в прихожую.

Лев подумал — сейчас отец скажет ему что-то, обнимет, пожмёт руку.

Эдуард надел куртку, взял ключи. Сказал:

— Я на смену.

И ушёл. Не обернувшись.

Вера заплакала. Лев стоял посреди комнаты, сжимал сумку.

На перроне Вера уже взяла себя в руки. Стояла ровно, смотрела на сына. Поезд тронулся — она пошла рядом с вагоном, потом побежала. Лев высунулся, крикнул: «Мама, я вернусь!»

Она не ответила. Только махала рукой, пока поезд не скрылся.

Первый бой Льва был под Ельней. Лев ничего не понимал — грохот, крики, земля в лицо. Стрелял куда-то в туман. Рядом упал Васька из соседней деревни. Лев наклонился — полголовы не было.

Дальше — окопы, грязь, вши. Он перестал замечать запахи. Перестал считать дни. Курил махорку, горькую, до рвоты. Пальцы, которые когда-то сами собой играли Шопена, теперь сжимали винтовку.

Под Курском в сорок третьем они пошли в атаку. Лев бежал, кричал, не слышал себя. Вспышка. Удар. Он отлетел куда-то — вверх или вниз, не понял. Только свет. Белый, густой, как молоко. Ни боли, ни страха — только свет.

А потом — лица. Клавдия, Юра, Надя, Вера, Эдуард. И ещё какие-то, которых он не помнил. Они все всплывали перед ним.

Лев хотел закричать. Не смог.

Очнулся в госпитале. Он пролежал здесь долго. Несколько месяцев, кажется. Сначала не мог встать — кружилась голова, выворачивало наизнанку. Потом пошёл на поправку. Медсёстры привыкли к нему, называли «наш молчун». Палата пахла хлоркой и йодом. Голова гудела, грудь замотана бинтами. Рядом на тумбочке лежала записка: «Контузия. Тяжёлая». Он не помнил, что ему привиделось. Только смутное тепло, которое быстро ушло.

Медсестра, молодая, с усталыми глазами, сменила повязку.

— Письмо написать сможешь? Своим?

Лев взял карандаш. Пальцы дрожали. Он вывел: «Мама, я жив». Больше ничего не пришло в голову.

Выписали его в декабре. Снег лежал плотно, двор госпиталя замело. Лев вышел на крыльцо, зажмурился от белого света. Солнце пробилось сквозь тучи, луч упал на ступеньку. Лев смотрел на этот свет и не понимал, почему ему захотелось плакать. Никого не вспомнил. Ни о чём не пожалел. Просто стоял и смотрел.

Когда Льва выписывали — врач сказал ему: «Годен к нестроевой. Можешь работать в тылу». Лев кивнул. Он тогда думал только о маме.

Отец погиб ещё в августе. Снаряд попал в заводскую проходную в то время, когда Эдуард с другими работниками своей смены проходил её. Вера осталась совсем одна в Ленинграде. Блокада ещё была не снята. Город мёрз, голодал, но держался.

Лев не мог не поехать к ней, не узнать, как она. Он сел в теплушку с солдатами, ехал с ними трое суток. Ел сухой паёк, пил снег.

Ленинград встретил его пустыми, разрушенными улицами, сугробами, мёртвой тишиной. Солдаты высадили его, и Лев пошёл по улицам к своему дому пешком.

Дом стоял, только окна выбило. Они были заколочены фанерой. Из фанер торчали железные колена — печки-буржуйки. Лев поднялся на свой этаж и постучал. Вера открыла не сразу. Она сначала выглянула в щель, узнала сына и впустила.

Она была худая. Очень. Глаза запали, лицо серое, руки красные, опухшие. На плечах несколько кофт, шерстяной платок.

— Живой, — прошептала. — Сынок, живой...

Лев смотрел на неё и не мог ничего ответить.

В комнате стояла железная печка — буржуйка. Рядом поленница из книг. Мебель уже сожгли. Лев разобрал табуретку, бросил в огонь. Вера не говорила ни слова. Сидела, куталась в платок. Лев отдал ей свой сухой паёк, но она не взяла. Сказала: «Тебе нужнее». Он оставил паёк на столе. Ночью услышал, как она его ест — маленькими кусочками, долго жуёт.

Каждое утро он ходил за водой. Вёдра, коромысло, спуск к Неве. Прорубь. Большая очередь. Женщины в платках, молчат. Где-то стреляют. Лев уже не обращал на это внимания.

Мама слабела с каждым днём всё больше. Она вставала только в туалет. Остальное время лежала на кровати и смотрела в потолок.

— Ты бы шёл, — сказала она однажды.

— Куда?

— На юг. В монастырь.

— Но как же я уйду? Как же я тебя оставлю? Мама, ты что?

— Уйдёшь, — сказала она. — Когда меня не станет.

Он не ответил, а просто сел рядом, держа её за руку.

Вера умерла в январе. Тихо. Просто перестала дышать. Лев сидел на полу, смотрел на неё. Потом встал и закрыл ей глаза. Хоронил он её на пустыре за домом. Другие могилы рядом — холмики, палочки, таблички из фанеры. Он вырыл яму и засыпал землёй. Креста не поставил — не из чего было. Последнюю иконку — Николай Чудотворец — положил ей на грудь. Вернулся в квартиру. Собрал рюкзак. Вышел и закрыл дверь. Здесь его больше ничего не держало. Ленинград остался за спиной. Дорога на юг предвещала быть долгой и тяжёлой.

Лев шёл через поля, сожжённые деревни, мимо воронок от снарядов и разбитых дорог. Его останавливали патрули. Проверяли документы. Лев показывал справку из госпиталя, отвечал: «Иду к родственникам». Не уточнял только к каким. Один раз патруль забрал его, продержал два дня в комендатуре и потом отпустили.

Лев голодал. Спал на пепелищах, в скирдах, в лесных землянках. К весне он потерял шинель — видимо украли пока он спал. Курил, когда удавалось раздобыть махорку.

В сорок пятом, когда война закончилась, Лев был под Калугой. Стоял на дороге, смотрел, как солдаты стреляют в небо. Салют. Люди плакали, обнимались, но Лев стоял молча.

Через месяц он вышел к Оптиной.

Монастырь был закрыт официально, но старец Никодим, говорили, что жил в сторожке при храме. Лев подошёл к воротам. Постоял, посмотрел на крест. Тишина — конечно не та, что в городе. Другая. Он слышал, как бьётся его сердце.

Ворота скрипнули. Вышел человек — сухой, седой, в подряснике.

— Кто ты, юноша? — спросил старец.

— Горелов.

— Чем могу помочь? Ты что-то ищешь?

— Покоя.

Старец посмотрел на него долго. Потом кивнул, впуская Льва.

— Заходи.

Лев шагнул через порог.

Оптина пустынь встретила его тишиной.

Лев ожидал увидеть разрушенные стены, обгоревшую землю — хоть какие-то следы войны. Монастырь был закрыт ещё в двадцатых, но старец Никодим, говорят, жил в сторожке при храме. Люди приходили к нему тайно, по ночам, боясь доносов. Время было такое.

Никодим оказался невысоким, сухим стариком, с седой бородой и глазами, которые смотрели как-то внутрь — не на тебя, а сквозь тебя. Он не спросил — откуда пришёл Лев, не попросил его документов, а только сказал:

— Жить будешь в келье. Придётся работать. Молиться будешь. Устраивает — оставайся. Если нет — уходи.

Лев принял все условия.

Келья — маленькая комната с голыми стенами, железной кроватью, деревянным столом и лампадой перед иконой. В углу — стопка книг. Лев открыл первую: Евангелие — такое он никогда не читал.

Первые дни он просто работал. Колол дрова, чистил прошлогоднюю листву на дорожках, носил воду, полол грядки на огороде — в монастыре выращивали овощи для пропитания. Руки, которые когда-то держали винтовку, теперь ломали сухие ветки, копали землю и таскали вёдра из колодца.

Монастырская жизнь начиналась затемно. В четыре утра — утреннее правило. Лев стоял в храме, смотрел на отражение горящих свечей в тёмных иконах, слушал пение хора. Он не понимал слов, но ему нравилось. Чувствовал спиной — там, где не было ран, — чужую, древнюю тяжесть.

На исповедь он пошёл через неделю.

Никодим сидел на лавке, укрыв колени рясой. Лев стоял, молчал. Не знал, что говорить.

— Грешен? — спросил старец.

— Не знаю.

— В Бога веруешь?

— Не знаю.

Никодим помолчал. Потом спросил:

— А чего ищешь?

— Покоя. Я же говорил.

— Покой не даётся просто так. Покой вымаливается.

Лев просто кивнул ему в ответ.

Молиться он учился долго. Сначала просто стоял в храме, смотрел на огонь лампад. Потом пробовал повторять слова за священником — получалось глупо, невпопад.

Однажды ночью, в келье, он встал на колени перед иконой. Чувствовал он себя тогда дураком. Но зажёг лампаду, сложил руки и начал молиться.

— Господи, — сказал он. — Я не знаю, есть ли Ты. Но если есть — помоги. Я не знаю, зачем я здесь. Не знаю, куда мне идти.

И вдруг — не голос, не видение, а так, тепло. Где-то в груди. Лев замер.

С этого дня он стал приходить в храм каждый день с молитвой. Убирался после служб, мыл полы, зажигал свечи. Начал петь на клиросе — у него оказался хороший голос, низкий.

Никодим, когда услышал его пение, сказал:

— У тебя дар, Лёва.

— Какой, отец Никодим?

— Музыкальный. Когда поёшь — не фальшивишь.

Воспоминания ко Льву пришли не сразу. Не как удар, а как вода, которая просачивается сквозь трещину.

Лев стоял на всенощной, закрыл глаза во время молитвы — и увидел. Сначала лица мелькали быстро, не задерживались. Потом становились чётче.

Клавдия. Сидит на кухне, молчит, смотрит в стену. Жена из прошлой жизни. Он вспомнил, как она стирала его рубашки, как молча убирала со стола. Всё было без любви. Без лишних слов.

Потом — Юра. Сын. Скрипка. Мальчик играет в школьном зале, а Лев стоит в дверях, не заходит. Не сказал сыну ни слова. Потом — известие о смерти. Авария, Ленинград. Лев не поехал на похороны.

Надя. Дочь с вечными косичками. Он не помнил, когда в последний раз её обнимал.

После — другая жизнь. Он увидел себя в лаборатории, среди колб и чертежей. Учёный-физик. Работал над атомным проектом. Умер от рака в шестьдесят лет — один, в больничной палате. Родных рядом не было.

Ещё одна. Писатель. Диссидент. Лагеря, ссылка. Лев увидел себя в бараке, худого, бородатого, с пустыми глазами. Умер в ссылке, где-то под Карагандой.

Потом — военный. В сорок пятом, в Берлине, за неделю до Победы. Осколок. Он упал на ступеньках рейхстага, смотрел в небо и не верил, что умирает.

Священник. Сельский храм, маленькая паства. Умер в мире, окружённый прихожанами, и это была жизнь, где он не боялся своей смерти.

Лев открыл глаза. В храме было тихо. Никодим стоял у алтаря и читал молитву.

Лев упал на колени. Слёзы текли сами.

Никодим подошёл и положил руку на голову.

— Не держи в себе, — сказал он. — Пусть вся боль выходит.

Лев плакал. Вспоминал. Анну из первой жизни — ту, которую любил и потерял. Дочку Елену — музыканта, уехавшую за границу. Он видел всё. Свои ошибки. Своё молчание. Свою гордыню.

В келью он вернулся под утро. Сидел на кровати, смотрел на лампаду. Мысли путались. Анна. Где она? Жива ли? Вспоминал её лицо — то, которое видел в детстве, в школе. Косичка, серое пальто, улыбка.

Он не спал до рассвета. Встал, собрал рюкзак. Хлеб, соль, спички, запасную рубаху. Икону, что нашёл в келье, положил на стол — её он брать не стал. Посчитал, что ещё не заслужил.

Лев вышел за ворота, когда только начинало светать. Никого не спросив. Не попросив благословения. Боялся, что отец Никодим его не отпустит. Или что сам не уйдёт, если начнут уговаривать.

Он пошёл на север, не оглядываясь, а в окне кельи на втором этаже стоял Никодим. Старец смотрел вслед уходящему Льву, щурился на утреннее солнце. Когда Лев скрылся за поворотом, старец перекрестил его — широко, неторопливо, как крестят уходящих в дальнюю дорогу и улыбнулся.

— Иди с Богом, Лёва, — сказал он вслед. — Иди, куда зовёт тебя твоё сердце.

Повернулся, зашаркал к иконам. Начал читать утреннее правило.

Идти на север, в Ленинград, было долго — через поля, леса, разбитые деревни и города. Но он не спешил.

По дороге он ловил попутки. Первая — полуторка с какими-то ящиками, в кузове сидели двое мужиков, молчаливые, в телогрейках. Шофёр, пожилой мужчина, спросил Льва:

— Откуда путь держишь, товарищ?

— Из монастыря, — сказал Лев.

— Во как. Ну ты это, молись за нас при возможности.

Лев улыбнулся и кивнул в ответ.

Вторая попутка — старый ЗИС, семейная пара, везли картошку в Калугу. С ними ехала их дочка, лет семи, закутанная в платок. Девочка всю дорогу смотрела на Льва, потом всё же спросила:

— Дяденька, а вы солдат?

— Был.

— А почему был? Сейчас вы кто?

— Теперь никто, — грустно ответил Лев.

Женщина одёрнула дочку, извинилась. Лев сказал: «Ничего, всё нормально».

Потом была телега, потом снова грузовик, потом пешком. Люди давали хлеб, кто-то давал яблоко, кто — просто подбадривал добрым словом. Кто чем мог, тот тем и помогал.

В Ленинград Лев вошёл летом того же года. Город ещё не оправился после блокады. Дома стояли с заколоченными окнами, некоторые здания были без крыш, груды кирпича валялось на тротуарах, кое-где ещё даже не разобраны были баррикады. Люди ходили тихие, худые, в старых и потёртых вещах, но уже не смотрели волками друг на друга. Пахло костром, Невой, порохом и чем-то сладковатым.

Лев пошёл к дому, где когда-то жила Анна. Улица осталась, дом — нет. На месте знакомого здания зиял пустырь, заросший травой. Лев постоял, посмотрел. Рядом — табличка: «Восстановление идёт».

Он не знал, куда идти. Решил просто походить, поблуждать по городу, осмотреться.

Везение пришло на пятый день. Он присел на ступеньки больницы на Петроградской стороне — устал, захотел отдохнуть. Дверь открылась, вышла медсестра в белом халате, с папкой в руках. Кинула на него свой взгляд, потом ещё раз и замерла.

Лев поднял голову. Анна стояла перед ним. Она изменилась — похудела, лицо уставшее. Но он узнал бы её из тысячи.

— Лев? — спросила она. Голос дрогнул.

Он встал. Не знал, что и сказать. Стоял, смотрел на неё.

— Анна, — сказал он. — Ты жива.

Она не ответила. Продолжала смотреть на него, как на привидение. Потом села на ступеньку рядом с ним, положила свою папку на колени.

— А ты, — сказала она. — Я думала, ты пропал.

— Пропал, — сказал Лев. — Но потом нашёлся.

Они помолчали, смотря на прохожих, на разрушенный дом напротив.

— Я работаю здесь, — сказала она. — Медсестрой. Всю войну провела тут.

— А родители? — спросил Лев.

— Отец умер в сорок первом, — сказала Анна. — На фронте. Мама — в эвакуации, в сорок втором. Сердце.

Лев понимающе кивнул.

— Я замужем была, — добавила она. — Муж Сергей. Погиб под Ржевом. И дочка была. Ирочка. Три года. Снаряд в дом попал. Я на смене в тот день была. Прибежала, а уже всё.

Она резко замолчала. Лев взял её за руку.

— Я их похоронила, — продолжила она. — На Пискарёвском. В братской могиле.

Лев помолчал. Потом сказал:

— У меня отец погиб на заводе. Снаряд прилетел прямо в проходную. Я в госпитале тогда лежал, даже не успел проститься.

Анна слушала его рассказ, не перебивая.

— А мать… я приехал к ней после госпиталя. Она уже не вставала. Умерла у меня на руках. Я закрыл ей глаза.

Он помолчал.

— После этого я решил уйти в монастырь. Думал, там найду покой. Старец Никодим… он помог. Он принял меня без особых расспросов.

— А потом? — спросила Анна.

— А потом я понял, что покой — это хорошо. Но без людей никак. Да, там в монастыре были люди, но чужие, что-то всё не то. Вот и решил вернуться, вспомнил про тебя после контузии, подумал найти, пришёл к твоему дому, а дома нет. Вот и блуждал по улицам в надежде, что увижу кого-то знакомого.

Они сидели, держась за руки. Солнце садилось за Неву, вода горела золотом.

— Лев, — сказала Анна. — Война закончилась. Мы остались в живых. Это уже многое.

— Анна, — сказал он. — Давай будем вместе. Я не знаю, что и как это будет, но я больше не хочу быть один.

Она долго молчала. Смотрела на воду, на зажжённые фонари. Потом повернулась к нему.

— Я тоже, — сказала она. — Я тоже не хочу больше быть одна.

Он обнял её. Сначала робко, потом крепче. Она уткнулась носом ему в плечо. Заплакала — негромко, беззвучно. Лев гладил её по голове и смотрел на воду.

Лев и Анна расписались в декабре, в маленьком ЗАГСе на Петроградской стороне. Анна взяла выходной, Лев тогда тоже отпросился. Ни гостей, ни свидетелей. Секретарша, толстая, с рыжими волосами, спросила: «Молодые, родные будут?», Анна ответила: «У нас родных нет». Секретарша грустно вздохнула и поставила печать.

На выходе из ЗАГСа, они купили бутылку портвейна. Дом — комната в коммуналке на седьмой линии — разлили портвейн по стаканам. Анна сказала: «За нас». Лев кивнул, добавил: «И за тех, кого с нами уже нет». Помолчали. Выпили.

Жизнь вошла в свою колею. Лев работал чертёжником в проектном бюро — чертил мосты, которых ещё никто не строил. Начальник, старый инженер с орденом на пиджаке, ценил Льва за его точность. «Горелов, рука у тебя точная. Не то что эти...» — говорил он, кивая на молодых, которые пришли после училища. Лев молчал, но просто делал свою работу.

Вечерами они с Анной сидели за кухонным столом. Анна наматывала бинты, приносила из больницы истории. Лев слушал. Иногда она молча смотрела в окно. Он подходил к ней, брал её за руку и так же молчал. Так и сидели.

Спустя время, он начал писать. Где-то через месяц после свадьбы. Доставал стопку бумаги, клал перед собой. Анна сначала думала, что это так, баловство. Но потом заинтересовалась. Она спросила его однажды: «Что ты пишешь?» Лев поднял голову: «Книгу». Она не поверила. Сначала улыбнулась, но после — поддержала его.

Строки у Льва шли тяжело. Он зачёркивал, переписывал, снова зачёркивал. Иногда засиживался до рассвета. Анна просыпалась, видела свет на кухне, шла, садилась рядом. Но никогда ему не мешала. Иногда Лев читал вслух короткие отрывки из книги. Она молча слушала его. Потом однажды спросила: «Это про кого? Про нас?» Лев сказал: «Это про всех».

В пятидесятом году родился сын — Саша. Лев принимал роды сам — в больнице тогда не было мест, Анна кричала, он держал её за руку, их соседка бегала, теряла полотенца. Мальчик родился здоровым, только кричал громко, как будто он помнил что-то. Активно махал руками — как будто был недоволен.

Лев взял сына на руки, прижал к груди. Посмотрел в его глаза — чёрные, как у матери. И тихо сказал:

— В этот раз всё будет иначе, я обещаю.

Ребёнок замолчал. Перестал плакать. Уткнулся носом в отцовскую рубашку и засопел. Анна удивилась: «Что это ты с ним сделал?» Лев не стал отвечать. Он знал — ребёнок помнил.

Саша рос спокойным. Улыбался, гулил, спал по ночам. Лев смотрел на него и боялся, потому что, когда мальчик скажет первое слово, его память сотрётся. Он не знал, как его сын поведёт себя дальше.

В девять месяцев Саша сказал первое слово «па-па». Лев замер. Мальчик улыбнулся. А через неделю начал плакать без причины, на ровном месте. Потом ещё. И ещё. Анна не понимала, Лев продолжал молчать. Он знал. Саша забыл.

С того дня Лев не запрещал ему ничего. Боялся повторить ошибки прошлых жизней. С Еленой — не поддержал, с Юрой — запрещал музыку. Теперь он разрешал Саше всё, что тот хотел. Не ругал, когда тот разлил чернила на чертёж. Не кричал, когда тот стучал по пианино.

Пианино появилось в доме, когда Саше было три. В школе списывали старое — инструмент ещё держал строй, но выглядел плохо. Лев договорился с директрисой, она была их соседкой этажом ниже, приволок пианино на себе через полгорода, договариваясь с людьми на улице, ловил машины, чтобы довезти. Анна удивилась: «Откуда это?», Лев ответил: «Это из школы».

Он играл по вечерам. Шопена, Чайковского. Пальцы помнили. Иногда, сидя за чертежами, он слышал радио — и рука с карандашом замирала, взлетала вверх, задерживалась. Как будто держала не карандаш, а дирижёрскую палочку. Анна замечала, но не расспрашивала и ничего ему не говорила.

Сын тоже замечал. Однажды Саша спросил: «Пап, а почему ты так делаешь?» Лев ответил: «Не знаю. Это как-то само».

Книгу он закончил в пятьдесят пятом. Называлась она «Цикличность души. Теория перерождений». Анна перепечатала рукопись на машинке — один экземпляр, второй, третий. Относила знакомым в больнице, те передавали дальше. Кто-то плакал, кто-то не верил. Книгу обсуждали с большим интересом.

Лев отнёс рукопись в издательство, решил опубликоваться официально. Там её перечитывали от и до — целых три недели. Потом позвонили ему, пригласили к главному редактору. Мужчина с жидкими волосами, в очках, спросил: «Вы это серьёзно?» Лев кивнул. «У нас нет отдела мистики, — сказал редактор. — Идите в партию, пишите про завод». Лев забрал рукопись и вышел.

Дома его ждала Анна. Он сказал: «Не напечатают». Она не стала спрашивать почему. Всё было и так понятно.

Рукопись легла на стол, в стопку других бумаг. Но копии уже ходили по городу. Кто-то ещё перепечатал на машинке, потом ещё кто-то. И так из рук в руки. В итоге — слухи дошли до Москвы. Льву писали незнакомые люди — кто с благодарностью, кто с угрозами. «Очнись, Горелов, ты лжец», «Спасибо, я думала, я одна такая». Анна открывала конверты, когда видела угрозы — бледнела. Лев говорил: «Не читай, если боишься». Но она продолжала читать.

Утром, когда Саша ещё спал, Лев сидел у окна. Луч падал на подоконник. Ровно в 7:42. Анна заходила, спрашивала: «Что ты там всё смотришь?», Лев молчал. Не отвечал. Нельзя было.

Восемь лет он ждал, пока книгу напечатают. В оттепель, в шестьдесят третьем, маленькое издательство в Москве всё же рискнуло. Тираж — десять тысяч. Льву пришёл гонорар — триста рублей. Он купил Саше велосипед, Анне — платье. Себе же он не купил ничего. Сидел вечером за кухонным столом, листал свежий экземпляр. Пахло типографской краской и деревом.

«Ну вот, — сказал он. — Дождались».

Анна погладила его по спине.

Когда книгу напечатали — она была тонкая, в серой обложке, с потрёпанным переплётом. Лев держал её в руках, перелистывал страницы. Пахло типографской краской.

Анна растрогалась и стала ликовать.

— Дождались, — сказала она.

Лев кивнул ей в ответ.

Письма стали поступать через месяц. Они лежали в почтовом ящике, ворохом, перетянутые резинками. Люди писали разное. Кто-то благодарил: «Спасибо, я думала, что схожу с ума». Кто-то ругался: «Лжёшь, Горелов, не бывает такого». Кто-то просил Льва приехать и рассказать ещё.

Лев отвечал не всем. Только тем, кто действительно проявлял интерес к этому.

Потом ему позвонили с радио. Пригласили выступить. Анна испугалась:

— Зачем тебе? Может не пойдёшь? И так писем много шлют.

— Я пойду, скажу то, что думаю. А там будь что будет.

В студии он сидел один, в наушниках. Ведущая, молоденькая, с яркими губами, начала спрашивать:

— Лев Эдуардович, вы правда помните свои прошлые жизни?

— Правда.

— И сколько жизней вы помните?

— Достаточно много.

— Почему никто из нас не помнит свои прошлые воплощения?

— Потому что в детстве, с первым словом, память стирается. Так всё устроено. Поэтому дети плачут, когда рождаются. У них шок. Представьте, что вы родились в тот же год, в том же теле, у тех же родителей после своей смерти, хотя всю жизнь вам говорили про Рай и Ад. При этом — вы помните свою последнюю жизнь.

Кто-то верит в перерождения в других людей, или животных, или в растения и так далее. Есть множество различных теорий. Но факт таков. Вы рождаетесь всегда в одно и то же время, в одном и том же теле. Вы бы не заплакали при рождении после такого? Увидев и осознав это всё.

— А как вы запомнили? Раз говорите, что с первым словом —все всё забывают.

Лев помолчал немного, потом ответил.

— Мне повезло. Я вспомнил.

Интервью вышло в эфир. На следующий день его узнавали на улице. Женщина в очереди за хлебом спросила:

— Вы тот самый Горелов?

— Да.

— Я вашу книгу, конечно, ещё не читала, но уже многое слышала. Вы, главное, не сдавайтесь.

Через месяц Льва пригласили на телевидение. Он надел пиджак, пригладил волосы. Анна нервно завязывала ему галстук третий раз.

В студии горел свет, камеры были направлены на Льва. Ведущий, среднего возраста, с густыми бровями, спросил:

— Вас называют лжецом. Как можете это прокомментировать?

— Пусть называют.

—Вас это не беспокоит?

— Нет. Я написал про то, что знаю. А верить или нет — это дело каждого лично.

В зале кто-то засмеялся. Кто-то зааплодировал.

Домой Лев вернулся поздно. Саша уже спал. Анна сидела на кухне, перебирала старые фотографии. Те, что остались с войны.

— Тебя по телевизору показывали, — сказала она. — Ты большой молодец.

Лев сел рядом, взял её за руку. Анна вздохнула.

— Устал? — спросила она.

— Немного.

Слава пришла не сразу. Но пришла. Книгу переиздавали, тиражи росли. Льва звали на творческие вечера, в институты, в школы. Он ездил, рассказывал про свою теорию, хоть для него она была фактом. Но он ничего и никому не доказывал. Всегда оставлял это на «подумать», чтобы люди сами анализировали и решали для себя — верить им в это или нет.

В шестьдесят восьмом его вызвали в КГБ. Он поехал туда с Анной. Разговор был коротким. Полковник спросил:

— Вы отвечаете за то, что пишете?

— Отвечаю.

Полковник помолчал.

— Пишите дальше. Но без фантазий про советскую власть.

Анна всю дорогу домой молчала. Потом сказала:

— Думала, не выпустят.

— Выпустили, повезло, — ответил Лев. — С другой стороны, я же не про власть пишу.

Саша рос. В школе его дразнили: «Твой отец — псих». Он дрался, приходил домой в синяках. Лев не ругал его.

— Сынок, ты сам решай, верить мне или нет, — сказал Лев однажды. — Мне лично твоя вера не нужна. Я знаю правду.

Они с сыном часто сидели вечерами за столом. Саша рассказывал про школу, про друзей, про девочек. Лев слушал. Не лез с советами. Боялся повторить ошибки своих прошлых воплощений.

В семьдесят первом, когда Саше исполнилось двадцать один, он пришёл поздно вечером, сел напротив отца.

— Ты правда помнишь? — спросил он. — Не придумал?

Лев посмотрел на сына.

— Правда. Не придумал.

Саша кивнул и больше не задавал таких вопросов.

Вечером, перед сном, Лев сидел у окна. Анна подошла к нему, положила голову ему на плечо.

— О чём думаешь?

— О том, что всё правильно. В этот раз всё правильно.

Она не ответила. Она просто была рядом с ним.

Слава утихла сама собой. К концу семидесятых Льва уже переставали узнавать на улице. Книгу переиздавали, но тиражи становились скромнее. Жизнь текла своим чередом. Ничто не вечно.

Сын Льва — Саша подрос, закончил институт и женился на тихой светловолосой девушке. Звали её — Елена. Она работала в библиотеке, была из хорошей семьи. Через год, у них родился сын. Назвали его Петром. Лев тогда спросил: «Почему Пётр?», Саша улыбнулся: «Ленкин дед, Пётр, в сорок пятом Берлин брал. Орден у него дома висит». Лев с уважением кивнул. Он часто забирал внука из садика, водил в парк. Мальчик рос серьёзный, не по годам тихий.

Анна по-прежнему работала медсестрой в больнице на Петроградской. Лев — чертёжником в проектном бюро. Жили тихо, без скандалов, без громких ссор. Старели. Всё как у всех.

В ноябре восемьдесят второго года, в среду, Лев был дома. Саша, со своей женой и их сыном, жил в соседнем районе, в своей квартире. В этот день зазвонил телефон. Лев снял трубку.

— Лев Эдуардович, это Клавдия Ивановна. Из больницы.

Клавдия Ивановна работала вместе с Анной тридцать лет. Лев встречал её на редких праздниках, на юбилеях, в очереди за зарплатой. Она была худощавой, острой на язык, курила «Беломор» и пила водку не закусывая. В этой жизни она была просто коллегой Анны. Но Лев помнил её лицо из прошлой жизни. Тогда — она носила его фамилию. Клавдия Горелова. Жена, которая молча убирала со стола, стирала рубашки, ждала с работы. Сейчас она стояла на том конце провода, и голос у неё дрожал.

— Я не знаю, как вам сказать. Кое-что случилось. Анна упала. В процедурной. Ударилась головой. Она в реанимации. Приезжайте.

Лев бросил трубку. Надел пальто и выбежал на улицу.

В больнице он поднялся на третий этаж. В коридоре перед реанимацией сидел Саша. Приехал раньше. Лена с Петей остались дома.

— Что говорят? — спросил Лев.

— Ничего, — сказал Саша. — Не выходил никто.

Лев сел рядом. В палату заходили медсёстры, выходили. Ничего не говорили. Иногда оттуда доносились голоса, звон инструментов. Лев нервно смотрел на дверь.

Врач вышел под утро. Снял шапочку, зачем-то потрогал свои волосы. Посмотрел на Льва, собрав мысли.

— Лев Эдуардович, — начал он. — Мне очень жаль. Обширное кровоизлияние. Она так и не пришла в сознание. Мы сделали всё, что могли.

Саша закрыл лицо руками. Лев смотрел на врача. Он смог выдавить только один вопрос.

— Можно зайти?

— Конечно.

Анна лежала прямо перед ним — на столе. Лицо бледное, спокойное, такое родное и красивое. Лев сел на табуретку. Взял её за руку. Она была холодная и чуть влажная.

— Как же так, моя девочка? — спросил он тихо. — Я думал, что в этот раз, я тебя переживу.

Лев погладил её пальцы.

— Я помню, как ты стояла на перроне, маленькая, в том сером пальто. Как махала мне, когда поезд уходил. Как я не решился тогда выйти к тебе. Как потом, через много лет, нашёл тебя, сидя на ступеньках больницы. Твой взгляд в тот день. Мы прошли с тобой тяжёлые времена. Я тебя очень люблю.

Она не ответила, а у Льва покатилась слеза по щеке. Он просидел с ней до самого рассвета. Саша заходил, стоял за спиной, выходил.

Похороны назначили на субботу. Лев ходил по квартире, трогал вещи, открывал шкафы. Смотрел на её платья, на халат, на туфли. Нюхал её духи. Сидел на её стуле. Спать так и не ложился — всё казалось, что Анна сейчас зайдёт и скажет: «Ложись, устал ведь». Но так и не заходила.

На поминки пришли соседи, коллеги Анны. Саша сказал коротко: «Мама была хорошим человеком». Лена заплакала. Лев уже не мог. Он стоял у гроба молча и смотрел на Анну не отводя взгляда. Красивое лицо, любимая супруга.

Гроб опустили. Лев бросил сверху горсть земли. Комок разбился о крышку. Он разжал пальцы — между ними осталось несколько песчинок. Он стряхнул их на ладонь и сдул, провожая Анну в последний путь.

Придя домой — он разулся и прошёл в комнату, сел у окна. В тот день тучи висели низко, и моросил мелкий дождь. Как будто весь мир плакал за него.

Он прожил без Анны три года.

Целых три года одиночества. Три года пустоты в квартире, где раньше был слышен запах её духов, её голос и шаги.

Сын приезжал по выходным, приводил Петю к дедушке. Лев радовался, гладил внука по голове. Слушал, как тот лепечет про садик, про новые машинки, которые купил ему Саша, про то, как вырастет и станет водителем трамвая. Лев отвечал, шутил, рассказывал сказки и различные истории внуку, а ночью, когда все уезжали, сидел молча на кухне и смотрел в окно. Лев думал о ней. Про свою Анну. О том, чего он с ней не успел. Про то, что в следующей жизни — они возможно не узнают друг друга.

Он написал книгу о перерождениях. Он верил в это. Но это знание не грело его душу, потому что в следующей жизни — они с Анной снова будут чужими. Она пройдёт мимо, а он даже не оглянется.

В середине марта восемьдесят пятого он проснулся от странного чувства. Как будто что-то внутри переключилось. Лев сел на кровати, посмотрел на календарь. 14 марта. День рождения. Шестьдесят два года.

Лев встал, умылся, побрился. Надел чистую рубашку — ту, что Анна купила ему в шестьдесят пятом в «Берёзке». Воротник потёрся, но ткань ещё держалась достойно. Зашёл на кухню, поставил чайник. Взял её кружку — белую, с отбитым краем. Посмотрел на неё и поставил обратно. Не стал из неё пить.

В половине восьмого утра перешёл в комнату, сел у окна. Солнце уже поднималось, свет был мягким, весенним. Лев ждал.

Луч упал ровно в 7:42. Тонкий, золотой. Как в те дни, когда он был младенцем. Как в тот день, когда умер на заводе. Как в остальные дни, которые он помнил. Тот же луч. В то же время. Он смотрел на него и вспоминал всё. Первое — как умирал стариком, думая, что попадёт в рай. Второе— как падал на грязный кафельный пол, не понимая, что происходит. Третье — Анна. Её руки. Её улыбка на ступеньках больницы. Вспоминал всё, что было за все жизни, все события, которые мог вспомнить. Вспоминал родителей. Войну. Он поймал себя на одной мысли.

— Я не хочу забывать, — сказал он тихо.

Луч дрогнул.

Сосед сверху включил радио. Чайковский. Знакомая мелодия, которую Лев играл когда-то давно, в другой жизни, когда пальцы сами ложились на клавиши. Он услышал её. И рука его — та, что лежала на подлокотнике, — взлетела. Пальцы дрогнули, будто сжимали невидимую палочку. Он взмахнул. Так легко. Так плавно. Как дирижёр, который ставит точку в своей последней симфонии.

Сердце стукнуло раз. Второй. Третий. Потом тишина.

Свет. Белый, густой, как молоко. Лев уже знал его. Он приходил к нему в каждое его перерождение. Свет сгущался, потом давление, что-то сжимало. Стало тесно. Очень тесно. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. А потом — боль. Острая, первая боль в новой жизни. Воздух ворвался в лёгкие, прохладный, чужой. Он закричал. Крик был тонким, младенческим.

Запахи. Больница. Кровь. И сладковато-терпкие духи.

«Красная Москва».

— Как назовём? — голос отца. Молодой, с хрипотцой.

— Львом, — ответила мать. — В честь деда.

Лев открыл глаза. Мир был размытым, но до боли знакомым. Он не видел лиц — только пятна света. Но он всё понимал. Снова там же палата, родители, запахи. Лев заплакал. Не от голода, а от того, что знал: примерно через год он скажет первое слово, а после всё забудет. Потом будет жить. Умрёт. Родится снова. И так бесконечное количество раз. В то же время, в том же месте.

Анна так же где-то там. Тоже родилась. Маленькая. Наверное, лежит сейчас в какой-то палате, в каком-то роддоме, и тоже, возможно, помнит. А может не помнит. Они пройдут мимо друг друга сотни раз. Будут стоять в одной очереди за хлебом. Гулять в одном парке. Он будет ребёнком, потом подростком, потом взрослым. И однажды, когда-нибудь, если в этот раз судьба сложится так, как он хотел бы — они встретятся. Он узнает её. Сердцем.

Мать взяла Льва на руки, прижала к груди.

— Всё хорошо, Лёвушка, — прошептала она. — Жизнь только начинается.

Вы держите в руках книгу о человеке, который помнил про свои смерти. Лев Горелов — вымышленный персонаж. Но его сомнения, страхи, надежды и переживания — настоящие. Они могли быть вашими.

Теория, про которую вы прочитали — не истина в последней инстанции. Это просто взгляд. Один из многих. Лев верил в это, потому что сам это прожил. Много раз.

Он был дирижёром и инженером. Учёным и писателем. Военным и священником. В этой книге я показал только три его жизни — те, где он менялся сильнее всего. Но за ними стояли другие. Бесконечность вариантов одной судьбы. Каждый раз — новый выбор. Каждый раз — новый сюжет.

Цикл — не наказание. Это дар. Возможность переписывать свою историю снова и снова. Начинать заново, ничего не помня, но чувствуя — в прошлый раз было иначе.

А как же вы?

Вы помните свои прошлые жизни? У вас тоже есть своя деталь, которая не даёт покоя? Запах, от которого у вас что-то пробуждается внутри? Лицо, которого нет в кругу нынешних знакомых? Мелодию, которую вы никогда не учили, но пальцы сами выстукивают её по столу?

Может быть, это не галлюцинация. Может быть, это просто ваша душа помнит то, что разум так отчаянно старается забыть.

Если вы чувствуете подобное, знайте — вы не одиноки.

А теперь закройте книгу.

Посмотрите в окно.

Может быть, там есть то, что вы помните, но не можете объяснить.

И каждый раз — всё начинается заново