<p>Аль Квотион</p><p>Пустота в комнате чувств</p>

* * *

Ты спишь и видишь во сне тени каштанов и раскрытые бедра юга, летящих над водой пчел и гроздья винограда в волосах.

А вокруг тебя во всем своем великолепии возвышается мистическая ротонда ночи. И мальчик, похожий на прилив, бессильно спящий рядом, скользит теплой волной по коже. Молнии, бьющие под этой кожей, сводят вас обоих с ума.

Ты спишь и видишь во сне сады гвоздик и гвозди в мучительно прекрасных ладонях, удовольствие обладания и глаза, черные от сурьмы.

А вокруг тебя только ветер и колоннады сосен, только мальчик с млечной грудью, которому ты останешься верна – до первого же совершенного греха, когда выберешь для себя новые руки и губы.

Ты спишь, и разница между сном и явью теряет смысл, переставая что-либо значить. Только так вы с миром можете и дальше оставаться прекрасными незнакомцами.

* * *

Ты выглядишь устало, ты просто хочешь крепкого чая или маленькую чашечку кофе, укрыть плечи одеялом, украсть кого-то для себя и мерно ненавидеть все прочее человечество, больше не просыпаясь.

А мне иногда кажется, что я готов стать этим кем-то для тебя:

Когда я начинаю верить в падающие звезды, часами пялюсь в подвижное изумительное небо, но никогда не успеваю загадать ни одного желания;

Когда я плачу в твоей машине и слушаю блюз, и плачу, и слушаю, а нужно всего лишь запустить руку в штаны и исчезнуть между эйфорией оргазма и чувством чудовищного небытия, рождающимся на безлюдных трассах в пасмурные ночи;

Когда, лежа на твоей мокрой от пота и тяжело вздымающей груди, я обретаю чувство полета, чувство той абсолютной высоты, на которой до меня уже не смогут дотянуться воспоминания о череде побоев, насилия и бессмысленной жестокости – чудовищные призраки прошлого с изуродованными глазами.

Иногда мне кажется, что я могу просто остаться с тобой – пока ты не проснешься до конца.

* * *

Я был слитком, цельным бруском драгоценного металла, но жизнь взяла свои ножи и скальпели, сверла и зенковки. Она старательно вырезала, от усердия высунув кончик языка: зазубринка там, выемка здесь. Пока боль не заставила меня обрести форму и содержание, свою ювелирную предметность: стать кольцом на пальце дождя или цепочкой тихих ночных обещаний. Я уже не та прочная монолитная заготовка – я стал тоньше, больнее, более ломким и осторожным, но полным смысла, как бывают полны только печалью. У меня появилось лицо.

Я обрел личное имя своей меланхолии.

* * *

Была ночь.

Мы были ночью, ночь была нами: пальцы дрожали, тела вжимались друг в друга, становясь детскими и потерянными. Колодцы глаз простирались к белому и молочному над головой, бесконечно распахиваясь и вдруг обнаруживая в себе бездонность.

Удивительно, как двое могут войти во тьму – и тем самым вызвать к жизни огромный сияющий мир, весь созданный из мурашек и звезд, шепота и тепла, чувства космической пустоты и подлинной близости. Бессмертный мир: деревья и фасады домов, безлюдные улицы и спящие птицы, ритмичные удары ветра в окно и миллиарды веков галактического света – помнят и знают нас той ночью, которой мы стали.

Наверное, иногда в любовь.

* * *

Мы брали ножницы и резали реальность: все, во что когда-то верили; все, чем когда-то были; все, что считали опорой и порядком, верой и основой. Реальность рвалась и краснела по краям, набухала, сырела – как живой холст, полный боли и тонких кровеносных сосудов. Реальность трещала и расходилась болезненными брешами.

В этих черных дырах мы находили себя.

* * *

Ты была мне светом.

Ты была мне тьмой.

Огромный и напрасный пейзаж за окном властно накрывали твои восходы и сумерки, твои тени и сияния. И тогда я испытывал пронзительную любовь к тебе, к вспыхивающим и гаснущим монументам городских многоэтажек, к пробегающему по улице подростку в зеленой куртке, к шекспировскому Макбету на письменном столе, ко всему гибнущему миру.

Ты была мне светом.

Ты была мне тьмой.

Я выхватывал эти контрасты на самом кончике кисти, оставлял на холстах и видел, как светотени оживают в твоем образе: скулы мрака, губы лучей, усмешка светила или полночь выдоха.

И тогда я любил искусство.

Я целовал твое лицо.

* * *

Это непреодолимое чувство того, что внутри тебя всегда заперт маленький человек. А сам ты – только тюрьма с отсыревшими стенами, каземат ночи, почти полностью лишенный света. Человек как карцер собственной слабости.

Чувство, которое объединяет людей в единый костяной массив тюрем, решеток и кирпичей. Иногда кажется, что можно подойти к любому прохожему и сказать: «Я слышу внутри тебя топот босых детских ног. Настороженный, испуганный, мученический шаг того тебя, который мал и беззащитен перед миром». И, сказав это, – обрести в человеке друга, удивленного духовным созвучием незнакомца на улице, или врага, чьей пульсирующей боли ты коснулся наглой и любопытной рукой.

Значит, ребенок в темной комнате – это портрет всех нас. Это страшный и безусловный слепок потерянного в масштабе мрачного чрева космоса испуганного жизнью человечества.

* * *

После новой ночи мы лежали грязные и бледные, как вампиры, ненавидя жестокое восходящее солнце, похожее на смерть. Хотелось спать (потому что мы опять не спали), хотелось заняться любовью (потому что нам вечно было мало), хотелось еще мириад темных ночных часов: договорить, доплакать, доцеловать мокрую от пота кожу. Но солнце восходило – отвратительное, чудовищное, до тошноты ненужное нам.

Тогда я брал маркер и рисовал на твоей голой груди (прямо между краями распахнутой рубахи, без стука заходя в эту доверительно распахнутую дверь твоего тела) сердечко: ярко-красное, нелепое, каким рисуют его дети. Жалкое и бессильное, нелепое и почти игрушечное. Я рисовал тебе второе сердце – для любви, которая могла бы жить даже при свете дня.

* * *

Я был один в темноте.

Меня было четверо.

Мир сжался до точки – он весь стал комнатой, где стояли четыре раздетые истины, оставляя себе от жизни только вращение земли под ногами.

А когда мы умрем, сложи нас в колумбарий: там начало вещей молодо, там в голубой пустоте поет птица, разорванная облаком, и ее красные перья мокрыми пятнами впитываются в соль, которой посыпают уличный снег ангелы в господних ватниках.

Положи меня в колумбарий – всех четверых меня.

И будь один в темноте.

* * *

Я напишу книгу про нас, чтобы ты похоронил ее в саду – под тем самым желтым рододендроном, который ты мне так и не выкопал. Кому-то дарят цветы, а мне хотелось, чтобы ты дарил мне деревья с корневой системой под сотню килограмм. Чтобы потом ты закапывал в этих корнях книги про нас (копию за копией), и слова из них зацветали крупными желтыми цветками с одуряющим запахом тоски и проселочной дороги, на которые и был похож наш аморальный, неправильный, осуждаемый роман.

И представляешь… Однажды все судьи неизбежно станут дышать желтыми словами о нас.

* * *

Июньского воздуха достаточно, чтобы натянуть слегка влажные простыни под нами (пошло выгибая напряженные тела, исступленно зябкие от охрипшего дыхания).

Июньского воздуха, пары едва заметных звезд в окне, звуков музыки, оставленной нами (мы уже не слышим нот, наши уши заняты грохотом пульса, выдохами, вдохами и тяжелыми, как локомотив, поцелуями).

И эта музыка для никого утверждает философию статичности одиночества и пустоты, фрагментарно неизбежных даже тогда, когда я кричу, кончая.

Июньского воздуха достаточно, чтобы он стал поводом заняться любовью и поводом постичь прекрасное джазовое ничто.

Всего лишь июньского воздуха…

* * *

Я рисую тебя и зачеркиваю все, нарисованное мною.

Я рисую себя. Зачеркиваю.

В каждом наброске наших портретов проступает некий мучительный изъян, отпечатавшаяся на груди клякса прожитого – на грани агонии, на грани духовного уродства.

И в какой-то момент мы оба (целиком, с головой, всем существом) оказываемся на грани.

Мы выбираем парфюм – на грани пошлости.

Мы танцуем на краю крыши – на грани падения.

Мы трахаемся жестоко – на грани боли.

Мы любим откровенно – на грани божественного.

Мы заканчиваемся в стихах и полотнах – на грани небытия.

Мы чокаемся гранями двух стаканов и хохочем над миром.

А со стен на нас страшно смотрят наши перечеркнутые двойники.

* * *

По ночам я чувствую себя слишком плохо, чтобы спать.

Моя голова крошится на кусочки, в трещинах течет черное молоко, жаждущее апологии от человека и идеологии от Бога. Я открываю книги, вырываю из них страницу за страницей, комкаю (как уже устаревшие смыслы) и затыкаю бреши в себе.

Страницы впитывают черное молоко из меня. Черное молоко – фантомное, атомное, черничное, чернильное, – покрываясь разводами новых слов, новой литературы и новой поэзии.

Я не считаю себя автором. Я всего лишь утопленник, захлебнувшийся черным молоком из трещин в моей голове.

* * *

Любая живопись – это грязь на первозданном холсте. Пленэр и мазки жирных масляных красок с едким химическим запахом поверх ясного воздуха над морской широтой. Искусство по своей сути – засорение прозрачного стеклянного бытия.

Так, любой художник порочен. Так, любой художник обладает пальцами, перемазанными углем, которые скользят по коже любовников, оставляя отпечатки страстей. Так, любой сияющий и злобно молодой поэт оставляет за собой запах амбры и перекиси, медового каркаде и сточных вод, хны и смоковниц, трясин и погостов. Так, любой творец оплодотворен энтропией, и она мокро блестит на его аполлонических бедрах.

И, так, ты – всегда будешь становиться холстом художника.

* * *

Я думаю, какое мучительное и красивое взросление сделало нас с тобой теми цветами, какие мы есть: бледно-голубыми лепестками с прожилками вен, тонкими переломанными стеблями, дорожной пылью на дрожащих тычинках.

Какие ушибы, ссадины, раны, какая боль вложила в нас столько нежности, столько печали, столько неумолимой силы вжаться плечом в плечо среди пейзажа поднимающегося ветра.

Я думаю об острых локтях и коленках, покрытых синяками, об угловатых исцарапанных ключицах, о костистых подростковых плечах, на которых лежат в свете июля грязь и веснушки. О впервые разбитом рте и о том, как ты целуешь кровь с моих губ.

Моей памяти открывается все резкое, молодое, напряженное, раненое, пахнущее потом и реками – из чего неукротимо растут цветы.

Вырастем мы – божественные уроды.

* * *

Мы устали от мира.

Живот напрягается, становится твердым и мокрым, покрывая испариной пейзаж мышц. Усталость сгибает пополам – и нас мучительно рвет голубым небом на изумрудную траву.

Тогда рождается другая литература. Литература, которой можно совершить самоубийство.

Приматы и примы, подгоревшая яичница, революция в Париже и штурм Москвы, горящее соломенное чучело Масленицы, хороводы муторно голых мужиков и баб, песнопения, хоралы, дряблая кожа в пигментных пятнах, колоссальная Оранта раскидывает руки над летящей в пустоте планетой, из ее груди торчит окровавленный спутник.

Нам нужны новые образы, новые аллегории, новые мы. И мы рождаем себя из липкой молофьи на бедрах и ягодицах, из выступающей на ранах лимфы, смешанной со слюной, из сладкого медового гноя автотрасс, из выдохшейся колы на полу кухни.

Из небесной рвоты на траве мы встаем. Оглядываемся вокруг. И пишем другую литературу: такую прекрасную, такую раненую, такую печальную и бесконечную, как поцелуй с петлей на шее.

Как та карта времен, которая выпала нам из колоды эпох.

* * *

Сколько еще битв пустоты с пустотой прогремит в моей голове? Сколько еще раз я начну писать внутренние мемуары не с местоимения «я», а со слов «какой-то человек»?

Какой-то человек идет по улице. Какой-то человек стоит на мосту и смотрит в воду. Какой-то человек закуривает, смола его губ затвердевает в улыбку, мошки слов вязнут в ней, подыхая в ужасе. Какой-то человек получает сообщение «вернись домой» и читает его как оксюморон. Потому что дом должен быть синонимом участия и тепла, понимания и надежности, но в конечном пункте этого вероятного возвращения ждешь только ты.

Ты лежишь на белом постельном белье.

Опыт жизни стал крошевом битого кирпича в области легких.

Сожаления затаились глубоко внутри, в соединении твоих бедер.

Любовь вынуждает тебя ждать меня, несмотря на усталость.

Усталость превращает любовь в мерное едкое раздражение.

Когда я войду в дверь, ты воткнешь мне в горло кухонный нож, потому что мы были созданы для долгого совместного счастья.

* * *

Иногда я чувствую, как меня затягивает в пропасть, и эта пропасть находится во мне самом. Так все быстрее раскачиваются детские качели над бездной, в которую срывается то сандалия, оставляя ногу сиротливо босой, то любимый плюшевый медвежонок из немилосердно слабеющих рук. Пропасть становится все глубже и глубже, центробежная сила нарастает, легкие выталкивают весь воздух, приказывая задохнуться. Про́пасть, про́пасть! Скоро ты сам станешь этим порванным ремешком, этими печальными пуговицами-глазками, скоро ты раскинешь руки и сорвешься вздрогнувшим телом к великому кладбищу ненужных вещей. Быстрее и быстрее, глубже и глубже, страшно и головокружительно. Про́пасть!

А в ней только шум,

И пустота,

И небо.

* * *

Когда твои чувства разрушатся, канут, будут сметены агонией или апатией, когда ты ослепнешь, онемеешь, оглохнешь…

Когда очнешься в великой тьме, не зная, есть ли хоть кто-нибудь рядом, остается ли там, где раньше ты мог дотянуться зрением, коснуться осязанием…

Когда ты начнешь истошно, надрывно кричать, кричать, кричать, но никто не услышит этого крика, лишенного звука…

Когда сознание запрет тебя в ничто, в концлагерь пустоты внутри собственного мозга, отрешая от мира твои глаза, губы, руки…

Когда погаснет солнце

Люби

Vale et ama me

Прощай и люби меня.

* * *

Мы с тобой, возможно, только неуклюжий рисунок на стене в подъезде: маленький мальчик, который гладит мертвую птицу.

Тонкие пальчики перебирают слипшиеся грязные перья. Весь мир снаружи до неузнаваемости отстранен, настоящим может остаться только пространство под кожей и крошечное смерзшееся тельце, больше не способное к полету, потому что великий холод нисходит с неба.

Ребенок стоит и гладит свою красивую мертвую птицу. Он думает о том одиночестве, о том поразительном одиночестве, которое бывает видимым разве что в непарной цепочке следов на снегу: так уходят в зиму, и никто не идет следом.

А мертвые птицы падают с небес, принося с собой великий холод.

* * *

Ты жил в мире, где дорогостоящая улыбка – обязательный атрибут богатства. Где высокие каменные стены храма – обязательный атрибут вероисповедания. Где оттенок цвета манжет – обязательный атрибут вкуса. Вкус был кислый и медовый, яблочно-уксусный, горчащий в уголках губ.

Ты лежал, раскинув руки в оранжевых ноготках, и пытался задержать дыхание, чтобы стать похожим на мертвого ребенка. У тебя не было ни улыбки, ни стен, ни манжет. Только солнце цветов и идея смерти в солнечном свете.

Ты был абсурден, абстрактен, тернов, черен. Цветы не знали этого. Они касались ласковыми головками твоей кожи, покорно позволяли ложиться на свои тела и так усердно, так трогательно учили любить мир.

Весь мир белых сорочек в высоких стенах, где никто не хотел стать похожим на мертвого ребенка.

* * *

Мы едем сквозь ночную пустоту.

Я закрыл глаза и откинулся на сиденье, вздрагивая в такт звукам и мыслям. Ты сжимаешь расслабленными пальцами руль, управляя машиной. В салоне звучит песня.

Даже не зная языка, сразу становится ясно, что вокалист поет о зимней езде по заснеженной дороге, окутанной сном. Потому что никаких других песен или других смыслов песен сейчас просто не может существовать в этом медленном (трансовом или трассовом) движении из ниоткуда в никуда.

Мы едем сквозь ночь. Это не просто безлюдье, это полностью необитаемый абсолют. Пустота в квадрате или в кубе, пустота в салоне, пустота в баночках со светлячками. Мы едем сквозь пустоту.

Возможно, именно эта пустота могла бы перечеркнуть все накопившиеся между нами обиды, вдохнуть в неуверенно вздымающиеся ребра ту ночь, в которой можно раствориться, исчезнуть, сливаясь в единый снежный и звездный ком.

Но машина останавливается. Ты выходишь, плотно закрывая за собой дверь. Отстраненно улыбаешься. По твоей улыбке я понимаю, что опоздал.

* * *

Давай остановимся на этом, чтобы не сделать хуже.

Давай замрем у самой поверхности, чтобы не стать хуже.

Давай остановимся на обложках книг, на размере шрифтов. Давай остановимся на разноцветных фантиках от конфет, на чашечках из-под кофе. Давай остановимся на куртках и перчатках, на списках покупок, на фильтрах сигарет. Давай останавливаться, давай жить, путешествуя бесконечным автостопом.

Так, останавливаясь на любом пороге, мы входим в каждый дом поодиночке. В этот момент ремни и нити между нами провисают, в комнатах чувств воцаряется пустота, а из отражений в зеркалах выходят дамы и кавалеры, кентавры и людоеды, поэты и художники.

Одиночество дает бал.

* * *

Спи со мной.

От грома звякают стекляшки, из которых сделаны наши прозрачные тела – две эти изысканные вазы. Мы собираем в них цветы мгновений и ощущений. Стебли лоснятся, ломаются, по пальцам течет сок травы. Молнии озаряют хрусталь изнутри.

Спи со мной. В вазах нас ядовитая белладонна и алые маки, голубой лен и подвижные гелиотропы. Все цветы смяты, на листьях выступают капельки пота, воздух душен и желт. Спи со мной.

Спи со мной, пока каждый цветок не умрет в вазе.

Пока каждый выдох не опустошит грудь.

Пока я не вознесусь с тобой к зениту цветущих садов.

Со страшным (долгим, долгим) звоном вазы разбиваются друг о друга. Внутри и снаружи не остается ничего.

Только крики и звезды.

* * *

Это чувство, которое бывает в детстве. Когда произошло СОБЫТИЕ. Из тех важных детских событий: Петьке купили щенка, и он приносил его в школу! Васька упал и сломал ногу, и его месяц не будет в школе! А ты уже вернулся из школы домой, где бабушка готовит ужин, лениво ворочая по сковороде лопаткой. Захлебываешься ей: «А Пе-е-етька-а-а…» Бабушка, не глядя в твою сторону, шелестит: «Подожди, ты штаны школьные переодел?» Отвечаешь: «Да, ну да же!» – торопишь время, событие распирает изнутри, перехватывает горло. Почти кричишь: «А Ва-а-аська-а-а…» Бабушка, все так же меланхолично помешивая что-то на сковороде, леденит слова: «Подожди секунду, а ты штаны повесил или на пол бросил? А то помнутся, в чем завтра в школу пойдешь?» Да повесил я, повесил! А Васька, а Петька! Щенок! Гипс! Бабушка остается в той же спокойной тишине: «Да, щенок… У него не было щенка?» Да как же так? Как же? Я же тебе рассказывал, как он о нем мечтал! Вот тут стоял – на этой самой кухне и тараторил, тараторил! Ты же слушала? Слышала? Слышала ли…

Потом мир взрослеет. Или взрослеешь ты, а мир просто пытается быть тебе вровень. Наверное, он не меняется – этот мир, но, как лживый притворщик, бросается каждому в глаза именно таким, каким его хотят видеть. Мир-приспособленец, мир-флюгер, мир-проститутка… И все вокруг пропитывается тем тихим кухонным безразличием бабушки, которая не слушает и не слышит. Им пропитываешься ты сам, насквозь, оно течет во всех сосудах, сочится изо всех пор.

Вяло отмахиваешься: «Да, я выпил таблетку», «Да, я поужинал». Совершенно не имеет значения, правда это или нет. По большому счету, значения не имеет ничего. Петька разбивает щенку голову, Ваське ампутируют ногу. Слова бессмысленны. Люди бессмысленны.

Воцаряется тишина.

* * *

Крепкий эрл грей, ментоловые стики в IQOS, пасмурная погода, мизомания.

Люди – те же капли дождя, а природа вокруг просто ждет, когда туча исчезнет. Однажды исчезает любая туча.

Я тоже капля дождя. Капля, упавшая в чашку чая, на сигаретную бумагу, на деревянный пол, просочившаяся в щели, в черную глубину почвы, где лежат камни.

Хочу стать из капли – камнем. Никогда больше не говорить. Защитить себя телом гранита. Воплотиться холодной немой поверхностью, глыбой нечеловеческого молчания, чтобы любые тревожные-мучащие-звенящие-зудящие чувства разбивались об меня, не проникая внутрь.

Стекали синими каплями дождя по горной коже валунов. Красными каплями людей.

Я тоже капля.

Dum spiro, spero.

* * *

Ты садишься за руль и нажимаешь на газ. Машина трогается.

Ты путешествуешь внутри меня, километр за километром преодолевая мучительный и смертоносный ландшафт. Ты прокладываешь дорогу тела. Черными глазами наблюдаешь пейзаж диафрагмы в зеркале заднего вида. Охватываешь сразу все: трассы в болезненно отвердевшем животе, перевал легких, узкие ущелья кровеносных сосудов, обрывающиеся в пропасть сердечной мышцы. Совсем скоро машина вырвется из моего распахнувшегося рта оглушительным криком, за секунду до того, как я задохнусь под ее колесами.

Шум мотора все громче, но твое лицо остается в тени.

И я боюсь этой тени.

* * *

Мы забытые людьми деревянные идолы. Такие твердые, какими бывают напряженные тела, когда опасность угрожает со всех сторон, даже изнутри нас самих.

Мы математический пример. Мы сложение чудовищной ненависти и сокрушительного страдания, умирающие со смеха под светом ледяных звезд.

Мы сироты. Мы мертвые эмбрионы, заспиртованные в бутылках из красного стекла, не усыновленные даже жизнью.

Мы чудовища. Мы уроды.

И все, что нам остается, – находить друг друга, сжимать за плечи, пока тело не пошло трещинами мук, рассыпаясь на глиняные черепки. Отчаянно и нежно повторять имена. Держать и звать. Держаться и звать.

Я обещаю остаться твоим на седьмой день становления ада на земле.

Я буду сильным.

Я буду человеком.

Чтобы кто-то всегда мог сжать за плечи эти трещины внутри тебя.

* * *

– Я люблю тебя.

– Я знаю.

За окном меняются сезоны, но в доме все остается прежним. Те же обои, те же ковры, тот же запах, та же тишина, те же мы. Это рождает чувство стабильности и безнадежности одновременно. Так, вероятно, становится вечным падение. Эпохи проходят, человек летит в бездну, а в его глазах на бешеной скорости из века в век мелькает один и тот же рисунок на обоях. Это кажется чудовищным.

– Мне жаль тебя.

– Пожалей меня. Только ты можешь меня пожалеть.

Ты бледен. Твои глаза – две черные впадины, утопленные в вечерних тенях усталости. Мне кажется это красивым – так бывают красивы мертвецы в апогее своего покоя после всех земных тревог. Ты сидишь напротив, воплощая собой неподвижность и отсутствие. Ты смотришь в пустоту. Наверное, ты ждешь, что я заговорю с тобой. Но я встаю и молча выхожу из дома на улицу. На улице от холода замерзает и стекленеет воздух. Однажды падение должно закончиться.

– Любишь ли ты меня?

– Кроме тебя, у меня никого нет.

Никто из нас не говорит о любви.

Никто из нас больше никогда не заговорит о любви.

* * *

Видишь это дерево?

Среди других деревьев, так же сбрасывающих листву, оно одно по-настоящему мертво. В центре лета среди громогласной зелени оно останется символом зимы.

Пока во мне есть это дерево, я боюсь. Боюсь вернуться домой, боюсь лечь в свою кровать и уснуть. Боюсь спать. Но больше всего я боюсь проснуться на следующее утро.

Потому что я знаю: жизнь опустеет. Мне ничего не останется.

Ты видишь это дерево?

Я любил его. Его больше нет.

* * *

Тем летом мы ушли из дома. Солнце встало, и в его свете отчетливо проступили порядок и пустота. Вещи говорили о людях, люди становились неотличимы от вещей, пространство было мерным и тягучим. Стрелки часов судорожно замирали перед тем, как упасть на еще одно деление – словно, отсчитывая время, сами не желали стариться.

Нами двигала зыбкая логика детства. Мы ушли из дома, чтобы сгореть или стать звездами, чтобы беззаконно любить или носить рваные рубашки, чтобы бояться призраков трущоб или бежать сквозь лес с волками.

Мы ушли, а вернулись другими людьми – растерянными, искалеченными и неизлечимо больными. Я помню, что раньше наши гибкие напряженные тела пахли эволюцией и революцией, а ты улыбался как-то громче. Теперь мы снова здесь – чтобы строить порядок и пустоту, чтобы слушать голоса вещей.

Наутро еще один раз взошло солнце.

* * *

Сквозь маленькие мутные окна подъезда видно человечество, которое хохочет над глупостью и абсурдностью собственной кончины. В то время как листья тополей зелены и идет дождь. Мы прячемся здесь то ли от ливня, то ли от человечества. Мы находимся тут так давно, что я уже не помню причины, заставившей нас зайти в этот подъезд и спрятаться.

У тебя широкие ладони и тяжелые глаза. Ты не тот, кого можно любить. Но мне некого любить, кроме тебя.

Возможно, мы пришли сюда в поисках дома. Теперь наш дом здесь, и он пуст. Люди за окном плачут и празднуют, они похожи то на разноцветные воздушные шары, то на банши, скорбную над Темзой, то на вавилонские башни, падающие возле наших мутных окон.

Когда ты настолько близко, я перестаю быть человеком. Я становлюсь чередой легких содроганий, кратким выдохом, дрожью и тишиной. На улице кто-то лопает воздушные шары. Я становлюсь волной мурашек. Страшный призрак кричит над гладью воды. Я становлюсь комом в горле. Ангелы обрушивают исполинские башни. Я становлюсь…

Ты все понимаешь.

Ты кладешь свою большую теплую ладонь на мое сердце.

* * *

Зачем мне этот сад?

Понимаешь, розы цветут. Цветут у подлецов, сволочей, психов и уродов точно так же, как у хороших во всех отношениях людей. Все розы одинаково и равнодушно красны в руках ангелов и в руках убийц. Цветы безразличны и безупречны. Безукоризненны. К ним можно подходить только с приставкой «без» – человек не живет без цветов. Цветы безусловны и без человека. В них заключен перфекционизм безлюдья. Безразличие.

Я смотрю в соцветия и вижу в них своей искаженное отражение. Оно поднимается листьями, лепестками, цепкими зелеными усиками, покрытыми пыльцой тычинками. В каждом цветке я вижу себя. Свою холодную ярость и свою усталость. Мой сад – воплощение мизантропии. Потому что, чтобы по-настоящему полюбить хотя бы один цветок, надо возненавидеть человечество.

* * *

Я люблю свой дом. Скрипучие деревянные стены, словно бы населенные призраками в пасмурные дни, – тоскливо звучащие, тайно шепчущие, говорящие во мне пустотами и плотью стволов. Ковры с пятнами. Пятна – это рукопись жизни, манускрипт бесконечных дней: пятна чая, пятна кофе, пятна грязной дождевой воды с ботинок, пятна спермы. Картины. Череда нарисованных образов в темных рамах, как в собственных ранах, – созданные для поклонения и готовые к нему. Кожаные кресла, пропитанные воспоминаниями близости и одиночества.

Я люблю огонь. Его саламандр и его фениксов, его прекрасных драконов, чьи ящериные тела лоснятся углем, взывая к страсти. Его портрет ярко-оранжевого ребенка со злыми и насмешливыми глазами. Его чувственное опустошение, иссыхающее до белых хлопьев пепла – словно снег стал теплым, касаясь мокрой от жара кожи.

Я люблю свой дом. Я люблю огонь. Я беру бензин и разливаю его на стены, ковры, картины и кресла. Я хочу, чтобы любовь стала цельной, чтобы она вся была здесь и сейчас – великая, огромная, нерасторжимая. Бросаю горящую спичку.

Я счастлив.

* * *

– Мне нужно уйти.

– Если ты уйдешь, ты можешь попасть под дождь. Там собираются тучи, уже слышны дальние раскаты. Ты можешь разбиться об отчаянье города, воющего из черных оконных глазниц спальных районов. Ты можешь постареть, опутать себя морщинистыми дорогами немощных. Ты можешь узреть великую гибель, точку в конце цивилизации, собрав в свое маленькое плетенное из ивы сердце атомные грибы. Ты можешь узреть великое начало в обрушившийся на мир пустоте. Ты можешь забыть дорогу обратно. Ты можешь забыть даже о том, что однажды хотел вернуться. Ты можешь умереть.

– Это тоже будет значить, что я ушел.

* * *

Голос под кожей шепчет во внутреннее ухо: «Жизнь нужно прожить». Голос становится щекоткой, становится зудом, почти ноющей болью, почти проливным дождем, мурашками и ознобом, химерами и обсидианом.

Я прожил ее и ничего не нашел.

Голос под кожей шепчет: «В ней ничего и нет». Голос нервирует и будоражит, ласкает и сквозит обреченностью. Голос становится щекоткой, щеколдой на входной двери ребер, щекой покорной любовницы, щенком голода, замерзшим насмерть в декабре.

В ней есть ты. Мне нужна твоя нежность: деревянная крыша или соломенная хижина в тебе, солнечный поцелуй или комариный укус, яблочный уксус и медленное засыпание на перине зверобоя.

Мне нужна твоя громкость. Чтобы заглушить голос у меня под кожей.

* * *

Ты лежишь на кровати, я сижу на полу возле ее деревянных ножек и смотрю в окна. Вчера ты – восходящее красное солнце и лаковый паркет, асимметричный парк и суши-сет, заказанный на дом. Вчера ты – полуобнаженный призрак юности в компании вульгарных алчных теней, следы прикосновений у плеча, запах забродившего винограда и амбры. Сегодня ты слишком высоко, чтобы оглядываться назад и вниз. Ты почти засыпаешь.

Не надо больше спать. Останься со мной.

Останься видеть, как сияют звезды в своем бесконечном одиночестве. Я тоже старался жить и обретать смысл – стрелять, любить, воровать, играть на флейте. Но я обрел только годы пустоты, потому что без тебя музыка оставалась дурна, революции скучны, любовь безвкусна. Теперь я сижу у твоей кровати и смотрю в окна. Однажды я увижу в них всю твою жизнь, а рядом с ней – отражение собственного лица в черном стекле.

Спи, скоро наступит утро.

* * *

Мы зашториваем городские окна, и квартира становится остывшей пустыней в звездную ночь, лесным пляжем с кувшинками на озерной глади, страшным обрывом над бушующим океаном, полетом прекрасного ковыля вдоль степной груди. Вся жалкая реальность, которую навязывают нам будни, навязывают люди, навязывают новости – перестает иметь значение.

Настоящая жизнь – это жизнь воображения. Та, в которую я влюблен. В лучших пейзажах проступают ужас и отчаянье – вопреки домашнему и предсказуемому течению повседневности, вопреки наскучившим тревогам, выученным наизусть. Страдания доставляют мне удовольствие. Я люблю, когда похоть смешивается с теплой болью.

Жизнь без образа гибели непереносима, и мы зашториваем окна, за которыми солнце светит с глупого голубого неба. Мы спасаемся в новом пейзаже красоты на грани эвтаназии, где дозволено все и все возбуждает, – чтобы суметь хоть как-то переносить эту жизнь.

Спасителя нет. Каждую ночь я умираю заново.

* * *

Воспоминания о детстве – это скупые пятна света, окруженные огромными пространствами мрака. Воспоминания о детстве – это дрожащие ореолы вокруг тонких церковных свечей, выхватывающие из тьмы лишь то немногое, на что ложились отпечатки наших сердец. Лишь то, что заставляло нас чувствовать.

Я лежу в кресле, курю в потолок и думаю, что хотел бы иметь тебя частью своих воспоминаний о детстве. Что бы тогда я раскрасил чувствами, запечатлевая навсегда? Твои острые разбитые коленки в лесу, грязные от мокрой земли и мутных красных разводов. Или тихого ребенка, похожего на осторожного доверчивого зверя, чья любовь была бы так мне нужна. Непослушные волосы, мокрые от озерной воды, пахнущие солнцем, железом и кувшинками, которые стали бы для меня символом всего прекрасного. Молчаливое сосредоточенное лицо, словно маленькую непроницаемую маску, за которую мне бы отчаянно хотелось заглянуть – чтобы тревожно, смущенно и жадно обнаружить схожие с моими чувства. Тайные и темные – тогда. Но которые спустя годы и годы станут светом детских воспоминаний, разгоняющими тьму памяти.

* * *

Окна плотно зашторены. Здесь невозможно уснуть. Вся комната наполнена твоей улыбкой.

Я думаю, что мог бы полностью заполнить себя этой улыбкой – пока она не начнет прорастать клевером из кончиков пальцев. Тогда во мне не останется пустоты, только фигура губ, из которой складываются луга, звери на лугах, а потом и я сам. Я думаю: пусть твоя розовая улыбка скользнет мне в рот, забьет уши, проникнет во все поры, заткнет дыхательные пути, погружая в вакуум теплой безмятежности. Пожалуй, это может быть похожим на счастье.

Здесь душно. Весь город раздавлен небом. У труб отходят воды, подростки безумствуют во время грозы. Я люблю тебя еще дольше, чем бесконечно.

Я думаю, что в эту непогоду мог бы доверять всему, что ты делаешь. Позволять ощущению невесомости охватывать меня, отталкиваться ногами от самой высокой крыши и чувствовать, как твои руки непреложно ловят меня над бездной. В последнюю минуту. Сколько людей по всему миру стоят сейчас у окон и смотрят вниз? У каждого из них своя непогода. Все они наполнены твоей улыбкой, сами того не зная.

Окна зашторены. Здесь невозможно уснуть. Я старательно держу веки сомкнутыми. Я наполняю себя тобой. Fiat lux. Мне пишут письма последние друзья.

Ты псих. Мы уходим.

* * *

Это можно увидеть, когда в людном месте внезапно гаснет свет – и голоса невольных свидетелей мгновенно стихают, послушные воздвигнутому мраку. Это несформулированный закон души человеческой или древних варварских кровей первобытной жизни.

Темнота обязывает переходить на шепот.

Темнота во мне обязывает тебя стать шорохом одежды, дрожью тонких волосков на коже, чутко поднимающихся навстречу любым прикосновениям. То есть тем физическим шепотом тела, которое говорит себя, не нуждаясь в словах.

Темнота во мне наступает, когда гаснет свет, открывая первозданное небо, не тронутое городскими огнями.

Темнота во мне обязывает тебя. Это принудительная любовь, цепи звезд на запястьях и ошейник поющих сверчков. Это теплые губы – как ночное море, невнятное погружение, похожее на слепое возвращение к материнской утробе. Это ужас, восторг и тишина, в которых ты захлебнулся.

Темнота во мне обязывает.

* * *

Мы идем на свет.

Именно он сближает нас с миром, высвечивая объекты до видимости глазу, обозначая материю и метаморфозы материи: городские кварталы, снег на пальто, чашку чая, бежевые ключицы, напряженный живот, покрытый капельками пота и семени. Поэтому свет всегда предпочтительнее слов.

Мы идем на свет – ты немного впереди, я за твоей спиной, сунув руки в карманы и запрокинув голову к звездам. Звезды тоже светят, придавая реальности цвет и форму. Изображая наши лица. Шаги погружают в ритмичную медитацию, они похожи на движения секса или на движения секундных стрелок, отчитывающих время жизни. Возможно, это одно и то же.

Мы идем на свет, чтобы однажды выйти в ярко освещенный тупик, которым должно закончиться любое путешествие. Тупик в эпилоге зрения, тупик в жадно пульсирующих зрачках наших глаз.

Мы больше не разговариваем.

Мы идем и идем.

* * *

Одиночество – это особая форма благородства.

Лежать в поле, раскинув руки и упираясь лопатками в травы. Голой кожей впитывать солнце, как милостыню. Как милость или помилование.

Замолчать, замолчать совсем, прислонившись спиной к стенам бесконечных коридоров. Позволить тебе, как собеседнику, не более, чем положить руку себе на плечо.

Находить удовлетворение в молчании, почти эротическое удовольствие – понимая, что смаковать и оценивать его по достоинству не сможет никто, кроме тебя самого.

Оставаться по-своему упрямым – не спать, но гасить свет, стоять босиком у окон и видеть небо над черным силуэтом сада. Обращать к тебе, как к попутчику, изломанный понурый профиль.

Не дать ничему ускользнуть. Закрыть глаза. Сквозь опущенные веки видеть все.

И, достигнув абсолютного одиночества, познать нас с тобой гигантскими крылатыми рыбами, бесконечно любуясь их бесстрастным движением по траекториям непостижимой красоты.

* * *

Я уже давно не жду и не требую от жизни ничего, кроме стула.

Маленького деревянного стульчика (может быть, даже обыкновенной табуретки), с которым можно уйти от всего земного на крышу. Поставить его на краю карниза, сесть и долго пялиться в ночное небо наугад, огибая взглядом географию зодиака. Так долго, что однажды звезды станут расписанием самолетов или картой метро, пейзажем сельских дорог или школьным атласом. Станут скоростной трассой с придорожными ресторанчиками Сириуса и Арктура, Веги и Бетельгейзе, Альтаира и Альдебарана.

Просто курить, запрокинув лицо вверх, преодолевая чувством бездны прекрасный изгиб горизонта. Медленно дышать сигаретным дымом, дышать головокружительным вакуумом, космическим сердцем в зоне абсолютного нуля. Дышать, пока собственная голова изнутри не станет зеркальным отражением небосвода.

А потом затушить сигарету и бессмысленно побрести в никуда сквозь нескончаемую темноту, в слабой руке волоча за собой стул – как логический смысл жизни.

* * *

Я думаю: если я хочу убежать от себя, то стоит выдвигаться на восток. Тогда моя скорость прибавится к скорости вращения земли и путь покажется быстрее.

«Лежать ночью на полу. Не дышать (то есть дышать, но самую малость). Обнимать всю огромную махину ночи (насколько хватит памяти вселенной). В темноте больше не бояться смерти. Понимать тишину как смущение. Не знать, что делать. Удовлетворять желание, оставляя только гнетущую пустоту. Искать Бога как настоящей заполненности. Не находить. Понимать мир как фальшь. Истощенным и ослабевшим садиться за письменный стол. Быть печальным. Выглядеть больным. Бежать от себя».

На востоке восходит солнце.

* * *

Я вывожу тебе письмо – огрызком карандаша на побелке стены.

«Люблю тебя. Вечно твой Н.»

Думаю, сколько времени тебе потребуется, чтобы дочитать это письмо до конца? Дочитать в нем огрызок карандаша, которым я написал сотни твоих портретов. Белое полотно стены, в которую я вжимался лопатками и скулил, воплощая собственное тело как эскиз страсти или набросок боли. Все несказанное в словах, что я чувствую или только смутно предчувствую, – но уже наизусть известное тебе, если только ты разделяешь мою любовь. И мир, переполненный этими словами, словно других слов больше нет.

Сколько времени потребуется, чтобы прочесть четыре слова? Часы? Недели? Годы?

Я думаю, что каждое письмо о любви должно быть длиною в жизнь.

* * *

Мне хотелось бы перестать слышать слова и даже перестать думать словами, чтобы наконец распознать тихий шепот внутри тебя. Эту влажную музыку тела: нескончаемый океан, протекающий в твоих органах, послания крови и лимфы, арии артерий и ноктюрны вен, симфонический гул семени и слюны, скрипичные этюды выступающего пота.

Мне хотелось бы разделить то сокровенное знание, которое было даровано только тебе. Воспринимать пальцы, спину, бедра, живот и мокрый от жары лоб – как звук. Слушать физику и органику, материю и вещество, слушать этот властный оркестр человека – как проповедника слова Божьего.

Слышать. До тех пор, пока то, что казалось шепотом, не станет оглушительным исполнением вселенной, творимой по образу и подобию. Пока ты не заполнишь собой весь мой слух.

* * *

Каждый вечер к началу сумерек у меня начинает кружиться голова.

Словно я переступаю некую незримую черту, за которой только тошнота сущего. Весь мир сияет отвратительной, чудовищной наготой, ослепляя и вгоняя в дрожь, с высот богоподобности низвергаясь в мерзость банальности. В мерзость запустения.

Разрешаю зрению безвольно устремляться за бегущими перед глазами картинками (видами, лицами, словами, пейзажами – как потными ногами танцовщиц канкана). Мир пляшет. Так танцуют дети – кружась все быстрее и быстрее, пока не упадут с ног от головокружения. Тогда я начинаю презирать мир за юность. За неопытность его поцелуев и стыдливую скромность его ударов.

Сумерки забиваются в легкие, подменяя воздух на растворенную в воде иссиня-серую гуашь. Я смотрю в пустоту. Я вижу свечение в основании небес.

* * *

Мы встречаемся в переходах метро, в переходах коридоров, в переходах лабиринтов городских квартир, в переходах галактических рукавов – от Магеллановых Облаков к Волосам Вероники. И дальше, дальше, к площади Восстания, к зыбкому безлунному космосу, к минотаврам в людях, к чердачной студии художника, к наглым рукам на широко открытых бедрах, к откровенной пошлости еще не известных звездных систем.

С этой встречи начинается неистовая боль, до краев переполненная любовью.

Оставаясь рядом, мы оба смотрим на одну и ту же стену, но в разных местах. Точка А и точка Б. Пешеход вышел из населенного пункта «Ярило в нас» и движется со скоростью часов и километров… В пути он погибает, сбитый севшей на обои мухой. Мы с тобой – сломанная математика. Задача, не имеющая решения.

Но неужели кто-то воистину способен перенести любовь и не умереть?

* * *

Сейчас мне кажется, что это всегда было в зимних сумерках.

Мать ведет меня домой из детского сада. Ботинки на детских ногах неудобно тяжелые. Снег мокрый и липкий. Ее рука сухая и твердая.

Я возвращаюсь из школы. Лямка рюкзака врезается в плечо. Снег сухой и гулкий. В подъезде я останавливаюсь на первом, самом темном этаже, и просовываю руки в карманы. Мои ладони холодные и влажные.

Я возвращаюсь с работы. Ты пахнешь парфюмом и кофеином, улицей и моим табаком. Мы говорим об античном искусстве и философии постмодерна. Мир ущербен. Человек чудовищно несовершенен. Твоя одежда измята. Твой голос темен и тепл. Я смотрю на твои руки. Вспоминаю сухие и теплые – матери, холодные и влажные – свои. Когда ты просунешь их в мои штаны на первом, самом темном, этаже подъезда – весь ущербный мир придет к концу.

Мне страшно. Зимние сумерки заполняют меня изнутри.

* * *

Мы – это:

Настроение спальных районов, зимнего вечера, бессмысленного движения, обреченности и тупика. Состояние человека, лежащего на снегу и наблюдающего, как сигаретный дым изо рта поднимается к звездам. Чувство минорных треков в наушниках; боли, смешанной с возбуждением; секса в кромешной пустоте бытия – сквозь жажду тотального саморазрушения. Эротизм капелек пота, умноженный на трагедию воды с запахом ржавчины в мутном граненном стакане. Похмелье после горьких фильтров, череды рукопожатий, онанизма в душевой кабинке, душного лета, какофонии чеснока и чая в дыхании, водянистых цветов с белесыми стеблями, ночной тоски и одиночества – в то время как чужой тугой язык липко обводит контур соска, словно бы пытаясь нарисовать его заново.

Хорошая музыка. Сумасшедшие люди. Все как обычно.

* * *

Жизнь – это речь. Жизнь – это противоречие.

Жизнь – это течь тонущего корабля слова и вибрирующее течение голоса.

Жизнь – это изобретение драматического языка плача, полного криков и протяжных рыданий, в который способна уместиться вся боль мира. Язык для двоих, который не будет понят больше никем, кроме этих двоих.

Двое замолчат – и этого окажется достаточно, чтобы посеять тоску и смутный страх, цветы зла и великаньи эвкалипты горечи. Отравленная тишиной и сомнением жизнь наскучит сама собой.

Но никто не был ко мне ближе, чем маленький нательный клещ, впившийся в кожу под рубашкой и слышавший, как бьется мое сердце.

* * *

Я молчу, замкнувшись в себе.

Так замыкаются губы, когда человек немеет от горя.

Так замыкаются чемоданы, когда мы уезжаем навсегда.

Так замыкается круг времен, бесконечный в своем повторении, душный, гнетущий, безысходный.

Так замыкается электричество ума, когда слабое тело окутывает пелена отчуждения от мира, прекрасный саван агонии.

Так замыкается область идеальной пустоты вокруг меня.

Так замыкаются в себе, склоняя лица – как измученные ливнями или тяжестью плодов деревья склоняют ветви, как склоняют морды к земле раненые лошади.

Потому что это единственный для нас способ выразить свое отчаянье.

* * *

Наши жизни сталкиваются быстро и громко – как выстрел в глухом ночном переулке. Ты черен, молод, худ, бледен, мертвен и слаб. Непроницаемый мерцающий взгляд из тех, что ломают судьбы, очерчен грубыми синяками под глазами. Я рассматриваю твою филигранность. Я влюбляюсь в твою хрупкость.

Я желаю, чтобы ты был чист, как ангел. Как Бог. Но мы не успеваем дойти до конца переулка, в котором прозвучал выстрел, когда я осознаю у тебя наличие рук и ног, внутренних органов, влаги тела, пота под одеждой, течения крови в руслах вен и артерий. Меня обижает то, что ты такой же, как все. Я начинаю почти ненавидеть тебя.

Когда последнее эхо выстрела стихает, ты уходишь. Улица пуста. В это мгновение приходит самое горестное и великое понимание того, что ты мне ближе и постижимее всех людей, с которыми я разделяю жизнь.

* * *

Я был

Рабом привычек

Рабом болячек

Рабом искусства

Рабом слова

Рабом других людей

Рабом своих убеждений

Рабом собственной души

Неволя во мне несла клеймо ненависти и отвращения, заставляя вечно бежать от себя. Я хотел достичь высшей безмятежности духа, в которой ум становится миром. Но по миру шли новые рабы – плебеи, пропахшие сыром, навьюченные кричащими детьми и пакетами, освещенные в темноте мониторами, страшные, одинокие, изувеченные рабы. Так я снова встречался с самими собой. Рабы во мне строили город.

И в прачечной восхода город истошно кричал от горя, причиненного ему людьми.

* * *

Хочется вырасти из собственной груди.

Раздвинуть ребра мокрыми пальцами, пробиться золотым злаком к звездному небу – и тогда читать его Альмагест, дышать широко и периферийно, ронять плоды в межзвездные коридоры.

А пока душно. Мелко и душно. Каждый вдох кажется сжавшимся в узкой норе кроликом, кости царапают его вздрагивающие бока. Мои легкие – это одиночка, они предлагают на выбор только отчаянье и спертый воздух.

Когда сверху падают солнечные лучи, похожие на прочные балки света, мне хочется вскарабкаться на них и сбежать из телесной ссылки, из этого страшного заключения в стенах кожи.

Пробую. Падаю. Всегда безнадежно падаю.

Ничего, может быть, в следующий раз.

* * *

В аэропорту мы под завязку переполнены невыразимыми чувствами. Я возьму с собой зубную щетку, телефон и бумажник, но сердцебиение мне предстоит оставить здесь. Таможня не пропустит его зазубренные края, принимая их за холодное оружие.

Наверное, так и должно быть. В путешествие на небо нужно отправляться с пустыми руками – словно бы выливаясь из чрева города вместе с розовыми водами заходящего солнца. Тогда это будет просто – пройтись мимо облачных и звездных достопримечательностей налегке, посетить колокольни Плеяд или церковь Кассиопеи, где никто не знает моего имени.

Ты останешься провожающей меня глазами землей. И в этом столько любви, сколько может ее быть – где бы то ни было в любую из эпох.

Самолет взлетает. Мое сердце перестает биться.

* * *

Не целуй меня.

С поцелуем все сказки и игры неизбежно приходят к концу. Второй поцелуй – уже привычка, третий – скучное обязательство, бытовой ритуал, дремотная церемония, повторяемая снова и снова.

Не целуй меня. Я хочу жить ожиданием. Предчувствовать кровь на целостной поверхности кожи – за эпохи до создания первого ножа. Предвидеть тебя полым образом, заполняемым разве что стихами и невнятными ночными видениями, возникающими шепотом, на самых кончиках вздыбившихся волосков. Давай останемся наброском, хаотичным метанием нот до рождения музыки. Только, ради бога, не целуй меня.

Поскольку любить всегда одинаково сильно способен лишь тот, кто любит безнадежно.

* * *

Мне хочется видеть в твоих глазах глубочайший свет любви, который пробирает до костей, зябко и оглушительно отдаваясь мурашками в нервно напряженную мембрану тела.

Мне хочется той бредовой, смахивающий на агонию страсти, после которой любые силы на исходе, а солнечный свет ослепляет, оглушает – потому что оказывается слишком громадным для измотанных органов чувств.

Мне хочется мира, где отсутствие удовольствия воспринимается как боль.

Но у меня есть только тот мир, где отсутствие боли воспринимается как удовольствие. Где можно прожить серое детство, серую юность, серую зрелость – и на треть своей органики слиться с затяжными дождями.

Где вероятность жизни в многокомнатном пространстве, в котором каждый остается на своей кровати, никогда не выходя друг к другу и даже не думая об этом, – ближе и ощутимее, чем горячий асфальт под босыми ногами или трава с одуряющим запахом сырости и рвоты лесов, застрявшая между пальцами.

Понимая это, я беру нож и начинаю мучительно вскрывать им жалкую бледную кожицу оклеенных обоями стен.

Я мщу им за то, что в доме нет счастья.

* * *

Струнный невротический голосок, натянутый между ребер, насквозь пробивающий желудочки сердца и область позвонков между лопатками, твердит о потере. Следом за ним изнуряющей рябью, глубоководной скользкой рыбой, раздражающей вибрацией струны фонит понимание, что искать бесполезно.

Что я потерял? Какие образы жизни, агонии, любви и смерти ускользнули от меня?

Странные сбивчивые речи – в них можно только угадать некую скрытую логику, но проследить за ней нет ни единого шанса. Необъяснимая внутренняя дисгармония: растерянная обаятельность анфаса и явственное уродство в профиль, светские манеры заправского денди и пугающие поступки умалишенного, почти нарочитая глухота к предметности жизни и удивительная чуткость к метафизическим посланиям мира.

Нет. Много больше.

Я потерял все, оставив тебя.

* * *

Иногда я замечаю, что каждый дом – это некое случайно воплотившееся божество. Вереницы лет быта, роскоши, нищеты и кончин воплощаются в предметах внутреннего убранства, как в ребрах или тазовых костях обретающего жизнь исполина. Человеческие трагедии – мучительные, откровенные, смертельно краткие или длящиеся бесконечно долго, как раковые опухоли, – наделяют стены неистовой трогательной душой. Вещи начинают кричать.

Мраморные ангелы в дряхлеющих садах рыдают алыми розами, паркеты со стонами прогибают свои ослабевшие спины, строгие гобелены мрачно прячут под полы истрепанных одежд непоседливые разбегающиеся тени.

Дома становятся мудрецами. Дома становятся оракулами.

Когда я выхожу из них, я чувствую, что скоро все постигну.

* * *

«Лучше тебе самому решать свои проблемы».

Мои проблемы – рассыпавшиеся по полу карандаши: два красных, черный, синий, синий, чехарда цветов, срубленные деревья. Возможно, пролитый на ковер чай или онемение левой руки, красные одутловатые лица незнакомцев с двигающимися губами или пешеходный переход, лишенный всякого смысла.

Нет, не лучше!

Мои проблемы – включенное в голове радио, работающее с помехами. Войд или супервойд, начинающийся за дверьми спальни, в который необходимо шагнуть, чтобы исчезнуть. Распахнутые рты Израфеля, поющие с небес вопль отчаянья, силуэтные портреты ужаса, поглощаемого извне или пожирающего мутное розовое желе изнутри.

Мои проблемы – перверт, которым я стал, который улыбается красными губами и хохочет на натянутом канате времени. Звон бубенцов на колпаке шута и чудовищные прохожие с базедовой болезнью. Туберкулезный кашель в пролетах лестниц и золотой свет фонарей, накрывающий рисунки астр и альстромерий. Шум ниагарского водопада в комнате, внутричерепное давление ветра и пшеницы, беспощадная и беспомощная жажда избавиться от пустой оболочки, которая есть я сам. Ногти, царапающие кожу.

Бледнеющее небо и дождь, льющий на землю с бесконечной грустью.

Не оставляй меня ему.

* * *

Твои руки ведут меня наугад в своем бесконечном блуждании по улицам городов и лабиринтам сознания. Напряженные экзальтированные пальцы, в которых угадывается молчаливая преданность и непреклонная решимость без конца следовать за однажды внушенной себе идеей. Мятежные, аристократические, презрительные руки, чья подчеркнутая худоба и детская тонкость придают им болезненный, немощный, хрупкий образ мнимой слабости. Рельеф выступающих костяшек, грязь на ладони – твои руки напоминают пейзаж с расцарапанной до крови линией горизонта. Твои руки уводят меня в нескончаемое совместное блуждание по опустошенной, пепельной, ничейной земле.

Твои руки – красные тени, гравирующие кожу, словно бы разверстая рана тоски, стигматы прожитой жизни.

Твои руки – дрожь, тремор, они материк во власти землетрясения и вырванные с корнями леса, царственная гибель вековых сосен.

Твои руки – обветренные скалы у моря, окаменевшие кораллы, пористая пемза и лишенные света пространства океанских глубин.

Твои руки уводят меня все дальше.

Я могу ускользнуть от них, только сбежав от самого себя.

* * *

Ночью наша спальня выглядит забытым за давностью эпох некрополем или колумбарием, который не ждет ни изумленных археологов, ни грядущего великого пробуждения мертвых в обещанный день Страшного Суда. Царствие безупречной тишины в мягком желтом свете далеких уличных фонарей, освещающих саркофаги диванов, склепы комодов и вздымающиеся к потолку гробы книжных стеллажей, на которых покоятся высшие сановники – книги классиков и современников, нетленные мощи Достоевского или мумия Паланика.

Дверь в ванную комнату приоткрыта, в отверстиях кранов можно рассмотреть скульптурное убранство извести – вместе с нами застывшее, словно навеки. Медь зеленеет, имитируя раннюю листву из зависти ко всему мягкому и смертному.

На монументальном алтаре постели замерли мы – два близнеца, завернутые в саваны бледных тонких одеял. Наши руки неподвижны, наше дыхание неслышимо. Объятия сковывают, ставшие безвольно тяжелыми, впитавшие вес темноты и дремотных видений, но это не цепи, а скорее пуповина – утешающее тепло.

Невзирая на чувство отсутствия и опустошенности, на человеческое молчание, восходящее здесь к апогею, в спальне безраздельно царит нежность.

* * *

К осени мои ботинки промокнут, а в доме воцарится ледяной холод. Я буду медитативно вслушиваться в дождь, музицирующий сквозь экспрессивный оркестр уличного шума. Вернее, просто улавливать в атмосфере соло октября, даже не пытаясь настроить под него собственную внутреннюю виолончель. Безмолвствовать в нотах. Плыть.

Плыть, подчиняясь дарам холода – ознобу и лихорадке, отяжелевшим костям и раскаленным векам. Плыть на вибрирующей от дрожи кровати, превращенной человеческим телом в арфу. Плыть с бледным лицом по бледным ледовитым морям, отдаваясь одновременно музыке и хвори, и в конечном счете тонуть в собственном поту.

Словом, я буду терпеливо выжидать наступления солнца.

* * *

Ты был во мне кораблем, качающимся в штормовом море и увлекаемым в бездонную пучину.

Ты был во мне годами, сложенными из мириад секунд, страхов, поз, импульсов, слов, правил и молекулярных бомбардировок.

Ты был во мне брошенной телефонной трубкой. Смертью речи. Хиросимой.

Ты был во мне тропическими лесами с обломанными молочными ветвями, на месте которых медленно росли коренные исполины.

Ты был во мне пространством, заштрихованным черными лестницами, явленными во снах Пиранези.

Ты был во мне всем:

Поражая убожеством и дыша угрозой.

Поражая божественностью и дыша грозой.

Но лучшее, что ты можешь сделать для меня сейчас, – это убить, освобождая от зрелища собственного угасания.

* * *

Мы неотделимы от ушедших эпох, как от собственной спины.

Окидывая взглядом современность, мы возносим ее на чаши весов древнего канона. Так, монументальные небоскребы фаллическими символами жмутся к обнаженным сильфидам, лаская тяжелыми руками их невесомые тела. Библейские ветхозаветные тропы пролегают сквозь каменные леса городов, античность задает пропорции красоты твоего бедра, соседский Геродот выгуливает двух кинокефалов у детской площадки, строительные краны мерно подсвечивают по ночам Вавилонскую башню, на камеры в маркете опять попался подвыпивший Прометей, выносящий огонь под полой плаща.

Мир равен мифу с опечаткой в одну букву, на человеческом челе вьется лоза Диониса и лежит терновый венец. В наших глазах воскуряется фимиам, в нашей груди раскачивается древний маятник, увитый розами ветров, розами Ганимеда и розами Гелиогабала. Из нас берут начало своего цветения сады Армиды, и из нас опустошает пространство до хаоса печать Каина.

И даже если мы просто шли в магазин купить пачку сигарет,

Откройте нам! Мы – римский легион.

* * *

Мы с тобой пьем чай, пялимся в густо напудренные городскими огнями щеки неба и в то же время становимся легендой. Становимся прообразом или, возможно, архетипом лиц, взглядов, пейзажей, судеб, городов и полубогов. Однажды люди понесут нас собранием жизненных основ – словно бы ведают о них еще меньше, чем мы.

Однажды мы с тобой станем экипажем «Марии Целесты», нашедшим свое «нигде». Станем нечитаными письменами на крыльях бабочки, закрывшейся, подобно книге. Станем символом и синтезом каждой грядущей цивилизации. И другие, новейшие, легенды вырастут из нас, как молодая поросль лесов или ветви кораллов.

Но пока мы просто пьем чай, в то же время становясь легендой. Огромная скука человечества вяло пьет пространство, твоя усталость с запахом бергамота приостанавливается, застывает, маскируется в шуме трасс и ольшаников.

А в моей груди истошно бьется хохот страдания

И ликования.

* * *

Душа не дается сразу, мы наполняемся ею постепенно. У семилетнего мальчишки ее больше, чем у яблочно-красного росистого новорожденного, вопящего на материнских руках.

И так же медленно она покидает нас. В свои шестнадцать я захлебывался душой – и так много ее никогда не будет у умирающего старца, которого скорбящие или скучающие близкие назовут мной.

Вчера я видел свою душу подвижной и гибкой. Она ослепительно вспыхивала свечой, вспыхивала, вспыхивала, потом губительно гасла – и загоралась снова. Такие души не берутся просто так, не привыкают к рукам, не оседают мусором в заброшенных птичьих гнездах.

Вчера я видел свою душу эфирной, поднимающей лицо к хвойным капителям сосен, невыносимо смеющейся с закрытым ртом. Но она уже кашляла сухим тяжелым кашлем, словно охваченная неизвестным инфернальным недугом.

Я видел свою душу Мелюзиной, обвивающей змеиными кольцами обнаженное тело горячего августа. Видел ее Коломбиной, танцующей над бездной и безразличной к собственному падению. Видел ее поющим над городом зимородком и руинами всего, что разрушает Арлекин. Видел твердой, как камень, нежной, как венчик нарцисса, и черной от дождя.

Сегодня я перестал ее видеть.

Комната внутри меня зияет отсутствием.

* * *

В одно мгновение моя жизнь переходит в стадию карцера или кельи, растягиваясь на годы. Тогда я понимаю, почему изоляция, изгнание или остракизм всегда имеют образ плети: что-то во мне начинает истошно молчать – настолько оглушительно, что барабанные перепонки звенят от тишины. Но в то же время что-то иное во мне решает больше никогда не выходить наружу.

Я ощущаю, как в этой пустоте, пульсирующей и горящей, подобно открытой ране, сквозят неведомые мне раньше божества и духи – настолько же прекрасные, насколько уродливые.

Библиотека превращается в царство коричневых деревянных теней, медленно источая запахи пыльных равнин и звериной кожи. Я читаю книги, написанные мертвецами, – потому что живые люди кажутся мне бессюжетными и слабо прописанными персонажами: их портреты смазаны, их характеры не цельны, их содержание – нагромождение скучнейшей беллетристики.

Люди остаются двухмерной бутафорией тогда, когда за театральным занавесом страниц открываются удивительные внутренние пейзажи, предельно далекие от требований моей собственной анатомии и наготы цвета слоновой кости.

В своем одиночестве я обретаю счастье, истребляющее во мне всякое подобие человека.

* * *

Я вижу в тебе необычайную красоту.

Возможно, все дело только в моем воображении, способном вложить в твой облик нечто недостающее, окружая штрихи скул или горбинку носа ореолом идеалистических портретов – и тем самым вознося твое лицо в сияющий зенит вечных божеств.

Тогда я начинаю постигать в материи тебя (хрупкий бутон скелета, плотно скрытый нераспустившимися лепестками плоти) едва уловимые приметы вновь обретенного детства;

Целомудрие, неотступно преследуемое демонами;

Неразрешенную и неразрешимую загадку рождения сфинкса внутри человека;

Чарующую двойственность изможденного лица – немыслимую чуждость болящих глаз равнодушной улыбке, сложенной из сухих лиственных губ.

Я вижу тебя механической куклой, гипнотически и совершенно танцующей на задворках человечества, гимнастом из папье-маше, машинного масла и лепестков роз, выгнувшегося к небу такой напряженной, обнаженной и прекрасной пластиковой грудью с неровными мазками розовой краски вместо сосков.

И этот сложный динамичный механизм, повинующийся нейронам, нервам, движимый мышцами или волей, неизбежно становится тем, что приводит меня к роковому вожделению, которое я еще не умею назвать словом «любовь».

* * *

Мне пришлось расстаться со всем, включая самого себя, чтобы быть частью улицы. А после, оставаясь неумолимо отверженным, изо всех сил пытаться не доходить до крайности.

Улица была тротуаром, покрытым мусором и капканами коварных выбоин, травой и подвохами, блевотиной и солнечным светом, испариной жизни и холодком погибели.

Улица была изнанкой театра, где актеры снимали одежды, раскрывая спрятанные ранее в тени тела и лица, но являя миру все тех же химер и окаменевших античных богов.

Улица была сценой, где выступали грозные ночные арлекины, танцующие с ножами, и тонкие гимнасты, неизменно легкомысленные в каждом смертельном номере. Улица презрительно демонстрировала своих уродов и старательно прятала под каменный подол свои чудеса.

Улица была зависимостью в сложенных конвертом сигаретных бумажках и в том неодолимом возвращении к ней, с которым мы покидали дома, снова оказываясь в ее тьме и в ее огнях.

Улица была постелью, где ее дети недорого продавали свои тела, щедро одаривая блистательных покупателей смехом ангелов и бездной собственных язв.

На улице я был пещерным зверем первозданного мира, с восторгом рождающимся из глины и нечистот, из чрева паркового тополя и облачных луж. Я был слабым беззащитным эмбрионом, свернувшимся среди монолитных бетонных блоков спальных районов, универмагов и новостроек. Я был Лазарем в саване отчуждения, никогда не покидавшим своей городской могилы.

Задыхаясь, я бежал по улице, словно бы осмысленно данной человеку именно для бегства (сперва в легких крылатых сандалиях Гермеса, но потом в неподъемных свинцовых башмаках – по бесконечным ночным кошмарам). Я мчался так быстро, что казалось: по руслам вен несется обезумевший носорог, пронзенный варварским копьем, и все тело содрогается в такт его тяжелым лапам.

Но потом на каком-то углу ты протягиваешь мне зажигалку, прикуривая и цинично усмехаясь.

Я глотаю горький табачный дым, и весь мир вокруг обретает паузу.

Мне больше некуда торопиться.

* * *

Август – это прекрасный корабль под парусом паутины и пыли, и солнце золотой пряжей вышивает на нем свои гербы. Безмятежно дрейфующий корабль-призрак, к которому столетие за столетием поднимают слепые взоры мертвецы.

Август – это фаллический символизм тополя, доминантно поднимающегося между набухшими грудями кротовин. Грохот вулканического извержения жары на города, безжалостно и неумолимо поглощаемые его безднами.

Август – это, возможно, палитра. Непроницаемое желтое облако, окутывающее собой человеческую катастрофу. Обнаженный и обожженный красный торс мучительных закатов и напряженные соски фиолетовых астр.

В августе мы с тобой лежим нагими поверх измятых одеял, подставляя свои влажнеющие тела тяжелым бурым голосам умирающего лета. Корабль кренится, паруса падают на нас, оставляя грязными разводами пыль на коже, пыль, скрипящую на зубах, пыль, попадающую в глаза, пыль в бронхах, пыль на сердце, пыль в душе.

В августе наши мысли остаются неясными, как у младенцев, и безучастными, как у божественного пантеона. Мы лежим, полузакрыв глаза и черпая необъяснимое могущество в собственной бесцельности.

За семь минут до того, как мы сорвемся вниз, в животную пропасть сладострастия кожи с высоты Олимпа благорастворения воздухов, над нашими голыми животами взмывает кузнечик.

* * *

Я явственно чувствую, что мучим омертвением души. Поскольку мир неизменно сущ и в мои семнадцать лет, и в древней античности, когда Плиний терял веру в собственных богов, и сегодня. Тогда утрата интереса к нему – это в большей степени перемена внутреннего рельефа, чем действительное отсутствие смысла во внешних вещах и объектах.

Люди не утешают, но лишь сталкивают в молчание, подобное цветку хлопка, – мягкое, округлое и завернутое в самое себя. Смертная скука наваливается, кажется, еще до того, как я заговорю с ними. Непрерывное разочарование. Теперь я стараюсь избегать глубины бесед, потому что эти омуты обнажают в собеседниках бескрайнюю праздность дна, а игры на мелководье отвращают мой ум.

Никто не знает, что творится у меня в душе. Все ее дефекты, противоречия, сверкание и энергия превращаются в танец навстречу собственной гибели, в безрассудное кружение Макабра.

А однажды ты проведешь пальцем по стенам опустевшей комнаты, ощущая сальную пленку осевшего дыхания, испарений, влаги и пара. Почти неразличимый осадок жизни – как бабочка, умирающая и истлевающая прямо в полете. Это и буду я.

* * *

Только постель.

Постель, в которой можно родиться.

Постель, где мы будем безнадежно путаться в простынях и покрывалах, в отяжелевших ночной истомой тканях белья или тканях собственных тел, говорящих о себе дрожью. Путаться в своих мыслях и сомнениях, в своих чаяниях и заблуждениях, друг в друге – выходя из капелек пота на спине, как древнее существо впервые выходило из моря.

Постель, вокруг которой выстраиваются шеренгами тени и шорохи, окружая нас, словно в анатомическом театре, наблюдая жесты, как дивную хореографическую фигуру, или наблюдая только фигуры: надключичные впадины – кратеры для возможных озер, монотонные ритмичные лопатки или изысканно выступивший апофиз.

Постель в колодце мрака, беззвучно канувшая в ту головокружительную бездну, которая и притягивает, и пугает, которая освещается, возможно, только лунным светом, лежащим здесь повсюду, но не приносящим ни утешения, ни покоя.

Только постель.

Постель, в которой можно умереть.

* * *

Ты – великая живопись на полотнах моей спальни, полная эротизма и потаенных смыслов. Пейзажи твоего тела: цветение садов, плодоношение яблонь и черешен, тягучее сладострастие долин и холмов, магнетическая влага темных гротов и сияющих родников, ложбины, равнины, склоны, жажда и лихорадка жизни. То есть триумфальная природа, которую черпаешь ты в бездонной сокровищнице своей души, глубочайшей из всех земных сокровищниц. Цвета внутри тебя грубо перемешиваются, борются, но ни один не побеждает, являя собой некое подобие идеала.

Нет, я не идеалист, либо же чрезмерен в этом понятии. То есть идеализм недостаточно идеален, чтобы мог подойти мне. По сути, мир уже совершенен в своей гармонии, но людской идеализм – как несогласие с его устройством и абсолютом, как попытка переписать на свой примитивный лад произведение величайшего гения – только доказывает нашу неспособность понять это совершенство и эту гармонию. Подчеркивает человеческую немощь в постижении Бога. Увольте, идеализм выглядит как ущербность ума и духа, узость и косность.

Ты не требуешь от меня идеализма. Ты не ищешь идеальности в себе.

Ты грядешь ею в мир.

* * *

Я умру во сне, как мой родственник, которого обнаружили утром – опустевшим рогом изобилия с улыбкой на лице, в котором уже выли тритоны смерти.

Сначала остановится сердце – словно море покинет свой великий кратер, обнажая слизистые водоросли, скользкие камни, запах рыбы и донного ила. И чувство падения длиной в жизнь сквозь это мокрое всхлипывающего пространство постморя. Еще не постмортем, но уже совсем рядом.

Потом желудочки в грудной клетке вздрогнут, аорта судорожно сожмется, выбивая по коже ритмику ливней и градов, стаккато песчаных бурь, падение Персеид в лобовое стекло. До нового исчезающего моря и до новой тишины внутри него.

Я ощущаю это умирание сердца музыкой, ангельской полифонией, которую мне хочется длить и длить, длить бесконечно долго, вкушая образы, которые она рождает: торжественная и мучительная эпифания рисунка на сгорающем крыле бабочки, белая кость, выступающая из разверстой плоти слова…

Видения приходят ко мне, когда отступает бытие.

И тогда я счастливо улыбаюсь.

* * *

Люби меня, люби.

Обретая в общих страстях и смерть, и хрупкий венец краткой, как жизнь, человечности. Смехотворно минутный и величественно сияющий. Ищи меня ледяными руками, дрожи от холода раздетого тела и разбитого сердца и находи в себе – единой общей душой.

Люби меня.

Цвети на моей груди, на животе, на бедрах – ослепительным парадизом, молочными эдемскими травами, на которых заново рожденные Адам и Ева вновь обретают тяжелые испарения земли, наполняются густыми корневыми соками. И серебряная тетива влаги нитью Ариадны протягивается от вздрагивающей плоти к космологическим вершинам.

Люби меня, люби.

С птичьим сожалением паря над людьми и вещами, над городами и ландшафтами, над камнями и божествами, паря высоко над безднами – пока не покинет тебя дыхание, повелевающее мыслями и чувствами, счастьем и болью, именуемое духом.

И даже после – люби.

* * *

Ты был седьмым небом, моей шаткой лестницей нежной белизны, являющейся в большей степени неумолимым свидетельством хрупкости, нежели красоты. Алебастровой бледностью тела, возросшего в тени городских стен и внутренних тюрем, в кратковременных гостинцах ночей и монастырских сумерках духовных поисков.

Ты был овеществленным желанием – ощутимым и осязаемым. Желанием плоти, нисходящим в эпидермис и мышцы, в органы и внутренние полости, в артерии и вены, в тонкие сосуды, окруженные густеющей лимфой, в костный мозг всего выгнувшегося позвоночника. То есть желанием, неумолимо становящимся костями и больше – самой моей сущностью.

Ты был тихим предрассветным пересказом одинаковых снов, в которых мы каждую ночь снова и снова обретали друг друга. Ты был идеей и вожделением протогоноса в замкнутой системе моего микрокосма.

И ты же был бездонным омутом темноты, где с изысканной жестокостью топил мою жизнь.

* * *

Равнодушие любимых – это лунный тигр с белесым брюхом, крадущийся сквозь черную чащу. Это зооморфный сфинкс, который ставит тяжелые лапы на грудь опрокинутому навзничь обессилившему Эдипу, являя собой одновременно и вопрос, и требования ответа.

Я отвечаю на него ликующим безразличием, начиная олицетворять себя с мраморной скульптурой, ногой эпох, зарытой в ил. Только символом человека, утонувшим в тяжелом богатстве загнивания и экзистенциального восторга личинки. Я довольствуюсь самим собой, отсутствием всех вещей в сознании – как способны довольствоваться только божества или камни.

Но, погруженный в атараксию, я оставляю себе безымянную тоску, вызванную не человеческими страданиями, но скорее невозможностью подлинного страдания, беспробудным сном почвы. Эта тоска делает меня уязвимым. И тогда сфинкс пожирает Эдипа, потому что у него нет ответа на вопрос.

Я смотрю в окна. Человечество – сады скульптур.

* * *

Я заблудился.

Надеюсь, что я заблудился лишь на время. Хочется натереться иланг-илангом и перебить этим свой запах, заполнить глаза непроглядной серой пеленой – и ничего уже не увидеть сквозь нее. Просто бежать внутри собственного сердца – в ту сторону, где садится солнце. Слушать, как аритмический учащенный пульс нарастает, заставляя вздрагивать квартиру, спальный район, город и всю планету. Дрожать в постели, безразлично отмечая, что вся спальня дрожит вместе со мной. Слушать «ту-дум, ту-дум» – эхо отдельных нот, выпавших из общего строя мелодии. Слушать. Потерять себя и в этом обрести высшую форму покоя.

Впрочем, я не хочу видеть изменений в себе. Однажды я уже изменился настолько сильно, что до сих пор чувствую усталость от этих метаморфоз. Даже больше – от абсолютного и радикального метемпсихоза, полной смены кожи, органов и сущности.

Теперь я заблудился.

Но она все равно продолжается – моя диковинная бессмысленная жизнь: такая жуткая, такая смехотворная…

* * *

Можно найти выход из любого бедственного положения. Свой выход я нахожу, наблюдая, как закрывается дверь, когда ты уходишь. Только убедившись, что в комнате осела встревоженная пыль и уверенно обосновалось прежнее монотонное одиночество, я могу заговорить с тобой.

Я говорю, что мы отвергаем действительность. Хотим любить и не можем любить – украдкой рассматривая профиль, позволяя испытываемым чувствам быть подлинными, бесконечно агонизировать внутри нас, но умалчивая об их проявлениях – как школьник скрывает плохие отметки от сурового взора родителей.

Я говорю, что Исида не ведает душного изнеможения исповедальни. Мы же прячемся от всякой истории, ограничивая себя мнимым счастьем, загнивающим в собственном апофеозе. В медлительной статике жизни нет ничего более сложного, чем обретение язычества первородных страстей, ужасающих слабого и уязвимого человека, – и нет ничего более ценного.

Я говорю, что мне не хватает внутренней силы и упорства, чтобы лишиться чувств. Каждый раз, пытаясь вытеснить их в темнеющие пустоши забвения, я сталкиваюсь с неумолимым возрождением сердца. Потому что в любые лета наше сердце – это неизменное воплощение юности. Того возраста величайших сражений, в котором не умирают беззвучно – истощенно угасая, но, обезумев самой жизнью, выгорают истошным криком или восстают.

Я говорю обо всем этом с отсутствием тебя. В комнате воцаряется порядок.

* * *

Невозможно описать собственную смерть. То есть смерть изнутри – как непреложный чувственный опыт.

Все, что мы можем, – это бесконечно плодить сущности, более или менее правдоподобные. Но, пока эти химеры выпадают из созидательного чрева духа, явь остается единственной неприступной вершиной. Настолько же принадлежащей нам, насколько непокорной нашей слабой воле. Мы способны лишь свидетельствовать чужую гибель – оставаясь ее бессильными наблюдателями.

И, не познав смерти, мы не знаем жизнь. Мы лишь поверхностно знакомы с ней – возможно, осознавая несколько граней, ощупав руками пару фрагментов ее твердой коры, вкусив толику блюд этого вселенского меню, улавливая отдельные кадры в непрестанном смещении перспектив и горизонтов. Мы приветственно кланяемся ей на людных площадях – вечному незнакомцу со смутно знакомым лицом. И однажды исчезаем в ее беспрерывно порождающем и пожирающем нутре.

Чтобы никогда об этом не написать.

* * *

Ты прекрасен, как античная статуя, как горящий в зените ангел, трубно возвещающий самое себя, как потемневший идол древнего божества, чье точеное деревянное тело все еще помнит экстаз и преклонение тысяч. Но в то же время ты, скорее, принадлежишь подземному миру: его сырой от влаги темноте, страстному сплетению корней, мокрому илу и ритмичному движению слепых личинок.

Ты – явление Господнего чуда и громогласное торжество дьявольской эпифании, эпоха пророческих видений и развешанных на деревьях трупов, золотая пыльца салонной красоты и черный порох сражения. Ты одновременно красная нить рубинов на тонкой изысканной шее и красная полоса на бархате спины, оставленная безжалостной плетью.

Двери внутри тебя приводят на шикарный бал в аристократическом Версале, в темные дурманящие спальни дома терпимости и в ледяные пустоты каменных келий аскетичного монастыря. Ты – балет и поэзия, источающий лето мандарин солнца и зеленое яблоко луны, вяжущее морозом на языке. Маленькая родинка на предплечье, как точка в конце перечня экспонатов диковинного музея или предметов величайшей сокровищницы, сулит гибель и всевозможные наслаждения.

То есть ты – то пространство и та обстановка, где вспыхивает моя любовная страсть, которой суждено будет гореть до самого конца.

* * *

Я сижу на стуле в своей комнате.

Прежде я не мог оставаться на одном месте, я бесконечно искал то, что способно наполнить собой пустоту. Я наивно полагал, что жизнь – это длящееся обещание, что она не может быть только такой, какая есть, – бессмысленным пейзажем пустыни в вещах и людях. Ничем.

Теперь я жду от жизни только жизни. Я ничего не делаю, никуда не иду.

Я сижу на стуле.

Раньше я ходил на улицу, чтобы забыться. Чтобы застелить ничто ледяной занавеской событийности. Но на улице сплетничают стареющие женщины, их морщинистые голоса звучат в тишине. На улице выходящий-из-магазина-человек сдвигает в сторону корпус своего тела, чтобы пропустить входящего-в-магазин-человека, и снова, и снова. На улице ничего нет.

Я сижу на стуле. Я не испытываю от этого счастья, я вовсе не пытаюсь его обрести. Я просто сижу на стуле, ощущая дискомфорт продолжающегося времени и отсутствия всякого повода, чтобы встать.

Я сижу на стуле. Просто сижу. Мне не нужны музыка или литература, мне хватает вида стены, которая не хуже искусств способна стать восклицательным знаком в нескончаемой строке пустоты. Я сижу на стуле.

Я мог бы встать и прибраться в доме или проветрить комнату. Скорее всего, именно так я и должен поступить, это было бы правильно. Чтобы не испытать того потустороннего смущения жилища, в большей степени едва уловимых чувств гения места, нежели человека – если кто-то зайдет ко мне. Но этого кого-то не существует, и никто не заходит.

Я сижу на стуле. Сижу на стуле. На стуле.

* * *

Я приношу пакеты из продуктового магазина, полиэтилен и мои руки – мокрые от дождя. Она готовит ужин. Я включаю телевизор, выбирая какой-то музыкальный канал. Она глупо смеется, она почти танцует.

Между нами нет любви.

Мне безразличны ее смех, ее глупость, ее подгоревший ужин. Мне нравится только ее тело. Мне нравится дождь на моих руках. Мне нравится то, что я могу встать и уйти от нее: провернуть ключ в двери, выйти в вечереющий мир, увидеть тревожно раскрытые в мокрую темноту окна с наружной стороны. Сунуть руки в карманы, пойти по городу – давнему, меняющемуся, расширяющемуся, вечно строящемуся. Слушать в переулках, как фарс соседствует с трагедией.

Зайти к тебе, нажать сырыми пальцами осени на кнопку звонка, влюбиться наотмашь. Не подать вида. Выкурить пару сигарет и уйти, не умея распознать природу собственных чувств. Мне нравится, что позже я могу вернуться к ней.

Она снимает покрывало с постели, перекладывает мои книги на тумбочку. Я пью чай на кухне, наблюдая бледно-лимонный, насквозь фальшивый, отчего-то оперный оттенок света, падающий из окна на шершавый и глянцевый бок дождя, снующего в темноте.

Между нами нет любви.

* * *

Поезд спешит, стучит колесами, беззастенчиво пожирает километры, но в искупление своей роковой рельсовой прямоты он позволяет пассажирам увидеть в окнах меняющиеся виды.

Поезд трогается. Я понимаю, что все эти березовые рощицы и полузаброшенные деревеньки, сияющие подводным солнцем излучины рек и тенистые склоны, безобразные городишки и обманчиво причудливые зеленые топи были здесь всегда, задолго до того, как мой взгляд встретил их. Любой пейзаж представляется новым и удивительным лишь тому, кто видит его впервые. Любой пейзаж создан когда-то давно, чтобы быть мельком увиденным из окна.

Это и есть судьба. То, что было здесь задолго до нас уже написанной картиной: и тонкий аромат вербены, и облачная тень небосвода, и безразличие камня. Значит, фатум – это извечный ландшафт, созданный для каждого человека. А жизнь – это спешащий сквозь него поезд.

Вид детства – оно было счастливым. Это так, любое детство – счастливое, поскольку ребенок, проживающий его, даже не подозревает, что детство может быть другим. Позже счастье забывается, просто потому что ребенок вырос и научился сравнивать.

Вид женщины – он бледен и печален. Мне жаль ее, я хочу остановиться и заговорить с этой скорбной тенью, но прохожу мимо, не бросив даже взгляда. Поезд ускоряет свой ход.

Вид губ, соединяющихся ночью, чтобы спастись от темноты. Дуновение сказок – мой заколдованный лебедь, мы умрем в один день.

Вид безграничного счастья, замкнутого в самом себе. Огромная круглая планета для двоих, где больше никому и ничему нет места.

Вид заледеневших окон и тишины. Кажется, что она никогда не закончится, оставаясь во мне – неслышимой и смертельно изнуряющей.

Вид самого себя в черной воде окна, когда все прочие виды иссякли.

Остановка поезда.

* * *

Во мне разверзается страшная пустота. Между мокрых легких, раздвигая желтоватые кости скелета, огибаемые (словно берег морскими приливами) лимфой и пульсирующими сосудами, выявляются некие внутренние лакуны – восклицательное отсутствие содержания.

Во мне звучит ангелюс. Вздрагивают колокола.

Хочется рвануть отсюда подальше, исчезнуть в облаках, заблудиться в хвойных массивах, сгинуть среди топей и тополей, никогда не возвращаться, ничего не вспоминать, бежать, бежать, бежать.

И в то же время – оставаться в прежней прострации. Смотреть, как угасает огонь и комната медленно замерзает. Быть скованным холодом дома, холодом одежд, холодом индевеющего костного мозга и лазурно-синим холодом крови.

На моих губах снова расцветают все сорванные однажды незабудки.

* * *

Я пью свой маленький эспрессо среди прекрасных оргиофантов, населяющих этот уездный кусочек космического тела, плывущего к личному ничто. Люди – венецианские зеркала, я вижу в них свое угрюмое и мрачное отражение.

Я не хочу ни с кем говорить: для разговоров мы все слишком больны солипсизмом.

Я не хочу говорить, что среди авангардных человеческих лиц стараюсь узреть свою Салмакиду. Целовать узкие холмики ее ладоней, соединяя тем самым анимус и аниму, дабы узреть великое сияние изначальной Психеи. Я не хочу говорить, что любовь – это всегда гибель Приама и Фисбы, это багровые плоды шелковицы. Вкус их сладок, как и любая боль.

Я не хочу говорить, что всякая Исида или Иштар, садящаяся на колени, есть символ, превосходящий образец. Только отраженная страсть, побеждающая страсть объективную. В мире тысячи вавилонских блудниц, восклицательных знаков торжества фетишизма, сластолюбия и нарциссизма – для вечеров, для вина, для соития. Ни одна из них не исцелят от монотонного одиночества.

Я не хочу говорить. Но здесь и не нужно разговаривать. Достаточно хорошо целоваться.

* * *

Я провожаю ее до дома. Она говорит мне о важном: о жизненных планах, о шопинге, о войне, о смешных роликах из TikTok и смешных роликах для прогулок, о современности, о народах и об ужине.

Я думаю об античности. Я вижу ее мертвой птицей внутри себя, которая шепчет, просовывая мне в ухо серый надломанный клюв: «Похорони меня». Думаю о гниющих на столе фруктах, как о духе римской империи в апогее ее безумств. Сизиф и голые белые бедра Гелиогабала, вздрагивающие плечи Вергилия, постель на песчаном пляже, благословленная Адонисом. По прелой мякоти инжира ползают большие лоснящиеся мухи, виноград сладострастно задирает венозные пятна. Мой образ жизни – пятьдесят квадратов одиночеств, в центре которых стол с гниющими фруктами. В моей голове мертвая птица античности.

Она продолжает говорить – и это действительно важно. Это списки и схемы, графики и зодиаки, законы и регалии, религии и риелторы. Это шум реки или грохот водопада Виктория, черные берега, вулканический песок. Гибель Помпеи.

Внутри моей головы тысячи скоростных магистралей, все они приводят к мертвой птице. Ее печальные слепые глаза погружаются в зелень: зелень мутной воды, зелень древних садов, изумрудно-синюю влагу исторических хроник, водоросли и ряску, кувшинки и пение лягушек. Тело утопленника под водой, мертвый ангел с губами Диониса и пахом Калигулы. Все это фантомные боли подсознания, которые я пишу по вечерам, чтобы однажды взять клейстер и сделать из них папье-маше, картонную гробницу для всех птиц.

На самом пороге дома она поднимает ко мне лицо и предлагает свои губы, всегда говорящие о важном, так много и так часто, беспрерывно говорящие о важном.

Она шепчет: «Поцелуй меня».

Я целую ее в лоб и ухожу.

* * *

Я хочу, чтобы ты понимал – как это чудовищно:

Мы поем, когда брошенные камни проламывают кости, когда некогда розовая и нежная кожа начинает пузыриться в жаре костров, когда великий червь пирует в яблочной мякоти человеческих глаз. Мы танцуем с дудочками на площади аутодафе, вокруг могильных плит и изувеченных тел, облепленных доисторическим узором ангельских мух.

В наших глазах ясность и небо, в наших золотых кудрях прорастают землистыми корнями лавровые венцы.

Мы говорим: поэзия. Мы хотим увековечить каждую боль, каждую муку, любое страдание. Мы возносим язвы к лирике, мы запускаем пальцы изящной словесности в раскрытые мироточащие раны человечества. Потому что все должно стать словом, и слово должно стать всем.

Пахнет горелым мясом. Цветут цветы.

В зловещем хороводе языческих масок наяд и фавнов, осиянные звездным светом, мы поем и танцуем над миром.

* * *

Рисовать тебя – это убивать эфемерные пустоты. Закрашивать резко пахнущим густым маслом белые пятна собственного восприятия. Целостность холста, акварельные пятна в лакунах чувств.

Все становится предельно значимым и зримым – изгиб ключицы, лопатка, застарелый шрам на щеке, локоть, пух на коже, выступающая вена от пупка к паху. Вести по ней кистью, повторяя форму, – как вести подушечками пальцев. И тоньше: губами, дыханием, кончиком языка. Я узнаю тебя в мелочах, не оставляя мелочей. Все становится огромным.

И в то же время искусство – это непереносимая тьма в голове. Я жажду рисовать тебя двуглавыми псами, рвущими хребты сосновых лесов, и акриловой канарейкой, умирающей внутри расколотого известняка. То есть пересоздать в форму проживаемой тоски или ужаса, похоти или нежности, тем самым примиряя внешний мир (который весь и есть ты) – с бесконечным зияющим провалом искусства внутри меня.

* * *

Мы пахли по́том и горелой резиной, кожаными куртками и крепкими сигаретами, мы пахли маленькой фиалкой, растоптанной тяжелым ботинком. Я презирал воздух, я умел дышать только твоей мокрой прогорклой кожей, твоими слипшимися волосами, ментолово-мясным ртом, кровянистыми язвами ожогов и резким смехом. Втягивал ноздрями этот густой яд, желал хватать его зубами, грызть, рвать, пожирать. Мы любили друг друга. Источали злость и обиду. Были ошарашены дождем и одержимо влекомы сексом. Мы яростно оплодотворяли лето, и девять месяцев оно вынашивало плод нового солнца.

Однажды дитя нашей нежности и ненависти уничтожит весь мир.

* * *

Каждый день я собираю цветы в маленькую совершенную вазу.

Я ставлю в нее свои хрупкие тонкоствольные надежды, свой внутренний хаос (его шипы почти не ранят подушечки пальцев). Я собираю в букет сухоцветы памяти (мне нравятся эти бежевые пушистые облака прошедших чувств). Добавляю голубые венчики снов и фобии с ажурными темными листьями, похожие на лапы чудовищ разума. Обязательно добавляю бутоны жажды созидания, однажды густой липкий сок творчества заставит их раскрыться. Мой букет пахнет жизнью – как пахнет парное мясо, как пахнут пятна спермы на простыне, как пахнет сладким и мокрым крик новорожденного младенца. Он сам по себе – самодостаточный сад в маленькой совершенной вазе. В идеальной вазе. В вазе, лишенной изъянов, в вазе божественного абсолюта.

А потом я выхожу на улицу. Я ищу человека, которого смогу попросить: «Присмотри за этим» – за миг до того, когда я все разобью.

* * *

Я болен, но это самоощущение вызывает у меня любовь к болезни. Нужно встать и идти на улицу. От входной двери начинается тело черного удава – он огромен, безжизнен и влажно блестит своей триумфальной внутренней полостью. Нужно сунуть ноги в ботинки, закурить и войти в змею. Когда я открываю дверь, ведущую на лестничную площадку, я постигаю уробороса. Мое лицо внутри его длящейся тьмы – тлеющий окурок. Я смотрю в пустоту избитыми глазами. Я болен изысканной формой ангедонии – отсутствием любого стремления к счастью, которое не хочу дарить и не хочу получать. В стенах подъезда напряженно пульсируют кости великого удава, его ветхий позвоночник непрерывно крошится мелким крупчатым снегом. Сигаретный дым наполняет легкие, усиливая мой восторженный кашель. Здесь и сейчас я андроподон лестничных пролетов и шума работающего лифта, никотина и раскаленных пальцев, медного снега на глазах и затхлой вони, которую оставляет за собой всякая жизнь. Когда я вхожу в бездну уробороса, внутренние органы которого исписаны уродливыми граффити, я постигаю человека.

* * *

Я хочу написать другую любовь: как гигантский глубоководный кальмар покидает мрачные морские глубины, поднимается на сушу всем своим антропоморфным телом древнего божества и однажды становится юношей с карими глазами. Потом я живу с этим юношей, пью с ним кофе и завтракаю по утрам, читаю ему вслух романы Томаса Манна или поэзию Джона Дона, гуляю по прохладным предосенним паркам, сплю с ним – а однажды ночью, когда он влажен от пота, напряжен до дрожи, когда он стонет от возбуждения, но этот стон случаен (это страсть, побеждающая сдержанность, теряющая самоконтроль) – оглушенная, я снова различаю в его мутных глазах взгляд доисторического кальмара.

Тогда я задаюсь вопросом: кого он видит в моих глазах? Черные пустые бусинки из скорлупы наутилуса? Ядовитую рыбу фугу? Или, может быть, ощерившуюся крылатку, которая хватается костяными остриями плавников за берег, поднимая себя из воды мириады лет назад следом за ним.

* * *

Одиночество – это пустота внутри головы, пустота на кончике языка и пустота на подушечках пальцев. Но пустота – это часть природы. А значит, в ней есть свои звездопады, листопады, камнепады, дождепады и вересковые пустоши – розовые раны красоты, цветущие коросты жизненного ликования.

И когда я говорю: «Мне пусто», я говорю: «Мне красиво». Мне стыль степей и крик журавля, мне низкое небо и смолистый плач сосен, мне боль ранних заморозков и тоску Полярной звезды, мне в одиночку – полюбить весь мир. Всю его пустоту.

* * *

Ореолы света вокруг голых лампочек напоминают бледные соски глубоководных бесформенных морских богинь, их марево выглядит как грязные пятна на полиэтиленовом покрытии воздуха. Мне хочется лечь в воду и смыть с себя каждый плевок электрического освещения. Стать чистым. Непроницаемым. Беззвездным. Не отбрасывающим ни единой тени.

Лежать в теплой воде тьмы, как, возможно, лежит младенец в утробе матери – задолго до первого своего крика и первого своего свершенного греха. До первого ошибочного убеждения и первого глубочайшего разочарования. До первого беспомощного осмысления собственного изломанного внутреннего уродства. Лежать, не ощущая рук или ног, суставов или костей, желаний или помыслов. Вне системы человеческих смыслов, лабиринты которых полны Минотаврами, вне собственной перекошенной улыбки и паршивой погоды на улице.

Но древние морские богини с их белесыми грудями никуда не уходят – смотрят на меня из каждой лампочки, воруют мое сердце и мой рассудок. И я вынужден настойчиво искать их – под диваном, в книгах, во вчерашнем дне, под ногтями и в крошечных снежинках, залетающих на кухню из открытой форточки.

Когда я найду свое сердце, я спрячу его так надежно (в маленькие ампулы и иголочки, в темное стекло, в оранжевые пятна под веками, в самые дальние углы за шкафом), я утоплю его в таком бездонном и лишенном света пространстве, чтобы никто больше не смог его найти.

* * *

Одиночество чарует своей свободой. Я могу быть камнем или цветущим рододендроном, я могу падать тенью грандиозного собора на крошечные мощеные улочки или быть удушливым запахом преющих на берегу морских водорослей. Я могу позволить себе немного Бога с его бесконечным воплощением в вещах и явлениях, не бросая якорь в чье-то желание видеть меня статичной сущностью, с которой можно выпить кофе или погулять по парку.

Одиночество чарует своим оглушительным присутствием. Так молчат барханы пустынь и древние мертвецы в золотых саркофагах, так молчат рассыпающиеся пылью фолианты и сама пыль, безраздельно царствующая над материей. Я могу молчать безгранично долго – чтобы забыть звук собственного голоса, который никогда мне не нравился.

Одиночество чарует своей безопасностью. Своими мягкими углами и прохладой пустых коридоров, своим надежным нетронутым снегом возле входных дверей и лишенными смущения ночами. Своей перспективой: было вчера и будет завтра. Своей уверенной точкой в конце каждой минуты.

Потому что, если кто-то однажды скажет: «Ничего не бойся»,

Скажет: «Все будет хорошо»,

Скажет: «Я с тобой»,

Я поверю во все и сразу.

Я закрою глаза.

Я шагну в этот пролет открытого космоса, чтобы наконец узнать, куда приводит человека тропа длящихся головокружений во тьме.

* * *

Скорый поезд планеты мчится по своим обледенелым шпалам орбиты. Меня укачивает. У меня кружится голова. У меня закладывает уши. Звенит даже не стекло, звенит сам чай в стаканчике, стоящем на столике того купе, который я называю своим домом.

Чем я болен?

Я видел райский сад и картины Шагала, я впитывал кожей музыку Баха и мудрость слов, произнесенных в Гефсиманском саду. Я пью лужи из голубой коктейльной трубочки, я беспрерывно говорю сам собой. Я хотел бы, чтобы все было художественным вымыслом. Я хотел быть книгой, потому что тогда можно усмехнуться: «Бросьте, ни единая буква этого человека не коснулась реальности, все только миф».

Чем я болен?

Я вспоминаю маму. Думаю о ней: она родила сына, чтобы он надевал красивый костюм и красный галстук или ходил по нудистким пляжам с окурком в зубах. Чтобы он ездил на маршрутке или на собственном автомобиле. Чтобы он ужинал в ресторане или покупал продукты в одной из тысяч «Пятерочек». Чтобы он женился раз и навсегда или менял женщин одну за другой. Чтобы он повторился во множестве людей, бывших до него, во множестве людей грядущих.

Чем я болен?

Я не знаю, зачем я пишу. На самом деле это бессмысленный труд, но сам вид текста успокаивает меня. Меня успокаивает то ощущение, с которым клавиша ноутбука проваливается в гнездо под тяжестью пальца. Меня успокаивают гнезда с маленькими сизыми птенцами лесных птиц. Но лесные массивы, встающие за их хрупкими ломкими тельцами, ужасают меня. Я смотрел, как выпавшего птенца пожирают муравьи.

Чем я болен?

Я сижу при свете настольной лампы. Я знаю, что за окном ночь. И поезд планеты летит и летит. Есть ли конец этого пути? Что будет страшнее: узнать, что даже Земля неминуемо движется к своей последней остановке, или узреть бесконечность, выходящую за рамки человеческого?

Чем я болен?

Звенит чай. В его слабом желтом дрожании плывут леса, умирающие птенцы, орбиты планет, печатные тексты, мать и мое собственное отражение.

Выпиваю залпом.

* * *

Порой я думаю, что человек – это рыба внутри своей кожи. Иногда она подплывает к самой поверхности – туда, где гладь сущности соприкасается с природой. Тогда можно увидеть снег или увидеть ночное небо, слушать хруст мерзлой травы под ногами и находить в этом красоту или печаль. Но иногда эта внутренняя рыба уходит на глубинное дно самого себя, куда не дотягивается остающийся вовне мир – трагичный и триумфальный. Разве что ветер или вспышки на солнце бьют достаточно сильно, чтобы могла вздрогнуть вся толща вод. А я, похоже, какой-то мрачной скользкой муреной свернулся под камнем на самом дне. И снег есть, конечно, он есть. Но я уже не умею видеть его так, как должно видеть снег.

* * *

В конечном счете это станет историей моей апостасии или добровольного безумия. Я буду писать о том, как сплю в саду среди птиц, или о том, как разбиваю голову о синие обои, чтобы получить приятный глазу фиолетовый. Я буду писать об античности, волноваться строкам Китса, коллекционировать чай, заниматься онанизмом на пыльном полу, смотреть в окна, желать Испании, кусать руки, наблюдать за пчелами, сомневаться в Достоевском, хохотать в пустой комнате, слизывать холодный снег с отвердевшей земли, ловить ртом пух из разрезанной подушки, заливать кипятком «Роллтон», думать про мед, дышать, плакать, вздрагивать и снова писать. Раз в неделю или один раз в десятилетие. Потому что неторопливая потеря человека в себе не нуждается в избытке слов. Она нуждается, возможно, в полете стрекозы или в изношенных домашних тапочках, нуждается в максимально отстраненных проявлениях жизни – словно в крошечных островках среди штормового моря, где пока еще может спрятаться этот неумелый и паникующий матросик – рассудок. Итак, мы вышли в плаванье. На пути еще ждет множество островков, но корабельные снасти уже так захватывающе напряжены. Громогласно поют сирены, волны бьют борта, из обложек книг поднимается девятый вал, любой причал кажется обреченным. Океан неспокоен, он никогда и не был спокоен: просто притворялся порой чем-то темным, неподвижным, почти милым – если не заглядывать в его спазматически застывшую ухмылку, какая бывает только у безнадежно больных.

В океане тонет человек. Кричат чайки.

* * *

Если встретишь одинокое дерево – увидь в нем меня. Я так же стоял здесь, запрокинув к небу бледное лицо, и не умел пошевелиться. Что-то холодным ветром сквозило сквозь сердце, крона осыпалась, кора покрывалась рубцами, но жизнь не заканчивалась. Я видел богов – одни из них несли в руках ростки новых деревьев, другие взмахивали топорами, не стыдясь силы рук. Судьба дерева – остаться неподвижным. Когда согревает солнце и когда врубается в кожу сталь топора – остаться неподвижным. Но в неподвижности своей увидеть небо таким, каким не знал его никто.

* * *

Безмолвие. Пустынность. Отсутствие. Новогодние праздники.

Я выхожу на улицу потому, что дома невыносимо душно. Так душно, что меня начинает бить озноб. Так душно, что голову сверлят маленькие скверные паразиты, живущие внутри. Так душно, что от бытового одиночества больше не веет холодом, напротив – оно становится вязким, становится маревом, становится географией ада, воплощенной в моих житейских нежилых комнатах. И я выхожу на улицу. В снег, в сумерки, в меркнущее возлюбленное ничто.

Сажусь на камни, закуриваю, засыпаю. Я ненавижу сумерки. Каждый вечер они наваливаются на меня настолько невыносимо, что кажется: это не свет мельчает кругом, это исчезаю я сам. Хочется спать, когда темнеют и немеют пейзажи. Снежно. Каменно. Не душно. Сплю.

Меня разбудят птицы своими крикливыми назойливыми речами. Потому что, когда нет людей, остаются птицы. Когда хочется спать, остается дальний зов. Остаются деревья, поля, травы, сугробы, камни – все бесстыжее откровенное воплощение вещества и души. Остаются птицы и звуки. Песни, крики, скрипы, шорохи и низкое глубокое гудение планеты, летящей в бездне космического вакуума.

Продолжай говорить со мной. Я слышу тебя. Я встану из этого снега. Говори со мной. Я обязательно проснусь.

* * *

Когда я остался один, я выучился языку жилищ. Поэзии ворчливых верлибристов-половиц, экзотическому птичьему говору шелестящих штор, философскому безмолвию всегда закрытых дверей. Я смог говорить со стенами, я вслух читал Маркеса и Рильке каждой капле воды, капающей из крана. Я сам отвечал оконным стеклам легким напряженным звоном изнутри.

Когда я остался один, я изведал то обреченное мужество и смертоносную безрассудность, известные лишь человеку, которому нечего терять – потому что за спиной его разве что эпохальное движение пустынь или нагретые солнцем красные кирпичи, всей своей сущностью безразличные к роду людскому.

Когда я остался один, я увидел, как зеркало воды разбивается каплями дождя. Я узрел ту мимолетную, исчезающую красоту, которая боится взгляда и мгновенно разрушается от прикосновения. Я смотрел, как мертвая ласточка падает с неба из когтей коршуна, как громоздкое тело ветра приминает траву, очерчивая в ней черты своего лица. Я впервые посмотрел в лицо ветра, узнав капризные детские губы и испещренный морщинами лоб старика.

И красота умирала на моих руках, в последний раз отчаянно отдаваясь.

Когда я остался один.