Когда машина проехала мимо неё, она поняла, что уже видела её раньше и тех четырёх человек, что сидели внутри, но, напряжённо вспоминая, так и не припомнила, когда это было. Машина, проехав мимо неё, стала замедлять ход. В тёмном окне два лица повернулись друг к другу – хореографически симметрично, нос к носу, а потом эти носы повернулись к окну и уставились на неё. Она замедлила свою машину до пятидесяти, потом сорока. Один из смотревших на неё мужчин что-то сказал, и все засмеялись. Она могла их обогнать, была уверена в этом – если только они позволят ей проехать мимо них. У неё был новый бьюик, которому ещё не исполнилось и года, а их машина – они не знала, как она называлась – была заметно старше, грязная, изношенная. Ей следует записать их номер. Покопавшись в сумочке, она в зеркале заднего вида увидела третью машину. Та приближалась стремительно. Свидетели. Она резко нажала на педаль газа, выехав на соседний ряд, чтобы обогнать переднюю машину, но та с четырьмя мужчинами тоже стала увеличивать скорость. Семьдесят, семьдесят пять. Грузовик приближался – ослепительно красное пятнышко в ярком солнечном свете. Она вжала педаль газа в пол, обогнала старую машину и, вернувшись в свой ряд, стала удаляться от неё. Водитель той машины сдался, и она заметно уменьшалась в зеркале заднего вида. Но тут отстававшую машину обогнала третья машина, которая затем начала приближаться и к ней. Она не хотела ехать на такой высокой скорости, но хотела, чтобы эта новая машина ехала между ней и той, первой, пока она не доберётся до города или до телефона, в крайнем случае. Она осторожно держала семьдесят, замедляя ход на поворотах и там, где дорога уходила под уклон. Но вскоре водитель позади потерял терпение и загудел, а потом толкнул …

Майя прошла через гостиную и грациозно опустилась на диван. Её движения плавные, её внешность почти бескостная, изгиб линий без углов … Нет.

Майя сидела выпрямленная, напряжённая, готовая оказать помощь в любом случае. Она осознавала важность собеседования и нетерпеливо отвечала на вопросы о своей усталости … Нет.

Майя вышла на кухню, посмотрела как там кофе и небольшие сэндвичи, что были завёрнуты в пластик и лежали в холодильнике. Она посмотрела на поднос и подумала: «Может предложить им вместо этого джин-тоник?»

И стоит ли им предлагать что-то ещё? Она прикусила губу, и ей пришлось пойти в ванную и наложить немного бледно-розовой помады. Она чуть опустила веки, наклонила голову и попыталась изобразить тень улыбки только на губах – глаза оставались грустными и понимающими.

Майя позволяла им вести разговоры, пропуская их мимо себя, холодно, отстранённо, очёнь даже отстранённо, и когда она отвечала на один из многочисленных вопросов, голос её был тихим и полностью контролируемым. Она не подавала вида, что чувствует смятение … Нет.

Она вспомнила, что ещё не решила по поводу джин-тоника. Она достала бутылку и задумалась. Сегодня стояла жаркая погода, но в квартире было приятно из-за кондиционера. Им может быть жарко, когда они прибудут. А если их машина с кондиционером? Или офис с кондиционером? Она прошла по квартире. Кухня. Холл. Гостиная. Спальня. Ванная. Туалет. Кухня. Полный круг. Она убрала джин и пересчитала чашки на подносе. Восемь. Её лучшие чашки. Слишком много. Четверо и она. Может их будет пять, но один из них, по крайней мере, откажется от кофе – и от джина тоже, если она импульсивно предложит его. Она могла предложить, а это значит, что она должна быть готова к этому, и потому у неё должен быть в запасе другой поднос, а это выглядит бестактно.

– Ну почему ты так себя ведёшь? Это бестактно не пить вино за обедом, – сказала она с яростью Хэнку.

– Милая, кого ты пытаешься обмануть? Джек и Сьюзен выпьют пива перед едой, а, может, захотят его выпить во время обеда.

Ей следовало купить пива. Даже руководители любили пить пиво в жару. Она вытащила вилку кофейника. Ничего им предлагать она не будет.

Майя впускает их в небольшую, ухоженную квартиру и бормочет слова благодарности …

Ей следовало сказать, чтобы они не приходили ни сейчас, ни когда-либо ещё. Но она не отважилась. Она посмотрела из окна на улицу в семи этажах ниже, на белый бетон, сверкающий на солнце, на зелёные растения в розовых кашпо, на аккуратные пальмы, отбрасывающие тени на ухоженные газоны. Эти тени были похожи на крылья ветряной мельницы. Дети катались на трёхколёсных велосипедах и постоянно пересекали тени – тёмное-светлое, тёмное-светлое, туда-сюда. Её собственное платье было белого цвета, и, когда она выходила на солнце, оно тоже давало слепившую глаза вспышку света. Платье так и мигало, когда она то выходила на солнце, то уходила в тень.

Хотя она вела машину с предельной концентрацией, время от времени машина в зеркальце начинала увеличиваться, и она с ужасом осознавала, что отпустила педаль газа и снизила скорость до своей обычной в шестьдесят пять миль в час. Тогда она вновь доводила до семидесяти и с облегчением вздыхала, когда та машина уменьшалась почти до размеров точки … Дорога была такая прямая, такая малоезженая. Пустыня, равнина, солнце, белая бетонная лента, редкий автомобиль или грузовик навстречу. А сзади у неё машина, которая хочет её догнать, обогнать, а потом притормозить, чтобы те лица могли пялиться на неё через заднее стекло. Но что им надо? При ярком дневном свете, на общественной дороге, на которой нет никаких перекрёстков, тянется и тянется, исчезая в белом небе с солнцем прямо перед тобой.

Очень маленькая девочка доехала до поворота, осторожно развернулась там и теперь усиленно крутила педали, спускаясь по тротуару вниз по улице, то выезжая на солнце, то исчезая в тени. Майя задёрнула шторы, и в комнате мгновенно стало уютнее, она выглядела теперь более просторной и прохладной. Гостиная: диван, два современных датских стула, телевизионная стереосистема, два деревянных кресла, столик для коктейлей пепельного цвета, пол ничем не накрыт, за исключением коврика в форме полумесяца огненного цвета (она сама сделала его из набора «коврик своими руками»), две настольные лампы, у которых основания из белого китайского фарфора и белые абажуры, оранжевые шторы, стены цвета слоновой кости, чёрные покрывала на диване и креслах. Всё безупречное, сияющее. У мебели ароматная полировка. Кухня: блестящий чёрно-белый пол, хромированные ножки стола, белая крышка, полированный кофейник, тостер, миксер, оранжевая и чёрная посуда. Она налила себе чашку остывшего кофе и вернулась вместе с ней в гостиную. Она не должна была их впускать. Она сидела на чёрном диване, пила холодный кофе и жалела, что не смогла сказать «нет».

Майя откинулась назад, её тонкая белая шея с трудом удерживает голову, тонкие руки спокойно лежат на коленях, терпение и страдание видны на её лице, отражаемые в фиолетовых кругах возле глаз.

– Моя дорогая, – сказал мягко доктор Витман, – мы знаем, что вы через многое прошли. Мы постараемся быть краткими. Можете нам рассказать, что сейчас произошло?

– Я не знаю, – сказала она глухим голосом, закрывая глаза от того кошмара, что здесь случился. – Несчастный случай. Хэнк так усердно занимался, работал …

Книги. Она поспешила в спальню, вытащила картонную коробку с книгами из шкафа, куда она её поставила, и вытащила первые сверху шесть книг, даже не глядя, что это за книги. Она положила их на стол в гостиной и раскрыла страницами вверх. Комната сразу стала выглядеть загромождённой. Она взяла три журнала, что лежали на столике для коктейлей, и отнесла их в спальню, положив на коробку. Номер Прекрасного Дома раскрылся, когда она положила его вниз, и она стала рассматривать картинку на развороте: бассейн, который виден через окно, огонь в камине на смежной стене к окну, низкие диваны, растения высотой до потолка, много латуни …

– Чёрт возьми, пойми же. Мы не можем позволить себе квартиру побольше. Я простой клерк, а не руководитель, хотя бы и мелкий! Сколько места нам нужно?

– Ты ходил в институт несколько лет, изучая технику. Ты же не собираешься быть простым клерком всю свою жизнь. Имеет значение, где вы живёте и что о вас думают люди. Если мы пригласим мистера и миссис Моррисон …

– Мы собирались пригласить мистера и миссис Моррисон. Они придут, если мы позовём. Смотри, куколка, сильно не напрягайся. Окэй?

– Но ты же вернёшься в институт, когда начнётся семестр, не правда?

– Я так не думаю, милая. Мне нужен тайм-аут. Я хочу подумать, отдохнуть, а потом ещё раз подумать.

– Понимаете, – мягко проговорила Майя, глядя в лицо доктора Витмана, – он был очень амбициозным, с блестящими способностями. – Она посмотрела на охранников за его спиной – мистера Моррисона и мистера Джеффриса. – Он мог во всём разобраться, – она снова закрыла свои глаза. Но при этом успела заметить быстрые взгляды, которыми обменялись охранники.

Нет! Нет! НЕТ!

Дура, прошипела она яростно. Остановись. Ты ничего не знаешь!

Майя отнесла свою чашку на кухню, вымыла её, просушила и повесила на вращающуюся подставку для чашек с блюдцами. Она посмотрела на чашки и повернула подставку, заставив чашки качаться. Чёрное и оранжевое, чёрное и оранжевое.

Другой автомобиль очень медленно приближался. Почему он не мог затеряться где-нибудь? Что за глупая мысль. Где он затеряется? Прямая дорога, белая бетонная лента с ложными образами воды от поднимающихся потоков горячего воздуха, ровная поверхность пустыни, всё вокруг ослепляет и причиняет боль глазам, никаких поворотов на протяжении двадцати пяти миль или больше. Она совсем не помнит, сколько осталось до ближайшего города. Она решила взглянуть на карту. Та сообщила, что до него осталось двадцать пять миль, меньше полчаса езды. Там их автомобиль мог бы и обогнать её, затормозить, и пускай пялятся, если хотят. Но через пятьдесят миль ей надо сделать остановку, чтобы заправить машину. По дороге будет только одна заправочная – деревянная лачуга, два насоса рядом, в пыльных окнах старые канистры с маслом, указатели на дверях Женского и Мужского туалетов и над всем этим обжигающее солнце. Она сделает остановку, и они проедут мимо, а потом она спокойно покинет эту паршивую станцию, потому что они уже уехали вперёд. Станция на одну комнату, и помимо Женского и Мужского туалетов, больше ничего нет, даже маленького магазинчика. И она скажет мужчине на станции:

– Они преследуют меня, подталкивают и замедляют ход, когда обгоняют, и …

– Ну и что? Это вероятно физики, направляющиеся в Белые Пески после рыбалки. Или группа врачей, возвращающихся после медицинской конференции. Даже доктора могут производить зловещее впечатление в заднем окне автомобиля, когда они отпускают шуточки о сломанных ногах, родах, или операциях на почках.

– Хэнк, что это? – Она протянула пластиковую упаковку с розовыми капсулами.

– А, это. Комендант отправил меня сегодня к доктору Витману. Он дал мне их, чтобы помочь лучше спать.

– Снотворные пилюли? Ты не рассказывал мне, что у тебя остались проблемы со сном.

– Ничего серьёзного. Они слабые. Он пошутил даже на их счёт, сказав, что их назначают детям при тонзиллэктомии.

– Это началось после перевода. С тех пор, как ты работаешь с доктором Ульстером. Тебе не нравится там?

– Милая, выкинь из головы, а? Пошли лучше купаться.

– Раньше ты мне рассказывал о своей работе – что там происходит, чем ты занимаешься. А сейчас прекратил.

– Я же говорил тебе, что она засекречена. Я дал клятву.

– А я?

– Ты тоже, милая. Пошли.

Ульстер был математиком, теоретиком математической физики, если быть точным. Газета сообщила об этом, когда было объявлено, что он приходит в компанию. Герман Ульстер. И не надо больше ничего говорить. Произошла сильная перетряска – в его отдел перевели специалистов из других отделов. Компьютерное время было кардинально перераспределено. Ульстер руководил семью программистами.

Вернувшись в дом из бассейна, Хэнк сказал:

– Они могут настоять на том, чтобы мы в ближайшее время переехали внутрь комплекса.

Её сердце заколотилось, и она не решалась смотреть на него, боясь выдать волнение на своём лице. Она выждала немного, а потом спросила:

– Это официально?

– Нет ещё. Хэдли был удивлён, что я волен выходить наружу, работая в отделе Ульстера. Он обсудит это с ними на следующей неделе.

Его напряжённый голос, взгляд, прикованный к дороге перед ними, крепко сжатый руль – всё показывает, как он разъярен, разъярен за этот комплекс, за необходимость переезда, за приказ поселиться в комплексе. Она понимала его. Но ведь это комплекс!

Роскошные апартаменты, отдельные дома, несколько зданий на две квартиры, собственные магазины, рестораны, бассейны, боулинг, поля для гольфа …

Она купила платье в магазине Goldwater, чтобы отметить переезд, – простое льняное без рукавов светло-жёлтого цвета. За пятьдесят девять девяносто пять. Она отнесла его домой и спрятала.

Майя – очаровательная в своём нежно-лимонном платье, которое великолепно сочеталось с её сильным загаром и волосами цвета мёда, – сдержанно и спокойно стояла в дверном проёме, оценивающе рассматривая их, когда они входили в квартиру и рассаживались. Один из них – Моррисон, президент исследовательской корпорации, не сел. Он внимательно изучал её – точно так же, как и она рассматривала их. Он кивнул и сделал знак группе мужчин. Двое из них тихонько ушли, а трое остались.

– Какова ваша цена? – спросил Моррисон.

– Один процент в компании, – быстро сказала Майя. Она подошла к столу, взяла сигарету и стала ждать, пока он зажжёт её. Он это сделал, и она выпустила идеальное кольцо дыма. – Плюс пятьдесят тысяч наличными в течение десяти дней.

Майя подумала о Моррисоне, которого она когда-то видела издалека. Тучный, большого роста, головой размером с баскетбольный мяч, с сияющей лысиной. Он заполнил собой всю гостиную, и на его фоне она выглядит подобно бледному одинокому облачку дыма. Одним взмахом руки он мог бы рассеять её, превратить в ничто, так что он бы даже не заметил, что она была и исчезла.

– Милая. Думаю, что это то, что мне хотелось сделать. Мне придётся начать с малого, но это неважно. Через два года я получу диплом, а пока буду частью этого. Они проводят исследования и разрабатывают планы использования дна океана и других планет, когда наступит для этого время. Еда, топливо, лекарства – кто знает, что они могут получить в результате своих исследований?

Хэнк, двадцать три года, бывший солдат, и много чего ещё было в его прошлом. Начальная зарплата $98.75 в неделю. Через полтора года она вырастет до $135.45. Квартира обходилась в $160.00 в месяц. Вуз был брошен за полгода до его окончания. Приостанавливалось общение, которое им поддерживалось с Майей с тех пор, как они поженились четыре года назад.

Майя на диване, она ждёт визитёров, двадцать четыре года, думает о пятидесяти тысячах долларов. Не думать о Хэнке снова и снова, решительно не думать о Хэнке. Пятьдесят тысяч долларов. Он сказал, что жил в деревне за ничто. Воздух, лес, идеи? Подачки? Что для него значили эти пятьдесят тысяч долларов? Не думать о Хэнке. Она могла бы поехать в Нью-Йорк или Майами и … И что? Она думала о деньгах, а не о том, что будет делать с ними и куда отправится. Думать о деньгах и не думать о Хэнке.

Хэнк посмотрел в окно ночью.

– Безумная луна. Посмотри на неё, милая. Большая, как дом.

Лунный свет, освещающий пустыню, голубой свет, в котором почти всё видно, полузабытое видение из сказки, и вам не надо думать, реален или нет замок, плывущий по воде. Голый Хэнк, нереальный в том же бледном свете у окна, играет на гитаре, нежно напевая: « … и что же ты создал, построив бомбу? Ты создал убийства, страдания и боль …»

– Хэнк, остановись. Пошли спать.

Иногда она его не понимала, не могла объяснить, почему вышла за него замуж, зачем они куда-то едут.

Не думать о том, какой Хэнк был в постели с ней. Особенно не думать о Хэнке в постели с ней.

Майя горько заплакала и не могла отвечать на их вопросы, не могла говорить. Доктор Витман сердито выпроваживает их из комнаты, садится рядом с ней и неловко похлопывает по плечу.

– Я понимаю, моя дорогая. Хэнк рассказал мне, как вы замечательно жили друг с другом. Теперь вам надо быть отважной. И это не будет легко.

Нет!

Майя вздрогнула, когда где-то часы пробили четыре. Время приближалось. Она вернулась на кухню и замерла с вилкой кофейника в руках. Бумаги Хэнка. А что, если им понадобятся его бумаги? Она побежала в спальню, рывком вытащила верхний ящик комода и обеими руками схватила блокнот и разрозненные бумаги Хэнка. Куда их спрятать? Она было направилась к кровати, но остановилась. А куда ещё? Спальня, гостиная, кухня, ванная … Она побежала в ванную комнату и стала разрывать бумаги на мелкие клочки. Смешные и серьёзные стихи, песни, письма. Все пошлые, грязные. Она смыла их в унитаз.

На лбу у неё выступил пот, и она промокнула его салфеткой, предварительно прыснув на неё освежителем воздуха. Что бы они о ней подумали?

Зачем они пришли?

Чего они от неё хотят?

Она снова подумала о бетонной дороге, очутилась в кабине. Было так светло! Она ехала из университета, где у них было жильё, в Месу, штат Аризона, где Хэнк устроился на новую работу. Мили и мили по ровной как стол пустыне, белое ослепительное небо, и автомашина с четырьмя мужчинам, которая приближается всё ближе и ближе, так что она не может расслабиться, упустить свой жёсткий контроль за ситуацией ни на мгновение. Всё взаимообусловлено. Моток шерсти с миллионом нитей, и не важно, за какой ты следуешь – всё равно окажешься в середине мотка. Это сказал Хэнк, а не Майя. Она в ярости покачала головой. Не думать о Хэнке. Машина приближалась, следуя по горным дорогам. Она ничего не могла поделать, ей пришлось сбавлять скорость. Если бы она знала, от чего убегала. Может быть, они ей и не угрожают совсем, просто едут в том же направлении, что и она, и с той же скоростью.

– Знаешь, милая, всю свою жизнь я хотел делать разные вещи. Делал модели автомобилей, когда был ребёнком, затем протягивал провода в бутылки и получал настольные лампы, соединял трубки и получал радио, и в конце сделал hi-fi систему. А также и другие вещи, подобные этим. Мне нравится брать предметы, соединять их вместе и получать что-то новое, полезное, даже красивое. – Он демобилизовался из армии в Калифорнии и перебрался через всю страну в Нью-Йорк, где они встретились и поженились спустя три недели после первой встречи. – Детей пока не будет, о’кей, милая?

Она кивнула с облегчением. Детей пока нет, и, может, никогда не будет. Она поддразнивала его по этому поводу: «Ты тот парень, который готов делать разные вещи, но не детей».

Ничего, чтобы могло повредить, сказал он. Она понимала, что выглядит рассеянной, а он толкнул её на кровать и оказался сверху с ножницами в руке … Не думать о том, какие они были в постели с Хэнком. Боже, не об этом …

Крутые повороты, тридцать миль в час, другая машина меньше чем в квартале от меня. Я почти вижу сейчас выражения их лиц, один из тех, кто на заднем сиденье, наклонился над передним и, поддерживая подбородок рукой, смотрит вперёд, смотрит на неё.

Майя была такой молодой, такой уязвимой.

– Я пыталась, – говорит она в отчаянии. – Я хотела, чтобы он остался и вернулся в институт. Я хотела, чтобы он сделал что-то для себя. Когда он сообщил мне, что собирается сделать, я была в ужасе. Он был болен. Он нуждался в помощи. Вы должны понять это.

Моррисон возвышался над ней, заслоняя свет, и его голос разнёсся по всей комнате:

– Он оказался агентом, предателем. А вы были его сообщником.

– НЕТ! – заплакала она, и её невиновность была настолько очевидна, что даже Моррисон отступил. Он стал бормотать что-то охраннику Джеффрису,

– Она в порядке. Списать всё это на несчастный случай, и дать ей обычную пенсию. Пошли.

Он был болен. Лихорадочный, беспокойный, ходит всё время туда-сюда.

– Хэнк, что такое. Что случилось?

– Ничего. Иди спать.

– Как я пойду? – Она накинула халат, который был холодным, так как находился в комнате с кондиционером. – Хотя бы скажи мне, что случилось.

Хэнк что-то бормочет, словно пьяный или в прострации. Отдельные слова прорываются, но в целом неразборчиво: « … не важно, что ты делаешь, всё закончится на полпути, всё связано, всё перепутано …»

Она схватила его за руку и дёрнула, принуждая замолчать.

– Что случилось?

– Ульстер работает над разработкой математического аппарата психических болезней, и в то же время математического описания электронных мыслительных волн, которые могут превратить человека, к примеру, в ходячий труп. – Хэнк положил её руку на свою кисть. Его рука была горячей и сухой. – Мы чеканим монеты, там, внутри комплекса, – проговорил он. – И у каждой из них две головы. – Его рука схватила её руку. – И я не знаю, какой рот я кормлю, – сказал он резко.

– Я не понимаю, о чём ты говоришь. Ты что, травки накурился?

Он оттолкнул её руку и подошёл к окну.

– Я знаю, что ты не понимаешь. Если бы ты это сделала, это имело бы значение? Имело? – и он почти заплакал.

Она стояла в дверях и смотрела на его силуэт в бледном свете полной луны в пустыне. Потом повернулась и пошла спать. Много позже она услышала его нежный голос и гитару, но не встала с кровати.

Она внезапно огляделась. На мгновение ей показалось, что она опять услышала это. Но нет там, в конце холла, был только лифт. Она вспомнила забавные слова, что он сказал в ту ночь: «О, они расскажут тебе историю о простом клерке. Они расскажут, что он однажды стал берсерком, опустошил все документы и устроил огромный костёр. А потом улёгся на верху, чтобы отдохнуть…»

Они догнали её на полпути к подножию горы. Она вышла из машины, повернулась к ним и сказала:

– Что вам надо? У меня кончился бензин – мне негде было заправиться. Вы не можете отвезти меня в соседний город, в комплекс, где работает мой муж?

Один из них согнулся пополам от смеха.

– Негде было заправиться! Вы гнали как сумасшедшая, минуя город за городом, перекрёсток за перекрёстком.

Майя услышала шаги в коридоре и встала. Они были вовремя.

Майя принимает их любезно, без слов, и они входят, бормоча слова соболезнования …

Зазвонил входной звонок. Она повозилась с замком и открыла дверь.

– Миссис Брюстер, я доктор Витман. Здравствуйте. – Он отступил в сторону и за ним показались два человека. – Мистер Филдс, адвокат нашей компании, и Джек Аркана, которого вы знаете.

Она кивнула и сделала движение, чтобы закрыть дверь.

Мистер Филдс сказал:

– Миссис Брюстер, мы пришли поговорить с вами об ужасной аварии на комплексе, объяснить ваши права и, прежде всего, просить вас принять нашу помощь в это тяжёлое время.

Джек Аркана прокашлялся.

– Майя, – сказал он, – если мы со Сьюзен можем что-то сделать, ты же знаешь …

Она посмотрела на него и покачала головой. А потом тупо сказала:

– Мэри. Меня зовут Мэри. – После этого она села и стала ждать, что они скажут ей делать.