– Не делай из меня дуру! Я знаю, это ты виноват! Чего в стену глядишь? Отвечай!

Пожилая, но крепкая женщина отступила на шаг, когда он перевел на нее свой тяжеленный взгляд.

Он сидел в видавшем виды креслице с протертой обивкой. Руки лежали на деревянных подлокотниках. В такой позе да еще и с наклоненной вбок головой он был похож на паралитика.

Тридцать пять лет, а голова уже седеет. Лицо поросло жидкими волосками. Такие и щетиной-то не назовешь. Даже бороды нормальной себе отрастить не может, только жалкий пушок.

Впрочем, он и сам жалкий. Катится в пропасть не останавливаясь. Потерял работу. Загубил семью. Сидит теперь в позе инвалида в продавленном кресле.

Его взгляд безумен из-за затяжного алкогольного психоза. Женщина с самого начала подозревала зятя в убийстве ее дочери. И теперь он может запросто грохнуть ее саму. Прямо тут, на пороге однокомнатной квартирки на пятом этаже хрущевки.

Он схватил с журнального столика хрустальную конфетницу-лодочку и метнул в тещу. Конфетница ударилась о дверь, но не разбилась. На зеленой поверхности появилась отметина. Скрепки, шпильки для волос, фотокарточки на паспорт, катушки ниток, пуговицы – все, что годами копилось в конфетнице, разлетелось по комнате.

Старуха юркнула в подъезд. Дверь захлопнулась. Послышался торопливый стук каблуков по ступенькам.

Юрий долго не отводил взгляда от тесной темноты прихожей. Глаза пульсировали от боли. В голове стучал отбойный молот.

Ч-черт… Она ведь визжит, даже когда просто разговаривает! Это стало раздражать Юрия с того самого дня, когда возлюбленная привела его знакомиться с родителями.

Ну, не то чтобы возлюбленная. Просто так получилось, что он на ней в итоге женился…

Юра стремительно спивался. Раньше, в другой жизни, он был многообещающим комсомольским функционером, прислуживал провинциальным партийным царькам. Строил социализм, приворовывал потихоньку. Квартирку выхлопотал. Только – вот беда! – строительство дома пришлось на самый конец перестройки. Кооператив развалился, а дом так и стоит до сих пор унылой недостроенной коробкой с пустыми окнами.

А ты, Юрец, сидишь здесь – в убогой конуре, доставшейся тебе от умершей бабки. И спиваешься. Раньше был красавец мужчина, все девки по тебе сохли. А теперь кто? Неудачник и алкаш.

За окном 1994. Странный год. Все плохо, и ничего толком не происходит. Невыплата заработной платы, митинги, забастовки, теракты, пьяный Ельцин, демократия, выборы… А так-то ничего особенного, все просто плохо. Надо либо веселиться и рисковать, либо опускаться и спиваться.

Юрий избрал второй путь – года три назад, когда приказали долго жить строительный кооператив, комсомол и партия-мать. Настало время неудач, нестабильности и незащищенности. Юра попытался устроиться на завод по специальности и даже проторчал там у станка пару месяцев. Но завод прикрыли, не заплатив новому фрезеровщику ни копейки. Потом его больше никуда не взяли, а со временем он просто перестал искать работу.

Лена – супруга – устроилась уборщицей в школу у черта на куличках. Зарплата мизерная, и выплаты задерживали, но хоть что-то. К тому же начальство разрешало таскать из столовой объедки. Из утонченной молодой женщины Лена за три года превратилась в грубую, неотесанную бабу. Она обрюзгла. Лицо приобрело багровый оттенок. Появились сколы на передних зубах. Волосы все время засаленные. Совсем перестала следить за собой.

Юрий однажды понял, что избегает быть рядом с этой женщиной. С женщиной, которую когда-то… впрочем, нет, не любил.

Она начала его раздражать. С каким удовольствием он придушил бы ее подушкой! Что ему было нужно, так это другая баба, чтоб на стороне. Перспективы, так сказать. Разведись он с этой кобылой просто так, остался бы без копейки: это ведь она его содержала. Его и пятилетнюю дочку – Лизу. Которую он, к слову, тоже не любил. Это Лена уговорила его завести ребенка.

Однажды Лиза исчезла. Это случилось, когда Лена вместе с ней стояла в очереди за парой дефицитных сосисок. Был хмурый осенний день. Накрапывал дождь. У магазина толклись серые люди с угрюмыми лицами и враждебными взглядами. Лена увлеклась разговором с какой-то женщиной, отпустила Лизину ручонку, отвернулась – и малышка словно испарилась. Только через час бесплодных поисков Лена обратилась в милицию. Менты долго чесали репу, потом наорали на нее и принялись имитировать работу.

И вот, Лиза уже полгода числится пропавшей без вести.

Юра, конечно, поначалу напускал на себя опечаленный вид, но втихаря радовался: обуза долой.

И он – не то с горя, не то от радости – запил еще сильнее. Благо, самогон стоил дешево из-за жесткой конкуренции: многие старухи варили, потому что им по нескольку месяцев не выплачивали пенсию.

Незадолго до исчезновения дочери он перешел последнюю грань, отделявшую его от полного краха отношений с женой. Однажды утром он валялся на диване, не зная, чем бы заняться. Разглядывал ковер на стене. В одном месте ковер слегка провис. Странно. Разглаживая неровность рукой, Юра что-то нащупал. Это оказался конверт, набитый сто-, двести- и пятисотрублевыми бумажками. Попалось и несколько тысячных.

Всего пятьдесят тысяч рублей. Сумма по тем временам не заоблачная, но солидная. Судя по количеству мелких банкнот, Лена втихаря копила год, а то и полтора.

Юрий, одолеваемый желанием выпить, взял тысячу сотнями, а конверт оставил лежать на кухонном столе. Непростительная беспечность с его стороны.

Он вернулся домой около полуночи, пьяный. Подходя к подъезду, увидел свет в своем окне. Необычно. Лена никогда не ждала его возвращения, ложилась спать.

Спотыкаясь, он поднялся на свой этаж. Пошатнувшись, едва не кувыркнулся через перила. Нашарил ключи в кармане вонючих брюк. Света на площадке не было: лампочку опять выкрутили. Матерясь и скрипя зубами, Юра с десятого раза воткнул ключ в замочную скважину.

Лена ждала в коридоре. Ее лицо было заплаканным.

Юрий стоял с выпученными глазами, не в силах вымолвить ни слова. Шатался из стороны в сторону. «Чего ты хочешь?» – подумал он, но произнести не смог. Вместо этого громко икнул.

– Где тысяча, сволочь?

– К-к-хакая тысяча? – искренне недоумевал Юрий. Он уже и думать забыл о том, что натворил утром.

– Моя тысяча, – пояснила Лена. – Ты, паскуда! – закричала она. – Кто разрешил тебе открывать МОЙ конверт?!

– Отцепись, – пролепетал он, пытаясь обойти супругу. Но маневр оказался слишком сложным. Он врезался в тумбочку, уцепился рукой за висевшую на вешалке куртку и рухнул вместе с оторванной вешалкой.

– Какая же ты мерзкая тварь! – процедила Лена, задыхаясь от злости. А ее муж между тем ползал по полу на четвереньках, мыча.

– Чтоб ты, блядь, сдохла, – сумел вымолвить он, кое-как возвращаясь в вертикальное положение.

– Закрой пасть, пьянь! Это я тебя кормлю и обеспечиваю! Ты тут никто! Ноль! Пустое место! Я те…

Юрий впервые в жизни ударил Лену.

И вот, она лежит на полу. Корчится и рыдает.

Дверь в комнату приоткрылась. Показалось маленькое испуганное личико. Дочь проснулась.

– Марш спать! – рявкнул Юрий и рванул дверь на себя. Девочка, оставшаяся в темной комнате, горько заплакала.

– Я здесь главный! Тебе ясно, мразь?! – ревел отец семейства, брызгая слюной.

Лена не отвечала. Она лежала на полу. Ее сотрясала дрожь.

Юрий отупело смотрел на нее еще с минуту. А дочь тихо скулила за дверью.

Во второй раз силу пришлось применить через пару недель. На этот раз жена получила в глаз за то, что отказалась давать Юре денег на карман (конверт она надежно перепрятала). На третий раз он сломал ей нос. На четвертый навалял таких пощечин, что у нее потом неделю звенело в ушах. На пятый схватил ее за волосы и ударил лицом о кухонный стол. Новый метод воспитания быстро вошел в привычку.

Одной теплой майской ночью, через полгода после исчезновения Лизы, Лена сидела на кухне, курила и вспоминала, какой была в молодости. Поздний, долгожданный ребенок. Блондинка. Красивая, многообещающая. Мать и отец говорили, далеко пойдет. Учителя сулили большое будущее. Круглая отличница. Активистка. Окончила музыкальную школу. И…

Вышла замуж за комсомольского вождя. Именно так хотел отец, ветеран войны.

И чем это все обернулось?

Вот она, сидит в загаженной кухне. На животе складки, передние зубы выбиты, на пунцовом лице проступают синюшные сосуды. Видны следы от побоев. Все хуже некуда.

И она решилась.

Пока пьяный выродок не явился домой, надо собрать вещи и сбежать к матери. Пожить у нее немного, пока благоверный не сдохнет с голоду. И никакого развода не нужно: чего квартире-то пропадать – достанется по наследству.

Он скоро вернется!

Она вскочила со стула, ринулась в зал и принялась озираться, не зная, что первое ухватить.

Сумка…

Не сумка, конечно, а пакет. Большой, прочный. Подойдет.

Документы. В шкафу с застекленными дверцами.

Деньги. Достать конверт из щели под подоконником. Вот они, денежки, в целости и сохранности. Отсырели, правда, малость. Но это ничего, высохнут.

Фотография Лизы.

Лиза… Кто ж знал, что эти люди обманут и не дадут за тебя ни рубля…

Мама хотела для девочки только лучшего. Что может дать ребенку затюканная уборщица, жена алкоголика? Эти люди предложили за Лизу баснословную сумму – три миллиона. Леночка таких денег отродясь в глаза не видела.

И она согласилась. Эти люди сказали, что Лиза отправится в хорошую американскую семью, где у нее будет все, что нужно ребенку: родительская любовь, игрушки, качественное образование, безопасность.

Как эти люди на нее вышли? Лена подозревала, что школьная директриса дала им наводку.

Сначала Лена отказала, и они накричали на нее. Уехали. Потом пришли снова. И она поняла, что они не оставят ее в покое. И что ее семья давно на крючке.

Леночка долго плакала, гладя маленькую головку спящей Лизы. А потом она подумала: там, в США, ребенку будет лучше. Девочка ведь совсем маленькая, она всего через несколько дней забудет маму и папу-козла. А Лена получит много денег, чтобы начать новую жизнь. Поначалу больно, но в итоге все довольны.

В следующий раз, когда пришли эти люди, она согласилась. Ей назвали место и ее нехитрые действия. Сказали, в местном продуктовом магазине будет громадная очередь за мясными продуктами. Лене надлежало вместе с Лизой встать в очередь, завести с кем-нибудь разговор и отвернуться от дочери. Деньги обещали передать через сутки.

Она все сделала согласно инструкциям. Ребенок исчез. Только вот денег за девочку так никто и не передал. Ни гроша. Эти люди растворились в воздухе…

Новоиспеченный шестиклассник Денис с понурым видом сидел на лавке.

Скукотища. Летние каникулы заканчиваются, а делать нефиг. Оно так всегда бывает в конце лета: школа уже маячит поблизости, а слоняться по улицам заколебало. Ни то ни се. Димон куда-то запропастился, дверь никто не открывает. Артемка из концлагерей только через три дня вернется.

Вот Денис и бродил один по окрестным улицам.

Дошел до магазина «Заря». Долго пялился жадными глазами на витрины ларьков. Сколько там всего интересного было, в этих ларьках: жвачки с вкладышами и наклейками, шоколадные яйца, стреляющая пластмассовыми пульками воздушка, здоровенный карманный ножик с китайским драконом на рукоятке, разноцветная газировка, конфеты с татуировками-переводками…

Только денег не было. Двухсот рублей, которые дала мама, почти ни на что не хватало. Поэтому Дениска положил их в копилку – металлическую коробочку из-под индийского чая. Денег в семье вообще было мало. Время такое.

Жарища. Съесть бы мороженого…

Он решил попить холодной воды из колонки во дворе двух немецких бараков, оставшихся со времен оккупации.

По двору был разбросан хлам. К забору прилепился гараж-коробка для инвалидного «запорожца». Между облезлыми турниками протянулись бельевые веревки. Поодаль виднелись развалины, а из них – покореженные обломки лифта. Дениса часто мучил вопрос: что тут было раньше и почему это разрушили?

Он вприпрыжку подбежал к колонке и нажал на тугой рычаг. Штуковина грозно заурчала, из крана выпало несколько капель ржавой воды. Он надавил сильнее. На этот раз вообще ноль реакции. Он не сдавался, пока из окна барака не крикнули:

– Отошел от колонки! Не работает!

Денис отправился дальше, мимо двух пятиэтажек и школы. Вид школьного здания навевал нехорошие мысли: до конца августа оставалось недели полторы. Числа тридцатого пробный день. Надо идти, получать учебники, восстанавливать прерванные на лето знакомства с одноклассниками. Ему так и не удалось близко подружиться ни с кем из них. Другое дело соседские ребята – Артемка и Димон. Вот с кем всегда весело. Двое, которые всегда с тобой. Эта троица давно превратилась в своего рода тайное братство. Они знали то, чего не знали другие: незаметные дырки в заборах, неиспользуемые сквозные трубы между переулками, потайные входы в заколоченные здания… Все эти загадочные места находили их, когда они собирались втроем.

Дениска шагал по раскаленным улицам. Вот оно, волшебное учреждение, где в полутемном коридоре стоит бесплатный автомат с газировкой. Внутри туда-сюда сновали люди. На мальчика – ноль внимания. Как всегда.

К автомату обтрепавшейся веревкой был привязан мутно-голубой пластмассовый стакан с коричневым налетом по кромке. Денис несколько раз наполнил его до краев и выпил. Глаза заслезились от газа. Он вышел на улицу и смачно рыгнул, напугав прохожую тетку. Следующие несколько минут ему вообще ничего в жизни не было нужно. Состояние полного удовлетворения.

Потом он подумал: а не взглянуть ли на завал деревьев, который образовался у моста весной во время урагана?

И Дениска двинулся в сторону оврага. Через минуту он был там.

Завал никуда не делся. И ствол упавшего дерева, соединивший два склона, тоже был на месте. Шестиклассник осторожными шагами пошел по стволу.

Ты – герой приключенческого фильма, преодолевающий бездонную пропасть по хлипкому мостику. В любой момент что-нибудь может пойти не так. Тогда ты сорвешься, упадешь в ревущий поток и будешь перемолот острыми валунами. Или съеден крокодилами. Течение настолько сильное, что увлекает за собой громадные камни. Они трутся друг о друга, издавая грозный рокот.

Это было несложно представить: внизу шумел ручей.

Денис почти добрался до противоположного края, когда ему стало не по себе от большой высоты.

Он уже разворачивался, когда заметил среди листвы нечто необычное. Это была небольшая постройка, обитая жестяными листами грязно-зеленого цвета. На дачный домик не похоже. Что-то заброшенное.

«Вот соберемся с Димоном и Артемкой – подобью их посмотреть, что там такое», – пообещал себе Денис.

– Многие главные нацисты сбежали в Латинскую Америку, – с важным видом разглагольствовал Димон. – Доктора Менгеле, вон, так и не прищучили. Дожил до старости и утонул в море, когда купался. И то не факт, что утонул. Может, опять в бега ударился. Трупак-то вроде как и не нашли.

– Ну и что? – спросил Дениска, повиснув на перекладине турника. Артемка в это время кидал в землю старый перочинный ножичек.

– А то, – объяснял Димон, – что пропавшие без вести нацисты могут быть еще живы. Они даже могут быть среди нас!

– Уж это вряд ли.

– Видел того деда из третьего подъезда, который ни с кем не разговаривает?

– Не хочешь же ты сказать, что он нацист? – усмехнулся Артем.

– А ты слышал, чтобы он когда-нибудь с кем-нибудь говорил? С ним здороваешься, а он не отвечает.

– Как же он тебе ответит, если он немой! – Денис с Артемом заржали.

– Кто вам сказал? – недоверчиво спросил Димон.

– Да это все знают! Спроси любого. Вон, хоть деда своего.

– Ладно, спрошу, – нехотя пообещал Димон, но не сдался. – И все равно! Может, он не говорит потому, что у него акцент! Прикидывается немым, документы подделал.

– Бежать от охотников за нацистами в Советской Союз – это, конечно, о-о-о-о-очень умно, – заметил Артем.

– Не просто умно, – не растерялся Димон, – а умнее не придумаешь. Представь себе, – обратился он к Артемке, – что ты гитлеровец. Куда тебе лучше податься – туда, где тебя сложно будет найти, или туда, где никто даже не догадается искать? А? Что, я неправ? Или, думаете, в нашей стране было мало коллаборационистов, чтоб прикрыть фашистскую задницу? Да их до сих пор одного за другим разоблачают! Вы Тоньку-Пулеметчицу вспомните.

– Да, я смотрел по телику передачу! – тут же вспомнил Денис. – Сколько наших-то положила, тварь.

– И не говори, – согласился Димон. – Ее по всему Союзу искали. Нашли лет пятнадцать назад, сразу и расстреляли. А у нее муж, дети уже взрослые. Важной шишкой была, ветераном войны числилась. Есть версия, что Гитлер тоже где-то прячется под чужим именем и с чужими документами.

– Да ладно тебе! – отмахнулся Артемка.

– А почему нет, – рассуждал Димон. – Никто ведь не может быть полностью уверен, что в Берлине был его труп. Он мог подстроить, чтоб завалили двойника, а сам слинял в Аргентину.

– Кстати, я слышал, – сменил тему Артем, – что в Аргентине недавно подстрелили зверя какого-то странного. Наука таких еще не знает. Чупакаброй зовется. Вроде собаки или койота, только лысая. Овец режет, коров.

– А я про пожирающую поляну читал в журнале, – подхватил Денис. – Там люди пропадают. Вроде как поляна, а вроде как и не совсем. Типа, живое существо на самом деле. – И он вспомнил, как несколько дней назад обнаружил сооружение, скрытое в зарослях оврага. – Мужики, а пойдемте в овраг! Я там такое видел!

– Что? – спросил Димон.

– Там какой-то не то сарай заброшенный, не то склад.

– И че в нем? – поинтересовался Артемка.

– Откуда я знаю. Я не смотрел.

– Зассал? – принялся подначивать Димон.

– Да ничего я не зассал! Одному не интересно.

– Брешешь.

– Иди в жопу! Говноед сраный!

Димон раскрыл было рот, чтобы сказать еще какую-то гадость, но его перебил мужской голос с балкона на третьем этаже:

– Это что за слова такие?

Подняв головы, они увидели лысоватого мужичка средних лет. Он вышел на балкон покурить в трусах-семейниках и майке-алкоголичке.

– Фак ю! – крикнул Артемка. – Лысый пидор! – и показал дядьке средний палец.

Картинно потряся «факом», он рванул прочь и скрылся за углом. Димон и Денис побежали следом.

– Щас догоню! – кричал вслед мужик. – Сволочи маленькие!

Гопота. Гроза 311-го. Они постоянно отравляли жизнь. И всегда были тут как тут. Выруливают из-за угла. Поджидают на школьном стадионе. Окликают. Свистят вслед. Громко ржут и матерятся. Вечно бухие или под клеем. Отнимают деньги у тех, кто младше и слабее. Задирают просто так, ради развлечения.

И вот, они здесь. Пересмеиваются о чем-то. Четверо. Двоих Денис знал по именам. Это были Серега Махоркин и Юрик Кошаров. Первый – низкорослый кособокий упырь с коричневыми наростами на роже. Из неблагополучной семьи. Мать пьет и пропадает где-то месяцами, а бабка – бывшая школьная вахтерша – содержит внука на свою копеечную пенсию. Серега школу бросил, бродяжничает по окрестным дворам. Ему уже шестнадцать лет, а выглядит на четырнадцать.

А еще у него поганые, водянистые глаза, которыми он пристально на тебя смотрит, прежде чем отвесить оплеуху или плюнуть в лицо.

Кошаров – тоже мерзкий тип, хотя и из приличной семьи. Даже одевается неплохо. Собаку породистую выгуливает каждый день. Как только сходятся с Махоркиным, творят вместе беспредел. Поговаривают, они даже человека убили.

Кошаров пару лет назад чуть не сдох, причем в этой вот самой четырнадцатиэтажке. Нанюхался клея, забрался на девятый этаж, там его голоса позвали наружу – и Юрец сиганул. Чудом приземлился не на асфальт и не в мусорный бак, а пролетел четыре этажа и упал на пятый. Покалечился сильно. Шансы на выздоровление были близки к нулю. Но Юрка за два года оклемался и снова оказался в строю, где его ждали с распростертыми объятиями. Напоминала о происшествии лишь легкая хромота на правую ногу. Ну, и лицо изменилось. Появилось в нем нечто жуткое. Отморозок, которого поцеловала смерть. Он живет, а должен бы лежать в могиле и гнить. Время, полученное просто так. Чтобы творить беспредел.

С этой неразлучной парочкой были еще два малознакомых гопаря.

– Оп-па! – воскликнул Махоркин, прихлопывая ладонями. – Кто это тут? Три соплежуя!

– Ну фто, как дела, пасаны? – выступил вперед беззубый глист. Денис вспомнил, что видел его в школе пару раз. Фамилия у него была Кожемяко.

Троица потупила взгляды и насупилась.

– Я шпрошил, как дела, бля! – с шепелявым присвистом протявкал Кожемяко и отработанным движением отвесил подзатыльник Димону. Тот с ненавистью посмотрел на глиста. Будь у Димона автомат, он бы пальнул не задумываясь. – Отвечай, шучара!

Беззубый Кожемяко выбрал себе жертву на ближайшие несколько месяцев. Теперь Димону лучше было не попадаться ему на улице.

– Гондоны, бля, – зарычал Кошаров. В этот момент он напоминал раздразненного пса. Вот-вот укусит.

– Хули вы тут делаете? – вступил в диалог четвертый – коренастый краснолицый гопник с кудряшками и дергающимся глазом. Он жил в овраге, в частном секторе, на улице Вильямса. Слыл умственно отсталым да еще и буйным. Мог ни с того ни с сего накинуться на человека и начать избивать. За кудряшки местная шпана кликала его Пушкиным. Сколько ему было лет, никто точно не знал, но поговаривали, будто уже за тридцать, просто лицо такое – как у подростка.

– Че, воды в рот набрали, да, бля? – подначивал Махоркин, прохаживаясь по балкону и по очереди заглядывая Димону и Денису в глаза. Артема они все словно не замечали. Махоркин остановился рядом с Дениской и сунул ему под нос грязный кулак с заскорузлыми, опухшими от авитаминоза пальцами и обкусанными ногтями с черной каймой. – Чуешь, чем пахнет? – На самом деле кулак попахивал дерьмом.

– Бабки есть? – спросил Кошаров.

Молчание.

– Ешть бабки, говнюки? – спросил Кожемяко.

– Сотня. – Димон достал из кармана мятую синюю бумажку и протянул Кожемяке.

Вырвал сотню главный – Махоркин. Он сунул ее в карман и… На этом унизительную процедуру можно было прекратить, но «пасаны», видно, не наигрались.

– А че так мало-то? – спросил Пушкин, дергая глазом.

Ответить было нечего.

– Че так мало, спрашиваю?! – заорал отморозок.

– Ладно, пусть пиздуют, – милостиво разрешил Махоркин. Ему стало скучно.

– Пшли на хер отсюда! – прикрикнул Кошаров и топнул ногой.

– И штоб я ваш тут больше не видел! – добавил Кожемяко.

Святую Троицу как ветром сдуло. Вслед полетели ругательства и пронзительный свист.

Скатившись по лестнице на двенадцатый этаж, ребята услышали наверху звук открывающегося замка и бабский вопль:

– А ну ушли отсюда, а то щас милицию вызову!

Гопники отреагировали мгновенно:

– Пшла нах, сука!

– Да я тебя в рот имел!

– Завали хлебало!

– Мы твою дверь разнесем к херам, прошмандовка!

Через секунду дверь захлопнулась обратно. Щелкнул замок.

– Да не бегите вы так! – попытался Артем успокоить Дениса и Димона. Его голос смешно подпрыгивал, когда он сам прыгал со ступеньки на ступеньку. – Они за нами не побегут. Вообще, они нам ничего не сделают…

– Это тебе они ничего не сделают, – с досадой бросил Димон.

– С чего бы? – Артемка начал злиться.

– С того, что у тебя старший брат крутой, – ответил Денис, приостанавливаясь у двери подъезда.

– Вот именно, – сказал Димон, восстанавливая сбившееся дыхание. – Твоего брательника все знают. Ты ему только слово скажешь – он им всем яйца поотрывает.

– Да не ссыте вы! Миха и за вас им бошки открутит.

– Не гони, – ответил Денис. – За нас он с места не сдвинется. И те козлы знают это не хуже нашего, потому и лезут постоянно.

– Сотню последнюю отняли, суки, – мрачно добавил Димон. Эти деньги ему были не особенно нужны, просто душила обида, что свора отморозков может вот так взять и забрать все что хочет, а ты будешь стоять как лох печальный и ничего не сможешь сделать.

– Я слышал, Махоркин совсем псих, – с благоговейным трепетом проговорил Артем.

– Они все психи, – констатировал Денис. – Один этот Пушкин чего стоит. Урод.

– Да не, Махоркин страшнее, – заверил Артем. – Про него такое говорят, такое!

– Расскажи, – потребовал Димон.

– Да че тут рассказывать. Он деда своего грохнул.

– Да ладно!

– Зуб даю!

– И что, вот так вот взял и грохнул?

– Ну. Собрались они, значит, со своим двоюродным брательником к деду в гости. Тот их давай кормить. Нажрались до отвала и замочили деда. Как вам такая история?

– Брехней попахивает. – Денис недоверчиво покосился на Артема. Тот отличался способностью приукрашивать. Всем людям нужно есть, пить и дышать воздухом. У Артемки к этому списку жизненно важных потребностей прибавлялось еще и вранье. Он сам сочинял байки и сам в них верил – например, что из недожаренного зерна поп-корна, найденного на дне бумажного пакетика, может вырасти фруктовое дерево. Или что под мостом живут карлики-убийцы. Или что если посмотреть в окно, которое в однокомнатной квартире задвинуто мебелью, то увидишь другой мир, – потому и задвигают люди это окно: слишком там страшно, по ту сторону. Раньше Димон и Денис увлеченно слушали фирменные небылицы от Артемки, кивали нечесаными репами. Но со временем магия развеялась.

– Да я тебе серьезно говорю! – взахлеб распинался Артем.

– И им ничего не сделали?

– А что им сделаешь.

– Говорят, за убийство и сесть можно в тюрягу.

– Так они ведь несовершеннолетние. Кто ж их посадит-то.

– Ну, есть же там всякие колонии для малолетних преступников.

– А этих вот не посадили. Или они сбежали.

– Это что же получается? Я вот сейчас могу тоже кого-нибудь из вас замочить – и мне ничего не будет?

– Как-то так.

– Темно.

– У меня зажигалка есть.

– Доставай… Ты куришь, что ли?

– Нет. Просто ношу с собой.

– Брешешь.

– Да по правде! Не курю я! Отвали!

– Ни хрена себе! Тут бочки какие-то. Пять штук целых.

– Это не бочки, баран. Это банки стеклянные. Только большие. Во, смотри. Если протереть пыль…

– В натуре, банки.

– Какая-то слизь внутри.

– Там че-то плавает, мужики.

– Трупак?

– Похоже на то.

– Страшный-то какой, серый.

– Не нравится мне все это…

– Ты вообще закрой рот, ссыкло.

– Сам ссыкло.

– Гля-ка, и тут трупак.

– Логично. В каждой банке по трупаку.

– А давайте одну разобьем.

– Как ты ее разобьешь? Стенки-то толстые.

– А вот опрокинем и разобьем.

– Блин, ребята, не надо!

– Захлопнись, а то в жбан получишь.

– Ну-ка, ну-ка, иди сюда, зараза…

– Мать твою за ногу… Ты ее опрокинул!

– Бля! Ну и вонь!

– Она треснула! Треснула! Смотрите! Шипит!

– Жижу эту не трогай только руками! Не наступайте в нее! Целая лужа натекла!

– Сука! Он поворачивается!

– Кто поворачивается?

– Он, трупак!

– И правда.

– Ну и рожа!

– Он глаза открыл! Глаза!

– Да ни хера он не открыл, тебе кажется.

– Открыл! Гляди! Он шевелится!

– Это жижа туда-сюда ходит, потому что ты опрокинул, баран! Вот он и шевелится!

– Да ты погляди! Он пальцы разминает!

– И глаза двигаются! Он смотрит! Эта сволочь смотрит!

– Пойдемте-ка отсюда, мужики, подобру-поздорову.

Юрий ковыляет домой. На этот раз его занесло непривычно далеко – в самое сердце Чермета.

Чермет – это небольшой район на склоне оврага. Почему его так назвали, никто уже и не вспомнит. В сталинские времена еще прицепилось. Здесь есть целая улица из двухэтажек больного желтого цвета. Их немцы пленные возводили в конце сороковых. Центральной канализации там, ясное дело, нет нигде, туалет только на улице. Именно из-за этого Юрия и постигло тем вечером столько неприятностей.

Та баба была знакомой его знакомого. Впервые появилась в их компании. Не то мимо проходила, не то кто-то ее приволок. Слегка потасканная, с прокуренным голосом, но еще вполне себе симпатичная. От двадцати до тридцати пяти на вид. Зубы передние, правда, отсутствуют. Но не целоваться же с ней, в самом деле!

Как-то так получилось, что они с Юрой разговорились и она пригласила его к себе. Чаю попить. Сказала, мужа дома сегодня не будет. Юрец, не будь дураком, приглашение принял. У него даже что-то воспрянуло в не стиранных три недели брюках.

Квартира у девки была в одной из тех желтых двухэтажек на Чермете. Обшарпанная, занюханная конура. Зато имелся видик. И порнокассета. Там два негра в красных пиджаках и с огромными причиндалами жарили тетку с необъятными буферами и причесоном в стиле дискотеки восьмидесятых.

Водка еще имелась. «Столичная».

Выпили, поглядели порно. Юрка уже начал стаскивать с девки шмотки, но кое-что пошло не так. Приспичило ему на полдороге по-маленькому. Так, что терпеть невозможно. А сортира-то в доме не предусмотрено! Захочешь поссать – изволь на улицу. Деваха ему и сказала, что там где-то во дворе толчок деревенский, за каким-то кустом.

Юрец по-быстрому напялил обратно вонючие штаны, ссыпался по скрипучей деревянной лестнице во двор и… не нашел обещанного туалета.

Уже был глубокий вечер. На нескольких лавках сгрудились, как самодовольные воробьи, бабки и тетки. Они с раздраженным удивлением разглядывали мечущегося туда-сюда пьяного мужчину с расстегнутой ширинкой. Ему самому не пришло в голову спросить насчет туалета, а они не удосужились поинтересоваться, что он так сосредоточенно разыскивает.

В итоге деревенский сортир так и остался радужной мечтой, а нужду где-то надо было справить, причем срочно. Моча вот-вот готова была хлынуть горячим потоком по ногам.

Юра зашел обратно в подъезд, забрался в темное место за дверью и начал вершить свое мокрое дело. Пока под его ногами растекалась громадная лужа, снаружи заваривалась каша.

– Он там ссыт, что ли? – послышался женский голос из двора.

– Тебе кажется.

– А что за струя хлещет?

– И правда…

– Нет, ты посмотри, что делает!

– Весь пол зассал!

– Спрятался за дверью и думает, его не видно!

– Нахал!

– Паскуда!

– Как вас, алкашей, только земля носит!

– Наш подъезд, мы тут убираем, а эти суки гадят!

Они гурьбой подтянулись поближе, чтобы поглазеть. А моча все не заканчивалась.

– Танюх, это твой хахаль тут территорию помечает?

Девка, с которой спутался Юрий, закутавшись в драный халат, высунулась на шум из окна.

– Че тебе?

– Твой хахаль, спрашиваю?

– Твое какое дело?

– А такое, что он нам весь подъезд зассал! Мыть сама будешь!

– Да пошла ты!

– Правильно-правильно! Как миленькая щас возьмешь тряпку – и вперед. Ишь ты, вздумала водить всяких пьяных козлов сюды. Хорош ссать, козел!

– Давайте милицию вызовем.

– Да что толку. Там, в этой милиции, такие же прохиндеи.

– Вот не надо! У меня у самой зять в милиции работает, все там нормально!

– Знаем мы твоего зятя! Мент поганый! Тьфу!

– Танюха, твой благоверный приедет – я ему все расскажу! Чтоб он тебе рожу твою раскрашенную разбил!

– Да он знает все. Ему все равно…

Это продолжалось долгих три минуты. Юрий стряхнул капли, застегнул брюки и с невозмутимым видом вышел из подъезда. Под улюлюканье баб он двинулся прочь, подальше оттуда. Одна из куриц попыталась огреть его алюминиевой миской по голове, но он увернулся и шатающейся походкой уплыл в соседний двор.

Между раскаленными кирпичными коробками стояла мертвая августовская тишина. В песочницах ковырялись припозднившиеся дети.

Юрий на ватных ногах брел по лабиринту. Сначала его выкинуло к частному сектору, на Макаронку (так называется квартал, где в пятидесятых недолго функционировала макаронная фабрика). В окнах бревенчатых бараков загорались огни. Река частного сектора вынесла Юру к заброшенному Черметовскому мосту через овраг Верхний Судок.

Мост был черен, как наступившая ночь. Огромный черный язык, перекинувшийся на другую сторону оврага. Его построили лет двадцать назад, но открытие так и не состоялось. Не смогли расселить людишек из близлежащих домов, чтоб сделать нормальные подъезды.

Так он и тянулся через огромный овраг, этот пустой мост. Заброшенный, с потрескавшимся асфальтом.

Об этом мосте разное поговаривали. Число самоубийств тут зашкаливало. Сюда со всего города стекались всякие депрессивные хмыри и лярвы, чтоб сброситься и шмякнуться насмерть о дно оврага.

Еще слушок всплывал, будто тут какой-то злой дух обитает. В виде собаки якобы.

Юрию показалось, тишина взвыла. А может, это и не тишина была вовсе, а ветер сквозь какую-нибудь трубу. Асфальт под ногами заговорил. Черным шепотом десятков самоубийц – пионеров, комсомольцев, алкоголиков, изнасилованных красавиц, сломленных жизнью вояк-«афганцев»…

Он тяжело опустился задницей на бетонный блок и закурил. Нечто изнутри внушало ему: не иди по этому мосту! Но нежелание нарезать круги по городу брало верх над странным чувством тревоги.

Все стихло. Только далеко внизу, в овраге, пели сверчки и лягушки.

Он одной затяжкой выкурил папиросу и с третьего раза поднялся. Перед ним было сто метров остывающего к ночи асфальта. И ни единой живой души.

Он сделал несколько неуверенных шагов. Впереди – тысяча километров щемящей пустоты. Между тобой и вон той горящей вдали многоэтажкой – непреодолимое расстояние.

Юрец, а чего это ты так испугался? Это ведь всего лишь мост. Тут никого нет, никто тебя не тронет. Даже если бы и хотели тронуть, один взгляд на тебя – и всякая мотивация отпадает моментально. Ты уже на человека-то с трудом похож.

Нет, здесь нечто большее. За тобой кто-то наблюдает – вот что!

Он вспомнил жену. В последние пару месяцев ее лицо потихоньку начало выветриваться из памяти, но вот сейчас оно всплыло в воображении как живое. Одутловатое, кровоточащее. Как в те минуты, когда он избивал ее до смерти.

Нет, она не может. Ее давно объедают муравьи и черви…

Лицо в воображении еще больше вздулось, посинело, растрескалось. Заплывшие глаза ввалились и выцвели. В волосах – комья земли.

Мост снова взвыл. Надрывно и с угрозой. Так воет заводская сирена. Только здесь ниже намного: не сразу поймешь, настоящий это звук или в голове у тебя белочка беснуется.

Юра хотел было кинуться обратно, но, поняв, что прошел уже полпути, передумал.

Надо просто добраться до того конца моста и больше никогда сюда не приходить. Никогда. Ни в жизнь. Не приближаться к этому хренову месту!

Пьяной зигзагообразной рысью он пробежал еще пару десятков метров и остановился. Впереди замаячила громадная горбатая четвероногая тень. Размером с теленка. Шкура топорщилась и вздымалась кверху.

Юрий захлебнулся смесью страха и опьянения.

Из глотки псины донесся приглушенный рык. Откуда-то с соседних болот подул гнилостный, теплый и влажный ветер.

Псина, постояв немного, дернула головой и приблизилась на пару ленивых, неспешных шажков. В тягучие утробные звуки вторгся цокот загнутых желтых когтей по асфальту.

Прорвавшись сквозь вату оцепенения, Юрий помчался со скоростью ядерной боеголовки. Опьянение улетело прочь, словно проколотый воздушный шарик. Нервная система пришла в полную боевую готовность. Непривычное состояние, какого он не испытывал уже много лет.

Его частый топот заглушил клацанье когтей позади. Юрий подумал было, что пронесло. Едва чувство опасности притупилось, как тут же сбилось дыхание, а алкогольный шарик цвета раковой опухоли снова надулся где-то внутри.

Он ощущал, как организм ожесточенно сопротивляется физической нагрузке.

Псина обогнала его по другой стороне моста и остановилась. Снова утробный рык и болотный ветер из оврага… или…

…или из пасти?

Теперь понятно, почему этот мост стал мостом Самоубийц. Эта тварь заставляет их сигать вниз!

У нее глаза-то есть вообще? Голова – сплошь черная шерсть. И уши торчком.

Снова она делает короткие шажки в сторону Юрия.

Побежать на середину моста и шмякнуться вниз, как мешок с дерьмом?

Нет, Юра не такой. Жизнь у него не сказка, но свои прелести имеются – бухло, приятели, девки беззубые.

Бежать дальше по частному сектору? Так ведь догонит в два счета! Ей это как пописать сходить.

Он обогнул заграждение и оказался на крутом спуске. Ноги сразу стали заплетаться и вязнуть. Песок тут же набился в стоптанные туфли.

Пытаясь затормозить падение, Юра принялся размахивать руками, как тупая птица крыльями, не удержал равновесие и упал на спину. Вероломно скрывавшиеся под песком кусочки бетона впились в ладони сотнями маленьких жал. Кровавые лоскутки кожи остались где-то там, погребенные под песком на радость муравьям и прочей живности.

Песок посыпался за засаленный воротник и в потные штаны, ремень от которых был давно утерян в каких-то кустах, где справлялась малая нужда. Юрий барахтался в песке, как выброшенная на берег рыбина, и матерился дрожащим тоненьким голоском. Он готов был расплакаться.

И пока он скользил, жалкий и беспомощный, как умирающий путник, швыряемый раскаленным пустынным ветром с одного бархана на другой, позади по песочку что-то мягко шуршало. Словно прекрасная женщина в бикини беспечно прохаживалась по пляжу где-нибудь в Майами – там, где рай и где каждый алкаш – плейбой.

Только это была не сексуальная блондинка с экрана, а четвероногая тварь с изогнутыми желтыми когтями.

Юрий, задыхаясь, вскочил на ноги. Подошвы с чавканьем продавили болотистую почву. В темноте было ни черта не разобрать. Несмотря на жару, глина, щедро подпитываемая подземными источниками, за лето так и не высохла. Когда-то этот овраг был речкой. Так было еще в сороковых, но потом Верхний и Нижний Судки внезапно пересохли по никому не ведомой причине. На лице города появились две гигантские трещины, в которых как грибы после дождя стали вырастать убогие домишки и дачи. Весной всю эту рухлядь затапливало. Повсюду красовались россыпи свалок. Шпана устраивала здесь сходняки, а бомжи – сезонные лежбища.

Тут всегда было влажно до омерзения. Ушедшие под землю Судки мстили за свое заточение, выбрасывая наружу кубометры болотных миазмов и отравляя все вокруг – землю, растительность, разваливающиеся постройки. И людей. Одному богу известно, что выходит оттуда наружу вместе с испарениями.

Юрий по щиколотку увязал в полужидкой, чавкающей, как беззубый старушечий рот, глине. Он бежал куда глаза глядят, лишь бы оторваться от этого чернобыльского мутанта.

Вокруг царила кромешная влажная тьма. Под ноги то и дело попадались кочки, бревна, гнутые ржавые железки. Он раздирал брюки (кстати, единственные) в клочья, царапал ноги в кровь и мясо. На туфли налипли тонны вязкой грязи.

А сзади было слышно размеренное дыхание, сопровождаемое хрипотцой и рычанием.

Он оглянулся.

Тень скользила за ним, словно не касаясь земли. Лапы как будто проходили сквозь все преграды. Она могла бы при желании догнать его в два прыжка, но почему-то не делала этого. Может быть, игралась. Тогда следующий раунд игры – слегка потрепать жертву. Перегрызть руку, например. Сжать челюстями череп, чтобы он немного треснул…

Нет, не нужно больше оборачиваться. Только бежать. Бежать, пока есть силы. Или пока ноги не переломал.

По земляной круче, поросшей хмызником, он кое-как выкарабкался к обшарпанным домишкам на краю оврага. Они стояли без света, слепые, накренившиеся, и глядели вниз, в пропасть. Еще пара лет – и свалятся беспомощной грудой обломков, а топкая земля рассосет их, как поломанный в крошку леденец.

Склон был почти отвесным, так что пришлось карабкаться на четвереньках. Выбравшись из оврага, Юра дал деру через замызганные дворы в сторону, где, как ему казалось, находился его дом. Он думал, проклятая тварь наконец прекратит преследование и уберется в свое логово.

В одном из дворов, в глухом углу этого бесконечного лабиринта кирпичных заборов с колючей проволокой и гниющих надворных построек, он нащупал захудалую лавку. Самое место, чтобы передохнуть и выкурить беломорину-другую. Его отравленный алкоголем мозг уже начал забывать, от чего он убегал. Просто хотелось отдохнуть. Не было иных желаний, кроме как завалиться прямо на эту вот лавку и проспать до утра. А там – будь что будет.

Легкие свистели. От папиросы Юрий зашелся кашлем. По телу разлилась волна болезненной слабости. Он с облегчением выдохнул ядовитый дым.

Именно в этот момент – знаете, так бывает в дешевых голливудских ужастиках – из-за угла послышался деловитый цокот коготков об асфальт.

Юрий подскочил словно ужаленный в задницу, выронил папиросу и ринулся в темный лабиринт дворов. Где-то скулила мелкая шавка. Из замусоренных кустов ей больным волком вторила белая горячка.

Он перебежал пустую проезжую часть. Подъезд желтой двухэтажки разрывался от хора пьяных голосов, подвывающих хриплому магнитофону. Где-то вдалеке мужик ссорился с пьяной бабой. Слышались многоэтажные ругательства, удары и крики боли.

И проклятый цокот. Словно капли кислоты падали на мякоть мозга.

Как только Юрий попытался свернуть в переулок, чтобы затеряться среди бараков, цокот растворился во тьме и возник снова именно там, в барачном переулке, впереди.

– Куда ты меня гонишь? – хрипло обратился он в никуда. Тьма ответила низким урчанием.

Чудовищное отродье не просто преследовало его, а гнало в какое-то определенное место. Как только он пытался скрыться, тварюга подрезала его, но не показывалась. Не давала отклониться от одной ей известного маршрута.

Оказавшись у работающего моста через Нижний Судок, он увидел скользящую по решетке перил тень в мигающем свете щербатой цепочки фонарей. Тень образовывала прямой угол на стыке тротуара и ограждения.

Объект, отбрасывавший ее, отсутствовал!

Юрий ринулся вниз по склону. Во второй раз. Катился сквозь кусты, барахтался в песке, отбивался от налетевшего с болота комарья. Где-то под мостом, на другой стороне оврага, голоса вразнобой вторили расстроенной гитаре что-то про алюминиевые огурцы. Они так громко голосили, что не услышали, как Юрий отчаянно продирался сквозь заросли.

Еще пять минут – и он окажется дома. И тогда…

А что, если эта тварь будет поджидать тебя в твоей собственной квартире? Что ТОГДА делать?

А может, и не было никакой собаки? Вдруг это все воспаленное воображение? Нет, ну в самом деле: не могла же тень появиться ниоткуда сама собой? Не могла же, так?

Преследование прекратилось. И Юрий откуда-то знал, что оно не возобновится. По крайней мере сегодня. Видать, фантомная собака добилась, чего хотела.

Все тропинки пыльными ручейками струились в одну точку – к дачному участку Юркиной бабки. К этому отвратительному металлическому баку для воды. Такому квадратному и угловатому, что аж смотреть тошно.

А под баком…

Он знал, что Лена не проснется и не покарает его за содеянное. Но ему все равно было страшно. Когда находишься дома один и за пределами твоей комнаты – в прихожей и кухне – лишь мрак, ты знаешь: там никого и ничего нет. Но все равно ведь страшно! Ссышь ведь в штаны!

Взгляд скользнул по силуэту пустующего сарайчика для инструментов.

Что-то было не так. Какая-то маленькая деталь делала картину непривычной. Может быть, это игра лунного света?

Нет, вряд ли. Что-то действительно не так.

Перед глазами пошли ядовитые пятна.

Бак для воды был слегка сдвинут и чуть-чуть наклонен. Не то чтобы сильно, но достаточно для…

Нет, ну к черту эти мысли! Лучше сейчас прийти домой, забыться тяжелым похмельным сном и больше не вспоминать вообще об этой ночи. Никогда.

Ноги сами понесли Юрия на бабкину дачу.

Ну, и чего тебе там нужно? Неужели ты всерьез считаешь, что твою страшную женушку кто-то решил выкопать и перезахоронить в другом месте? Или съесть? Или поиметь, некрофилы там какие-нибудь? Или что она сама восстала из мертвых и ждет тебя за углом, чтобы прокусить горло и отправить в ад? Просто растревоженная земля просела под весом бака…

Стоп! Бак ведь был пуст! У него не такой большой вес, чтобы почва провалилась.

Собаки решили полакомиться? Тогда придется несладко. Наверняка остатки их пиршества теперь разбросаны по всему участку. Если не по всей округе.

Он осторожно подошел к баку. На том месте, с которого резервуар был сдвинут, зияла ямища, окаймленная свежей землей.

Не-е-е-е-ет. Нет, нет, нет. Такого не бывает. Должно же быть блядское разумное объяснение! Три месяца почти прошло! Тут трава должна была вырасти!

Он тупо пялился на свежий пролом, который был темнее ночной темноты, а блядское разумное объяснение все не появлялось.

Там что-то шевелится!

Он отпрянул.

Нет, показалось…

Алюминиевые а-гурцы, а-а, на брезентовом поле…

Есть только один способ узнать наверняка.

Я сажаю алюминиевые а-гурцы…

Он уперся корпусом в бак…

А-а…

Он сдвинул бак. Тот возмущенно заскрипел.

…на брезентовом…

Внизу зияла свежеразрытая яма, в которой ничего не было.

У Юрия прихватило сердце. Впервые в жизни, можно сказать. В мышечном мешке заиграли все выпитые литры.

Надо валить отсюда, подумал он. Уснуть дома и забыть обо всем. Как будто ничего и не было. Главное не возвращаться сюда потом. На самом деле все как было, так и осталось. Это тебе, дураку, мерещатся разрытая могила и сдвинутая бочка. И собака, которая тебя гоняла по оврагам, тоже привиделась. Херня это все, Юрец. Иди домой, проспись, а то так и самому недолго оказаться под полутора метрами перегноя.

Он помотал башкой, чтобы сбросить затянувшееся наваждение, и двинулся вверх по усыпанному щебнем склону под пьяные вопли: «Один лишь дедушка Ле-е-е-е-е-е-енин хороший был вождь…»

Когда он оказался в соседнем к своему дворе, ему опять нестерпимо приспичило отлить. Он встал между кирпичным домом и разлапистым кустом. Под звуки телевизора из окна первого этажа вяло заструилась по листьям жидкость. Из глубины куста циклопическим глазом глядела тьма.

В этом кусте жить можно, отметил про себя Юрий. Вот когда совсем не на что существовать станет, продам квартиру, постелю тут картон, приколочу пару досок и заселюсь. Зимой, правда, придется поискать вакантные теплые трубы, но это ничего. А тут будет летний коттедж. Если другие бомжи его со временем не отожмут. Время блатных разборок как-никак.

В кустах что-то принялось ворочаться с боку на бок.

Неужели ты, Юра, разбудил другого такого же алкаша, как ты? А то и вовсе – только подумать – нассал ему на голову!

Он спешно убрал свой вялый уд обратно в ширинку, двумя рывками застегнул заедающую молнию и направился к своему подъезду. Сзади было слышно, как разбуженный обитатель куста выбирается наружу и издает нечленораздельные звуки склеившимся ртом.

В подъезде было темно. Опять все лампочки свинтили или разбили. Где-то монотонно капало. Что-то шаркнуло по шершавому бетону. У соседей залаяла собачонка.

Юрий поднялся на пятый этаж, вошел в квартиру, захлопнул за собой дверь, включил свет в маленькой прихожей и посмотрел в зеркало, которое давно пошло черными пятнами по всей поверхности.

Ну и рожа…

Внизу хлопнула дверь подъезда. Сильно хлопнула.

Неровные, шаркающие, спотыкающиеся шаги. Хриплые звуки. Не то рычание, не то бурлящая в горле блевотина.

Неужели тот, кого Юра одарил ароматным теплым дождем, не поленился и отправился следом?

Он выключил свет. В этот самый момент шаги замерли напротив его двери. В десяти сантиметрах. Послышалось хлюпанье. А может, чавканье.

Он посмотрел в глазок.

– Здрасьте, теть Тань! – крикнул Денис женщине, нервными движениями развешивавшей белье на балконе четвертого этажа.

– Здравствуй, Денис, – ответила та, не глядя на него.

– Димка выйдет?

– Нет, сегодня не выйдет. – Из ее дрожащих рук выпала прищепка и клацнула об асфальтовую нашлепку метрах в трех от Дениса.

– Я сейчас принесу. – Он подобрал прищепку и мигом метнулся на четвертый этаж.

Когда тетя Таня открыла дверь, его обдало густым запахом сигаретного дыма. Видно, Димонов батя на кухне курил, и оттуда потянуло. У тети Тани глаза были красными. За ее спиной мелькнуло испуганное лицо Димона.

– Спасибо, Денис, – сдержанно поблагодарила она и закрыла дверь.

«Интересно, что у них стряслось?» – подумал он, ссыпаясь с лестницы.

На первом этаже он стукнул несколько раз в дверь, обитую перетянутым леской черным дерматином. Несмотря на наличие звонков, Троица условилась стучать. Так сразу понятно, кто пришел.

Изнутри послышался удалой топот.

– Выйдешь? – спросил Денис у высунувшейся веснушчатой рожицы.

– Пять сек. – Дверь захлопнулась.

– Не лязгай так дверью, сколько раз тебе говорить! – голос Артемкиной бабки.

– Я нечаянно, бабуш!

– За нечаянно щас по мозгам получишь!

Они никогда не договаривались, все получалось само собой: кто-нибудь один пошел гулять и позвал других. Родители отпустили – вышел, не отпустили – не вышел. И это было навсегда. Время застыло. Ничто не должно было измениться. Все трое знали: завтра все будет точно так же. И послезавтра. И потом.

– К Димону заходил? – спросил Артем, хлопая дверью подъезда.

– Да. Не выйдет.

– Почему?

– Проблемы какие-то дома.

– А, ну, я видел сегодня, «скорая» приезжала. Так и подумал, что за дедом его.

– Видно, плох дед.

– Точно. У него со здоровьем не очень давно уже.

– Да-да… Пойдем в садик, поглядим, что там со стройкой, – предложил Денис.

Через один дом вытянулись в ряд три детских сада. Вся окрестная детвора бегала туда летом воровать неспелые зеленые яблоки, кислые до одури. Во время тихого часа, когда все воспиталки следили, чтобы никто из детсадовцев не умер во сне, злоумышленники толпой перемахивали через забор и принимались обдирать яблони. Облепляли дерево, как ошалелые обезьяны. Заправляли футболки и рубашки поглубже в штаны, насыпали яблок до самого горла и с таким вот «брюхом» кое-как перебирались обратно, на другую сторону забора. А заведующая садика бежала за ними со шваброй наперевес, выкрикивая ругательства. И ей никогда никого не удавалось догнать. Она всегда выбегала слишком поздно, на слишком длинных каблуках и была слишком жирная. И дети, хоть убейся, не могли понять, почему ей так жалко этих сраных яблок. Их ведь все равно никто не собирает и не ест. Осенью они просто опадают и гниют.

Днем – заведующая, а вечером – сторож по кличке Лысый. Бонусом к вечернему снятию яблок было выкрикивание дразнилки: «Лысый, сходи пописай!» Они наперебой орали это и драпали от пенсионера, чтобы, как шавки, стоять потом за забором и лаять другие обидные слова. Кто-нибудь особенно смелый даже мог кинуться в деда огрызком.

Тогда, в девяносто четвертом, в том детском саду, из-за крыши которого выглядывал один этаж школы, велась стройка: пристраивали дополнительное крыло. Стройплощадка была целым кладезем всяких интересностей. Во-первых, во время ремонта из здания сада выкинули залежи сломанных игрушек, старой кухонной утвари и прочего барахла. Во-вторых, там сваливали строительный мусор. Во всем этом было невероятно интересно рыться. Как только работяги уходили и на стройке воцарялось затишье, Святая Троица отправлялась туда, обжиралась яблоками до тяжелой отрыжки и копалась в грудах сокровищ.

– Смотрел «Возвращение живых мертвецов»? – спросил Артем, откусывая от яблока здоровенный кусок и морщась.

– Нет. Что это?

– Фильм.

– Ужасы?

– Конечно, что ж еще. Я по видику вчера смотрел.

Видеомагнитофон в те времена был для многих заоблачной роскошью. Впрочем, родители Артема где-то его раздобыли. Наверное, купили по дешевке у какого-нибудь погрязшего в долгах и разорившегося предпринимателя.

– Ну, там, типа, военные законсервировали зомбаков, а другие ребята через двадцать лет их случайно выпустили. По дурости, типа. А потом поймали одного, сожгли в крематории, а тут пошел дождь, и пепел осел на кладбище. И все мертвецы встали и пошли по округе жрать людские мозги.

– Круто, – оценил Дениска. – Позови как-нибудь в гости посмотреть.

Артемка иногда звал друзей глянуть какой-нибудь фильмец в отвратном качестве и с гнусавым одноголосым переводом.

– Ага. Кассету только переписать надо, это не моя. Завтра сказали отдать… Так я, собственно, не о том.

– А о чем?

– Помнишь, что мы позавчера видели?

Речь шла о заброшенном ангаре с дохляками в огромных банках.

– Ну?

– Там такая ж фигня была.

– Где?

– В фильме, тупица! – Артем отвесил другу подзатыльник. Тот ответил дружеским пенделем.

– Тоже мертвяки в банке, как огурцы засоленные?

– Да-да. И тоже живые!

– Чушь собачья! Никакой он был не живой. Нам померещилось.

– Ни фига не померещилось! Не всем же троим!

– Да мы просто колбу эту опрокинули – вот там все и пришло в движение.

– А зачем их тогда туда поместили? И кто?

– Да мне почем знать.

– А прикинь, если они оттуда смахались? Ну, или хотя бы один тот, которого мы перевернули?

– Не мы перевернули, а ты перевернул. – Денис ткнул друга пальцем в ключицу.

– Ну, ладно, ладно, не спорю, моя работа.

– Хочешь проверить, что ли? – Денис с опаской покосился на Артема.

– Да, проверить бы хорошо.

– Ни хрена хорошего, дружище! Ты видел, как эта жижа бурлила? Я туда ни ногой!

– Не, а прикинь, если это и вправду зомби!

– Зомби не бывает. Это только в твоих фильмах дурацких показывают. Одни дураки придумывают, другие снимают, третьи смотрят.

– А сам-то, сам! Кто только что ко мне в гости просился смотреть «Возвращение живых мертвецов»?

– Все равно чушь это все. Посмотреть-то оно прикольно, но бред, согласись.

– А давай проверим!

– Да не буду я ничего проверять! Пошел ты в жопу!

– А давай!

– Пошел в жопу, я сказал.

– Ты, козел, сам нас туда первый потащил!

– За козла ответишь.

– В натуре, козел.

– Ладно, пошли.

– Главное, чтоб они нас не покусали, – продолжал нагонять страху Артем. – Если начнут жрать мозг, то все – пиши пропало.

– И что, там прямо мозг жрали, в фильме? – спросил Денис.

– Да! – воскликнул Артемка с таким энтузиазмом, словно сам принимал в этом участие. Аж слюна брызнула.

– А на хрена им? Причина-то должна быть?

– Ясный красный! Мужики эти поймали одну гнилушку безногую, связали и допросили. Она сказала, что, типа, когда мозги кушаешь, боль от гниения уходит.

– Не, ну ты же понимаешь, что это туфта?! – воскликнул Денис.

– Ни фига подобного! В начале фильма сказали, что это был секретный военный проект!

Денис проявил мудрость и промолчал.

– Чего молчишь? – не унимался Артем, размахивая руками, как ошалелая птица. – Вот сейчас придем туда – сам все увидишь.

С их прошлого визита осталась дорожка из примятой травы, покалеченных лопухов и ломаного сухостоя.

Чем ближе они подходили к таинственной постройке, тем резче становился запах не то медикаментов, не то химикатов.

Они несколько секунд стояли перед закрытой дверью в замешательстве.

– Ну, чего стоим? – спросил Артем.

– Не знаю, чего ты стоишь, – бросил в ответ Денис. – Открывай, раз самый умный. Это ты предложил.

Артем уставился на него тупым-претупым взглядом. Так бывало всякий раз, когда его загоняли в тупик.

– Хорэ пялиться, животное! Открывай долбаную дверь!

– А ты че, ссышься? – Артем явно пожалел о собственной инициативе и теперь пытался ее аккуратно слить. Но аккуратно не получалось.

– Да, – честно признался Денис, глядя другу в глаза.

Тот не ожидал такой прямоты. Теперь ему было не отвертеться.

– Ну тебя в жопу. – Он рывком распахнул металлическую дверь и отскочил на два шага.

Петли жалобно взвизгнули. Дверь снова захлопнулась.

– Давай подопрем чем-нибудь, – предложил Денис.

Они подобрали массивную палку и подперли сопротивляющуюся дверь, чтобы она не закрылась и внутрь проникал свет.

И все равно солнечные лучи едва доставали дальше дверного проема. Остальное можно было различить лишь в виде неясных силуэтов.

– Темно как у негра в жопе, – констатировал Артем, делая один осторожный шаг.

– Давай уже, проходи! – Денис подтолкнул его в спину.

Артем судорожно глотнул ртом воздух.

– Ты дебил?! – закричал он. – Чего толкаешься?!

Денис, не обращая на него внимания, зашел внутрь. По коже подрал холодок. Под ногами заскрипело битое стекло. В воздухе стоял густой кислый запах.

– Мне кажется или банки пустые? – произнес Артем, зажимая рот и нос ладонью.

Денису понадобилось секунд десять, чтобы глаза привыкли к густому полумраку. Одна из огромных стеклянных банок была разбита, остальные вскрыты. Трупаки отсутствовали.

– Твою мать! – гундосо выругался Артем. – Я ж тебе говорил! – Он закашлялся.

– И правда, – согласился Денис. – Их кто-то забрал.

– Да ни хера их никто не забирал! Они сами ушли! Я видел, как этот ублюдок шевелился там, в банке. Мы нарушили герметичность – вот он и ожил! Их спецом тут держали закрытыми, законсервированными, в растворе, чтоб не рыпались!

– И что теперь будем делать?

– Не знаю! Он вылез и освободил их всех! Теперь они будут мозги людские жрать! – Артем протянул руку к одной из открытых банок.

– Не трожь! – выкрикнул Денис, хватая его за футболку. – Подхватишь еще какую-нибудь заразу! Делать-то что будем?

– Да чего ты у меня-то спрашиваешь?! Ничего не будем делать! Пойдем отсюда.

Они вышли на свет и, окидывая опасливыми взглядами бурелом, отправились в свой уютный двор.

Когда Димон вышел во двор, Артем и Денис метали перочинный ножичек в неопрятную кучку песка с примесью собачьих экскрементов, сухой листвы и бутылочных осколков.

– Дима, через полчаса чтоб был дома. – Тетя Таня стояла на балконе, вцепившись руками в решетчатую ограду. Ее голос дрожал.

– Хорошо, мам, – одними губами прошелестел Димон. Его лицо было иссиня-белым, как снег в морозный день.

Тетя Таня скрылась в квартире.

– Здорово, – бесцветным голосом поздоровался Димон, невесомо опускаясь на лавку, как брошенная растрепанная салфетка.

– Что там у тебя? – спросил Артем, целясь ножичком во что-то видимое ему одному в грязном песке.

– Хреново дело, – сказал Димон после недолгой паузы.

– Дед в больнице? – спросил Денис.

– Угу. Совсем худо. Меня только что из дома предки выперли. Не нравится мне это.

– Ну, выперли – и выперли, подумаешь. – Артем стоял к друзьям спиной и словно разговаривал с кем-то четвертым, кого остальные не видели.

– Кажись, не жилец больше дед. – В голосе Димона дрожали слезы. – Батя только что… – Он всхлипнул. – Батя только что из больницы приехал весь на нервах. Матери что-то сказал, та аж руки ломать начала.

– Да ладно тебе, все нормально будет, – попытался подбодрить его Денис. – Это они, может, от радости. Может, твой дед поднялся, растолкал медсестер и сбежал куда-нибудь. В пивную по соседству, например.

– Пошел ты в жопу, – равнодушно бросил Димон.

Денис понял, что сморозил глупость, и почувствовал, как краска приливает к лицу.

– Давайте до котелки дойдем, – предложил Артем.

– Мне через полчаса дома быть, – напомнил Димон.

– Не ссы, успеешь. На котелке давно не были. Давайте сходим.

– Поддерживаю, – сказал Денис. – Пойдем, Димон. Мы быстро. Одна нога здесь, другая там.

– Ладно, пошли.

Ублюдочные дети едва не выбили Юрию глаз. Острый кусок щебня разорвал нижнее веко. Боль была адская. Пришлось обратиться в травмпункт, чтоб заштопали.

Теперь он сидел в продавленном, затертом задницами кресле у себя дома. За окном стемнело. В голове не было ни одной мысли. Он окончательно отупел не то от анестетика, не то от протрезвления. А выпить-то было нечего. Деньги жены недавно закончились, а больше взять негде. Нет денег – нет бухла. И дворовые приятели в тот день не собрались как назло.

А еще Юрию нечего было есть. Он уже давно не покупал еду. Довольствовался скудной общаковой закусью из хлеба, шпрот и просроченной колбасы. Временами желудок скручивало так, что хотелось сдохнуть.

Так, в тупом оцепенении, минул вечер. Юрий время от времени впадал в дрему.

Около полуночи хлопнула дверь подъезда.

Он узнал шаги. Это были те самые, которые он услышал, вернувшись с дачи, где обнаружил пустую могилу жены. Тяжеленная, медлительная, шаркающая поступь. Нет, старики и старухи так не шаркают. Люди так шаркать не могут, как бы больны и немощны они ни были. Это словно не ноги, а деревянные колодки, обернутые чем-то мягким.

И они, мать их, снова поднимались по ступеням! Поднимались к нему, на пятый этаж. Чтобы снова, мать их так, стоять у его двери и… и издавать эти мерзкие звуки. Этот клокочущий хрип.

В ту, первую, ночь оно торчало там и лапало дверь. Не скребло, а лапало. Словно что-то искало ощупью.

Юре не удалось разглядеть в глазок, кто или что это было: в подъезде не горел свет.

Но оно там было – вот что самое главное. И чего-то хотело. А с первыми лучами солнца ушло. Юрий хотел выглянуть с балкона и посмотреть, но не сумел побороть страх.

Он надеялся, что это галлюцинации.

Но вот, оно пришло опять. Шаги гулким молотом эха ударяют по стенам подъезда.

Останавливаются. Здесь, совсем рядом.

Ждет. Так ждет человек, чтобы ему открыли, когда он нажал кнопку звонка.

Юрий смотрит из своего кресла на дверь. Не двигается.

В дверь стукнули. Один раз. Рука ударила и упала. Повисла.

Может быть, впустить его и покончить с этим? Может быть, это какой-нибудь знакомый алкаш пришел с бутылкой самогонки и банкой шпрот? Может быть, он просто в таком состоянии, что не получается даже постучать по-человечески?

«Не открывай. Не открывай. Не открывай», – отстукивает распухшее сердце.

Не шевелись вообще! Пусть оно не знает, дома ты или нет. Пускай думает, что тебя здесь нет! Пусть уйдет туда, откуда пришло, и больше не возвращается!

Еще раз стук. Один.

Юрий поднялся с кресла. Комья страха забили горло. Стало нечем дышать. Он открывал и закрывал рот, не зная, что делать.

Стук.

Дверь скрипнула.

Эта сволочь прислонилась к хлипкой двери! Она прислушивается. Хочет узнать, есть ли кто дома.

– Кто там?! – орет Юрий. Голос срывается на бабий визг.

В ответ – снова стук. Потом еще.

Хрип.

– Кто там? – повторяет Юрий. – Что тебе надо?

Стук.

– Пошел вон!

Стук.

– Отвали от меня, блядь! – Изо рта Юрия брызжет слюна. Он сжимает кулаки и принимается лупить душный, гнетущий мрак.

Стук.

Дверь вздрагивает. С косяка сыплется отвалившаяся побелка.

Оно таранит дверь. Обрушивается на нее. Но не как человек, который напрягает мускулы, а как мешок с картошкой. Как мертвое тело.

Снова сыплется побелка.

Опять стук.

Хоть бы сосед какой вышел на площадку. Или говнари пришли поиграть на гитаре.

Юра поднялся и включил телевизор. Антенна с трудом ловила два канала – первый и второй. На первом светили задницами какие-то поп-звезды. Сойдет. Сделал звук погромче. Задницы-то ничего. Все лучше, чем рожа пьяного Ельцина. Развалил страну, мудак…

Стук.

Представь себе, что этого нет. Это все твоя галлюцинация. Просто хреновы галюники…

Выпрыгнуть в окно? По ящику в криминальных хрониках показывали, так мужик слинял от ментов во время следственного эксперимента. Сиганул с балкона – и деру. Никто его до сих пор так и не нашел. Хотя там был, конечно, не пятый этаж, а третий.

Ну, допустим, у тебя получится не покалечиться. А дальше-то что? Ну, вернешься ты домой. А эта гадина следующей же ночью опять придет тебя изводить…

Стук.

Нет, если дело дойдет до выноса двери, то по-другому уже никак. Но пока вроде не выносит, просто стучит и запугивает.

Сильный стук. Звук сыплющейся побелки.

Твою ж мать! Неужели придется привыкать к этому аду? А если ты будешь поздно возвращаться домой после попойки, а оно тебя уже будет поджидать?

Стук. Глаз дергается, словно в ответ.

Внизу, надрывно рыдая ржавой пружиной, открывается дверь подъезда. Возня, голоса. Кто-то матерится сквозь зубы.

– Заноси… осторожнее, гроб не поцарапай, – слышны обрывки разговоров.

Видно, помер дед с четвертого этажа. Завтра-послезавтра хоронить будут. Его внучок был среди тех, кому Юрий готов был открутить яйца и оторвать головы.

С лестничной площадки донесся шорох.

Процессия, гремя деревянным ящиком по перилам и матерясь, поднялась на четвертый этаж и скрылась в квартире. Было слышно, как внизу двигают мебель.

Оно скользнуло вниз по лестнице. Как змея. Внизу что-то хлопнуло. Дверь подъезда так не хлопает. Значит, другая дверь – в заброшенное техническое помещение. Там коммуникации и всякий хлам.

Через некоторое время люди, притащившие гроб, ушли. Несколько минут подъезд наполняла могильная тишина.

Потом тяжелые, деревянные шаги, поднимающиеся по лестнице.

Дед Димона умер в больнице. Рак. Умирал недолго, но мучительно. Мать постоянно плакала. Количество сигарет, выкуренных за последние дни отцом, перевалило за тысячу.

Самого Димона в дни перед похоронами никуда не выпускали. И вовсе не потому, что родителям была нужна его помощь, – не путался бы под ногами, и слава богу, делов-то. Но в такое время лишняя головная боль совсем не к месту: где он ошивается? не похитили ли его продавцы человеческих органов? не избили ли хулиганы? Каждый раз, когда он уходил играть с Денисом и Артемом, мать строгим голосом напоминала ему, чтоб возвращался вовремя и не совался дальше соседних двух дворов. И он с ангельски покорным личиком обещал делать все так, как она сказала. И она, конечно, знала, что он врет.

Ей не слишком нравилась компания сына, а именно Артемка. Было в нем что-то хитрое, лукавое. Как говаривал дедушка, еще будучи здоров, хитрожопый маленький засранец. Тете Тане казалось неестественным, что одиннадцатилетний мальчишка врет напропалую и искусно обменивает свои плохие игрушки на чужие хорошие. И братец его якшался со всяким отребьем. Соберутся в подъезде вечером, курят, заплевывают пол, ржут в голос, матерятся. Скоты, одним словом…

В те дни родители Димона не имели ни малейшего желания разыскивать сына по подворотням, дворам бараков и заброшенным дачам. Поэтому они просто запретили ему выходить из дома. Только пару раз послали за хлебом.

Дениска и Артемка на время остались вдвоем.

20 августа. Начало осени не за горами. Мама Дениса с утра пораньше отволокла упирающегося сына на рынок за учебными принадлежностями. Как всегда, это заняло немеряное количество часов. Результат – пакеты, доверху набитые тетрадками, ручками, новым спортивным костюмом для физкультуры и прочим учебным барахлом.

Прошли те дни, когда лето казалось целой вечностью, а школа – гадкой страшилкой. На город пролились первые прохладные дожди, попахивающие осенью. Пришлось надеть ветровку, а шорты сменить на неудобные штаны с миллионом карманов. Осень напоминала о себе шумом ветра в кронах деревьев, как рэкетир, посвистывая, оповещает о своем приближении мелких рыночных барыг. На поверхности луж топорщилась рябь.

– Готов к школе? – спросил Артем, когда они с Денисом сидели на лавке у подъезда, не зная, чем заняться.

– Готов. Мамка уже портфель заставляет собирать. А ты?

– Мы все купили, что надо. Эх… Шестой класс. Скоро выпускаться.

– Тебе еще после него пять лет учиться.

– Я, может, после девятого в училище пойду, как брательник.

– А я не пойду. Хочу в институт. На юриста.

– Этих юристов сейчас как грязи.

– Посмотрим. Далеко еще. Может, война будет, придется на фронт идти.

– Да кому мы нужны. Нас и так уже американцы под себя подобрали. Ельцин им постоянно жопу лижет.

– Тем более. Так нас проще захватить.

– Слушай, я вчера такое видел! – сменил тему Артем. Его зрачки расширились, как у наркомана. Денис понял, что его друг сейчас будет врать напропалую. – Помнишь, у дядь Юры, алкаша того, жена пропала?

– Помню. Говорят, это он ее и кокнул в темном углу.

– Да, говорят. Так вот, у меня свежие новости.

– Дай угадаю, – принялся издеваться Денис. – Она на самом деле жива?

– Мне кажется, я ее вчера видел.

– Да что ты! – Денис взмахнул руками, подражая сплетничающим старухам. – Ты ее не мог видеть. Знаешь, почему?

– Ну? – насторожился Артем.

– Потому что она вместе с Гитлером живет в подземном бункере в Чили.

– Свинья ты, – разобиделся Артемка. – Я тебе дело говорю, а ты…

– Да ты брешешь как сивый мерин! – разозлился Денис. – Ты, сука, постоянно брешешь! Хоть бы одно правдивое слово от тебя услышать!

Артем толкнул его обеими руками. Денис свалился с лавки на грязный островок травы у палисадника. С воплями: «Ах ты сука! Чтоб ты сдох!» – он вскочил и пнул друга ногой в живот. Они сцепились, потеряли равновесие и с грохотом вмазались в дверь подъезда. В этот самый момент оттуда выплывала похожая на кита соседская тетка.

Раздался поросячий визг.

– Собаки! – визжала китообразная женщина. – Кто вас, таких мразей, воспитывает только?!

– Бежим! – Артем дал деру за угол, Денис кинулся за ним.

– Я вашим мамкам все расскажу! – догнал их визг, которым можно было резать стекло.

– Не вовремя вылезла, – констатировал Артем.

Они остановились у входа в библиотеку имени Станке Димитрова на другой стороне дома.

– Куда пойдем? – спросил Денис. Толстая тетка забылась, как только последние отголоски ее воплей улетели в прохладное предосеннее небо.

– У меня рублей двести есть.

– И у меня сто. Как раз на мороженое. Одно на двоих.

– Точняк. Погнали.

Через три дома находился универсам «Заря». Чтобы что-нибудь купить там, нужно было сначала зайти в отдел и посмотреть на цену или попросить взвесить продукты, потом отстоять в очереди в кассу, затем еще раз в отдел, чтобы показать чек и получить товар.

Артем и Денис встали в длинную шумную очередь из домохозяек и пенсионеров. Там вовсю перемывали косточки соседям, поносили алкоголика Ельцина и обсуждали многосерийные мыльные оперы. Ребята хотели взять фруктовый лед. Это было самое дешевое мороженое – единственное, на которое могло хватить трехсот рублей. Дениска держал деньги в руке развернутыми, хотя впереди было еще человек шесть.

– Везде секс, на всех каналах…

– Смотрела вчера Ельцина по телевизору. Ну сволочь!..

– Нинка-то со второго подъезда повесилась…

– Ельцин…

– Самогонка…

– Зарплату не платят…

– Ельцин…

– Горбачев опять в президенты лезет, плешивый иуда…

– Когда ж все это кончится…

– Что там в сегодняшней серии было?..

– Ельцин…

– Красные скоро опять придут…

– Ельцин…

– Кэпвелл в коме…

– Ельцин…

– Ельцин…

– Она его не любит…

– Ой, как жизненно!..

– Ельцин…

И вдруг откуда ни возьмись посреди этого курятника раздается:

– Оп-па!

От этого фирменного восклицания у Дениса нутро перевернулось.

Их снова настигла гроза 311 квартала – малолетний уголовник Махоркин и его ублюдки. Любители отнимать мелочь у малышей, издеваться над старухами и пьяными, бить стекла и кидаться камнями в своих бывших училок.

Все были в сборе: вечно скрипящий зубами от злости Кошаров, извивающийся слюнявый глист Кожемяко и умственно отсталый Пушкин с живописными кудряшками. От всех веяло застарелым перегаром.

Деньги испарились из рук Дениса. Кожемяко выхватил их привычным, отработанным движением тонких пальцев с обгрызенными ногтями.

– Слышь, сюда дай, гондон! – прикрикнул Махоркин на Кожемяко. Тот лошадино гикал. Выпирающие зубы блестели от обильного слюноотделения.

Махоркин вырвал у дружка честно отобранную мелочь и спрятал в карман нестираных спортивных штанов.

Ближайшие тетки замолкли, наблюдая развернувшуюся драму.

– Сережа, верни деньги детям! – властно приказала пожилая женщина в толстых очках, похожих на оптические прицелы. Учительница истории из школы. Она вела уроки в старших классах, но иногда заменяла болеющих учителей у среднего звена. Денису становилось не по себе, когда она направляла на него свою оптику.

– Пшла нах, старая, – последовал лаконичный ответ.

– А ну, верни деньги, мерзавец! – не сдавалась историчка. Она потрясала пустой тряпичной сумкой, словно дубиной. – Сейчас-то ты от меня убежишь, но я тебя потом в школе поймаю. Наглец! Загремишь в детскую колонию.

В кассовых очередях послышался ропот поддержки. Другие тетки слабыми голосами требовали вернуть ограбленным школьникам деньги. Никто не хотел сильно выделяться на общем фоне, потому что мало ли в какое время суток повезет нарваться на Махоркина на улице.

– Я уже год как закончил, старая курва, – усмехнулся он. – Ты мне сама трояк нарисовала.

– Вот же сукин ты сын, а! – не удержалась от сквернословия историчка. И тут ее понесло: – Да я еще и не таких, как ты, на место ставила! Всяким подонкам крылья обрубала, а уж тебя, сопливое дерьмо, и подавно достану! Из-под земли вытащу!

Квадратное лицо старухи налилось розовой краской. Из волевого рта, сверкающего металлическими коронками, летели капли слюны.

Квартет отморозков от этой вдохновенной речи нисколько не смутился. Происходящее их забавляло. Они ржали, корчили рожи, хрюкали и показывали на училку грязными пальцами.

– Пойдем отсюда, – сказал Денис так, чтобы услышал только Артем.

Но тот наблюдал за происходящим с довольной улыбкой, предвкушая занятное продолжение.

– Да ну, – отмахнулся он – Давай посмотрим.

– Ты дурак?! – разозлился Денис. – Пойдем быстрее, пока они не видят! – Он потянул Артема за рукав куртки к выходу.

– Да не ссы ты, я брательнику скажу, если что. Он их отмудохает, с говном смешает.

Денис открыл было рот, но ничего не сказал, а только скрипнул зубами и направился к выходу один.

– Э, погоди! – позвал Артем, догоняя его.

Денис толкнул металлическую дверь с толстым стеклом и оказался на обдуваемом ветром пятачке, где сгрудились киоски.

– Да ты чего, мужик? – недоумевал Артемка. – Прикольно ведь!

– Иди в жопу! – ответил Денис и толкнул друга в грудь. У этого дурака только что отняли последнюю мелочь, а ему весело.

– Да иди ты сам куда подальше, псих ненормальный! Я скажу брательнику, он их найдет и вернет деньги.

– Ты сам знаешь, что он только твои деньги вернет!

– Ну и что? Там ведь твоих сто рублей всего. Подумаешь, потеря.

– Пошел ты в жопу, – только и хватило сил выговорить у Дениса.

Артемка собирался было что-то вякнуть в ответ, но не успел: за дверным стеклом показались четыре похмельные рожи. По-видимому, словесная дуэль с историчкой им быстро наскучила.

– Оп-па!

– Лови этого модного пидораса! Зуб даю, у него бабла немеряно.

«И чем это я модный?» – мысленно недоумевал Денис.

Наверное, тем, что не напиваешься и не ссышь в штаны.

Сейчас они схватят его и подвергнут унизительной процедуре выворачивания карманов. А там ключи от дома.

А вот хер им!

Денис сорвался с места и сразу развил такую скорость, будто сзади в него целились торпедой.

– Стой, бля! Догоню! – донеслось позади сквозь конский топот.

– Денис, че ты такое ссыкло, а? – весело крикнул Артем. – Че ты боишься, а?

Плюнуть бы ему в рожу.

Но Денису было не до того. Он летел по улице так, словно за ним гналась эскадрилья нацистских бомбардировщиков.

Через минуту он уже был в своем дворе. Встал на стреме за углом, отдышался. Артем нагнал его через полминуты. Денис думал, тот отправится в свободное плавание по улицам. Но Артемка боялся заскучать – вот и прибежал.

– Где они? – спросил Денис.

– Сюда бегут.

– Суки.

Послышался приближающийся топот.

– В подъезд! – скомандовал Артем.

Он рывком распахнул дверцу в техническое помещение под лестницей. Уж сюда преследователи точно не догадаются заглянуть. Мозгов не хватит.

Года два назад Троица случайно обнаружила, что дверца незаперта, и нашла там кучу всего интересного. Дневной свет с трудом проникал вглубь, и можно было различить только смутные очертания предметов. Детям почудилось, будто там лежит труп. Но это оказались всего лишь потрепанная фуфайка и черная женская сумочка, которая легла как раз на место головы. В сумочке обнаружились помада, маленькое зеркальце и прочая дамская хренотень. Денег в ней не было. Артем взял помаду и написал на внутренней двери подъезда: «Rap – калл». Эта надпись до сих пор там красовалась.

Еще они нашли один мужской ботинок, обертку от мороженого 1989 года выпуска, исписанную тетрадку для работ по русскому языку и резинового жирафа. И был там огромный заржавелый вентиль, от вращения которого ничего не происходило. Тогда Денис подумал: может быть, тут есть потайная дыра, которая ведет в другое измерение и засасывает людей, а от них остаются вот эти вещи?

Вниз вела шаткая деревянная лесенка с шестью ступеньками. Артем пропустил Дениса вперед, затем слез сам и закрыл дверь.

Как раз в этот момент к подъезду приблизился топот.

– Блядь, где он?

– Должен быть тут. Он в этом подъезде живет.

Денис затаил дыхание и вжался в сырой кирпичный угол сбоку от двери. Ему казалось, дрожь его тела приводит весь дом в движение.

Артем спрятался в углу напротив.

Пружина подъездной двери скрипнула.

– Ну че, Серег, нету?

– Завали хавальник!

– Э-э-э-э-эй! – голос Пушкина прокатился до пятого этажа.

– Муда-а-а-а-а-а-ак, иди сюда-а-а-а-а! – Кошаров.

Денис сросся со стеной.

– Дома спрятался, стопудняк! Знал бы я, где его квартира…

Денис с ужасом представил себе, как они ломятся к нему домой. Как пугается мама, если папы нет дома. А ведь они могут. Могут и вломиться, и сделать бог знает что. Ограбить, убить. И никто не поможет. Соседи будут сидеть по своим норам. Телефонов почти ни у кого нет, милицию навряд ли вызовут. А если и вызовут, то она не приедет.

Кто-то из четверых харкнул. Густая слюна вперемешку с соплями шлепнулась на бетонный пол.

– Может, он за этой дверкой спрятался? – сказал Кожемяко.

Дверь дернулась. Денис почувствовал, как болезненное тепло страха разливается в паху. Смутные очертания предметов перед глазами пустились в бесовский пляс.

Кожемяко выругался и потянул на себя дверь еще раз. Ручки на ней не было, так что приходилось браться обеими руками за контур и пальцами дергать на себя. И открывалась она туго.

Денис надеялся, что и в этот раз у глиста ничего не получится и он больше не будет пытаться. Но вышло иначе.

– Оп-па!

Он превратился к камень. В один из кирпичей холодной стены. В многолетний налет плесени.

– Ну и срач, – высказал свои эстетические соображения Кошаров. Шаткие весы душевного равновесия качнулись куда-то не в ту сторону, и токсикомана понесло: – Блядь, ну и вонь! Да ну на хуй это все, я домой пойду! Бля! Да ну вас в жопу! Я туда не полезу! Мудаки! Гондоны штопаные, мать вашу! Говноеды позо…

– Да захлопнись ты, придурок! – Махоркин хлестнул его по щеке.

– Э, ты че, бля! – мгновенно отреагировал Кошаров и засандалил тому в лицо кулаком. – Да я тя ща с говном съем! Ты на кого наехал!

С обеих сторон посыпались тумаки. Кожемяко ржал. Пушкин завывал по-волчьи и хлопал в заскорузлые ладоши.

У Дениса перед глазами поплыли фиолетовые пятна, приобретая форму извивающихся щупалец. Он представлял себе, как этот отмороженный балаган обрушивается на него, чтобы отнять мелочь, которой у него нет. Как они его бьют ногами по ребрам и почкам, вышибают зубы, ломают пальцы, выворачивают карманы. Они забирают ключи от его квартиры и идут примерять к каждой двери в подъезде, посмеиваясь. А он лежит в луже крови, и никто не приходит на помощь.

Кошаров и Махоркин сцепились и повалились на пол, кряхтя и хрюкая. Двое других улюлюкали.

– Мир?! Мир?! Мир, придурок?! – сквозь скрипящие зубы цедил Махоркин.

– Отвянь, сука! – без голоса произнес Кошаров, которому тот сдавил горло.

Они поднялись на ноги.

– Этот щенок там?

– Да нету его там, смотри.

– Ушел, дрищ энурезный. Поймаю – убью.

Семья Дениса не была религиозной, но в этот момент он был готов уверовать в бога. Причем в любого.

К счастью, бока стены с дверным проемом хорошо затемняли те углы, где притаились они с Артемом.

– Пошли отсюда, – сказал Пушкин. – Щас другого какого-нибудь малолетку словим.

– Ща, поссу только, – ответил Махоркин, откашливаясь.

Хулиган встал на самом краю убежища и, балансируя, вытащил наружу свое хозяйство. Денис видел часть его лица.

Сейчас он меня заметит – и конец мне.

Стук сердца стал оглушительным. Фиолетовые пятна перед глазами сгустились.

На покрытый пылью и мусором пол хлынула упругая струя. Из-за холодной сырости вверх поползли языки пара. Вокруг распространился запах мочи и немытого паха. Несколько мелких брызг приземлились Денису на штанины.

От долгой неподвижности тело замлело, в голове помутилось. Дениса повело в сторону. Рукав ветровки шаркнул о шершавый кирпич.

Голова Махоркина повернулась.

Пропало дело.

У подъезда послышались неуверенные, вялые шаги.

– Э, ты че тут ссышь? – голос алкоголика дядь Юры. – Совсем охерел? Места мало, где поссать? – Его язык уже заплетался, хотя время было раннее.

– А ты кто такой, мудило?

– А ну, пшли отсюда! – Юрий был настроен показать свою крутизну. Видимо, не сталкивался еще с этими ребятами. Или просто рамсы попутал.

– Ты кому сказал?!

– Иди суда!

– Н-на тебе! – Удар по лицу.

– Ай-й-й-й! – вскрикнул Юрий.

– Че, крутой, да? На тебе еще, пидорас!

– Дерьмо собачье, а разговаривает…

Юрию всыпали еще. Из его рук выпал металлический бидон. В открытую дверцу подсобки выплеснулась белая жидкость. Молоко.

– Что там происходит? – донесся требовательный мужской голос со второго этажа.

– Валим отсюда, а то сильно задержались, – сказал Махоркин, отвешивая прощальный пендель дезориентированному дядь Юре. Сережины дружки тоже выдали алкоголику по пенделю.

Всхлипывающий Юрий минутку постоял у открытой дверцы, потом вялым движением захлопнул ее, подобрал бидон и поплелся наверх.

Артем и Денис оказались в полной темноте.

У дальней стены началась возня. Послышался странный звук – нечто среднее между болезненным стоном и отрыжкой.

Как будто человек.

А как будто и не человек.

Денис и Артем сидели на крыше беседки в детском саду. Это была одна из тех дальних, что скрылись за яблонями от зорких глаз вредных детсадовских дур-воспиталок. Если не шуметь, то останешься незамеченным.

Нет, ну а что, не дуры, что ли? Никто ведь им ничего плохого не делает. Сидим, значит, на крыше спокойно, никого не трогаем. Как будто мы тут ломаем что-нибудь, или водку пьем, или ссым с высоты. Нет, просто сидим. Ну, подумаешь, на крыше. Не сломается этот шифер. До сих пор ни разу не ломался – и не сломается.

В этих трех детских садах столько яблонь с переплетающимися ветвями, что, собравшись толпой, можно разворачивать локальные обезьяньи войны. Одна группировка окапывается в зеленом саду (это потому, что забор зеленый), другая – в синем (синий – по той же причине). Основная цель – выкурить враждебную группировку с ее территории. В ход идет все: яблоки, куски грязи и мха, палки, камни. А кому-то удается наскрести деньжат на петарды.

В девяностые петарды были прибыльным бизнесом. Ларечники, торговавшие китайским дерьмом, поднимали на оторванных детских пальцах и выбитых глазах чертову уйму денег. Только пиво и портвейн приносили больше навара.

Маленькие дешевые петарды продавались связками в сто штук. Сотня рублей все удовольствие. Кто любил растягивать кайф, тот взрывал по одной. Кому нравилось погорячее, поджигали самый длинный фитиль, бросали связку на асфальт и наблюдали, как она трещит искрами, исчезая без следа.

А еще всем нравился до одури запах, который оставался в воздухе от разорвавшейся петарды.

Хуже всего во время локальных войн приходилось детсадовской малышне, в которую чисто случайно летели травмоопасные объекты. Или объедки. Надкусить яблоко, перед тем как размозжить его о чей-нибудь незадачливый череп, – без этого никак.

А воспиталки – те и вовсе становились третьей стороной конфликта. Чтобы противостоять абсолютному злу, две враждующие группировки временно объединяли силы на нейтральной территории и начинали массированный артобстрел.

Юрий проснулся от стука адского молота в голове.

Впрочем, «проснулся» – это не совсем верное слово. Его деградировавший разум слегка высунулся из разрыхленного алкоголем мозгового вещества.

Вчера Юрец хорошенько приложился к пузырю вместе с друзьями и подругами из окрестных дворов. Должно было так случиться, что пузырь оказался не один и все мероприятие затянулось часов до двух ночи.

Как возвращался домой, он не помнил. Такие провалы в памяти – обычное дело, если самогонку запить пивом. Компания редко так шиковала, но в этот раз кто-то что-то где-то спер и удачно сбыл. А тут уж, если присоединился к вечно пьяному братству, то принцип простой: один за всех и все за одного. Твои деньги – общие деньги, хочешь ты того или нет. И если после знатной попойки у тебя остались какие-нибудь жалкие копейки, тебя даже просить не приходится. Ты сам предлагаешь купить пивка. Идешь за этой самой бутылкой в магазинчик через дорогу. Новый. «Луной» зовется. В него несколько раз сходишь – и фейс действительно как луна становится. Сиреневатая, бугристая, с кратерами.

Высыпаешь мелочь в железную тарелку, заплетающимся языком требуешь бутылку пива, грудой хлама высыпаешься наружу, в дверях сталкиваешься с местным хулиганьем, которое тоже пришло за бухлом, получаешь по морде, с третьей попытки открываешь пиво о бордюр, отколов горлышко. До своих друзей не доносишь. Все равно одной бутылки на всех мало, смекаешь ты. И, стараясь не порезаться об острые края, залпом всасываешь чудотворную жидкость. Как хренов пылесос «Буран».

И вот тут-то тебя накрывает конкретно. Разум оказывается погребен под обломками разрушенных спиртом мозговых тканей…

На бутылку пива Юрию хватило, даже после того как он скинулся на самогонку.

Откуда деньги? От бабки, вестимо. Попросила его соседка за молоком сходить. Сказала, пятьсот рублей даст. Ну, он и рад. Почему бы за пятьсот рублей доброе дело не сделать? Бабка-то не ходит почти, тяжело ей. Туда-сюда, уже скоро в простыню заворачивать.

Купил он, значит, молока, на сдачу заглянул к самогонщице и жахнул стаканчик. Бабке решил соврать, что молоко подорожало, даже своих сто рублей пришлось доложить. Так даже не пятьсот, а шестьсот вышло бы.

А тут эти вырожденцы ссут в подъезде. Нет, это вообще беспредел! Сраные демократы довели страну до ручки! Никакого порядка!

Как всякий приличный человек, Юрий сделал гопникам замечание, за что и получил по лицу. Бидон с молоком он, естественно, уронил. Старушка, к счастью, слышала перепалку, даже выглянула в подъезд, так что Юрию не пришлось ее убеждать в своей невиновности. Пятьсот рублей она ему, конечно, не дала (зажала, старая карга), но двести отсыпала мелочью. В квартиру она его не пустила, а вынесла вознаграждение в целлофановом пакете.

Вот откуда у дядь Юры в тот день взялись деньги. Доброе дело сделать не получилось, но он искренне старался, так что заслужил…

В это жаркое утро умирающего лета Денис и Артем были заняты изготовлением «прыгунов» – натирали упавшие зеленые каштаны об асфальт, чтобы получить коричневые «волосатые» прыгучие шарики. Когда все мыслимые рекорды прыжков были установлены, занятие порядком надоело. Да и пить захотелось. Они отправились к ближайшему «водопою» – колонке у моста.

Рядом, по кромке оврага, тянулась улица Вильямса. Что это был за человек со странной такой нерусской фамилией, никто толком не знал. И почему в его честь назвали захолустную улицу у забытого богом оврага – тоже хрен разберет.

Самым популярным местом здесь была колонка. Она была, черт возьми, популярнее, чем рюмочные и пивные!

Во-первых, в домах на улице Вильямса отсутствовал водопровод. Эти хмурые бараки наспех слепили лет тридцать-сорок назад в качестве временного жилища для рабочих, строивших 311 квартал. Когда строительство закончилось, развитой социализм позаботился, чтобы добро не пропало зря. Заселили туда людей на ПМЖ. И вот, жильцы уже почти попали в коммунизм, а водопровод так и остался несбыточной мечтой.

Во-вторых, когда в окрестных хрущевках отключали воду, их обитатели хватали ведра, канистры, бидоны, пластиковые бутылки и тоже устремлялись сюда. Становились в очередь, вступали в перепалки, сплетничали, ругали Ельцина и демократов.

Вода из колонки стекала по крутой горке, и зимой овражный склон покрывался толстой ледяной коркой. Это был самый популярный зимний аттракцион у местных ребятишек. Тех, что поменьше, приводили родители, остальные приходили сами. На дне оврага валялись старые покрышки от автомобилей. На одну такую помещалось двое-трое ребят. Визжа от восторга, они скатывались на много метров вниз, взмывали в воздух с небольшой дамбы и рассыпались, словно горсть песка.

Дениса прогнали спать в десять часов вечера. Одежду он снимать не стал: зачем? Только шум лишний поднимать потом. Взял с собой в кровать маленький фонарик и будильник. Наручных часов у него не было, так что пришлось обойтись этой здоровенной хреновиной, которая тикала с интонацией предвестника апокалипсиса.

Денис щелкал фонариком каждые пять минут. Когда наваливалась сонливость, он принимал сидячее положение. Как только отпускало, ложился снова.

Родители долго ворочались, не могли уснуть. Это все из-за жары. Дома духотища, что хоть топор вешай. Форточка не спасала, а открыть балкон настежь значит обречь себя на увлекательную ночку в обществе комаров, а это еще хуже.

Нужно было пробраться через родительскую комнату к двери и бесшумно проскользнуть в подъезд. Мама спала чутко. Она очень сердилась, если сын по нескольку раз за ночь ходил в туалет и мешал спать.

Дверь в свою комнату он специально не захлопнул, а только прикрыл, чтобы не пришлось поворачивать ручку. Кеды в прихожей поставил справа от двери, в самом углу, чтоб не шарить руками и не греметь лишний раз.

Все было готово к операции. Только бы Артем не проспал. Иначе будет обидно. Тем более он клятвенно обещал спереть у брательника электрошокер и газовый баллончик. Эти приспособления вожак местных лабухов нелегально прикупил у каких-то барыг.

Без самообороны – никак. Никто ведь не скажет наверняка, как этот дядька или тетка из полуподвала себя поведет. Нормальный-то человек не будет спать на засранном полу днем и шататься по подъезду ночами. В конце концов, где он… она… оно… берет еду?

Глаза в очередной раз стали слипаться. Мысли дружно споткнулись и свалились в одну кучу, в которой ничего нельзя было разобрать.

11.43. Скоро выходить.

Денис поднялся с кровати. К счастью, матрац был без пружин и не скрипел.

Он приник ухом к двери и прислушался. Родители сопели в четыре дырки. Он подошел к окну, взобрался на подоконник, приподнял накомарник и высунул голову в форточку. Издалека доносились пьяные вопли. Во дворе царила глухая, жаркая тьма. Было пусто. Только коты и собаки время от времени шныряли туда-сюда.

Денис посветил три раза фонариком на ствол березы перед окнами. Через несколько секунд то же самое сделал кто-то другой.

Порядок. Артем не проспал. Может, уже околачивает груши под козырьком подвала. Ему ведь ничего не стоило слинять прямо через окно. Первый этаж ведь.

Денис рассовал пожитки по карманам и отправился в путь.

Он помнил, что дверь его комнаты слегка поскрипывала. Многочисленные ночи хождений в туалет научили его приподнимать дверку и открывать ее не сразу, а постепенно. В этот раз он потратил целых три минуты. Треклятая стерва даже не пикнула.

Следующей задачей было бесшумно пройти по залу до прихожей. Денис на ходу вспоминал и обходил скрипучие места на полу. Один раз просчитался.

Замер.

Не двигался несколько минут, пока ноги не замлели.

В кромешном мраке прихожей случайно натолкнулся на мамины тапки. И это едва не сгубило все на корню. Один тапок с шаркающим звуком проехался по полу. По телу Дениса прошла дрожь.

Отец беспокойно заворочался и проворчал что-то невнятное. Потом встал.

Изо рта Дениса вырвался беззвучный крик.

Что теперь делать? Сейчас меня спалят и обругают – и никуда я не пойду. Зачем я вообще в это ввязался? Что я там хочу увидеть? Старую бомжиху, которая спит в подвале и ищет пожрать по ночам? Надо было не соглашаться…

Отец поднялся с кровати, нашарил в темноте тапки и сделал первые шаги к туалету.

Денис скользнул за открытую дверь ванной.

Папа щелкнул выключателем, зашел в туалет и закрыл дверь.

«Возможно, это надолго», – тревожно заключил внутренний голос.

Сидение на горшке было для отца своего рода ритуалом. Он выкуривал там сигаретку, размышлял о жизни и мироустройстве или почитывал книгу.

Клацнул унитазный кружок. Потекла вялая струя, которая быстро иссякла. Удрученный вздох. Шелест книжных страниц.

Нет, только не сегодня!

Совсем скоро книга шлепнулась на плиточный пол. Не заладилось. Отец еще несколько минут восседал на своем белом троне и вздыхал об испорченной ночи, даже не догадываясь, что его разбудило.

Денис ждал, боясь дышать.

Папа поднялся с унитаза, тихо открыл дверь и вернулся к себе на диван, ничего не заподозрив.

Теперь надо было дождаться, пока он уснет. В последнее время он засыпал совсем не так быстро, как в более молодые годы.

Артем подождет еще минут пятнадцать и вернется домой, к бабке не ходи. Утром будет проклинать и обзывать последними словами. Если его самого, конечно, не засекли.

Пока отец захрапел, прошло минут десять.

Денис дождался, пока храп станет увесистым, как гиря. Проверил наличие ключа в кармане шорт. К счастью, верхний замок открывался легко и почти бесшумно. Дениска повернул ручку. В прихожую проник желтоватый свет с лестничной площадки.

Теперь – быстро выйти и прикрыть дверь.

Получилось.

Ему бы ликовать от этой маленькой победы, но, оказавшись посреди безмолвного пустого подъезда, он еще раз сокрушенно подумал, что не следовало в это ввязываться.

Может, вернуться, пока не поздно?

– Э, – голос на лестничном пролете выше.

Денис подпрыгнул на месте. Обернулся.

– Долго я тебя ждать должен? – спросил Артем шепотом. – Стою тут уже три часа как дурак, ей-богу.

Стоял он, конечно, не три часа, а минут пять, но по охреневшему лицу было понятно: он на измене. Что-то происходит.

– Оно там уже шевелится, копошится! Быстрее вниз!

Они ссыпались по лестнице на первый этаж и встали у дверей подъезда.

Из полуподвала доносились скрежет трущихся друг о друга кирпичей, клацанье пластмассового мусора, ворошение старых тряпок.

Оно просыпалось.

Школьники спрятались за внутренней дверью подъезда. В ней как раз было две дырки – не то от замков, не то просто так. Сквозь них можно было наблюдать за происходящим, оставаясь незамеченным. В случае опасности выскочить во двор и смахаться куда глаза глядят – раз плюнуть.

Артемка уселся на корточки и приник правым глазом к нижнему отверстию. Денис стал наблюдать сквозь дырку на полметра выше.

В подъезде на днях поставили новые лампочки, которые никто не успел ни выкрутить, ни разбить. Поэтому все было хорошо видно.

Внизу, в полуподвале, нарастал шум. Обитатель вставал, спотыкался, падал, тыкался в стены. Иногда издавал звуки, от которых у Дениса сводило желудок. Знаете, бывает такое, когда очень страшно.

Звуки были вроде как человеческими, а вроде как и нет. То есть горловые, но такие, что ни один человек с нормальным речевым аппаратом их не изобразит толком. Не то рычание, не то бульканье. Словно у обитателя полуподвала отсутствуют голосовые связки, а в горле клокочет кипящий чайник.

Оно еще несколько раз потыкалось в стены, один раз упало и наконец нащупало лесенку из четырех ступеней, ведущую к выходу.

– Начинается, – шепнул Артем.

«Как будто без тебя непонятно было», – подумал Денис, но ничего не сказал. Ему было страшно до рези в животе. И он не боялся ничего конкретного. Он просто боялся. Боялся, что откроется эта чертова блевотно-зеленая дверь.

Доски вибрировали от громкого горлового клокотания. Оно выражало не то недовольство, не то какую-то другую эмоцию. Шаги тоже звучали неестественно. Ноги подволакивались, но не как у стариков, а как будто они были… мертвыми, что ли. Словно их передвигал кто-то посторонний. Как огромная кукла в уродливом кукольном театре, где все представления – безумная пьяная импровизация.

Толчок в дверь.

Она распахнулась настежь и грохнула о стену. В нос ударил кисловатый запах с примесью гнильцы.

Чувствуя дискомфорт в области паха, Денис пожалел, что не отлил перед вылазкой.

То, что произошло дальше, заняло считаные секунды.

На площадку вывалилось одутловатое тело. Раздувшееся до безобразия. Со смачным шлепком оно плюхнулось на грязную плитку, потом поднялось на ноги. Они двигались так, словно были поломаны в нескольких местах. Размахивая такими же деревянными, мертвыми руками, оно обрело равновесие и повернулось лицом к двери, за которой спрятались ребята.

И застыло.

Денис с трудом узнал изуродованную до невозможности жену дядь Юры, тетю Лену. Ее лицо…

Нет, это кошмарное месиво и лицом-то не назовешь.

Землисто-серое, с коричневыми потеками и трупными пятнами. С торчащими наружу зубами из-под скатавшихся в трубочку губ. С полупустыми глазницами, из которых выглядывали высохшие глаза, похожие на испачканные резиновые шарики. Эту омерзительную маску облепляли жидкие волосы с комьями подвальной пыли.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – заорал Артем, пулей вылетел наружу и ринулся в объятия летнего ночного мрака.

Самооборона? Электрошокер? Газовый баллончик? Хрен там! Бежать и прятаться!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – завопил Денис и очертя голову кинулся следом.

Пока он пересекал двор, по его глазам обжигающей плетью хлестнул свет автомобильных фар. Рыча, пронесся мимо мотор. Что-то тяжелое ударилось в дверной проем подъезда. Треснули двери.

Мотор взревел еще раз.

Снова удар. Хруст ломаемой древесины. Скрежет железа о кирпич.

Опять рык мотора. На этот раз удар пришелся не по кирпичам, а по мясу. Такой звук бывает, когда достанешь размороженный кусок свинины из холодильника и шмякнешь об стол.

ШМЯК!

Денис обернулся и увидел убитую почти до состояния металлолома «копейку». Ее перед сплющился, как лицо вечно недовольной старой училки, к которому еще и основательно приложились сковородкой. Капот треугольником задрался вверх, словно заячья губа. Двери подъезда превратились в груду обломков. Поднялось облако кирпичного крошева.

Раздутая мерзость – обитатель полуподвала, она же жена дядь Юры – валялась здесь же. Внутри «жигуля» пьяно матерились.

– С-с-с-сука ты конченая! Куда ты, блядь, лезешь! Не видишь, я еду? Еду, блядь! Че за хуйня… Че у меня с рукой?..

Денис узнал голос Боевика.

Соседский восемнадцатилетний дебил Петька по прозвищу Боевик нажрался в хламину и пытался на раздолбанном драндулете заехать в подъезд, причем не в свой. И сбил это.

Из окон начали выглядывать матерящиеся люди.

То, что осталось от тети Лены, поднялось с земли и вприпрыжку понеслось прочь, волоча перебитую в нескольких местах ногу. Теряя внутренности, оно исчезло за углом.

– Я же сказал, – промолвил Артем. – Она труп. И была трупом. Зомби, млядь.

Лязгнул замок водительской двери, и Боевик высыпался наружу, скуля от боли и хватаясь за сломанную руку. Судя по его ошалелым глазам, которые выхватила из мрака лампочка под козырьком подъезда, одним алкоголем дело не обошлось. Придурок нанюхался клея или бензина.

Из подъезда вышли два мужика – один в спортивном костюме и тапках, другой – в драном трико и начищенных туфлях. Вслед за ними вылезли бабки в халатах, тетки. Через минуту появились отец Дениса и брательник Артема.

– Петька, ты, что ль?

– А кому ж еще быть. Он, мать его за ногу. Сучонок.

– У него рука сломана.

– Да лучше б он шею себе свернул! Сколько говна всякого в мире, боже мой…

– Дайте дорогу! Нужна первая помощь! «Скорую» вызывайте, чего стоите!

– Уже вызвали.

– Милицию вызвали?

– И милицию вызвали.

До слова «милиция» Боевик торчал на одном месте, шатаясь и поскуливая. Но тут его прорвало.

– Кто ментов вызвал, суки, бля?! Порву на хуй! Менты – козлы вонючие! Я, сука, всех порешу! И тебя, и тебя, и тебя, бля!

– Я тебя самого порешу щас, псих ненормальный!

Боевик не стал продолжать полемику и бросился наутек, но метров через пять споткнулся, пропахал пыль носом и сломанной рукой. Толпа соседей ринулась к нему.

Пока они его ругали и пытались привести в чувство, Артем и Денис перебежали под балконы. Вжавшись в стену, они добрались до подъезда. Если их кто и заметил, то не придал значения. Дома Дениса засекла мама, когда он крался от входной двери в свою комнату. Ему КРУПНО повезло. Спросонья мама подумала, что он сидел в туалете.

Зато у Артема вся семья ко времени его возвращения стояла на ушах. Ему не поздоровилось.

Когда Денис ложился в кровать, перед его глазами все еще стояла картина, которую он мельком увидел несколько минут назад. Пока он крался в подъезд, он успел взглянуть на смятую «копейку» Боевика. На ней не было ни капли крови. Зато вся лобовуха была заляпана слизью неопределенного цвета, которая лениво и комковато стекала на асфальт. От нее несло противной кислятиной.

На следующий день состоялись похороны Димонова деда. Петька Боевик облегчил задачу мужикам, которые выносили гроб. Подъезд лишился дверей, а они на каждых похоронах мешали из-за пружин. Чтобы вынести гроб, их приходилось держать. Теперь держать было нечего, а дверной проем немного расширился.

Прощание началось, как водится, дома. Мама Дениса отпросилась с работы, чтобы помочь с подготовкой – нарезать скромные салатики, сбегать в магазин за пластиковыми стаканчиками для поминальной водки и прочее по мелочи.

Денис пошел с ней, поскольку дома делать было нечего. Тем более тут такое событие.

Артем тоже приперся.

В квартире толпились еще несколько соседок, все жаждали выказать свою готовность помочь. Толку с этого, конечно, было почти ноль. Они только создавали столпотворение на кухне, галдели и сплетничали.

Димонов батя, дядь Витя, уехал улаживать похоронные дела и взял с собой сына.

Гроб стоял посреди зала, жутко тесного от наступающей со всех сторон румынской мебели и толстых ковров. Дед лежал как живой. Только голова была обвязана марлей, чтоб рот не открылся.

Вместо строгого черного костюма Валерия Иваныча следовало бы одеть в потертую клетчатую рубашку, разношенные тапки и трико, низ трико заправить в носки, а в руки вложить свежий номер местной коммунистической газеты. Именно таким он был в жизни.

Дедуля был коммунистом из самых ярых сторонников Ленина, Сталина, Нины Андреевой и диктатуры пролетариата. С утра до вечера накачивал себя печатной пропагандой, которая потом расплескивалась во все стороны, стоило ему выйти на улицу. Старухи с удовольствием слушали свеженькие шокирующе факты из жизни правящей кодлы и малиновых пиджаков. Тетки говаривали, что даже на смертном одре ельцинский режим не оставлял его в покое. Испытывая дикие боли, Валерий Иваныч то и дело находил повод отпустить что-нибудь «доброе» о президенте и его соратниках.

Похороны решили провести без соблюдения православных ритуалов, ибо дед не одобрил бы.

Денис и Артем понуро торчали в дверном проеме зала и всматривались в неподвижное лицо покойника. Валерия Иваныча было жалко. К соседским детям он всегда был добр, угощал конфетами, смешно подшучивал. Денис думал: несправедливо, что такие люди вообще умирают.

Приводить на похороны и поминки детей в те времена было доброй традицией. Ничего предосудительного в этом никто не видел. А детям было интересно: вот человек в гробу лежит, странный какой-то, как восковой, не двигается; не каждый день такое увидишь. Потом наблюдать, как здоровенные мужики выносят гроб, надрываясь и кряхтя. У подъезда встречает оркестр, слегка подфальшивливающий. Он играет грузную, маслянистую, тяжелую музыку, которая вибрирует у тебя в самом нутре. Даже не играет, а волочет ее, как строй бурлаков тянет судно по влажному речному песку, воняющему улитками и тухлой рыбой.

Еще живы были старушки, которые родились в царские времена, когда смерть была повседневным делом. Обслуживание смерти было таким же привычным, как мытье посуды или стирка одежды. Доживающее свои последние годы поколение донесло дремучие традиции до девяностых.

– Сильно тебе влетело вчера? – спросил Артем, не отрывая взгляда от лица покойника.

– Нет, – ответил Денис. – Я отбрехался. А тебя спалили?

– Да. – Артем удрученно вздохнул. – Влетело ваще конкретно. Гулять не выпустят еще дня два.

– Хреново дело.

– Я вчера вообще дома не появлялся с утра. Меня искали.

– Где это тебя носило?

– Да так, – уклончиво ответил Артем, махнул рукой и сменил тему: – Интересно, куда теть Лена смахалась?

– Знать не знаю. Мне вот другое интересно: где она все эти месяцы скрывалась и почему не пошла к ментам?

– Брат, она труп, – понизил голос до шепота Артем.

– Да ну тебя в жопу…

– Да я тебе серьезно говорю! Она вот как этот, – он ткнул пальцем в усопшего, – как Валерий Иваныч! Один хрен. Она дохлая! Дохлая! Ее Боевик сбил насмерть, а она взяла и ускакала, как словно ничего и не произошло. Ты видел, какая она раздутая? От нее же прет гнилью за километр!

– Думаешь, она вернется?

Артем не успел ответить.

– Денис! – послышался мамин голос из кухни. – Иди-ка сюда. За хлебом надо сходить.

– Иду! – отозвался Денис. – Со мной пойдешь? – спросил он у Артема.

– Не, я здесь побуду.

Денис пожал плечами.

– Ладно, оставайся. Я мигом.

Когда он отправился на кухню, чтобы взять деньги на несколько буханок хлеба, Артем зачем-то зашел в зал.

Абитуриент Вовочка Тихомиров и его подружка Ирка Кожинова прогуливались по тихим улицам 311 квартала. Август душистым поездом зелени и цветов двигался по мягким рельсам к бездонной желтой осенней пропасти.

Вовку только что зачислили в педагогический институт на специальность «Журналистика», которая открылась совсем недавно. В июне он выпустился из одиннадцатого класса, затем сдавал вступительные экзамены, потом просто бездельничал.

Ирка стала его девушкой еще после девятого класса, когда он остался доучиваться в школе, а она поступила на специальность швеи в ПТУ.

Вовочкина мама не хотела, чтобы он становился продажным журналюгой, но ситуация оказалась безвыходной. С точными науками у сынишки не заладилось, а английский в школе преподавали на колхозном уровне. Единственными предметами, в которых он преуспел, были русский язык и литература. Впрочем, золотую медаль ему все равно выдали. Обычное дело.

Два дня назад Вова узнал, что его зачислили, и только что сообщил Ирке. В последнее время она почему-то была смурная, огрызалась и хамила. Вовочка списывал все на ПМС. Даже не предполагал, что деваха после двух лет «вместе» просто решила его кинуть ради какого-то пэтэушника, будущего сантехника с лаконичным погоняловом Орех.

Трахался этот Орех отменно, не то что Вовочка. И не грузил дурацкими книжками, политикой, философией. Ирка до сих пор не бросила ботаника только потому, что никто другой особо не подворачивался, так чтоб для долговременных отношений был мало-мальски пригоден. А тут этот громила вылез из ниоткуда. Начал откровенно клеить. Перепихнулись пару раз на хате у его друга. Ну, и с другом заодно перепихнулись. Ирке понравилось. Сочно и грубо.

Она была из тех, которым нужен грязный мужлан. Домашняя тирания, рукоприкладство, синяки, изнасилования прямо на кухне, пьянство, измены направо и налево – вот чего она жаждала. Некоторые женщины получают от этого особый кайф.

На кой черт сдался этот Вовочка, урод недоделанный, не от мира сего? Баба выеживается как сука последняя, капризничает, а он ее даже на место поставить не может.

Ирка строила из себя саму независимость, но душа требовала, чтобы кто-нибудь заставил ее ходить по струнке. Чтобы только она вякнет поперек, только хайло свое разинет, только заартачится – сразу по крашеному иблу увесистой ладонью.

И она бы на всю жизнь приняла участь рабыни. Жила бы в кухонной грязи и застарелом жиру, готовила, стирала, рожала. Вкалывала бы круглые сутки. А этот грубый мужлан, мужчина-добытчик, приходил бы домой подвыпивший. С таким недовольным лицом, словно говна сожрал. И вычитывал бы жену за не выстиранные носки.

Ей нужно было стать собственностью. Для таких, как она, это норма. Родители с детства втирают в подкорку, что главная цель в жизни – найти мужа. Причем любого. Отдаться первому встречному, выскочить замуж и рожать, рожать, рожать – пусть даже в беспросветной нищете и грязи. Потому что для чего еще жить – только рожать. Несмотря ни на что. В семейной жизни всякое случается. Взлеты, падения, удары лицом об дверь. Но это ничего: семья есть семья. Разводиться – это не по-нашему. Муж есть муж, какой бы он ни был.

У Вовочки тут радость большая, в институт поступил. Некрасиво, конечно, получится, ну да ладно, стерпит. Глядишь, на самоубийство его не потянет. А потянет – так и хрен бы с ним, лишь бы не мешался под ногами.

Ирка обдумывала, как бы это получше обставить, чтоб не сильно обидеть.

Вова предложил ей выпить пива. В кои-то веки. За ним такое водилось, дай бог, раз в год. Выпивал жалкую бутылку – и уже лыка не вязал. В натуре, урод. Маменькин сынок, бля.

К счастью, мобильных телефонов тогда ни у кого не было. А у некоторых семей не было даже домашнего. Цивилизация до Совка доходила, но избирательно. До Вовчика и его мамули она не дошла. В этом плане Ирке повезло. Идиот не мог ее контролировать и узнавать, дома она или нет. О следующей встрече всегда договаривались в конце предыдущей. Ирка выбирала удобное для себя время и не парилась. А без предупреждения этот скучный тип никогда не заявлялся. Не в его стиле такие финты. Оно и слава богу, а то мог бы увидеть то, что ему видеть не положено.

Например, прошлой зимой она притащила домой сорокалетнего мужика, барыгу из местных. Тот ее поимел куда только смог. Остановиться его заставили только Иркины настойчивые предупреждения, что скоро предки явятся с работы. Потом он не единожды подстерегал ее у подъезда, сидя в своей тачке. Однажды подкараулил, когда она шла на очередную скучную прогулку с Вовчиком. Хотел начистить ухажеру прыщавую подростковую мордочку. За Вовчика вступилась Ирка. Она по-мужицки чкнула барыгу в грудь и приказала отвалить. Он ушел обиженный и с тех пор больше не появлялся. А Вовчик так и не врубился, кто это и чего ему было надо. И вопросов потом не задавал.

Хорошо бы сегодня напиться. И придурка этого недоделанного напоить. Чтоб все легче прошло. Он с одной бутылки, небось, возбудится и начнет под юбку лезть. Что там дальше – хрен его знает. Наилучший вариант – высказать все у подъезда, когда он будет провожать ее обратно. Сказать, чтоб больше не приходил, и свалить.

Он, конечно, потом долго не отстанет, будет пытаться выяснить отношения. Но это пускай. Самое главное – расставить приоритеты и, это, назвать вещи своими именами. Вот так.

Пива набрали в магазине «Луна». Обоим не исполнилось еще восемнадцати, но в те времена продавцам было до фонаря: из контролирующих органов ведь никто никогда не приходил. Сбывали бухлище и сигареты даже детям – достаточно было с невинным видом заявить, что это папино поручение.

Вовочка даже по такому радостному поводу, как поступление, не собирался много употреблять. Бухать – вредно, считал он. У папани от этого были серьезные проблемки – вот мамуля и развелась. Отца Вова смутно помнил откуда-то из пахнущих экскрементами глубин детства. Небритая такая, вечно недовольная мордень. Без него лучше стало, тут без вопросов.

Ирка, напротив, хотела отметить поступление своего официального ухажера с размахом – то, что она называла «слегка поднажраться». Пришлось долго уламывать очкарика на нормальное количество пива. В итоге жопоголовый подкаблучник пошел на попятную.

Кстати, вы заметили, что он потихоньку начал лысеть? Лох позорный. Подростковые прыщи еще не вывел, а на черепушке уже залысины. Скоро яйца седые будут. И хер стоять перестанет.

Впрочем, у хмыря и так не особо стоит.

Пора кончать с этим дерьмовым цирком. Только выпить хоть раз по-человечески за счет этого неудачника.

– А куда пойдем, солнце? – спросил он, неуклюже выволакивая из магазина гремящий стеклом пакет.

Ну вот, опять. Нет бы, хоть раз в жизни предложить самому. Как мужик. Так он даже этого решить самостоятельно не может! Вечно приходится сраные подгузники ему менять. Еще и сквалыжничает, как крыса какая зазорная. Нет бы, в ресторан девушку позвать. Сейчас сядем на лавке как чмо последнее.

Это словечко – «солнце» – тоже порядком достало. Ажно из себя порой выводит. Хочется ка-а-а-ак залепить уроду по башке, чтоб он это слово забыл навеки.

– Пошли в овраг, – выплевываешь ты, не оборачиваясь. Словно выстреливаешь. Надо побыстрее выпить и избавиться от него.

Вы спускаетесь по растрескавшейся асфальтированной дорожке вдоль моста. Сверху гремят проезжающие машины. Где-то в непролазных зарослях Нижнего Судка пьяные лабухи издеваются над Цоем: группа крови, мать ее, на алюминиевом поле, млядь. И сердца требуют перемен. И глаза тоже требуют. И гениталии. До сих пор требуют. Как будто мало было.

Вы находите укромный уголок на склоне. Место живописное, приятное, ништяк. Только с моста вы как на ладони. Кто ни проходит наверху – всем все видно. Но тебе-то какая хрен разница? Это этому ослоклюю какие-то там гребаные моральные говнопринципы претят непотребствовать на людях – вот он и вертит своей пустой башкой туда-сюда, вверх-вниз, вправо-влево, словно та хохлатая птица.

А ты все что угодно на людях можешь – хоть трахнуться. Тебе-то что? В наши нелегкие времена стало можно все – пользуйся. Мало ли, вдруг коммунистов на выборах протащат в Думу – и что тогда будет? Опять двадцать пять, как в старые добрые времена – даже сраную кассету с «Продиджами» не достанешь.

Ждешь ты, значит, свою законную, выстраданную бутылку пива. А он не может ее даже открыть. Мудохается, примеряется то так, то эдак. То к одному камню, то к другому кирпичу, то к третьей гнутой железке. Пыхтит, хочет матом ругнуться, а говнопринципы-то, сука, не позволяют.

– Дай сюда, – говоришь ты, вырываешь бутылку из его неуклюжих ручонок и одним ударом срываешь пробку о гнилой пень.

Присасываешься.

Хорошо, мать твою. Жаль, Ленин не дожил.

Удод растерянно разглядывает тебя, как будто ты экзаменаторша и задала ему вопрос, которого не было в билетах.

– Чего смотришь? – грубишь ты. – На, бери бутылку. – И суешь ему в руки початое пиво. Сама хватаешь из пакета другую и таким же ловким движением срываешь пробку о первый подвернувшийся предмет. Пробка чпокает и улетает черт знает куда.

Отпиваешь сразу полбутылки залпом. Когда дыхание заканчивается, отрываешь горлышко ото рта и смачно рыгаешь.

А удод делает маленький глоточек и смотрит.

– Чего смотришь? – рычишь ты.

– Что с тобой? – спрашивает он после недолгой паузы. Нет, ну до чего же тупица!

– В смысле? – подначиваешь.

– Ты какая-то… не такая.

– Не такая – это не какая?

– Ведешь себя…

– Не по твоим дерьмовым правилам? Да я и не собиралась. Мои поздравления, кстати. – Твоя бутылка звонко бьется о его бутылку. – Надеюсь, найдешь себя в жизни.

– Ну, спасибо.

Сказать ему сейчас и свалить? Он порядком утомил. Еще час или полтора терпеть эти сопли никаких сил нет.

Впрочем, желание накачаться халявным пивасом пересиливает. В конце концов, через пару бутылок тебя начнет накрывать – и уже станет все равно, что он там говорит и как, сука, вертит своей гнилой тыквой, которой мамка с папкой наградили его вместо головы.

Главное не забыть разорвать с ним отношения. Если не сейчас, потом это затянется еще на неделю, а то и на две.

Ты уже допиваешь вторую, а этот еще первую цедит, как гребаная семиклассница.

– Пей быстрее, – подгоняешь ты.

– А что за спешка? – Поправляет очки и ухмыляется, типа как будто смущенно.

– Пей, я сказала.

– Ты куда-то спешишь? – настаивает.

– Да, спешу, – с вызовом отвечаешь ты. – А тебе что? – Делаешь гигантский глоток и рыгаешь.

– Не скажешь, куда?

– Не твое собачье дело. – Отворачиваешься.

Похоже, он обиделся. Ты его не по шутке задела. Сейчас еще сопли тут распустит на пол-оврага.

– Послушай теперь меня. – Ты открываешь третью бутылку. Говорить трудно. Ведь ты за пять минут приговорила два пол-литровых пузыря, и тебя от этого конкретно распирает. Слова еле-еле выходят из сдавленного горла. – Мы расстаемся.

– Ну и шуточки у тебя. – Прикидывается дурачком, хотя по роже видно, что все понимает и паникует.

– Я серьезно.

– … – Он открывает клюв, но сказать ничего не может. Язык проглотил.

– Я нашла другого, – прямо заявляешь ты.

Он начинает метаться из стороны в сторону, как белка в клетке. Дышит тяжело. Хлебает из бутылки.

– И к… кто же это?

– Нормальный мужик, не то что ты.

В воздухе повисает попахивающая скандалом пауза.

– Ты просто блядь, – сообщает он, в отчаянии сжимая кулаки. Лицо – как у малыша, который вот-вот заплачет. – Грязная, мерзкая блядь.

Ха! Скажи что-нибудь, чего я не знаю, хренов маменькин подъюбочник.

– Ну да, я такая, – соглашаешься ты и одобрительно рыгаешь. Кривишь рожу, довольная собой.

Он опять мечется туда-сюда, не знает, что сказать.

Только ты собираешься сделать еще глоток, как вдруг он хватает тебя за плечи, трясет, как куклу, что ажно зубы стучат.

– Ты что, сука, несешь?! – орет он не своим голосом. – Я тебя щас убью, тварь! Ты из этого оврага не выйдешь! И искать тебя никто не будет!

Ты бьешь его коленом по яйцам. Он взвывает, как побитая собачонка, которой зарядили под ребра кованым сапогом. Отпускает тебя и хватается за промежность. Сгибается пополам, корчится. Ты смотришь на него и думаешь: а не разбить ли ему бутылку об голову?

Нет, думаешь, не надо. Должен одуматься после такого удара по шарам. Ишь как зубы-то стиснул, аж скрипят. Фейс позеленел, очки запотели. Поскуливает.

Гребаные очки! Когда он лез целоваться, они все время мешали. И вообще, целоваться придурок так и не научился. Водил своим слюнявым языком туда-сюда. Фу! Сразу понятно: заучка. И зачем ты с ним только спуталась?

– Слышь, это, – обращаешься к нему ты, – остынь. Я тебе сказала: ухожу. Что непонятно?

– Но я же… я же… я же тебя люблю! – скулит, как девочка. Всхлипывать начинает. Щас заплачет. Как, сука, трогательно. Обоссаться и не встать.

– Да на хуй ты мне нужен со своей любовью! – орешь на него ты. – Засунь ее в жопу себе! Мне тебя просто жалко было!

– Тварь, бля… – хнычет он, согнувшись в три погибели и опустив голову.

– Сам тварь, – отфутболиваешь ты. Тебе насрать на все, что он говорит. Пусть себе лопочет, деточка. Лох – это судьба.

Тебе приспичивает по-маленькому. Конечно, столько выжрать-то.

Ставишь недопитую бутылку на землю. Отходишь метров на десять, под мост.

Останки сгоревшей пару лет назад халупы, заросшие сорняками. Из зарослей выглядывают использованные шприцы и пустые битые бутылки.

Вовочка стоит сам не свой. Словно в непролазном вакууме. Девушка только что его бросила. В такое радостное время. А он ее так любил. По-своему, конечно. На самом деле, просто считал своей. Это как все равно у тебя отбирают машину или квартиру. Собственность. Особого рвения в романтических отношениях он никогда не проявлял. Просто она единственная, кто его слушал. По крайней мере он так думал. Пока он изливал свои философско-политические воззрения, она молчала и размышляла о действительно важном – о краске для волос, выщипывании бровей и ухажерах на стороне, которые ее трахали втайне от Вовочки.

Скучно. Тоска смертная напала от всего этого. Не ее интеллектуальный уровень. Он ведь не бухает, не хамит, мат через слово не вворачивает (по крайней мере так было до сего дня). Трахаться толком не умеет. Не бьет, в конце концов. Какой нормальной девке такое мурло нафиг надо? Так, для коллекции разве что. Поматросить и бросить. Хотя там и матросить-то нечего…

По прибытии похоронной процессии на домашние поминки Артемка сказал, что у него разболелась голова, и ушел домой. Якобы спать. Раньше за ним такого не водилось. Денису осталось лишь пожать плечами и тоже пойти домой. Настроение было на нуле.

На следующий день, ближе к вечеру, он вышел прогуляться и постучал Артему в дверь. Тот открыл сам. Сначала упирался, канючил как девочка, говорил, что наказан и его никуда не пускают. Но Денис по бегающим глазкам видел: врет, собака. Ему пришлось отбить еще несколько слабых попыток оправдаться – и только после этого Артем согласился выйти ненадолго.

Некоторое время они бесцельно рассекали волны предосенней августовской жары. Побывали на школьном стадионе, где физруки уже тренировали каких-то жадных до физических нагрузок атлетов.

Этим летом кто-то по кусочку уволок всю окружавшую стадион сетку. Резали по нескольку пролетов за раз. Работали ночью, между плановыми обходами сторожа, так что старый хрен ничего не видел. Сторож-то все по инструкции делает, у него график есть. Кто-то эту фишку просек – вот и остался стадион голый, как проигравшийся вчистую картежник под дождем. Одни столбы тощие вокруг торчат.

Денис и Артем побродили туда-сюда по школьной площадке. Потом среди теплиц с разбитыми стеклами, где уже года три ничего не выращивалось. Забрались на второй этаж заброшенной постройки за школой. Поглазели с высоты на тихую улочку за забором. Потом спустились вниз и отправились в каштановую аллею, куда их приманил радостный детский галдеж. Там тусовались ребята из школы. Одноклассников Дениса в тусовке было человека три, остальные – из их двора, все разного возраста, от восьми до пятнадцати.

В этот раз развлечение было вполне традиционным – кидать каштаны под проезжающие машины и наблюдать, как их с треском давят резиновые колеса.

Денис и Артем, недолго думая, присоединились.

Восторженно-воинственный визг стоял на все окрестные дворы. Когда какой-нибудь негодующий водило останавливался и выскакивал, чтобы задать малолетним дебилам трепку, каштановые террористы бросались врассыпную и оставляли незадачливого мужика с носом. На памяти Дениса не было такого, чтобы кого-то схватили.

Впрочем, все всегда бывает впервые. Именно так и случилось в этот раз.

Десятилетний придурок по кличке Пепс решил в этот день не мелочиться. Вопреки обыкновению, он бросался каштанами не по колесам, а по корпусу и стеклам машин. К тому времени как в состав бандформирования вошли Денис и Артем, Пепс уже вызвал гнев трех водителей. Всем детям приходилось драпать прочь, а потом выжидать в подворотнях по полчаса. Водилы-то разбираться не будут, кто именно стал виновником трещины на лобовом стекле.

Пепс играл в опасную игру. И не по правилам. Его выходки вызвали бурное негодование у товарищей. Увещевания, приказы и побои не возымели ни малейшего эффекта. У Пепса в тот день что-то щелкнуло в башке, да так сильно, что он совсем слетел с катушек. Его даже пытались изгнать из тусовки. После пары десятков отборных пинков под зад он исчезал, но снова появлялся ниоткуда, как только доходило до дела. Никому было не под силу его остановить. Дурак – он и в 311-ом дурак. Нет, даже вот как: дурак из 311-го – он тем более дурак.

Каштанов под деревьями было уже не найти: детвора собрала с асфальта и выгребла из травы все до последнего. Кто-то предложил поиграть в сифу на каких-то развалинах, но его не поддержали. В сифу поиграть можно в любой день, а вот метание каштанов под машины – развлечение сезонное, почти экзотическое. Поэтому решили насбивать палками: на деревьях их было еще тьма.

Каждый нашел себе по увесистому дрыну. Кто не нашел, те набрали камней и кусков бетона. Вскоре на аллею посыпался град зеленых шариков. Какая-то тетка с сумками сделала замечание насчет порчи деревьев, но тут же была облаяна и предпочла скрыться, пока маленьким гадам не пришло в голову сбивать каштаны с нее.

Дети очистили снаряды от зеленой игольчатой кожуры и собрали в подолы футболок. Когда послышался приближающийся шум двигателя, все столпились под деревьями и замерли. Секунд через двадцать автомобиль был уже совсем рядом. Каштаны полетели на дорогу под лошадиное ржание, гиканье и воодушевленные вопли.

Как раз в этот момент откуда ни возьмись возник Пепс – маленький, вертлявый, с короткой стрижкой ежиком. Размах ног – как размах крыльев у кондора. Кеды отбивают дробь о раскаленный асфальт, словно копыта коней всадников Апокалипсиса.

– Шуби-и-и-и-и-и-ись! – орет он и кидает что-то в сбавившую ход машину. Град маленьких камней метеоритным дождем лупит по корпусу и стеклам. Водитель бьет по тормозам. Резина визжит, хрустят каштаны.

Проклиная Пепса, все бросаются врассыпную, кто куда. Сам Пепс, издавая индейский боевой клич, запускает вторую порцию прямо в лобовуху. Слышен мат водителя. По-гоблински улюлюкая, Пепс драпает прочь.

Артем и Денис спрятались между школьными теплицами и сидели там, не высовываясь, минут пять. Когда муравьи из соседней кучи начали проявлять к ним активный интерес, пришлось покинуть укрытие. Наверняка за это время водило, которому придется перекрашивать тачку, либо уехал ни с чем, либо все-таки нашел себе мальчика для битья.

Скорее первое. Можно представить, какое хреновое настроение у этого человека будет в ближайшие дни. Может, он будет пить. Вымещать злость на своих близких. А все из-за вертлявого Пепса, который через пару часов, уже обо всем позабыв, будет спокойно обедать дома. Жрать картофельное пюре с котлетами и измазанной пастью рассказывать мамочке, как хорошо у него прошел день.

– Паца, отбой тревоги! – оповестил один из ребят.

Все вылезли из нор и собрались в выходящем на дорогу дворе. С соседней лавки за происходящим наблюдал курятник из семи или восьми старух.

– Вы что ж делаете-то, ироды? – запела одна.

– Хулиганье! – запричитала другая. – Ой, хулиганье!

– На горох вас ставить за такое!

– Все вашим мамкам и папкам расскажу, сволота малолетняя!

– Это не мы, это Пепс, – попытался кто-то разъяснить суть произошедшего.

– Хто? – переспросила одна из старух. – Что это за клички собачьи?

Главное заводило курятника рявкнуло:

– Пошли вон отсюда, в другом месте играйте! – Это была сумасшедшая старуха со здоровенными металлическими зубами.

Это она постоянно жаловалась родителям, что их дети расшумелись во дворе и мешают бабкам ругать «скотину Ельцина» и сплетничать о соседях. Это она наняла каких-то хронов за бутылку спирта, чтобы они приволокли огромные бетонные блоки и перегородили ими двор. Чтобы там не ездили машины и не нарушали покой сборища престарелых фашиствующих горгулий. Казалось, им дай только в руки автомат – они без раздумий будут расстреливать неугодных и учинят реставрацию сталинизма.

Все дети, от больших до малых, замолкли, глядя на старушечьего вождя в упор. В воздухе повисла угроза.

– Пошли, пошли отсудова, я сказала! – Она понеслась на них, размахивая руками, словно перед ней были гуси, вторгшиеся на ее участок с чужого огорода.

– Не пойдем! – ответил Егорка, одноклассник Дениса. – Это наш двор!

– Не ваш это двор! – Старая кошелка подлетела вплотную. – Я вот етих двоих вообще тута первый раз вижу! – Она кивнула на Дениса и Артема.

– Это наши друзья, – последовал ответ.

– Никуда мы не пойдем! – выкрикнул кто-то.

– Вот именно! – вступил еще один голос. – Сама иди!

– Что-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о? – взревела глава секты старых сплетниц и схватила маленького хама за ворот рубашки. – Ты как со старшими разговариваешь, засранец ты етакий?!

– Руки убрала от него! – Паренек постарше оттолкнул горгулью от малыша.

Поднялся гвалт. Дети принялись орать, свистеть и сыпать оскорблениями.

– Ах вы…

Она не договорила. Сзади взвизгнули шины. Лязгнула дверь «шестерки». На секунду двор огласился песней в стиле диско восьмидесятых.

Дети обернулись. Прямо на них несся огромный мордастый мужик с мутными глазами. Это был тот самый тип, которому Пепс, дегенерат чертов, побил тачку камнями. Что характерно, самого Пепса тут не было. Зато у невиновных появился реальный шанс схлопотать по первое число. Этот мужик, судя по его виду, разбираться не будет.

Все кинулись кто куда. Денис единственный замешкался. Он даже не успел оглянуться и понять, что случилось. Железобетонная ручища сомкнулась на его руке выше локтя. Он дернулся, пытаясь высвободиться, но ничего не вышло. Водило крепко ухватился за свою добычу.

Таких глаз Денису еще не приходилось видеть: зрачки неровно расплылись на полбелка. Нос – бесформенный кусок теста. Щеки сотрясались, как у разъяренного бульдога.

Денис почувствовал сосущую слабость в желудке. Сейчас эта трясущаяся от злости свинобульдожья рожа, этот амбал, затащит его в свою побитую камнями тачку, увезет в лес и убьет. А то и хуже. Денис слышал по телевизору, некоторые извращенцы любят насиловать маленьких детей. Девочек, мальчиков – без разбора. И чем больше сопротивляешься, тем больше им нравится.

Дениса парализовало. Он словно покрылся чешуей.

Действительно, что у дяденьки с глазами?

Страшный дядька тряхнул Дениса несколько раз. Руку пронзила боль. Зубы клацнули.

Денис снова дернулся, но у мужика хватка была как у Терминатора. Как будто железо под кожей.

Глаза Дениса наполнились слезами, рот искривился в жалостливой гримасе. Он не хотел плакать, не хотел показывать свою слабость. Но он ведь не взрослый. Оно само всегда так получается.

– А ну, не дергайся, выблядок! – Водило еще раз тряхнул его, словно тряпичную куклу.

– Дяденька, это не я бросал камни! – заплакал Денис. Чего бы он только сейчас ни отдал, лишь бы не реветь в клешнях этого чудовища.

– Закрой пасть! – рявкнула горилла. Мутные пятна мазута в глазах мелко задрожали. Одутловатая рожа приблизилась к лицу Дениса. Здоровяк как-то неестественно откашлялся. В его горле заклокотало, как будто там лягушки сидели. Или одна огроменная жаба. Раздутая, перекормленная. Дениса обдало тошнотворным кислым запахом. Не то тухлой капусты, не то еще чего-то такого. Этот запах казался странно знакомым.

– Нет, правда! Отпустите меня, пожалуйста!

– Заткнись, я сказал, сучонок! Ты у меня по-другому запоешь, когда я тебе яйца оторву. И сожрать заставлю! Гаденыш!

Боже… Ну и взгляд…

Может, он наркоман? Ширнулся в подворотне – и за руль. Сейчас их развелось как собак нерезаных. Кругом шприцы валяются. Ходишь как по минному полю – боишься наступить. Они ведь все СПИДом болеют!

Отведя взгляд в сторону, Денис заметил татуировку на медвежьей лапище. Венозно-синюшное солнце с лучами. А на распухших от авитаминоза пальцах с обломанными грязными ногтями – «Лёша».

Теперь все встало на свои места. Этот сукин сын не только гребаный нарик, а еще и зэк. Интересно, за что отсидел. За педофилию, поди.

Вот теперь по-настоящему страшно. Не понарошку. Теперь Денис знал, что ему просто так не уйти. Это вам не обычный взрослый, который хочет задать взбучку маленькому хулигану. Это зэк, маньяк и наркоман.

– Да это не я кидал, это придурок один, мы ему говорили: не кидай, а он все равно за свое! – скороговоркой выпалил Денис.

– Правильно, так его! – подначивала старая горгулья. – Совсем поохерели!

«Лёша» ее словно и не заметил.

– А ты что, стоял просто? – издевательским тоненьким голоском спросил он.

– Нет, я каштаны кидал. На дорогу, а не по машине.

– Кидал на дорогу, а попал по моей машине, – ухмыльнулся Леша. Его лицо треснуло – угол рта поехал к уху.

– Нет, это не я! Отпустите! – Денис несколько раз дернулся, но снова безуспешно. Зато получил увесистой ладонью по щеке.

Голову мотнуло в сторону. В черепе как будто что-то отскочило от одной стенки и ударилось о другую. Щека загорелась огнем.

– Э, отпустил его, мудило! – голос издали. Артем. Он маячил на безопасном расстоянии.

– А ну иди сюда, блядь! – проревел зэк Леша.

– Сам иди сюда, хуй вялый, я тебе глаз натяну на жопу!

Из разных укромных мест к Артему сползлись Егорка и еще несколько ребят.

– Эй, гондон, смотри сюда! – Егорка принялся размахивать над головой двумя средними пальцами.

– Козел вонючий, отпустил его! Мы номер твоей телеги запомнили! Тебя найдут! Тебе пиздец!

– Твои друзья? – обратился Леша к Денису, ощерившись.

– Мои, – с вызовом бросил тот.

– Это не мне пиздец, а вот ему! – крикнул Леша, тыкая пальцем в Дениса. – Вы его в последн…

В бычий лобешник угодил увесистый камень. Окрестности огласились ликующими возгласами. Мимо просвистело еще несколько обломков кирпича и одна уродливая коряга, которая едва не угодила в Дениса.

– Ну все, блядь! – взорвался зэк-наркоман Леша. – Жопа тебе, пиздюк! – процедил он сквозь зубы, волоча Дениса к «шестерке». – Поедешь со мной! Я тебе кишки выпущу, падла!

– Отпусти! Педофил! – Денис принялся что есть силы вырываться и лупить ногами по слоновьим Лешиным конечностям.

– Ишь какой, вырывается еще! – приговаривали бабки, с азартом наблюдавшие за процессом.

Три новых снаряда угодили по Лешиной машине, один – в лобовое стекло. По стеклу пошла трещина.

Зэк рванул на себя заднюю дверь и принялся запихивать отбивающегося Дениса в салон.

– Помогите! Помогите! – орал тот. Подошвы кед пару раз проехались по Лешиной толстой физии. Желтые зубы со сколами смачно клацнули.

Но это не помогло, а только еще больше вывело педофила из себя. Он ткнул кулаком Денису в плечо. У того перехватило дыхание. Он ударился головой о дверь с другой стороны и распластался на сиденье. Повезло, что этот гад не смог как следует размахнуться, а то точняк плечо бы вывихнул.

Дверь с грохотом захлопнулась. Машина качнулась. Леша запрыгнул на водительское сиденье, и тачка рванула с места, как ужаленный в задницу гепард. Денис увидел в окно, как ребята бегут следом, выкрикивают что-то оскорбительное и бросаются в заднее стекло чем придется.

Его увозили неизвестно куда. Мимо проносились дома, деревья, люди. Словно вся будущая жизнь уходила из-под ног. Жизнь, в которой не будет уже ничего. Не будет потому, что тебя сейчас замочат. И не просто замочат, а замучают насмерть.

Тебя ждут боль и отчаяние, Денис. Твои полуистлевшие останки обнаружат в подвале заброшенного гаража на окраине города лет через пятнадцать. Родители собьются с ног, а милиция ничего не будет делать, потому что им все равно. Тебе тоже будет все равно. Ты не будешь ни чувствовать, ни думать. Вокруг тебя сгустится тьма. Но и об этом ты не узнаешь. Артемка и Димон через полгодика тебя забудут, словно ты был частью другой, далекой жизни, которая со временем все больше затягивается мутной мглой. В конце концов они вообще забудут, как тебя звали!

– Теперь, сучонок поганый, пеняй на себя, – слышишь ты отдаленный голос, похожий на рокот грозы.

Твои глаза застилает пелена слез. Ты ни черта не видишь. Вытираешь слезы, но они тут же снова набегают. Деревья, фонарные столбы, заборы – все теряет очертания и превращается в разноцветное месиво.

Проклятый зэк-наркоман принимается… лаять!

Ты слышишь лай. Ты сквозь слезы видишь, как Лешу сотрясает крупная, резкая дрожь.

Эпилептический припадок? Денис сам этого никогда не видел, но слышал от взрослых: если эпилептик не примет вовремя лекарство, то станет так биться, что даже двум здоровым мужикам его не удержать.

Машину подбросило на ухабе. Лязгнули железки, россыпью отрикошетило барахло в бардачке.

Зэка Лешу сотрясал кашель. Казалось, он сейчас выплюнет наружу легкие, его грудная клетка треснет – и из нее в лобовое стекло ударит кровавый фонтан.

Автомобиль перелетел через бордюр и вмазался в переполненный мусорный бак. Тухлые вонючие отбросы со смачным шлепком заляпали лобовуху. На стекло тут же слетелись вечно голодные мухи.

Денис почувствовал, как непреодолимая сила рывком тащит его вперед и погружает лицом в спинку переднего сиденья, а потом отшвыривает назад, как разозлившийся ребенок любимую игрушку, которая случайно сломалась.

Леша затих и не шевелился, уткнувшись окровавленным лицом в руль.

Денис мотнул головой, чтобы прийти в себя. Элементы окружающего мира нехотя, со скрипом возвращались на свои места.

Теперь у него появился шанс. Шанс вырваться из клещей смерти. Сбежать от этого маньяка-садиста, любителя маленьких мальчиков.

Денис, не отводя перепуганного взгляда от неподвижной горы мяса на переднем сиденье, принялся шарить трясущейся рукой по двери в поисках ручки.

Хрен там. Мудило открутил ручку, так что изнутри дверь было невозможно открыть. Никаких шансов. С другой дверью та же бодяга.

Этот субъект и вправду убийца-извращенец. Заманивает своих жертв и увозит черт знает куда.

Зато оконные ручки он снять не догадался.

Денис принялся крутить ручку. Ему сразу стало понятно, почему ее не нужно было снимать: она была такая тугая, что едва поддавалась.

Он нажимал что было силы. Стекло с возмущенным визгом рывками опускалось. От этого звука мурашки бежали по спине и хотелось стиснуть зубы.

Тело на водительском сиденье шевельнулось.

Твою-то мать!

Денис выжимал из себя все что мог.

Из горла маньяка выполз, как ленивый червяк, сдавленный хрип. Потом было протяжное, мучительное мычание.

Давай же, сучье окно! Открывайся!

Стекло только еще сильнее упиралось и визжало, как свинья.

Осталось чуть больше половины. Недостаточно, чтобы выбраться наружу.

Леша приподнял залитую кровью башку, но она тут же снова глухо стукнулась о руль. Автомобильный гудок коротко ругнулся.

Давай, давай, чтоб тебя!

Леша опять замычал и вяло покрутил головой из стороны в сторону. Кашлянул взрывным кашлем. Несмотря на почти полностью открытое окно, салон заполнился кислыми миазмами, от которых у Дениса зарябило в глазах. В желудке началось беспокойное шевеление.

Рвота подступила к горлу.

Леша снова кашлянул. И за этим опять последовал выброс тухло-кислого газообразного вещества. Оно пахло, как протухшая капуста, превратившаяся в жидкое бурое месиво. Плотность зловония стала такой высокой, что, казалось, его можно было потрогать.

Обдирая грудь и живот о верхний край стекла, Денис головой вперед вынырнул из машины. Ему чудом удалось ничего себе не сломать.

Едва он успел подняться на четвереньки, его вырвало. Весь обед – картофельное пюре, котлета, свежие огурцы с бабушкиного огорода, яблоко, вафли, чай – все вперемешку, воняя горькой желчью, блином разлилось по земле.

Аппетитно. Почти пицца. Как та, которую по телику рекламируют, но которую никто из простых смертных никогда в глаза не видел.

Силы покинули Дениса. Стоя на четвереньках, он обливался потом, дрожал и тупо пялился на свою блевотину. Случись это дома (а такое бывает, когда что-нибудь не то съешь), первым позывом было бы упасть на кровать и уснуть. Сейчас Денис с удовольствием улегся бы прямо здесь, в сухой пыли, рядом со своей рвотой, чтобы забыться беспробудным сном.

Из салона донеслось мычание, похожее на отдаленный сигнал поезда. Клацнула ручка двери. Клацнула во второй раз. В третий. Дверь распахнулась. Тело, совершая неуверенные движения, попыталось выбраться наружу.

Денис поднялся и дал деру в обратную сторону, чтобы поскорее встретиться с ребятами и ощутить себя в безопасности. Почувствовать себя хотя бы среди людей.

В это самое мгновение Леша, заходясь в новых приступах кашля, вывалился наружу.

Денис не настолько обессилел, как ему показалось сначала. Он быстро набрал скорость и понесся на всех парусах вдоль желтого школьного забора.

Из двора ему навстречу вынырнули приятели. Вся компания была в сборе, Артем и Егор впереди. Увидев Дениса – перепуганного, бледного как смерть, глаза размером с блюдца, но живого и, похоже, здорового, – все остановились и разинули рты. Похоже было, что на этом свете его уже не рассчитывали встретить.

– Брат, ты живой!

– Он тебя не бил?

– Он тебя не насиловал?

– Домогался? Я слышал, маньяки – они такие.

– Как ты убежал-то?

– Ну ты кру-у-у-у-ут!

– Мужи-и-и-ик!

– Так че, как ты от него смахался?

Денис рассказал.

Все внимали с раскрытыми ртами.

Почти все.

Только какой-то мелкий в последних рядах пискнул:

– Не трынди! Он тебя сам отпустил!

– За слова в ответе? – рыкнул на него Дениска. – Забейся!

Ребятня расступилась, как морские волны перед Моисеем, а с двух концов оголившегося дна стояли друг напротив друга Денис и какой-то шестилетний сопляк.

– Давай на штуку спорнем, – предложил Дениска и протянул мелюзге руку.

– Не, не буду, – сразу пошел на попятную тот и помотал нестриженой гривой.

– Думаешь, он еще там? – спросил кто-то.

Компанию накрыл колпак неловкого молчания.

– А давайте поглядим, – поступило осторожное предложение.

– А пойдемте! – поддержал инициативу Артем. – Если что, уложим пидораса на обе лопатки как нечего делать. Дениска, вон, один справился. – Он одобрительно похлопал друга по плечу.

Батальон вооружился тем, что сумел добыть в радиусе десяти метров. В основном это были уродливые коряги, но кому-то посчастливилось найти и пару обрезков арматуры.

В суровом воинственном молчании пацаны двинулись по тропе войны. Казалось, вся улица смолкла, услышав их грозную поступь. Тетки в квартирах перестали греметь кастрюлями, выключили краны и захлопнули окна. Младенцы перестали плакать. Перевозбужденные коты прекратили переругиваться. Деревья больше не шумели.

Назревало нечто решительное.

Машина стояла на прежнем месте, у перевернутого мусорного бака. Водительская дверь настежь. По лобовому стеклу и крыше растеклись смердящие от летней жары отходы.

Зэка по имени Леша нигде не было.

Все принялись озираться: вдруг выскочит из-за угла и свернет кому-нибудь шею? Или повалит одним ударом на землю, а потом прыгнет задницей сверху. Кости – хрусть! – и все. Нелепая смерть, вот те крест.

– Смотгите, Пепс! – воскликнул картавый, толстый и побритый наголо пацан пятнадцати лет по имени Ромыч. – Давайте его поймаем, сучагу эту!

Все повернули головы туда, куда тыкал сосискообразным пальцем Ромыч. Гребаный Пепс маячил вдали, в сквозном тоннеле дворов между одинаковыми панельными пятиэтажками. Доколебался до какой-то пятилетней малышни.

– Давайте его в тачку затолкаем и закгоем! – придумал жестокую казнь Ромыч. – Сам напгосился, дебил пгидугошный, бля.

На такую потрясную выходку нельзя было не согласиться. Тем более что Пепс заслужил. В следующий раз не будет товарищей подставлять. Впрочем, они бы и так с ним это сделали, даже если бы он не провинился. С кем, как не с Пепсом. Даже когда он ничего плохого не делал, его держали за мальчика для битья. Столкнуть кого-нибудь в яму – Пепс. Песка за шиворот насыпать – Пепс. Толкнуть на идущую мимо бабку – тоже Пепс.

Что ж, ничего не поделаешь. Вертлявый трескучий упыреныш одной своей безумной рожицей с глазами навыкате располагал к тому, чтоб его унижали. В каждой компании есть свой неудачник. Его каждую минуту смешивают с дерьмом, а он все равно здесь, никуда не уходит. Даже, похоже, не обижается.

Итак, закрыть Пепса, дождаться психованного водилу и понаблюдать из-за соседнего угла, что произойдет. Но сначала любителя кидаться камнями по машинам надо изловить.

Захват решили проводить группами. Одна заходит с одной стороны песочницы, другая с другой, а третья караулит здесь, чтобы отрезать гаденышу последний путь к отступлению.

Во дворе, где он отжимал у малышей пластмассовые совочки, стояла полуразрушенная стена красного кирпича. За ней спряталась группировка из четырех человек, вооруженных палками. Среди них были Денис и Артем. Расстояние до Пепса – метров десять.

Он ничего не подозревал. Ему быстро наскучило донимать плачущих малышей, и он собрался отправиться еще куда-нибудь, чтобы вершить свои паскудные делишки. Самое время действовать. Ребята ринулись в атаку с индейскими воплями.

– Иди сюда, урод! – орал Артем, бежавший впереди всех. – Я тебя, гнида, порешу!

Пепс поначалу не врубился, что происходит. События разворачивались стремительно. Он дернулся побежать в ту сторону, где, как ему казалось, не подстерегала опасность. Артем в несколько прыжков догнал его и отвесил знатного пенделя.

Впрочем, негодяю это только прибавило скорости. Он споткнулся, но не упал, а продолжил бежать.

И тогда на первый план выступил Ромыч. Он вышел из-за ближайшего угла вместе с другими двумя амбалами диковатой внешности. Они перегородили Пепсу путь плотной жировой стеной. Ромыч выставил вперед свою мясистую лапищу, об которую со смачным шлепком ударилась рожица Пепса.

Враг народа отскочил от преграды и рухнул навзничь в лужу. Жидкая грязь полетела в стороны. Пепс барахтался в грязище, словно выброшенный на мелководье окунь. Наконец он кое-как выполз на сушу и принялся как ни в чем не бывало отряхиваться. Ромыч схватил его за шиворот и, брезгливо держа на расстоянии вытянутой руки, понес в сторону брошенной уголовником «шестерки». Пепс болтал конечностями, визжал по-собачьи и матерился, но все было бесполезно. Если Ромыч решил что-то сделать, то он уж верняк сделает.

Все вышли из своих укрытий и принялись издеваться над плененным: кричать ему в уши, отвешивать пинки и подзатыльники, тыкать палками в бока.

Ромыч опустил его на ноги, а затем ловкой подсечкой усадил задницей прямо в то, что было когда-то обедом Дениса. Его окружили со всех сторон, лишив малейшей возможности удрать. Он даже подняться на ноги не мог: как только он пытался это сделать, его толкали ногой в грудь и возвращали в исходное положение.

– Глянь, есть там ключи-то в машине?

– Есть, вот они.

– А толку-то? Изнутри все равно можно через окно удрать.

– Так давайте все ручки оконные свинтим к херам, а ключи выкинем. Пусть и сидит там всю жизнь.

– Ага, это ты дельно придумал.

– Мой папа вас закопает, подонки!

– Захлопни пасть, а то я тебе ее зашью! – Толчок ногой в лоб.

Пепс быстро смекнул, что на дешевые понты здесь никто не поведется. На самом деле его всемогущий папа лет пять назад скрылся в неизвестном направлении. Все об этом знали.

Пепс решил сменить тактику.

– Ну ребята-а-а-а-а! – заныл он, скорчив противную плаксивую гримасу. – Ну отпусти-и-и-и-ите! Извините меня, пожа-а-а-алуйста! Я больше так не буду-у-у-у-у!

Этим он только повеселил остальных.

– Пришло время расплачиваться за грехи, говна кусок!

– Да что я сделал-то?! – искренне недоумевал он.

Впрочем, объяснять ему никто ничего не собирался. Обойдется, падла.

– Ладно, давайте гучки изнутги снимать, – руководил процессом Ромыч, – пока этот хег не вегнулся. С пегедних двегей тож не забудьте, а я эту сучагу покамест подегжу под пгисмотгом.

Вся толпа ринулась закрывать наглухо окна и свинчивать ручки. Это оказалось не так-то просто. Прутья арматуры пригодились.

Улица по-прежнему помалкивала. Ни одна старуха не высунулась сделать замечание вошедшей во вкус ораве малолеток. Престарелый кореец, возвращавшийся из хлебного, хотел пройти мимо, но раньше свернул за угол от греха подальше.

Лихой удалец с кудряшками вскочил на багажник, принялся вытанцовывать и напевать:

– Хоп-хэй, ла-ла-лэй! Просто позови блядей!

«Шестерка» весело раскачивалась в такт.

– Давайте быстгей! – подгонял Ромыч, то и дело возвращая Пепса в исходное сидячее положение.

– Жирный гомик! – орал тот. – Я тя убью! И всю твою семью! Закопаю живьем!

Толпа суетилась вокруг несчастной «шестерки», которая под напором стаи дикарей ходила ходуном.

– Бля, ребята, в багажнике кто-то есть!

– Да ладно тебе!

– Да я серьезно! Кто-то стукнул только что… Вот, еще раз, слышал?

– Да не стучал никто, тебе показалось.

– Тихо все, козлы!

– От козла слышу!

– Да заткнитесь нах, я сказал!

Все прикрыли рты и прислушались.

Ничего.

– Да что вы хегью стгадаете, в натуге! Давайте в темпе, пока мусога не пгиехали.

В крышку багажника что-то стукнулось. Потом еще раз.

– Я ж говорил! Говорил, мля!

Все переглянулись, хлопая глазами.

– Попадос, ребята, – сказал Артем, почесывая затылок. – Дениска не первый, кого этот хрен похитил.

– Откроем?

– Давайте.

– Нет, стойте! А вдруг там животное какое опасное?

– У нас опасные животные не водятся, дебил.

– Сам дебил. Я передачу по телику смотрел – показывали, что новые русские, богачи… ну, которые в малиновых пиджаках, с цепями, с распальцовкой… ну, вы поняли…

– Ну, мы поняли, поняли! Ты ближе к делу давай!

– Они себе всяких пантер и ягуаров заводят, а эти потом сбегают и шастают.

– Ха-ха! Ну ты лох! Буржуины на «шестерках» не ездиют!

– А может, он их контрабандой перевозит и продает!

– И то правда. Все может быть.

– А давайте откгоем и Пепса туда закинем, – предложил Ромыч.

– А что, дельная мысля. Только быстро надо, чтоб это вот самое, что там сейчас стучится, выпрыгнуть не успело.

– Ясный кгасный.

– Мужики, тут замок в какой-то слизи. Я не буду его трогать.

Стук.

– Ищите, чем вытегеть, че стоите!

– Вон, в параше ветошь какая-то валяется. – Из мусорного бака уныло свешивались тряпки, покрытые подозрительными желтыми пятнами.

– У меня платок есть, – вспомнил Денис и извлек из кармана носовой платок размером с парус, в зеленую клетку.

Багажник оказался незаперт. Стоило нажать кнопку – и крышка откинулась наверх. Изнутри вырвалось густое, почти видимое облако ядовитых кишечных газов с примесью подтухшей кислятины.

Там был человек. Вроде как мертвый. Мужик лет сорока или сорока пяти, лысоватый. Лежал с подогнутыми коленями и поднятыми вверх руками, словно говоря: «Сдаюсь!» Вздувшееся синевато-зеленое лицо было похоже на мешок, набитый ватой. Брюхо тоже раздулось. Глаза закатились, рот приоткрылся.

Крышка распахнулась, впустив в багажник жаркий летний воздух, пахнущий пылью, зеленой листвой и помойкой. Внутри жмурика что-то булькнуло.

– Да он не жилец, – сказал кто-то после длинной, тягучей паузы.

– Да-а-а-а-а, Дениска, повезло тебе, а то лежал бы сейчас с ним вместе.

– Ребята, какой же он мертвый, если он СТУЧАЛ В КРЫШКУ?!

– Да не стучал он! У тебя галюники!

Рука мужика дернулась. Послышался скрип замлевших мышц. Рот приоткрылся еще шире, и обитатель багажника смачно рыгнул.

– Мать твою налево, да что тут творится?!

Пока «труп» с влажным хрустом разминал нижнюю челюсть и делал судорожные движения одной рукой, толпа шаг за шагом отступала от машины. Всеми овладела паника. Никто ничего не понимал.

– Труп оживает! – закричал Артем не своим голосом. – Он живой мертвец! Я вам точно говорю! ЭТО ЗОМБИ!

– Мужики, атас! – поднял тревогу Егорка и ткнул пальцем в сторону двух немецких бараков. – Он возвращается!

Оттуда, из грязного замусоренного двора, к машине дерганой походкой направлялся уголовник-маньяк Леша. Его руки неуклюже сбивали белье с протянутых между турниками веревок, которые попадались на пути. Он двигался, словно марионетка, управляемая пьяным в стельку кукловодом. Колени не сгибались. Глаза стали почти полностью черными. Сквозь свой звериный оскал он фыркал и пускал слюни.

– Паца, да вы гляньте на него! Точно псих ведь!

– Он не псих, он тоже ЗОМБИ! – кричал Артем, вне себя от ужаса. – ЗОМБИ! ЗОМБИ! Бежим! Укусит – станешь таким же!

Когда между ребятами и зэком Лешей (или что бы это ни было) оставалось метров десять, всеобщее внимание снова привлек «труп» в багажнике.

– Смотрите! – выкрикнул один из пацанят, тыча пальцем внутрь багажника, и с воплями: – Мама, мама, спасите! – бросился бежать.

Оба глаза «трупа» открылись. Две щели между опухшими веками. И то, что было там, внутри щелей… Оно, черт возьми, ДВИГАЛОСЬ! Эти мутные-мутные белки, покрытые черными пятнами, переводили взгляд с одного лица на другое!

Нижняя челюсть дернулась, выпустив наружу утробное кваканье и еще одно облако тошнотворного газа.

Теперь бежать бросились все.

Почти.

Ромыч схватил за шиворот оторопевшего Пепса, засунул в багажник и захлопнул крышку. Эхо, хлопая вороньими крыльями, перелетело через школьный стадион.

– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!! ВЫПУСТИ МЕНЯ-А-А-А-А! – до хрипоты надрывался Пепс. – ВЫПУСТИ, МРА-А-А-А-АЗЬ!!!

Но Ромыч уже дрожащими руками вставлял в замок ключ, чтобы запереть багажник. Тот, у кого в руках до сих пор была связка ключей, просто бросил ее на землю, убегая. А Ромыч «подобгал». Когда дело было сделано, зэк Леша был уже совсем рядом. Стало слышно исходившее из его нутра зловещее урчание.

– Ромыч, беги! – орал Егорка издалека. – Беги, быстрей!

– Иначе станешь как он! – севшим голосом каркал Артемка.

И Ромыч припустил. От вида его бегущего всем всегда было смешно. Так драпают толстяки в мультиках, ритмично размахивая кулачками и выбрасывая вперед колени. А у этого еще и брюхо вечно вываливалось из-под футболки.

Но сейчас никто не смеялся.

Машина тряслась так, словно некое огромное существо пыталось ее с себя сбросить. К воплям Пепса, похожим на крики предсмертной агонии, примешались низкие гортанные причмокивающие звуки.

Зэк Леша некоторое время стоял позади машины. Он ревел, как животное, и лупил рукой по багажнику. Три безумных голоса слились в одну сатанинскую какофонию.

Потом Леша схватил кусок помойной гнили с крыши. Тявкая и дергаясь, он размазал месиво по своему лицу. Затем принялся царапать его нестрижеными черными ногтями. Полилась кровь. Он ревел и визжал так, что казалось: еще чуть-чуть – и листья на деревьях завянут от нежелания жить.

Он шагнул в сторону и, все так же дергано передвигаясь, ринулся куда-то через дворы.

Тем временем жалобные хрипы Пепса прекратились. Из запертого багажника доносилось лишь приглушенное чавканье.

– Зря ты с ним так, – бесцветным голосом сказал Егорка Ромычу.

Тот промолчал. Он еще некоторое время смотрел на неряшливую, закиданную мусором «шестерку» с открытыми настежь дверями. Его лицо, обычно живое и подвижное, окаменело.

Он развернулся и побрел домой.

Денис обулся в кеды, сбежал вниз по лестнице и постучал в Артемкину дверь. Никто долго не открывал, но внутри был слышен телевизор. Поэтому Денис продолжал стучать, пока Артем не подошел и не посмотрел в глазок. Через несколько секунд его раздумий дверь открылась.

Вид у Артемки снова был смурной. И он почему-то избегал смотреть Денису в глаза.

– Выйдешь?

– Нет, сегодня не пойду.

– Ну, хоть на часок.

– Не хочу.

– Хреновое у тебя настроение опять, я смотрю.

– Пожалуй. Не очень.

– Давай хотя бы на лавке посидим минут двадцать, потрещим.

– Ну, ладно. Спускайся, сейчас приду.

Странное поведение, ей-богу. Он что-то явно скрывает. Надо вывести его на чистую воду.

– Почему не хочешь выходить последние дни? – спросил Денис, когда Артем пришел.

– Не хочу – и все.

Расколоть его будет непросто, подумал Дениска.

– Я тебя не понимаю. Что происходит?

– Пока ничего.

– Что значит – пока?

– Это значит, что пока все спокойно.

– А должно быть неспокойно?

– А ты не видишь, что творится?

– Не совсем тебя понимаю.

– Ща я объясню, раз ты такой непонятливый! – Артем начал злиться. – Тебя совесть не мучает?

– Насчет Пепса?

– Да!

– Хреново вышло, – признал Денис.

– А кто в этом виноват?

– Ромыч, жирный мудак, кто же еще.

– А я бы сказал, что виноват ты.

– Почему это я?! – У Дениса внутри заскребло от мысли, которой он больше всего боялся.

– За кого мы мстили, когда ловили Пепса? – спросил Артем. – Кого Пепс подставил, когда бросался камнями по машинам? Наконец, КТО стоял, разинув клюв, когда этот психованный хрен прибежал, а? Не ты ли это был? – Артемка ткнул Денису в нос указательным пальцем. Потом еще раз и еще, приговаривая: – Ты! Ты! Ты!

– Отвали! – Денис ударил его по руке. – Я, что ли, знал, что так выйдет? Я знал, что Ромыч такой отморозок? Я знал, что от Пепса такие проблемы будут?!

– Теперь Пепс точно один из них. – Артем уселся на скамейку, помрачнел и как будто сдулся.

– Из кого – из них?! – Дениса порядком бесила вся эта чушь про оживших мертвецов, которую нес Артемка. Пафосный дурак.

– Зомби – вот кого.

– Да задрал ты уже своими гребаными зомби! – вспылил Денис. – Сколько можно, в натуре?

– Ты что, не видишь закономерности? – Артем снова встал с лавки и подступил к нему вплотную. – Сначала жмурики со склада в овраге сбежали, потом эта убитая соседка нарисовалась. Ты что, не понял, что она была закопана на той даче, а потом ушла?

– Но с чего вдруг она-то ожила? – не понимал Денис. – Просто так, что ли? Потому, что тебе хочется, чтобы оно так было?

– Все очень просто. Дерьмище, которое разлилось на складе, вытекло и спустилось по склону на дачу к дядь Юре. А там труп его жены лежал. Я знаю! Я эксперимент провел!

– Что еще за эксперимент? – насторожился Денис. Он задницей чуял: этот дебилоид натворил «делов». – Колись.

И Артем рассказал.

Идея об утечке жидкости на дядь Юрину дачу пришла ему в голову за день до похорон Димонова деда. Он почти не сомневался, что жижа каким-то образом оживляет трупы. Оставалось только доказать это самому себе. Но как?

Он помнил: на складе осталось еще очень много жидкости в разбитых склянках. Надо взять образец и проверить его на чем-нибудь. Или на ком-нибудь.

Нужна была удобная тара, из которой бы не просочилось ни капли. Которую можно было бы без опасений носить в кармане до тех пор, пока не подвернется подходящий случай.

Он отправился шататься по местным магазинам хозтоваров. Магазинов, в общем-то, было немного – три, два из которых были заперты на амбарные замки. На двери третьего за стеклом висела надпись: «Отошла на 15 минут». Артем околачивался у входа часа два, надеясь, что хотя бы в этом, последнем знакомом ему магазине найдется то, что нужно.

Продавщица так и не вернулась. Кто знает, может, со вчерашнего дня. Или с прошлой недели. Хорошо так отошла. Как бы не в мир иной.

Что теперь делать? Чертову герметичную пробирку нужно где-то найти. Вероятно, спереть. Но где?

И тут его осенило: школа!

Он вспомнил, как на уроке природоведения молодая учительница показала детям баночку с заспиртованным человеческим выкидышем. Ничего интереснее никто в жизни не видел. Учительницу потом просили показывать эту баночку снова и снова.

Странное птицеобразное существо. С большими закрытыми глазами. Трогательно свернувшееся в комочек. С маленькими-маленькими ручками и головой такого размера, что несчастный уродец не смог бы ее даже приподнять.

Где эта штуковина – баночка с эмбрионом – хранится?

В лаборантской. Артем помнил, как учительница исчезала за дверью комнатки, чтобы вернуться с заветной баночкой и вертеть ею перед выпученными от восторга детскими глазами.

На баночке герметичная крышечка, которая ни одной капле не дает просочиться наружу. Это аккурат то самое, что нам нужно.

Мамка Пепса подняла кипеж часов в девять – начала ходить по соседям, спрашивать у детей, не видели ли ее ребенка. Дети условились говорить полуправду: мол, видели, но было это в последний раз в обед. Он, мол, тусовался с ними, но потом куда-то ушел и запропал. С тех пор, дескать, на глаза больше не попадался.

Никто не раскололся.

Приходила она и к Ромычу. Тот отрицательно мотал головой, насколько это позволяла толстая шея, а мысленно ухмылялся. Никакой жалости к этой женщине, одинокой матери, он не испытывал. Впрочем, он ни к кому никогда не испытывал жалости.

К десяти часам к поискам подключились соседские тетки. Обыскали все окрестные дворы и ближнюю часть оврага. Опросили шпану, которая хлестала пиво в подворотнях.

Ничего. Пепса след простыл.

Они много раз прошли мимо брошенной и уже частично раскуроченной машины, и ни у кого даже мысли не возникло, что пропавший ребенок может находиться здесь, совсем рядом – вот прямо в этом самом багажнике.

В сердцах мучителей Пепса поселилось беспокойство. Каждый чувствовал себя виноватым (ну, кроме Ромыча). И всем было страшно (тоже кроме Ромыча). Каждый представлял себя на месте Пепса. Им представлялось, как их самих запихивают в душный багажник, где лежит это.

Всем было не по себе.

Но не Ромычу.

Пепсова мать к одиннадцати вечера, когда стемнело, совсем не находила себе места. Она плакала, причитала, умоляла найти ее сыночка. Приехали менты, которых она вызвала часа четыре назад. Принялись лениво расспрашивать, что да как, а она не могла ни слова внятно сказать. Ей представлялось, как мужики с внешностью чеченских террористов раскурочивают ее дитятко на органы. Или как увозят в Турцию, чтобы сделать там сексуальным рабом какого-нибудь мафиози-извращенца.

Двор гудел. Человек двадцать взрослых встревали в ленивую беседу ментов с безутешной матерью, давали бесполезные советы, о чем-то рассуждали.

Дети не высовывались из квартир. Родители отправили их спать, но уснуть никто не мог. «Ну и натворили мы делов», – думал каждый из них.

Почти каждый.

Кроме Ромыча – толстокожей разжиревшей рептилии. Ему было все равно.

До определенного момента.

Ближе к двенадцати в башке что-то щелкнуло. Глубоко-глубоко под толстой шкурой нечто шевельнулось. Нет, не сочувствие, не жалость и не чувство вины. Беспристрастный, близкий к научному интерес и немного инстинкта самосохранения.

Это ведь он сделал. Это ведь Ромыч запихал парнишку в багажник, забрал ключи и убежал. И теперь эти ключи лежали у него под кроватью. Ключи к разгадке исчезновения Пепса. А тот тухнет в провонявшем багажнике и даже не догадывается заорать и привлечь внимание. Потому что тупой.

Надо его выпустить, пока не сдох.

Ромыч не хотел быть виновным в убийстве. Из чисто практических соображений.

Он поднялся с кровати, напялил мешковатые треники и футболку, нашарил под кроватью ключи от машины.

Мама с бабушкой торчали во дворе вместе с соседями и ментами.

Сейчас он откроет чертов багажник, вынет оттуда полуживого от недостатка кислорода Пепса, встряхнет его как следует и пригрозит: ты гулял и забыл, мол, о вгемени; мамке так и скажешь; ляпнешь чего лишнего – отогву, мол, яйца, и заставлю сожгать; в конце концов, сам виноват; вел бы себя как человек – никто бы тебя пальцем не тгонул.

Да, Ромыч так и сделает. Идеальный план. Должно сгаботать. Как часы.

Отодвинув от порога кота, он вышел из квартиры, затем из подъезда, потом пересек полный людей двор, где на него никто не обратил внимания, и направился в сторону брошенной машины.

«Шестерка» стояла на прежнем месте. Двери нараспашку, багажник закрыт. Вокруг – купол тяжелого-тяжелого молчания.

В десяти шагах от машины ноги сами остановились. Ромыч впал в ступор.

Что если этот придурок, который похитил Дениску, еще там? Притаился на заднем сиденье и поджидает новую жертву.

Ромыч поднял с земли камень поувесистей и бросил в заднее стекло. Камень проделал в стекле дырку и исчез внутри. От неожиданности маньяк должен был бы подскочить, ругнуться. Или зашевелиться хотя бы. Заерзать.

Но нет. Тишина, и ни малейшего движения.

А может, он караулит за углом?

Нет, тогда он уже напал бы. Он же псих.

Ромыч направился к машине, стараясь не производить шума и не дышать. Даже дорожные камешки не скрипели под подошвами.

Превозмогая желание развернуться и убежать обратно домой, он с расстояния в несколько шагов заглянул на заднее сиденье.

– Тебе чего там надо? – огласил улицу властный стариковский голос.

Ромыч от испуга подпрыгнул и обернулся.

Сзади стоял, по-ковбойски уперев руки в бока, сухощавый лысый дедок. Он ждал ответа, жуя беззубым ртом. От этого клиновидная бородка смешно поднималась и опускалась.

– Да ты че пугаешь-то, дед! – воскликнул Ромыч. – Больной либо?

– Я спрашиваю: тебе что понадобилось возле чужой машины? – не унимался тот. – И не надо со мной на «ты»! Я в сталинских лагерях лес валил, когда твоих родителей еще на свете не было.

– У нас пацан со двога пгопал… – начал объяснять Ромыч.

– А чего картавишь? Недоразвитый, что ли?

– Дед, это вообще твоя машина?

– Может, и моя.

– Ни хега это не твоя машина! Пошел на хег отсюда! Без тебя пгоблем хватает.

– Я тебе щас шею намылю, гаденыш! – Старик бросился на Ромыча, но тот одним движением руки отмел его в сторону, словно надоедливое насекомое.

– Никакого уважения к старшим! – разобиделся сморчок и еще больше скукожился. – Совсем пооборзели, паскуды малолетние.

– Иди куда шел, а то хуже будет, – посоветовал Ромыч.

Бубня что-то под нос про то, какая «нынче гнилая молодежь пошла», старик растворился в темноте дворов.

Ромыч наклонился над багажником и позвал:

– Пепс!

Молчание.

– Пепс, ау, гондон!

Внутри кто-то завошкался.

– Ты там, пгидугок? Ответь – и будешь жить.

Из багажника пискнул детский голосок. Такой звук бывает, когда ребенка душат подушкой.

Ромыч несколько раз стукнул по крышке.

В ответ стукнули один раз.

Значит, жив. Слава яйцам.

Он достал из кармана ключи и открыл багажник.

В тусклом свете отдаленного фонаря едва различались очертания маленького скрюченного тела. Любитель кидаться камнями по машинам разминал затекшие конечности.

Повезло.

– Вылезай давай, – приказал Ромыч. – Тебя уже весь двог обыскался, а ты тут балду пинаешь.

Через бортик перекинулась синюшная, припухшая детская нога.

В этот самый момент единственный фонарь на улице погас. На Ромыча навалилась тьма. Требовалось время, чтобы глаза привыкли.

Вместе с тщедушной фигуркой Пепса из багажника поднялось облако настолько тухлого смрада, что Ромыча чуть не вырвало обильным ужином. И как только Пепс там не задохнулся за столько времени?

Тот опустил ноги на землю и принялся поскуливать. Вонзив пальцы обеих рук в волосы, похожие на щетину зубной щетки, он стал расчесывать кожу на голове. Чесал так, словно у него в волосьях завелся рой бешеных вшей. Ромычу показалось, что у Пепса голос… какой-то не такой. Детский писк, но… охрипший… огрубевший… простуженный… Черт его знает, как это описать.

– Ты чего? – спросил Ромыч, когда Пепса начало колотить.

Наверное, одурел за несколько часов. До Москвы за это время доехать можно, а мелкий сидел, сложившись в три погибели, и нюхал тухляк.

Пепс не отвечал. Его колотило так, словно в тщедушное тельце вселились бесы.

– Да че ты завелся-то? – Ромычу становилось все страшнее. – Все ногм… все ногмально. Маман тебя во двоге ждет. Только пгедупгеждаю: кому-нить скажешь пго то, что было, – капец тебе, щенок… Да че ты истегишь-то, дебил?!

Пепса крутило. Казалось, сейчас наружу через рот вылезет зараженный бешенством бабуин.

Ближний фонарь мигнул несколько раз, а потом включился.

Ромыч ощутил себя частью какого-то неведомого, неимоверного кошмара, откуда нет пути назад. Ельцин, маньяки, насильники, террористы, убийцы, наркоманы, торговцы органами – все это был легкий салатик в преддверии основного блюда.

Пепс раздирал руками вовсе не волосы и не кожу, а кроваво-белесое полужидкое месиво.

Неожиданно он прекратил колотиться, извиваться и хрипло скулить.

На Ромыча уставились безжизненные, подернутые мутной пленкой глаза. Челюсть свесилась, обнажив неровные ряды зубов, обрамленные рваными ошметками щек. Футболка была залита кровью.

Это наверняка сотворил тот урод, который лежал в багажнике. Не иначе. Ни хрена он не мертвый был. Живее всех живых.

– Ты только… – Ромыч понятия не имел, что делать. Что же теперь будет…

Может, он сам себя изуродовал в припадке?

А что у него с головой? Боже, да тут куски мозга торчат наружу!

На разворошенной животными и бомжами помойке активизировались и закопошились крысы, почувствовавшие запах крови.

А Пепс стоит и смотрит.

Все бы можно было стерпеть, но не этот пристальный взгляд мертвых глаз. Пепс как будто уже и не Пепс, а другой кто-то. Какая-то зараза из иного мира.

Это был взгляд самой смерти.

Ромычу хотелось опрокинуть ЭТО ногой обратно в багажник и снова запереть. И никогда больше не выпускать. Пробить в крышке дырку и затопить водой. Или бензина туда налить и поджечь, пусть это дерьмо сгорит к чертям.

Пепс наклонил голову. Теперь он таращился исподлобья, улыбаясь своей вечной улыбкой рваных щек.

Он выбросил вперед руку. Дерганый, прерывистый, кукольный жест.

Толстяк отпрянул. Пепс ринулся на него, рыча по-собачьи.

Ромыч споткнулся о подвернувшийся некстати бордюр и рухнул навзничь.

И где этот чертов дед с бородкой, поборник справедливости? Где вообще люди? Почему ни в одном окне свет не горит?! Почему помощи нет, когда она нужна?!

Пепс мигом подлетел к нему, но в прыжке натолкнулся на выставленную вперед подошву ботинка. Ромыч что было силы отшвырнул маленькое чудовище ногой, и оно укатилось под кусты на другой стороне дороги.

Толстяк вскочил на ноги. Пепс дергался и извивался, пытаясь высвободиться из буйных зарослей неокультуренных кустарников.

Нет, это не может быть живой человек. Живые с такими ранениями – уже ни хрена не живые, вот те крест.

Ромыч еще пару секунд стоял в ступоре и наблюдал, как ходит ходуном растительность. Только он собрался сделать ноги, холодная-прехолодная цепкая рука выстрелила из багажника и вцепилась в его заплывшую жиром шею.

Он попытался вырваться, но одеревенелые пальцы ухватились за самый кадык. Шею пронзила невыносимая боль. Ромыч попытался крикнуть, но звуки никак не выходили. Синяя рука все сильнее сжимала ему горло.

Удушье.

Он почувствовал, как дерьмо и моча высвобождаются, заполняют штаны, текут по ногам. Говорят, у повешенных так бывает.

Его тело задрожало от навалившейся болезненной слабости. На глаза упала пелена красного морока. Еще несколько секунд – и он рухнет на землю бездыханным. Как мешок, набитый тряпьем.

Нет, нужно бороться, мать твою так!

Он соскреб остатки утекающей жизненной силы в одну кучку и рванулся прочь, высвобождаясь из холодных клешней.

Во всяком случае, он бы так хотел. А получилось из этого только слабое подергивание, словно он был висящей на крюке освежеванной тушей, которую едва тронул порыв весеннего ветра.

Сознание начало деформироваться. Ромыч перестал понимать, кто он, где находится и что с ним происходит.

Вторая ледяная клешня схватила его за загривок и рванула вниз. На пути огромного бычьего лба встал торец крышки. Прямо в самую середину, в выпирающий замок – ХРЯСЬ!

Хруст проламываемого черепа.

А сзади в обмякшую спину вцепилась кровавая обезьяна.

Юрий сидел в кухне, допивая остатки заваренного в третий раз зверобоя. Когда не было денег купить чаю, он ходил на радиоактивный пустырь – бывший аэропорт, – собирал эти мутно-желтые цветы, высушивал и заваривал. Эта практика началась еще при жизни Лены. В июне этого года Юра не поленился: насобирал целый картонный ящик цветущих растений и развесил по всей кухне и на балконе – пусть сушатся. Чтоб на весь год хватило. До следующего лета.

Со временем он притерпелся к отсутствию чая. Быстро привыкнуть можно не только к хорошему, но и к не очень хорошему, если выбора нет. Он даже не мыл пыльный зверобой, на который гадили собаки и кошки. Просто развешивал, засушивал, а потом заваривал. Кипяток ведь, он все убивает.

Летавшая по комнате здоровенная муха долго кружила рядом, потом уселась прямо на разорванное веко, с которого еще не сняли швы.

Юрец дернулся и пролил на колени горячий отвар.

Он вскочил, опрокинув облезлую табуретку, и швырнул вслед насекомому кружку, которая улетела в прихожую и разбилась о стену.

Еще и осколки собирать теперь…

Это все дети паскудные виноваты. Если бы не они, все было бы хорошо.

– Убью тварей! – проскрипел зубами Юрий.

Ненавижу! Засуну палку с гвоздем в жопу каждому!

И он действительно хотел бы их убить. Очень хотел бы. Ведь это они довели его до такого состояния.

Он слышал, в районе стали пропадать люди, маньяк какой-то якобы завелся. Вот под эту дудку и можно придушить в укромном уголке трех маленьких гаденышей. Его, алкаша подзаборного, никто не заподозрит. Никому и в голову не придет, что это он.

А ведь правда, Юра, что тебе будет-то? Ты сам видел, как менты работают. Взятки от богатеев гребут совковыми лопатами. Прикрывают ту группировку, которая больше отслюнявит. Крышуют, типа. А то, что какой-то пьяный мудак жену свою убил и закопал, – это никого не колышет.

Наша милиция нас бережет, мать ее…

Он хотел было заварить еще зверобоя, но передумал: он уже успел на собственной шкуре убедиться в издержках чрезмерного употребления отвара. Оно снижает мужскую потенцию. Причем нехило так. Юре уже однажды довелось оконфузиться: хотел засадить одной бабе, а ни хрена не выходит. Член превратился в бесполезный аппендикс, жалкий и вялый. Потом один алконавт из местных его просветил на этот счет. Сам, видать, по опыту знал.

В этот день у Юрия был праздник: заработал пару тысяч деревянных. Спер на стройке в детском саду катушку с проволокой и подогнал одному знакомому. Не бог весть какой заработок, но на полбуханки хлеба, две картофелины и банку просроченных соленых огурцов хватит. А еще на самогонку. Мно-о-о-ого самогонки. Чтоб залиться.

Юрец достал папиросу «Казбек» (хоть что-то дешевое в этой капиталистической клоаке осталось!) и закурил, мечтательно глядя в окно и предвкушая приятный вечер.

Последнее время к нему в дверь никто не скребся. Каждую ночь он ждал, неподвижно лежа в кровати. Ждал нового кошмара. Ждал, что его вот-вот снова начнет изводить эта тварь.

Но нет. Оно не возвращалось.

Юрий подозревал, что как раз эту сволочь Петька Боевик размазал по капоту, когда пьяный в стельку пытался въехать в подъезд на полуразвалившемся корыте. Ночные визиты прекратились сразу после загадочного инцидента. Кого именно помял добрый соседский мальчик, никто не знает. Говорят, тело уковыляло прочь и никто его больше не видал…

Он курил и наблюдал за вялотекущей жизнью двора. На пыльной проплешине переругивались коты. Старуха натягивала шпагат между турниками. У ее ног стоял таз с постиранным бельем. Лавки пустовали.

Скукота.

Из подъезда вышла одна из малолетних сволочей. У Юрия дернулось зашитое веко, больно напомнив о себе.

Сволочь со скучающим видом уселась на лавку. По-видимому, ждала другую сволочь. Другая сволочь появилась через полминуты. Третья гнида пока не высовывалась. Соблюдала траур после похорон деда.

– Ну что, в котелку? – спросила одна сволочь у другой.

– Пойдем.

Они пересекли двор и скрылись за углом соседнего дома.

Мозг Юрия принялся лихорадочно перебирать возможные варианты объяснения слова «котелка». Скоро он смекнул: это ведь заброшенная котельная через несколько дворов отсюда!

Хреновы любители экстрима решили поразвлечься в месте, где, как им кажется, обитают призраки, или монстры, или…

Вот там бы их и пришить. Идеальное место. Никто даже искать не будет. Наверняка еще и подземелье есть, где тела спрятать.

А что, это дельная мысль! Почему бы не прямо сейчас?

Он одной затяжкой докурил папиросу, запил остатками зверобойного отвара со дна кастрюли, напялил лоснящиеся от грязи триканы, положил в карман перочинный нож. Окрыленный предвкушением мести, он бодро сбежал по лестнице. Как в старые добрые времена, когда слыл уважаемым человеком.

Артем и Денис должны были дождаться Егорку и остальных в их дворе, чтобы отправиться в котелку все вместе. Подходя к Егоркиному двору, они заметили в отдалении сгорбленную тощую фигуру в майке-алкоголичке. Вокруг глаза красовался огромный синячище, а красный шов был виден даже издали. Колорита добавляли свалявшиеся колтуны на голове.

– Смотри-ка, это ж дядь Юра! – воскликнул Артем. Он порывался было подобрать что-то с земли и метнуть в алкаша, но Денис схватил его за локоть и потащил прочь.

Дядь Юра не заметил их. Даже не повернул головы. Просто брел своей дорогой.

Димон не думал, куда шел и зачем. Лишь бы подальше. Подальше оттуда. После смерти деда жизнь превратилась в кошмар, которому не было видно конца. Мать просто не замечала сына, отец всякий раз отмахивался, когда тот к нему обращался. От беспрестанного крика разрывалась голова.

Наконец мать выдохлась, перестала орать и впала в тяжелое оцепенение. Она просто сидела целый день в кресле. Не отзывалась, когда к ней обращались, – просто сидела и смотрела в стену.

Димону казалось, что она вот-вот начнет приходить в себя и встанет, чтобы сходить в туалет или поесть. Но нет. Она сидела, не меняя положения и не произнося ни слова, весь день и всю ночь.

Ничего не изменилось и утром. Отец на коленях умолял ее хотя бы поесть. Клялся ей в любви, уверял, что жизнь продолжается, напирал на благоразумие: дескать, пролежни появятся; как тебя, дуру, потом лечить.

Что бы он ни делал, все натыкалось на глухую стену апатичного безразличия. Она как будто вообще не слышала его голоса. Ей было просто все равно. Ей стал безразличен весь мир. И не из-за того, что дед умер, – с этим-то можно примириться.

То, как он открыл глаза, когда гроб закрывали крышкой… то, как его корчило… и они все равно заколотили ящик, спустили вниз, закидали сверху комьями земли. А потом, через несколько дней, эта разворошенная могила с пустым гробом. Все вокруг перепачкано, грязь раскидана и размыта ночным дождем.

И его нигде нет.

В конце концов дядя Витя не выдержал, схватил жену за плечи, поднял с кресла и принялся трясти так, что у нее заклацали зубы.

– Лучше бы ты сама сдохла, мразь! – ругался он, не переставая трясти супругу. Ее нечесаная копна черных волос взметалась в воздух, словно зловещий ураган, несущий беду и разрушения.

Наконец она с невесть откуда взявшейся нечеловеческой силой вцепилась ногтями мужу в лицо. Ее руки залила кровь.

С воплем боли и отчаяния дядя Витя ударом отбросил ее обратно в кресло. Она свернулась калачиком и превратилась в бесформенную груду тряпья и волос. А он ринулся на кухню, к раковине, чтобы умыть окровавленное лицо.

Взбесившееся, больное животное!

Испуганный Димон неслышно подошел к отцу, склонившему голову над раковиной, куда стекала перемешавшаяся с кровью вода. Розовые капли разбрызгивались на белую поверхность газовой плиты, мутным дождем падали на пол.

– Пап…

Дядя Витя вздрогнул. Он не заметил появления сына.

– Пошел на хер! – рявкнул он и хлестнул Димона увесистой ладонью по щеке.

Удар отбросил ребенка в сторону, и он больно стукнулся головой о стену. Перед глазами начался звездный парад.

Димон бросил лишь один испуганный взгляд на искаженное злобой лицо чужого человека, который жил когда-то в самой глубине его отца и не осмеливался высовываться. Это чудовище после долгого сна вылезло наружу – показало свою уродливую личину, как только несчастье обрушилось на семью.

Димон бросился прочь из квартиры, захватив с собой кеды. Это было минут за двадцать до того, как во двор вышел Денис.

Когда Юрий подходил к котелке, его одолело внезапное желание отлить. Прям невмоготу стало. В последнее время с ним такое случалось все чаще. Наверное, нарушения метаболизма зашли слишком далеко. Еще и эта тяжесть в почках…

Да уж, здоровье уже не то, что раньше. Организм перестает справляться с объемами выпиваемого.

Он свернул в зеленую арку, образованную двумя кустами сирени у заросших мхом труб. К котелке сквозь заросли змейкой вилась узкая тропинка. Чуть подальше по тропинке кто-то надрывно всхлипывал.

Голос знакомый. Пригундосивание, которое Юра уже определенно слышал. Это один из них.

Он остановился, расстегнул ширинку и принялся щедро орошать грязную землю. Член жгло изнутри.

Неужто инфекцию подхватил? Только этого не хватало.

Услышав падающую на сухой ковер струю, обладатель гундосого голоса прекратил нытье.

Притаился.

Испугался, может быть.

Почему эта сволочь плачет? Странно. Они ведь только что шли сюда вместе, довольные как слоны.

Впрочем, это не имеет значения. Главное, что час гаденыша настал. И Юрию несказанно повезло, что они разделились и ему не придется одновременно гоняться за двоими.

Непривычно трезвая злость собралась внутри в плотный комок, готовый в любую секунду вырваться наружу.

Он двинулся дальше по тропинке и вышел на небольшую загаженную полянку, посреди которой расположился продолговатый бетонный блок. К удивлению Юрца там сидел не один из тех двоих упырят, а третий – тот, у которого деда недавно похоронили.

Тонкое, осунувшееся лицо лупало влажными глазами, словно сова, которую разбудили средь бела дня. Скулы, щеки, подбородок – все было мокрым от слез. На правой щеке красовалось ярко-алое пятно.

Да, видно, худо пришлось ихней семейке.

– Ну что, сопляк, – поприветствовал жертву Юрий.

У паренька задрожали тощие плечи. Обосрался, спиногрыз.

– Моя очередь развлекаться, – сказал Юрец. Он достал из кармана нож и в два прыжка преодолел расстояние до мальчишки.

Малец вскрикнул. Он попытался вскочить, но из-за стремительного приближения Юрия потерял равновесие и бултыхнулся назад. Приземлился спиной на землю за бетонным блоком.

Это движение сбило Юру с толку. Он полоснул ножиком по воздуху.

Пацан, улучив момент, извернулся ужом и побежал, едва успев подняться. Он врезался в стену из кустов и сквозь заросли дал деру в сторону двора, где были люди.

Не-е-е-е-е-е-е-ет уж, так не пойдет. За все надо платить, братец.

Юрий избрал тактику мудрого змея. Не надо было орать ничего вслед. Когда молчишь, кажешься более спокойным. Более сильным. Более страшным.

С ножом наизготовку он ринулся по тропинке в обратную сторону, намереваясь отрезать жертве путь к двору. Обогнав мальчишку, он двинулся сквозь кусты наперерез. Заметив это, гаденыш изменил направление движения и полез через кучу проржавевших консервных банок. Юрий примерно представлял себе, куда этот кролик выпрыгнет.

Продираясь сквозь заросли обратно к тропинке, он слишком увлекся и не заметил, как под ногу попался острый осколок бутылки. Стекло прошло сквозь тонкую подошву туфли и пронзило ступню.

Юрец прикусил нижнюю губу. Боль кровавой проволочной сеткой разошлась по телу.

Вот и еще один повод прикончить эту дрянь!

Перед глазами все окрасилось в красный цвет.

Он добрался до конца стены и спрятался за углом. Здесь котелку от зарослей отделял бетонный отлив. Сквозь трещины пробивались чахлые деревца. Противоположный угол примыкал к забору. Именно там должен был оказаться маленький засранец, выбравшись из зеленки. И отправиться прямо в лапы Юрия просто потому, что больше некуда.

Он спрятался за углом и замер. Пусть говнюк думает, что его больше никто не преследует. И пусть идет прямо в руки к тому, у кого, блядь, из-за него ЗАШИТ ГЛАЗ и, сука, теперь еще ПРОДЫРЯВЛЕНА НОГА! Чтоб тебя черти трахали в аду!

На Юру напало исступление. Оно оставляло мало возможностей контролировать ситуацию. Его трясло. Он готов был не только вонзить перочинный нож в горло недоноска, но и растерзать его на клочки как ссаную тряпку.

Он беззвучно вскрикнул. Изо рта к майке протянулась ниточка слюны.

Спокуха! Вот он, идет!

Соберись, мужик! Доведи задуманное до финала как положено!

Остановился на полпути, гондон штопаный. Что-то заподозрил. Выжидает.

Юрий стиснул зубы от боли в стопе. Он вышел из-за угла и, прихрамывая, кинулся на мальчишку.

Тот просочился сквозь узкий пролом в стене и скрылся в сырых недрах котельной. Бег по битому кирпичу быстро стих в глубинах огромного сооружения.

Юре некоторое время не удавалось протиснуться в извилистую трещину. Острые края обломанных кирпичей расцарапали грудь и спину.

Оказавшись внутри, он принялся искать пацаненка потемневшими от гнева глазами.

Том и Джерри, блин. Только здесь все всерьез!

Всерьез, блядь, слышишь, маленький гондон?! Ты ответишь за мой воспалившийся глаз! Ты ответишь за мою проткнутую насквозь ногу! Ответишь за все сполна, паскудный ты плюгавый прощелыга!

Чертова котельная… Да тут черт ногу сломит, в этих лабиринтах…

Димон по обломанной стене взобрался на второй этаж, куда не вела ни одна лестница: они все были давно разрушены. В полу зияли дыры, словно после бомбежки. Он упал ничком и подполз к одному из проломов, как индеец – герой Гойко Митича в гэдээровских вестернах.

Дядь Юра стоял посреди кирпичного крошева, рыща глазами по полу и стенам.

Теперь Димон был на все сто уверен: сосед самолично шлепнул свою женушку. Этот вечно пьяный вурдалак способен на все, чего не может позволить себе нормальный человек, – поднять руку на ребенка, покалечить, убить.

Юрий медленно поднял шныряющий туда-сюда взгляд к потолку.

Ну, привет, дяденька.

Алкоголик стиснул нечищеные разрушающиеся зубы так, что они согнулись.

– Сучонок! – выплюнул он, задыхаясь от злости. Колтуны на голове были похожи на рога дьявола. – Спускайся лучше сам! Если я достану, хуже будет!

Димоном тоже овладела злость. Да кто такой этот хрен, чтобы!.. Гребаный маньяк и пропойца! Мама всегда говорила, что с ним даже здороваться не нужно.

– Хер тебе, скотина тупая! – ощерился Димон.

– Иди сюда, последний раз предупреждаю! – тявкал обезумевший дядь Юра снизу.

– А то что? – твердым голосом отозвался Димон.

– А то я тебе яйца вырежу, заставлю жрать и улыбаться! Подошел сюда! Быстро! – Голос Юрия сорвался на истерический бабский крик.

– Гребаный вонючий алкаш! – Димон подобрал с пола увесистый кусок бетона и метнул вниз.

Не попал.

– Промазал! – торжествовал Юрий.

Зато второй такой же обломок угодил ему в голову.

– Ах ты, блядь…

Лицо Юры и его черные колтуны сплошь покрылись серой пылью, сквозь которую проступала свежая кровь. Он некоторое время стоял, растерянный, оглушенный и жалкий. Потом поднял камешек и швырнул в пацана. Тот даже не шелохнулся, чтобы увернуться: знал, что камень не долетит.

Юрий бросил что-то потяжелее. Потом была третья попытка – тоже безрезультатная.

На него напало отчаяние. С маленьким засранцем нужно было покончить. Если сейчас отступить, то гнида пойдет домой и расскажет все родителям. Естественно, наврет с три короба. Будет заливать, как «дядь Юра» пытался его изнасиловать, отгрызть руку живьем или что-нибудь наподобие.

Надо было выяснить, как подняться на второй этаж, и при этом не допустить, чтобы отродье слиняло через другой спуск.

Он ринулся сквозь бесконечные пустые помещения. Наступил на дохлого кота, из которого с хлюпом вылезло гнилое нутро. Напоролся бедром на острую арматурину.

Юра, тебе не везет. Все не заладилось с того самого дня, когда ты был зачат. Не пора ли перестать коптить небо?

Вот как он туда забрался, уродец. По обломкам вот этой обрушившейся стены.

Балансируя на ослабевших и трясущихся ногах, Юрий начал подниматься. В самом низу соскользнул и упал. Ободрал бок и ногу о кирпичи. Брюки разошлись по шву.

Да чтоб тебя!

Юра, ты в западне. Гаденыш специально все подстроил. Он заранее разработал изощренный план по уничтожению тебя. Не просто так другие два ублюдка сейчас не здесь. Они нарочно дождались, чтобы ты подошел к окну, и громко сказали, куда именно идут. А теперь их тут нет, словно и не собирались. Зато есть это исчадие ада. Строил из себя испуганного, всхлипывал в кустах, а сам теперь тобой манипулирует, как какой-то тряпичной куклой на ниточках. Ты думаешь, что вот-вот возьмешь его за жабры, а он снова и снова ускользает, словно змеюка какая.

Юрий уже был на самом верху, когда в поле его зрения появилось мутное движущееся пятно. В перепачканное лицо ударила резиновая подошва. Не то чтобы больно, но он потерял и без того шаткое равновесие и во второй раз слетел с обломанной стены.

Он рухнул навзничь. В спину и затылок впились острые обломки кирпичей и бетона.

С этим пора кончать, ребята. Затянулось донельзя.

Он собрал в кучу последние силы и предпринял третью попытку восхождения. Движущееся мутное пятно, подернутое застоявшейся в глазах кровавой пеленой, уже поджидало наверху, чтоб нанести новый удар кедом в лицо и пустить все по кругу.

Он был готов к этому. Главное – не растеряться в решающий момент.

Как только детская нога выстрелила в воздух, Юрий обеими руками…

…схватил тебя за ногу!

Послышался хруст. Димон расквасил алкоголику носяру, но тот оказался цепким.

Дядь Юра потерял равновесие и увлек мальчишку за собой. Пол ушел из-под ног. Все слилось в один стремительный серый поток – бетонные плиты, плесневые пятна, лишайники, птичьи гнезда, повисшие на паутинках трупики мух. Спина поехала по ухабам кирпичей, которые раздирали кожу.

Почти как на санках.

Оказавшись внизу, он вскочил и зарядил дядь Юре ногой в череп. Недостаточно сильно, чтобы вырубить. Алкаш увернулся от второго удара и тоже поднялся на ноги. Ноги подкашивались и заплетались, отощавшее туловище раскачивалось…

…но он сумел.

Пора с этим кончать, в который раз подумал Юрий. Он занес нож и полоснул пацана по наглому лицу.

Кровища.

Полоснул еще раз. Вырванный из орбиты глаз повис на красных нитях. Лицо засранца исказилось, рот приобрел форму уродливой каверны.

Он схватил его за окровавленные волосы, откинул изуродованную голову с глазом, болтающимся на нитях, и полоснул по горлу. Кровь брызнула фонтаном. Из рассеченного горла и раскрытого навеки рта вырвался поток булькающих, хлюпающих и хрипящих звуков.

Пузыри…

Кроваво-слюнявые пузыри, похожие на лопающихся в раскаленной печи жаб…

Как бы Юрию хотелось, чтоб это было так!

Но, стоило ему только занести нож, как вдруг снаружи, совсем близко, донесся мягкий гул детских голосов. Словно приближался рой смертоносных пчел.

И вот, они уже у самого входа. Вот на фоне зеленеющих кустов показались первые гладенькие, ухоженные рожицы…

У края обвалившейся стены стоял Димон. Рядом с ним – дядя Юра. Весь перепачканный, одежда изодрана в клочья. Сбитые пальцы, кровоподтеки на пропитой физиономии. Распухший, скособоченный шнобель. Лицо засыпано серой пылью и покрыто пятнами засохшей кровищи. В руке зажат перочинный нож, которым разве что ногти чистить. Но при желании и убить можно, если долго мучиться.

Компания пришла как раз вовремя, чтобы сорвать кошмарный план ублюдка-алкаша.

Полный ненависти взгляд обратился в сторону незваных гостей.

– Вы… – протащился сквозь горло приглушенный хрип.

Шатаясь, он развернулся и побрел к пролому в стене, подволакивая израненную стеклом и арматурой ногу. Его носило из стороны в сторону.

Проходя мимо огромной ямы в полу, дядя Юра повернул голову, чтобы бросить на детей исполненный злобы прощальный взгляд. Его сильно шатнуло вправо. Ноги заплелись, как две бескостные веревки.

По несчастливому стечению обстоятельств в это самое мгновение алкоголик находился у самого края ямы. Он ухнулся туда со звуком, похожим на глухой стук упавшего мешка с картошкой.

Все стихло. Наступило тягостное молчание.

Дети обступили яму кружком.

Там, внизу, царила непроглядная молчаливая тьма.

Анатолий Ефимович Немыко, подполковник КГБ на пенсии, гладил утюгом рубашку. В комнате работал телевизор. С экрана президент обращался к россиянам.

– Я как президент Российской Федерации и гарант Конституции готов каждый день и каждую минуту защищать права и свободы наших граждан…

Анатолий Ефимович, будучи занят собственными нерадостными мыслями, слушал вполуха и не смотрел на экран до тех пор, пока седовласый обрюзгший старик не прервал свою бессмысленную речь на полуслове.

Ветеран КГБ с удивлением поднял голову. Его рука с утюгом застыла над гладильной доской.

Из приоткрытого рта президента до самого стола, за которым он сидел, тянулась розоватая нить слюны. Неровные пятна цвета темно-зеленых водорослей застлали белки. Набухший зоб шеи ходил ходуном. Изо рта вырвался звук, похожий на сочную отрыжку.

Картинка пропала. Вместо нее появился «снежный» экран.

– Совсем допился, старый черт, – посетовал Анатолий Ефимович Немыко

Он отставил утюг, подошел к телевизору и сердито вдавил пальцем кнопку «вкл/выкл».

Учебный год пошел как по маслу. В первые три дня своего шестого класса Денис нахватал пятерок и ходил довольный как слон.

Проблема возникла к концу первой недели. Серьезная проблема. И звали ее Кузнецова, Зинаида Павловна.

Нет, по пятому классу Денис знал, что есть училки, которых иначе как тварями не назовешь. Но ЭТО… Это была не просто тварь, а такая, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Суббота. Второй урок. Биология. Зинаида Павловна Кузнецова. Прозвенел звонок. Кузнецова задерживается. Вялые утренние школьники мирно беседуют, шутят, спорят на щелбаны.

На пятой минуте дверь распахивается рывком. Шестой «Б» обдает ледяным сквозняком. Класс замирает в предвкушении грядущего ужаса.

Появляется она. Тощая, как зловещая швабра. Швабра Смерти. Волосы собраны в тугой пучок. Одета в серую кофту, которая висит на ней, словно на вешалке, и длинную-предлинную черную юбку. Тонкие сжатые губы накрашены ядовито-красной помадой. Ни дать ни взять вампир. Глаза с ленинским прищуром, только злым.

Сколько ей точно лет, не знал никто. Но поговаривали, будто уже далеко за семьдесят. А может, и того больше. Законсервировалась. Питается детскими жизнями – вот и не подыхает, зараза. И на пенсию не хочет. Продолжает из года в год терзать маленьких людей, калечить психику, измываться.

На морщинистом лице – показное удивление и возмущение.

Казалось бы, всего лишь напомаженная старая кошелка. Но в классе повисла мертвая, могильная тишина. Только ветерок подвывал сквозь замочную скважину.

Все вытянулись в струнку. А она прохаживалась туда-сюда, как штандартенфюрер СС, заложив руки за спину, и заглядывала каждому в глаза. Она измерила классную комнату от двери до окна несколько раз, а потом слегка поскрипывающим голосом проговорила:

– Кто из присутствующих забыл, куда пришел? – Вопрос звучал так, словно она вопрошала на партсобрании, кто посмел ставить под сомнение генеральную линию партии и правительства.

Через несколько секунд мертвого молчания:

– Я задала вопрос: кто из присутствующих забыл, куда он пришел? Ты забыл? – Она метнула взгляд пылающих адским огнем глаз в малахольного очкарика за первым столом.

Тот инстинктивным движением дрожащего указательного пальца поправил очки, хотя никакого смысла в этом жесте не было: на затылке дужки окуляров стягивались белой резинкой от трусов.

Он молчал. Раздумывал, как этой мымре правильно ответить, чтобы не впасть в немилость с первых секунд знакомства.

– Я тебя спрашиваю. – Ее голос оставался ровным. – Оглох? Или язык проглотил? Может быть, перепутал школу номер восемь со школой номер семьдесят два? Знаешь, что такое школа номер семьдесят два?

Очкарик мотнул головой.

– Это учебное заведение для глухонемых. Так что, не перепутал?

Никак нет, штандартенфюрер!

– Нет, – пропищал малахольный мышиным голоском.

– Плохо слышу. Слишком тихо. Повтори.

– Нет, не перепутал.

– Хорошо, – произнесла она, перенаправляя пулеметную очередь своих глаз. – Может быть, ты забыла, где находишься? – обратилась она к девочке Марине Кочкиной за третьим столом, делая несколько шагов по ряду в ее сторону.

– Нет, не забыла, – ответила та.

– И где ты находишься?

– В школе.

– А почему тогда выглядишь так, будто на панели?

Кто-то из раздолбаев за последними партами хихикнул. Марина, девочка из приличной семьи, знать не знала, что такое «панель», и лишь недоуменно смотрела на Зинаиду Павловну.

– Почему у тебя волосы распущены?

Марина молчала.

– Она с работы! – донеслось все с тех же задних парт.

В воздухе запахло расстрелом.

– Теперь я вижу, кто забыл, – переключилась Швабра Смерти на остряка. – Ты кто?

– В смысле? – не понял маленький хам.

– В прямом: кто ты?

– … – Открытый рот, недоумение, оторопь.

– Имя у тебя есть?

– Есть. – Теперь даже этот раздолбай начал бояться.

– И какое же? Открой секрет.

– Сережа.

– А фамилия у тебя есть, Сережа?

– Волков.

– Значит, Волков. Проверим-ка, Волков, твою готовность к уроку. – Она принялась ворошить вещи двоечника, словно при обыске в еврейском гетто Варшавы в сороковом. – Учебник… ручка. И все? – Она задрала вверх нарисованные брови, словно спрашивая: «Бриллианты, золото, запрещенная литература?»

Сережа Волков начал нервничать, шмыгать носом, блеять.

– Где тетрадь? Где дневник? Где карандаш? Чем ты, Волков, собрался чертить схему строения клетки, а?

– М-м-м-мэ-э-э-э-э…

– Доставай дневник и давай сюда.

– Н-н-нету.

– Что ты сказал?

– Н-н-н-нету.

– Чего нету?

– Дневника.

– А я думала, мозгов. Почему без дневника?

– У мамы нет денег купить. – Сережа покраснел как рак.

– Так что, мне купить дневник для тебя?

На глаза Сережи навернулись слезы.

– Если не можешь купить, то возьми тетрадку и расчерти – будет тебе дневник. Или на тетрадку тоже денег нет?

Поверхностное натяжение лопнуло, и слезы покатились по щекам.

– Подарить тебе тетрадку, а, Волков?

Он молчал.

– Нет, ты мне скажи: подарить тебе тетрадку двенадцать листов за пятьдесят рублей?

– Не надо, – шмыгнул Волков.

– Чтоб завтра все было как положено. – Она потрясла у его носа узловатым пальцем.

Завтра воскресенье, дура.

– И все запомните намертво, – продолжила она, возвращаясь к доске, – НАМЕРТВО! Слышите? Намертво! Я хамства не терплю. Хамам место за дверью. И девочек с панели я тоже не потерплю у себя на уроках. Еще раз увижу – пеняйте на себя. Со мной шутки плохи.

Марину передернуло.

– Без тетради, учебника, дневника и письменных принадлежностей можете не заявляться. Сразу два в журнал и вызов родителей в школу. Зарубите себе на носу: если учитель задерживается, значит на то есть веская причина. Это не повод шуметь на все крыло. Еще раз такое повторится…

«Вызову директора», – сказала бы другая училка. Но не Швабра Смерти. Она предпочитала справляться со строптивцами и лентяями сама. И в этом деле никакой директор ей в подметки не годился.

– … у вас будут такие проблемы, каких вы еще никогда в жизни не видели, – закончила она. – А теперь сядьте все, кто не шумел.

Загремели стулья. Сел весь класс.

– А греметь так не обязательно. Открываем тетради и записываем тему урока: «Что изучает наука биология».

Зашелестели открывающиеся тетради.

– Не листайте так! Неужели сложно работать тихо? Урок – это святое! Привыкните к этой мысли.

Денис украдкой переглянулся с Егоркой, потом с Мариной.

– И не переглядываться! Я все вижу. Не знаю, как там на других уроках, но на моих есть только три места, куда вы имеете право смотреть: поверхность Вашей парты, классная доска и я. Все. Больше никуда. Никаких этих перемигиваний я видеть не должна.

Ее взгляд двумя штопорами вбуравился в глаза Дениса. Он почувствовал, как острия стремительно вкручиваются в его глазные яблоки.

Дела, братцы, дела… Поговаривали, будто если на первом уроке что-то не заладилось, то будешь в немилости до самого выпуска. И ничто уже не изменит ситуацию. Никакие подлизывания, никакие отличные ответы – ничего. Глухарь.

Со стены на все это молча взирали Сеченов, Павлов, Вавилов, Мичурин и другие выдающиеся ученые. Смотрели и думали: была бы она нашей училкой – верняк не стали бы биологами.

Так произошло знакомство Дениса со Шваброй Смерти. Дальше – сорок пять минут ада по субботам и понедельникам. Отличное начало недели, отличный конец недели, ни дать ни взять.

– Швабра Смерти уже была? – спросил Димон, когда Троица собралась во дворе субботним вечером.

– А как же, – ответил Артем. – Сегодня и познакомились.

– Мы тоже сегодня, – откликнулся Денис.

– И мы, – сказал Димон. – Она у всей параллели по понедельникам и по субботам. Это мрак, мужики.

– Еще какой, – угрюмо согласился Артемка. – Говорят, даже если наизусть параграф из учебника ответишь, она все равно найдет к чему прикопаться. А если и не найдет, то станет задавать вопросы по старым темам. А кто их все будет в башке держать?

– Вилы, – обреченно вздохнул Денис.

– Что ща делать будем?

– Возле котельной кучу песка навалили, можно с крыши попрыгать.

– Круто. Пойдемте.

По радио обещали, что неуместная в сентябре июльская жара продержится еще пару недель, а потом начнется настоящая осень. Лето, казалось, никуда не ушло, но в жизнь вломились пыльные классные кабинеты с зелеными партами, исцарапанными досками и училками. В конце мая кажется, что перед тобой целая вечность свободы. А через три месяца внезапно оказывается, что вечность закончилась. И сперва все идет неплохо, начало учебного года даже вызывает энтузиазм. Но это до первой двойки или унизительной публичной выволочки.

О цепи странных и кошмарных событий августа никто из ребят почти не вспоминал. Разве что ложась спать поздно вечером, когда темно и тихо. Когда длинные тени уже растворились в ночи и нечто ужасное вышло на безлюдные улицы.

Бесследно исчезнувших Пепса с Ромычем никто не упоминал в разговорах, словно раньше их и не существовало вовсе.

Дядь Юра так и не выбрался из подземелья котелки. Он и не пытался. Либо сразу ласты склеил, либо сознание потерял, а потом уже помер от переохлаждения. Судя по доносившимся снизу звукам в тот день, его могли сожрать крысы.

Ситуация у Димона дома нормализовалась. Дедову могилу с пустым гробом засыпали. Дядя Витя и тетя Таня, как и дети, решили, что иногда списывать события на больное воображение куда удобнее, чем воспринимать их как реальные. Ни Артем, ни Денис не обмолвились Димону о том, что произошло на самом деле.

Из «жигуля» зэка Леши вынули все мало-мальски ценное содержимое. Машина потихоньку ветшала у помойки за школьным стадионом, врастала спущенными колесами в землю. И никто за ней не возвращался.

– И правда, – согласилась Марина. – Слышите треск?

– Твою-то мать! – воскликнул Егорка. – Вигвам горит!

Снаружи заржали по-ослиному.

– Нас поймали в западню! – выкрикнул Димон.

– Нас подожгли! – закричал Артем.

– Валим отсюда! – крикнул Денис, и они все ринулись к выходу.

С первого раза ничего не вышло: они столкнулись лбами и сшибли друг друга. А шалаш между тем заполнялся дымом. Снаружи ржали в четыре голоса. Денис узнал их.

Все члены великолепной четверки были здесь – Махоркин, Кошаров, Кожемяко и Пушкин.

– Давайте по одному, – прокашлял Денис.

Ползя на четвереньках, он отодвинул полог и высунул голову наружу. Яркий дневной свет и удар подошвой в лицо ослепили его. Перед глазами рассыпались звездные каскады. Дениса отбросило обратно в шалаш. Потерявший равновесие и барахтающийся, он снова стал частью мешанины из мечущихся тел.

Следующим наружу ринулся Димон, но его тоже втолкнули назад.

Дым стремительно сгущался. Огонь захватывал картон лист за листом. Мокрая древесина источала едкий, густой дым.

– Выпустите, козлы! – охрипшим голосом выкрикнула Марина, пытаясь сорвать полог из жестких ковров. Но его намертво присобачили здоровенными гвоздями к деревяшкам.

Димон попытался свалить несколько палок, но они были врыты глубоко в землю, а сверху туго связаны проволокой.

Сквозь прогоревшие бреши в картоне в шалаш ворвался солнечный свет.

Все кашляли, орали и матерились. К этой какофонии детских голосов примешивалось слюнявое, хрюкающее ржание отморозков снаружи.

– Тихо, усп… усп… – кашлял Денис. – Успокойт… тесь все! Давайте вместе раскх… кх… кхачаем! На раз-два-три влево! Раз! Два! Три!

Типи сотрясся, но не двинулся с места: лево у всех было с разных сторон.

– Соберитесь! Вот в это лево качаем, где я. Давай! Айнц! Цвай! Драй!

Несколько палок поднялись, вырвавшись из утрамбованной земли.

– На фига было так глубоко закх… кх… кхапывать? – сквозь кашель прохрипела Марина.

– Не задавай тупые вопросы! – ответил Денис. – Раз! Два! Три, мать вашу!

Перекошенная конструкция качнулась еще раз. Еще больше палок высвободилось.

– Не останавливаемся! Раз! Два! Десять!

Горящий шалаш опрокинулся набок. В воздух взметнулся едкий дым от опаленной сырой зелени.

Пока шестиклассники откашливались, отморозки стояли и заливались хохотом. Они были словно гиены, только что насытившиеся падалью.

Димон, который первым очухался, подобрал кусок кирпича и метнул в лоб Кошарову. Один из голосов в гиеньем хоре оборвался. Любитель клея «Момент» остолбенел, разинув рот.

– Вы че творите, скоты?! – орал Димон. – Тупые говноеды! Мы там сгореть могли!

По лбу опешившего Кошарова медленно расходилось кровавое пятно.

– Ты кого говноедами нажвал, тшмо? – прошепелявил беззубый Кожемяко.

– Иди суда, бля! – проревел Кошаров и кинулся на Димона.

Тот отскочил в сторону. Хулиган, не успев остановиться, угодил в горящую и дымящуюся груду обломков.

Кожемяко ударил Димона кулаком в скулу, и тот упал.

Кошаров визжал как побитая собачонка и лупил себя по загоревшемуся засаленному свитеру.

Пушкин схватил за локоть Марину и рванул к себе.

– Пойдешь с нами, шмара, – проинформировал он. – Щас шуганем твоих дрищей и пойдем отрываться. У Кошара, вон, клей еще остался.

– Отпустил, мразь! – завизжала Марина в его немытое ухо.

Денис схватил тлеющую палку и с разбега сунул Пушкину в рожу. Получив порцию уголька, гопник отпустил Марину и принялся тереть обожженное лицо ладонями.

Она спряталась за спину Дениса. Махоркин достал из штанов кухонный нож и бросился на них. Денис попытался разделаться с главарем тем же способом, что и с Пушкиным. Но Махоркин оказался проворнее своего дружка: он легко уворачивался от дымящейся головни и сантиметр за сантиметром сокращал расстояние.

– Эй, ты, косолапый кусок говна! – обратился к нему Артем из-за его спины. В руке он держал обломок кирпича.

Махоркин не слышал. Он был слишком увлечен.

– Махоркин, педик, я к тебе обращаюсь! – изо всех сил орал Артем.

– Э, Серег, он тя педиком нажвал, – прогундел Кожемяко.

– Завали пасть, глист! – Артем метнул кусок кирпича в Кожемяко. Камень угодил во впалую грудь.

Махоркин наконец обратил внимание на паршивца с длинным языком. Он собрался было слегка порезать наглеца, но вовремя вспомнил, кто у него брательник. Миха-то при желании мог быть грозой квартала пострашнее этой цирковой труппы из четырех продуктов пьяного зачатия.

– Это ты мне сказал? – Махоркин остановился в двух метрах от Артема.

– Тебе, – ответил тот.

Видя, что вожак сменил тактику, остальные гопники попритихли.

– У тебя большие проблемы, – продолжал Артем дрожащим от гнева голосом. – Я сегодня все расскажу брательнику – и тебе пилец. Он вас, клоунов, из-под земли достанет! Уделает так, что мамка не узнает!

Махоркин задумался.

Дети сгрудились вместе. Мозг Дениса лихорадочно работал. Он точно знал, что Артема никто не тронет. Зато других всемогущий брательник защищать не станет.

Надо было отступать. Момент наступил как раз подходящий. А Артемку можно было и одного оставить.

– Валим, – одними губами произнес Денис. Четверо скользнули за угол дома и бросились бежать.

Сделав крюк в несколько дворов, чтобы запутать следы, они вырулили к заброшенной котелке. Внутри их поглотила застоявшаяся сырая прохлада.

– Попить бы, – сказал Димон, согнувшись пополам и уперев руки в колени.

Был бы Артемка здесь, он бы предложил поссать, чтобы Димон попил.

– И что, будем тут торчать? – спросила Марина. – А если они придут?

– Не придут, – ответил Денис. – Что им тут делать? Артема отпустят и почапают в свой двор похмеляться. Или пойдут искать, кого еще гопануть.

– Они его там не разорвут на части? – спросил Егорка.

– Нет. Его брательник им всем так может вставить, что мама не горюй. И они это знают.

– И часто у вас тут так? – спросила Марина. Она жила где-то возле Полтинника – кинотеатра имени 50-летия комсомола. Недалеко, но на другом краю 311 квартала. Махоркина и компанию туда редко заносило.

– Иногда бывает, – ответил Денис.

– Точно, – согласился Егорка. – Появляются откуда ни возьмись – и начинается.

– Надо им рога пообломать, – сказал Димон.

Денис и Егор усмехнулись.

– Вот он, герой нашелся, – оценил Дениска.

– Нет, рога-то обломать бы им хорошо, – принялся рассуждать Егор, – но как? Они ведь ничего не боятся, много пьют, ножом пырять умеют. А мы что? Мы-то дети из нормальных семей, нас такому не учат.

– Так надо самим научиться, – сказала Марина.

– Пить, курить и пырять ножом?

– Ну, пить и курить не обязательно, но насчет ножа идея неплохая. Или боевому искусству какому-нибудь выучиться.

– Да ну тебя, – отмахнулся Димон. – Пока ему выучишься, они уже сопьются и сдохнут.

– На их месте могут появиться другие.

– Тогда мы уже вырастем и нам будет не страшно. Был бы я как мой батя – надрал бы уши всем четверым.

– Я слышал, они однажды взрослого мужика порешили, – поделился слухами Егорка.

Снаружи послышался хруст бетонной крошки под легкими подошвами.

Четверо замерли в ожидании.

В дверном проеме показался Артемка. Он зашел и уселся на трухлявый ящик.

– Ну, что там? – спросил Димон.

– Ни хрена хорошего.

– Рассказывай, – потребовал Егор.

– Фиг ли тут рассказывать? Запугал их брательником – и дело с концом.

– А он их правда отмудохает? – спросил Денис.

– Если найдет.

– Но нам-то четверым от этого не легче, – констатировал Денис.

– Мне тоже, – сказал Артем.

– Это еще почему?

– Брательника во вторник в армию забирают.

Рано поутру жизнь в 311 квартале била ключом. Дети ручейками стекались в школу, их родители спешили на работу (если она у них была), а пенсионеры занимали очередь в магазины или бодрым шагом направлялись на дачные участки собирать возделанный за лето скромный урожай. Даже алкоголики, идущие за самогонкой, казались воплощением счастья. Хотелось жить и радоваться. Даже пьяный Ельцин в телевизоре не мог омрачить начало дня.

Погодка стояла хорошая. Днем летняя жара держалась, но с утречка было зябко – без пиджачков в школу никто ходить не рисковал. Местами, в ложбинах, зеленая трава была подернута бледной пеленой инея.

Березы первыми переоделись в желтое и стояли теперь молчаливым напоминанием о грядущих слякотных днях. Скоро эти дни неуклюже потащатся сквозь осень к началу ноября, когда выпадет и растает первый снег. Он завалит все, налипнет жирными тяжелыми комьями на шифер крыш, провода, деревья. А к обеду растает, оставив после себя лужи и грязь.

А покамест лето говорило последнее «прощай».

Дети шли в школу разными путями. Некоторые – перелезая через забор детского сада. Другие – из панельных пятиэтажек на улице Костычева. Третьи – со стороны немецких бараков. А кто-то шел через спортивную площадку мимо школьных теплиц.

Здесь, возле теплиц, по утрам продавали молоко. Приезжала семейная пара фермеров, привозила несколько бидонов, и за утро товар разбирали. Самое удобное время – с семи до девяти утра. Очередь выстраивалась аж до самого бокового школьного входа. Здесь были все подряд – домохозяйки, старики, старухи, безработные мужики средних лет, школьники второй смены.

В это утро все было как обычно. Длиннющая вереница людей с бидонами и пластиковыми бутылками трепалась про пьяного Ельцина, подонков дерьмократов (развалили державу, гады!) и героев «Санта-Барбары».

Вдоль школьной изгороди с ее внутренней стороны в ряд выстроилось несколько старых берез, с которых уже вовсю облетала листва. Дворник сгреб ярко-желтые листья в одну аккуратную кучу в половину человеческого роста. Очередь, увлеченная разговорами, не заметила, как эта самая куча пошевелилась.

Потом еще и еще.

Там, под листьями, кто-то был. Кто-то большой. Кто-то сонный. Забрался ночью и пролежал до утра. Может, прятался, может, отдыхал – кто его знает. И вот, теперь он разминал ноющие мышцы и потягивался, вороша листья.

И издавал какие-то странные звуки. Словно густая-прегустая овсяная каша бурлила в кастрюле на горящей конфорке. Но никто этого не слышал: ведь куча находилась метрах в пятнадцати от асфальтированной площадки, где стояли люди. Услышал только проходивший мимо забора полноватый дяденька с бородкой и зонтиком-тростью. Он бросил осторожный косой взгляд на ходящую ходуном кипу листьев и прибавил шагу.

Думаете, это была большая собака?

Нет.

Медведь?

Опять не угадали.

Из кучи показалась волосатая грязная ручища, формой и размерами похожая на совковую лопату. Она принялась шарить в воздухе, словно что-то нащупывая. Поношенная легкая куртка синеватого оттенка. С пятнами не то масла, не то бензина. Может, машину чинил накануне, а может, по пьяни испачкался.

Потом показалась голова. Рот настежь. Глаза уплыли куда-то под мозг и еле виднеются. Из носа толстыми нитями тянется зеленая субстанция. Волосы свалялись. В них грязь, пыль, веточки, сухие листья. Одутловатые щеки трясутся, как желе на тарелке.

Он прерывистыми движениями вытряхивается из кучи. Встает во весь рост и крутится на одном месте. Не знает, куда податься. Он как будто ничего не видит. Или видит, но не понимает. И издает все те же звуки бурлящей овсяной каши. Они идут даже не из горла, а из желудка. Словно там в неравной битве с сивухой схватилась несвежая тяжелая пища. Холодец, мужественно простоявший на столе в душной кухне с полудня до семи вечера. Плюс залежалые маринованные огурчики. Сморщенные. Плюс прошлогодняя картошечка из подвала, разваренная до состояния киселя. Плюс подтухшая селедочка. И вся эта помойка бурлит и бродит в животе.

Рваной, дерганой походкой он двигается в сторону молочной очереди. Приближается, утробно урча и хрипя. Идет так, словно впереди ничего и никого нет.

Первой его замечает маленькая старушка в платке. Потом – пенсионер в пальто и шляпе. Потом – школьник третьего класса второй смены.

Молоко продолжает разливаться по бидонам и бутылкам через лейку. Бойко клацает половник.

– О господи! – произносит тетка в бигудях, округляя глаза.

– Расступитесь, пусть пройдет, – говорит усатый дядька.

И вот, он подходит к очереди, не сбавляя шага. В цепочке людей образуется брешь.

– Поразвелось наркоманов! – негодует все та же тетка в бигудях. Не столько из-за увиденного, сколько из-за того, что ей приходится отступить на шаг назад. Очередь-то должна вперед продвигаться, особенно когда стоишь в ней уже пятнадцать минут.

К свежему утреннему воздуху ранней осени примешивается смрадный душок. Сероводород. Тухлятина. Разложение.

Они-то думали, он просто пройдет сквозь брешь и отправится дальше, в никуда. Сквозь заборы и стены домов.

Но он остановился. Он стал новым звеном молочной цепочки. Вот только молоко ему не было нужно.

Он взглянул своими желтовато-серыми белками на женщину в бигудях.

Она застыла, словно превратилась в истукан.

Рот «наркомана» раскрылся еще шире. Он взревел. Взревел так, что с берез облетели оставшиеся листья, а бродячие собаки и коты попрятались в подвалы, поджав уши. У стариков стало больше седых волос на голове.

Тетке в бигудях в лицо полетели тухлые ошметки. Несколько кусочков прилипло к стеклам очков.

«Наркоман» не дышал. Он просто стоял, пошатываясь взад-вперед. Смотрел своими белками женщине в глаза. А она смотрела в эти самые белки. Ее напомаженный рот перекосился от ужаса.

Руки с растопыренными пальцами рывком поднялись и потянулись к ее горлу. Мужик с усами ударил свихнутого сзади кулаком по темени. Тот словно не почувствовал. Холодные пальцы сомкнулись на шее домохозяйки. Та запищала, словно курица, загрызаемая собаками. Дедуля в шляпе принялся наотмашь лупить «наркомана» бидоном по башке. Звуки колокольным звоном разносились по школьной площадке.

Псих не обращал никакого внимания. Он еще сильнее сжал горло женщины. Ее лицо стало пунцовым.

Два мужика оттащили сумасшедшего и повалили на асфальт. Он стал вырываться. Казалось, он ничего не чувствовал.

Женщина в бигудях зашлась кашлем и согнулась пополам. Тем временем существо высвободилось из рук мужиков, издало еще один душераздирающий крик и удалилось прочь.

Оно прошло мимо спортивных снарядов, споткнулось об обрывки сетки, упало, поднялось, пересекло стадион и исчезло в дворах бараков. Преодолело развалины здания, от которого остались колотые кирпичи да шахта лифта. И сгинуло в городских дебрях.

– Я сегодня ненадолго, – сообщила Марина, рисуя палкой цветы в пыли на полу котелки.

– Чего так? – спросил Артемка.

– Уроки надо делать. Нам на вторник много задают.

– Пожалуй, – согласился Егорка.

– Ну и погань же эта биологичка, – высказался Денис на наболевшую тему.

– И не говори, – согласилась Марина. – Моя мама у нее училась. Тоже говорит, что мрак беспросветный. Она и тогда была такая же мымра сушеная, как сейчас, ни капли не изменилась, даже внешне.

– Швабра Смерти, – напомнил Димон.

– Может, она такая родилась? – в шутку предположил Егорка.

– Ага, – кивнул Артем. – В этот своей мерзкой кофте и с пучком на голове.

– Не удивлюсь, – сказал Денис. – Родилась наверняка не от людей. Из пробирки в подпольной лаборатории. Дитя эксперимента, млядь.

– Димон, ты на кой хрен газету принес? – спросил Артемка.

– Че за газета? – поинтересовался Егорка.

Димон развернул и показал всем. Это была газетенка «Над Десной», невероятно популярная благодаря скандальной писанине, эротике и нескольким страницам о сверхъестественном – про ведьм, шаманов, порчу и чернобыльских мутантов.

– Нам училка по ИЗО оттуда вечно читает всякие страшилки, – сказала Марина.

– Она их всем читает, – ответил Артем.

Единственная в школе учительница ИЗО частенько пренебрегала своими прямыми обязанностями. Вместо этого она зачитывала детям самые безумные статьи из газеты «Над Десной». Это было, безусловно, интереснее, чем рисовать человечков и памятники героям войны. И дети сидели, развесив уши и получая кайф.

– Тут по нашей теме, – сообщил Димон.

– Поподробнее?

– Люди пропадают. Похоже, становятся зомбарями.

– Какими еще зомбарями? – заинтересовалась Марина. О летних приключениях ей никто ничего до сих пор не рассказывал. Предыстории с вскрытием заброшенного склада и мертвой женой дядь Юры не знал и Егорка.

– Оказывается, двое ментов пропали первого сентября недалеко отсюда, – начал пересказывать Димон содержание статьи в криминально-паранормальной хронике. – Машину бросили с открытыми дверями и исчезли.

– Хреново дело, – сказал Денис.

– Так это ведь еще не все! – воскликнул Димон. – Помните Васю Лебедкина?

– Это нарколыга из одиннадцатого «Б»? – спросил Артем.

– Он самый.

– Пропал третьего сентября. Тут об этом написано.

– Верняк, просто уроки забивает, – сказал Егорка. – Обычное дело ведь. Не знаю, как его после девятого класса не выперли.

Вася Лебедкин был местным хулиганом-одиночкой. Ни с кем не общался, всех компаний сторонился. Даже остальное хулиганье его боялось как огня. Поговаривали, будто в Васином младенчестве мама уронила сынишку на ступеньки, когда поднималась по лестнице на свой пятый этаж. Мальчик сильно ударился башкой, и с годами его поведение становилось все более странным и опасным для окружающих. В первом классе он ставил другим детям подножки, когда те катались на льду зимой. Во втором едва не высадил однокласснику глаз за безобидную шутку. В пятом классе Василий, сохраняя невозмутимый вид, свернул шею школьному декоративному кролику. А в шестом поджег шкаф с таблицами и картами в кабинете географии. Это была месть географичке за двойку. С тех пор он состоял на учете в детской комнате милиции. В четырнадцать лет детской колонии удалось избежать только благодаря дедушкиным связям.

За одно неосторожное слово Вася мог сломать палец, откусить мочку уха или вышибить пару зубов. Он никогда не оставлял противникам шансов. Ни одного. Действовал сразу, молниеносно – так, чтобы наверняка.

Однажды местные гопники впятером поймали Васю и избили. Он отбивался как мог, изувечил двоих, но его все-таки уложили. Накостыляли так, что потом лицо пришлось зашивать. С тех пор и без того некрасивая рожа Василия стала уродливее некуда. Ни дать ни взять монстр Франкенштейна. Шов на голове пришлось вспарывать и переделывать заново: подвыпивший работник травмпункта не только сделал его криво, но и зашил внутрь пару клоков волос.

Но перед тем как отправиться в травмпункт, Василий отыскал кусок арматуры, нагнал обидчиков и отметелил до полусмерти.

Дедушка – в прошлом высокопоставленный партийный функционер, а теперь строительный бизнесмен – выхлопотал Васе место в десятом классе в обмен на новую спортивную площадку для школы, которую так и не построил. Именно тогда, в десятом, Васенька познакомился с наркотой и совершил первое в своей жизни изнасилование. Он знал: даже начни он продавать взрывчатку на центральном городском рынке, ему никто ничего не сделает. Благодаря влиятельному дедушке ему все сходило с рук. Дедулин бизнес к тому времени тесно сросся с влиятельнейшими криминальными структурами области, а заодно и с высшими кругами правоохранительных органов. Дед стал практически неуязвим.

И вот, однажды днем Васенька вернулся домой из школы и, не поздоровавшись с мамой (обычное для него дело), уселся за кухонный стол. Мать налила ему борща. Пока сынишка отправлял под заячью губу ложку за ложкой, родительница увидела то, чего раньше не замечала. Всякие странности бывали, но Васю никогда не дергало так во время еды.

Пару раз он даже едва не подавился. Он кашлял, выплевывал на стол красные полоски свеклы, но продолжал заливать борщ в рот ложкой, разливая на столешницу и одежду.

Когда в миске не осталось борща, мать спросила:

– Второе будешь?

В ответ Вася протяжно рыгнул. Звук сопровождался маслянистым бульканьем где-то в глубинах его желудка. Мама расценила это как утвердительный ответ и поставила перед ним тарелку с картофельным пюре и сардельками. Он продолжал дергаться и кашлять, но мать боялась задавать вопросы и делать замечания. Любое лишнее или неосторожное слово могло оказаться смертным приговором. Этот урок она усвоила еще года два назад, когда попросила его не оставлять грязные трусы на полу в коридоре. Тогда она схлопотала сотрясение мозга.

Вася посмотрел на пюре, поднял голову и зашелся квакающим хохотом, обращенным в никуда. Он запустил грязные пальцы в желтовато-белую массу, зачерпнул пригоршню и размазал себе по лицу. Потом вскочил, опрокинув стул, и выпрыгнул в окно пятого этажа.

Мать сначала с облегчением подумала, что сынок разбился насмерть. Но, выглянув во двор, она увидела, как дитятко барахтается в кустах, квакая по-жабьи. Потом он встал. Подволакивая истекающую кровью ногу с открытым переломом, бросился прочь и скрылся. С тех пор его никто не видел.

В школу мать не сообщала. Только заявила в милицию через трое суток для проформы. Чтобы ее саму потом ни в чем не обвинили. На звонки не отвечала. С каждым днем она укреплялась в уверенности, что сынишка больше не вернется. И слава богу.

– Помню, дирик грозился его исключить, – сказал Егорка. – Я в коридоре слышал.

– Он уже грозится лет пять, – ответил Артем. – Толку с его угроз? Один выпендреж.

– Точняк, – согласился Денис. – Одни понты.

– Дирика скорее самого исключат, чем этого пидораса, – заключил Димон. – У него ж дедушка авторитет, типа.

– Так ты считаешь, что Лебедкина укусили? – спросил Денис.

– Ну а как еще? Если верить газете, то он сам смахался из дома, а перед тем вел себя как буйнопомешанный. Эти сволочи бродят по району и кусают других. Ну, или не кусают, не знаю, что они там делают. Короче, превращают каким-то образом в подобных себе.

– Кусают, мозги жрут, а как еще, – сказал Артем. – Я сам в фильме видел, «Возвращение живых мертвецов».

– Да замахал ты своим фильмом! – осадил его Денис. – В жизни не обязательно все так, как там. Хотя зомбари и вправду существуют, тут не поспоришь.

– А ты думаешь, те, кто снимали фильм, это все из головы взяли? – парировал Артем. – Они наверняка получили доступ к секретной информации!

– Как мы, когда напоролись на тот склад с заспиртованными трупаками, – согласился Димон.

Пока шел этот разговор, Марина и Егорка перекидывались непонимающими взглядами. Марина покрутила пальцем у виска.

– Ребята, что за хрень вы тут несете? – воскликнул Егор. – Вы ничего сегодня не принимали? Таблеточек вам никаких никто не предлагал? А наклейку на язык?

– Какие еще зомбари? – подхватила Марина. – Вы что, совсем? – Она снова покрутила у виска.

Денис, Артем и Димон переглянулись: рассказать им или нет?

– Да ну их, все равно не поверят, – махнул рукой Артем, отвечая на невысказанный вопрос.

– Да ладно вам, колитесь, – потребовал Егорка.

– Только чур не ржать, – выдвинул свое требование Денис.

– О'кей, – пообещала Марина и принялась демонстративно хихикать в ладошку, косясь хитрыми глазками на Троицу.

– Это все серьезно, – заверил их Димон без тени улыбки.

– Да, – подтвердил Артемка. – Все не так просто, как кажется.

– Летом мы едва не ввязались в опасную игру, – сказал Денис.

– И ты, Егор, сам в этой игре участвовал, – добавил Артем.

– Но не догадывался, – подытожил Димон.

– Давайте начнем сначала, – предложил Денис. – Чтоб никаких белых пятен не осталось.

– Пожалуй, – согласился Димон. – Короче, братья и сестры, во всем виноваты мы. – Он обхватил руками за плечи двух своих лучших друзей.

Пока тепло держалось, уроки физкультуры проходили на пыльном школьном стадионе. Он был огорожен гнутыми столбами без сетки. Поле опоясывал серый овал беговой дорожки. По обоим концам стояли тощие белые футбольные ворота, сваренные из труб. Без сетки. Попадая в них, мяч пролетал сквозь раму и выкатывался на дорогу.

Физра шла как обычно. В шестом «Б» этот замечательный предмет вел Павел Дмитриевич, он же Павлин. Кто и почему дал ему такое погонялово, доподлинно неизвестно. Какой-то дурак ляпнул, другие подхватили – вот и прижилось.

Здоровый коняра лет двадцати пяти. В конце лета начал крутить шашни с девятиклассницей Ритой Рыбниковой. С наступлением учебного года парочка стала встречаться после уроков. Родителям Рита объясняла долгое отсутствие дома дополнительными занятиями: ведь в конце девятого класса экзамены по всем предметам, нужна серьезная подготовка.

Павел Дмитриевич жил с мамой, которая занималась пошивом одежды на дому. Она считала сынишку образцом высокоморального поведения, в отличие от большинства его сверстников, которые спивались или просто не работали. Паша, хоть и зарабатывал немного, зато честно трудился, не ругался матом, не пьянствовал, уважал старших и слушался маму. Ей даже в страшном сне привидеться не могло, что ее безупречный красавчик Пашенька при первой возможности трахнет школьницу.

Зато окружающие начали подозревать, что за милым общением и «дополнительными занятиями» кроется нечто большее. Мальчик Паша сиял своей смазливой рожицей на всю школу, а девочка Рита была сама не своя: она до сих пор не могла в полной мере осознать, что произошло и к чему это способно привести.

В коридорах учителя бросали на потерявшего голову физрука упрекающие взгляды. С Ритой на щекотливую тему однажды попыталась заговорить классная руководительница, но девочка восприняла попытку в штыки: к ней было не подобраться. К тому же никто ни в чем не был полностью уверен: за руку-то не ловили и свечку не держали.

Паша влюбился по уши, и ему стало не до уроков. Он выдавал детишкам мячики – и пускай себе гоняют по полю. Чем не физкультура. Сам физрук слонялся по стадиону и думал о своем. Не то что раньше. Еще в мае месяце он на «отлично» готовился к урокам – к каждому в два раза дольше, чем идет сам урок. Писал конспекты в аккуратную пухленькую тетрадочку. Теперь все поменялось: тетрадочка лежала в шкафу, а слой пыли на ней с каждым днем становился немного толще.

Денис, Егор и Марина выпросили у Павлина баскетбольный мячик – якобы отрабатывать способы ведения. А на самом деле они трепались о том, что их больше всего волновало тогда, – шныряющих по кварталу зомбарях и Швабре Смерти.

– Как думаете, что это за болезнь? – спросила Марина. – Не просто ж так это все взялось, ниоткуда.

– Вирус какой-нибудь, – предположил Денис.

– Или эксперимент, – сказал Егорка. – Прикиньте, какая-нибудь биологичка по типу нашей Швабры Смерти подпольные опыты ставит, превращает своих жертв в зомбарей!

– Я не удивлюсь, если наша старая тяпка чем-нибудь подобным промышляет, – сказала Марина. – Она мне до сих пор мои распущенные волосы припоминает.

На прошлом уроке, в понедельник, Зинаида Павловна Кузнецова вызвала Марину к доске рисовать схему классификации живых организмов. Когда схема была готова, Швабра Смерти сказала: «Рисунок такой же неопрятный, как твои волосы на первом уроке. Садись, три». Это притом, что содержание было передано безупречно.

– Мне вот интересно, как она видит затылком, – сказал Денис. – Помните, она вставила по самое не балуйся Сереге Конькову?

– Это когда он ей язык в спину показал?

Когда биологичка диктовала новую тему, ее внезапно посетила идея: вот этот молодой человек, Коньков, сидит недостаточно ровно. Расслабился, негодяй такой. Совсем оборзел. На уроках у Зинаиды Павловны нельзя расслабляться! Ты обязан сидеть на стуле так, будто сидишь в последний раз. Будто перед тобой выстраивается в шеренгу расстрельная команда.

Она прервала рассказ о клеточном строении организмов, чтобы подойти в Сереже, дернуть его за ворот пиджака и указать на неподобающее поведение: «Развалился, как барский сынок. Я тебе не гувернантка!» Когда она отвернулась и отправилась обратно к доске, Сережа показал ей язык.

Она остановилась. У Сережи (да и не только у него) сильно участился пульс.

«Ты это мне сейчас показал?» – спросила Швабра Смерти. «Что п… п-п-п-показал?» – попытался Сережа состроить из себя невинность. «Язык, – без колебаний ответила та. – И встань, когда с тобой разговаривают. Ну и хамское же поколение растет». Сережа встал. «Так это ты мне?» – продолжала она наседать на дрожащего и съежившегося Конькова. «Нет, не вам», – пропищал тот, чувствуя, как слезы застилают глаза. «Так ты все-таки показывал язык?» – поймала его на крючок Кузнецова. Она подалась вперед, сложила руки за спиной, наклонила голову. Посмотрела на него исподлобья, слегка приподняв нарисованную бровь. Ей только рогов не хватало. Или фуражки.

«Нет». – Коньков мотнул головой и опустил взгляд. «Ты ведь только что сказал, что показывал, но не мне». В этот момент Сережа начал интенсивно шмыгать носом. «И что нам с тобой делать? Ты ведь не просто хам, а еще и лжец». Шмыг-шмыг. «За что тебя родители кормят? За то, чтоб ты таким хамом и лжецом рос?» Шмыг. «Я не слышу извинений». – «Извините, пож-ж-жа-а… луй… ста». Шмыг-шмыг-шмыг-шмыг-шмыг. «Давай дневник и садись».

– Да ничего там сверхъестественного нет, – заверил Егорка. – Не видит она затылком. Просто возле доски стоит шкаф, а в стеклянной двери все отражается. Думает, она до хрена хитрожопая, старая сука. А вот нет. Я ее раскусил.

– Ты поаккуратнее с выражениями, – посоветовала Марина, понизив тон и шаря глазами вокруг. – А то кто-нибудь из наших услышит и донесет ей.

По стадиону бегали с мячами, играли в сифу или просто бездельничали их одноклассники. Физрук игнорировал воцарившийся бардак.

– Да ну, не говори глупости, – отмахнулся Егорка.

– Маринка дело базарит, – поддержал подругу Денис. – Я тоже слыхал, у карги повсюду уши. Она себе в каждом классе находит кого-нибудь, кто ей будет доносить.

– Интересно, а она в сталинских репрессиях не участвовала?

– Я б не удивилась. Только она ж разве скажет? Про нее вообще никто ничего не знает.

– Ну да. Только то, что ее дочка – зомби.

– Со Шваброй что-то не то, – сказал Денис. – Явно. Она как… как…

– Как сгусток абсолютного зла, – подсказал Егорка.

– Именно!

– Ты где таких выражений набрался?

– Услышал в каком-то фильме.

– Меня вот со вчерашнего дня мучает один вопрос, – сказала Марина. – Можно ли убить зомбаря заново?

– Чует моя задница, без тотального уничтожения тут не обойтись, – ответил Егорка, отпинывая блудный мячик.

– Думаешь, эпидемия так быстро будет распространяться? – спросил Денис.

– Ну а хрен ли ей не распространиться? Они ж ни черта не боятся. Им же по хрену все на свете. Они вообще не понимают, что творят. Я, вон, фильм-то посмотрел…

– «Возвращение живых мертвецов», что ли?

– Да, его. У соседа кассета есть, я взял на день. А что, вроде бы чернуха, а там ведь все верно, – принялся объяснять Егорка. – Им больно, они мозгов хотят – вот и бегают туда-сюда, жертв выискивают. И с каждой жертвой их становится все больше. Растут в арифметической прогрессии.

– Тогда уж скорее в геометрической.

– Ну, может быть. Мы этого еще не проходили… Так вот, чем больше становится зомбарей, тем больше нормальных людей они покусают. И так до тех пор, пока вся земля не поляжет.

– Моя бабуля сказала бы, что это все демократы виноваты.

– Как же они, без мозга-то? – озадачился Денис, почесывая репу.

– Может, он им и не нужен, – ответила Марина. – Как нашему физруку.

Все обернулись, чтобы взглянуть на Павлина. То и дело оглаживая волосы, он с задранным носом расхаживал по беговой дорожке.

– Как павлин, – сострил Егорка.

– Вы знаете, что он с девкой из девятого класса спутался? – спросил Денис.

– Да фигня это все, – ответил Егорка. – Людям просто заняться нечем – вот и выдумывают сплетни.

– Спутался-спутался, – с уверенностью заявила Марина, исподлобья глядя на физрука. – Мне рассказывали, за ним кто-то подсмотрел, чем он там в подсобке у себя занимается по вечерам.

– И чем? Дрочит?

– Не, это для него в прошлом. Он там с Риткой Рыбниковой… ну… это… – Она замялась, пытаясь подобрать нужное слово. – Чики-брики, короче.

– Да ну, это бред. Он же учитель.

Павел Дмитриевич остановился и посмотрел в их сторону. Просек, что Троица обсуждает его.

– Че смотришь, Павлин? – тихо процедил Дениска сквозь зубы.

Павлин не шевельнулся.

Метрах в десяти за его спиной, у правого крыльца школы, Денис разглядел Махоркина, Кошарова, Кожемяко и Пушкина. Они курили папиросы, плевали на облысевший участок земли и наблюдали за резвящимися на стадионе детьми. Махоркин, как главный авторитет, сидел на корточках.

– Блин! – воскликнул Денис. – Только этого не хватало!

– Что стряслось? – спросил Егорка.

– Там вон эти четыре выродка. – Денис кивнул в сторону Махоркина и компании.

– Что они нам сделают? – сказала Марина. – Мы в школе, тут куча народу и физрук.

– Да им по барабану! – рявкнул на нее Дениска. – И физруку твоему, между прочим, тоже до фонаря. Клал он на нас!

– Не ори! – осадила его Марина. – Ничего они тебе не сделают.

– Чует моя задница, они нас стерегут, – поддержал Дениса Егорка.

– Да что вы оба заладили!..

– Эй, святая троица! – крикнул физрук. – Вы там чем занимаетесь?

«А ты?» – хотел спросить Денис, но не рискнул.

– Грозный, сука! – крикнул ему в спину Махоркин. Его подручные дружно заржали.

Павел Дмитриевич повернул голову, как сова, и уставился на четырех отморозков.

– Паш, как дела? – посыпались на него камни. – Физрук ибаный! Хочешь у меня отсосать? Я слышал, ты там девку из девятого класса оприходовал…

Физрук отвернулся и сделал вид, будто ничего не услышал. Даже с большого расстояния было видно, как густо покраснело его лицо.

– Как помидор, – заметила Марина и захихикала в ладошку.

Павел Дмитриевич услышал. Продолжая демонстративно не обращать внимания на обидные сальности со стороны Махоркина и корешей, он решительным пружинистым шагом двинулся к валяющей дурака троице.

– Упс, – пискнула Марина и отвернулась. Я тебя, дескать, не знаю и не вижу.

– Вы чем тут занимаетесь? – проскрежетал зубами Павлин. Уперев руки в бока, он накрыл детей своей тенью.

– Чем и все, – ответил Егорка, глядя физруку прямо в глаза.

– Бездельничаете! – вынес обвинение Павел Дмитриевич.

– Как и все, – невозмутимо продолжал парировать Егорка.

– А ты мне не дерзи… как тебя там… – Физруки в этой школе никогда не помнили имен и фамилий детей.

– Егор. Рад познакомиться.

– Нет, ты посмотри на него! – взъерепенился Павлин и смешно сделал брови домиком.

– Э, Павлуша! Пидор! – донеслось с другого конца стадиона. Упыри подступили на несколько шагов ближе.

У Павла Дмитриевича дернулся левый глаз. Потом еще. И еще.

– Ты что себе позволяешь? – обрушился он на Егора. – Почему с учителем оговариваешься?

– Да что он сделал-то?! – вступилась за друга Марина.

– Паша с мамкой спит!

Ровное дыхание физрука сбилось. Грудь колесом начала сдуваться. Его трясло.

– Гомик сраный!

– Тут все ни хрена не делают, – подал голос Денис. – Чего вы на нас-то сразу собак спускаете?

– Ты мне тут не выражайся! – Длинный указательный палец почти уперся Денису в нос. – Совсем стыд потерял… как тебя зовут…

– В журнале посмотрите, там написано, – отрезал Дениска. – За пятый класс можно было и выучить. Два раза в неделю видимся.

– А Паша очко подставляет!

На лбу Павла Дмитриевича выступили капли испарины.

– Паша, подставь очко!

«Паша» скрипнул зубами.

– А ну, марш на турник, все трое! По тридцать раз подтянуться!

– И мне подтягиваться? – удивилась Марина. – Это ведь для пацанов только!

– Значит, будешь сегодня пацаном, – отрезал физрук.

– Жертва аборта!

– Собираемся и уходим в раздевалку! – заголосил учитель, стараясь не смотреть в ту сторону, откуда в него кидались словесным дерьмом. – Все, кроме вот этих троих. Они наказаны, – оповестил он.

С разных сторон послышались ехидные смешки.

– Не забудьте…

– Маменькин пидорок!

– … собрать инвентарь.

До конца урока оставалось пятнадцать минут, но Павел Дмитриевич хотел поскорее скрыться от дальнейшего унижения. Было понятно, что гопники теперь долго не успокоятся.

– Павел… как вас там… забыла, – передразнила его Марина, – как же мы одни-то здесь останемся? Вы ведь сейчас уйдете, а там вон какие-то гопари, чего-то хотят от какого-то Паши. У нас, кстати, в классе ни одного Паши нет, да, ребята? – обратилась она к друзьям.

– Не-а, – подтвердил Егорка, мотая головой. Денис тоже помотал.

– Это ваши проблемы, – буркнул Павел Дмитриевич, вокруг которого собирались галдящие дети.

Лицо учителя окаменело. Взгляд был устремлен сквозь предметы. Так смотришь, когда от стыда хочется исчезнуть из этого мира вместе со всеми воспоминаниями о себе.

– Марш подтягиваться, – безэмоционально приказал он, словно разговаривая сам с собой.

– Если с нами что-нибудь случится, вы будете виноваты, – ответила Марина.

– Мне все равно, – последовал бесцветный, равнодушный ответ.

Троица поплелась к турнику, до которого было метров сорок. Он располагался вместе с другими спортивными снарядами на площадке, отдельной от стадиона.

– Сейчас он уведет наших, – тихо проговорила Марина, – мы обойдем вокруг школы и тоже пойдем в раздевалку.

– А если он выйдет и проверит? – засомневался Егорка.

– Не выйдет, – ответил Денис, опасливо озираясь на отморозков. – Если он опять высунет свою жопу, эти снова начнут его чмырить. Сдается мне, он в своей подсобке до позднего вечера проторчит.

– С такой-то конфеткой, как Рыбникова, почему бы и не проторчать допоздна, – усмехнулась Марина.

Махоркин и компания заметили своих старых знакомых, которые отделились от класса и отправились на спортплощадку. Четыре мутных взгляда двигались вслед за Троицей.

Физрук построил детей парами, и они гусеницей потянулись за ним к центральному школьному входу. Хулиганы стояли и ждали, пока учитель подойдет поближе.

Паша почувствовал, как его походка стала неестественной, а лицо еще больше налилось краской.

– Привет, училка, – поздоровался Кошаров.

– Гомик, – сказал Махоркин.

Шестой класс притих. Теперь даже самый тупой понимал, к кому обращалась четверка уродов.

– Как там твоя мамуля? – слюняво ухмыльнулся Кожемяко.

– Привет ей передавай, чмо болотное, – сказал Пушкин, глядя исподлобья.

Павел Дмитриевич шел сквозь дрожащий красный туман. Он чувствовал, как его и без того невысокий авторитет опускается все ниже.

Когда физрук скрылся за углом школы, Кожемяко отвесил подзатыльник последнему шестикласснику в цепочке. От удара мальчонка потерял равновесие и врезался в двух девочек, шедших впереди.

– Дебил, да?! – Одна гневно посмотрела на него через плечо.

– Совсем мозгов нет! – фыркнула другая, задирая нос.

Теперь Махоркин собрался убить второго зайца – поквитаться за недавнюю взбучку, которую схлопотал от мелюзги у сгоревшего шалаша.

– Пойдемте-ка, догоним этих пидорасов, – сказал он дружкам. Комично перебирая короткими ногами, он побежал вслед за Денисом, Егором и Мариной, которые обходили школу кругом.

– Стой, Серег! – остановил его Кошаров.

– Чего тебе?

– Давай эти два очкодава, – он кивнул на Пушкина и Кожемяко, – пойдут за ними, а мы с тобой за кустами возле централки на шухере посидим.

– Четко придумал, – оценил Махоркин.

– А че шражу мы, а? – принялся возмущаться Кожемяко, разбрызгивая радиоактивную слюну.

– Пшел быстрее! – Кошаров отвесил беззубому звонкий пендель для придания скорости.

Пушкин, сжав красные кулаки, размашистым шагом двинулся куда сказали. Миновав угол и оказавшись позади школьного здания, они с Кожемяко перешли на бег. Махоркин и Кошаров перебежкой вдоль стены добрались до парадного крыльца и сели на корточки за кустами.

Услышав топот позади, Денис, Егорка и Марина рванули прочь.

– А остальные двое где? – сказал Егорка, оглянувшись. – Они стопудово нас с другой стороны подкарауливают!

Подбежав к правому крыльцу, где был вход для малышни, они увидели открытую дверь: это отправляли домой вторую смену начальной школы. Один из классов, похоже, отпустили немного раньше, чем закончился урок. Как раз выбегал из школы последний бритоголовый второклашка, навьюченный огромными сумарями. Училка торчала у двери, готовая ее вот-вот захлопнуть и запереть на ключ.

– Не закрывайте! – крикнул Егорка, в отчаянии протягивая вперед руку.

Училка, похожая на высушенную улитку, принялась удивленно двигать усиками.

– Для детей старше четвертого класса вход – через центральную дверь, – сообщил идеально ровный голос.

– Пожалуйста-а-а-а-а-а-а-а-а! – принялся канючить Денис. – Очень нужно.

– Это вопрос жизни и смерти, – подключилась Марина.

– Для детей старше четвертого класса вход – через центральную дверь, – повторил занудный голос механической улитки.

– Ну… – начал было объяснять Егорка.

Дверь захлопнулась у них перед носом. Ключ в замке провернулся три раза.

Топот двух отморозков был уже совсем рядом, за углом.

– В центральную! – крикнул Денис.

Они ссыпались по ступенькам и ринулись к центральному входу. У парадных ступенек им наперерез, ломая кусты, бросились Махоркин и Кошаров.

– А ну стоять, пидорасы! – ревел сзади Пушкин.

– Гниды ибаные! – рычал Кошаров.

Марине удалось прорваться к ступенькам, но она наступила на развязавшийся шнурок и упала. Махоркин кинулся к ней.

Свинья. Первым делом за девочку взялся.

К горлу Дениса подступила черная жижа гнева.

– Ах ты мразь! – заорал он, вырвался из глистообразных лап Кожемяки, в два шага догнал кривоногого и с размаху ударил его ногой по яйцам.

Видать, попал в самое яблочко.

Махоркин согнулся, схватился за ушибленное место и опустился коленом на ступеньку.

В эту самую секунду парадная дверь, взвыв тугой пружиной, открылась. Показался директор – огромный, как морской утес.

– Вы что тут устроили, сволочи? – вознегодовал он, поправляя очки а-ля Политбюро.

Махоркин пополз по ступенькам вниз, а его дружки попятились.

– Махоркин, ты, что ль? – удивился дирик. – Кошаров, и ты здесь? А ну, пшли вон! Еще раз увижу – уши оборву!

Денис, Егорка и Марина шмыгнули за спину директора и скрылись в прохладном лабиринте школьных коридоров.

Был тихий вечер. Темнело. В воздухе еще висело лето, но его купол уже проткнуло острие осеннего холодка.

Егорка и ребята из его двора играли в «дурака» за обшарпанным столиком. Их было восемь человек, и поэтому пришлось разделиться на пары. Всем было весело.

– Ты чем ходишь, дебил?!

– Сам дебил!

– Кинь лучше шестерку козырную.

– А, так вот у кого последний козырь остался!

– Конечно! Ты же нашего туза просрал!

– Мужики, топим их!

– Сука, ты нас сдал с потрохами! Мы теперь продули!

На пятом этаже послышался стук балконной двери. Стекла задребезжали в рассохшихся рамах.

– Егор! – позвали оттуда.

– Да, мам.

– Хлеб закончился. Не сходишь?

– Схожу, – нехотя согласился он. – А что, совсем ни кусочка?

– Сынок, если я говорю, что хлеба нет, значит его нет.

– Через пять минут, мам, доиграем только.

– Знаю я твои пять минут! Давай сейчас. Папа скоро домой придет. Как он без хлеба ужинать будет?

– Ну ладно, ладно! Скинь деньги.

Мама положила деньги в пакет, огромный для половины буханки, скомкала его и бросила вниз. Егор поймал прямо в руки.

– Трехочковый! – похвалил он.

– Живей давай, – поторопила мама.

– Пацаны, я через минут пятнадцать вернусь.

Он вприпрыжку пробежал двор и оказался у школы. Со стадиона и спортплощадки доносились пьяные визги, звенели бутылки. Школа мертвыми глазницами окон смотрела на детский сад. Ни один фонарь вдоль аллеи не горел. Все они были разбиты и похожи на бракованные протезы. Единственным источником света было центральное школьное крыльцо: над дверью нарывом навис круглый фонарь.

Дверь приоткрылась, и наружу выскользнул физрук Павел Дмитриевич. Он передвигался неуверенно, воровато. Вахтерша бросила ему вслед пару слов, но Егор не разобрал. Педагог ничего не ответил старухе, сбежал по лестнице и быстрым шагом двинулся домой.

Проходя мимо Егорки, он нарочно повернул голову в другую сторону: дескать, я тебя не знаю и даже не вижу. Шестиклассник тоже был рад не здороваться с гребаным Павлином, который сегодня подставил его и друзей. Козел вонючий.

Учитель растворился во тьме дворов.

Егорка шел мимо парадного крыльца, когда дверь снова открылась, на этот раз нервным рывком.

Это была Рита Рыбникова из девятого «В». Одетая в обтягивающий спортивный костюм, за спиной на одной лямке стильный рюкзачок. Волосы забраны в конский хвост. Губки надуты, брови сдвинуты.

Она явно была чем-то недовольна. Вероятно, во время «дополнительных занятий по физкультуре» разругалась с наставником. Этот идиот даже домой ее не проводил. Темно, страшно. Хрупкая, беззащитная девушка, которой даже шестнадцати, наверное, нет. А он ее мало того что трахнул в очередной раз (говоря между нами, девочками, без презерватива), так еще и домой не соизволил проводить.

Вахтерша вякнула вслед:

– Устроили тут порнографию! Позорище!

– Пошла в жопу! – крикнула Рита, снаружи просунув голову в дверь. – Сами разберемся, что нам устраивать!

– Ах ты сучка маленькая! – разоралась вахтерша. – Я завтра директору все расскажу, чем вы тут занимаетесь! – Голос приблизился. Егорка не видел, но представил себе, как костлявая старуха в красной вязаной шапке, держа веник наизготовку, шагает к двери.

Воображение быстро нарисовало предысторию конфликта: вахтерша идет проверить, не осталось ли кого в спортзале, и вдруг слышит звуки совокупления в учительской подсобке. Или видит, как физрук и девятиклассница целуются взасос. У старушки, воспитанной в благочестивых советских традициях, наступает культурный шок. В голову лезут вопросы: как же так можно – учитель с ученицей? Куда родители смотрють? Почему директор до сих пор не принял меры? Куда катится этот мир? Как противостоять американской империалистической пропаганде разврата, захлестнувшей Россию-матушку?

– Сама ты сучка! – Рита не лезла за словом в карман. – Чтоб ты сдохла, старая тварь!

– Нет, ну какая же дрянь! – брызгала слюной вахтерша, уже на крыльце. В ее руках действительно был веник. Рита уже успела сбежать со ступенек. – Завтра в школу можешь не приходить! Я тебя сгною! Моего мужа весь город знает! Он уважаемый человек! Я тебя, шлюху, со свету сживу!

– Что же ты с таким мужем вахтершей-то работаешь? – усмехнулась Рита.

Старуха понимала, что не сможет догнать девушку, и метнула в нее веник. Промазала метра на три.

С противоположной стороны к школе приближались два силуэта – мужской и женский. Но Рита первыми увидела не их, а Егора.

– Чего уставился? – обрушилась она на него. – Шуруй отсюда, молокосос! Брысь! – Она сделала жест, которым прогоняют бродячего кота.

– Рита, что здесь происходит? – властный мужской голос из темноты. – Где ты была? Мы себе места не находим.

В полосу света попала семейная пара: он – огромный в плечах, с усами щеточкой и элегантными залысинами на голове; она – аккуратная, хорошо одетая, но бесцветная женщина.

– Что это за дополнительные занятия до десяти вечера?! – заорала мать. Несмотря на свою бесцветность, это она хорошо умела.

– Соблазнять физрука – вот какие у ней дополнительные занятия! – встряла вахтерша.

– ЗАКРОЙ ПАСТЬ! – пронзительно завопила Рита.

Тяжелая рука отца с размаху опустилась на лицо девятиклассницы.

– Не смей так разговаривать со старшими, дрянь, – ровным голосом сказал родитель.

Рита замерла, схватившись обеими руками за лицо.

– Дрянь и есть! – продолжала кликушествовать вахтерша. – Гулящая девка! Шлюха! Ни стыда, ни совести! Вы бы видели, чем они там с етим физруком занимаются! Да ее выпороть надо до крови!

Риту крупно трясло.

– Какой еще физрук?! – требовала объяснений мать. – Отвечай! Ты спуталась с учителем физкультуры?!

Рита молчала. У нее не хватало сил произнести хотя бы одно членораздельное слово.

– Отвечай, блядь такая! – заорала мать и вцепилась длиннющими наманикюренными когтями девочке в волосы. – Шалава! Вырастили на свою голову! Отвечай!

– Ты хоть успокойся! – рявкнул на нее муж. – Будешь тоже нервы трепать.

Но оскорбленную мать было уже не остановить.

Отец снова применил тяжелую артиллерию – залепил жене такую пощечину, что у той развалилась замысловатая прическа. Только тогда она прекратила клекотать и отпустила волосы дочери.

– Они с учителем физкультуры сексом занимались в подсобке! – принялась сбивчиво объяснять подскочившая поближе вахтерша. – Уже не в первый раз, между прочим! Я раньше глаза-то закрывала… оно непривычно-то такое советскому-то человеку, вы ж понимаете… а таперь… нет, ну помилуйте! Ну куда ж ето! Да ни в какие ворота!

– Так, марш домой, обе! – Отец одной рукой схватил за предплечье дочь, другой жену и потащил их прочь.

Егорка все это время прятался под громадной елью. Густая тень от нижних лап скрыла его от участников развернувшейся драмы.

Красная Шапочка подобрала веник и скрылась за дверью.

– Ну ни хрена себе! – сказал вслух Егорка, шумно сглотнув.

Такого ему еще видеть не приходилось. Значит, Рыбникова и впрямь спуталась с Павлином. Далеко это зашло, видать…

Егорке срочно нужно было пописать.

Перед тем как оккупировать столик во дворе, ребята посетили колонку близ оврага. Нахлебались воды так, что животы вздулись.

Он свернул за угол немецкого барака и оказался в тесном, захламленном дворе. Через двор тянулась паутина бельевых веревок. На земле, местами покрытой зеленовато-пыльными наростами травы, валялись поломанные детские игрушки, облупленные тазы, дырявые ведра, куски мебели. Из открытого окна на втором этаже красного барака клацала посуда. В желтом бараке в разгаре была семейная потасовка.

На покосившейся лавке, мимо которой прошел Егорка, сидел неподвижный детский силуэт. Пацаненок по стечению обстоятельств оказался в этот вечер один, без друзей. Может, они свинтили в поисках приключений до того, как он вышел из дома. Может, они уже разошлись по домам, а он боялся пьяного отца – кто знает.

Егору показалось, что в силуэте есть знакомые черты. Щуплое телосложение, короткие волосы ежиком.

Впрочем, он не придал этому значения. Мало ли, где он мог видеть этого типа – в школе, на улице, в овраге. Да где угодно. Тут детворы как грязи, всех не упомнишь. Да и темно, лица не разглядеть.

Обломки бетона и кирпичей хрустели под ногами. Егорка споткнулся о гнутый кусок арматуры.

Заброшенную шахту лифта на месте снесенного здания даже в кромешной дворовой тьме несложно было разглядеть.

Егор подошел к ней. Расстегнул ширинку на шортах. Пустота многократно усилила звук падающих в шахту капель. Понадобилось минуты полторы, чтобы вылить всю воду, одолженную у колонки близ оврага.

В это время мальчонка, который сидел на лавке у пахнущего плесенью подъезда, подкрался к Егору сзади. Он стоял метрах в пяти позади и терпеливо ждал, пока тот закончит свое мокрое дело.

– Дима, домой! – позвала тетя Таня с балкона.

– Ну ма-а-а-а-ам! – заканючил Димон. – Ну еще чуть-чуть, пожалуйста!

Идти домой – это последнее, чего ему хотелось. Снаружи было тепло и приятно, хотя солнце уже укатилось за пустующие поля и дремучие овраги.

– Никаких «чуть-чуть»! – отрезала мама. – Ноги в руки – и домой! Девять часов уже. Ты все уроки сделал?

– Да.

– Тогда иди ужинать, а то котлеты остынут. Я тебе отдельно греть не буду.

– Ладно, иду, – понуро согласился Димон.

– Сию минуту! – добавила тетя Таня и скрылась в квартире.

Димон попрощался с друзьями и отправился ужинать.

В подъезде сильнее, чем обычно, пахло сыростью. Затхлый воздух откуда-то из подвальных недр становился тем агрессивнее, чем ближе подступала зима.

Оставшиеся лампочки побили панки-говнари, отмечавшие Михин уход в вооруженные силы. Панкота раскатисто бренчала всю ночь на расстроенной гитаре, громко ржала, выпивала, курила, лузгала семечки и всяко дебоширила. Наутро одна из площадок и целый лестничный пролет были заплеваны окурками и шелухой. Этажом выше на оконной решетке повисло изделие из резины, обильно сдобренное некой липкой субстанцией.

А еще воткнутые в потолок сгоревшие спички. Для Димона было загадкой, как говнари это делают. Неужели специально втыкают, а потом поджигают? Или поджигают и отщелкивают в потолок?

Он прохрустел по усеянному шелухой полу, достал из-под футболки ключ, висевший на шее на шнурке, поднялся на свой этаж и открыл дверь. С порога его окутал запах еды. Мама гремела посудой в кухне, папа полулежал на диване и смотрел программу «Время». Там говорили что-то про Чечню. Про нее в последние месяцы говорили все больше. Она вроде как даже отделилась от России. Как бы война не началась…

Димон прошел прямиком в кухню и уселся за стол перед пустой тарелкой.

– Руки помыл? – спросила мама, не глядя на него. Она ворочала что-то на сковородке.

Сын счел за лучшее ничего не говорить, встал и отправился в ванную. Пока он старательно мылил руки под струей воды, в доме погас свет. Телевизор заглох, и в квартире воцарилась ошарашенная тишина.

– Что ж они за люди! – разозлился дядь Витя, поднимаясь со скрипучего дивана. – Третий раз за неделю!

– У нас еще нормально, – отозвалась тетя Таня из кухни. – Слышала, в деревнях по две недели без света сидят.

– Возвращаемся в каменный век, – сказал отец, усаживаясь за кухонный стол. – Вот бы Ельцину или Черномырдину свет отключили на пару месяцев.

Димон нашарил на стене полотенце, вытер руки и снова отправился в кухню. Когда мама поставила перед ним тарелку с картофельным пюре и котлетами, раздался настойчивый стук в дверь.

После ухода Димона Артем фехтовал обломком плинтуса с невидимым противником, а Денис складывал на земле неприличное слово из камешков.

– Слу-у-у-ушай! – Артемка уткнул обломок плинтуса в землю наподобие трости английского аристократа. – А ты видел дохлого кота во-о-о-он там, в ямке?

– Нет.

– Там дохлый кот.

– Я понял. И что?

– Давно уж лежит, мумифицировался.

– Да ладно тебе!

– Серьезно. Хочешь, покажу?

– Давай.

Артем отвел Дениса к десятому дому. Неподалеку от загаженной собаками и котами песочницы находилась небольшая ложбина. Она осталась от выкорчеванного лет двадцать назад пня. На самом ее дне лежал засохший кошачий труп. Шерсть давно вылиняла, остались только редкие выцветшие клочки. Останки напоминали рельефное изображение кошки в усыпальнице какого-нибудь египетского фараона.

– Охренеть, – сказал Денис. – Я и не замечал.

– Никто не замечает, – отозвался Артем.

Из-за своего грязно-серого цвета кошак почти полностью слился с мешаниной из прелой листвы.

Денис тронул мертвого кота носком ботинка. Послышался звук, как от постукивания о дубленую кожу.

– И правда, мумия.

– Да, можно в музей класть, под стекло.

– Интересно, давно она тут?

– Кажись, зимой еще скопытилась.

– Не повезло.

– А давай перевернем! – загорелся Артем новой нездоровой идеей.

– Да ну тебя к черту! Делать тебе нечего!

– Ну дава-а-а-а-а-а-а-ай! Ну давай, пожа-а-а-алуйста!

– Тебе надо – ты и переворачивай. Вон, у тебя плинтус есть. Поддень и переверни, если так неймется.

– Может, ты? – предложил Артем и протянул другу плинтус.

– Иди в жопу. Мне это не надо.

– Тогда не смотри, – обиделся Артем. – Ибо не заслужил.

– Да и не буду. – Денис презрительно отвернулся, скрестив руки на груди. – Не очень-то и хотелось.

Артем склонился над трупом, поддел его палкой и перевернул.

– Бля, ну и смрад от твоего кота!

Оказалось, животное не до конца мумифицировалось. Тот его бок, что лежал на земле, густо населяли мелкие живые организмы. Праздник разложения в самом разгаре.

– Переверни это дерьмо обратно, пожалуйста! – попросил Денис, подавляя рвотный позыв.

Внезапно на двор лавиной обрушился мрак: стало темно, хоть глаз выколи.

– Оп-па, – сказал Артем. – Район-то обесточили.

– Козлы, – отозвался Денис. – Задрали своими отключениями. Скоро будем при свечах жить… Переверни обратно это дерьмо: я же тебя попросил как человека! Вонь невыносимая! Ща блевану тебе прямо на рубашку!

– Да не нуди ты! Я уже давно перевернул!

– А откуда вонища такая?

– Откуда мне знать. Это не от кота, точно тебе говорю.

Запах гнили и сырой земли густел с каждой секундой.

– Что за дрисня! – выпалил Денис, вертя головой по сторонам и пытаясь привыкнуть к наступившей темноте. – Откуда этот сучий запахон?!

– Да не знаю я! – разозлился Артем. – Чего ты ко мне-то прие…

– Тс-с-с-с-с! Тихо! – выпалил шепотом Денис. – Слышишь шаги?

– Ну, шаги – и шаги, хули…

– Да не говори ты так громко, мать твою!

За углом десятого дома послышалась тяжелая, шаркающая поступь. Эхо перекатывалось между котельной и мусоркой.

– Не раскрывай рот! – шепотом осадил Денис Артема, который порывался было что-то вякнуть.

Шаги приближались, а вместе с ними все гуще и напористей становился могильный смрад. Он шевелил своими перепачканными щупальцами в воздухе, забирался в нос и рот, в глотку, в легкие. Теперь к нему примешался еще и кисловатый душок, отдаленно напоминающий запах квашеной капусты.

Артем дернулся, хотел куда-то побежать. Наверняка сам не знал, куда. Денис схватил его за рубашку и остановил. Он сообразил, что лучше оставаться под деревьями и не шевелиться.

Из-за угла показалась невысокая сутулая фигура. Судя по походке, пожилой мужчина. Тяжело хрипя, он прошаркал мимо ребят.

– Это только мне показалось? – спросил Артем.

– Что именно?

– Что это…

– Валерий Иваныч?

– Твою-то мать…

– Неужто вернулся?! – проговорил Денис, до рези напрягая глаза.

Шаги растворились в вечерней тишине подъезда, где жила Святая Троица.

Повернувшись, Егорка не на шутку испугался.

Что этому полудурку надо? Почему он стоит неподвижно, как мертвецы в фильмах ужасов?

Стоит и ждет.

Побежать?

Но он же мелкий совсем, головы на полторы ниже тебя. Что мешает разогнаться и зарядить ему с ноги прямо в лобешник?

Хотя погоди. Он ведь тебе еще ничего не сделал…

Вокруг распространился резкий запах чего-то тухлого. Причем не помидоров или огурцов, а чего-то фундаментально тухлого. Испортившееся мясо. Огромная груда. Большие куски, сваленные в кучу. И еще какая-то неприятная кислятина.

Егор несколько секунд вглядывался в силуэт вихрастого мальчугана, а тот так и стоял, не шевелясь.

– Тебе чего? – спросил наконец Егорка.

В глотке мальчишки что-то булькнуло и зачавкало, как толкушка в кастрюле со свежим картофельным пюре.

– Эй, придурок, – проговорил Егор. Голос предательски дрожал. – Тебе чего надо, малой?

Снова бульканье, гортанные хрипы.

– Проваливай с дороги, пока я тебе не накостылял, – приказал Егорка.

Ноль реакции.

– Считаю до трех…

Но он даже не успел начать считать. В одном из барачных окон зажегся свет, упавший аккурат на пацаненка.

У Егорки сердце обрушилось в желудок.

– Пепс?! – произнес он почти шепотом.

Но это был не Пепс. Вернее, не совсем Пепс. Его обычно туповатое лицо теперь приобрело кошмарное выражение, в котором читались ненависть и беспредельная боль. Тварь люто ненавидела все живое!

Потому что эта мерзость была мертвой! Это были куски разлагающегося мяса, висящего на костях. И они по какой-то роковой ошибке мироздания двигались, разнося по земле свой мертвецкий кисловатый смрад.

– Пепс, д… др… дружище. – Егорка никак не мог поверить, что вот эта сине-зеленая маска – уже совсем другой Пепс. – Мы же… мы же, блин, ничего плохого… мы только пошутить… тебя, кстати, мама ищет. Отпр… авляйся домой…

Маленькое чудовище зарычало. Глаза выкатились наружу так, что веки скрылись за глазными яблоками. По горлу вверх поднялся ком, словно жаба пыталась выкарабкаться из западни.

В голове Егора вспышками возникали обрывки разговоров о зомбарях. Он не до конца верил в это, но…

…теперь, черт возьми, это дерьмо стоит перед тобой и…

Пепс выкашлял слизь. Она залила подбородок и грязную футболку.

Егорка развернулся и бросился бежать к оживленной улице Красноармейской. Наткнувшись в полутьме на прут арматуры, он упал ничком. Разодрал локти и колени об острые камни. Сзади слышался легкий топот маленьких ног в стоптанных кедах.

Егор подорвался и снова бросился бежать.

Очень плохо, ребята. Хреновые дела.

Пепс позади издавал такие звуки, словно сало жарилось на раскаленной сковородке.

Впереди – тьма. Ни фонарей, ни мигающих фар – ничего. Егорка уперся в высоченный жестяной забор. Никаких признаков какой-нибудь двери, калитки или ворот.

– ПОМОГИТЕ! – Егор принялся молотить кулаками по забору. Тот гремел, словно пустая алюминиевая кастрюля. – ПОМОГИТЕ! УБИВАЮТ!

Он понимал: помощи ждать неоткуда. Даже если кто и услышит, на выручку все равно не придут – побоятся.

Он развернулся и ударил подбежавшего Пепса ногой в грудь. Тот отлетел назад и рухнул навзничь. Однако тут же встал и как ни в чем не бывало снова бросился в атаку, издавая нечеловеческий рев.

Егорка опять двинул ему ногой. Пепс снова улетел и упал на кирпичи. Хрустнула черепушка.

Но Пепсу было все равно: маленькая говнистая тварь с прежним энтузиазмом бросилась на жертву.

Не дай ему прикоснуться к тебе! Не дай ему тебя поранить! Не дай его мерзкой слюне попасть на твою одежду или кожу!

Из раздробленной головы Пепса сочилась гнойная жижа, заливавшая ему лицо и глаза.

Пока зомбарь поднимался, Егорка нащупал под ногами кусок арматуры.

– Н-н-на!

Пепс с поросячьим визгом рухнул на кирпичи и принялся вертеться, как в приступе эпилепсии.

Арматурина просвистела в воздухе и опустилась на ребра. Потом на позвоночник. Потом еще раз на ребра. Потом на руку. Потом на голову.

Пепс продолжал вертеться, визжа и пытаясь подняться.

– ОТВАЛИ!

Голова и лицо – месиво из мяса, мозгов, поломанных зубов и чавкающей слизи.

– Ненавижу тебя! Сукин ты сын! И мамаша твоя – гребаная стерва! Нимфоманка! – Значения последнего слова Егорка не знал, но посчитал его уместным.

Тело подергивалось. Обезображенная башка приподнялась. Тошнотворная каша булькнула, словно пытаясь что-то сказать. Егорка размахнулся и нанес последний удар по месиву, которое раньше было головой.

Изломанное, изуродованное тело больше не двигалось.

Егорка бросил арматурину, клацнувшую о кирпичи, и перевел дух.

Как ты вообще здесь оказался? А, да, шел за хлебушком. Нехреновая прогулочка до магаза, ничего не скажешь, млядь.

Пакет-то где?

Он принялся шарить по карманам, но потом вспомнил, что нес скомканный пакет в руке. В нем же были сто рублей на хлебушек.

Выходит, посеял. Искать бессмысленно. Впрочем, дома не убьют. Да и вообще, пусть даже убивают. После такого насрать на все.

Он поплелся в сторону дома. Единственное, что ему было сейчас нужно, – забыть о произошедшем. Просто уснуть…

…и не просыпаться в этой стране и в этом году!

…и забыться сном до утра, пока мама не поднимет в школу.

В желтом бараке шли ожесточенные бои между подвыпившими супругами. А сзади послышались шаги – сбивчивые, как у перепившегося работяги.

У Егора волосы на затылке зашевелились. Он обернулся. Позади безголовый силуэт зигзагами брел по кирпичному крошеву.

Егор бросился бежать.

Он не видел, как то, что было когда-то Пепсом, ухнулось в шахту старого лифта.

По квартире разнесся тяжелый троекратный грохот. В темной кухне все замерло. Даже сковородки и кастрюли на плите, казалось, перестали ворчать. Мама застыла с тарелкой в руке. Ее фигуру озаряли тусклые отсветы газового пламени. Отец напрягся и вытянулся в струну.

Пауза. Тяжелая. Теплая домашняя атмосфера превращается в студень угнетающего беспокойства.

– Кажется, ушл… – начала было мама, но ее прервал новый стук в дверь, еще более настойчивый. По телевизору показывали, так фашисты стучали, когда приходили к евреям в дома.

Мать с отцом переглянулись.

– Что делать будем? – спросил дядь Витя.

– Ты мужчина – ты и решай, – последовал ответ.

Отец подчеркнуто лениво поднялся со стула. Делал вид, будто все нормально, под контролем.

– Наверняка соседи пришли свечку попросить, – сказал он.

– Ага, за упокой поставить, – вякнул Димон и захихикал.

Оба родителя повернулись к нему.

– Совсем дурной, да? – произнесла мама.

– Дима, не говори глупости! – начал сердиться отец. – Мы уже беседовали на эту тему.

– Извините, само вырвалось, – ответил Димон.

– Сделай так, чтоб больше не вырывалось.

Сквозь тонкую дверь доносилось шарканье. Гость переминался с ноги на ногу, словно очень сильно хотел в туалет.

Димон вспомнил недавний разговор о зомбарях. Ему стало не по себе. А что, если…

– П-а-а-ап, – позвал он отца, который уже был в прихожей.

– Что? – Тот остановился.

– Не открывай.

– Это еще почему?

– Не знаю. Не нравится мне все это.

– Да ну тебя.

Нет, только бы там было не то, о чем я думаю…

– Твою мать, – выругался отец. – Ни хрена ж не видно… Кто там? – спросил он громко. – Я не вижу в глазок, говорите.

Хрипловатое мычание снаружи.

– Говорите.

– Вить, не открывай, ну их на хрен, – сказала мама из кухни.

– Кто там? – настаивал отец.

Опять нечленораздельное мычание.

– Витя, садись за стол!

Димон смотрит в темный коридор, где тени приходят в движение, начинают пьяную пляску.

– Ну и черт с тобой, – сказал отец и отправился обратно в кухню.

Но гость принялся колотить так, что стены задрожали и побелка посыпалась. Послышалось, как мелкие кусочки падают на пол.

– Сука, мать твою! – выругался дядь Витя, сжимая кулаки, и снова бросился в прихожую. – Я тебе щас яйца оторву!

Щелкнул замок.

Наступила тишина. Только сентябрьский ветерок беспокойно носился между этажами. Долгих десять секунд никто никого не бил, никто не шаркал ногами, никто не мычал.

Никто не двигался.

Папа, закрой дверь! Пожалуйста! Не впускай ЭТО в дом!

– ТЫ?! – исторг отец. – Что за…

– Витя, кто там? – спросила мама, задыхаясь от нахлынувшего страха.

– Это… это… ТЫ?! – Муж словно не слышал ее.

За порогом – мычание в ответ. Громкое и раскатистое. От такого волосы на загривке дыбом встают.

Мать собралась было ринуться в прихожую, но дядь Витя проговорил:

– Ну… проходи, что ли.

Дверь закрылась. Щелкнул замок. В отсветах горящих газовых конфорок показалась сгорбленная фигура с выпирающим животом. Грязный похоронный костюм. Облысевшую голову обрамляли неряшливые седые клоки волос.

По квартире распространился запах сырой земли, дождевых червей и чего-то подкисшего.

– ПАПА?! – воскликнула тетя Таня. Ложка для картофельного пюре брякнулась о пол. Женщина пошатнулась, развернулась на сто восемьдесят градусов и схватилась за край стола.

– Усади мать, чего сидишь! – рявкнул на Димона отец из-за дедова плеча. – Выдвинь дедушке стул из-под стола, быстрей!

Нет, нет, нет, нет! Это НЕ дедушка! Неужели вы не понимаете?! Неужели вы НЕ ВИДИТЕ?! Неужели вы НАСТОЛЬКО тупые?!

– Шевелись! – подгонял дядь Витя.

Что же теперь будет… Родители ведь думают, что он… обычный.

Димон зацепил ногой табуретку и выдернул ее из-под стола. Отец положил дедушке руки на плечи и усадил его. Зомбарь с резиновым скрипом рухнул на табурет. Его несколько раз тряхнуло. Изо рта вырвалось клокотание. Замутненные глаза выкатились из-под мозга и ничего не выражающим взглядом окинули семью.

– Валерий Иваныч, – обратился к нему отец.

Дед продолжал вертеть головой, изучая обстановку.

– Валерий Иваныч, – повторил дядь Витя, – есть хочешь?

Не дождавшись ответа, он подвинул дедуле свою тарелку с пюре и котлетами, от которых поднимался пар.

От дедушки веяло сырым холодом.

Димон бросил взгляд на ногти на распухших дедовых пальцах. Они были черны от запекшейся крови. Кожа потрескалась? Или он уже полакомился чьими-нибудь мозгами?

– Я ведь говорила, – сквозь слезы сказала мать. – Я говорила, что мертвец не может так дергаться, а ты не верил.

Валерий Иваныч рывком повернул голову к дочери. Его шея хрустнула. Он открыл рот и каркнул, как ворона. Из распахнутого рта пахнуло мусорным ведром.

– Пап… – Тетя Таня снова заплакала. – Пап, все хорошо. Ты вернулся, ты теперь с нами. Завтра куплю тебе газет, будешь читать… как раньше… – Она разрыдалась в голос.

Валерий Иваныч, не отрывая от нее пустого взгляда, исступленно каркал.

Димону захотелось заткнуть уши. Дядь Витя принялся метаться туда-сюда.

Скрюченная дедушкина рука взметнулась и опустилась в тарелку. Зомбарь наклонил голову, чтобы получше рассмотреть измазанную в пюре кисть. Затем принялся ее облизывать, урча. Его трясло, с каждой секундой все неистовее. Застучали зубы. Табуретка зашаталась, цокая ножками по полу.

Валерий Иваныч вгрызался в собственные пальцы. Мясо издавало звук рвущейся резины.

Димона захлестнул ужас.

Вскочить со стула, выбежать за дверь и лететь сломя голову куда глаза глядят, лишь бы подальше отсюда…

Но он был слишком напуган, чтобы бежать.

Послышался хруст ломаемой кости. Синюшный палец упал в тарелку между двумя котлетами.

И ни капли крови.

– Это уже, блядь, слишком! – рявкнул отец, подходя вплотную к дедуле. – А ну, прекрати! – Дядь Витя сжал кулаки.

– Витя, не трогай его! – закричала мать, вскакивая со стула.

– Да что здесь, на хрен, происходит?! – произнес тот, едва не плача. – Что он творит?!

– Представь, тебя бы живьем закопали! – причитала тетя Таня.

– Он не живой, – тихо проговорил Димон, не отводя взгляда от грызущего пальцы деда.

– Ты что еще несешь такое?! – обрушился на него отец. – Марш в свою комнату!

– Да вы не видите, что ли?! – заорал Димон. – Он же мертвый! Потрогайте его, он холодный! Он себе палец отгрыз, а кровь где? Где кровь?!

Родители переглянулись.

– Ты что мелешь?! – кошкой зашипела мать. – Это же твой дедушка!

– Это не дедушка! – орал Димон. – Это зомби!

Тут каждый стал кричать свое, не слушая других. Димон пытался втолковать родителям, что перед ними оживший мертвец, а они называли его сумасшедшим и неблагодарным скотом. Соседи начали стучать по батареям. Дядь Витя отвалил сыну такую затрещину, что у того фейерверк взорвался перед глазами.

– Марш в свою комнату, тебе сказали!

– Он сейчас будет жрать ваши мозги! – кричал Димон, отступая. – Вы совсем тупые! Выгоните его из дома!

– Нет, вы только посмотрите на него! – Отец в два шага догнал его, втолкнул в комнату и захлопнул дверь. Внутри раздался грохот мебели.

Дядь Витя постоял у двери, прислушиваясь, не убил ли ненароком сынишку. Было слышно, как тот, всхлипывая, поднимается.

– Ар-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р! Ар-р-р-р-р-р-р-р-р-р-р! А-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р-Р!!! – не то каркал, не то лаял Валерий Иваныч из кухни.

– Что творится в этом доме, мать вашу?! – орал дядь Витя.

Валерий Иваныч оторвался от глодания собственной руки и взглянул на зятя.

В этот момент загорелся свет.

Теперь то, во что превратился дедушка, можно было рассмотреть получше.

Синюшная кожа на лице Валерия Иваныча была покрыта сетью коричневых трещин. Поднятая над тарелкой кисть руки была разворочена. Белки глаз подернуты темно-красной пеленой. В редких волосах застряли комья земли.

– Боже… – только и успел выговорить дядь Витя.

Валерий Иваныч ударил изуродованной рукой по краю тарелки. Ее содержимое – пюре, котлеты, синюшный палец – все полетело в тетю Таню – на ее лицо, руки, домашний халат. Она вскрикнула и опрокинулась на пол вместе с табуретом, на котором сидела.

Валерий Иваныч накинулся на нее, сомкнул пальцы вокруг шеи, принялся душить и бить головой о пол. Голова летала вверх-вниз, стукаясь затылком.

Дядь Витя схватил тестя за воротник пиджака и дернул что было силы, пытаясь оттащить от жены. Тщетно. В отчаянии он стал молотить деда ногами без разбора – по голове, по почкам, по спине, по бокам. Хрустнуло сломанное ребро.

Дядь Витя схватил кухонный нож, взял дедушку за волосы и принялся пилить горло. Старик вырвался и вскочил на ноги.

Теперь он стоял у окна, скалясь. На лице появилось еще больше трещин. На горле зияла прорезь, похожая на второй рот.

Тетя Таня, кашляя, закатилась под стол.

– Убирайся отсюда! – заорал дядя Витя под аккомпанемент стука по батареям. – Оставь нас в покое! Возвращайся в могилу и больше никогда, никогда не приходи сюда! Тебе тут не рады!

В ответ старик прокаркал что-то и ринулся на дядь Витю, вытянув вперед скрюченные пальцы. Его глаза вылезли из орбит. Из вспоротого горла брызнула густая желтоватая жижа, похожая на простудную мокроту.

Дядь Витя что было силы ударил его ногой в солнечное сплетение и отшвырнул обратно к окну. Позвоночник хрустнул при ударе о подоконник. Дед судорожно схватился окоченелыми руками за ствол большого столетника, росшего в горшке. Он оторвал сломанную спину от подоконника и принялся извиваться. Позвоночник сломался чуть выше копчика, и верхняя часть туловища ходила ходуном. По коже от лба до подбородка пошла длинная трещина.

Изувеченная мерзость ринулась на дядь Витю с прежней энергией. Тот опять что было силы ударил зомбаря ногой в солнечное сплетение и отбросил к окну. Верхняя, «отломанная» часть тела прогнулась назад. Голова выбила стекло. Осколки посыпались на пол и наружу, на асфальт.

Дядь Витя подскочил к твари, схватил за ноги и вытолкнул вниз. Послышался глухой удар.

Двор огласился криками из соседних окон:

– Вы что там творите?!

– Знаете, который час?!

– Совсем одурели!

– Совесть есть?!

Задребезжал дверной звонок. Три раза. Потом четвертый, долгий.

Дядь Витя выглянул в окно. Дедуля лежал тюфяком возле лысой клумбы.

Неужели убил?

«Труп» шевельнулся. Потом пополз прочь, извиваясь подобно гусенице.

Дядь Витя почувствовал, как к его руке прикоснулось что-то осклизлое, и отпрянул. Это был столетник, на который налип шматок зомбарской мокроты.

Он взял горшок и сбросил его вниз, вслед за нежданным гостем. Потом вытер руку полотенцем и отправил полотенце туда же.

На следующий день Артем и Денис встретились в школе на перемене после первого урока.

Коридоры вибрировали от детского гула. Школьники носились туда-сюда и устраивали дикие игрища.

– Что делать будем? – спросил Артем, отводя Дениса в угол у окна.

– Давай собирать всех в котелке после уроков, – ответил тот. – Я скажу своим, а ты найди Димона. Расскажи, что мы все видели. Думаю, надо раскрыть ему тайну.

– Какую еще тайну? – ужаснулся Артем.

– Сам знаешь, не придуривайся. Что это ты его деда превратил в зомбаря.

– Нет, я против. Однозначно. Он меня проклянет. Или еще что похуже.

– Так тебе и надо, сукин ты сын.

– Это что за слова такие, а?! – заорала очкастая училка с другого конца коридора.

Денис и Артем отвернулись: типа, она это не к нам обращается.

– Нет, я серьезно: не говори никому.

– Нам же нужно как-то исправлять ситуацию. А как это делать, если не говорить, что на самом деле произошло? Думаешь, дедуля не вернется? Сомневаюсь.

Артем вспомнил, как зомбарь Валерий Иваныч, выпавший из окна, выполз из полосы света. Извиваясь, поднялся. Скрипя переломанным позвоночником, побрел куда-то без вектора.

– Думаешь, у него есть память? – спросил Артем.

– А почему он тогда домой к себе приперся? Случайно? Вряд ли. И дядь Юрина жена тоже.

– Слушай, а давай Димону вообще не будем говорить, что мы видели, а в котелке просто так соберемся.

– А проблему как решать? Ты сам-то хочешь, чтоб мертвый Валерий Иваныч у нас во дворе и в подъезде каждую ночь ошивался? А если он маму твою встретит? Или мою?

– Проблему сами решим, вдвоем, другим об этом знать не обязательно.

– Ты дурак? Он же нас сожрет живьем! Помнишь, что у них в квартире делалось? Весь дом на уши поставили. И еще не факт, что он их не покусал. Тогда жопа. Они тоже станут живыми мертвяками и будут нас всех подгрызать одного за другим! И никто ничего не будет понимать! Сечешь фишку? А нам с тобой никто не поверит, потому что мы дети, а зомбарей не бывает на самом деле.

– Как это не бывает…

– Да понятное дело, что бывают! А взрослые-то думают, что не бывает!

– В фильме их рубили на куски и сжигали. Может, и нам так сделать?

– Предлагаешь пилить его на части?

– Ну да. Надо его сначала поймать, сбить с ног…

– А если он не объявится?

– Тогда не получится.

– Ты Димона вообще видел сегодня в школе?

– Вроде видел.

– И как он, не окоченел еще?

– Вроде нет. На зомбаря слегонца похож, но это он просто не выспался…

Разговор пришлось прервать: задребезжал звонок на урок.

– В четыре в котелке, а там разберемся, – сказал Денис и ушел в свой класс.

– Что это за дебильный новый предмет такой? – спросил Егорка, когда трое из шестого «Б» собрались в котелке.

– Ты про хореографию? – уточнил Денис

– Ага, про нее.

– Я тоже не знаю. Сказали физкультурную форму приволочь. Марин, ты не в курсе?

– Будут вроде как учить танцевать, – ответила она, сдувая упавшие пряди со лба.

– Да ладно тебе! – не поверил Егорка. – А почему тогда звучит почти как «география»?

– Откуда я знаю. Тебе физкультурную форму сказали принести не для красоты, наверное.

– Чего злая такая? – спросил Денис.

– Да я из-за вас теперь на каждом углу шарахаюсь – вот чего. То зомбари ваши мерещатся, то эти четверо, как их там…

– Махоркин, Кошаров, Кожемяко и Пушкин, – перечислил Денис. – Солнце русской поэзии.

– У него правда такая фамилия?

– Хрен его разберет. Кто-то говорит, что да, а кто-то говорит, что погонялово.

– Пофиг, не все ли равно. Главное, что до той субботы я знать не знала, что они вообще есть на свете. А теперь хожу и оглядываюсь.

Снаружи послышались спотыкающиеся шаги.

– Кто это? – шепотом спросила Марина.

– Наверняка Димон или Артемка, – ответил Егор.

В дверном проеме появился растрепанный, чумазый, побитый и заляпанный какой-то гадостью малый. От него за километр разило помойкой. В руке он держал пыльный ранец, откуда торчали мятые обрывки книг и тетрадей.

Денис, Егор и Марина не сразу узнали в нем Артема.

– Твою ж мать… – только и смог выговорить Дениска.

Егорка издал квакающий звук, потом согнулся пополам и разразился раскатистым хохотом.

Артем подошел к большому обломку кирпичной кладки и сел. Он уронил ранец на бетонное крошево. Металлический замок щелкнул. Наружу высыпались бумажные обрывки, обломки растоптанных карандашей и ручек.

Егорка завывал, словно Баба Яга из древнего черно-белого фильма. Эхо разносилось по котельной.

– Заткнись ты, идиот! – прикрикнула на него Марина. – Не видишь, что-то случилось?! Он плачет!

Артем зарыл лицо в ладони. Его сотрясала крупная дрожь.

– Не, чувак, прости меня! – задыхаясь от смеха, сказал Егорка. – Но ты правда выглядишь, как… как из параши! А-а-а-а-а-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха!

Артем убрал руки от зареванного лица. Он подобрал кусок кирпича и метнул согнувшемуся пополам Егорке в спину.

– Сучара гребаная! – заорал Артемка, сжимая кулаки. – А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – прокричал он и принялся пинать ногами пыль. Он размахнулся кулаком и ударил в стену. На грязных кирпичах осталась кровавая точка.

Денис двинул Егорке под дых, чтобы тот заткнулся. И это сработало.

– Артемий, что стряслось?! – крикнул он другу в лицо, взяв его за плечи и тряхнув. – Кто это сделал?!

Тот прикусил ушибленный кулак и заскулил, роняя крупные слезы.

– Ребя-ат, – позвала Марина, не сводя настороженного взгляда с Артема.

Егорка стоял как истукан, придерживая обеими руками кишки, вываливающиеся наружу от смеха. Денис держал Артема, словно санитар пациента психиатрички.

– Ребя-ат, – повторила Марина.

– Ну, чего тебе? – раздраженно бросил Денис.

– А он не… – Она запнулась.

– Что?! – Денис отпустил Артема, уставился на нее и вскинул брови.

– Может, его зомбари укусили?

Взгляды Дениса и Егорки наполнились ужасом и медленно перевелись на Артема.

– Да не кусал меня никто! – воскликнул тот сквозь собственный плач.

Денис облегченно выдохнул.

– Да погодь ты расслабляться, – сказал Егорка. – Может, он настолько хитрожопый зомбарь, что умеет врать.

– Ага, – закивала Марина. – Брешет как сивый мерин.

– Да иди ты в жопу, сучка! – огрызнулся Артем. – Иди лучше башку свою в порядок приведи!

– Рассказывай, что стряслось, – проигнорировала Марина его выпад.

– Эти черти меня поймали – вот что. – Артем немного успокоился и уселся обратно на обломок кладки.

– Махоркин? – спросил Денис.

Артем кивнул.

– Они теперь на мне будут отыгрываться за то, что раньше брательник меня защищал.

– Да уж, несахарно. – Денис принялся расхаживать из стороны в сторону, почесывая подбородок. – Даже не знаю, что и делать.

– Ясен пень, ты не знаешь! – выкрикнул Артемка. – Что ты против них сделаешь.

– Ребята, это война, – сказал Егорка, внезапно напустив на себя серьезный вид. – Нас будут вылавливать по одному и мочить.

– Мы трое с Махоркиным хорошо поцапались недавно, после физры, – сообщил Денис Артему.

– Ага, ты его тогда неслабо приложил, – подтвердила Марина не без восхищения.

– А ответим за это мы все, – добавил Егорка.

– Где Димон? – спросил Артем, приглаживая растрепанные волосы, в которых застрял невесть какой мусор.

– Дома не открывают, я заходил, – ответил Денис.

– А там есть кто вообще?

– Да. Когда стоял у двери, шаги были слышны.

– Хреново дело.

– Я что-то недопонимаю или просто дурак? – спросил Егорка.

– Скорее второе, – хихикнула Марина.

– Ситуация довольно паскудная, – начал объяснять Денис. – Димонов дед вернулся… как бы это лучше сказать…

– С того света, – помог Артем.

– Точняк. Восстал из мертвых.

– Ну и дела, – отозвалась Марина, переводя взгляд с одного лица на другое.

– Погоди, это еще не самое сочное, – продолжал рассказывать Денис. – Мы не знаем, покусал он своих или нет. Но факт в том, что закончилось это все выносом окна на кухне.

– Не то дедугана выкинули, не то сам сиганул, – подхватил Артем. – Выпал с четвертого этажа и уковылял куда-то. Сейчас отсыпается, наверное.

– Поди, сегодня вернется, – предположил Егорка.

– Того и бойся, – ответил Денис.

– Как пить дать, – добавил Артем, отряхивая ранец от пыли.

– Опасно это все, – продолжал Денис. – Наткнется на кого-нибудь в подъезде, покусает, а потом весь дом этой гадостью заразится.

– Я чё-то не догоняю, – перебил его Егор. – Как Димонов дед вообще среди них оказался?

Денис и Артем переглянулись. В сыроватом воздухе котельной повисла неловкая тишина.

– Вы что-то скрываете? – пошла напрямик Марина.

– Да нечего нам скрывать, – замялся Артем, вбуравив взгляд в стену.

– А чего молчите тогда?

– Да потому что не знаем! – спас положение Денис. – Откуда нам это может быть известно? Может, в больничке это дерьмо к нему в организм попало. Может, на кладбище в землю просочилось.

– Это как? – продолжала допытываться Марина.

– Раком! – вспылил Артем. – Зомбарь проходил мимо, поссал на могилу – вот тебе и привет!

– Че орешь? – огрызнулась Марина. – В лесу, что ли?

– Вопрос, что нам с этим со всем делать, – вернул разговор на конструктивную почву Денис. – Деда надо нейтрализовать, если он вернется. Иначе нам всем задница.

– Как ты его нейтрализуешь? – спросил Егорка.

– Не знаю. Расчленить, сжечь, растворить кислотой. Не знаю, короче. Думать надо.

– Легче сказать, чем сделать.

– Я вчера видел Пепса, – сказал Егорка.

– Да ладно тебе! – воскликнул Денис.

– На все сто процентов я не уверен. Темно было. Но похоже, что он. Страшный, как моя жизнь. Гнался за мной, я еле отбился.

– Хорэ брехать-то, хрен ты моржовый! – презрительно бросил Артем.

– Да я тебе серьезно говорю! С хрена ли мне врать?

– И где встретил? – спросил Денис.

– Возле бараков.

– Ребята, мне страшно, – сказала Марина. – Вдруг мы скоро тоже станем такими?

– А что, я б с радостью, – отозвался Артем. – Покусал бы Махоркина и его обмудосов.

– Ага, – усмехнулся Егорка. – А потом бы ходил вместе с ними, чтоб кусать других.

– Точняк, – хохотнул Денис.

– Не, тогда это плохая идея, – ответил Артем. – Тогда не хочу их кусать.

– Не было печали. Обложили со всех сторон. Зомбари, гопота… Куда катится общество!

– Это все дело рук демократов!

– Зуб даю, это дерьмо к нам американцы подбросили! Хотят нас окончательно уничтожить, стереть с лица земли.

Снаружи послышались четыре спорящих наперебой голоса.

– Да че ты заливаешь, бля! У тебя тогда даже не встал!

– Да вот ни хера! Я ей хорошо тогда присунул, тебе просто завидно.

– Ты сраный импотент! Позорник, бля!

– Я те ща хлебало вскрою!

– Хули толку! У тебя от этого все равно не встанет! Даже бабу трахнуть не можешь! Мы тебе спецом поймали, за гаражи заволокли, а ты обмяк как тряпка! Сами все дело делали. Членосос.

Послышался глухой удар в плечо.

– Ты охерел?!

Еще один удар.

Завязалась потасовка.

– Э, успокоился, слышь?!

– Узнаешь, бля, кто тут импотент, когда я твою мамку поимею!

Артем вскочил с куска кладки, на котором сидел.

– Это они! – произнес он шепотом.

У Марины глаза превратились в два чайных блюдца.

– Щас нам конкретно задницу нарумянят, – сказал Егорка, озираясь в поисках пути к отступлению.

– Да тихо ты, мать твою! – Марина замахнулась на него рукой.

– Заткнулись все! – скомандовал Денис. – Ждите, пока они пройдут мимо.

Но уроды не прошли мимо. Вдоволь натолкавшись, они свернули на территорию котелки.

– Блин! Что делать?! – Егорка принялся ломать руки от отчаяния.

– На второй этаж! Они туда не полезут.

Стараясь не шуметь, дети по очереди вскарабкались по обломанной стенке на второй ярус котельной, перебежкой добрались до дальнего угла, сгрудились на грязном полу и замерли.

А великолепная четверка уже была совсем рядом, за углом. Шаги захрустели по битому кирпичу и цементу. Кожемяко сразу расстегнул ширинку и принялся отливать прямо посреди этажа. В процессе Кошаров выдал ему пенделя.

– Ты хули твориф? Пидорас!

– Отсоси.

– Надо телку, – сказал Пушкин.

– В натуре, – поддержал Махоркин. – И бабла срубим, и хер обмакнем.

– Можно прямо сюда затащить, – предложил Кошаров. – Оторвемся по полной.

Компашка принялась обсуждать достоинства «телок», с которыми им уже приходилось иметь дело. А попадались разные. Одни соглашались трахаться добровольно, потому как сами были того же калибра – пропитые проститутки. Другие – приличные девушки, пойманные на улице и изнасилованные. Две из них не вернулись домой, остались гнить в каком-то перелеске. Остальные, наверное, даже не подавали заяву в ментовку. Толку-то. А если и подавали, то вы знаете, как у нас делается. Менты сами не дают делам хода, а жертв запугивают: мы сейчас тебя на стул посадим и устроим очную ставку со всей шпаной из 311-го.

Они все перечисляли и перечисляли свои коллективные «подвиги», гогоча и отпуская сальные шуточки об особенностях телосложения жертв. Марина все сильнее дрожала. Она с трудом понимала, как это все происходит, но могла вообразить себя на месте тех девушек. Она с ужасом представляла себе, как это зверье срывает с нее одежду, а потом она чувствует их грязное мясо внутри себя. Каждого по очереди. Слышит их хриплое дыхание и удовлетворенное похрюкивание.

Неужели они собираются сидеть здесь до самого вечера?

Из глаз Марины катились крупные слезы. Она была в отчаянии. Так чувствуешь себя, когда прячешься в деревенском сортире от маньяка, а он рыщет в метре от тебя. Единственное, что ты можешь сделать, – это окунуться с головой в очко с дерьмом.

Марина всхлипнула и вздрогнула, испугавшись непроизвольно вырвавшегося звука.

Голоса внизу смолкли.

– Слыхали? – спросил Махоркин.

– Тявкнул кто-то, – сказал Кошаров.

– А я нисиво не слыфал, – прошепелявил Кожемяко. – У ваф глюки, пасаны.

– Закрой пасть! – проревел на него Пушкин. Послышался сочный шлепок по щеке.

– Ты офуел?!

– Завалитесь оба! – прикрикнул Махоркин. – Гондоны тупые!

– Может, крысы? – предположил Кошаров.

– Наверное, – согласился Махоркин и после недолгой паузы продолжил светскую беседу: – Так вот, значит, засаживаю я ей по самые гланды, а она: мой муж тебя убьет, дебил. А я ей: твой муж тебя больше не увидит, шалава ты подзаборная…

Темы стали плавно сменяться. От изнасилований перешли к разборкам с хулиганьем из соседних районов. Потом Махоркин расписывал в красках, как будет мстить училке по физике, которая хотела оставить его на второй год в девятом классе. Потом обычно молчаливый Пушкин стал рассказывать, как у него нашли глистов.

Наконец Кошаров произнес самую долгожданную для Дениса и его друзей фразу:

– Че-то скучно тут. Задрало торчать на одном месте. – Он громко зевнул. Хрустнули шейные позвонки.

– В натуре, мужики, пойдемте прошвырнемся, – одобрил Махоркин.

Компания снялась с места и, еще раз обоссав на прощанье стены, покинула котельную.

Днем дядь Витя вставил новые стекла взамен разбитых.

Вечером телевизор не включали. Такое бывало редко. Казалось, скорее мир перевернется, чем папа не включит вечером первый канал.

Мама подогрела ужин так, что жрать было невозможно. Одна сторона картофеля и котлет подгорела и горчила, другая осталась холодной. Еда не лезла в горло.

Димон всю ночь не мог уснуть, а наутро заболел. Нос забился гадкой слизью. Она настолько глубоко и крепко засела, что ее было не высморкать. Горло изнутри обгладывал жирный червяк, встававший поперек каждого глотка.

С мамой было бесполезно разговаривать. Она впала в болезненную задумчивость и на все вопросы либо отвечала односложно, либо не отвечала вообще. На работу она не пошла, даже не удосужившись позвонить начальству и объясниться. Это пришлось делать отцу. Со своей работы он отпросился, чтобы быть весь день рядом с женой.

– Ешь быстрее! – прикрикнул он на Димона, вяло ковырявшегося вилкой в тарелке.

– Я не могу, – ответил тот.

Дядя Витя вскочил из-за стола и вырвал у сына тарелку. Рассыпая комки картофельного пюре на пол, он вывалил еду в мусорное ведро под раковиной.

– Марш спать! – приказал он.

Димон перевел взгляд на восковое лицо мамы и обратно на папино.

– Я сказал, спать! Дебил, что ли? Не понимаешь?

Он встал из-за стола и отправился в свою комнату.

– Лупи его! Давай, пока он не встал!

Денис подбежал, занес топор и рубанул по черепу. Голова Валерия Иваныча стала похожа на сдутый мячик. А дед продолжал извиваться на асфальте.

– Ты ему шею руби, шею! – Артем по-обезьяньи прыгал позади Дениса.

– Сам руби, раз умный такой! – ответил тот и всучил другу топор.

– А че я-то сразу?!

– Руби, руби. – Денис отошел в сторонку. – Вперед. – Он изобразил пригласительный жест рукой.

– Сука, – выругался Артем. Прицелившись, он опустил топор на шею мертвяка.

Шестиклассники зажмурились, ожидая фонтана крови. Но ничего подобного не произошло. Дедуля все еще пытался куда-то ползти, а похожая на драную подушку голова съехала на сторону. Она повисла на недорубленном куске кожи.

– Давай еще разок! – подначивал Денис.

Артем отрубил голову, но это мало помогло. Туловище продолжало ползти.

– Этого я и боялся, – сказал Артем, не сводя глаз с зомбаря. – Придется его полностью разрубать.

– Так руби, мать твою, руби! – Денису хотелось поскорее выполнить миссию, которую они сами на себя возложили, и отправиться домой.

Артем несколько секунд колебался, потом принялся отрубать руку.

Это оказалось не так-то просто. Все равно что рубить резину. Она вроде как и рубится, а вроде как и нет…

Свет. Где-то наверху.

Призывно мигает.

Шумит мириадами насекомых.

Слепит глаза.

Божественный, ангельский свет…

Слезы скатываются по щекам, взгляд фокусируется.

Нет, это не ангелы пришли за тобой. И никуда ты отсюда, на хрен, не денешься. И наутро тебе будет так хреново, как раньше не снилось.

Вокруг потрескавшегося белого плафона кружит муха.

Густые желтые разводы. Стыки плитки. Обесцвеченные временем. Десятками лет.

Прочистить нос. Кусочки колбасы, огурца и хлеба высмаркиваются в забитый унитаз.

«Никогда больше не буду пить водку», – говоришь ты себе.

Но хрена ли толку от твоих обещаний? Ты уже в третий раз не сдерживаешь слово. Тебе только налей.

Не, ребяты, так больше продолжаться не может…

– Э, Вик, ты там?

Этого хмыренка тут еще не хватало. Проходу не дает. Проблеваться спокойно не даст, мудило с Нижнего Тагила.

Хотя… а сколько я тут вообще просидела, в толчке-то?

– Э! – Дверь дергает, идиот.

Хули ты дергаешь! А если я тут без трусов сижу?

– Че тебе? – Ты не слышишь собственного голоса. Уши как будто тоже забились блевотиной.

Спазм. Изо рта вытекает вязкой струйкой горькая желчь.

– Ты там?

– Нет, блядь, не там, – отвечаешь. – Как будто непонятно… Сдрисни в туман, Антон! Заколебуэ-э-э-э-э… Проваливай.

– Там все уже разошлись, если что.

Ты молчишь. Разошлись – и фиг с ними. В конце концов, дискотека была полный отстой. Говно.

– Тебя проводить?

Когда же этот дурак уймется…

– Чего замолкла?

Господи…

– Я тебе все равно не дам, – говоришь ты, превозмогая очередной рвотный спазм. Блевать уже нечем.

Фыркает презрительно, придурок.

– А я и не возьму, – говорит.

Типа, сострил.

Уходит.

Какого хера его вообще занесло в женский толчок? Кто его сюда пустил, недоделка, с его ухаживаниями тупорылыми?

Я – приличная девушка. Буду еще под всяких лохов ложиться. Была б у тебя машина хотя бы… Впрочем, ты ж несовершеннолетний, все равно нельзя. Водились бы у тебя хотя б деньжата – тогда можно было бы о чем-то речь вести. А так… Кому ты сдался.

Другое дело Армен. Тот настоящий мужик, не хер моржовый с помойки. Приезжает школьниц цеплять на «мерсе». Весь в цепях, с татухами. В малиновом пиджаке – по последнему слову моды! Все как у людей. Правда, пары зубов передних не хватает. Говорит, на разборке вышибли. Но это ничего, это даже лучше. Сразу видно, настоящий мужик. Не то что этот чмырь Антоша.

Вот Армену я бы дала. Может, и не один раз. Может, он потом и замуж бы позвал…

Все, значит, разошлись, если верить хмыренку…

Сколько времени я тут сижу? Дискотека шла на полную катушку, когда меня снесло. Два часа назад это было? Три? Может, дирик приехал и всех разогнал? Там ведь жуть что творилось. Все бухие, возбудившиеся, как кони.

Надо отсюда уходить…

Поднимаешься с колен. Шатаешься, хватаешься за стены.

Блин… что у меня висит на волосах?

Понятное дело, твоя же блевотина. Хотя… тут что-то еще. Что-то цепляется.

Твою мать… Так нажралась, что глюки поперли.

Начинаешь рыться в своей растрепанной копне, пытаясь найти причину подозрительной активности. Это наверняка какое-нибудь крупное насекомое. Медведка, например. Как у бабули в огороде. Огромадные такие, с полосатыми брюхами. И крылья у них маленькие, непонятно зачем. Они ведь не летают.

«Это рудимент, невежда», – сказала бы Швабра Смерти. Но в этом сортире ее, слава богу, нету…

Хреновина резво так ползает по твоим волосам, цепко держится, выскальзывает из твоих пальцев.

Черт! Как же бесит! Как этой гниде удается так лихо уворачиваться?

Вот она подбирается к твоему уху. Ты начинаешь конкретно беситься. Хочется биться башкой о стену.

Что эта мразота себе позволяет?!

Что-то касается твоей кожи у виска. Наощупь похоже на бархат. Что-то слишком большое для насекомого. Даже для медведки.

Ты лупишь, хлещешь себя ладонями по щекам, но сволота всякий раз успевает увернуться. Гудини хренов…

Оно лезет в твой глаз!

Сука! Больно!

Ты зажмуриваешься, но правый глаз не закрывается полностью. В него что-то успело влезть. Что ж за гребаный сукин сын такой! Прям впился намертво!

Едва не воя от боли, ты хватаешь тварюгу, отрываешь от своего глаза…

…Из глаза что-то тянется, словно толстая нить, и опадает на твою щеку. Половину твоего зрения как будто отрезали.

Ты швыряешь существо о стену кабинки, нашариваешь в наступившей полутьме щеколду, поворачиваешь ее. Выскакиваешь наружу, растирая по лицу слезы вперемешку с вытекающим глазом.

Что это? Дурной сон? Слишком хреново, чтобы быть реальностью. Так не бывает.

Крыса?

В голове вибрирует отбойный молот. От этого болит не только выдранный глаз, но и здоровый.

Как же ты теперь, без глаза-то? Что делать будешь? Денег на дорогую операцию нет. Медицины в стране тоже нет. Будешь с повязкой ходить, как пират. И Армену станешь не нужна такая. И даже Антону ты такая не нужна. Ты – инвалид. Ты – уродина, мать твою! Над тобой теперь все будут смеяться. А кто не будет смеяться, те будут отворачиваться.

Ты в следующем году закончишь школу и даже не придешь на выпускной. Потому что тебе в таком виде будет стыдно показываться людям на глаза. Они все напьются и начнут над тобой издеваться. Они поймают тебя, чтобы сорвать повязку. Сорвав, увидят черную пустую глазницу. Или, что еще хуже, изуродованный и невидящий глаз, как у этих…

…у зомби!

А потом они тебя изнасилуют толпой…

Коричневый комочек ползет прямиком в твою сторону. Между вами метра два.

Ты вглядываешься в эту дрянь, перебирающую некими подобиями конечностей по грязной плитке, и видишь… Боже! Да это ведь тот выкидыш, которого вам показывали на уроках биологии в шестом классе! Он же у мелких популярнее, чем сам Майкл, мать его, Джексон! И даже чем Виктор Цой!

Так он был ЖИВ?! Этот маленький сморщенный ублюдок был ЖИВ все это время?! Дремал, вынашивая планы мести всему миру за неудавшееся появление на свет?

Он приоткрывает свои синюшные, водянистые глаза. Они двумя нарывами выступают из огромной для такого тельца головы. Не останавливаясь и не замедляясь, он смотрит на тебя.

Ты кидаешься к двери, дергаешь ручку. Не открывается. Это ж надо так не вовремя!

В эту самую секунду твои мысли теряют даже ту небольшую глубину, которая у них была. Как-то странно упрощаются, потом и вовсе теряются. Потом возникает адская боль. В черепе – рой шершней. Они вьют гнездо из пережеванной розовой массы, которая когда-то была твоим никчемным мозгом. Мозгом будущей алкоголички. Рыночной торговки прогорклыми пирожками. Тетки неопределенного возраста с одутловатым багровым лицом…

А ведь все это могло так и сложиться. Да, все было бы именно так. Ты с головой окунулась бы в алкогольную стихию, потому что там, несмотря на похмелье, приятнее, чем где бы то ни было еще. Но все изменила одна маленькая случайность. Сегодня ты уходила домой и случайно столкнулась в коридоре с Лизкой из 10 «Г». Она как бы случайно ляпнула, что школьный ди-джей намылился проводить дискач. Никакие объявы нигде не висели.

Что было бы, если б ты не замешкалась с заедающей молнией на сумке? Ты вышла бы из класса на минуту раньше, не встретила бы эту мокрощель Лизку, спокойно свалила бы домой и знать не знала бы о сраной дискотеке. На следующий день до тебя, конечно, дошли бы слухи и ты бы обиделась, что тебя никто не позвал…

Но все получилось наоборот. Молния на сумке опять заела, и ты провозилась с ней лишнюю минуту, а потом встретила в коридоре эту шлюху Лизку. И теперь ты стоишь в школьном толчке возле малого спортзала, охреневая от алкогольного отравления и боли. Без глаза, без возможности уйти отсюда. И с неведомой хренью, которая, сука, ползет на тебя, собирается вырвать второй глаз.

Ты чувствуешь, как твои конечности холодеют.

Почему они холодеют? Ты что, остываешь?!

Не, ребята, с мыслями что-то… через жопу… плитка… херня… плющит… плюшевый мишка… бля, как же больно… как же… боль… мозги… мой голова… головушка… кхгм… ав-ав… отсоси, сучк… мозги… мозги… мозги!

МОЗГИ!!!

Твоя последняя внятная мысль: надо раздавить эту коричневатую гадину с водянистыми глазами.

Ты делаешь шаг, фокусируешь увядающий взгляд и…

Это было в тот самый момент, когда весь район в очередной раз обесточили.

Твой умирающий мозг не смог допереть до простой истины, что гребаная дверь открывается, мать ее, наружу, а не внутрь.

Впрочем, до тебя и так не дошло бы. Потому что ты как была тупой мандой, так и осталась. Мало что изменилось. Только теперь тебе почему-то хочется есть чужие мозги, хотя ты даже этого толком не осознаешь. Просто хочется. Потому что больно.

О-О-О-О-О-ЧЕНЬ БОЛЬНО!!!

Да и побег из сортира тебе уже ничем не помог бы. Все решилось в тот самый момент, когда выделения уродца попали в твою кровь.

Прощай, Виктория! Тебя ждало большое будущее на центральном рынке. Теперь ты его лишилась.

И никому не жаль.

После школы Димон решил первым делом посмотреть по телику передачу про нацистскую преступницу. Увидел вчера анонс. Передача входила в цикл «Неизвестные страницы великой войны». Якобы рассекреченные материалы про советскую тетку, которая вела в оккупированном Брянске биологические исследования для немцев. Коллаборационистка. Звали ее Раиса Вениаминовна Авербах.

Передачка получилась так себе, скомканная. Надергали информации из архивов, смешали с какими-то баснями и слили это в один получасовой котел с пятиминутной рекламой в середине.

Но была во всем этом своя интрижка: бабку так до сих пор и не нашли. Она все еще числилась в розыске всероссийского масштаба. Еврейские охотники за нацистами тоже были бы не прочь взять ее за жабры. Эксперименты-то свои она понятно на ком по большей части ставила. А о том, чем конкретно она занималась в подвальной лаборатории, в программе так и не сказали. Говорили, ее задачей было создать армию солдат, которые не думают и ничего не чувствуют. Кучу народа положила, тестируя свои формулы и препараты. А после освобождения Брянска куда-то исчезла. Прям вот бесследно. Ни КГБ, ни израильские охотники на след напасть так и не сумели.

Показали ее портрет тех времен, когда она еще в МГУ поступила только-только. Вполне себе симпатичная девушка была. Но во взгляде даже тогда сквозила какая-то холодная, расчетливая жестокость. Почти свирепость. Надменно вздернутый уголок губ показался Димону знакомым. Наверное, и раньше передачи про нее по телику крутили, но он не запомнил.

Упомянули про события пятнадцатилетней давности, когда взяли под белы рученьки Тоньку-пулеметчицу. Она пошла санитаркой на фронт и сразу попала в Вяземский котел. Чудом осталась в живых, добралась до брянских краев и очутилась на территории так называемой «Локотской Республики» – коллаборационистского самоуправления. К тому времени у нее от потрясений с головой уже стало сильно не в порядке. Спуталась там с нацистами, стала за еду и шмотки расстреливать людей пачками. Тридцать четыре года ее разыскивали. Все это время она жила где-то в Белорусской ССР, числилась ветераном войны, примерной труженицей, женой и матерью. Но одна роковая случайность ее выдала. Схватили-таки за задницу и приговорили к расстрелу.

А вот Авербах до сих пор так и не нашли. Имя она, понятное дело, сменила. Ей сейчас должно быть за семьдесят. Если жива, конечно. Может, уже давно кони двинула.

Интересно, сколько их среди нас? Уже нет советской власти, против которой они боролись. А они есть. Ходят по улицам, стоят в очередях за хлебом. Зубы чистят по утрам. Думают там что-то себе, размышляют. Все как у людей. А у самих на совести тысячи смертей.

Передача закончилась титрами на черном фоне под загробную мелодию. Димон выключил телик и посмотрел на часы. Самое время двигаться в сторону котелки, к друзьям. Он влил в себя миску супа и отправился в путь.

Вечером, после посиделок в котелке и шатания по дворам, Артем наскоро настрочил домашнее задание по русскому и математике. Что-то сам решил как придется, что-то содрал из ответов в конце учебника. Побросал книжки в портфель, наелся макарон с сосисками до отвала и лег спать. Наутро, уже в школе, выяснилось, что первым уроком биология. Просто Артем перепутал субботу с пятницей – вот и все.

Зато Швабра Смерти таких вольностей себе не позволяла. Восемь утра. Старая сука наверняка уже успела наточить зубы к трапезе. В параграфе, который она задала, пунктов семь. Это как минимум семь человек у доски. Всего в классе двадцать шесть. Под угрозой попадания в смертоносные челюсти оказывается каждый.

Артем не просто не подготовился, он еще и не взял ни учебника, ни тетради. А Швабра таких уникумов вычисляет моментально. По одному только напуганному взгляду.

Несахарно, братцы, несахарно. Отличное начало дня, нечего сказать.

Артемка зашел в класс вторым. Его опередила Аня Шепелявко – отличница, зануда и вообще дура. Очкастая, тощая, прилизанная. Нос кверху. Зубы кроличьи. Сидит с закрытым учебником, лапки сложила, как будто урок уже идет. Вызубрила учебник наизусть еще первого сентября от корки до корки. Слово в слово. Что ни спроси, все знает. Зато если на уроке втихаря попросишь подсказать, ни словом не обмолвится. Занудная коза.

Небось, ночевала тут, подумал Артем. Она отсюда и не уходит. Не спит и не ест. Только уроки делает.

Аня Шепелявко – единственный источник, где в тот момент можно было добыть учебник. Хотя бы почитать перед уроком, что там написано про эти долбаные инфузории-туфельки, амебы и прочую пакость.

Она явно не была тем человеком, с которым Артему хотелось контактировать. Даже вспоминать о ее существовании лишний раз было зазорно. Но…

Чего не сделаешь ради спасения собственной задницы от позора.

– Анечка, доброе утро. Как спалось?

– Привет. Нормально.

– Анечка, поделись учебником, тебе все равно не нужен.

– Почему это не нужен?! – возмутилась Шепелявко. – Я же повторяю!

Ее брови съехались, образовав смешную складку на лбу.

– Ага, ага. Я вижу, как ты повторяешь. Он у тебя закрытый лежит.

– Ну и что! Тебе какое дело? Я сказала, повторяю, значит повторяю.

– Ну Аня-а-а-а-а! Ну пожа-а-а-алуйста-а-а-а!

– Что Аня? Что пожалуйста? А кто меня очкастой дебилкой и крысой называл вчера?

– Да это я не про тебя, я про Лерку! Она ведь такая и есть – дебилка и крыса!

– Она без очков ходит вообще-то.

– Значит, это я еще про кого-то. Ну, дай учебник! Ну, Анечка! Ну, пожалуйста!

– На, подавись! Чтоб к началу урока вернул.

– Так точно!

Артем уселся на свое место и уткнулся в книгу. Попытался сконцентрироваться на материале, но ни черта не получалось. Язык скучный, много терминов.

Может, перечитывать абзацы по три раза? Так вроде понятнее, но все равно не запоминается.

Пятнадцать минут…

Артем рассматривает рисунки строения одноклеточных, чтобы хоть что-нибудь отложилось в голове.

Классная комната постепенно наполняется одноклассниками. Они шумят, ругаются матом, дерутся, травят байки. Лезут, что-то спрашивают.

Отвалите все! Не до вас сейчас, козлы одноклеточные!

– Артем! Учебник!

– Подожди минуту!

– Хорошо, только ровно минуту, не больше!

До урока еще десять минут, очкастая ты дебилка!

Вакуоли… оболочка… ложноножки… жгутики…

Да на кой черт мне это вообще сдалось! На хрена мне эти говноинфузории?!

– Давай сюда учебник!

– Да подожди ты! Я еще не дочитал!

– Мне все равно! Давай учебник, говорю.

– Да пошла ты.

– Что ты сказал?!

– Иди в жопу.

В следующую секунду Анечка уже нависала над Артемом и рвала учебник из его рук.

– Отдай, отдай, придурок!

– Отвали, дебилка очкастая! Крыса! – Артем отпихивал ее, как какого-нибудь назойливого кота.

– Отдай, свинья! – истерила Анечка, роняя слезы. – Я сейчас Татьяну Евгеньевну позову!

(Так звали их классуху.)

– Не успеешь. Уже звонок.

– Верни учебник, гад!

Артем снова и снова отпихивал ее в сторону, словно постоянно падающий на него торшер.

– Отдай!!! – вопила Шепелявко, топая ногами и рыдая в голос.

– Будешь орать – вообще никогда его не увидишь! – пригрозил Артем и добавил: – Надоела хуже горькой редьки.

Шепелявко, плача, ушла на свое место.

Дверь распахнулась, и все утреннее веселье как ветром сдуло. Отгремели стулья. Двадцать с лишним детей превратились в безмолвные статуи с руками по швам. Наступила кладбищенская тишина.

И вдруг…

– Здравствуйте, дети. Зинаиды Павловны сегодня не будет в школе. Урок биологии у вас проведу я. Меня зовут Людмила Игоревна. Садитесь.

– А что с Зинаидой Павловной?.. Она заболела?.. Она точно не придет?.. А вы у нас домашнее задание спрашивать будете?.. Она сдохла?..

– Дети! Успокоились! – Учительница постучала ручкой по столу. – С Зинаидой Павловной все, как всегда, в порядке. Просто ей необходимо уладить кое-какие дела.

– Людмила Игоревна, скажите ему, чтоб вернул мой учебник! – Шепелявко вскочило с места и принялось тыкать в Артема пальцем через весь класс.

– Этот мальчик взял твой учебник? – уточнила учительница после недолгой паузы.

– Да! – с воодушевлением орала Анечка. – Попросил повторить и не отдает!

– Зачем ты забрал у девочки учебник? – обратилась к Артему Людмила Игоревна.

– Повторить, – ответил он.

– Верни, пожалуйста. Нужно носить свой.

– Вот именно! – торжествовала Шепелявко, пока Артем пробирался между рядами, чтобы вручить ей книгу.

– А я, кажется, знаю, кто сегодня пойдет первым отвечать домашнее задание, – сказала Людмила Игоревна. – Молодой человек, тебя как зовут?

– Артем, – ответил он, пробираясь сквозь ряды к своему месту.

– Каким было домашнее задание, Артем?

– Никаким, – без колебаний ответил тот. – Зинаида Павловна ничего не задала.

Послышались нервные смешки.

– Такого не может быть. Я сама училась в этой школе, сидела за одной из этих парт. Зинаида Павловна всегда что-нибудь задает.

Юля Шашкина подняла руку и, не дожидаясь разрешения говорить, выкрутилась за всех сразу:

– На самом деле она задала читать об одноклеточных, чтобы мы хорошо владели материалом. Она не до конца успела объяснить тему.

– Вот это уже больше похоже на правду, – согласилась Людмила Игоревна. – Хотя все еще с натяжкой. Ладно, давайте побеседуем об одноклеточных.

Артем шумно выдохнул. Класс понял, что гроза прошла мимо, и зашумел.

– Для этого, – пыталась учительница перекричать детей, – нам понадобятся…

Когда она это говорила, дверь во второй раз за урок распахнулась.

Все дружно замолкли. По классу растеклось молчание, отравленное дурным предчувствием.

Швабра Смерти справилась со своими бытовыми проблемами пораньше и решила все-таки испортить детям день?

Что за запах? Как будто землю после дождя разрыли.

Гостья вошла в класс.

Нет, это была не Швабра Смерти.

Это была девушка. Стройная. Вероятно, еще вчера или позавчера красивая, а сегодня в драных колготках, перепачканной мини-юбке, сбившемся набок полосатом шарфике. В пышной пудельской прическе застряла всякая дрянь – увядшие листья, хвоя, фантик от конфеты. Скукожившийся презерватив. Гадость-то какая, боже…

Вика Чуева из десятого «А». Которая позавчера не вернулась домой.

Ее лицо как будто застыло. Угол рта съехал к краю подбородка. Обнажились нижние зубы. Кожа была с синевато-зеленым отливом. Правый глаз отсутствовал. На его месте – полуприкрытая веком пустота. Вокруг размазаны кровь и слизь – уже засохшие. Викины руки были измазаны землей. Ногти – обломаны до мяса. В левой руке – глянцевая дамская сумочка. С такими девки ходят на дискотеки. Один каблук сломан.

«Она зомбарь! – с ужасом подумал Артем. – Она сейчас кинется жрать наши мозги!»

Что делать? Прыгать в окно? Третий этаж – слишком высоко. Придется пробиваться к двери. Или в лаборантскую, которая тоже выводит в коридор. Когда Чуева кинется на первую жертву, начнется жуткий переполох. Все станут бить друг другу лбы, ломать конечности, вопить как резаные.

Боже… Ведь никто из них даже не догадывается, в чем дело! Ни один! Даже гребаная отличница Аня Шепелявко, очкастая дебилка. Ну и что, крысиная харя, помогла тебе твоя круглосуточная зубрежка? Зомбарям все равно, чем напичканы твои мозги. Они по вкусу все одинаковые.

– Вика, – произнесла Людмила Игоревна, облизнув пересохшие губы.

Десятиклассница-зомби вертела башкой. Мутный глаз вращался. Он вылез из орбиты и напоминал резиновый шарик-прыгун.

– Вика, – повторила Людмила Игоревна, от страха пустившая корни в пол.

Не разговаривай с ней! Не разговаривай с ней! Дура!

Чуева повернула голову к учительнице. Из ее горла вырвался булькающий хрип. Изо рта выплеснулась зеленоватая гуща с темно-багровыми прожилками.

Вика рявкнула по-собачьи.

– Ты ошиблась дверью. Твой класс на втором этаже, в кабинете химии, – скороговоркой выпалила Людмила Игоревна.

Вика рявкнула еще раз и сделала шаг к биологичке.

«Это конец», – подумал Артем.

По коридору разнесся боевой клич трех бегущих куда-то придурков. (Это был особый шик – пробежать по коридору во время урока, крича. Чтоб все учителя выглянули.)

Вика Чуева подпрыгнула на месте и прокрутилась несколько раз вокруг собственной оси. Как бы в продолжение этого движения она метеором вылетела в коридор, обронив сумочку. Едва дверь с петель не сорвала.

Ее хромой бег затих вдали.

Людмила Игоревна долго смотрела ей вслед, время от времени переводя взгляд то на зеленоватую слизь, то на брошенную серебристую сумочку.

Класс молчал.

Наконец педагог вырвала из пола корни и подошла к двери. Инстинкт подсказал ей: надо запереться. Так будет лучше.

Она повернула ручку замка два раза.

– Людмила Игоревна, а что с ней? – посыпались вопросы. – Почему она такая странная? Это ведь она Вика Чуева, которая пропала? Почему она лает, как собака? Чем это она только что блеванула? Может, у нее бешенство? Она наркоманка?

– Мы живем в страшное время, дети, – произнесла Людмила Игоревна. Она опустилась на учительский стул и подперла голову ладонью. – Все очень поменялось. Причем не в лучшую сторону. Далеко не в лучшую…

– Так что с ней все-таки случилось, как думаете? – спросил кто-то.

«В зомби превратилась – вот что!» – мысленно ответил Артем.

– Откуда же мне знать.

– Вы же учительница!

– Думаю, она принимает наркотики. Видите, что бывает с теми, кто не слушает старших и водится с плохими людьми? От наркотиков умирает мозг. Вы перестаете соображать. Вы себя больше не контролируете.

– Это как животное?

– Это хуже. Животные себя контролируют, а наркоманы нет. Если не хотите стать такими же, как эта девушка, никогда не пробуйте наркотики. Даже если вам будут предлагать бесплатно.

– А почему?..

– Тема закрыта, – объявила Людмила Игоревна, вставая со стула и возвращая себе самообладание. – Вернемся к уроку…

Взгляд Артема упал на серебристую сумочку на полу. Ему показалось, она дернулась.

Дурость какая, господи помилуй…

Только он хотел отвести взгляд, она шевельнулась еще раз. Теперь ошибки быть не могло. В сумке находилось нечто живое.

Артем окинул взглядом класс. Все, разинув рты, смотрели на учительницу. Никто, кроме него, не заметил ничего подозрительного.

– Наш разговор сегодня, – вещала Людмила Игоревна, – об одноклеточных организмах – амебе, инфузории-туфельке, эвглене зеленой…

Едва слышно клацнула застежка на сумочке. Наружу выполз коричневатый комочек размером с детский кулачок. Ловко перебирая по полу недоразвитыми ручками и ножками, он дополз до приоткрытой двери в лаборантскую и протиснулся в узкую щель.

Дверь скрипнула.

На жестяной подоконник упало несколько капель первого осеннего дождя.

Людмила Игоревна щелкнула выключателем. Зажегся свет.

– Чтобы урок прошел плодотворно, нам понадобятся…

У Артема волосы на голове зашевелились.

Хренов выкидыш… Как же можно было… Как же ты, балбес, сразу не догадался, когда ходил на заброшенный склад за зомби-жидкостью! Эта маленькая мерзость, оживленная вирусом, вернулась в школу и первым делом тяпнула Вику Чуеву!

Будь ты проклят, сукин сын! Я тебя достану!

– … таблицы строения одноклеточных.

– А можно я принесу?! – заорал с последней парты Веня Кудрявцев. – Я знаю, где они лежат!

Только вот самого главного ты, ослиная твоя башка, не знаешь. Ты даже понятия не имеешь, на ЧТО подписываешься. Знал бы – сидел бы и молчал в тряпочку. Доброволец сраный.

– Можно лучше я? – произнес Артем, с трудом сохраняя внешнее спокойствие. – Я провинился, забыл учебник. Можно мне искупить вину, Людмила Игоревна? Пожалуйста.

– Хорошо, Артем. Ты знаешь, где лежат таблицы по нашей теме?

– Конечно.

– Тогда иди.

– Да ни фига он не знает, он дебил! – закричал неуравновешенный Кудрявцев.

– Это что за слова такие?! А ну, неси дневник сюда!

– Нет! – Веня разобиделся не на шутку.

– Хорошо, я сейчас сама к тебе подойду.

Правильно, правильно, придурок. Упирайся подольше, дай мне больше времени. Оно может понадобиться.

Людмила Игоревна отправилась через всю классную комнату разбираться с Веней. Тот продолжал огрызаться и наотрез отказывался давать дневник.

Что ж, пускай.

Артем вошел в лаборантскую и прикрыл за собой дверь.

Пчелиный шум класса исчез. Наступила пыльная тишина, приправленная унылыми звуками первого осеннего дождика.

Артем медленно скользил взглядом от одного предмета к другому. От стула к столу. От шкафа к подоконнику. От зеркала к тумбочке.

Ну и бардак тут. Черт ногу сломит.

Где ты, гадина? Иди-ка сюда. Иди к папочке. Дай наступить на тебя и растереть по полу, кусок дерьма.

Поджечь бы всю эту кучу говна, чтоб горела синим пламенем…

Думая об этом, Артем даже не подозревал, что совсем скоро лаборантская займется веселым огоньком…

– Будь я вашим постоянным учителем, вызвала бы твоих родителей. У тебя начались бы серьезные проблемы! – распиналась Людмила Игоревна. – Ты хам и негодяй! Просто у меня слишком много дел, чтобы с тобой разбираться после урока.

Артем заглянул под древний лакированный шкаф. Пыль и кипы бумаг. Руку засовывать и шарить стремно.

Посмотрел под столом. Тоже ни черта не видать.

И хоть бы одним звуком эта сволота себя выдала! Так нет же, затаился и ждет. Как словно знает, что за ним пришли. Смекает, что церемониться не станут. Правильно смекает. Песец ему. Только б найти…

– Артем, почему так долго?

Нет, только не это!

– Артем, ты с нами?

Я все равно до тебя доберусь!

В лаборантскую заглянуло женское лицо в очках.

– Все в порядке, Артем?

– Д-д-да, – ответил тот, едва успев подняться с четверенек. – Я просто не могу найти схемы. Наверное, их куда-нибудь переложили.

– Отправляйся на свое место, – вздохнула учительница, пересекла комнатку и принялась разыскивать нужные плакаты в кипе у подоконника.

Артем не уходил.

– Ну, чего стоишь? – спросила она, не оборачиваясь.

– Да так… Хочу помочь вам донести.

Людмила Игоревна повернулась к нему, увидела его обеспокоенное лицо и улыбнулась.

– Не бери в голову, я донесу сама, – заверила она. – Отсюда до доски даже двух шагов нет. Иди на свое место. Спасибо за помощь.

Она смотрела на него и ждала, пока он уйдет. Или пыталась разгадать, что у него на уме на самом деле.

– Не за что, – буркнул Артем и вышел.

– Ай! – послышался возглас из лаборантской.

«Ну вот, – пронеслось у Артема в голове. – Она заражена. Надо бежать и прятаться».

Людмила Игоревна вышла из лаборантской, волоча три огромных картонных плаката.

– Давно пора выкинуть этот кактус на помойку, – мыслила она вслух.

«А, так это она кактусом укололась!» – обрадовался Артем.

Но как теперь снова проникнуть в комнатушку, чтобы уничтожить зомбаря? Это нельзя так оставлять. Он перекусает всю школу. Будет эпидемия. Сначала 311 квартал, потом… апокалипсис, мазафака.

Или еще хуже: сделают из квартала концлагерь, обнесут пятиметровыми бетонными стенами с колючей проволокой, будут с вертолетов наблюдать за зомби-эволюцией. Мужики с автоматами, овчарки, минное поле вокруг. Кошмар. Лютый кошмар, братцы.

Придется вернуться. Потом. Когда все уйдут.

Шестой «Б» прибежал в столовку первым из всех классов. Ранцы и рюкзаки побросали в угол у двери. Потом, как пожрут, начнется неразбериха, но покамест это никого не волновало. Из-за острого запаха столовской жратвы в каждом шестикласснике проснулась собака Павлова.

В этот день дежурные не успели расставить порции к приходу детей.

– А где еда?! – возмутился Егорка, усаживаясь с краю скамейки.

– В натуре, где жратво?! – подхватил кто-то.

– Обделили, сволочи!

– Фашисты!

– Вам тут не концлагерь! Жрать несите!

– Будьте прокляты!

– Горите в аду, убийцы детей!

– А ну, пасти свои закрыли! – прикрикнула женщина на линии раздачи. Дежурные одиннадцатиклассницы в фартуках ринулись расставлять тарелки по пластмассовым подносам.

– Сама закрой, коза вонючая!

– Кто это сказал?! Кто там самый умный?

– Ребята, а давайте стучать и кричать: жрать хотим! Как в том фильме!

– А давайте!

Шестой «Б», ритмично стуча вилками, принялся скандировать:

– ЖРАТЬ ХОТИМ! ЖРАТЬ ХОТИМ! ЖРАТЬ ХОТИМ!

– Идиоты, – резюмировала одна из одиннадцатиклассниц.

Пока стадо требовало корма, никто не заметил дергающейся фигуры, вошедшей в столовую. Растрепанная девка, похожая на наркоманку. Размахивая руками и деревянно переставляя ноги в драных колготках, она прошествовала к столу у окна. Там уже стояли порции для десятого «А». Она уселась и замерла, опустив голову. Грязные волосы полностью закрыли лицо.

Скандирование лозунга «ЖРАТЬ ХОТИМ!» прекратилось, когда дежурные принесли шестиклассникам первые тарелки с рисом и рыбными котлетами. Раздались победные возгласы и ругань детей, дерущихся за порции.

– Балаган прекратили! Где ваш классный руководитель?

Получив корм в полном объеме, шестой «Б» дружно заткнулся. Теперь только вилки клацали о тарелки.

В столовую начали стекаться десятиклассники. Человек пятнадцать обступили полукругом стол с табличкой «10 А».

– Атас, паца! Это же Чуева!

– Гля, у нее презик в волосне застрял!

В столовую небольшими группками приходили другие классы.

Денис ткнул локтем в бок Егорку.

– Что там? – спросила Марина.

– Смотри сама, – ответил Денис.

– Чуева, мать твою, просыпайся, пьяная стервоза! – прикрикнула одна из Викиных одноклассниц и толкнула ее в плечо.

Ноль реакции. Вика Чуева лишь качнулась, как неваляшка, и снова замерла.

– Запах чувствуете? – спросил Егорка.

– Ага, дерьмом каким-то прет.

– Кислым дерьмом.

Теперь все в столовке прекратили есть и смотрели на Чуеву.

– Не трогай ее, ей плохо! – одернула наглую девку другая.

– Отвали! Меньше таблеток жрать надо!

– Не твое дело!

– Слышь, ты…

Еще немного – и началась бы бабская потасовка с выдиранием волос. Но Вика Чуева рывком подняла руку. Погрузив ее в суп, она принялась что-то нащупывать на дне тарелки. Мутная жижа с кусочками рыбы растекалась по столу. Затем Чуева отшвырнула тарелку в сторону.

– Что там творится?! – проорала неугомонная тетка с раздачи.

Вика схватила с другой тарелки горсть риса с печенкой, размазала себе по лицу и волосам. Она рычала, словно дикое животное.

– Ты что же делаешь?! Вика, очнись!

– Наркоманка сраная.

– Она не наркоманка! Ей плохо, вы не видите?! У нее глаз выбит!

Вика вскочила и схватила за волосы ту одноклассницу, которая ее больше всех защищала – Кристину Алдухову. Она стала вгрызаться в ее затылок. Поднялся визг.

Кристинин хахаль – школьная спортивная звезда Владик Авитесян – кинулся своей девушке на помощь. Тщетно. Тварь вцепилась с нечеловеческой силой, и он не мог ее оттащить.

Хрустнул череп.

Чавк… чавк… чавк…

Вопли стихли. Кристина замерла и обмякла. Она издавала писк, как резиновый медвежонок, которому в задницу вшита маленькая пищалка.

У дверей столовки собралась толпа. Они стояли с разинутыми ртами. Смотрели, как безумная Чуева с причмокиванием пожирает мозги своей одноклассницы, а Владик Авитесян пытается их расцепить. Он сам начинает визжать и плакать от безысходности: понимает, что его подружка не жилец.

Зомбарка насытилась мозгом Кристины и отцепилась от бездыханного трупа. Тогда Владик произнес:

– Она не виновата! У нас с тобой все равно ничего бы не получилось! Я вообще не хотел с тобой спать! Это ты меня соблазнила!

Вика не ответила. Она уставилась на него белесым глазом. Из ее рта вываливались бледно-розовые кусочки мозга. Они соскальзывали по подбородку на перепачканную одежду.

Владик размахнулся и что было силы вмазал Вике по синюшной роже. Ударом ее откинуло на несколько метров. Она высадила окно, перевалилась через подоконник и вместе с дождем звенящих осколков полетела вниз.

Все, кроме Владика, кинулись к окну. Там, внизу, поднималась из кучи мусора Вика Чуева. Вертела скособоченной башкой в разные стороны как заведенная. Сместившиеся шейные позвонки при каждом движении похрустывали.

Хромая на подвернутую ногу, дохлая девка уковыляла прочь, в моросящий дождь. Больше ее никто не видел. По крайней мере в тот день.

Десятиклассники могли бы долго провожать ее взглядом, если бы…

Владик, который, сидя на корточках, держал за руку свою мертвую подружку, отпрянул и закатился под стол, гремя лавками.

Кристину затрясло. Она вскочила на ноги и стала копаться в дырке у себя в башке. При этом она повизгивала, как прищемленная дверями троллейбуса собачонка.

– Вызовите «скорую»!

– Да помогите же ей!

– Она ведь сейчас себя добьет!

– Дабео-о-о-о-о-о-о-от! – повторила Кристина низким голосом, пуская слюни.

Владик выполз из-под стола и на четвереньках бросился к выходу. Он уже почти добрался до двери, как вдруг Кристина кинулась за ним. Ее перепачканные кровью и мозгами волосы болтались из стороны в сторону, как грязная тряпка на швабре.

– Ии сюа-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!!! – проревела она, хватая спортсмена одной рукой за шиворот, другой – за ремень брюк.

Зомбарка подняла его в воздух с такой легкостью, словно это был пустой пластмассовый таз. Она швырнула его об пол, сбив пару столов и лавок. Она уселась верхом на захлебывающегося кровью Владика и принялась наносить ему удар за ударом по лицу. Когда смазливая мордашка спортивной звезды превратилась в кровавое месиво, она схватила его нижнюю губу и потянула на себя. Послышался резкий хлопок.

– Быстрей сюда! – скомандовала шестиклассникам подскочившая к их столу посудомойка. – Поднимайтесь и марш на кухню!

Перепуганные детишки повскакивали с мест. Заклацали металлические ножки мебели.

– А вас не касается, что ль?! – крикнула посудомойка десятому «А», сбившемуся в кучу у окна. – Особое приглашение надо? Быстро на кухню! Не видите, у них бешенство?

– Ни фига это не бешенство, тетя, – сказала Марина.

– А табе соткудова знать?

– Просто знаю, и все, – ответила Марина.

– Ладно, щас Тамара Викторовна разберется, что да как.

Дети сгрудились у широченного окна между кухней и столовой.

Парадная столовская дверь распахнулась и ударилась о стену. В зал влетела огромная тетка в белоснежном халате, высоком колпаке и розовых туфельках с тонким каблуком. Заведующая столовкой. Нарисованные брови Тамары Викторовны были сдвинуты, напомаженные губы сжаты в тонкую нить. Настоящий позднесоветский типаж. Старая закалка. Ее бы на фронт в сорок первом – сразу бы войну выиграли.

В руках она сжимала здоровенный облупленный обрезок трубы.

– Ах вы твари! Наркоманы сраные! Пообкололись тут и творят не пойми чего!

Обрезок трубы опустился на голову Кристины.

– Я вам покажу, кто в доме хозяин! – угрожала Тамара Викторовна, потрясая трубой. – Моя столовая – мои правила!

– Хорошо порядок навела, – оценил Егорка.

– Да-а-а-а, вот это баба! – подхватил кто-то из десятого «А». – Огонь!

– Я т-т-тебе покажу, зараза такая!

Кристина булькнула что-то и как ни в чем не бывало подхватилась на ноги.

– БЕРЕГИТЕСЬ! – закричал Денис.

Через полсекунды Кристина снова лежала на полу, на этот раз уже с выбитыми зубами.

Неколебимая Тамара Викторовна нависла над ней, опершись на трубу, как на трость.

– Ва-а-а-а-аль! – позвала она, повернув голову в сторону парадного входа. Клич каменным шаром покатился вниз по лестнице. – Милицию вызвала?

– Да, – послышался ответ.

Кристина задергалась на полу.

– Внимательнее, блин! – болел за Тамару Викторовну Денис. – Она щас опять!

– Да ты, сынок, не волнуйся, – ободрила его посудомойка, стоявшая немного позади. – Нашу заведующую никто не одолеет.

– Ни в жисть! – подтвердила другая кухарка.

– А больничку вызвала? – снова обратилась Тамара Викторовна к вахтерше.

– Да, – отозвалась та.

– Так пусть быстрей едут! – негодовала заведующая. – Не могу ж я тут вечно стоять! Мне детей кормить надо!

Кристина, едва дернувшись, получила новый тычок трубой в морду. Это ее мгновенно успокоило.

Тем временем оживился Владик.

– А ты что, живой? – обратилась к нему Тамара Викторовна.

В ответ Авитесян разразился обезьяньими криками. Он вскочил на ноги и, заливаясь воплями, обрызгал белоснежный халат заведующей кровавыми слюнями. За что получил по башке трубой.

Во второй половине дня кое-как распогодилось. По синему предвечернему небу бежали серые ошметки туч. Веяло первыми холодами. В подворотнях завывал ветер. Без куртки уже прохладно ходить.

После уроков Артем бросил дома ранец, пообедал, переоделся в уличное и отправился обратно в школу. Эмбриона надо было обезвредить.

Когда Артемка явился в школу, оттуда уже выкатывались, волоча тяжеленные ранцы, последние ученики продленки. Вахтерша в своем кресле зачитывалась лево-патриотической прессой. Судя по сдвинутым бровям, негодовала в связи с очередной выходкой пьяного Ельцина или кого-нибудь еще из правящей хунты.

Артем как ни в чем не бывало подошел к шкафчику с ключами и принялся изучать его содержимое. Ключа от лаборантской не было. Значит, Людмила Игоревна еще там. Или другая какая биологичка.

– Тебе чего тут надо? – спросила вахтерша.

– Ничего, – ответил Артем. – Смотрю, здесь ли Людмила Игоревна.

– Тут, не уходила еще.

Артем отправился на третий этаж.

Дверь в лаборантскую была приоткрыта. Из замка снаружи торчал ключ: дурацкая училковская привычка.

Изнутри тянуло сигаретным дымом.

«Совсем училки поохренели, – подумал Артем. – Морали о вреде курения читают, а сами-то какой пример подают!»

Он остановился метрах в трех от входа. До его слуха донеслось:

– Ай, мать твою! Отвали!

Из лаборантской слышалась странная возня.

Ну вот, опоздал.

Куриный суп с лапшой заходил ходуном в желудке.

– Отвали! – громче. – Отцепись!

Артем подкрался к двери и заглянул внутрь.

По столу были разбросаны исчерканные красным листки бумаги, поверх размазан бутерброд не первой свежести. Сидя на стуле, Людмила Игоревна корчилась так, словно у нее в штанах поселилась муравьиная колония.

К ее шее присосался эмбрион. Вгрызался, словно червь в сливу.

Откуда у него вообще зубы? Как он это делает?

– Отцепись от меня, сука! – уже почти кричала биологичка. Она дергала тельце, но маленький мертвец выскальзывал из пальцев. Она впивалась в него ногтями, но все без толку.

– Чего стоишь, помоги! – Она заметила Артема. – Ы-ы-ы-ы-ы-ы! – Ее губы изогнулись дугой, голова скособочилась. Изо рта потекла серая с красным жижа. – Позови кого-нибу-ы-ы-ы-ы-ыдь!

Ее колотило. Зараза стремительно распространялась по организму. Руки свело судорогой.

Артем окинул взглядом комнатку. Никаких предметов, которые могли бы сослужить добрую службу. Ни тебе топора, ни бензопилы, ни газонокосилки…

Пепельница на столе. Забычкованный окурок. Зажигалка.

Зажигалка.

Зажигалка.

Бумага.

Кругом бумага…

Поджечь все к чертям!

Людмила Игоревна рухнула со стула, корчась и мыча. Эмбрион исчез в шее, из которой потоком хлестала кровь.

Хватай сраную зажигалку, трусливый растяпа!

Артем переступил порог лаборантской. Оглянулся. Никого. Кабинет дирика, похоже, заперт. На этаже все чисто.

Еще шаг – Артем у стола. Хватает зажигалку. А в эту самую секунду его хватает за ногу рука Людмилы Игоревны.

– У-а-а-а-а-ы-ы-ы-ы!

– Убери лапу, тварюга! – вопит Артем, пытаясь выдернуть ногу.

Тщетно. Училка вцепилась так, что подъемным краном не оторвешь.

Артемом овладел панический страх. Он дернулся к выходу с такой силой, что протащил корчащееся тело за собой, пока оно не стукнулось головой о массивную ножку стола. Только тогда рука отцепилась.

Артем хватает со стола охапку листков и подносит к ним зажигалку. Проклятое корейское дерьмо не зажигается! Чиркает только.

Надо с минуса на плюс перевести…

Конечно, там газа почти нет…

Мертвая училка поднимается на ноги перед Артемом. Он отшатывается. Зажигалка вспыхивает, обжигая ему пальцы. Воспламеняется букет из самостоятельных работ. Артемка тычет им в морду с глазами навыкате.

Мертвячка одним ударом вышибает полыхающую кипу из его руки. Бумажки огненными бабочками разлетаются по лаборантской. Приземляются на заваленный макулатурой стол, в какое-то тряпье, на слепленные из папье-маше муляжи.

Артем двумя руками отталкивает училку. Она отшатывается, спотыкается об опрокинутый стул и падает навзничь.

Бумаги на столе занимаются веселым пламенем. Вспыхивает пыльная штора.

Артем распахивает ближайший шкаф. Там несметные залежи гербариев. Чиркает зажигалка. Шкаф мгновенно охватывает огонь.

Артем раскачивает громоздкий шкаф, и тот обрушивается на пол. Поток воздуха разносит языки пламени по всей лаборантской.

Зомбарка, выпутавшись из ножек стула, снова встает на ноги. Левый глаз болтается на красных нитях. А из глазницы…

…о боже…

Оттуда, перебирая лапками, выкарабкивается мертвый эмбрион. Артем делает шаг назад и оказывается в коридоре, оставляя после себя пылающий ад. Он захлопывает дверь и поворачивает ключ в замке.

Его обдает серой прохладой коридора.

Можно было бы подумать, будто все только что произошедшее – отвратительная галлюцинация. Если бы…

Если бы не шипение подгорающей человечины.

Если бы не рев живого мертвеца за дверью.

Если бы не хриплый писк эмбриона.

Он вынимает ключ из скважины и кладет в карман…

СТОП!

У лаборантской ведь две двери! Одна – эта, другая ведет в классную комнату!

Он бросается в кабинет биологии. Слава богу, открыто. Кидается к нужной двери. Дергает три раза.

Заперто.

Хвала всевышнему!

– Что здесь происходит?! – доносится грозный мужской голос из коридора.

Артем оборачивается.

Дирик. Огромный, сутулый. Как медведь. Лупает глазищами из-под затемненных квадратных окуляров.

Юный поджигатель тоже смотрит на него, не в силах вымолвить ни слова.

– Я спрашиваю, что происходит?! – орет дирик, влетая в класс. Он хватает Артема за грудки. Тот чувствует, как ноги отрываются от пола.

– Я… я… я не знаю! Тут звали на помощь – вот я и прибежал! Там кто-то есть… внутри.

Ноги вернулись на твердую поверхность.

– Где ключ?! – орет дирик.

– Не знаю, – говорит Артем.

Директор бежит по коридору к лестнице. На вахту, за ключом, которого там нет.

Артем мысленно прикидывает: между дириком и вахтой три этажа. Пока он добежит вниз, а потом наверх… С его-то одышкой… Оба зомбаря, надо полагать, уже достаточно обуглятся.

Анатолий Ефимович Немыко курил на балконе своей квартиры на втором этаже. Его прищуренный взгляд изучал грязный двор. Изучал каждую деталь: клумбы из дырявых покрышек, пыльные цветы, покосившиеся скамейки, кривые турники, натянутую между ними бельевую веревку, неопрятную песочницу с фекалиями животных, обшарпанные стены, ржавые решетки на окнах первого этажа, осколки пивной бутылки…

От этой привычки Немыко никак не мог избавиться. Вот уже пять лет – с восемьдесят девятого года. Как на пенсию вышел. Эта привычка в бытность подполковником КГБ не раз спасала его от провалов. Он сам называл это вторым виденьем. Прибегать к его помощи приходилось часто. Со временем второе виденье стало включаться само, когда никто не просил. Порой оно мучило. Анатолий Ефимович замечал какую-нибудь мелкую деталь, которую не видел больше никто. И думал. Думал целый день. И всю ночь. И весь следующий день. Думал, что бы она такое значила. Что значит крошечный значок с буквой «с» на лацкане пиджака у старика в магазинной очереди? Зачем на юбке девушки в троллейбусе шов сбоку, где он только портит вид? Кто и для чего нарисовал на двери в подвал густой масляной краской замысловатый символ? Зачем на старом дереве висит резиновый хомут? Зачем…

Зачем?

Хомут. Немыко представляет себе людей, которые могли его туда забросить. Забросить так, чтобы он оказался прямо на кончике ветки. Ровно в пяти метрах сорока трех сантиметрах и пяти с половиной… нет, с двумя третями миллиметров над землей. Он представлял себе возможные мотивы. Сколько лет человеку, который это сделал? Кто он по профессии? Имеет ли вредные привычки? Что он ел в последний раз и как это повлияло на его решение забросить хомут на дерево, на кончик ветки, ровно пять метров сорок три сантиметра и пять с половиной… нет, с двумя третями миллиметров над землей? Какие мысли были в этот момент в его голове?

Это случилось до перестройки, во время или после? Если до, то можно было бы впаять этому субъекту государственную измену. А почему нет. Хомут-то наверняка сперт с госпредприятия. Ну, ладно, не впаять, так припугнуть хотя бы…

А он случайно мужеложством не пробавляется в свободное от социалистического труда время? А то эта ветка и это кольцо, знаете ли… Впрочем, не суть. Нынче за такое уже не посадишь. Статью-то отменили. Теперь оно не воспрещается.

Теперь вообще ничего не воспрещается. По старым-то добрым законам полстраны на зону можно загнать. Спекулянты, воры, расхитители… Нынче это бизнесом зовется.

Анатолий Ефимович понятия не имел, чем вообще органы госбезопасности занимались теперь, в 1994 году. Паутиной и плесенью, поди, поросли от безделья. Государства-то толком нет. Его все ругают, кому не лень, а ему все равно. Как будто так и надо. Как будто не слышит. Раньше пикни только – и все, ты на крючке. Обработаем всех твоих родственников и коллег, про тебя все узнаем, даже сколько раз в день ссать ходишь. Найдем твою любовницу двадцатилетней давности. Будем угрожать тебе оглаской. Выложишь все, что ни спросим. О сослуживцах. О настроениях в коллективе. Кого буржуазный образ жизни притягивает. Кто цветы, семечки и овощи с огорода нелегально сбывает.

Все расскажешь, падла. И не вздумай юлить. Мы тебя живо на чистую воду выведем. Как миленький заговоришь, сучонок. Живешь в обществе развитого социализма, для тебя все делается, о чем только мечтать можно, а сам смотришь на загнивающий Запад? Недоволен, падла? Запрещенные книжки дома держишь?

Я всем доволен, товарищ подполковник! Честно! Нет у меня никаких запрещенных книжек!

Значит, недоволен, говоришь, падла эдакая. Шлюха империалистская. Мы тебя научим блюсти верность партии…

Окурок сигареты «Соверен» обжег пальцы. Немыко помотал головой. Втоптал бычок желтым пальцем в переполненную пепельницу.

Откашлялся.

Всмотрелся еще раз во двор.

Проклятый двор. Хуже тюрьмы. Наверное, единственный в городе, закрытый со всех сторон. Внутрь ведет только узкая зассанная арка. Даже машина с трудом проезжает.

Впрочем, машина тут есть только у одного человека – ветерана революции семнадцатого года. Сколько ж ему лет-то, старому хрену?

Подполковник из чистого интереса навел справки. Думал: а не самозванец ли? Отследил биографию по документам. Дед родился в 1901 году. В революцию ему шестнадцать было. Самый сок, чтоб пойти кого-нибудь свергать. Гражданскую войну прошел. До комсомольского вождя поднялся. Руководил героическими свершениями. Вступил в партию. Принимал активное участие во внутрипартийной борьбе и сталинских репрессиях. Доносы строчил ударно – триста двадцать шесть штук за два года. Семь лет в лагерях. В награду за заслуги, так сказать. Чтоб место свое знал, падла. Потом, правда, реабилитировали, как Сталин помер. Признали, что все-таки не был продажной девкой империализма, не шпионил и опрокидывать Партию-мать не собирался. Наделили его всякими там привилегиями, денег отвалили, продуктов дефицитных. Чтоб пасть не разевал. Карьеру сделал на старости. Какими-то складами распоряжался лет до восьмидесяти, затем на пенсию пошел. Это чучело еще годах в пятидесятых стали ежегодно в ноябре в школы звать, чтоб оно про революцию сказки детям рассказывало. В перестройку и в институты приглашать начали, про репрессии потрындеть. Модная тема стала. Перестройку он поддержал. И частную собственность поддержал. За это тоже поощрили материально, к пенсии прибавку дали. А потом забыли его. Не нужны стали старые революционеры. Сделался обычный престарелый хер. Бесполезное ископаемое.

Вон он, падла, ковер выбивает. Проститутка. Тебе Гитлера у власти поставь – ты и ему в ножки кланяться будешь.

Нет, подполковник не такой. Он с этими выродками демократами связываться ни за какие пряники не станет. Натворили не пойми чего, державу похоронили, рожу пьяную у руля поставили. Преступность кругом. Наркомания. Алкоголизм. Проституция. Мужеложство. Вот раньше порядок был – это да…

От болезненных мыслей подполковника отвлек звонок в дверь.

С тех пор как умерла жена, гости к нему почти не заглядывали. Захаживал только Сеня Зайцев, бывший коллега и вроде как хороший приятель. Водочки хлебнуть, за жизнь потрещать.

Сеня тоже был подполковник. Занял место Немыко, когда тот отправился в отставку. На должности пробыл недолго – года два всего. Потом тронулся головой слегка. Не то чтобы сильно, но работе стало вредить.

Он зависал. То есть вроде как работает, указания раздает, подзатыльники от вышестоящих сиправно принимает. А тут раз – и сидит с разинутым ртом, ни на что не реагирует. Хоть ты ори на него, хоть маму его оскорбляй – он как будто не слышит. Бить только не пробовали. Может, подействовало бы.

И башка у него дергаться стала. И забывать всякое начал. А еще, бывает, как заведет шарманку про какие-нибудь перспективы фермерства…

Изменений было много, в положительную сторону ни одного. Впрочем, на окружающих пока не бросается, под себя не писает – и то хлеб. Пусть себе живет на почетной пенсии.

Анатолий Ефимович знал, кто пожаловал к нему в гости, но подстраховался – посмотрел в глазок. Старые кагэбэшники нажили себе немало врагов за годы службы. Те, кого они гоняли при Советах, вся эта шушера – все они в одночасье стали уважаемыми людьми. Мало ли, кому из этих жуликов взбредет в голову отомстить бывшему блюстителю социалистической законности.

Впрочем, они его и через дверь пристрелят, если захотят. Но по крайней мере паяльник в задницу засовывать не будут – и то ладно. Хотя… эту дверь обычный рыночный громило, торгующий арбузами, вынесет одним ударом. А потом можно и паяльник…

В этот раз все было как всегда. Вечно обеспокоенная зайцевская физиономия. Пялится в глазок так, словно может что-то увидеть снаружи.

Немыко повернул ручку верхнего замка. Вертлявый Зайцев не стал дожидаться, пока дверь откроется полностью, и протиснулся в образовавшуюся щель.

– У меня для тебя кое-что есть, – сказал он, не здороваясь.

– Интересненько, – усмехнулся Немыко. – Водка у меня и у самого есть.

– Нет, не водка, – ответил Зайцев и встал у зеркала в тесной прихожей, глядя своими полными тревоги глазами на Немыко.

– Ну, разувайся, – сказал тот. – Стоит, как не свой, ей-богу.

Зайцев расшнуровал ботинки, поправил жидкие пряди волос и сбивчивыми шагами прошел в кухню.

Немыко достал из холодильника бутыль «Столичной», початую банку шпротов, блюдце с ломтиками соленого огурца и четвертинку хлеба. Хлеб он тоже держал в холодильнике, чтоб тот не плесневел. Ел Немыко мало, так чего продукты зря переводить.

Он налил водки на дно двух граненых стаканов.

– Когда ты уже рюмки купишь? – спросил Зайцев в тысячный раз, вытирая потные ладони о коричневый галстук.

– Никогда, – в тысячный раз ответил Немыко, двигая блюдца на середину стола.

– Ну и хрен с тобой.

– Так что ты мне там рассказать хотел? – перешел к делу Немыко, поднимая стакан для тоста.

– Помнишь дело Авербах?

Рука Анатолия Ефимовича застыла в воздухе.

Конечно, он помнил. Сам же просился его вести, все пороги начальнические обил. Да так и не раскрыл. Не видя существенных подвижек и сколько-нибудь ясных перспектив, высшие кагэбэшные чины закрыли расследование и велели сдать дело в архив. Несмотря на яростные протесты Немыко. Сукины дети. Бюрократы заплесневелые, грибком покрытые.

Хотите знать, на кой черт подполковнику сдалась эта Авербах?

Так вот, Авербах, Раиса Вениаминовна. Коллаборационистка. Военная преступница. Пособница оккупантов в годы Великой Отечественной. Особо опасная. Искали года до восемьдесят пятого, да так и не нашли. Все следы ведут никуда. В глухой тупик.

Авербах родилась в Москве. Папуля – видный на то время ученый-физиолог. Дочка пошла по папиным стопам, поступила в университет по специальности «Физиология и анатомия». Людишек изучать, что там у них внутри как работает. На факультете спуталась с папулиным другом – профессором. Проводила с ним много времени в лаборатории, проявляла большой интерес к работе наставника.

Профессор ставил какие-то эксперименты сомнительного характера, за которые его чуть было не репрессировали. Однако потом органы безопасности между собой все это дело перетерли и пришли к выводу: лучше эти проделки взять под государственную опеку. Мало ли, вдруг пригодится. Посоветовались с другими видными биологами и физиологами – выяснили, что научные заключения любителя молоденьких студенток не лишены основания.

Раиса стала официально числиться его помощницей. Все отметки ей теперь выставлялись автоматом. И только отличные, само собой.

Когда грянула война, профессор и его «помощница» находились в командировке в Белорусской ССР. Все главные наработки старого сморчка были у него с собой в огромном чемодане. Наблюдая по сводкам, как Красная армия терпит поражение за поражением, ученый решил примкнуть к противоположной стороне конфликта. Предложил себя с потрохами. Растолковал, что к чему – как его научные разработки могут помочь Третьему Рейху и лично фюреру в деле установления мирового господства.

Вожди рейха дали добро. Оборудовали старому мухомору лабораторию в оккупированном Брянске. Там он должен был работать под неусыпным надзором новых властей. Предоставили все необходимое. Выписали материалы экстренной доставкой из Германии. Даже девку-помощницу разрешили оставить, хоть она и была еврейка.

А она между тем быстро вникала в дело, училась быть полезной. А то «наставник» ведь не вечен, помрет рано или поздно. Придется как-то выкручиваться, хочешь не хочешь.

Момент, когда пришлось особенно усиленно лизать зады оккупантам, наступил неожиданно. Все произошло до глупости просто: престарелого физиолога убило осколком кирпича при бомбардировке. После недолгой агонии он испустил дух.

Раиса Авербах осталась без покровителя. Над ней нависла угроза угона в лагерь и переработки на мыло. Однако хитрая девка добилась аудиенции у властных чинов. Там она рвала на себе волосы, доказывая свою ненависть к советской власти, большевикам, коммунизму и «русским свиньям». А еще она уверяла в своей достаточной компетентности, чтобы продолжить разработки профессора.

Начальники согласились поставить ее во главе лаборатории, но с одним условием – что через месяц она предоставит реальные результаты, которые принесут пользу Рейху.

А соотношение сил между тем разворачивалось в другую сторону. Шел сорок второй год. Красная армия переходила в наступление.

Авербах бесперебойно снабжали рабочим материалом – живыми людьми. Она вкалывала им препарат, который начисто лишал их всего человеческого. Самое главное, что после инъекции «материал» был готов убивать, убивать, убивать. Всех подряд, без разбора. Чтобы лакомиться живым, теплым мозгом. Биологическая зараза, которую вывели профессор и его помощница, превращала подопытных в живые трупы – без пульса, без сердцебиения, без обычных физиологических потребностей, с первыми признаками разложения.

Даже фашистские палачи пришли в ужас, когда Авербах продемонстрировала им свирепость и выносливость своих ходячих мертвецов. Их не брали ни пули, ни ножи. Для усмирения их можно было только сжечь дотла.

Нацисты предпочитали сторониться лаборатории и ее хозяйки. Авербах из-за бессонных ночей выглядела как ведьма: черные круги под глазами, ошалелый взгляд, застывший оскал, растрепанные волосы. Она вкалывала денно и нощно уже не ради выживания, а ради самого процесса. Оккупанты наградили ее зловещим прозвищем – Реаниматор.

Пятничными вечерами офицеры развлекались в клубе по соседству. Однажды ночью пьяный лейтенант предложил сослуживцам пари. Он пообещал солидную сумму немецких марок тому, кто согласится ночью пройти от одного конца загона для ходячих мертвецов до другого.

Принял вызов лишь один храбрец – молодой ефрейтор.

Предложивший пари лейтенант, отвечавший за охрану загона, отпер железную дверь ключами. Пока клацали замки, изнутри доносился замогильный вой.

Две длинные клетки загона разделял узкий проход. Пространства было достаточно ровно для того, чтобы руки монстров не дотянулись до посетителя. Зрители сгрудились у крошечного смотрового окошка.

Когда ефрейтор вошел в загон, вой чудовищ смолк как по команде. Пошатываясь от опьянения, он двинулся по проходу. Дверь захлопнулась. Клацнули замки. А потом – тишина. Только хриплое сопение из углов клеток.

Кое-как передвигаясь на непослушных ногах, немец добрался до конца загона. Зрители видели сквозь окошко, как его фигура развернулась к ним лицом.

– Вот видите! – прокричал он. – Я прошел! Прошел! Со мной все хорошо! Жив-здоров!

Его язык заплетался. Он впал в истерику и принялся хихикать. Потом его вырвало. Толпа за дверью оживилась, принялась свистеть и улюлюкать.

Ефрейтор распрямился и двинулся обратно. Его носило из стороны в сторону, словно тряпичную марионетку.

Когда он был в метре от двери, ноги отказали. Он пошатнулся и уперся плечом в толстые прутья решетки. Несколько окоченевших рук тут же схватили его. Он попытался вырваться, но живые трупы раскроили ему череп и стали рвать мозг.

Зрители издали дружный крик ужаса. Некоторые бросились прочь, в кабак, чтобы напиться еще сильнее и забыть увиденное.

Лейтенант, предложивший смертельное пари, понял: если вышестоящие узнают о происшествии, его ждет расстрел. Он запаниковал и трясущимися руками открыл замки. Заразившийся ефрейтор кинулся на него и повалил на пол. Они оба вопили как резаные. Два вопля смешались, наполнив загон леденящим душу звуком.

Что было дальше, единого мнения нет. Кто-то вспоминал, что обоих заперли, а потом посадили в одну клетку с остальными чудовищами. Кто-то утверждает, что они вырвались и заразили еще несколько десятков человек. Как бы там ни было, руководство гарнизона быстро взяло ситуацию под контроль. Все зрители пьяного аттракциона были расстреляны.

До освобождения Брянска в сентябре 1943 Авербах продолжала опыты, совершенствовала препарат. Теперь она могла не только делать живых людей ходячими мертвецами, но и оживлять трупы, которые не успели истлеть. Зараза стала слишком живучей: она легко передавалась. Сотня зараженных – и целый город за одну ночь мог превратиться в кромешный ад с ордами неприкаянных мертвецов.

Реаниматору оставалось решить только одну проблему – устранить нелюбовь мертвяков к дневному свету. Почему-то в светлое время суток они были вялыми и стремились уйти в укромное темное место, где впадали в некое подобие анабиоза.

В ходе освобождения город превратился в покрытую пеплом пустыню. Лаборатория и загон с его кошмарным содержимым были стерты с лица земли. Во время спешного отступления немцев Авербах исчезла без следа. Сразу ее не искали, только потом хватились, когда подсчитали, скольких людей она замучила. На ее счету было полторы тысячи человек – военнопленных и мирных жителей, в том числе детей. Ефим Немыко – плененный брянский партизан и коммунист – оказался среди них.

Поэтому у Анатолия Немыко с женщиной по прозвищу Реаниматор были свои счеты.

Собес открывался в восемь утра. Немыко заявился в семь и уселся на лавку в загаженном мокром сквере. Судя по информации от Зайцева, старуху пригласили к двенадцати. Но мало ли что. Да и сидеть дома в ожидании было невмоготу.

Серое пальто, длинная черная юбка, вязаная кофта на пуговицах, тугой пучок каштановых волос без единой седой нити. Сморщенное лицо. Волевое. Ходит быстрым шагом. В руках потрепанная черная сумка. Не то из кожи, не то из дерматина. Несмотря на почтенный возраст, носит туфли на высоких каблуках. Молодится, старая сука. Убийца, бля.

Похожа на вешалку, сказал Зайцев. Или на швабру.

К десяти утра Немыко продрог. Заныли больные суставы. Кутаясь в плащ, он пошел к остановке. Там стоял вагончик. Неопрятная тетка с грязью под ногтями продавала пирожки, растворимый кофе и чай.

Не выпуская из виду вход в собес, подполковник купил пластиковый стаканчик чая и недопеченный пирожок с повидлом, из которого сочилось прогорклое масло.

Вернулся в сквер, уселся на другую лавку, поближе к входу. Какой смысл прятаться, если она все равно тебя не знает? Главное не подавать виду.

А чем ты себя выдашь? Обычный хрен под шестьдесят, с обычной тухлой физией, в обычном задрипанном пальто. Обычная короткая стрижка…

Съев пирожок и выпив полстакана чая, Немыко завис.

Он смотрел на огромную черную железную ручку входной двери.

Здоровенная, неподъемная дверь из металла и толстого стекла. Такой и убить можно. Причем с одного удара.

Взгляд подполковника, прокладывая путь сквозь густой осенний воздух, сфокусировался на дверной ручке. Вот она, совсем близко. Он рассматривает ее, как будто между ней и его глазами – один сантиметр, а не десять метров. Он видит каждую трещину в черной краске. Он видит каждый скол. Он видит ВСЕ.

Перед ним – отпечатки пальцев сотен тысяч людей. Полустертые, наложившиеся друг на друга и совсем свежие. И за каждым из отпечатков – чья-то судьба и трагедия. И многих из этих людей уже нет в живых. Одних сгубил рак, других врожденный порок сердца, третьих доблестный труд на благо социалистической родины, четвертых бандитская пуля, пятых алкоголизм, а кого-то зарезал родственник во время ссоры. А кто-то помер от старости в сто шесть лет.

Да, вот этот отпечаток. Сквозь него можно увидеть могилу с памятником. Годы жизни: 1888—1994. Человек уже помер, но сколько его гадких слов до сих пор движется по просторам вселенной. Слова, исказившиеся до неузнаваемости…

Люди проходили мимо подполковника, словно прозрачные, призрачные, тени. Их на самом деле не существовало. Была только эта дверь.

И эта продолговатая ручка, которой можно убить.

Убить!

Тогда на ней тоже будут твои отпечатки пальцев. Но тогда она выступит в совершенно ином качестве – как орудие тяжкого преступления.

Ты ее попробуй отломать снача…

А вот этот отпечаток – чей он?

Мимо Немыко процокали каблуки. Поскрипывание разрушающихся коленных суставов.

Подполковника обдало запахом пыльной антресоли.

Он вздрогнул и очнулся.

На ручке в который раз за долгие годы оставила отпечатки пораженных артритом пальцев женщина, похожая на вешалку. На высоченных каблуках. С кожаной (или дерматиновой) сумкой.

И безупречным пучком из коричневых волос на макушке.

Подполковник разжал окоченевшие пальцы. Пластиковый стаканчик выпал. Его стылое содержимое расплескалось по асфальту.

Когда физрук Павел Дмитриевич закончил последний урок, снаружи уже темнело.

Еще один день впустую. На этой долбаной работе. Он бы все отдал, чтобы ее бросить. Зарплату все равно почти не платят.

Но у мамы сразу же возникнут вопросы. И первым из них будет: какого черта? Она ведь так гордится своим сыном. Он молод, красив, работает, не пьет…

А что, это дельная мысль, ребята! Почему бы сегодня вечером не завалиться в пивную и не нажраться в зюзю? Может, хотя бы так получится обо всем забыть. Хотя бы на время. Отравиться алкоголем, проблеваться, взять больничный до конца недели.

Чтобы просто не видеть эти физиономии.

Они повсюду, эти лица. Насмешливые. Презрительные. Оценивающие. Перешептывающиеся за спиной так громко, что все слышно.

От них даже на улице никуда не денешься. Сплетни расползлись далеко-о-о-о-о за пределы школы и живут теперь своей собственной жизнью.

Все началось из-за тварюги Чуевой.

Сука. Мерзкая, завистливая сука.

Никто ведь ее не звал, сама пришла. Подкараулила вечером наивного учителя физкультуры. Знала, что он никогда вовремя журналы не заполняет, а раз в неделю сидит допоздна, чтобы привести записи в порядок. Приперлась в своей самой короткой юбке. (В такой нагибаться совсем противопоказано.) Зашла, дверь за собой закрыла, на колени к Павлу Дмитриевичу тут же, с порога, уселась.

Ну, а дальше…

Нет, нельзя сказать, что Паше не понравилось. Даже очень понравилось. У него уже не было секса года три, с тех пор как его бросила институтская подружка. Из-за мамы. Та названивала подружке каждый божий день, давала ценные указания насчет правильного обращения с мальчиком Пашей. Пришло время, и девушка выдвинула Паше ультиматум: либо он ставит на место свою маму, либо конец отношениям. Он наотрез отказался поставить маму на место. («Да как же это?!») Подружка воздержалась от резких высказываний, но мальчика бросила. Мама, естественно, стала трезвонить и требовать объяснений. Ей популярно разъяснили, кто она, кто ее сын и куда им обоим идти…

Так вот, Паше понравился вечер, проведенный с Викой Чуевой. Он бы не отказался и от еще одного такого. Но она больше не приходила. За все лето он ее ни разу не видел. Поставила галочку в списке своих достижений на сексуальном фронте и смылась.

В сентябре кто-то прознал о шашнях Павла Дмитриевича с Ритой Рыбниковой. И Вика стала распускать сплетни. Не постеснялась растрепать всем и о своей маленькой интрижке с молодым физруком. Рассказывала, что он слишком быстро кончает.

И всегда добавляла, что он лох по жизни.

На каждом уроке пацаны хихикали, косясь на физрука. Девки посмелее строили глазки, а девушки поскромнее отводили взгляды и густо краснели.

Коллеги и раньше не воспринимали Павла Дмитриевича всерьез. Теперь они и вовсе стали относиться к нему с презрением. Директор, встречаясь с ним в коридоре, пристально смотрел в глаза. Словно хотел что-то сказать, но не мог придумать, как это получше выразить.

Благодаря вахтерше теперь и все старухи из окрестных дворов знали: в школе есть молодой физрук, который устроился туда исключительно для того, чтобы совращать старшеклассниц.

Последняя капля капнула на днях, когда с Павлом Дмитриевичем пообщался отец Риты. Он орал, угрожал, чуть морду не набил. Сказал, что не написал заявление в милицию только потому, что не хочет навлечь позор на семью.

Павел ничего не ответил. Стоял и обтекал.

Рита уже несколько дней не появлялась в школе. Наверняка папаша не выпускал из дома. Физрук догадывался, что будет дальше: девочку переведут в другую школу. Они больше никогда не увидятся. Это в лучшем случае.

А если она своими истериками доведет отца до припадков? Тогда на жизни Павла Дмитриевича можно ставить жирный черный крест с косой перекладиной. Сидеть ему долго-долго в одной камере с тонкими ценителями мужских задниц. А у него задница вполне себе ничего, девки засматриваются. Значит, и мужикам с нетрадиционной ориентацией понравится.

Он представил себе, как входит в камеру – свое новое место обитания на долгие, долгие восемь лет. Как они все – лысые, яйцеголовые, лопоухие, с мутными взглядами и шрамами на лицах – оценивающе смотрят. Как в камере воцаряется гнетущая тишина.

Тишина, способная раздавить.

…как он проходит к своему месту, кладет вещи на нары и – надо же быть таким опрометчивым! – поворачивается задом к сокамерникам.

А они-то уже знают, за что ты сидишь. Они все знают. У них такая традиция – по-особому встречать любителей малолеток…

Откуда этот кислый запах?

Что за мерзость?

Он прокашлялся, распахнул дверь и выглянул из подсобки. В темном спортзале вонь была еще острее.

Трубу, что ли, прорвало?

Зажав нос рукой, он пошел в другой конец спортзала включить свет. Шаги гулким эхом отскакивали от стен, словно баскетбольные мячи.

Он слишком поздно заметил груду тряпья в углу у гимнастических лестниц. В ту же секунду, когда щелкнул выключателем.

О возможной опасности он даже не думал. Нажимая на выключатель, Павел размышлял, как бы ему избавиться от тяжкого бремени ответственности за свои поступки.

Тебе некуда сбросить этот груз, – противным, гнусавым голосом твердил уродливый карлик внутри. – Как только ты его сбросишь, он взберется обратно. Как только ты начнешь забывать о нем, он станет орать, как бешеная обезьяна. Ты по уши испачкан дерьмом…

Паша едва не вскрикнул, когда лампы осветили то, что притаилось в углу.

До учителя физкультуры уже дошел слушок, что Вика Чуева, ее трахарь и еще какая-то девка подсели на тяжелую наркоту. Он также слышал, что Вика стала невменяемой и сбежала.

Он представлял себе все что угодно, но не это.

В углу скорчилось синюшное существо, покрытое кровоподтеками и грязью. Павел узнал Вику по короткой юбке. Лицо было прижато к голым синим коленям. В свалявшихся волосах застрял сухой репей.

Вика не дышала и не издавала звуков.

Паша слышал, что она буйная, что при встрече ее лучше не трогать и вообще побыстрее сматывать удочки.

Он встал столбом. Рука словно приклеилась к выключателю.

Что делать?

Позвать на помощь? Кого? Вахтершу? Плохая идея.

Просто оставить ее здесь и свалить?

Надо ее выгнать. Если вдруг что, один хороший удар кулаком в лицо – и нормально. Он никогда не бил человека, но в этот раз готов был попробовать.

Выбить зубы этой потаскухе, чтоб неповадно было сплетни распускать!

Но он не успел даже оторвать руку от выключателя.

Вика подняла голову, и он увидел ее лицо. Отвисшая и порванная нижняя губа. Нос свернут набок. Единственный глаз превратился в сплошной мутный белок.

Она глухо зарычала, как готовящийся к прыжку пес.

Физрук хотел было броситься прочь – выбежать из спортзала, помчаться по темному коридору, потом на улицу и домой. И больше никогда не возвращаться в эту школу.

Он опоздал.

Утробно взревев, Вика Чуева кинулась на него и обхватила горло своими холодными как лед руками.

Ее волосы… Ее отвратительные, грязные волосы непрерывным потоком летели ему в лицо, обдавали удушливым смрадом прелой осенней листвы вперемешку с неведомой кислятиной.

Нога сама ударила Вику в окоченевший живот, отбросив ее к обратно в угол.

Задыхаясь, Паша бросился бежать.

Он наблюдал из кустов, как Вика уносилась прочь, перепрыгивая через заборы и спотыкаясь о врытые в землю покрышки.

Он перевел дух.

Бывает же такое дерьмо…

Все! Это последний день. Завтра он на работу не выйдет. Пускай увольняют. Пускай что хотят, то и делают…

Надо вернуться, забрать все ценное. Кошелек. Личный набор эспандеров. Да там, вашу мать, паспорт! И куртка. Единственная осенняя куртка.

Он прошел мимо вахтерши, которая еще не успела закрыть рот после увиденного. Прошел по коридору, везде включая свет.

В спортзале никого не было.

Он проверил двери раздевалок. Заперты.

Прошел в подсобку, дрожащими руками включил воду. Кран дернулся и изрыгнул ржавую струю.

Мигнул свет.

Как они, черт возьми, связаны – кран и электричество?..

Он умыл лицо ржавой водой. Шею обожгла боль.

Приподнял голову. Шея нехреново так поцарапана.

Из коридора донеслись звуки осторожных шагов.

Нет, нет, нет, нет!

НЕТ!

Он захлопнул дверь и запер ее на замок.

И что теперь? Сидеть тут всю ночь? А вдруг она хлипкую дверку вынесет одним ударом?

Он схватил спортивную сумку и принялся выгребать из ящиков обшарпанного стола барахло без разбора.

В дверь постучали.

Мозг как будто что-то сдавило. Спазм, не спазм – черт разберет. Колени подогнулись. Наверное, от нервного перенапряжения.

Он замер в ожидании, когда приступ пройдет. На лбу выступила испарина. По жилам словно бежали муравьи вместо крови.

– Паш, открой, это я.

Рита.

– Тебе чего? – прохрипел он.

– Дурак, да? Открывай.

Он повернул ручку замка, и Рита скользнула внутрь. В обтягивающем черном спортивном костюме и с рюкзачком. С аккуратно заплетенной косичкой. Она прикрыла за собой дверь и впилась в физрука своими огромными, выразительными глазами. Приоткрыла алые губы в крошечных обветренных трещинках. Ждала, что он первым заговорит.

А он молчал. Мышцы лица дергались, глаза мигали вразнобой.

Рита поняла: что-то произошло. Что-то нехорошее. Это связано с ней и ее отцом? Он сделал Паше что-то нехорошее? Она ведь просила!

Она бросила беглый взгляд на выпотрошенные ящики стола, на раскрытую сумку.

– Что здесь творится? Куда ты собираешься? Знаешь, тебе вовсе не обязательно уходить из школы. Я сама ухожу. Если будешь держать себя в руках, ничего плохого больше не случится. Что с твоей шеей?..

Опять спазм. Павел едва удержался на ногах. Вслед за муравьями по венам побежало ревущее пламя.

– Мы видимся в последний раз, – продолжала она. – Я пришла попрощаться. Знаешь, я, наверное, и вправду тебя люблю. И буду скучать. Но так будет лучше. Я стану учиться в другой школе, и нам больше не стоит видеться.

Павлом овладело нечто. Нечто изнутри. Глубоко изнутри.

Он протянул цепенеющие руки к Рите, одним движением усадил ее на стол и принялся срывать с нее одежду. Она не сопротивлялась. Она покрывала его коченеющее лицо поцелуями.

«Что с ним не так?» – думала Рита, откидывая назад голову и позволяя физруку снова и снова погружать в нее холодеющий член.

Раньше он всегда был ласковым и… не издавал таких звуков. Он никогда так не хрипел…

Павел пугал девятиклассницу своими деревянными прикосновениями.

Через пару минут все закончилось само собой. Он почему-то забился в угол, съежился и принялся дергаться.

Рита несколькими ловкими движениями натянула на себя трусики, лосины, майку, толстовку, схватила рюкзачок и выбежала за дверь.

Следующий день был ее последним в этой школе.

И в жизни.

Наутро у Риты болела голова. Она никогда не употребляла алкоголя (две бутылки пива не в счет), но почему-то знала: именно так чувствуешь себя с похмелюги. Из зеркала в ванной, подрагивая в синем свете, на нее смотрело опухшее чужое лицо. Глаза заплыли, губы стали несимметричными.

В черепе роились насекомые. Огромные, полосатые. Терзали мозг.

– Рита, марш завтракать, в школу опоздаешь! – голос издалека.

Какой, в жопу, завтрак? Мама, о чем ты тут расстилаешь скатерть… Школа горит… Вагина в огне… Паша… Гребаный физрук… Убей… Биология… Убей!.. Мастурбировать на забор… Убей!

УБЕЙ ИХ ВСЕХ!!!

Мысли путались. В голове бурлила поносная жижа.

Рита зависла у зеркала.

– Ты что тут делаешь так долго? – голос неожиданно близко. Мама в дверях.

Сдохни, сука!

– Ничего, – едва слышно пробормотала Рита, не отрывая взгляда от зеркала.

– Не оговаривайся!

Сдохни, сука!

– Чего она там застряла? – голос отца из кухни. Уже наворачивает там что-то, ложкой по тарелке бряцает.

Кретин.

И ты тоже сдохни, кретин!

Рита оделась, выплыла из ванной, окутанная стекловатой боли, и прошла в кухню.

От запаха гренков затошнило. И чай этот поганый. Пар из него идет. Она представила, как буроватая жидкость вливается в горло и обжигает нутро.

– Ешь кашу, – приказала мать.

Ты же знаешь, старая сука, что я ненавижу твою эту сраную манку! И все равно пичкаешь! Тварь!

– Да что с тобой сегодня, а?

ТВАРЬ!!! ТВАРЬ!!! ТВАРЬ!!! БУДЬ ПРОКЛЯТА ТЫ И ТВОЙ ВОНЮЧИЙ ЗАСАЛЕННЫЙ ХАЛАТ!

Рите захотелось разбить нечесаную мамину голову о стену.

– Я ж говорил, она наркотики принимает.

Тебя еще тут не хватало. Чтоб ты сдох… Откуда тут растут деревья? Что это за уродские коряги?

– А ну, посмотри на меня!

– Мам, я очень плохо себя чувствую…

– Ломка! Я же говорил! Я ж говорил! – Тычет газетой, одутловатый мудак. Прям в лицо.

Только тронь меня, сукин сын! Только попробуй еще раз распустить свои руки – я тебе их оторву и обратным концом вставлю!

Рита взяла чашку с чаем. Хотела выплеснуть в лицо отцу, но удержалась и выпила залпом. Было слышно, как кипяток прокладывает себе путь по пищеводу.

Она вытерла губы рукавом.

– Можно я… не пойду… в школу… – Чай еще бурлил где-то в районе диафрагмы и не давал нормально говорить.

– Нельзя. Тебе оценки исправлять. Завтра мы документы забираем, а у тебя там ужас сплошной. Никогда такого еще не было! Чтобы наша дочь так училась! Позор!

– И физкультурную форму не забудь! – подначивал отец.

– Я не пойду на физкультуру, – ответила Рита, проглатывая отставший от обожженных десен эпителий.

– Пойдешь, еще как пойдешь! Я специально с работы отпрошусь, приду и проверю. Шлюха малолетняя.

Первые два урока прошли словно в пьяном бреду. Как будто неделю пробыла в запое. В башке непонятно что творится.

В женскую раздевалку у спортзала Рита шла на автопилоте. Оттуда доносились голоса ее переодевающихся одноклассниц. Как только она шагнула на грязную неровную плитку и закрыла за собой дверь, все замолкли. Отвернулись.

Здесь же ошивались девочки из шестого класса. У них только что закончился урок.

Кто-то хихикнул.

Какая-то мокрощель посмела…

Рита огляделась в поисках наглой шалавы. Одноклассницы кидали испуганные взгляды на ее распухшее, помертвевшее, дергающееся лицо.

ТЕБЕ тут смешно было? Или ТЕБЕ? Или ТЕБЕ, сука с кудряшками? Как тебя там звать… Не помню…

Рита почувствовала что-то внутри.

Выпусти меня!

Что это?

Мама, выпусти меня, я хочу есть!

Да кто ты, на хрен, такой, и какая я тебе мама?!

Ах так, сука? Я тебе щас покажу, где раки зимуют!

Боже, как больно!

Она согнулась пополам. Ее вырвало. Она выблевывала все, что было внутри, – чай, манную кашу, гренки. С кровью. С желудком. С почками, легкими, печенью…

Внутреннее чудовище терзало ее коготками, пытаясь выбраться наружу. Оно засело в матке и теперь искало выход.

Рита не слышала воплей вокруг. Ее окутала пелена тошнотворного монотонного шума.

Я уже в твоем влагалище, мамуля! Сильно раньше времени, но скажи за это спасибо папочке. Это он меня заразил, и я за одну ночь стал такой большой, что мне страх как захотелось выйти. Ну и склизко же тут! Фу!

Оно карабкалось по стенкам влагалища, словно Санта Клаус по дымоходу. Рита чувствовала, как кровь горячим потоком хлещет по ногам. Она слышала треск рвущихся колготок. Послышался шлепок по плитке.

Не разгибаясь, она сделала шаг в сторону и соскользнула по стене на пол. Ее скула уперлась в плитку, грязную и холодную. Во все стороны расходился запах блевотины.

И в этой блевотине копошился покрытый слизью…

Черт его знает, как это дерьмо вообще можно назвать. Зародыш, не зародыш. Выкидыш, не выкидыш. С огромной головой и клювом вместо рта. Похож на птичьего птенца.

Он поднялся на свои короткие ножки. Открыл глазки. Огляделся. Со всех сторон на него пялились ошарашенные школьницы.

Он приоткрыл свой птичий рот, встал на четвереньки и бросился к приоткрытой двери в коридор.

Марина наспех застегнула блузку и кинулась прочь из раздевалки. А старшеклассницы начали обступать лежащую на полу Риту Рыбникову.

След, оставленный странным существом, тянулся к выходу из спортзала.

Марина распахнула дверь в мужскую раздевалку, но там уже никого не было. Ребята переоделись и отправились в класс на следующий урок.

Она подкралась к двери в подсобку учителей. Никого. Все педагоги умотали в учительскую.

Она вытряхнула на стол ключи из обрезанной пластиковой бутылки. Нашла тот, на котором висела бирка: «Раздевалка жен.».

Вернувшись к раздевалке, Марина обнаружила, что оттуда ушли все, кроме трех девятиклассниц.

И Риты Рыбниковой, которая лежала на полу и рычала, как собака.

Марина распахнула дверь пошире и крикнула:

– Девятый «вэ»?

Три девочки-старшеклассницы подняли взгляды.

– Вас Жанна Ивановна зовет, срочно! Всех. Это насчет Риты. Я уже позвала медсестру.

Они втроем молча устремились к выходу.

Марина мелкими шажками приблизилась к Рите. Ту колотило так, словно у нее внутри бесновалось еще несколько таких же маленьких уродцев, как тот, что из нее вылез.

Марина поправила лямку ранца, чтобы не сваливался. Затем взяла стоявшую в углу швабру и несколько раз ткнула Рите в лицо.

Девятиклассница подняла голову и посмотрела на Марину белыми глазами. Сквозь сжатые зубы вырывалось кислое зловоние. Судя по жутко воняющей коричневой луже под ней, она еще и нехило обделалась.

Марина кинулась в новоиспеченную зомбарку шваброй и вылетела за дверь. Она слышала, как тварь на четвереньках несется за ней.

Захлопывая дверь, она трясущимися от страха руками принялась всовывать ключ в замок. Пока она пыталась попасть в замочную скважину, Рита врезалась головой в дверь.

Зомбарка натолкнулась на препятствие. Не вставая с четверенек, она отбежала назад и принялась метаться по раздевалке, снося металлические вешалки и гремя костями о батарею.

Марина воткнула ключ в замок, но он повернулся только наполовину. А гигантский четырехногий паук уже снова ломился, тараня хлипкую дверь головой.

Марина что было силы потянула ручку на себя. Ранец сполз и болтался за спиной. Замок поддался, ключ повернулся два раза.

Борясь с вышедшим из-под контроля дыханием, она прильнула к противоположной стене коридора. По телу побежал приятный холодок от стены.

Дверь снова содрогнулась. И снова. И снова. Петли каждый раз взвизгивали.

– Что тут происходит? – властный женский голос.

Инна Валерьевна, физручка. Она сегодня заменяла Павлина. Вот она стоит – в обтягивающем костюме, с баскетбольным мячом под мышкой.

Марина испуганно посмотрела на физручку. Хотела было пуститься в объяснения, но смогла лишь облизнуть пересохшие губы.

– Я спрашиваю: в чем дело? – повторила Инна Валерьевна более настойчиво. Не дожидаясь ответа, она подошла к двери и дернула ручку.

– Нет, Инна Валерьевна, не ходите туда! – скороговоркой выпалила Марина.

Физручка отпрянула, когда дверь содрогнулась под ударом. На пол посыпалась цементная пыль.

– Там Рита…

– Какая еще Рита?

– Рыбникова! У нее бешенство, как у тех ребят в столовой! Надо психушку вызывать!

– Мать честная… И кто ее там запер?

– Я и заперла. – Марина протянула учительнице ключ. – Подумала, так лучше будет.

Инна Валерьевна несколько секунд непонимающе разглядывала ее.

– Ладно, – наконец сказала она. – Пойду в учительскую, там телефон…

В конце коридора появилась немолодая женщина в желтом спортивном костюме. Она растерянно озиралась по сторонам.

– Вы кого-то ищете? – обратилась к ней Инна Валерьевна.

– Да, – ответила женщина. В тусклом свете пыльных ламп она была похожа на наседку, потерявшую свой выводок. – У меня здесь сын работает, Паша…

– Сегодня не явился на работу, – отрезала Инна Валерьевна и удалилась.

Лицо женщины исказилось. На глаза навернулись слезы.

До звонка на урок оставалось минуты три.

Марина ворвалась в класс – в галдеж и запах потной одежды. Швырнула вещи на парту, подошла к Денису и Егорке. Те изучали висевший на стене плакат с династией Рюриковичей.

– Пошли, – сказала она, ткнув обоих в бока указательными пальцами.

– Что? Куда? – Денис с неохотой оторвался от плаката.

– Пойдемте, у нас ЧП. – Марина потащила их к двери.

– Э, куда?! – ужаснулся Егорка. – Щас звонок!

– Это важнее, – заверила Марина.

Ребята недоуменно переглянулись и последовали за ней.

По лестнице им навстречу поднимался Димон, набивавший рот бутербродом.

– Идем с нами. – Марина, не останавливаясь, потянула его за рукав.

– Втотбвенувно… Мне на урок надо!

– Не надо тебе на урок.

Димон переглянулся с Денисом и Егором. По их лицам было ясно: они сами ничего не понимают.

Впрочем, если Марина зовет их куда-то в таком составе, то дело серьезное.

Возле женской раздевалки сгрудились девочки-пятиклашки. Навьюченные рюкзаками, портфелями, ранцами, пакетами с физкультурной формой. Затаив дыхание и разинув рты, они прислушивались к звукам, доносившимся из-за двери.

Марина встала лицом к трем ребятам и произнесла:

– Слышите? Теперь понимаете, что произошло?

– А что произошло? – осмелилась спросить одна из пятиклашек.

Марина рявкнула:

– А ну, марш отсюда, мелюзга! Раздевалка закрыта! Чтоб я вас тут не видела!

Девочки принялись топтаться на месте, сбиваясь в кучу. Марина топнула ногой – и их как ветром сдуло.

– Ты кому-нибудь сказала? – спросил Денис.

– Инне Валерьевне. Она только что пошла за помощью.

– И кто там, за дверью? – спросил Димон, запихивая в рот остатки бутерброда. От него разило ветчиной, некоторое время полежавшей в тепле.

– Рыбникова.

– У-у-у-у-у, – протянул Егорка, намекая на дурную славу девушки.

– Та самая? – задал глупый вопрос Димон.

– А что, у нас какая-то другая есть? – Денис отвесил ему подзатыльник.

– Так на кой хрен ты нас сюда приволокла? – потребовал объяснений Димон. – Я ее усмирять не полезу.

Марина мигом подавила бунт на корабле:

– Закройте пасти и слушайте сюда. Объясняю, в чем загвоздка. У этой девахи из… как бы это сказать… из влагалища – вот! У нее из влагалища выползла…

Мимо, удивленно скосив морду, прошел похожий на вешалку старшеклассник.

– Пшел отсюда, че смотришь! – рявкнула Марина. Вешалку тоже как ветром сдуло. – Так вот, у Риты из вагины…

– А что такое вагина? – спросил Егорка.

Денис прыснул со смеху. Димон, судя по тому, как старательно он сохранял нейтралитет, тоже не знал, что такое вагина, но предпочел помалкивать и не позориться.

– Вагина – это у девочек такая дырка между ног, – пояснила Марина. – Еще вопросы будут или я могу продолжать? Хорошо, спасибо. Так вот, из вагины Риты выползла какая-то маленькая… хреновина.

– Что за хреновина? – спросил Денис.

– Не знаю. Похожа на ту жертву аборта, которую из лаборантской скоммуниздили. След видите? – Она проследила указательным пальцем полустертую склизкую нить, тянущуюся по полу.

– Предлагаешь нам его поймать? – спросил Егорка.

– Придется. Не выследим сейчас, так он потом всю школу заразит. Все кругом зомбари будут! – Она округлила глаза, выставила вперед нижнюю челюсть и показала зубы.

По коридорам разнеслось дребезжание звонка.

– Звонок на урок, ребята, – оповестил Димон.

– Это не на урок, – ответил Дениска. – Это для нас звонок. Время войны.

– Все на тропу войны! – заорал Егорка и издал боевой клич: – У-у-у-у-у-у-у-у-у-у-у!

Белесая нить с красными вкраплениями тянулась в кабинет труда.

На верстаках и пыльном полу валялись сумки. Класс к звонку не успел вернуться из столовой. Пахло свежей стружкой. С плакатов на стенах благосклонно сияли счастливые лица строителей социализма – слесарей, токарей, сантехников и просто хороших людей.

Глухой усатый трудовик в засаленном халате склонился над учительским столом и ковырялся в куче каких-то болтов и гаек. От него, как всегда, за километр разило луком. Фамилия у него была Степыко.

Он не слышал, как они вошли. Так и продолжал себе возиться, что-то бурча.

– Евгений Степа… – начал было Егорка.

Денис ударил его по животу.

– Т-с-с-с-с!

Марина наклонилась и присмотрелась к следу на полу. Он вел прямо к Степыко.

Под его рабочим халатом что-то елозило. Ползало по спине. Нечто маленькое и верткое.

Мелкая тварь вылезла из-под воротника и посмотрела своими глазищами на гостей мастерской. Потом спрыгнула на пол и ринулась на четвереньках по проходу между рядами верстаков – в сторону открытой двери в задней стене кабинета.

Марина судорожным движением повернула ключ во входной двери, вырвала его из замочной скважины и спрятала в карман.

– Э, ты че творишь?! – воскликнул Димон.

Степыко повернулся к ним лицом. Один его глаз был выеден. Из-под огромных, желтых от табака седых усов капали слюни.

– Быстрее, туда! – Егорка ринулся к двери в другом конце мастерской.

Они шмыгнули мимо трудовика. Тот, спотыкаясь, бросился за ними. Его туловище сильно подалось вперед. Он не удержался и упал лицом на сверло станка. Оно вошло ему в нос.

Как не стыдно!Не соблюдаете, Евгений Степанович, правила техники безопасности в кабинете труда!

Из дверного проема дети наблюдали, как пожилой учитель барахтается, пытаясь снять себя с зазубренного сверла. После недолгой борьбы ему это удалось.

Трудовик выпрямился, и шестиклассники увидели его обезображенное лицо. Очки раскололись надвое. Половинки повисли на ушах, зацепившись дужками. Нос был изодран в клочья. Из образовавшейся дыры сочилась кровь с соплями.

Денис захлопнул дверь и продел железный крюк в петлю. По ту сторону послышался топот. Дверь содрогнулась под ударом.

Дети ринулись вверх по лестнице и…

Встретились с маленькой гадиной между вторым и третьим этажами. Гаденыш тут же дал деру.

– Стой, сучара, хуже будет! – кричал Егорка.

Маленький уродец, ловко перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, добрался до двери на третьем этаже и принялся стучаться в нее своей крошечной головкой.

– Бейся, бейся, сука, – злорадствовал Денис, приближаясь.

– Давим его сразу, – сказал Егорка.

– Размажем по полу! – отозвался Димон и разразился зловещим смехом, как в фильмах ужасов.

С другой стороны послышались шаги. Повернулся ключ. Дверь распахнулась. В полумраке лестничной клетки возникла огромная сутуловатая фигура. Подошва расплющила маленький двигающийся комочек. Тот мучительный звук, который возникает, когда мнешь сочный мясной фарш.

– Вы что тут делаете, сволочи?

Дирик.

– Василийгеннадьевичмыоттрудовикаубегалионзаразилсяэтойфигнейкоторая… – выпалил скороговоркой Егорка и выдохся на полуслове.

– Он там совсем бесноватый стал, мы его заперли, – помог другу Денис.

– Ни черта не понимаю! Чем заразился? Вы по-русски выражаться умеете?

– Тем же, чем ребята тогда в столовой, – пояснила Марина. – Это заразная штука, не ходите туда.

– Ты-то откуда знаешь? – Дирик сдвинул косматые брови.

– Дык, а непонятно, что ли? Трудовик-то наркоту точно не принимает.

– Это кто, Евгений Степанович, что ли?

– Да, Степыко. И Рыбникова такая же заперта в женской раздевалке.

Дирик стал мрачнее тучи.

– Ладно, идите на урок, живо. Чтоб через секунду духу вашего тут не было… Вы еще здесь?

Повисла неловкая пауза.

– Василий Геннадьич, вы животное какое-то затоптали.

Следующим утром Димон проснулся от орущего телевизора. Он поднялся, дошел до ванной. Намазал щетку пастой, несколько раз провел по зубам, выплюнул в раковину и отправился завтракать.

На столе стояла тарелка с омлетом.

– Ты чего подорвалась среди ночи? – обратился папа к маме.

– Разбудили, – ответила та, подавляя зевок. – В подъезде кто-то шастал. Даже не кто-то, а Юрка, алкаш.

Димон поперхнулся.

– Жуй хорошо, – ненадолго переключил отец внимание с жены на сына, а потом обратно: – Погоди, он же, кажется, пропал без вести.

– Получается, вернулся.

– Ты что, выглядывала в подъезд?

– Нет, только в глазок посмотрела. Жуть жуткая.

– Пьяный был, как всегда?

– Не понять. Весь синюшный. Прямо в глазок ка-а-а-ак зыркнул! Как будто знал, что я там стою, смотрю. И слюни изо рта текут… глаза какие-то выцветшие, почти белые… одна рука не то поломана, не то парализована – не поймешь…

По ящику смазливая девка верещала что-то про йогурт.

– Мам, пап, – выдавил из себя Димон. – А купим как-нибудь йогурта?

Он, как и большинство людей в стране, никогда в жизни не пробовал йогурта. Все знали, что этот продукт где-то существует, но никто его никогда живьем не видел. Вероятно, потому, что существовал он только в телевизоре.

– Облупим, – ответила мама. – Творога бабушкиного полный холодильник. Бери и ешь. Дался тебе этот йогурт.

Наверху, в квартире мертвого дяди Юры, послышались шаркающие шаги.

После школы Артем не сразу пошел домой. Он сделал крюк через два двора.

Он знал дом Махоркина. Пять этажей, пять подъездов. Обычный дом. К которому никто не желал приближаться лишний раз.

Артем уселся на качели.

– Захаровна-то помярла, – послышалось сзади.

Обернувшись, он увидел двух прогуливающихся старух.

– Да ладно табе!

– Сярьезно!

– Ладно табе бряхать!

– Ты подойдь х квартире, принюхайся. Тама трупом пахнить. У мене муж када помер, я приехала через няделю, такой же ж запах стоял. А у етих, у Махоркиных-то, дверь таперь не запирается, замок сломался. Захаровна-то давно жаловалась, что заклинил, а на новай денях нет.

Артем прислушался.

– И как жа к ним яще воры не залезли-то?

– Какия воры! Усе ж знають: у них брать нечего. Знають все етих Махоркиных. Дочка Захаровны, Лидка, игде – неизвестно. Потаскуха, прости господи мяне грешную. А Сярега бабку обирал до нитки, пенсию яе пропивал. К батарее привязывал, есть не давал. Ты ж помнишь, да?

– Дык ты зайди, что ль, глянь, чаво там делается.

– Я глумная, шо ль? Там же етот Сярега, он жа идиот и пьянь горькая. Убьеть и закопаить под забором. Еще потом в квартиру мою залезить и усе вынесить. Оне своей компанией тама таперь постоянно сидять, пьють, гогочуть. Матерщина стеной стоить.

– А раньша не так было?

– Так-то оно так, зато хоть бабкин голос слышон иногда был, как она на них кричала. А таперь не кричить. Видать, померла. Отмучилась, царство ей небесное.

– Можеть, милицию вызвать?

– Да я уж вызывала. Не приехали…

Артем поднялся с качелей и отправился домой под клекот улетающих птиц, которых свинцовое небо своей тяжестью выдавливало на юг.

Теперь он знал, что делать.

Ближе к вечеру он вернется. И не с пустыми руками.

Вот она, незапертая дверь. Ее оказалось несложно отыскать. Коричневая, облезлая. Внизу кусок фанеры отделился от каркаса. Одна из двух цифр номерка отвалилась, оставив лишь нечеткий след.

Артем сразу понял: это нужная квартира.

Толкнул дверь.

Вся решимость куда-то испарилась. Он остановился на пороге.

Почему ты вообще решил, что их сейчас нет дома?

Внутри – молчание. Значит, их все-таки здесь нет.

Он шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь. В спертом воздухе висел запах дешевого курева, спирта, нестираных носков, немытых подмышек, сальных волос и чего-то основательно подтухшего. Форточку лет сто не открывали. Хоть топор вешай. Из угла тянуло мочой. Видно, кто-то не добежал до толчка.

Артема обступили обшарпанные стены с блевотно-желтыми обоями, отклеившимися поверху. Под подошвами хрустело и трещало – шелуха семечек, засохшие хлебные крошки, осколки зеркала и еще черт знает что. Не убирали тут лет сто, если не больше.

Дверь в комнату была сорвана с петель и валялась на полу. Артем заглянул внутрь.

Комод, драное кресло, табуретка, лампочка вместо люстры, протертый до дыр ковер на полу. Окно, покрытое толстым слоем грязи с обеих сторон.

Ящики комода выпотрошены. На полу валяются катушки ниток, старушечье тряпье, пузырьки с лекарствами, черно-белый потрет мужчины в форме красноармейца и всякая мелочь.

А в кресле…

Боже… Они бы хоть комнатную дверь обратно приставили…

В кресле сидел труп старухи – вздувшийся, позеленевший, с разинутым ртом. Вокруг вились мухи.

По дверному косяку проползла сороконожка, что-то исследуя усиками на своем пути.

Артем направился к другой комнате. Подходя к ней, он услышал сонное посапывание. Остановился у открытой двери.

Они были там. Спали. Дыхание Артемки участилось из-за пропитанного смертью воздуха и собственного страха.

Он осторожно заглянул в комнату. Оргалитовый пол, платяной шкаф без дверей и кровать без ножек. На полу два покрытых желтыми пятнами матраса. Из протертых дыр торчат куски ваты.

На кровати распластался Махоркин. На одном из матрасов дрых Кошаров, рядом с ним валялся Пушкин. Штаны у обоих были приспущены, перед Пушкина плотно пристроен к заду Кошарова.

Гребаный гомик Пушкин обнимал гребаного гомика Кошарова так нежно, словно тот был красивой девушкой, а не токсикоманом с красной харей.

Второй матрас, что у окна, пустовал.

Поперек входа в неестественно скрюченной позе лежал Кожемяко. Его руки были приподняты и сжаты в кулаки. Из застывшего рта торчали лошадиные зубы. Лицо было иссиня-красным, как спелая слива.

По неподвижным глазам Артем понял: Кожемяко мертв.

Наконец-то. Давно бы пора.

Артем прошел в кухню.

Шаткий стол, четыре стула, грязная плита, пара покосившихся настенных шкафов и газовая колонка. На подоконнике засохший столетник.

Стол заляпан липкими пятнами. На нем рюмки, корка хлеба, открытая банка из-под майонеза. Остатками майонеза лакомятся жирные мухи. Еще есть пять пустых бутылок из-под водки и одна распитая до половины.

То что нужно.

А вдруг в самый ответственный момент кто-нибудь из них захочет поссать и проснется? Это ведь по закону подлости так всегда и бывает.

Артем достал из внутреннего кармана куртки сохранившуюся с лета баночку, открутил крышку и принялся по чуть-чуть подливать в початую бутылку. Водка приобрела сероватый оттенок. Впрочем, это ничего – вряд ли заметят. А если и заметят, то не придадут значения. И выпьют. Главное, чтобы все трое. Впрочем, даже если один хлебнет, этого уже будет достаточно – он остальным глотки повырывает. И все ста…

В комнате кто-то из спящих взвыл волком.

Артем вздрогнул и случайно плеснул себе жидкости на левую руку.

Он шепотом выругался, с ужасом глядя на облитую кожу.

Поставил банку на стол. Донышко грохнуло о столешницу. Он кинулся к раковине, повернул тугой кран и подставил руку под воду.

Мыло! Дайте мне мыло! Или чистящее средство! Что угодно!

Хренушки. Тут о таком отродясь не слыхали. Даже мыльницы захудалой нет.

Зато ершик есть.

Он схватил растрепанный металлический ершик и хотел было растереть руку до крови.

СТОЙ!

Разве не при попадании в кровь эта хрень начинает работать?

Да, именно так. Не нужно делать хуже. Если она может проникнуть в сосуды через неповрежденную кожу, то все и так уже кончено.

Не паникуй. Забирай банку и проваливай домой, пока они не проснулись. Ты уже наделал тут столько шума, что мертвого из могилы поднять можно.

Руки дрожали. Чтобы такую дрожь унять, нужно как минимум полчаса спокойствия, тишины и безопасности.

Перчатки надо было с собой взять резиновые, дурак.

А впрочем… Почему бы не совершить еще одну гадость? Мстить, так по полной программе.

Артем глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы дрожь хоть немного прошла. Мысль о том, что он собирался сделать, заставила ненадолго забыть о страхе.

Он пошел в комнату, где сидела в кресле давно умершая бабка. Стараясь как можно реже вдыхать отравленный воздух, подошел к бабкиному трупу.

Вялое копошение в соседней комнате. Уроды определенно с минуты на минуту проснутся. Надо торопиться.

Он поднес банку к открытому бабкиному рту. Из него вылетела спугнутая муха.

Погоди. Может, не стоит старуху-то трогать? Она-то чем перед тобой провинилась? Если б могла, сама бы давно их всех расстреляла из гранатомета. И внучка, и дружков его. Пусть уж спит спокойно. Отмучилась ведь, несчастная…

Артем прислонил край банки к распухшей нижней губе бабки.

– Етваума-а-а-ать, – донеслось из-за стенки.

Может, все-таки не нужно? – взмолился внутренний морализатор.

– Пошел ты в жопу! – ответил Артем вслух и опрокинул банку в бабкин рот.

В соседней комнате ворочались.

Артем поставил пустую банку на подоконник и повернулся, чтобы уйти. Его взгляд скользнул по полу. Он увидел связку ключей.

Может, запереть их? Вдруг замок сам собой починился? Чем черт не шутит.

Он взял связку и услышал, как за стеной заскрипела кровать.

– Скоавремя? – послышалось оттуда.

Бабкина рука дернулась на подлокотнике.

По пути к выходу Артем случайно пнул крышку от какой-то пластмассовой коробки.

– Э! Хто там?

Он выскользнул за дверь и взглянул на верхний замок. В полумраке подъезда ему удалось разглядеть пенек торчащего из скважины сломанного ключа. Он вставил бабкин ключ с внутренней стороны. Обломок вывалился из отверстия и брякнулся на пол.

Придурки. До элементарного додуматься не смогли.

– Хто там, бля? – взревел Махоркин.

Артем слышал, как он поднялся с кровати.

Если он тебя поймает, тебе конец.

Он рванул дверь на себя. Из-за деформации она едва вписалась в проем. Он вставил ключ в замок с внешней стороны и повернул два раза.

Когда в запертую дверь ударилось тело, Артем отскочил.

– Ах ты сука! – донеслось изнутри. К двери прислонились, чтобы посмотреть в глазок.

Прежде чем броситься бежать, Артемка показал в глазок средний палец.

Через секунду он сломя голову летел вниз, а позади дверь содрогалась от ударов.

Алла Федоровна затянула потуже платок на своей седой голове, плотнее укуталась в старое пальто. Холодало. Пора идти домой. Принять лекарство, выпить чаю, сесть на диван и посмотреть телевизор. Скоро шесть часов. Темнеет уже…

Да что же они там орут-то как резаные, ей-богу?!

Сережа Махоркин опять, что ли, пьяный дебош устроил? Али наркотики они там принимают? Черти…

А ведь в детстве такой хороший мальчик был. Пока его мамаша пить не стала. Да и он вместе с ней, лет с одиннадцати. Потом мамка пропала, у бабки на шее остался. С тех пор и рос нелюдем, подонком. А тут еще девяностые проклятые эти грянули. Трудных подростков-то теперь воспитывать некому. Вон, при Советском-то Союзе порядок был. За жабры-то их всех держали хорошо. Чуть что – сразу в колонию. Не то что дерьмократы эти. На самотек все пустили – что хочу, то и ворочу…

На четвертом этаже соседнего – третьего – подъезда разбилось окно.

Алла Федоровна поежилась.

Все, пора собираться. Опасные дела тут стали твориться, ей-богу.

Где-то в недрах дома раздался грохот. Дверь подъезда приоткрылась и хлопнула. По двору чумным ковром расстелился запах кислой капусты.

Алла Федоровна привстала, но закашлялась и села обратно на лавку. Старость не радость. Даже на ноги подняться с первого раза не можешь. В горле першило. Она попыталась откашляться и не смогла.

Третий подъезд разрывался от рева и топота по лестнице.

– Боже мой, – произнесла старая женщина вслух. Превозмогая мучительный кашель, она нашла в себе силы подняться и заторопилась домой. Пока она своим черепашьим шагом преодолевала три метра до двери, из махоркинского окна, размахивая руками, вылетело тело. Даже не вылетело, а выстрелило. С визгом.

Оно приземлилось на асфальт. Послышался хлопок. Череп вроде как раскололся. Фонтаном взметнулись красные брызги.

Такие же брызги Алла Федоровна видела в свои двадцать лет, когда автоматчики расстреливали смельчаков, пытавшихся бежать за забор с колючей проволокой.

Она схватила мерзнущими пальцами холодную ручку двери.

Дверь третьего подъезда распахнулась и ударилась об угол. Послышался треск выламываемых петель. Наружу, ревя, спотыкаясь и наталкиваясь друг на друга, вылетели трое – Махоркин, один из его дружков (тот, который кучерявый) и…

Бабушка. Варвара Захаровна.

И все какие-то безумные. Мечутся туда-сюда, лбами сталкиваются.

Алла Федоровна никогда не видела Варвару Захаровну такой. Без платка, седые волосы всклочены. Глаза как у жабы. Нижняя челюсть болтается.

Алла Федоровна не могла сойти с места. Ей казалось, попробуй она двинуться – и они ее заметят. И накинутся.

Те, продолжая орать и юродствовать, бросились прочь и скрылись за углом.

Старушка долго смотрела им вслед, вытирая слезы. Пока не заметила движение сбоку.

Она повернула голову и увидела, как выпавшее из окна тело поднимается из лужи. Оно стояло несколько секунд, пошатываясь, лицом в ту сторону, куда убежали остальные трое.

Господи… Да это же Юра Кошаров! И у него полчерепа нету!

Кошаров поворачивается и смотрит на Аллу Федоровну. Оценивающе. Как будто мясо на рынке выбирает.

Он делает несколько спотыкающихся шагов к женщине.

Алла Федоровна поднимается по лестнице к своей квартире с такой прытью, какой не помнила за собой уже лет сорок.

– Ты чем вообще думал? – спросил Егорка и пнул ногой пыль. Мелкие камешки посыпались на нижний ярус. Звук эхом рассыпался по котелке.

– Головой, – буркнул Артем.

– Ну, молодец, – похвалил Димон. – Сделал еще четыре зомбаря.

– Глист-то этот точно не проснулся? – спросила Марина.

– Не, – ответил Денис. – Говорят, вправду сдох.

– Так ты б, Артемка, ему тоже в глотку залил этого говна, – издевался Димон. – Может, это ты моего дедушку в зомбаря превратил, а?

В котелке повисло неловкое молчание.

– Давайте-ка лучше решать, что теперь с этим делать, – сказал Дениска.

– Давайте хотя бы с дядь Юрой разберемся, – предложил Димон. – Он там по ночам что-то грызет, рычит как собака. Я уснуть не могу…

– Погодите-ка! – перебила его Марина. – Говорите, он тут лежал, под полом?

– Ну да, типа того, – ответил Денис.

– А как так получилось, что он в зомбаря превратился? Там, значит, внизу, другие зомбари есть. Днем отсыпаются, ночью выходят.

– А давайте завтра посмотрим, пока светло, – предложил Денис. – Спустимся и глянем. Аккуратно. Может, у них тут логово, под самым нашим носом.

– По-хорошему, надо бы их всех перебить, – сказал Егорка. – Иначе всему городу конец придет.

– Замахаемся расчленять их всех и жечь, – ответил Димон, ковыряясь палкой в пыли. —Сил не хватит. Ну, сколько мы за вечер сможем? Одного? Двух? За это время больше новых появится.

– Значит, надо что-то другое придумать, – сказал Денис. – Массовое уничтожение.

– Геноцид! – подхватил Димон.

– Поддерживаю Дениса, – сказал Артем. – Давайте завтра после школы шмотье быстро по домам закинем – и сразу сюда. В два часа встречаемся и ищем вход в подвал. Я фонарик захвачу.

– Команда «Гнойник»! – окрестил их тусовку Димон и поднял кулак вверх.

– А почему «Гнойник»? – спросил Егор.

– А просто так.

– Ладно. «Гнойник», так «Гнойник».

Они все подняли вверх кулаки и соединили их.

Димон проснулся. Была глубокая ночь. Электронные часы на журнальном столике слепили ядовито-зелеными цифрами: 2.17.

Зачем я проснулся? Поссать, наверное. Или… или от этих звуков. Что это?

Он приподнялся на подушке. В темноте прихожей что-то копошилось и скрипело половицами. Под зеркалом.

Он до боли в глазах вглядывался во мрак, но так и не смог ничего разглядеть. Вроде какая-то хреновина, похожая на мешок. А вроде как и ничего. Наверное, показа…

Оно хрюкнуло. Натурально как свинья.

Кто притащил свинью в дом?!

Как в тупом американском ужастике, он встал и пошел на звук. Нормальный человек остался бы под одеялом и до рассвета не высовывался. Но кто сказал, что тут есть нормальные? Тут все больные.

Димон прислонил ухо к родительской двери. Предки посапывали во сне. Спали как убитые, хоть из пушки стреляй.

Он встал в проеме между коридором и прихожей. Под зеркалом ничего не было.

Половицы скрипели наверху, у соседей.

У дядь Юры!

Сукин сын не спал. Чем-то громко чавкал. Может, он, а может, женушка его протухшая. А может, обои… то есть оба… Кого-то словили. Может, кого из соседей?..

А вот бы жена Юрца укусила свою мамку – Зинаиду Павловну, училку биологии. Школьная жизнь сразу пошла бы на лад…

Наверху хлопнула дверь.

На охоту собрались?

У Димона что-то щелкнуло в башке. Что-то заставило его снова поступить так, как поступают в дебильных фильмах ужасов. Он повернул ручку замка и приоткрыл дверь. Петли скрипнули.

Площадку освещал тусклый свет.

Они стояли там. На лестнице. Они словно ждали, пока Димон высунется.

Дядь Юра весь поседел. Первое, что бросилось в глаза, – это жидкие пепельные волосы. Рожа вся разбитая. Его голова была слегка повернута боком, так что Димон увидел зазубрины расколотого на затылке черепа. Одно колено и один локоть вывернуты. От этого Юрец стал похож на саранчу.

Его благоверная раздулась, стала как гигантский мяч. Шея складками пошла, как у носорога, телеса свисают чуть ли не до пола. И рожа землисто-зеленая, с гнилыми пятнами. В волосах землица комьями застряла. И у Юрца тоже.

Они что, как вампиры, днем в землю зарываются и там спят?

Дурь какая.

В горле Юрца что-то щелкало. У него там как будто засела уховертка.

Тетя Лена дернулась. Раскрыла жабий рот и рыгнула. По подъезду раскатилось эхо. Кислый запах сгустился.

Юрец соскочил со ступеней на единственной целой ноге и потянул скрюченные руки к Димону. Тот не успел захлопнуть дверь: две руки – тощая и толстая – оказались между дверью и проемом.

Димона накрыло жестяным тазом страха.

Он приоткрыл дверь и хлопнул как следует.

Затрещали кости.

Он ударил дверью еще раз – и руки исчезли.

Димон повернул ручку замка. Посмотрел в глазок. Соседская пара тоже глядела на него своими безжизненными глазами.

В комнате родителей началась возня. Щелкнула ручка двери. Включился свет, ослепивший Димона. В проходе появился отец.

– Дим, что случилось? Ты нас разбудил.

– Ничего, пап. Я в туалет проснулся, а там шум какой-то в подъезде.

– Что за запах?! Фу, мерзость! Ты, что ли, прямо тут кучку наложил?

– Нет, пап, это в подъезде.

Отец подошел к двери, отодвинул Димона в сторону и глянул в глазок.

– Хм. Никого нет. Иди спать.

Димон отправился в свою комнату, забыв, что хотел пописать.

Во второй раз он проснулся уже утром. Первые проблески хмурого, серого рассвета вместе с моросящим дождиком падали на землю.

Посмотрел на часы: 7.01. Больше всего на свете он ненавидел просыпаться раньше, чем должен зазвонить будильник. И вставать рановато, и не поспишь уже толком.

Он выглянул в окно, как делал это обычно. Посмотрел на пустую дорогу.

В сторону оврага двигались несколько дерганых фигур. Они исчезли из виду, скрывшись в серой полутьме овражных зарослей. Потом появились еще несколько. Они тоже брели в сторону оврага.

Потом еще и еще.

Они все шли в овраг.

– Воздушку принес?

– А как же ж! – Егорка расстегнул куртку, чтобы похвастаться заткнутым за пояс пистолетом.

– Дай-ка мне, – потребовал Артем, протягивая руку к стволу.

– Рука в говне, – ответил Егорка, застегивая куртку обратно. – Нефиг патроны транжировать.

– Да я только посмотреть!

– Нет. Мое оружие – это мое оружие.

– Смотрите-ка, что я смастерил. – Денис продемонстрировал три продолговатые штуки в брезентовых чехлах с лямками для ношения на плече. Было похоже на охотничьи ружья. Он расстегнул пуговицы на одном чехле и достал метровую ржавую железку. Заостренный конец блестел. По половине длины торчали мелкие острые зазубрины.

– Охренительно, – оценил Артем. – И сколько ты времени потратил на это?

– Не особо много. Больше с чехлами замахался, пуговки эти пришивать.

– А почему только три? – спросил Егорка. – Нас же пятеро.

– Потому что делал давно уже – летом на даче. У тебя ствол есть, им попользуешься. У Артемки – шокер брательников.

– Кстати, я кажется, знаю, куда зомбари уходят отсыпаться, – сказал Димон.

– И куда же?

– В овраг. Я сегодня рано утром выглянул в окно, они все перлись куда-то туда. И было их видимо-невидимо. Может, десятки.

– Ценное наблюдение, – оценил Денис. – Завтра займемся этим вплотную. А сегодня – подвал котелки. Раз уж собрались проверить, то надо это сделать. Может, у них два логова или три, а не одно. Темка, ты фонарь взял?

– Само собой. – Артем вытащил из кармана фонарик, включил и посветил Денису в глаза.

– Молодец, – ответил тот, жмурясь.

– Давайте спуск искать, – сказал Димон.

– Я через один двор видела, там строительная лестница бесхозная лежит, – сообщила Марина.

– Про зомби слыхал?

– Ясный пень, все слыхали про зомби.

– Ха! Прикольно, да? Интересно, че дальше будет – перекусают нас всех или нет?

– Ну, лично от меня они хрен че добьются. Я так просто не дамся.

– Это мы посмотрим. А ты прикинь, если я живой мертвец. Вот возьму ща, шею тебе прокушу, кровушку всю твою, бля, выпью – и все.

– Ты от пива лучше отлипни, мне дай. Присосался, бля.

– На, жри свое пиво, гондон! Дай еще глоток только сделать.

– Ты хоть бы слюни в бутылку так не пускал.

– А это я специально, чтоб ты меньше пил.

– Хуем по роже тебе. Буду пить сколько захочу. Не меньше твоего.

– Гони пузырь обратно.

– На… Холодно, млядь. Может, пехом домой пойдем? Неохота мне тут до самого ранья автобуса ждать. И магазинов нету.

– Магазин в соседней деревухе есть.

– Это не деревуха, а военная часть, дебил. И денег у нас с гулькин хер.

– Не ссыкай, отожмем у кого-нить…

Славик и Колян приехали к знакомой девахе в поселок Путь Ленина. Погостить, выпить, поебаться. Но той дома не оказалось. Вышло так, что она там вообще больше не живет. Дом сгорел, никого нету. А деревня-то не ближний свет. Пешкодралом от остановки километров пять.

Они, значит, с автобуса слезли, пивом заранее купленным заправились и поперли по грязи. Как пришли, все туфли начищенные в грязюке. Низ спортивных штанов так выглядит, будто им задницу вытирали.

И такой облом.

Ну, они на остановку обратно причапали, а хрена лысого – автобусы-то уже не ходят по этому направлению. С семи вечера как ветром всех сдувает. В машину двух четких пацанов в туфлях, трениках и кепках никто не подсадит, ясный перец. Придется до самого утра тут шароебиться.

– Пивцо заканчивается, – констатировал Колян. – И я б пожрал че-нить.

– Надо порешать вопрос, – согласился Славик.

– Слышь? – насторожился Колян, отклеив слюнявые губы от горлышка пластиковой полторашки. – Чёйто?

– Каблуки, кажись.

– Точняк. Баба какая-то идет.

– Гля-ка ты, прям посеред дороги чешет!

По бетонке, шатаясь, шла девушка. Она была в короткой юбке и легкой блузке. Ни куртки, ни сумки. Как будто по коридору шла, а не по дороге в середине осени, когда температура +10 и моросит постоянно.

Она была красивая. Только взгляд безумный. И на волосах кровь.

Дык тем и лучше! Верняк у нее память отшибло, не понимает вообще, че тут происходит. Можно поиметь и дальше отправить – пускай себе идет.

Милицейская тачка объехала ее, взвыв сиреной, и исчезла в темнеющей дали.

– Э, красотка! – крикнул Колян.

Славик свистнул.

Не реагирует. Сука.

– Не слышишь, че ль, тупая манда?

Она не прибавила шагу. Ее поведение никак не изменилось. Она просто шла дальше, ни на что не обращая внимания.

– Стой, кому сказали! – взбесился Славик. Иногда хватало пары секунд, чтобы он вышел из себя.

Он пересек половину дороги, схватил девушку за локоть и потащил к остановке. Она не сопротивлялась. Была словно надувная кукла. Только ногами перебирала.

Славик швырнул ее на скамейку. Она ударилась головой. Загремел металлический лист. Славик задрал ее юбку, привычным движением разорвал колготки, перочинным ножом разрезал трусики. Пока он это делал, она не издала ни звука.

– Слышь, братан, у нее голова разбита, – сказал Колян. – И мозги, вон, виднеются. Не нравится мне это.

– А мне похер! – рявкнул Славик. – Ваще, не лезь, куда тебя не просят. Сам разберусь.

«Опять с катушек слетел», – подумал Колян. А когда Славику срывало башню, его лучше было не трогать, чтоб не огрести.

– Умница, не сопротивляется, – переключил Славик внимание на свою жертву, разговаривая сам с собой.

– Еще б она сопротивлялась, – заметил Колян. – У нее ж мозги наружу торчат.

– Последний раз предупреждаю: захлопнись! Я за себя не отвечаю! – Изо рта Славика летели слюни.

– Ладно, ладно, успокойся тока.

Славик пристроился и начал делать поступательные движения. Рожа раскраснелась.

Телка заурчала. Протяжно. Словно поезд тащился по рельсам с черепашьей скоростью.

– Че за звуки такие, бля? – не унимался Колян.

– Да мне пох! Мандень вроде ниче так… бля… что за…

Утробные рыки стали агрессивнее. Девка впилась пальцами в железную лавку. Ее руки словно превратились в узловатые коряги.

– Э, слышь, сука, отпустила, быстро! – запаниковал Славик, рывками пытаясь отцепиться от своей жертвы.

– Че у тебя там?

– Бля-а-а-а-а-а-а-а! Мне больно! – бабским голосом завизжал Славик.

– Че больно-то?

– Она мой хер не отпускает! А-а-а-а-а-а-а! Че стоишь, придурок?! Спаси меня!

Колян подбежал к Славику и принялся дергать его туда-сюда, как будто тоже к нему сзади пристроился, чтоб трахнуть. Со стороны это было уморительное зрелище – все трое друг к другу приросли, дергаются, как застрявший паровоз. Один что-то бормочет, другой орет как резаный, третья рыгает в голос.

Смотрелось комично. До поры до времени. Пока Славику наконец не удалось оторваться от безумной телки, которая решила сожрать его своей вагиной.

Только члена у него уже не было. Вместо него был бойкий кровавый ручеек. Пытаясь его заткнуть или остановить, Славик перепачкал руки и одежду, забрызгал лицо.

Колян шарахался из стороны в сторону и теперь тоже вопил.

А телка с вагиной-монстром распрямилась, встала к ним лицом и смотрела, оскалившись. И глаза у нее были мутные-мутные.

Он тащился, ничего не чувствуя. Его вел мертвый инстинкт. Он не разбирал дороги – брел через чахлые клумбы, лысые газоны, переполненные помойки, коричневые лужи.

Брел на деревянных ногах. Размахивал негнущимися руками.

В голове не было никаких мыслей. И кровь не бежала по венам. И клетки организма посерели.

Редкие люди, которых он встречал в этот ранний час, при виде его шарахались, от ужаса прикрывая рты ладонями.

Вирус у него внутри диктовал: пора убираться. Первые лучи солнца. Вялость какая-то нападает. Уязвимость, что ли. Апатия. Бывает такое, знаете, с похмела. Когда сидишь в кресле и ничего не хочется. Ни жить, ни умереть. Будут бить – не ответишь.

Так и тут: чуть солнце – все, хоть второй раз подыхай. Ноги сами волочат прочь от света – туда, где остальные с умершим мозгом.

И он брел, не разбирая дороги. Без единого проблеска мысли в угасших нейронах.

Пустота…

– Ты куда намылился в такую рань? Весь дом перебудил.

– В школу.

– Какая школа? Сегодня ж воскресенье.

– У нас заседание туристического клуба. Поход будем планировать.

– А чего так рано-то, а? Они там ошизели, что ль?

– Не знаю, мам. Все вопросы к Степану Ильичу.

– Что за Степан Ильич?

– Блин. Учитель, который ведет туристический кружок, – вот кто!

– И кто еще пойдет?

– Ма-а-а-а-ам!

– Ты мне не мамкай! Говори, кто идет, а не то дома останешься.

– О гос-с-с-споди… Артем, Димон идут. Из нашего класса Егор и Марина.

– И все?

– Да откуда я знаю?!

– Ты на меня голос не повышай, паршивец!

– Хорошо, мамочка, не буду.

– То-то же. Смотри, осторожнее там. Сам знаешь, что в городе делается.

– Да ты не волнуйся. Они в основном ночью убивают.

– Кто – они?

– Зомбари.

– Кто-кто?

– Да никто, мам. Все, я пошел.

– Шарф одел?

– Не одел, а надел.

– И хватит меня исправлять, у меня два высших образования, а у тебя даже среднего нет. Умник сраный. Когда придешь?

– Не знаю. После обеда, наверное.

– Ладно, иди.

– Хорошо, мам. Пока.

Димон и Артем ждали внизу, на лавке.

– Как обстановочка? – спросил Денис.

– Нормалидзе, – ответил Артем.

– Зомбарей видно?

– Да, видать, – сказал Димон. – Только ряды ихние уже жидеют сильно. Надо торопиться, а этих двоих еще нет.

– Они вместе придут? – спросил Артем.

– Да, – ответил Денис. – Егорка обещал Марину встретить.

Еще пять минут прошли в полном молчании. Только завывал холодный ветер да каркала одинокая пернатая тварь.

На краю пустынного двора нарисовались две знакомые фигуры.

– Вот они, легки на помине, – сказал Димон.

– Еле вырвалась, – сообщила Марина. – Если б не Егорка, оставили бы дома.

– Боятся, что тебя покусают? – спросил Артем.

– Типа того.

– Ладно, давайте уже пойдем, а то время поджимает, – сказал Денис. – Они скоро рассосутся по своим логовам – и останемся мы с голой жопой. А до следующего воскресенья уже хрен чего выгорит.

Они обогнули дом, перешли дорогу и двинулись в рощу.

Облетающие деревья окутывал туман. Через десяток метров ни черта было не видать, только грязно-молочная пелена стояла стеной. Опадающие мокрые листья грузно плюхались на землю.

– Стоп! – сказал Егорка шепотом.

– Че? – спросил Артем.

– Шаги слышите?

Впереди слышалась сбивчивая поступь.

– Один из них, – сказала Марина.

– Или алкаш какой-нибудь, – отозвался Димон.

– Пойдемте, – ответил Денис. – Только тихо, а не как слоны.

Пробежав на носочках пару десятков метров, они увидели расплывчатую нескладную фигуру. Она шаталась, словно после пьянства ночь напролет.

Мертвец пересек рощу, стадион инженерного института и двор десятиэтажной общаги. На первом этаже в разгаре была пьяная ссора супругов, в которую вмешался кто-то третий – возможно, любовник жены. Бились стекла, кому-то размозжили голову.

Зомбарь, услышав громкий шум, остановился. Промычал что-то. Хотел было двинуться к входу в общагу: добыча влекла. Споткнулся. Упал, ударился башкой о бордюр. На лбу осталась продолговатая вмятина.

Поднялся. Повернул голову назад. Посмотрел на детей.

– Рвем когти, ребзя! – испугался Димон и бросился было бежать.

Денис поймал его за рукав куртки.

– Погоди-ка.

Зомбарь некоторое время разглядывал их. Потом двинулся дальше – мимо спортивной площадки, по дорожке над обрывом и в овраг.

На краю оврага престарелый мужик пас коз. Он сидел на бревне и смолил беломорину. При виде зомбаря дед не шелохнулся. Зато зомбарь его заприметил. Шарахнулся в сторону пастуха, попытался схватить руками за лицо. Дед отклонился. Мертвяк не удержался на ногах и зарылся носом в кучу прелых листьев.

Старик так и продолжал курить свою папиросу, глядя в пустоту и ковыряя мокрую землю сучковатой палкой.

Зомбарь прополз пару метров на четвереньках, потом поднялся и направился в овраг.

– На родник идет, – сказал Димон.

Они прошли мимо старика, не обратившего на них никакого внимания, и углубились в овражные заросли.

Запахло болотом. Воцарилась мертвая тишина. Зомбари словно заразили овраг трупным окоченением – заразили все: деревья, кусты, камни, обломки труб, ютящиеся по замусоренным склонам дачи. Отравили саму землю. Все приобрело трупно-серый оттенок и замерло, превращаясь в вонючую черную жижу безвременья.

Ветви деревьев скрюченными лапами застыли наверху, переплетаясь и образуя арки.

Единственным свидетельством того, что время не остановилось, был родник. Он шумел в глубине оврага. Ревел, словно кровавый поток из раны гигантского зверя.

Может быть, овраг и был гигантским убитым зверем? Он протянулся через половину города. К его склонам присосались убогие огороды, гаражи, сараи, сортиры. Из-под земли местами выглядывали трубы, в которые можно было крикнуть, а потом только гадать, в каких отдаленных недрах заблудилось эхо. Все это было как после ядерной войны.

Зомбарь скользил на крутой тропинке, петляющей по склону. Падал в грязь. Поднимался. Снова скользил и снова падал. У родника он запутался в засохшем плюще и рухнул мордой в болото. Он пролежал так минуты три, не меньше.

– Если б кое-кто вовремя пришел, мы бы успели, – принялся вычитывать Артем. – Это ж последняя ласточка. Он же позже всех пошел. Вы ж видите, как их от дневного света коро…

– Да заткнись ты, – перебил его Егорка. – Тошно от твоего нытья. Вон, смотри, опять подымается.

Мертвец поднял перепачканное лицо из болота, встал и двинулся дальше.

Он вскарабкался по склону к квадратной черной яме посреди пожухлой травы. Нырнул туда и исчез.

– Куда это он?

– Ща узнаем. Гарпуны доставайте.

– Команда «Гнойник» идет на разведку!

Из дыры несло сырой землей. Как будто свежеразрытой.

– Они ее че, специально выкопали, чтоб там прятаться? – произнес Артем.

– Навряд ли, – ответил Димон. – Смотри-ка сюда. – Он наклонился, вырвал несколько пучков травы вместе с комьями земли и постучал кулаком по доскам, которые когда-то были дверью. – Тук-тук!

– Это, мать вашу, погреб! – воскликнул Егорка. – У моей прабабки в деревне такой же есть. Она там картошку хранит, свеклу, самогонку прячет.

– Смотрите-ка, тут лестница…

Вниз вели полуразрушенные ступени.

– Стремно как-то туда идти, – сказал Димон.

– У меня фонарик есть, – сообщил Артем.

– Ты батарейки-то сменил? – забеспокоился Егорка. – А то те уже ни к черту были.

– Ясный красный.

Выстроившись оборонительным полукругом, они шагнули вниз.

Стены из красного кирпича были сплошняком покрыты известью от грунтовых вод. Местами древесные корни вытолкнули кирпичи и торчали наружу, словно щупальца неведомых подземных монстров.

– Смотрели фильм «Дрожь земли»? – спросил Артем.

– Не капай на нервы, – осадил его Денис.

Послышалось хрипловатое мычание. Потом еще, еще и еще.

От стоявшей в воздухе кислятины резало глаза. Такого густого запаха зомбарей не было еще нигде.

Они миновали еще один поворот, и луч фонарика осветил большое подземное помещение. Потолок подпирали несколько прямоугольных кирпичных колонн.

К стенам в несколько слоев прислонились десятки… нет, сотни зомбарей. Они опирались на что придется и просто стояли, словно нескладные надувные куклы. Изредка дергались, мычали и пускали черные слюни. Ступор.

– Это, видать, и есть их логово, где они днем прячутся, – смекнул Димон.

– Мне вот интересно, – сказала Марина, – на кой хрен и кому понадобился такой огромный подвалище.

– Может, секретная лаборатория КГБ, – предположил Денис. – По телевизору говорили…

– По телевизору тебе и не такое скажут, – ответил Димон. – Мне вот другое интересно. Было ведь много зомбарей, которые днем совсем не такие вялые, как эти. – Он ткнул между ребер ближайшему мертвяку. Тот слюняво замычал.

– Наверное, это нормально, когда только превращаешься в зомбаря, – сказала Марина, – когда в организме всякие химические реакции особенно бурно протекают.

– Ну да, – согласился Егорка. – А потом режим вырабатывается.

– А тот мелкий, который зародыш из банки? – спросил Артем. – Фиг ли он по школе-то разгуливать стал средь бела дня? Давно ведь уже мертвый был.

– Хрен знает. Может, так привык в банке болтаться на своей полке, так хотел вернуться домой, что даже днем…

– И почему они тут скучковались? Медом намазано, что ли?

– На это как бы плевать. – Артем плюнул на земляной пол. – Главное, чтоб они все тут были, а не в разных местах. А то придется опять искать.

Один зомбарь, прислонившийся к колонне, повалился на землю и закопошился, словно подыхающая ящерица. Марина при виде этого разнервничалась:

– Ребят, мы сюда пришли говно по полке размазывать или дело делать?!

– В смысле? – не понял Егорка.

– А в том смысле, что мы вроде как их убивать собирались.

– Чтоб их убить, им надо хотя бы головы отрезать, – сказал Денис. – Ты представляешь, сколько времени уйдет, пока мы им тут будем оттяпывать бошки? Их же сотни! Мы на это полжизни потратим!

– Да уж, – согласился Димон. – Явно не один день. Сегодня двум десяткам тыквы попилим, а завтра тут уже пятьдесят новых будет. Бессмысленно.

– И что прикажешь делать тогда? – спросила Марина.

– Хрен ли мы вообще тут беседуем, как будто на кухне за чаем?! – почти сорвался на крик Егор. – Тут так воняет, что я ща блевану! Пойдемте наверх!

Никто не шелохнулся.

– Чего застыли как истуканы?!

Они молча развернулись и отправились обратно, на поверхность.

– А-а-а-а-а-а-а! – заорала Марина, когда ее задела крылом по лицу летучая мышь.

– Не ори ты так, чтоб тебя!

– Напугала, дура!

Кто-то наступил другому на ногу. Все запаниковали. Расталкивая друг друга, ринулись к выходу.

– Сзади шаги, отвечаю!

– Да нет никаких шагов, идиот! Тебе мерещится!

Они отбежали на несколько метров от входа в подвал и остановились, чтобы перевести дух.

– Ну, и что нам со всем этим дерьмом делать?

– Давайте милицию вызовем – и не будем париться.

– Бесполезно. Не приедут. А если и приедут, ничего не сделают.

– Надо их бензином облить и поджечь.

– Хер бы там. Будут такие же зомбари, только обгорелые. Трупак сжечь не так просто.

– И правда. Да и где мы столько бензина возьмем.

– Погодите. Слушайте, а ведь над этим подвалом, наверное, раньше дом стоял. Смотрите, тут яблони одичавшие. Похоже, сад был.

– Давайте-ка глянем.

Они поднялись еще выше. Сквозь переплетения ветвей виднелись обгорелые развалины.

– Наверняка где-нибудь в доме тоже был вход в подвал, – сказал Денис. – Пойдемте проверим.

Разрубая гарпунами сухостой и ветви, они двинулись туда.

Судя по сохранившимся фрагментам стен, дом был небольшим.

– Зачем им такой огромный подвал понадобился? – удивился Димон.

– Я слышал легенду, – принялся рассказывать Егорка, – про бабку-самогонщицу. Она, типа, весь Чермет и весь Квартал своим пойлом снабжала. Настоящая бизнес-вуман. И сама она никогда ничего не продавала. На нее несколько надежных алкашей работали. Типа, сеть распространителей. Когда один проболтался, она его грохнула, а труп спрятала. Оставшиеся боялись потом рот разинуть…

– Как же ее не посадили? – перебил Артем.

– Да ты слушай, я ж не дорассказал еще. Так вот, конспирация была как в настоящей мафиозной структуре. А потом бабка померла. Вся ее деятельность только тогда и раскрылась. Ходят слухи, будто ее свои же распространители и порешили. Думали, она миллионы под полом хранит, а хренушки там. Ничего не нашли. Их повязали, посадили, бабку похоронили. Вскрыли подвал, а там…

– Целая самогонная империя, – закончила за него Марина.

– Вот и именно.

– Смотрите-ка, труба, – сказал Денис, указывая пальцем на небольшую возвышенность метрах в трех от развалин дома.

Они пробрались к трубе. Снизу, из мрака, доносились хрипы и кислая вонь.

– Это тебя классная руководительница назвала отличницей? Вот уж не верится. Судя по твоему ответу, не отличница ты, а дохлая троечница. Садись, три я тебе подарю. Так и скажи маме: мама, Зинаида Павловна мне от щедрот своих подарила три. И скажи спасибо, что не два. Потому что другого ты не заслуживаешь. Это ж надо, грибы к растениям отнести!

Зинаида Павловна Кузнецова перевела дух.

– И без дневника чтоб ноги твоей здесь больше не было, – добавила она.

Остался один неотвеченный пункт параграфа. У Димона еще были все шансы опозориться у доски. А ведь Швабра просто так не отстанет, поставив двойку. Даже если говоришь, что не готов, она все равно вытаскивает к доске чуть ли не за шиворот, ставит два за неготовность к уроку, а потом еще и задает вопросы по всем предыдущим темам. И ставит еще одну «парашу». И ты в полном дерьме. Оценки испорчены, дома тоже по голове не погладят. Денег не дадут. Батя будет читать лекции о твоем будущем – о том, как на рынке торговать арбузами и дынями будешь, как сопьешься, как будешь жить в картонной коробке. А мама будет перед каждой биологией стоять над тобой как цербер, следить, чтоб учил. А потом заставлять рассказывать слово в слово.

Тоска зеленая. Печаль и боль.

Швабра Смерти замешкалась. Замолчала и уставилась в одну точку в дальнем углу класса. Двадцать пять немытых сопливых рож замерли в ожидании. Страх сгустился настолько, что его можно было зачерпывать ложкой.

– Итак, последний вопрос, – очнулась Кузнецова и направилась к своему столу, где лежал журнал. Каблуки застучали по полу. Димон всегда представлял себе, что ее ярко-красные туфли вырезаны из рогов дьявола, которого она поймала, убила, изнасиловала и расчленила. – Лишайники.

Грудная клетка Димона начала гореть изнутри.

– А про лишайники нам расскажет…

И каким местом ты думал, когда решил не читать параграф?

– Кто это у нас давно не был у доски?

ТЫ давно не был у доски, урод! Ни разу с начала учебного года, если быть точным. Она тебя сейчас оприходует по полной.

– В вашем классе даже спросить некого.

Ее узловатый палец с заостренным ногтем скользил все ниже по списку. Все ближе к фамилии Димона.

– А вот…

Он знал! Он знал, что сейчас прозвучит его фамилия! Конец всему. Она уничтожит его у доски. Выжмет как лимон. Скрутит и завяжет узлом.

За окном затормозили машины. Не одна, судя по звуку.

Почему-то это отвлекло внимание Кузнецовой от списка жертв. Она распрямилась как струна. Кустистые брови съехались у переносицы.

Она подошла к окну и выглянула. Димон, который сидел как раз у окошка, за первой партой, тоже посмотрел. Три автомобиля: два ментовских, один гражданский. Из гражданского вышли два солидных дядьки. В сопровождении ментов, державшихся немного позади, они направились к школьному крыльцу.

Голова биологички задергалась. Рот раскрылся, нижняя челюсть затряслась. На спине появился горб. В эти секунды она казалась лет на двадцать старше, чем обычно. Глубокая-преглубокая старуха.

Проследив взглядом путь гостей до школьной двери, Кузнецова взяла себя в руки и прекратила трястись. Быстрым шагом, но, как всегда, с достоинством, она прошествовала к учительскому столу, взяла со стула сумочку. Не говоря ни слова и не оборачиваясь, она вышла за дверь. Стук каблуков затих вдали.

– Атас, ребяты! – первым нарушил молчание кто-то с задних парт. – За биологичкой, по ходу, приехали! Под белы ручки увести хотят.

Со всех сторон посыпались реплики.

– Думаешь, сбежит?

– Сбежит, сбежит. Она ж, сука, хитрая.

– А что она такого могла накуролесить?

– Слышали, что по округе монстры бродят? Может, это жертвы ее тайных биологических экспериментов?

Димон в тот момент даже не представлял себе, насколько прав был тот, кто это сказал.

Он бросил тарелку с недоеденной курицей на кухонном столе: голос из телевизора в зале начал вещать о последних событиях в Брянске. Это был эксклюзивный выпуск какой-то криминальной передачи.

Под мрачную музыку показывали кадры военной хроники. Хозяйничающие в Брянске нацисты, сорок третий год, не за горами освобождение. Голодные, бездомные люди, пьянствующее и развратничающее немецкое офицерье…

И зомби.

Показывали зомбарей, только черно-белых, движущихся в быстром комедийном темпе. Напоминало это все гнусную киношную карикатуру на то, что происходило теперь, в девяносто четвертом. Вот они в клетках, жрут советских граждан, выедают мозги.

То, что рассказывал диктор, Димон уже слышал раньше в другой передаче. Молодая советская женщина Раиса Вениаминовна Авербах, биолог, перешла на сторону фашистов и ставила кошмарные эксперименты. В дни освобождения она воспользовалась воцарившейся неразберихой и сбежала, не оставив следов. Так ее и не нашли до сих пор.

Ведущий высказал предположение, что тетка (вернее, уже старуха) возобновила свои эксперименты.

Показали фотокарточку. Миловидная девушка. Была бы.

Если бы не выражение лица. Брови сдвинуты в одну сердитую полоску. И глаза злобные-презлобные. Жестокие.

Димон во второй раз поймал себя на мысли, что где-то уже видел эти глаза и эти брови. И эти сжатые губы. Лицо было до боли знакомым.

Нет, ему не показалось тогда, в первый раз, – теперь он это ясно осознавал. Он был уверен, что видел ее. И не один раз. Далеко не один.

Ассистентка профессора клеточной биологии и физиологии… Биологичка…

Что?!

Это лицо… Сморщить его, состарить. Прическу изменить. И получится не Раиса Вениаминовна Авербах, а…

Господи боже! Так вот почему за старой курвой сегодня приехали! Вот почему она сорвалась прямо с рабочего места и исчезла!

Перед глазами Димона нарисовалась еще свежая в памяти картина: куча милиционеров и двое в штатском в сопровождении нервничающего дирика заходят в класс. «Где Зинаида Павловна?» – спрашивает дирик. «Вышла только что», – отвечают дети. Менты рассыпаются в разные стороны, рыщут по коридорам.

Они так и уехали ни с чем.

Изо рта Димона вырвался беззвучный крик.

Этажом выше послышалась неуклюжая возня.

На верхнем ярусе котелки воцарилось тягостное молчание.

– И что, хочешь сказать, нас учила вот такая тварюга? – спросил Артем. – Хочешь сказать, всю эту уйму лет Кузнецова жила под вымышленным именем?

– Да, – кивнул Димон. – Так и есть.

– Я не верю, – сказал Егорка.

– А я верю, – отозвалась Марина. – У меня мама эту передачу смотрела, пока я обедала. Мне тоже лицо показалось очень знакомым, просто я не сразу врубилась.

– Я давно подозревал ее в фашистских наклонностях, – сказал Денис. – Даже представлял себе, как она ходит по классу, стучит своими каблучищами, а на рукаве у нее повязка со свастикой. И «шмайссер» в руках.

– Сколько ж ей лет-то? – произнес Егорка.

– Не так чтобы сильно до хрена, – ответил Димон. – Года двадцать три ей было тогда. Значит, она примерно одна тыща девятьсот двадцатого года рождения. Значит, сейчас ей где-то семьдесят три или семьдесят четыре.

– Проходил слушок, – сказал Артем, – что она ветеран войны. Но я не верил. Думал, слишком молодо выглядит.

– Она-то, конечно, ветеран, – усмехнулась Марина.

– Надо ж было так, – произнес Денис, – имя изменить, документы подделать.

– А хрен ли ты хочешь, – ответил Димон. – Представь, сколько таких людей без документов после войны было. Как ты их личность проверишь?

– Я думал, людей без удостоверения личности автоматически считали коллаборационистами и в лагеря закрывали, – сказал Егорка.

– Может, и она там почалилась чутка, откуда нам знать, – предположил Димон. – Это ведь все равно лучше, чем под расстрел пойти. Пара лет в спецпоселении – делов-то.

– Это, конечно, все жутко, – сказал Артем, – но один плюс есть. Паскуда больше не будет вести у нас биологию! Ура-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Команда «Гнойник» дружно взвизгнула от восторга.

– Так вот где источник всех зол, – заключил Егорка. – Вот кто виноват в том, что сейчас в городе делается.

– Получается так, – ответил Димон. – Не знаю уж, какой давности были те зомбари на заброшенном складе, но явно ее работа. Хотя… сомневаюсь, что она после войны продолжала эксперименты. Слишком палевно. Да и зачем? Какой ей с этого прок?

– Крыша могла просто поехать, – предположила Марина.

– Ну да, – согласился Денис. – Может, хотела отомстить всему миру. Как думаете, поймают ее?

– Должны поймать, – ответил Егорка. – Куда она теперь-то денется? Раз за жабры взяли, уж не упустят. Сейчас паспорт просто так не подделаешь.

– А теперь, мужики, давайте спустимся с небес на землю, – предложил Денис. – Надо решить, что делать с логовом ублюдков.

– В передаче говорили, – сказал Димон, – что зомбари только в основной своей массе сбиваются в кучу. А те, у которых мозг более-менее цельным сохранился, могут возвращаться к себе домой или отсыпаться днем где-нибудь еще, отдельно от других. И сегодня я слышал, как наверху копошился этот позорный мудозвон дядь Юра.

– О! Идея! – Артем щелкнул пальцами. Все вопросительно уставились на него. – А давайте на нем эксперименты ставить!

– Зачем? – спросил Денис. Он привык не доверять Артемкиным больным инициативам.

– Ну, смотрите. У нас есть логово, где зомбарей видимо-невидимо. Скажем, основная их масса. Мы не знаем, как этих тварей уничтожить в таком неимоверном количестве. Сжечь не получится, головы отрезать тоже. Так давайте сейчас, пока дядь Юра еще дома и спит, привяжем его к батарее и будем пробовать на нем разные штуки.

– А что, мысля в целом дельная, – одобрила Марина.

– Давайте только лимонада купим, – предложил Димон. – Пить хочется.

– А у кого сколько денег?

Наскребли двести рублей.

– Э-э-э-э-э, братья, да у нас только разве что на «Весеннюю прохладу» хватит.

– Я по ящику смотрела, ее запретить хотят. Мало того что пить невозможно, так в ней еще какие-то неизвестные вещества. От них можно с ума съехать и рак заработать.

– А мне нравится вкус.

– И мне тоже. Ништяк, по-моему.

– Сами тогда и покупайте.

Команда «Гнойник» замерла у обшарпанной двери дядь Юриной квартиры. Изнутри не доносилось ни звука. Только кисловатый душок сочился сквозь щели.

Дети переглянулись. Денис толкнул дверь. Оказалось незаперто. Оно и понятно: не станут же зомбари дверь на ключ закрывать.

С гарпунами наизготовку они двинулись вглубь логова.

То, что их окружало, было больше похоже не на квартиру, а на подвальный наркопритон. Даже окна отказывались пропускать дневной свет в этот гадючник. Их уже лет пять не мыли.

Дядь Юра лежал под батареей в зале. Его остекленелые глаза были широко раскрыты. Губы скатались в трубочку, а половина волос вылезла – остались только жидкие клочки. Кожа на лбу лопнула. В щеке зияла дырка.

– Может, он вообще сдох? – предположила Марина. – В смысле, совсем.

– Э, дядь Юр! – крикнул Артемка и присвистнул.

– Бу-а-а-а-а-а-а-э-э-э-э, – отозвался дядь Юра. Из его рта хлынула коричневатая пена.

Приближаться к нему было брезгливо, противно и вообще опасно. Но они все же усадили его спиной к батарее, пристегнули шею велосипедным замком, а руки кое-как обездвижили ржавыми цепями и стальной проволокой. Пока они, роняя слезы от едкого запаха, пытались управиться с одеревеневшим телом, оно мычало, рыгало и пускало коричневые слюни.

– Бля, ну и мерзость… – произнес Егорка, отворачиваясь и зажимая рот руками.

– Давайте ему сразу башку отрежем – и дело с концом, – предложила Марина. – Я не могу на это смотреть.

– Нельзя, – ответил Артем. – У нас с вами другая цель. Давайте-ка его для начала током шарахнем. – Не дожидаясь согласия друзей, он извлек из кармана шокер и прислонил к шее мертвяка. Тот принялся трястись и лаять.

Артемка шарахнул еще раз. Тот же эффект. Потом еще раз. В спертом воздухе возник запах паленых волос.

Через пару минут издевательства трупак затих и свесил голову на грудь.

Ждали минут пятнадцать, не меньше. Думали: неужели подох? Но нет, он ожил.

– А не опасно столько времени вдыхать этот запах? – спросила Марина.

Егорка без слов подошел к окну и распахнул форточку. Душный смрад прорезала струя свежего воздуха с ароматом дождя и прелой листвы.

– Ажно в горле першит от этого говна, – заметил Димон. Он взял со стола полуторалитровую пластиковую бутылку с лимонадом «Весенняя прохлада» и открутил пробку. Послышалось шипение. Газировка фонтаном брызнула в разные стороны.

– Кто тряс бутылку, пока шли? – спросил Димон, грозно насупив брови.

– Ты и тряс, – ответил Денис. – Сам ее нес. Что, не помнишь?

– Оно всегда так бурлит, когда открываешь, – сказала Марина. – Даже трясти не надо. Боюсь представить, что туда намешивают.

Димон отхлебнул из бутылки и протянул ее Марине, типа: «Будешь?»

– Мужики, смотрите-ка, – сказал Егорка, тыча пальцем в лицо Юры.

– Че там такое? – заинтересовался Артем.

– Вот эти темно-зеленые пятнышки на его коже видишь?

– Ну?

– К чему ты клонишь? – спросил Димон и сделал еще один глоток.

– Ну-ка, дай-ка сюда, – сказал Егорка, вырывая бутылку у него из рук.

Он отошел от дядь Юры на расстояние вытянутой руки, протянул бутылку перед собой и принялся лить газировку зомбарю на голову.

– Э, куда… – возмутился Димон. Он уже вскочил со стула, чтобы вернуть себе незаконно отобранную бутылку, как вдруг…

…Дядя Юра стал покрываться гноящимися зелеными пятнами. Он шипел и пузырился. Пятна темнели и превращались в глубокие прожженные дыры, до самой кости.

– Эврика, мужики! – заорал Егорка, выливая на мертвого калдыря остатки лимонада.

Под дядь Юрой растеклась черная дымящаяся лужа. Лимонад стремительно отвоевывал сантиметр за сантиметром, превращая тело в гнойное месиво.

– А-хри-неть, – произнес Артем.

Они еще пару минут молча наблюдали, как дядь Юра превращался в обтянутый одеждой скелет, сидящий в луже какого-то дерьма.

– Команда «Гнойник» нашла решение, – подытожил Димон.

– Не команда «Гнойник», а лично я, – поправил Егорка, отбрасывая в сторону пустую бутылку.

– Не трынди! – оскалился Димон. – Если б я не предложил купить лимонада, хрен бы ты до чего догадался.

– Давайте не ссориться, девочки, – остановила перепалку Марина. – Вопрос первый: не нагрянет ли в гости его благоверная? Они ведь вроде как вместе тут тусуются. Надо убираться, а то темнеет. Вопрос второй: у кого дома есть водяные пистолеты?

– У меня базука есть, – ответил Артем. – Дядька подарил года два назад. Надо проверить, хорошо работает или нет.

– А что с моей воздушкой делать? – спросил Егорка, поглаживая карман, где лежала железка.

– Выкинь, – ответил Денис. – Теперь от нее толку как от говна в проруби.

– И, наконец, третий вопрос, – закончила Марина. – Где нам взять столько «Весенней прохлады», чтобы утопить все логово?

Пожилая женщина с тяжелым взглядом сидела на покосившейся скамье в заброшенном парке. Уже часа четыре. Она словно не чувствовала холода.

И почему Германия не победила в войне? – думала она. Почему такая неудача? Откуда такая злая судьба? Чем мы все это заслужили? Чем я все это заслужила?

И как теперь жить дальше? Ведь столько лет уже прошло…

Казалось, ничто не предвещало беды. И вот, когда она уже начала относиться к своим прошлым экспериментам как к сценам из телевизионного фильма, кто-то вскрыл ее старый склад с материалами для опытов.

А все потому, старая дура, что надо было не лениться и все уничтожить, а не надеяться на авось. Все равно этот сарай на краю оврага рано или поздно кто-нибудь обнаружил бы. И этому кому-то стало бы интересно, что за трупы в огромных колбах и зачем их туда поместили.

Ты просто дура, Зинаида Павловна… или как тебя там теперь называть? Раиса Вениаминовна? Так вот, Кузнецова… или Авербах… за полвека жизнь тебя так ничему и не научила. Думала, тебя не ищут? Думала, все обойдется? Думала, о тебе забыли? Да они все это время спали и видели, как заломят твои разбитые артритом руки, увезут тебя куда следует и расстреляют.

Твой супруг помер три года назад, дочь убил ее муж, алкаш. Кто тебя будет защищать? Кто будет обивать пороги министерств в поисках пощады, пока ты будешь догнивать за решеткой? Кому ты вообще нужна, человек без прошлого и будущего?..

Стоп! А почему, собственно, без будущего? Здоровье покамест есть. Деньги?

Деньги… Тайник. Хотя бы в этом вопросе ты проявила мудрость и выдержку. Дождалась тех времен, когда государству не интересно, откуда взялись огромные деньжищи в твоем кармане.

Женщина без имени, но с жутким прозвищем – Реаниматор – поднялась со скамьи. Каблуки застучали по асфальту.

Она правильно сделала, что спрятала драгоценности под полом в квартире дочери. И сделала-то по-умному, не как попало. Дождалась, когда парочка умотала к Юриным родичам в какую-то паскудную деревуху на краю света. Уезжая, они ей на всякий случай оставили ключи. Пришлось изрядно помучиться, чтобы поднять пол, а потом уложить его обратно. Но оно того стоило. В конце концов, школьная лаборантская – не слишком надежное место для хранения целого состояния, добросовестно натыренного во время неразберихи в побежденной Германии. А у себя дома – слишком большой риск.

Если бы они затеяли ремонт, она бы первой узнала и приняла меры. Оплатила бы им отдых в санатории на пару деньков, что тут такого.

Впрочем, никакого ремонта они бы не затеяли, потому что денег у них было с гулькин хрен. А теперь и Лена, и Юра, и их ребенок… как ее там звали? Юленька? Нет… ладно, черт с ней. Они все куда-то сгинули. Теперь в квартире никто не живет.

Ну, с богом.

Она достала связку запасных ключей, которые изготовила тайно от дочери в те же дни, когда приспособила пространство под холодильником под тайник.

Но ключи не понадобились. Дверь оказалась незаперта.

В воздухе стоял знакомый еще с войны кислый запах.

Женщина сделала несколько осторожных шагов по затертому до дыр половику в прихожей. Замерла. Постояла на одном месте с минуту.

Ничего. Все молчит.

Даже если перерожденцев (именно так они с престарелым профессором называли зомби) здесь нет сейчас, то они тут явно побывали. Настолько долго пробыли, что все пропиталось их запахом.

Реаниматор заглянула в туалет. Никого. В кухню – никого, кроме обнаглевших от безнаказанности тараканов.

В зал.

Там в луже черной жижи сидел прикованный к батарее скелет. В налипших на кости тряпках Реаниматор узнала одежду своего зятя.

Эк его угораздило-то. Интересно, что это такое с ним приключилось?..

Впрочем, не время об этом думать. Надо забирать нажитое непосильным трудом и бежать на электричку.

Она ринулась в кухню и налегла на холодильник. Громоздкая штуковина со скрежетом отъехала в сторону. В престарелой женщине силы было столько, что хватило бы на бригаду грузчиков.

Она сбегала в ванную, вытащила из-под ванны ржавый гвоздодер, вернулась в кухню. Подняла половицу.

Да, вот он, сверточек, золотой ты мой.

Юрка, этот деградант, изо для в день перебивался жалкими копейками, а мог бы… да этот дурак мог бы купаться в долларах! Носить цилиндр и трость, пить элитный виски вместо паленой водки, прикупить себе лимузин, нанять охрану.

Но он идиот. Жалкий, никчемный идиот. Реаниматор всегда говорила своей дочери, что она не за того вышла замуж. Этот урод даже не догадывался, что лежало у него прямо под носом. Прямо под его пустым холодильником.

Реаниматор бережно положила сверток в сумку, застегнула мо…

Что это?! Что за звук?!

Скрипнула дверь.

Шаги по прихожей.

Наверное, соседка из любопытства зашла. Им лишь бы куда-нибудь сунуть свои длинные сморщенные носы-баклажаны.

Эту проблему несложно разрешить: сказать курице, чтоб отправлялась куда подальше…

Авербах замерла напротив входной двери.

На пороге стоял живой труп. Вспухший. С сальными, испачканным землей волосами. С изуродованными глазными яблоками. С поломанными конечностями. С раздутыми ручищами.

Путь Реаниматора к отступлению оказался отрезан.

Вот он, выход из проклятой квартиры. Путь к свободе, до которого рукой подать. Тропинка к новой жизни, которая пятьдесят лет была погребена под слоем лжи, ночных кошмаров, воображаемых арестов.

И теперь, в самый ответственный момент, эту тропинку ей отрезала…

…собственная дочь!

Это она несколько лет подряд терпела издевательства своего домашнего изверга. Она пошла в кого угодно, но не в мать. Не в мать, которая решилась на позднего ребенка и возлагала на него столько надежд. А получилось… то, что получилось.

Теперь она, вздувшаяся, грязная до безобразия, погано пахнущая и вообще мертвая, стояла на пороге. Она собиралась помешать собственной матери, которая столько для нее сделала. Помешать матери исчезнуть. Просто исчезнуть.

Глупый конец.

Изо рта перерожденки потекла слизь. Лена выдавила из себя два слога, в которых Реаниматору удалось расслышать слово «мама».

– Проваливай с дороги, уродина, – произнесла Авербах, собравшись с силами. – Я больше не хочу тебя знать. Ты получила то, что заслужила.

Зомбарка сделала два шага к матери. Реаниматор отшатнулась.

– Отойди, я сказала! – закричала она не своим голосом.

Тварь протянула к ней толстую руку.

Реаниматор бросилась в кухню, схватила большой хлебный нож. Дочка кинулась за мамой, подволакивая сломанную ногу. Она вцепилась в пальто родительницы. Та всадила в ее горло нож по самую рукоятку. Кончик лезвия вышел из шеи. Хрустнули позвонки.

Но это не помогло. Мертвой хватки уже было не разжать.

Реаниматор принялась от отчаяния молотить руками, которые погружались в обтянутый истончившейся кожей протухший жир. Она кричала, звала на помощь.

Ее никто не слышал. И ее старческие руки, сколько бы силы в них ни сохранилось, не были способны противостоять тому, что сама Реаниматор породила.

Перерожденка повалила старуху на пол и вцепилась в тощее горло. Теперь Кузнецова даже кричать не могла. Гнойная слизь падала ей на лицо. Безжалостные пальцы впивались в ее жилистое горло и раздирали его.

Последним, что она слышала, был утробный, как из пещеры, рев чудовища:

– Мама! Ма-ма! МА-МА!

Зараза роем бешеных муравьев понеслась по жилам Реаниматора.

Анатолий Ефимович Немыко с самого утра сидел на лавке через три подъезда от того, в котором жила престарелая военная преступница. Ветеран КГБ в последние два часа начал сомневаться, что коллаборационистка вернется домой.

Но не могла же она просто так взять и исчезнуть! На какие шиши и куда она поедет? Ну, попрячется в окрестностях максимум сутки. Потом ей понадобятся какие-нибудь лекарства…

Реаниматор должна вернуться. И получить по заслугам.

Немыко рад, что ее раскрыли. Что он раскрыл.

Главное, чтоб оперативники, спрятавшиеся по кустам, не задремали все разом. А задремлют – хрен с ними, в принципе. Тогда Анатолий Ефимович сам поднимется с лавки и схватит падлу за шиворот. Как на старом советском плака…

Интересно, а она когда-нибудь сидела на этой лавке? Внезапно Анатолий Ефимович почувствовал запах всех сотен задов, которые тут когда-либо сиживали – жильцов дома и гостей двора. Эта смесь глубоко проникла в поры дерева. Никакой дождь, никакой снег, никакой ветер не были способны ее вывести оттуда. Если эти самые зады даже краску ухитряются стирать раз в год стабильно, то что уж тут го…

Внезапно внимание Анатолий Ефимовича переключилось на цветочную клумбу, наспех состряпанную из старой покрышки.

Интересно, а сколько лет этой покрышке? С какого автомобиля ее сняли? Похоже, с грузовика «ЗИЛ». А грузовик сейчас, небось, где-нибудь благополучно колесит себе с новенькой резиной. Уже и прежний хозяин помер, спился. И новый владелец постепенно спивается, скоро склеит ласты. А грузовик, падла, все ездит. Все ему нипочем.

А может, он уже где-нибудь в металлоломе. Может, его в овраг скинули, он там и гниет себе преспокойно лет десять подряд. Сменилась эпоха, а ему насрать…

Начавшаяся у подъезда Реаниматора возня не сразу вывела Анатолия Ефимовича из ступора. Только когда оперативники стали орать матом, он поднял глаза.

Да, он дождался. Они вдесятером винтили старуху и еще какую-то жирную бабу.

Только Реаниматор какая-то не такая. Странная. С разодранным горлом, издает обезьяньи вопли, головой крутит как заведенная. Толстая бабища – тоже зрелище такое, что хоть стой хоть падай. Страшная, как сама смерть.

И дерутся-то как. Одного повалили, другого в сторону отбросили, третьего опрокинули.

Потасовка некоторое время продолжалась, но оперативники их, конечно, одолели, скрутили, в наручники заковали. Все как полагается. Погрузили в «буханку».

До Немыко дошло: Реаниматор подцепила от этой тетки вирус, который сама изготовила.

Поделом.

– Мне эта блядь чуть палец не откусила! – возмущался один из оперативников, стряхивая с руки кровь.

Немыко хотел было крикнуть, чтобы зараженного пристрелили, но…

Скворечник. Какой дурак додумался приколотить его к березе на такой высоте? Это ж надо было…

Пока Анатолий Ефимович размышлял о птичьем домике, милиционеры погрузились в свои две машины и укатили прочь.

Немыко решил, что надо купить водки и напиться так, как он еще никогда не напивался.

– Холодильник готов?

– Так точно.

– Температура есть?

– Так точно.

– Закидывайте их туда, обеих.

– А этого, укушенного?

– Все плохо?

– Хуже некуда.

– И его туда же.

– Так точно.

– Запереть все двери и опечатать. Ключи – лично мне.

– Так точно.

Они мычали. Активнее и агрессивнее, чем в прошлый раз. Стены погреба вторили сырым звоном. Снаружи подвывал ветер.

Мертвецы чувствовали, что сейчас произойдет. Черт их знает, как, но чувствовали.

– Слышите? – спросила Марина, держа наготове водяной пистолет. Ее глаза стали как у человека-стрекозы.

В погребе тела падали, возились, рыгали, сблевывали тухлые куски внутренностей.

– Хоть бы пылесос не отказал, – заметил Егорка.

В последние дни они много ломали голову над тем, как обстрелять зомбарей лимонадом. Игрушечной базуки, хоть она и мощная, явно было недостаточно. Егорка предложил делать дырки в пробках бутылок, но идею забраковали. Зато она натолкнула Артемку на мысль, достойную Нобелевской премии: он вспомнил, что у него дома в кладовке лежит старый пылесос «Ракета». Таким можно не только пылесосить, но и белить стены.

Возникла, правда, небольшая трудность: где на склоне оврага найти розетку, чтоб этот самый пылесос включить? В итоге все-таки нашли: немного выше в дачном домике жил дед, и они попросили разрешения воспользоваться его розеткой. Он не возражал. Впрочем, он вряд ли понимал, кто к нему обращается и чего просит. Он еле ходил, почти не разговаривал и сам смахивал на живого мертвеца.

Но как только разрешилась одна трудность, тут же возникала новая: где взять пятнадцать метров удлинителя?

Задачу решила Марина. Она улучила момент, когда школьная завхозиха уковыляла по своим делам, не заперев дверь хранилища. Она ее никогда не запирала. Как и ожидалось, удлинитель нашелся. И как раз пятнадцатиметровый. На катушке.

Пылесос проверили несколько раз. Он был в рабочем состоянии. Главное, чтоб в самый ответственный момент не накрылся медным тазом.

Но самой серьезной проблемой оказалось собрать деньги. Команда «Гнойник» выскребла все из своих копилок. Егорка продал свою воздушку по заоблачной цене. Долго торговался. Покупатель, жирдяй из параллельного класса, хотел уже было отказаться, но Егорка отволок его за угол, навалял по самое не балуйся и добился своего.

Артем ходил по школе и клянчил мелочь у учителей якобы на лечение бабушкиного рака. Даже взял с собой обувную коробку с соответствующей надписью: «У БАБУШКИ РАК! ПОМОГИТЕ!»

Всего, что насобирали, хватило на пару сотен бутылок лимонада.

И теперь они, вооруженные, шли в погреб старой самогонщицы. Димона оставили наверху, чтобы он поливал из бутылок сквозь отверстие для трубы. Группа поддержки, типа того. Или как оно там в военных подразделениях называется.

Хотели сначала оставить Марину, но та наотрез отказалась быть так далеко от самой гущи событий. Жребий пал на Димона. Тот не слишком-то возражал.

У входа в главное помещение подвала ошивались несколько зомбарей. Они дергались, шатались как пьяные и плюхались на земляной пол. Один ползал на коленях. Посветив ему фонариком в лицо, Денис узнал Павла Дмитриевича. Он выпустил лимонадную струю физруку в морду.

Еще несколько струй ударили в остальных зомбарей. Те попадали на пол, принялись корчиться, грызть землю, вопить как гиены.

Команда «Гнойник» сделала несколько шагов назад. Пришлось подождать, пока твари превратятся в лужу дерьма с плавающими в нем костями.

– Засрали все подходы, суки, – пожаловался Артем, наступая в вязкую черную жижу.

В подвале царила неразбериха. Зомбари сталкивались, дергались, кривлялись. В метре от входа двое вцепились друг другу в глотки.

– Странно, – сказал Егорка. – Они ведь вроде бы должны дрыхнуть.

– На мою мамку так смена погоды влияет, – ответил Артем. – Вот и на них, наверное, тоже.

– ДИМО-О-О-О-ОН!!! СТРЕЛЯЙ!!!

Сверху, из маленькой точки света в потолке, полилась шипучая жидкость. Зомбари взвыли.

– ПЫЛЕСОС!!!

Артемка нажал кнопку включения.

Мощная газированная струя врезалась в толпу живых мертвецов. Комнату сразу же заполнил густой едкий пар.

– Как там дела? – послышался сквозь вопли дохляков голос Димона.

– Не останавливайся, мать твою! – рявкнул Денис.

– Так точно!

С потолка в разные стороны снова брызнула жидкость.

– Лимонад вышел, – сообщил Артем, когда струя пылесоса иссякла. – Прикрывайте меня, пока перезаряжаю!

В каждого покалеченного газировкой зомбаря, когда он приближался к входу, ударяли струи из водяных пистолетов и базуки.

– Сдохните, дети тьмы! – кричал Егорка.

Разъедаемая термоядерным пойлом гниль шипела. Жижа вскипала и пузырилась, впитываясь в землю. Клацали оголенные кости. А в тумане испарений все еще метались корчащиеся тела.

Пылесос снова взревел, словно двигатель реактивного бомбардировщика. Струя сбивала с ног одного ублюдка за другим. Мертвецы теперь по щиколотку утопали в месиве, которое превращало их ноги в куцые обрубки.

Когда последняя гадина затихла, Димону дали отбой. Артем еще раз оросил комнату по всему периметру, чтоб наверняка. Затем он сдул несколько капель со шланговой насадки, как стрелки Дикого Запада сдувают дымок, выходящий из дула пистолета.

Теперь в воздухе пахло дешевым переслащенным лимонадом, а не зомбарской кислятиной.

– Миссия выполнена, – подытожил Егорка, держа перед собой розовую базуку.

– Вы там закончили? – крикнул Димон в дырку.

– Да, идем.

Они шли из подвала к дневному свету. Шли молча. Каждый пытался по-своему осмыслить произошедшее. Денис размышлял, с чем можно было бы сравнить их подвиг, если бы его кто-нибудь внес в историю. Артем думал: зря не раздобыли видеокамеру, можно было бы снять любительский фильм и продать за бешеные бабки в Голливуд. Егорка представлял себя в роли Рэмбо на передовой линии глобальной войны людей против зомби. И в руках у него были не бесполезные железки, а пластмассовая базука салатового цвета, наполненная «Весенней прохладой».

А у Марины было тревожное предчувствие.

Тусклый свет осеннего дня сменил сырую подвальную тьму.

– Ну как, всех замочили? – спросил Димон, спускаясь с холмика.

– Да, одна жижа осталась.

– Команда «Гнойник» победила!

– Команда «Гнойник» – сила!

– Команда «Гнойник» – наше все!

– За это надо выпить, – решил Артем и хлебнул лимонада прямо из шланга пылесоса.

– Товарищи, – обратился к друзьям Денис, встав на кочку, как на трибуну, – наша миссия выполнена, но не до конца. Мы не складываем оружие. Я уверен, что зомбари в городе еще есть. Мы найдем их всех и уничтожим!

– Да!

– Точняк! Найдем по запаху!

Из-за деревьев немного выше по склону показались несколько дерганых силуэтов.

Они двигались так быстро, что разглядеть их не было ни времени, ни возможности. Никто даже их толком заметить не успел.

Пять струй ударили наугад. Два зомбаря вскрикнули по-гиеньи и покатились по склону. Это были бабка Варвара Захаровна и Кошаров.

Пушкин набросился на Артема и расквасил ему нос башкой. Они вдвоем повалились на землю, но Пушкин отцепился, как только в его пузо ударила струя «Весенней прохлады». Он покатился вслед за своим приятелем и старухой. Артем остался лежать на земле, хватаясь за свой нос, из которого хлестала кровь.

Махоркин схватил Марину за волосы и впился зубами в ее череп. Она выронила свой водяной пистолет и теперь тщетно пыталась отбиться руками.

Денис выстрелил в ублюдка, прямо в бородавчатую харю.

– Н-на, гнида! – кричал он, стреляя снова и снова.

Махоркин дымился, рыгал, рвал распадающимися пальцами траву.

Марина села на кочку, держась за укушенный затылок. Ее пальцы окрасились кровью.

Она поднесла их к своим глазам и зарыдала в голос.

– Марин, он тебя укусил?! – воскликнул Егорка.

Она не ответила. Ее сотрясали рыдания.

Ее обступили друзья.

– Мне конец, – произнесла она шепотом. Ее трясло.

– Есть идея, – осенило Димона. Он выхватил из рюкзака непочатую полторашку лимонада, открутил пробку и протянул бутылку Марине.

Она подняла глаза и непонимающе посмотрела на него.

– Быстрее, тупая ты овца! – нагрубил он. – Пей до дна! Счет идет на секунды!

– Полтора литра?! – возмутилась Марина. – Залпом?! Ты дурак?! – Она словно забыла о том, что грозило ей в ближайшие минуты.

– Блин, пей! – Димон затолкал горлышко бутылки ей в рот и перевернул. Жидкость, булькая и пузырясь, полилась в горло. Кадык заходил ходуном. «Весенняя прохлада» переполнила рот и хлынула наружу. Марина оторвала бутылку от губ и закашлялась. Из бутылки валили коричневатые пузыри.

– Шевелись! – орал на нее Димон. – Почти половину выпила – допивай остальное! А не то я в тебя насильно волью!

– Да убери ты руки свои от меня! – потребовала Марина сквозь мощную отрыжку. Она отпихнула назойливого Димона в сторону. – Я сама, дай сюда! – Она вырвала у него бутылку и, расплескивая пену, снова приложилась.

Она не остановилась, пока не высосала все до последней капли.

– На, еще одну выпей, – сказал Димон, протягивая ей новую открытую бутылку.

Она жестом показала, что больше не может.

– Давай-давай, пей!

– Да отвали! Не могу я больше, мне плохо! – Она прильнула лицом к коленям и застыла.

Ребята минут пятнадцать стояли над ней и наблюдали, как она содрогается от переполнивших желудок лимонадных газов. Они пялились и не понимали, что происходит: ей плохо от адской химической дряни под названием «Весенняя прохлада» или она превращается в зомбаря? Или, может быть, она умирает?

Наконец Марина поднялась на ноги. Едва не падая, она направилась к ближайшим кустам.

– Э, ты куда? – спросил Денис.

Она обернулась.

– А куда бы ты пошел после полутора литров лимонада, придурок?

Егорка выстрелил ей в затылок из базуки. Ничего не произошло.