Что делать, если тебя пригласили на свадьбу? Не ходи туда! Когда гостей много, возможно что угодно – драка, насылание порчи, вампиризм… От таких сборищ лучше держаться подальше. Увы, наш главный герой этого не знал, когда отправился на женитьбу старого школьного друга…
© Алекс Лоренц, 2025
© Юлия Фирсова, дизайн обложки, 2025
ISBN 978-5-0068-8171-6
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Меня зовут Константин, фамилию прошу не указывать. Описанное ниже приключилась со мной на самом деле – почти тридцать лет назад. Сейчас мне за пятьдесят, со здоровьем неважно: нервы ни к чёрту, одышка, головные боли. Рак выявили на ранней стадии, опухоль вырезали, но сами понимаете: рецидив – дело времени. Не то чтобы я чувствовал скорую смерть, но лучше поторопиться: слишком уж долго я тянул. Передаю Алексу Лоренцу записи, что сделал
Примечание Алекса Лоренца. Ну и адскую же работёнку подкинул мне этот Константин! Записи оказались беспорядочными, путаными: он сделал их в первые дни после того происшествия, а привести хотя бы в мало-мальски божеский вид не удосужился. Я же попытался придать им такую форму, чтобы вам было удобно и не скучно читать. Не скрою: для связности повествования кое-что додумал. Чистовик Константин прочёл и одобрил. Рассказ веду от третьего лица.
Косте лишь пару раз в далёком детстве довелось побывать в том микрорайоне – в начале восьмидесятых, с бабушкой. Она ездила сюда по каким-то разовым делам и брала с собой внучонка. Они дожидались набитого потными гражданами троллейбуса №10, ехали, высаживались у памятника болгарским патриотам, дальше долго-долго (как казалось тогда Косте) шагали по улице частных домов, пока не оказывались среди пятиэтажек, что сбились в кучу на склоне холма. Он помнил крошечную площадь и двухэтажный ресторан при ней. В будний день почти безлюдно – лишь пара-тройка мужиков у жёлтой бочки с квасом, что прилепилась, как гриб-паразит, к углу заведения.
И вот Костя снова здесь – впервые с тех деньков, о которых в памяти сохранились зарисовки из солнечного света, трещин на жарком асфальте да плиточного узора на стенах панельных «муравейников».
Конец сентября 1996-го. Пятиэтажки теперь не новенькие и опрятные, как раньше, а обшарпанные, серые, как продрогшие дворняги. Холм больше не кажется ни крутым, ни высоким. Площадь оживлённее и грязнее, чем тогда, – сейчас тут рынок. Старушки продают выращенное на огородах, заезжие фермеры сбывают молоко, яйца, мясо.
Как и много лет назад, Костю посетило ощущение, будто он очутился в другом городе. Десятый микрорайон стоит на отшибе. Если сам здесь не живёшь, не работаешь и не ведёшь дел, то о существовании его не вспоминаешь. Скудный общественный транспорт, что сюда добирается окольными путями, – троллейбус да маршрутка: вот на этом самом пятачке разворачиваются, дальше не идут, так что проездом тут не побываешь. Место обособленное – потому и номер микрорайона намертво приклеился к нему не только на картах, но и в народной молве – все так и называют:
Ресторан работает. Серая приземистая громадина, словно голова чудища из футуристских сказок, глазеет окнами на площадь, а входная группа – как разинутая пасть.
Костя явился сюда на свадьбу. В тот не очень-то тёплый, но солнечно-улыбчивый денёк сочетался браком его одноклассник Герман. Не видались они как раз со школьного выпуска – лет семь. Когда вместе учились, не то чтоб шибко дружили – так, приятельствовали. После выпускного все разбежались кто куда – в первые пару лет стягивались неохотно на ежегодные встречи, но потом перестали: у каждого своя жизнь, новые – взрослые – заботы; школа осталась лишь воспоминанием из зелёной юности, пусть и не такой уж давней.
А тут Герман ни с того ни с сего позвонил. Костя жил уединённо в однокомнатной квартире, что досталась от бабушки. В один из будних дней побежал на работу, но в голове загорелась тревожная лампочка: а ты точно перекрыл кран в ванной? Воду в то утро отключили, наверняка днём дадут: если начнёт вовсю хлестать, рискуешь затопить соседку – вздорную тётку. С ней лучше не связываться, тем более по такому щекотливому поводу. Вернулся, проверил кран – перекрыт. Взялся за ручку двери: мгновение – и выскользнет в подъезд. Тут и затрезвонил телефон.
Костя так и не взял в толк, как Герману удалось раздобыть его номер. Он не помнил, чтобы давал его кому-то из одноклассников, а других общих знакомых у них не было – во всяком случае, Костя о существовании таковых не знал. Бывший школьный товарищ, человек из прошлого, ворвался в тот рядовой день неуклюжим приветствием. Здравствуй – здравствуй, как дела – нормально, ещё пара дежурных вопросов и столь же натянутых ответов. Костя намекнул, что торопится, – спросил, зачем Герман звонит. Вышло грубовато, но уж как получилось. Тот объяснил, что у него скоро свадьба – и он решил пригласить старого приятеля. Событие, мол, знаковое, потому не будет лишним отдать должное человеку, с которым отмотал десять лет за одной партой.
Костя не горел желанием восстанавливать старые связи: школьных ребят он вспоминал редко – как персонажей ушедшей, даже чужой, жизни. Поезд давно скрылся за изгибом железной дороги, а воспоминания-отголоски с каждым годом всё глуше гудят следом по рельсам. Если бы хотелось ему кого-то из тех людей впустить обратно в свою жизнь – он бы впустил. Но ему не хотелось. Вернее, он о том вообще не думал. Ну, разбежались – и разбежались: в конце концов, не по своей воле они все собрались учиться в одном классе, не по их же воле тот период завершился.
На языке вертелся вежливый отказ – наверное, Герман на согласие особо и не рассчитывал, – но Костя нежданно для себя согласился. Видать, хотелось яркого события: давненько не выбирался в свет, крутился как белка в колесе, чтоб заработать, – места приходилось часто менять, фирмочки росли как грибы и столь же быстро лопались; а когда денег становилось в обрез – устраивался в две, три конторы, на пределе сил совмещал обязанности. Не до развлечений. А тут вдруг на свадьбу зовут! И, судя по тому, что говорит Герман, будет она не простая, а с размахом. Народу навалом – можно развеяться. Чем чёрт не шутит – вдруг получится и себе присмотреть подружку среди гостей.
В общем, он согласился. Герман назвал дату, время, место. Оставалось месяца два. Костя записал в блокноте под зеркалом.
В ежедневной суете ему некогда было размышлять о предстоящем торжестве, и он о нём забыл. Вспомнил ближе к делу. Внутри заныло сомнение: может, к чёрту это? В толпе незнакомых и полузнакомых людей будешь как неприкаянный. Ещё и подарок придётся нести, а тут цены опять бьют олимпийские рекорды. Дешёвым презентом не отделаешься.
Он всерьёз настроился позвонить Герману, извиниться, оправдаться каким-нибудь выдуманным форс-мажором, но тогда-то и понял, что номера его не спросил, а тот назвать забыл или не догадался. Что ж, теперь не отвертеться.
Он достал из шкафа чёрный костюм, что последний раз надевал на вручение дипломов в институте, померил. Не так уж плохо – даже лучше, чем было. За четыре года Костя прибавил в весе – не слишком заметно, но в самый раз, чтоб костюмчик сел как влитой. Мысль о шумном празднике наконец-то стала немножечко радовать, появилось приятное предвкушение.
Он раскошелился на коньяк для жениха и пышный букет для невесты, о которой ничего не знал, даже имени. Положил в почтовый конверт пару купюр – после всех бессмысленных свадебных трат молодожёнам точно придётся кстати. Начистил туфли, нагладил белую рубашку, причесался, облачился, сбрызнулся одеколоном. Час до выхода вертелся перед зеркалом, никак не мог собой налюбоваться. Хорош! От красоток отбоя не будет. Главное – с выпивкой не переборщить и не опозориться. Усердно не налегать, побольше закусывать.
Настало время выходить – он снарядился подарками, отправился на остановку. Как и пятнадцать лет назад с бабушкой, дождался десятого троллейбуса, что довёз до памятника болгарским патриотам. Времени достаточно – решил не пересаживаться на местный транспорт, а прогуляться по длинной улице частных домов. Шагал километр-полтора до площади. Она сплошь заставлена празднично украшенными автомобилями – приткнулись повсюду как попало, перегородили въезды в дворы, заняли обочины. Как немой укор богатому размаху свадьбы, на конечной остановке стоял побитый жизнью, усталый местный троллейбус – ждал, когда график позволит отправиться в депо на боковую. Среди машин особенно кричаще выделялся белый лимузин с вычурной композицией из цветов на капоте. Значит, молодожёны уже тут. Расписались, совершили паломничество по знаковым местам, пофотографировались – приехали на пьянку.
Сбоку от крыльца курила и гоготала компания парней в парадных костюмах. Видать, гости. Лица раскраснелись – все под мухой, причём, похоже, с самого утра. Ни одного знакомого.
– Ишь, жлобьё свадьбу играть приехало! – прошипела старушка-торговка, что держала в руках гроздья чеснока.
– И не говори, – отозвалась её товарка, перед которой на тряпице стояло несколько банок с соленьями. – И откуда у людей деньги берутся в такое-то трудное время…
Он взглянул на часы. Пятнадцать минут до. Как раз есть время поздравить новобрачных да присмотреть себе местечко за столом. Потом начнутся спичи, танцы, конкурсы и прочие нелепые аттракционы. Интересно, а драка будет? – не без глумления подумал Костя.
На углу одной из пятиэтажек, что примыкали к площади, он заметил стайку бритоголовых парней. Тихо переговаривались, орошали лысую землю харчками, с угрозой поглядывали на свадебных гостей всякий раз, когда те взрывались бесстыдным хохотом. Местная шпана. Опасные черти – на рожон полезут за милую душу, дай только повод.
Он приоткрыл тяжёлую стеклянную дверь, скользнул внутрь. По вестибюлю сновали нарядные люди – кто покамест свежий, кто уже в подпитии. Две юные парочки ворковали на диванчике в уголке. Гардеробщица пенсионного возраста скучала за стойкой. С кухни тянулся парной аромат готовки.
Костя растерялся – куда идти? Потом припомнил: вроде Герман говорил, что второй этаж. Лавируя между гостями, среди коих по-прежнему никого не узнавал, он пробрался к широкой светлой лестнице, поднялся этажом выше, отыскал вход в банкетный зал. Одна дверная створка открыта. Подошёл, заглянул. Места много, панорамные окна глядят в лес, с которым граничит микрорайон. В лучах солнца мелькают листья, что хулиганистый ветерок обдирает с деревьев. Исполины в ответ сердито шумят ветвями.
Столы расставлены буквой «П» – её перекладина занимает всю стену с окнами. Человек на пятьдесят, мысленно прикинул Костя. Белые скатерти, посуда, корзинки с ломтиками хлеба, бутылки с шампанским и водкой, кувшины с компотом, блюда с нарезками колбасы, селёдки, фруктов. Две тётки в белых халатах бойко мечут на столы с подносов тарелки.
В уголке беседуют пятеро: две средних лет женщины, одна высокая и худая, со строгим взглядом, другая низенькая, с многоступенчатым подбородком и беспощадной химзавивкой; мужчина – плотного сложения, с седыми усами, что переходят в бакенбарды, а затем в пушистые крылья поредевших волос. В толстушке Костя узнал мать Германа – помнится, тот рос без отца. Двое других – строгая тощая женщина и усатый мужчина – вот он рассмеялся густым басом, запрокинув голову, – это родители невесты. И с ними Костя тоже знаком. Как и с самой невестой.
С родителями беседуют новобрачные. Герман – стройный, белобрысый, с широченной улыбкой, Полина – миловидная курносая брюнетка с круглыми, вечно раскрытыми навстречу миру глазами цвета небесной бирюзы. Вот уж кого Костя тут увидеть не ожидал – а тем более в роли новоиспечённой супруги своего одноклассника.
Разговор прервался, лица обратились к гостю. Родители невесты потупили взоры, отец откашлялся, стал раскачиваться с пятки на носок.
– Костенька! – воскликнула мать Германа. Ишь, узнала. – Заходи, дорогуша, не стесняйся!
Он поздоровался, робко приблизился. Герман шагнул ему навстречу, крепко пожал руку, стиснул в объятиях. «Что за дурацкий спектакль?! – подумал Костя, неуклюже похлопывая однокашника по спине. – Какого чёрта они тут затеяли?» Он искренне не понимал, зачем Герман строит из себя закадычного кореша – ведь не были они никогда большими друзьями, а после выпуска считай что потеряли друг друга из виду. Ещё и Полина… невеста… Герман ведь
Она глядела на Костю огромными своими глазами и улыбалась – с каким-то нездоровым восторгом, но в то же время и с толикой жалости. Мол, вот у нас с Германом как ладно да складно, а ты явился один – значит, подружки у тебя так и не завелось
А прошло
К тому времени до него дошло, что она его бросила, – но он упорно желал дознаться, почему. Что такого могло случиться? Ведь ничто не предвещало! Следующим утром явился к её подъезду, приготовился ждать до самого вечера, если потребуется, благо деньки стояли тёплые. Выбрал лавочку поодаль, под кустом сирени. Повезло – вскоре Полина вышла.
Он догнал её, обнял за плечи, попросил объяснить. Пообещал, что ругаться не станет – всё поймёт, что бы она ни сказала. Ему просто нужно узнать, в чём дело, иначе не сможет спать спокойно. Она впилась в него своими нежно-бирюзовыми, как озёра (а на самом деле пустыми, глупыми), глазами и с поразительной лёгкостью призналась, что нашла другого. Сообщила с наивной детской радостью – точно так могла бы рассказать об этом и какой-нибудь подружке. «И давно познакомились?» – спросил Костя. Четыре дня назад, ответила она. Как раз четыре дня назад они виделись последний раз – она твердила ему, как счастлива, что он у неё есть. Выходит, в тот же день чуть позже…
В ответ он кивнул, развернулся и пошёл прочь. Она окликнула – он остановился. Сказала: мол, прости, но я поняла, что встретила любовь всей своей жизни. Он усмехнулся – то же самое она говорила много раз о нём самом, глядя ему в глаза. Не произнёс больше ни слова – отправился своей дорогой. Поначалу тосковал, а потом умерла бабушка – и Полина сама собой забылась.
А теперь – вот она, перед ним, в бездонных глазищах гудит пустая синева. В белом свадебном платье – не пышном, как принято, а в обтягивающем. Волосы сплетены в косу, что опоясывает голову, а украшает её венок бумажных бутонов. Рядом хлыщ Герман – на лице крупнозубая ухмылка, глаза словно стеклянные. Косте казалось, он видит самый нелепый сон из возможных.
– Костик, как поживаешь, золотой? – спросила Германова мама. – Тыщу лет не видались!
– Да так… нормально.
– Костенька, наверное, хочет поздравить наших молодых, – решила за него толстуха, обращаясь к родителям невесты. – Пойдёмте вниз гостей собирать, а то время уж вот-вот. Все, поди, голодные как волки.
Мамаша и папаша Полины только того и ждали. Приопустили головы, промычали что-то и исчезли – словно в воздухе растворились.
– Кость, позвать тебя – идея Полины, – выпалил Герман. – Как-то так случайно у нас в разговоре выяснилось, что до меня она встречалась с тобой.
– Гера мне рассказывал, вы были большими друзьями в школе, – подхватила она. – Рассказывал,
Костя в ответ что-то промямлил. Ему теперь ещё больше казалось, что он видит дурной сон и всё никак не может проснуться.
– Ты не рад нам? – спросил вдруг Герман. – Скажи честно – мы поймём.
– Э-э-э-эм… да рад конечно, о чём вы! – сказал Костя. – Просто неожиданно. И приглашение, и что вы… это… вдвоём…
Так вот кого ты повстречала в тот день, когда одним махом разрушила наши отношения и мечты, – возникла в голове ехидная, горьковатая мысль. Интересно, чем этот с лошадиными зубами так тебя очаровал, что ты взяла и послала меня подальше? Или тебе любой присядет на уши – и тут же за ним побежишь, как собачонка? А если завтра встретишь ещё кого-нибудь смазливого, кто тебе нассыт на мозги? Разведёшься с Германом?
Он глядел рассеянно на них, они – на него. Помолчали.
– Я тут, между прочим, с подарочками! – первым нашёлся Костя. – Это тебе. – Вручил Герману цветастый пакет с бутылкой коньяка. – А это тебе. – Сбагрил наконец дурацкий веник Полине. – Ну и небольшое, так сказать, дополнение, которое вам тоже не повредит. – Достал из внутреннего кармана конверт с купюрами, повертел перед виновниками торжества и ловко сунул в пакет с бутылкой, что жених держал в руке.
Они его поблагодарили, обняли сразу вдвоём. Внешне Костя излучал дружелюбие, а внутри его душил горький смех. Всё казалось до крайности нелепым – в жизни такого попросту не бывает. Даже штамповщики мыльных опер до подобных сюжетов не скатываются. Несуразица какая…
Тётки в халатах расставили последние тарелки с закусками. С лестницы докатился рой голосов. Гости хлынули в зал.
Костя нашёл себе местечко в углу у панорамных окон в лес. Пока народец подтягивался, он размышлял – а не сбежать ли? Но жадность победила. Нет, решил он, пока не нажру и не выпью столько, чтобы отбить траты на подарки, не уйду.
Пока папеньки-маменьки и прочие родственнички толкали убогонькие речи о «новой ячейке общества», «крепком браке», «совете да любви» и прочих банальностях, он втихаря поклёвывал заливной язык и изучал застольные лица. Дядьки в костюмах, нарядные тётки, древние старики да старухи, которых понавезли с дремучих малых родин, детишек тоже хватало – мелких хнычущих непосед и тех, что постарше.
Первый тост предваряла не одна речь, а почему-то несколько. Косте становилось всё скучнее. Взглядом он ловил каждый листочек, что пролетал за окном. Наконец стукнулись бокалами, выпили за молодожёнов. Пока гости вразнобой выкрикивали «Горько!», Костя под шумок налил себе ещё шампанского до краёв, выпил. Внутри разлилось тепло. Стало чуточку веселее.
Он покатал последний глоток игристого языком по дёснам, пострелял глазами – не глядит ли кто осуждающе.
Какой-то дядька смотрит. Жуёт, причмокивает не стесняясь – аж через стол слышно. Пялится с прищуром. Возраст – за пятьдесят. Щетинистое лицо, бульдожьи брыли, синеватые мешки под вечно слезящимися глазами. Явно выпить не дурак. Плечи широкие, ручищи – как лопаты, под ногтями грязь. Лысина, по бокам два неопрятных колтуна. Рубашка белая, воротник и манжеты застираны. Без галстука, верхняя пуговица застёгнута, давит на обрюзглую шею – аж смотреть неудобно. Малиновый пиджак сидит на нескладном теле плохо, недостатки сложения только больше выделяются, особенно сутулость, что грозит через годы перерасти в полноценный горб.
От колючего взгляда Костя поёжился, судорожно проглотил шампанское, опустил глаза. Поковырялся вилкой в тарелке, поглядел исподлобья.
Смотрит.
Чего он смотрит-то, а?!
Ладно, чёрт с ним, на здоровье. А мы на него вообще не будем обращать внимания. Демонстративно! Выкуси, старый!
О, горячее несут! Блюда с тушёным картофелем и котлетами. Костя для приличия подождал, досчитал до десяти – зачерпнул картошки, наколол двузубой сервировочной вилкой сразу две котлеты – вообще-то хотел одну, но так уж получилось, не стал противиться судьбе. Золотисто сверкающая маслом корочка хрустнула, зубцы утопли в сочной мякоти. Стал подкрепляться – шампанское здорово разогрело аппетит.
– Давай-ка, молодой, водочки с тобой тяпнем под горяченькое! – предложил ближайший сосед – усатый дядька. Не дожидаясь согласия, схватил бутылку «Смирновской», содрал крышечку, наплескал в две рюмки. – Ну, вот за этих вот! – кивнул на Германа с Полиной.
Костя коротко промычал в ответ. Выпили – вернулся к еде, принялся за вторую котлету. Но его вновь прервали.
Новоиспечённый глава семьи постучал вилкой по стакану с компотом. Собрание приумолкло.
– Пр-р-р-рошу внимания! – обратился он к гостям. – Теперь я хотел бы, чтобы пару слов произнёс безмерно дорогой мне человек, друг детства. Вместе мы прошли огонь, воду и медные трубы. Давненько не видались – так уж вышло… – Тут Костя прекратил жевать и напрягся. – … но когда мы с Полиной решили пожениться, я не мог не пригласить Константина. И позвонил ему. – Герман остановил взгляд на Косте. У того сердце заколотилось, желудок свело. Он считал, что подлянки на сегодня закончились, но вот такой его ждал новый сюрприз. Полина с блаженной улыбкой пациентки психдиспансера то влюблённо глядела снизу вверх на Германа, то восторженно на Костю – и так туда-сюда. А суженый-ряженый тем временем продолжал вещать: – Решиться на тот звонок мне, честно признаюсь, было непросто. Мы ведь давно не общались. Мало ли, как Константин воспримет моё внезапное появление и тем более приглашение на свадьбу. Но Костя как был моим верным другом, так и остался, несмотря на годы разлуки. Когда мы разговаривали, я слышал в его голосе радость – мы словно бы… как бы это сказать… крепко-крепко обняли друг друга. – Костя так вжался в стул, что заныла задница. Еда в желудке ходила ходуном. «Что ты, падла, несёшь?!» – Сказано – сделано! ВОТ ОН, ЗДЕСЬ! – почти проорал Герман и, как Ленин в светлое будущее, простёр руку в сторону Кости.
Взгляды обратились на «дорогого друга» – мужские, женские, старческие, детские. Людишки глазели с любопытством. Затрапезного вида мужик в малиновом пиджаке ещё сильнее сощурился, вытянул шею, как стервятник в африканской саванне.
Костя чувствовал, как подёргиваются мышцы лица. Самое противное в таком подёргивании – что его не унять. Губы, скулы, подбородок – всё приходит в движение. Твоё лицо – дрожащее желе; кажется, всем видно, как оно трясётся, хотя на самом деле окружающие вряд ли замечают.
Он непроизвольно сделал брови домиком, умоляюще уставился на Германа. Ладонь сама приподнялась со стола, мотнулась: мол, не надо, НУ ПОЖАЛУЙСТА!
Герман вытянул губы в шутливом укоре.
– Ну скажи хоть словечко, Кость, – сладко вымолвила Полина, склонив набок головку.
– Давай-давай, не тушуйся! – вякнул сосед, наплескал водки себе и Косте.
«Ну твари!» – подумал он. Прочистил горло, поднялся, не чувствуя ног, взял рюмку. Из-за того, что усатый набуровил с горкой, водка пролилась на пальцы, капнула на закуски.
Герман опустился на своё место. Теперь Костя возвышался над всеми присутствующими, как одинокая берёза посреди вспаханного поля.
– Я… это… ну… – вымолвил он, теребя край скатерти потными пальцами. – Д-д-д-да, мы с Германом давно знакомы… то есть… дружим ещё со школы. Наши пути… как это сказать… эм-м-м-м-м… со временем разошлись, но… – Он надолго запнулся, стал постукивать указательным пальцем себе по лбу. – Но… но… вот ТУТ! Мысленно, так сказать… духовно, как говорится… мы всё это время были вместе. Потому что столько пережили – вам и не представить! И когда Герман позвал меня на свою свадьбу – я, конечно, не мог отказать. Как выяснилось, его невесту я тоже немножко это… знаю. Да, немножко знаю. – Полина заулыбалась красным солнышком. – И, конечно, я за молодых очень рад. Я вам желаю всего самого, так сказать, доброго. Счастья, здоровья, процветания. Крепкого брака, ораву детей. Пьём за вас! – Он приподнял рюмку и добавил: – Ура! – Выпил, грохнулся на стул под рёв, которым взорвались собравшиеся.
Со всех сторон неслось почему-то не «Горько!», а похвалы Косте: «Молодчина! Как сказал-то, а! Настоящий оратор!» Герман подмигнул, показал два больших пальца. Полина послала воздушный поцелуй.
Усач гулко похлопал Костю по спине.
– Ну ты задвинул, брат! Вот это мощь!
Восторги стихли. Тогда Костя перевёл дух, налил себе дрожащей рукой шампанского, махом осушил бокал. Сочная, жирная отрыжка подступила к горлу. Рубашка под пиджаком взмокла. Только теперь он ощутил, как душно в зале. Пахло сопревшей сельдью, картофельным крахмалом, спиртом, по́том. Форточки в нижней части панорамных окон задраены шпингалетами, рычажки отломаны.
– А теперь – танцы! – зычно объявил отец невесты, взмахнул рукой и нечаянно стукнул супруге локтем в висок. Та сморщила лицо, двинула мужу кулаком в пузо. Он ойкнул, выпучил глаза, согнулся, осел на стул. Благоверная наклонилась к седеющим кустам, что торчали из его уха, и принялась нашёптывать сердитые слова, которых никто не слышал, – все ринулись в центр зала танцевать.
Звукач, что сидел в неприметной нише за пультом, нажал волшебную кнопку – и зал наполнился осатанелой кабацкой попсой – под синтезаторный бит старательно хрипела безумная баба.
Мало кто остался сидеть – только теперь Костя обратил внимание на необычное семейство: свиноподобную мамашу, её мужа – низкорослого индюка – и выводок из трёх жирненьких детишек. Все как на подбор одеты в чёрное – словно не на свадьбу пришли, а на похороны или поминки. Сидят с полными тарелками и отчего-то совсем не едят. Танцевать явно не собираются – при такой комплекции резкие движения чреваты остановкой сердца…
Ну и кунсткамера, подумал Костя.
Пока всеобщее переселение из-за столов на танцпол в разгаре, самое время ненадолго исчезнуть – выйти на крыльцо, подышать, успокоить нервишки. Он скоренько полирнул шампанское водкой, стал просачиваться к выходу. Какая-то толстомясая колхозница заграбастала его под локоть, потащила на танец. Он насилу вывернулся.
На лестнице было затхло, но после душного зала казалось, что очень даже свежо. Он втянул носом пыльную прохладу. Раскалённая голова стала остывать.
На микрорайон опускался вечер. По-осеннему хрустально дрожал воздух, ветерок приносил из лесу пряный аромат. Площадь понемногу пустела – старушки-торговки разбредались по домам. Им на смену выползали из подворотен поодиночке, по двое, по трое бродячие собаки. Сбивались в стайку, перегавкивались лениво. Гоп-компания во дворике оккупировала две скамейки у подъезда – нахохлились воробьями, сидели молчком.
Костя, руки в карманах, наслаждался дымчато-синим небом, бодрящим воздухом и думал: какая же благодать! Его опять подмывало покинуть торжество – по-английски, не прощаясь. Просто не вернуться в зал. И не поддерживать контакты с Германом после. Позвонит – тут же бросать трубку.
Он всё прокручивал в мыслях затянувшуюся нелепицу – от того злополучного звонка, что он чудом не пропустил, до своей неуклюжей речи в честь новобрачных. Долго колебался: уйти – не уйти, сбежать – не сбежать. Вроде и неприлично так поступать, но…
Со второго этажа доносились электронный бит и повизгивание гостей, которые здорово разогрелись и веселились на полную катушку. «Драки не миновать», – подумал Костя. На столь размашистых свадьбах ему раньше бывать не доводилось, но он не раз слышал о побоищах, которыми такие мероприятия частенько заканчиваются. Напились, слово за слово – один другому наговорил лишнего, остальные примыкают каждый к своей стороне, вот тебе и массовая потасовка. А там уж и до поножовщины рукой подать.
Наконец он решился. Бросил прощальный взгляд на стеклянные двери – и тут за ними нарисовался раскрасневшийся рослый блондин, на вид Костин ровесник. Пиджак расстёгнут, галстук набекрень. Махнул Косте рукой, как старому доброму знакомцу. Наверное, из родственников Германа – такой же не в меру дружелюбный.
– Фу-у-у-у-у-у-у-у-ух! – шумно выдохнул белобрысый. – Ну и раскочегарились! А ведь только начали. Что дальше – боюсь представить. Меня Иннокентием звать. – Он протянул ладонь. – Можно просто Кеша.
– Костя, – буркнул Костя и пожал руку. А сам мысленно обругал себя: надо было раньше решаться и рвать когти. А теперь, пока этот попугай Кеша тут торчит, как-то совсем неловко получается – незамеченным не уйдёшь.
Иннокентий закурил. Костя вообще-то был некурящий, но за компанию мог употребить сигаретку-другую.
– Угостишь? – спросил он.
– Да за милую душу! – Кеша протянул ему пачку «Соверена», добавил: – Говна не жалко! – и рассмеялся собственной дурацкой шутке.
– Вот уж спасибо, добрый человек! – ухмыльнулся Костя. – Ты чьих будешь?
– Герин троюродный брат. Я так-то идти не особо хотел, но никто из семьи не смог, все в отъезде – вот мне и пришлось отдуваться за десятерых. А ты? Германов одноклассник?
– Ну да, ты ведь сам слышал, как я выступал. Со школы не видались, а тут он отчего-то про меня вспомнил, на свадьбу позвал. Чёрт меня дёрнул припереться.
– Да-а-а-а уж, – протянул Кеша. – Можно сказать, товарищи по несчастью. Ну там и вакханалия, ты бы видел!
– Что-то как-то не горю желанием, – признался Костя.
– Понимаю, приятного мало. Ладно хоть пожрать и выпить нормально поставили, а не палёную водку да воблу на газете. Я свадьбы-то совсем не люблю. Сам если надумаю жениться – ни в жизнь вот такого балагана, – он указал пальцем наверх, где ревел танцпол, – закатывать не стану. Надо скромно и достойно делать, а не…
– Поддерживаю, – сказал Костя.
– Ну и не только в этом дело, – продолжал Иннокентий. – На широких свадьбах всегда гадость какая-нибудь случается.
– Свадьба без драки – не свадьба, – поддакнул Костя.
– Хо-хо! – отозвался новый знакомый. – Драка – ещё цветочки. Бывает и похуже. Когда столько народу – жди беды. Найдётся зараза, которая молодожёнам подлость сотворить захочет. Вот непременно найдётся.
– Это какую такую подлость?
– А, например, порчу навести.
– Порчу?! – Костя недоверчиво покосился.
– Порчу, порчу. Вот знаю я случай. С моими знакомыми. Играли свадьбу. Позвали мильён гостей – как здесь или даже побольше. Всех бедных родственников соскребли по сусекам. А когда много народу – кто-нибудь точно со злым умыслом явится. Это моя бабка ещё говаривала – я запомнил. И подтвердилось! Молодым кто-то из гостей подарил коробку – они не запомнили кто. Обычная коробочка картонная. – Он изобразил ладонями куб. – Никаких бантиков, фигантиков, ленточек, обёрток. Молодые, значит, свадьбу отгуляли, гостей по домам спровадили. Подарки домой привезли, в уголочек сложили. Первая брачная ночь. Дело деликатное, ответственное. Только приступили, так сказать… кхгм… к процессу, как вдруг что-то заквакало. – Он приумолк, затянулся поглубже сигаретой, докурил почти до фильтра. – Ещё будешь? Я что-то назад пока не хочу, лучше постою покурю.
– Давай уж, раз предлагаешь, – согласился Костя. С непривычки голова закружилась, во рту пересохло, но вторую он бы высмолил с удовольствием. Это особый кайф – покурить в градусе лёгкого подпития.
– На чём я там остановился? – спросил Кеша. Взъерошил светлую шевелюру – теперь стал совсем как тёзка-попугай из мультика.
– Заквакало что-то, – подсказал Костя, блаженно полузакрыв глаза.
– А, да… Так вот, что-то заквакало. В коробках с подарками. Причём не как обычные лягушки на болотах квакают, а громко, с отрыжкой. Эти пытались поначалу делать вид, будто не замечают, а оно продолжается и продолжается: ква-ква, ква-ква, ква-ква. И с каждым разом словно бы настойчивей. Мужик старался-старался жену ублажить, но от этих звуков у него всё натурально опало. Ну а чё ты ржёшь-то, а?! Ха-ха! Думаешь, у тебя бы не опало?! Ну, он психанул – побежал с голой жопой в коробках рыться, искать, одну за другой раздирал, разбрасывал, ругался. Наконец нашёл ту самую – картонную, неказистую. В ней и квакало. Скотчем залепили на совесть – руками разорвать не удалось, пришлось ножницы искать. Разрезал скотч, открыл коробочку, а оттуда прям ему в лицо жаба огроменная ка-а-а-а-ак выпрыгнет. Он картонку выронил, сам с испугу на пол брякнулся. Жена молодая визжит как свинина резаная. Дык я тебе чего скажу – там не просто ЖАБА сидела, а ЖАБИЩА! – Кеша выпучил глаза, морда совсем раскраснелась, руками проиллюстрировал громадность зловредной амфибии. – Жирная-прежирная. По полу прыгает – коричневая, в бородавках, глазья вращаются как шары бильярдные. Поскакала куда-то прям вот целенарпрп… правленно… целенаправленно. – Он изобразил прямой рукой, что это слово значит. – И исчезла. Как словно растворилась. Но квакать-то не перестала! Квакает и квакает. А откуда – не поймёшь. И громко! То есть не такой звук, чтоб взять и внимания не обращать на него. Парочка до самого утра искала-искала, искала-искала. И самый цимес: вот они вроде чётко слышат, что из-за дивана или из-за шкафа квакает;
– Жива осталась? – спросил женский голос.
Они обернулись. У дверей к стенке прислонилась плечом девушка, скрестила руки на груди. Чёрное короткое платьице, чёрные же колготки, туфли, куртка бесформенная накинута, волосы по плечи. Лицо по-детски улыбчивое, но в то же время и взрослое. Можно на вид дать и пятнадцать лет, и двадцать пять.
Парни не заметили, как она пришла. Похлопали пьяными глазами в её сторону. Она приподняла брови чуть насмешливо.
– Ну, давай, рассказывай, Кеш! – подстегнула она Кешу.
– Э-э… девушка, а представиться не хотите для начала? – заигрывающе спросил тот.
– Ева меня зовут, – отозвалась она.
– Сокращённо от «Евлампия»? – спросил Костя.
– Сам ты Евлампия, дурень Костик, – укорила она. – Евгения.
– Всегда думал, что Евгения – это Женя, – произнёс Кеша.
– Что ж, считай, что у нас сегодня вечер открытий, – хмыкнула Ева. – Угости лучше даму сигаретой, а не стой как страус.
Кеша стал шарить по карманам в поисках пачки и зажигалки – никак не мог отыскать.
– Во внутреннем, – подсказал машинально Костя, оглядывая незнакомку. Во время банкетных посиделок наверху он её не заметил – вроде ничего особенного, девчонка, каких миллион вокруг, – а теперь у него никак не получалось отвести взгляд. Она его интерес заметила и подмигнула. Вытянула из пачки сигарету. Кеша поднёс огонь, Ева умело раскурила.
– Ну так что с жабой-то? – спросила, щурясь от дыма. – Мне уже не терпится концовку услышать.
– Так… так-так… – растерялся Кеша. – Про что я там говорил?
– Отметелил он свою жёнушку, – подсказал Костя.
– Ну во-о-о-о-от, – продолжил Иннокентий. – Отметелил он, значит, свою жёнушку любимую-неповторимую-драгоценную. Ну, как отметелил. Челюсть нижнюю сломал. Ей мать с отцом твердили, пока она в больнице лежала: мол, разводись; зачем, мол, с таким козлом жить; он тебя однажды пришибёт насмерть. А она: нет, мол, я его люблю, я его прощаю. Заяву подать даже не дёрнулась. Ну, и этот, не будь дурак, стал подыгрывать – цветочки, мандаринки, извинения слёзные – она, идиотка, и поверила. Вернулась домой, вылечилась, про жабу забыли напрочь. У мужа вся его любезность да забота быстренько испарились. Гадости говорил по любому поводу, придирался. Ты, мол, то не так делаешь, это не эдак. Ещё и выпивать крепко взялся – раньше за ним не водилось, вся семья трезвенники, вроде и у него тяги не было. А тут началось, закрутилось. А ведь злой человек – он по пьяной лавочке в десять раз злее, чем по трезвяку. И вдруг – представьте – однажды ночью жаба опять заквакала. Громко – словно прямо под ухом. Стали искать, как тогда, в первую брачную. Перерыли всё, перевернули вверх дном, до первых петухов суетились. А она всё квакает и квакает – и не найдёшь, где сидит. К утру оба на взводе, стали друг на друга орать, муж рассвирепел – ударил жену несколько раз. Попал по животу, а она беременная. Выкидыш. Решилась-таки она разойтись. Пока мужика дома не было, по-рыхлому собрала вещи да сбежала к родителям. Он звал, умолял, угрожал, а она ни в какую. Стала документы на развод готовить. Надо к мужу идти, переговорить, чтоб не кобенился, отпустил с миром. Пошла вместе с родителями и братом, чтоб благоверный не учудил чего. Приходят, а он посреди зала на люстре повесился. Давно висит, пованивать стал. А прямо под трупом сидит жирнющая жаба – с тех пор, с первой брачной ночи, разрослась ещё больше. Глазами на гостей лупает, нахохлилась, наглая.
– Жуть какая, – поёжилась Ева.
– Да-а-а-а-а уж, – брякнул Костя. От второй сигареты он совсем осоловел.
– Так я это всё к чему рассказал-то! – закольцевал свою басню Кеша. – Мораль такова: не надо звать на свадьбу всяких сомнительных и малознакомых личностей, даже если родственники. Наведут такую вот порчу – и каюк, вся жизнь, считай, наперекос. Девка-то ещё легко отделалась. А вот мужик плохо кончил.
– Мне сам механизм любопытен, – подала голос Ева. – Почему именно с помощью жабы наслали порчу? Неужели способа попроще нету?
– Бог его знает, – пожал плечами Кеша. – Поди пойми этих деревенских. Они чего только не вытворят, пока никто не видит. И порчу насылают, и ведьмуют, и со всякой-разной нечистой силой якшаются.
– Свадебные гулянки – это зло однозначно, – сказала Ева. – У меня вот тоже есть история. Знаете у Свенского монастыря луг? Там часто свадьбы справляют. Вернее, не то чтоб справляют, а типа одно из памятных мест, куда традиционно заезжают отметиться. Как собака кусты помечает – так и тут: надо везде замочки-ленточки повесить. Вы уже развелись, а замочек с сердечком висит и висит. Рассказали мне люди, которым доверяю. Врать точно не стали бы. Прикатила свадьба на тот луг. Уже несколько знаковых мест посетить успели, водочки не раз тяпнули. Пока к Свенскому подъехали, жениха развезло. А там, на лугу, солнцепёк (июль месяц ведь) – кругом ни деревца, чтоб в теньке побыть. Ну, ещё выпили – тут у жениха совсем в голове помутилось. Видать, не только опьянел, но и тепловой удар словил. Захотелось ему в речке искупнуться – прям нестерпимо. Стал с себя одежду срывать. Родичи останавливают, удержать пытаются, умоляют. Бесполезно. Мать родную до слёз довёл, невеста в истерике. Его от воды оттаскивают, а он кулаками отбивается – машет направо-налево. Ну, плюнули – мол, пускай. А там русло широкое, глубина большая, течение быстрое. Он сиганул с высокого берега – купается, веселится. Ему кричат: мол, далеко не заплывай. А он взял – на другой берег переплыл. На той стороне места дикие, заросшие. Он под куст сел и сидит дрожит. Вроде оклемался – поднялся, стал орать: мол, обратно не переплыву, сил не хватит. Что делать? – спрашивает. Лодку с собой, конечно, на свадьбу никто прихватил, а рыбаков поблизости не видать. Чтоб попасть с одного берега на другой, не переплывая, надо ехать, считай, через весь город. В тех местах мостов нету. Подумали-подумали – отправили одного из шофёров. Горе-жених поначалу сидел ждал. Потом, видать, опьянение опять взыграло – стал требовать, чтоб ему бутылку с водкой перекинули. А как её перекинешь? Далеко ведь. Гости пожалели, что эта свадьба вообще состоялась. Кинулся дурак опять в реку. Ему кричат: не лезь, за тобой, мол, шофёр уже едет. А этому всё равно. Течение стало сносить – мышцы устали, плывёт кое-как, барахтается. Вот вроде к берегу подплывает, а тут раз – скрылся под водой. Торчала макушка над поверхностью – и больше не торчит. Миллисекунда – и нету человека. Невеста к воде бросилась, повалилась на колени, стала звать. Кричит: мол, забери меня, жить без тебя не смогу. И тут вынырнула из воды рука, ухватила её за волосы, на кисть намотала да потащила. Она визжит, упирается, даром что сама просилась следом на тот свет. Тогда тот, под водой, за волосы рванул – да и выдрал с мясом. И фату свадебную утащил. Итог: жених – утопленник, невеста без скальпа и в психушке на всю жизнь. Вот так.
Помолчали, поразмышляли, покачали головами.
– Труп не нашли? – спросил Иннокентий.
– Не нашли. Ни там, ни ниже по течению. Будто растворился.
– Может, его съели? – предположил Костя.
– Ага, акулы, – усмехнулась девушка.
– Акулы у нас не водятся, а вот черепаха вполне может кусочек мяса от трупа себе на ужин отщипнуть, – сказал четвёртый голос.
У дверей сутулый тип в малиновом пиджаке – тот, что за столом пялился на Костю. На вытянутой ладони – черепаха с лоснящимся чёрным панцирем. Переминается с лапы на лапу.
Ребята уставились на диковинное пресмыкающееся.
– Ух ты! – воскликнула Ева. – Черепаха! Живая! А вы зачем её сюда принесли?
– Она сама пришла. Я её в коридоре встретил. Выхожу из зала – смотрю, ползёт. Дай, думаю, подберу да отнесу к речке.
– Она, наверное, чья-то, – предположил Кеша. – На воле долго не проживёт.
– Не-е-е-е-е, – отмахнулся малиновый. – Это ж дикая, европейская болотная.
– Первый раз слышу, чтоб у нас черепахи водились, – недоверчиво буркнул парень.
– Всё верно, – возразил Костя. – Из детства помню: нас на экскурсию в краеведческий музей водили, там на целый этаж чучела зверей. Среди них европейская болотная черепаха. На вид такая ж, чуть помельче. Мы удивились, кто-то спросил у экскурсовода: а что тут черепаха делает? Экскурсовод ответила: мол, в наших краях водятся близ водоёмов, даже в городской черте. Людям только показываются редко.
– Вот-вот, это ты правильно говоришь, – похвалил малиновый пиджак и зачем-то сунул зверушку во внутренний карман. – Они и правда редко показываются. А тут прям в коридоре ресторана. Не к добру… – Он задумался, пьяноватый взгляд стал блуждать по площади. Остановился на кособоком троллейбусе, что дожидался своего часа на конечной. – Меня Володя зовут, – объявил наконец новоприбывший, энергично пожал руки парням, поклонился девушке. –
«Бонд. Джеймс Бонд», – мысленно усмехнулся Костя.
– Вы родственник жениха или невесты? – поинтересовался Кеша.
– Да я так… Друг семьи, можно сказать. Позвали – пришёл.
– Почему вы сказали, что черепаха в коридоре – не к добру? – спросила Ева.
– Потому что такого не бывает, – последовал ответ.
Трое молодых переглянулись, пожали плечами.
– Загадками говорите, дядь Володь, – сказал Кеша.
– Говорю, как есть. Знаете, что тут было до того, как десятый построили?
Никто не знал.
Из-за угла появился мужичок в рабочем комбинезоне и кепке – явно в подпитии и чем-то недоволен. Бубнит матюки. В руке ящик с инструментами. Протолкался меж курящих, распахнул дверь, складчатая шея померкла в полутьме вестибюля.
Дядь Володя поглядел ему вслед и произнёс:
– Досадно, когда выдёргивают на работу в неурочный час… О чём я говорил? А, ну так вот! Деревня тут была. До войны, и в войну, и некоторое время после. Вот прям где эти пятиэтажки сейчас – тут и была. – Дядь Володя кивнул на соседние дома. – Помянем! – Извлёк из внутреннего кармана – того же, куда перед тем спрятал черепаху, – четвёрку водки и четыре пластиковых стаканчика.
– У вас в пиджаке, смотрю, целый склад всякой всячины! – усмехнулся Иннокентий.
– Хочешь жить – умей вертеться, как грица, – отозвался старший.
– Я пропущу, мне пока хватит, – отказалась Ева.
Дядь Володя состроил театральную обиду, поглядел на Евгению в упор.
– Болеешь?
Та улыбнулась, мотнула головой.
– Не уважаешь?
Посмеялись. Дядь Володя убрал лишний стаканчик, три оставшихся ловко рассредоточил между пальцами одной руки, другой свинтил пробку. Наплескал, раздал.
– За деревню. Не чокаясь!
Выпили.
– Как называлась-то? – спросил Костя, занюхав рукавом пиджака.
– Репчук, – ответил дядь Володя.
– Как? Репчук?
– Да-да, Репчук.
– Откуда такое название?
– Неизвестно. Может, по фамилии основателя. Деревня небольшенькая – дворов двадцать. А на отшибе ведьма жила, бабка. Ну… как бабка… лет тридцать пять, не больше. А то и меньше. Харя чернющая-причернющая! Страшно взглянуть. Люди порой шарахались от той черноты, да от глаз выпученных, да от волос всклоченных, да от костлявости её страшной. Идёт, бывало, по деревне – коровы не мычат, собаки не лают, куры не кудахчут, козы не блеют! Злющая-презлющая. Никто её не любил, сторонились. Ежели и заговаривали с ней, то по самой крайней необходимости. Правда, иные граждане, не шибко достойные, к ней за всякими услугами обращались – приворот сделать, отворот, сглаз навести, порчу. Подарки подносили… Но рассказ не о том. Как-то раз застали её, как она у коровы кровь высасывала. Ночью, значит, пробралась в хлев к одной семье – на бурёнку верхом вспрыгнула, как всё равно обезьяна, да и присосалась. А корова стоит себе – будто бы уснула. Не ревёт, не мычит, не сопротивляется, глазья закатила. Кошка в хлеву ночевала – взялась орать, глядя на такое дело. А хозяева чутко спали. Мужик примчался – глядь: ведьма корову высасывает! Она от коровьей шеи оторвалась, как зыркнет на него – глазища красные, клыки торчат – как иглы швейные. Пасть окровавленную разинула, зашипела, прыг – и нету. Где-то под потолком затопотала, лапами цоп-цоп-цоп-цоп-цоп – шустро-шустро. Перекрестился мужик трижды, в хате закрылся, до утра так и не уснул – куда там спать после такого. Селянам-то некоторым рассказал днём по секрету, но против ведьмы предпринимать никто ничего не стал – опасались. Позвали батюшку, тот в хлеву стены святой водой окропил, молитву прочитал. Корова долго мучилась, ревела – смотреть страшно, а вскорости издохла. С тех пор ведьма, когда мужика того на деревне встречала – прищуривалась эдак с усмешечкой. А потом у него ребёнок младший пропал. Пошёл поиграть с детворой – да как в воду канул. Искали-искали – никаких следов. Родители горем убиты; знают точно, что мальчик не жилец, а даже трупика нету, чтоб схоронить. Вроде как и мёртвый, а получается, что и не совсем, не до конца. Прошло с месяц или два. Шли мужик тот с женою через луг – тут, недалече, за холмом. Глядь – вдалеке посреди травы мальчонка стоит. Ну, родители – они на то и родители, чтоб своё дитятко даже на расстоянии признать. Телосложение, волосы, одёжка – всё его. Ринулись, стали кричать, звать – а он не шелохнётся, с места не двинется. Приблизились – сумели разглядеть черты и убедились уже точно: перед ними ихний ребёнок, а не чужой мальчишка. Только вот личико детское недоброе – ой, недоброе-е-е-е-е-е… Глядит исподлобья, с ухмылкой. Глаза хитрые-хитрые. Мамка с папкой уж близко, а он в траву – нырь! Трава не то чтоб высокая – по колено, а то и пониже. Подбежали – мальчонка словно испарился. Вот так, по щелчку! – Рассказчик звонко щёлкнул пальцами. – Мечутся-мечутся – никаких зацепок. Тут вдруг смех детский озорной поодаль. Озираются – возле перелеска тот же мальчуган. Они к нему – зовут, причитают. А он ручку-то подымает, а на ней когти вот такенные, с целый мой палец! Чёрные, острые. Он одним когтем чи-и-и-и-к – по горлышку себе водит. А потом подманивает родителей пальчиком. Муж жену за локоть хватает, останавливает силком. Та вырывается, криком кричит: мол, пусти к дитятке. А он прям в ухо ей орёт: это подменыш, дура! Она-таки вырвалась – мать разве остановишь, коль она ребёнка спасти хочет? Да она хоть гору с места сдвинет! Рванула к перелеску. Когда оказалась у опушки, малец шагнул в деревья и скрылся. Она следом. Пока отец добежал, их обоих уж нету. Шоркался-шоркался по перелеску, а толку никакого. Смекнул, что супружница его всё – пропала навсегда. Разгоревался, запил – хозяйство запустил, детей троих к бабке с дедом отослал, чтоб один на один с горем своим остаться, испить чашу до дна. Однажды рано-рано утром, до первых петухов, затемно ещё, услыхал за окном голоса – один детский, другой женский. Женский горестно выл, детский тихонько стенал. Проснулся, голова похмельная, сушняк мама не горюй. Прислушался. А они словно бы почувствовали, что прислушался. Вытьё прекратилось разом. Голос жены говорит: что ж ты, мол, муженёк, нас с дитятком бросил-то, а? А он и ответить не может. Лежит, глазами хлопает, в потолок глядит. Помолчали-помолчали, потом жена и просит: пусти, мол, в хату; ночью, мол, зябко на дворе. Он-то умом смекает: впускать никак нельзя – погибель. А ведь сердцу не прикажешь, сердцем слышит голос благоверной, с которой пятнадцать лет душа в душу. И дитё голосок подаёт: папа, папа, пусти домой, мы с мамочкой замёрзли. Папаша, значит, дал слабину: с кровати поднялся, пошёл в сени да дверку и отомкнул. Больше его не видали. Ну, как не видали. В привычном нам, человечьем состоянии – нет.
– Простите, – вклинился Кеша, – но откуда стало известно, что всё именно так? Кто свидетель, если в доме никого больше не было?
– Соседи слышали ближайшие, – без колебаний ответил дядь Володя. – Конечно, мелкие детали я уж сам додумал, но от этого история, кажется мне, не пострадала, а только выиграла… Люди видали потом, как троица в лес уходила. Мужик на работы в совхоз не явился, домой тоже не вернулся. Зато после замечали семейство то в одном перелеске, то в другом. Либо стояли истуканами, либо передвигались крадучись, как звери хищные, как рыси. В деревне да окрестностях ужас что началось. Массовый падёж скота, кошек да собак высосанных досуха находили. Потом один за другим пропали остальные дети той несчастной пары – теперь тоже кружили у деревни, как коршуны на охоте. Потом бабка с дедом туда же, другие родственники. Кто поумней да побоязливей – вещички пособирали да подальше уехали. Кто не успел, замешкался – тех участь, как вы понимаете, незавидная.
– Дальше-то что было? – спросила Ева.
– Опустела деревня – вот что.
– А те, обращённые, куда подевались?
– Да чёрт их разберёт. Не стало деревни – те тоже исчезли. А потом тут кутерьма закрутилась. Снесли хаты деревенские подчистую да микрорайон построили – вот этот. А вокруг частный сектор вырос. Там, вон, на горке, дачи. Попрятались, видать, упыри.
– Так что же они с людьми-то делали? – спросил Костя.
– Как – что?! Говорю же – упыри. Что упырь делает? Кровушку высасывает. Если у животного какого – животное помирает в муках. А у человека – тот сам упырём становится, ежели половина крови осталась. Если досуха – помрёт. А меньше половины – злобной сволочью сделается, антисоциальным элементом. Вот так.
– Упыри – они ведь мёртвые, так? – принялась рассуждать Ева. – И чем же тогда против них бороться? Разве можно убить мертвеца?
– Есть в наших – да и в других – краях могущественные колдуны, – отвечал дядь Володя. – Они умеют. Да и обычный человек способен упыря убить, хотя ему потруднее будет.
– Осиновый кол в сердце? – усмехнулся Иннокентий.
– А ты не смейся. Правильно говоришь. Только не обязательно осиновый – главное сердце хорошенько проткнуть. А ещё лучше – башку срезать. – Дядь Володя изобразил бреющее движение ребром ладони. – Тогда уж наверняка. Рекомендуется также останки сжечь после экзекуции – негоже нечистой этой субстанции гнить да миазмы свои распространять. Огонь – он всё очищает.
– Выходит, вампирскую деревню кто-то зачистил? – недоверчиво покосился Костя.
– Увы, нет. Я ж говорю: тут активное строительство началось, а упыри – они укромные уголки любят, где нету вот этой вот людской болтанки, шума, гама. Значит, залегли на дно, так сказать, схоронились до лучших времён.
– Но питаться ведь чем-то нужно! – возразил Кеша.
– Э-э-э-э-э, брат! Плохо ты упыриную натуру знаешь. Не обязательно им питаться. Если кормёжки долго нету – они в спячку впадают. Могут хоть сотню лет в анабиозе пролежать. Но только почувствуют, что условия сложились благоприятные и на горизонте
– Какие такие нехорошие вещи? – спросил Костя.
– Вон там, чуть выше по склону, против леса, чебуречную хотели ставить. Дело поздно вечером, к закату. Экскаваторщик копнул раз-другой – глядь, погреб старый. Небольшенький, три на четыре. Под картоху, соленья всякие-разные. Только лежали там не соленья и не картоха, а несколько трупов старых-престарых. Мужчины, женщины, детишки, старик бородатый. И что интересно: никаких следов гнили, разложения. Они как бы мумифицировались. Иссохли… ну, как таранка! Не будь они такие высушенные – можно было бы подумать, будто спят. Представляете такое?! Экскаваторщик побежал в соседний дом, достучался в квартиру, напросился по телефону позвонить. Милицию вызвал. Пока туда-сюда бегал, мертвецы из ямки исчезли.
– Не упекли в психушку вашего экскаваторщика? – съехидничал Кеша.
– А вот нет! И знаешь почему? Потому что в сырой земле, где ЭТИ лежали, были ясно видны глубокие отпечатки тел – руки, ноги, туловища, головы. Менты поискали-поискали, репу почесали, отчёт по протоколу настрочили – да и уехали. А что тут ещё сделаешь?
– Вам это всё откуда известно-то, а? – прищурилась Ева.
– Сам милиционером работал, пока на пенсию не вышел. Оперследователем. Выпивали давеча с бывшим сослуживцем – вот он и рассказал. А уж этот точно врать не будет. Я его давненько знаю – человек надёжный…
Рассказчика прервали. На крыльцо выбежал мужичонка. Потный, разгорячённый, глаза шалые от выпивки и волнения.
– Невеста не выходила?! – выпалил.
Вся компания развела руками.
– Мы бы увидели, – отозвался дядь Володя. – А что случилось?
– Да пошла в туалет и пропала. Заперлась в нужнике и исчезла, прикинь!
– Это как?.. – вымолвил Костя, но мужичок уже скрылся внутри.
– Ну вот, я ж говорил, – произнёс дядь Володя.
Танцы были в самом разгаре, когда Полине сделалось нехорошо. Разгорячённые тела мельтешат, духота невыносимая – спёртый воздух, запахи перегара, активного пищеварения, дешёвых духов, потных подмышек, прелых носков, мятного до одури лосьона после бритья.
Она с трудом протолкалась сквозь толщу гостей, чьи взгляды преследовали её по пятам, вымучила из себя пару дежурных улыбок, просочилась в коридор.
Дурная музыка приглохла, словно её придавили подушкой и сверху коленом. В коридоре было прохладно, пахло пылью и столовской готовкой. Полина привалилась спиной к стене, глаза закрылись. Как же всё это утомительно – гости, тосты, поздравления. Один день убивает нервов больше, чем несколько лет.
Дверь банкетного зала снова приоткрылась – музыка, как шалая зверюга, продралась в коридор. У Полины под веками запрыгали фиолетовые пятна. Она повернула голову, приоткрыла глаза. У порога перетаптывался Герман – глазки блестят, губы подрагивают. Потный, нерешительный, жалкий.
– Милая, ты… ты чего? – спросил он дрожащим голоском. У него внутри закопошился, заныл мохнатый зверёк тревоги. И не просто так. За месяц до свадьбы девушка однажды ни с того ни с сего помрачнела – весь день как в воду опущенная ходила. Герман со свойственной ему назойливостью допытывался, в чём дело, и вывел будущую супругу из себя. Она стала плакать, кричать, что не хочет свадьбы, что не уверена, любит ли Германа
Она глядела на несуразное существо, на это ходячее недоразумение, и думала: как я вообще согласилась? И как теперь выпутываться?
– Что-то случилось? – неуклюже допытывался Герман.
– Нездоровится, – бросила она и презрительно отвернулась. – Душно там. Душная свадьба.
Она отлипла от стены и двинулась без вектора по коридору.
– Полина, стой! – Герман бросился следом. Нагнал в два шага, встал на пути, принялся неловко обнимать. Её затошнило от его прикосновений, запаха одеколона и распаренного потного тела.
– Отстань! Пусти! – Она изо всех сил толкнула его ладонями в грудь.
Он застыл с глазами навыкате, красный как рак, рот нараспашку. А Полина смотрела на него, брезгливо кривясь.
Он перевёл взгляд дальше по коридору. Девушка обернулась. В дверях зала мать Германа – со сжатыми губами наблюдает за сценой. Полина воспользовалась замешательством супруга – скрылась за дверью женского туалета, заперлась.
Привалилась спиной к двери, перевела дух.
Герман дёрнул ручку.
– Дебил, – сказала девушка полушёпотом.
Подошла к закрашенному окну, приподняла платье, с ногами взгромоздилась на подоконник, боком к стеклу. Сейчас бы сигаретку выкурить, а нету…
Верхняя четверть стекла не была закрашена. Полина поглядела на верхушки деревьев, что покачивались на ветру под закатным небом. Вот бы сбежать сейчас туда, гулять по лесным тропкам, а не мариноваться с дегенератами в чадном зале. Если бы она не бросилась с бухты-барахты в новые отношения, а осталась с Костей, такого разнузданного торжества не было бы – Костя парень скромный, не любит подобное. Почему она вообще с ним рассталась? Неужто сиюминутное увлечение Германом могло стать настоящей причиной? Что она в нём нашла? Зачем?
Надо бежать. Точно надо бежать отсюда. И не возвращаться. Завтра же потребовать развода. Спасаться, пока дверца клетки не захлопнулась.
Свалить будет непросто. За дверью туалета дежурит этот унылый дуралей. Не отвяжется, пока в бубен ему не двинешь… молотком…
Что ж. Не сидеть же тут до утра, ей-богу!
Она спрыгнула с подоконника, оправила платье, направилась к двери. Уже потянулась было к шпингалету, когда в узком пространстве между стеной и дальней кабинкой что-то зашуршало.
Девушка обернулась. За край кабинки ухватились две грязные до черноты руки с нестрижеными, заскорузлыми ногтями. Следом показалась чумазая рожа с шальными глазами и клыкастой пастью.
Герман ждал. Униженный, растерянный, готовый ко всему и не готовый ни к чему. Подёргал дверь – заперта. Понял, что ничего не добьётся: пока Полина сама не захочет выйти – кричать, умолять, уговаривать, ломиться бесполезно. Метался, как тигр в клетке. То доставал носовой платок – вытирал взмокшее лицо, то ерошил пятернёй шевелюру, то попинывал носком туфли стену. Когда какая-нибудь гостья выходила из зала и приближалась к уборной, сквозь зубы говорил: «Занято, туалет есть и на первом этаже».
Полина не выходила слишком долго. Герман всё чаще поглядывал на часы, всё истеричнее становилось это глупое движение. Он то и дело останавливался напротив двери – порывался молотить кулаками, орать, требовать, чтоб выходила. Но всякий раз что-то останавливало – наверное, нежелание ещё ниже пасть в её глазах, выставить себя вздорным ничтожеством, бабой в мужской оболочке.
Дверь зала приоткрылась – вновь выглянула мать. Смотрела-смотрела на сына, потом наконец решилась – грузное тело в неприлично облегающем платье выплыло в коридор, направилось к Герману. Тот от стыда стиснул зубы. Придётся сейчас объяснять, рассказывать. Как найти слова…
– Сыночек, – сказала мать, приблизившись. – Что случилось?
Он взмахнул рукой, открыл было рот, чтобы обрушить на неё поток гневных слов, но она примирительно подняла ладони и опередила его:
– Знаю, знаю, это только ваше дело, что там между вами происходит. Но ты и меня пойми – я беспокоюсь. Всё-таки свадьба, гости ждут, а вы скандалить взялись. Что произошло? Только не ори, постарайся спокойно рассказать.
Он шумно выдохнул, сунул руки в карманы.
– Нечего рассказывать. В башке у неё опять закоротило – вот и ведёт себя как идиотка.
– Давай-ка я с ней попробую поговорить, хорошо? Ты не против?
– Да пожалуйста! – Он порывисто махнул рукой на дверь туалета.
Женщина подошла, подёргала.
– Полина, – мягко, вкрадчиво позвала она. – Полиночка-а-а-а-а! Это Раиса Игоревна. Выйди поговорить, будь добра.
За дверью – ни шороха.
– Полчаса уже не выходит? – обратилась мать к сыну.
– Угу, – промычал тот.
– Ох ты ж… – Она аккуратно постучала. – Полиночка, солнышко, выгляни, пожалуйста, нужно поговорить.
Никакой реакции изнутри.
– Полина, скажи хотя бы, что с тобой всё в порядке, чтоб мы не беспокоились.
Нет ответа.
– Плохо дело, – сказала Раиса Игоревна. – Надо вскрывать.
– Зачем? – тупо произнёс Герман.
– Как зачем?! А вдруг ей плохо, вдруг она в обмороке? Пойду к вахтёрше, стой тут.
Вахтёрша только развела руками – изнутри дверь туалета запиралась на шпингалет. Вызвали слесаря – благо жил по соседству. Подвыпивший мужичок, матерясь, стал совать в щель между дверью и косяком какие-то пилки, стамески. Орудовал, потел, пыхтел, ругал жениха, невесту, свадьбу, демократов. Из зала подтянулись Полинины родители, гости. Некоторые воспользовались паузой – стали неловко прощаться и уходить.
Слесарь натужно закряхтел, изогнулся кургузым туловищем, надавил на какую-то волшебную пилку – раздался щелчок.
– Получите-распишитесь! – распахнул дверь. Потом накинулся на вахтёршу: – А я им говорил: на кой хрен шпингалет на общей двери?! В кабинках же шпингалеты надо ставить, а не на вход! Говорил?! Говорил! Ещё как говорил! Так не-е-е-ет же – не прислушались к опытному человеку! Кто ж так делает-то?! – Он покрутил у виска.
Старушка-вахтёрша пожала плечами:
– Я-то тут при чём?..
– С тебя пузырь, жаних! – обратился слесарь к Герману.
Тот проигнорировал, вошёл в уборную. Полины нет.
– Куда она могла подеваться? – удивился кто-то. – Она точно тут была?
– Ну не сам же шпингалет изнутри замкнулся, ей-богу!
Герман, Раиса Игоревна, родители Полины, другие люди раз за разом оглядывали тесное помещение, отделанное плиткой и пахнущее хлоркой. В кабинках пусто, а больше прятаться негде, уборная – гладкая прямоугольная коробка.
Отец Полины, что-то бормоча себе в усы, подошёл к окну, осмотрел внимательно.
– Задраено намертво, – провозгласил.
Раиса Игоревна наконец вышла из себя – встала посреди туалета, руки в боки – как заправский ковбой. Наставила длинный красный ноготь на сына.
– А я тебе что твердила, а?! Я предупреждала, что не надо со свадьбой торопиться? Предупреждала! Мне эта вертихвостка сразу не понравилась! И никогда не нравилась! У неё мозги не на месте!
– Но-но-но! – вклинился Полинин пьяный папаша. Навис пыхтящей тушей над своей свахой. – Вы мне тут не это самое! – Усы намокли от слюны, что летела изо рта.
– Не это самое – ЧТО? – с вызовом бросила та.
– Про дочку про мою такое это самое того этого…
– За языком следите, Раиса… как вас там, – театрально унизила её мамаша Полины.
– Это
– Спокойствие, спокойствие, товарищи, – примирительно произнёс кто-то из родственников. – Всегда есть разумное объяснение. Не могла же Полина испариться. Каким-то образом она из туалета выбралась – значит, надо постараться её найти. Товарищ вахтёр, невеста не выходила из здания? Не видали?
– Не выходила, – откликнулась вахтёрша. – Точно не выходила. Я свой пост не покидала – всё время в вестибюле. Невесту я запомнила – красивая девушка. Если б мимо прошла к выходу, я б заметила.
– Ну вот, – продолжил рассуждать родственник. – Выходит, Полиночка наша где-то в здании. Это упрощает задачу. Давайте искать.
– Какие-то гости покурить выходили, – сказал другой мужчина. – Пойду у них спрошу – может, вахтёр всё-таки отвлеклась, не заметила. При всём моём уважении – всякое может быть, уж не обижайтесь, гражданка.
– Давайте рассредоточимся по этажам и начнём поиски. Кому-то нужно дежурить у входа, чтоб случайно её не упустить. Есть здесь чёрный ход?
– Есть, конечно, для работников, – ответила вахтёрша. – Открывается-закрывается только ключом, больше никак. Чтоб посторонние не совались.
– А он сейчас точно заперт?
– Ну естественно.
– Ладно, пойдёмте искать.
Полина не успела ни вскрикнуть, ни сделать шаг, ни хотя бы шевельнуться. Вид огромной расплывчатой фигуры, что бесшумно выскользнула из-за кабинки, парализовал. В чёрной твари угадывалась женщина – то, что когда-то, наверное,
Видимый мрак оставался непроглядным, зато сквозь тьму звуковую стал по чуть-чуть, пузырчатыми толчками пробиваться свадебный шум. Разрозненные голоса множились, на них постепенно наслаивались рёв музыки, позвякивание посуды, клацанье зубов.
Глаза открылись, но зрение вернулось не сразу. В голове, в самом центре внутричерепного пространства, что-то засело и свербило – назойливо до тошноты. Шея зудела. Полина подняла непослушную руку, дотронулась до раны. Прикосновение обожгло – укушенная кожа надорвана. Зуд иррадиировал – зараза впитывалась в каждую клетку: отравляла, разъедала, омертвляла.
Полина сидела в самом центре стола, но никто не обращал на неё внимания. Гости работали челюстями, как молотильные машины, – пожирали всё, до чего дотягивались, прямо из общих блюд гребли в разинутые рты сервировочными ложками и лопатками. На танцполе люди толкались, бились друг о друга и о стены, гоготали, пары изображали непристойные движения. Всё это походило на сцену из грязной абсурдистской кинокартины, какие стало модно снимать на излёте перестройки. Распаренные тела мельтешили так, что Полина никого не узнавала. К глазным яблокам с обратной стороны присосалась боль – елозила пиявкой.
Зрение сфокусировалось на встрёпанном мужчине напротив. Он пожирал из тарелки что-то красное, волглое. А вон тощая дама с трёхэтажной причёской – подняла вилку с сочным алым шматом, вытянула губы в трубочку, зажмурилась, с наслаждением всосала кушанье. Кровь испачкала губы, потекла на подбородок.
Взгляд Полины стал бегать по столам. Скатерть заляпана красным. На тарелки, блюда, подносы кучками свалена какая-то свежая мерзость. Удушливый запах сырого мяса. Она снова посмотрела на тощую даму с причёской-коконом. Та глядела на неё, окровавленные губы – тонкая нитка от уха до уха. Глаза стеклянные.
Взгляды гостей стали обращаться к Полине. Плясуны один за другим переставали бесноваться – замирали, глядели на невесту, безумные глаза не мигают.
Плоть девушки горела. Каждая клетка стонала от нестерпимого жара.
– Чего они на меня смотрят? – одними губами пролепетала Полина. Повернула голову к Герману. Шейные мышцы затрещали, как тонкое деревце, которое переломили пополам и теперь скручивают, чтобы разделить надвое.
Суженый сгорбился в три погибели над тарелкой – запихивал в рот кровавые ошмётки. Они вываливались обратно вместе с обильной слюной, Герман вновь засовывал, давился, икал, сипел, пускал сопли. Рваная, волокнистая, с синюшными прожилками субстанция. У девушки в глазах болезненно замерцало. Хотя тело застыло в прямом положении, ей казалось, что оно кренится и вот-вот рухнет. Или потолок свалится на неё и раздавит, размажет, разотрёт до состояния вот этих красных ошмётков, что горами громоздятся на блюдах, осыпаются на скатерть.
Герман прекратил жрать, замер, лицо почти погружено в тарелку. Повернулся к Полине. Из улыбающегося рта сочилась вязкая слюна с кровью. Разинул рот, глаза сузились в две чёрные щели. Завизжал фальцетом невесте в лицо, обдавая вонючими брызгами. Она отшатнулась, едва не брякнулась со стула. Остальные вокруг тоже разинули рты, стали визжать. Им вторила, судорожно звеня, посуда на столах.
Полина оглохла. Голова наполнилась ровным, пустым шумом. Девушка кое-как соскользнула со стула и, едва перебирая ногами, направилась к заветной двери. Бежать, бежать, бежать отсюда прочь!
Она захлопнула за собой дверь, упала на колени. Прохладный, свежий, сыроватый воздух. Лицо огладил ласковый ветерок.
Она стояла коленями на земле у дверки погреба. Ронял листья лес, укрытый вечерней мглой сентября.
Пошатываясь, она поднялась на ноги.
Лесная опушка. Поодаль, через лужок, почернелые хаты. Ковыляют, дёргаются серые фигуры. Среди них та жуткая баба из туалета.
Баба остановилась, зыркнула на Полину. Укушенное место на шее вспыхнуло, запульсировало жаром. Земля под ногами заходила ходуном.
Чернота с влажным хлюпаньем поглотила девушку.
Полина очнулась вновь, лёжа щекой на прохладной плитке пола. В носу едкий запах хлорки. Снаружи, за дверью, шум людской суеты. Перебрасываются фразами, снуют, гомонят, ругаются.
Тело больше не зудит и не горит. Оно налилось небывалой силой, мышцы обрели удивительную упругость, готовые сокрушать. Там, где раньше билось девичье сердце, теперь полыхает красный огонь жажды – греет, даёт приятное предвкушение.
Полина облизнулась. Доли секунды ей хватило сообразить:
Щёлкнул сломанный шпингалет. Полина метнулась вверх, спряталась в плесневом углу под потолком, за вентиляционной трубой.
Запах живых сочных тел возбуждал. Но теперь она умеет ждать так, как раньше не умела никогда.
Размашистая свадьба обещала стать ещё веселее, ещё задорнее.
– Невесту ищут, – сказал дядь Володя. – Ох-х-х, недоброе у меня предчувствие… Пойдёмте-ка поможем.
Вся компания послушалась – побросали в урну окурки, отправились внутрь. Там суета, беготня, гомон. Дядь Володя спросил у вахтёрши:
– Что мы пропустили, пока курили?
– Да невеста сбежала, – развела руками женщина. – Зашла в туалет на втором этаже, рядом с банкетным залом, заперлась. Жених ждал-ждал – она не выходит. Стал тревогу бить. Вызвали слесаря, взломали шпингалет, а невесты нету.
– Исчезла из туалета, запертого изнутри, – так? – уточнил бывший милиционер.
– Так, – кивнула вахтёрша.
Дядь Володя повернулся к ребятам, принялся щуриться в пустоту, потирать свои шершавые от щетины щёки.
– Если туалет обыскали, но невесту не нашли… значит, плохо искали! За мной, друзья! – Он бодрой походкой направился к лестнице – горб разгладился, грудь колесом.
Костю обуревало множество чувств. Хихикало в нём и карликовое злорадство – Герман увёл у него Полину, а у самого Германа её, похоже, увёл кто-то другой, причём прямо со свадьбы! Интересно, на что Гера рассчитывал? Неужто ему в голову не приходило, что точно так же, как с Костей, Полина может обойтись и с ним? Ну и остолоп!
С другой стороны, Костя тревожился: а вдруг девушка попала в беду? Полина хоть и дура с одной прямой извилиной в черепе, но стала бы она вот так целенаправленно сматываться с собственной свадьбы? Перед пирушкой выглядела счастливее всех на свете…
А ведь он её когда-то любил. Переживал, что бросила. Не встреть она Германа – вполне могла бы стать Костиной женой. В сердце остался слабо тлеющий уголёк…
Вообще-то сумятица – отличный повод улизнуть домой; а они пусть мечутся, разыскивают. Или напиваются да пляшут дальше. Не так уж она ему дорога, эта вертихвостка Полина, несмотря на всё, что было…
Но проснулся в нём и детективный азарт. Эту загадку надо разгадать! – с задором думал Костя, сам себе удивляясь. Может, это от выпитого? Да уж вряд ли – никогда такого с ним не бывало, а выпил он не так уж много. Обладал дядь Володя необъяснимой харизмой – умел вести людей за собой, увлекать общим делом. Другого такого «командира» Костя мигом послал бы куда подальше. А тут нет. Несмотря на свой забулдыжный вид, бывший мент излучал непреодолимый магнетизм.
Кеша тоже подчинился призыву, ни тени сомнения или недовольства на лице, сплошное воодушевление. У Евы – у той и вовсе глаза загорелись.
Мимо сновали мужчины в пропитанных потом костюмах, женщины, затянутые в платья, как колбаса в череву. «В туалете внизу нету», «На кухне не нашли», «В гардеробе тоже нет», – слышалось со всех сторон.
– Чую, сейчас
– Это ещё почему? – спросил Кеша, торопливо догоняя предводителя.
– Потому что! – почти торжественно ответил тот и больше ничего не сказал.
Они поднялись на второй этаж. Дядь Володя ориентировался как у себя дома, – сразу направился по коридору куда надо, распахнул дверь в женскую уборную. Там никого.
– Ищите! – скомандовал он, не глядя на ребят. Сам стал расхаживать, изучать каждый сантиметр пола и стен, заглядывать в тёмные углы, под подоконник, в кабинки.
– А чего искать-то? – спросил Костя, озадаченно разводя руками.
– Чего-нибудь, золотой мой, – уклончиво ответил старший.
Трое молодых тоже стали вышагивать по туалету.
– Может, её расчленили да спустили в унитаз? – мрачно сострил Иннокентий.
– Такое заняло бы побольше времени, уж поверь мне на слово, – ответил дядь Володя серьёзно, не отвлекаясь от дела.
Ева остановилась в дальнем углу, у решётчатого окошка с мутным стеклом.
– Заприметила что-нибудь? – спросил дядь Володя, не глядя на неё.
– Похоже, – ответила она. Парни подошли, стали смотреть по направлению её взгляда, но ничего не видели.
– Что там? – наконец спросил Костя.
Позади нарисовался дядь Володя и провозгласил так, что все вздрогнули:
– Молодчина! Отличная работа, дочь! Жму твою мужественную руку!
– Да что там такое?! – воскликнул Кеша. – Ничего не вижу!
– Это потому, что ты невнимательный, – снисходительно пожурила Ева. – Вот, смотри. – Она провела в воздухе пальцем дугу от вентиляционного кожуха до границы между побелкой и краской. На побелке виднелись следы ладоней и пальцев, на краске – несколько нечётких белых отпечатков.
– Вон оно чё… – произнёс Кеша.
– Теперь и я вижу, – отозвался Костя.
– Ну-ка, орлы, дайте-ка поближе погляжу. – Дядь Володя стал прилаживаться и так и эдак, сканировать одним выпученным глазом каждый отпечаток. Прижался щекой к стене, заглянул за кожух под потолком.
– Не блестяще, не блестяще, – заключил он, упёр руки в бока и закусил верхнюю губу, глядя перед собой.
– Что не блестяще-то?! – Кеша, судя по насупленному лицу, стал терять терпение.
– Ну как сказать… Много раз ты видал, чтоб люди по стенам и потолку бегали? – Тот лишь развёл руками. – Вот то-то же. Пойдёмте. Она где-то рядом.
– Невеста? – уточнил Костя.
– Невеста-невеста, кто ж ещё. – Дядь Володя медленно, сосредоточенно окинул взглядом всю туалетную комнату, только потом двинулся к выходу. Остальные – за ним.
Все клеточки тела Полины преобразились. Небывалая сила, небывалая гибкость, небывалая лёгкость. Неуязвимость. Она подумала о нормальной человеческой еде – и её чуть не вырвало. Поджаристый картофель, макароны с тёртым сыром, курица, свинина, говядина, заварные пирожные с рыхлым кремом, наливные спелые яблоки – всё когда-то самое вкусное теперь казалось отвратительным.
Полина голодна, хотя сердце её не бьётся. А солнце как раз укатилось за лес, последние его лучи скользнули за край земли. В такие минуты голод усиливается многократно.
Когда туалет опустел, она крадучись двинулась по стене – словно на ладонях и ступнях присоски, как у мухи. Только вот муха долго не живёт – век её мимолётен, быстротечен. А Полина будет жить вечно – если не утратит осмотрительности.
Она чуяла: где-то рядом её братья и сёстры
Приблизилась к двери, осторожно выглянула. И вдруг поняла, что может не таиться, – если сама не захочет, они её не увидят.
Какое самое удобное и спокойное место для
У лестничного марша красный как рак жених слабо отражает атаки разъярённых родителей невесты… кстати, кто она, эта невеста? Полина не может припомнить. Та, что пропала, кажется. Как её зовут-то?.. Пьяный отец оглашает кишку коридора раскатистым басом, тощая мать вопит как сельская кликуша, а жених вяло отбивается. Гораздо напористее контратакует его толстая мамаша. Глаза у всех навыкате, тычут друг в друга пальцами. Ничто вам, слизнякам, уже не поможет. Нету больше вашей Полины.
Это будет самый первый раз – незабываемый, как первый долгий поцелуй любимого, как первый бокал изысканного вина.
– Я ей говорила, ГОВОРИЛА! – кликушествовала мать невесты. – Твердила, что этот мужлан не пара нашей девочке! Не для того мы её растили!
– Выбирай выражения, швабра! – напирала в ответ мать Германа. – У моего сына высшее образование! Диплом с отличием! А ваша эта пр-р-р-роститутка – она что? Дура дурой! Кукла глупая!
Герман отвлёкся от перепалки. Что-то приближалось из полумрака коридора. Он повернул голову. Тень. Бесформенная, блёклая, как…
Дверь в банкетный зал приотворилась – и тут же захлопнулась.
У Германа обмякли ноги. Он тряхнул головой, чтобы отогнать наваждение. Но оно само собой схлынуло столь же нежданно, как пришло.
По лестнице поднялись четверо – затрапезный дядька с сивыми вихрами вокруг лысины, одноклассник Костик, дальний родственник Иннокентий и незнакомая девушка. Вид у всех сосредоточенный, решительный. На участников перепалки даже не взглянули, направились в злополучный женский туалет, из которого бесследно исчезла Германова невеста.
Звериное чутьё не подвело. В банкетном зале пусто, но не совсем. Тарелки с недоеденной пищей брошены как попало, стулья вкривь и вкось. Посреди завонялого изобилия сидят три нагрузившихся мужичка – чья-то деревенская родня. Горячо спорят за очередной рюмкой. И вдруг видят в дверях невесту.
– Оп-па! – воскликнул один. – А тебя все ищут! Ты где пропадаешь?
– На свадьбе так себя вести низя-а-а-а-а! – погрозил пальцем другой.
– Тем более уж на своей, – добавил третий.
– Вздрогнули! – провозгласил первый. – За счастье молодых!
Он потянулся губами к рюмке, а Полина незаметно для всех оказалась рядом: была там – через миг здесь. Ухватила зачинщика за волосы, легко подняла со стула, облизнулась, впилась зубами в артерию. Кровь прыснула, омыла рот тёплой волной с металлическим, но таким живым, пульсирующим привкусом. Полина с наслаждением, какого не испытывала ещё никогда, хлебала живительную влагу, что наполняла её, как сосуд.
Двое других сидели, не в силах шевельнуться. Видели, как хрупкая девушка с чавканьем впилась в шею их товарища. Видели, какая в ней необыкновенная сила. Видели, как нитка кровавой слюны потянулась из уголка её рта. Видели – и ничего не сделали. Не попытались ни остановить её, ни броситься прочь. Их сковал страх, который смешался с тупым неверием в то, что разворачивалось перед пьяными глазами.
Невеста высосала тело досуха, отбросила. Оно врезалось в стулья, шлёпнулось – бескровное, белое, лёгкое. Она вытерла рот и подбородок рукавом платья, взялась за второго выпивоху. Его оставшийся товарищ глядел с обречённостью, с какой телёнок глядит на забойщика.
Второе тело брякнулось мешком, Полина впилась в третье горло. Её стало мутить оттого, что нутро переполнилось чужой кровью.
Кто-то рывком распахнул дверь.
Дядь Володя не по годам резво влетел в зал.
– Живее, живее! – подогнал он своих спутников и плотно закрыл за ними дверь.
Косте подумалось: а не оказался ли я в страшном сне? В противоположном конце столы, скатерти, посуда, еда в беспорядке. Разлиты напитки, алеет свежая кровь. Полина жилистой рукой ухватила за волосы одного из гостей. Тот беспомощно повис, а она зубами впилась в его горло – губы качали кровь, как мощная помпа.
– Что за… – Кеша разинул рот, выпучил глаза.
Не отрываясь от горла жертвы, невеста поглядела на визитёров. Сквозили в том взгляде такая злоба, такая жестокость, такая свирепость, на какие живой человек не способен, как бы безумен он ни был, насколько бы ни деградировал. Взгляд Полины был не людской и не звериный. Был он мёртвый, ледяной. Но он ЖИЛ! Полина и сама была мертва, но ЖИЛА! Под глазами, у рта, висков, на лбу проступили сине-зелёные вены, по которым бежала уже не своя, а чужая кровь.
Костя печёнкой почувствовал, ЧТО перед ним ТАКОЕ. То уже была не Полина. Чёрная сила убила некогда любимую им девушку, но вместе с тем и особенным образом оживила – теперь Полина
В последние годы фильмы про упырей наводнили телевещание, книжонок в магазинах, статеек в жёлтой прессе пруд пруди. Да и давно ещё, в пионерлагере, где Костя мальчишкой отдыхал летом, травили байки про мертвецов-кровососов. Всерьёз он эти фантазии никогда не воспринимал. А тут… вот оно. Живое. Мёртвое. Разыгрался неведомый инстинкт, что передался от предков. Костя на уровне генетической памяти знал,
– Быстрее! – воскликнул дядь Володя. – Ей трудно оторваться, слишком голодная!
– А что быстрее-то? – спросила Ева растерянно. Её трясло. Как и Кешу, и Костю. Только старым милиционером, казалось, не овладел тот особый ужас, который вызвала у остальных тварь, что раньше была Полиной.
– Надо отсечь ей голову – вот что! – Он пошарил глазами в поисках орудия – вокруг закономерно не нашлось подходящего инструмента.
Полина отшвырнула жертву. Тело стукнулось о подоконник, хрустнули, ломаясь, позвонки. Упыриха припала к полу на четвереньках, по-волчьи приподняла башку, хлестнула присутствующих взглядом, оскалилась, зашипела.
Косте и остальным бежать бы, но всех их парализовал тот самый страх, что парализует кролика под взглядом удава и не даёт ему удрать. Всех, кроме дядь Володи.
Нечисть подпрыгнула, ринулась. Но старый оперследователь оказался проворнее – выхватил из кармана черепаху и метнул в Полину, пока та описывала в воздухе молниеносную дугу. Черепаха угодила упырихе в харю – на месте носа и скулы образовался расплавленный дымящийся пролом. Чудовище рухнуло, стало хрипеть, харкать кровью, хвататься судорожно за морду. Кое-как сумело вытряхнуть черепаху из своей головы.
Дверь распахнулась, в зал влетели жених с матерью и родители невесты. Застыли, наблюдая, как то, что недавно было хрупкой девушкой, кочевряжится на полу, выворачивает себе руки-ноги, осатанело ревёт.
– Доченька! – возопила фальцетом мать, но приближаться к Полине не спешила. Папаша и жених тоже не горели желанием прикасаться к твари. По-видимому, всех их обуял тот же цепенящий ужас, что почувствовали Костя, Кеша и Ева.
Перебирая локтями, словно покалеченная саранча, Полина торопко поползла, вскарабкалась к зарешеченному вентиляционному отверстию под потолком. Пальцами вцепилась в решётку, выдрала вместе с шурупами и, болтая голыми ногами, стала втискиваться в чёрное нутро тоннеля.
– Ы-ы-ы-ы! – хрипло тужилась тварь. Вершок за вершком втискивала своё брюхо, что раздулось и болталось. Оно натягивалось, краснело – наконец треснуло: ноги исчезли в тоннеле, а на стену и пол хлынули литры крови. Топоток затих в недрах здания.
– Ну дела… – только и сумел вымолвить Костя.
– Ещё какие, – вяло отозвался Кеша. Лицо его из пунцового стало болезненно-серым, словно он вот-вот брякнется в обморок.
Присутствующие с трудом оторвали ошалелые взгляды от кровавого пятна, что сгустками сползало по стене.
– Что это?! – вопросил Герман не своим голосом, глядя то на дядь Володю, то на сверстников. – Она… это… как…
– Ну, что я тебе могу сказать, дорогой жених. – Дядь Володя сочувственно похлопал его по плечу. – О благоверной своей можешь забыть. Нету её больше. Та тварь теперь вместо неё. И пока не оттяпаем гадине башку, будет шнырять по окраинам да высасывать кровь из тех, кому не повезёт. Это нечисть, самая натуральная нечисть! С полвека назад они орудовали в деревне прямо на этом самом месте, потом затаились, впали в спячку из-за недостатка питания. А на днях их тайное логово растревожили. Вам троим я рассказывал в подробностях, – обратился он к своим молодым соратникам. – Надеялся, обойдётся, а не обошлось ни хрена.
– Но Полина-то тут при чём?! – воскликнула мать Германа, разводя руками.
– Ей не повезло. Твари находятся в этом здании. Как только Полина осталась одна в туалете, её обратили. Гады здесь, вокруг. Причём могут прятаться даже на самом видном месте. Близится ночь – они активизируются, наливаются свежей силой.
– Доченька моя! – Мать невесты беспомощно прислонилась к стене и, завывая, съехала на пол. Супруг бесполезно суетился рядом, бормотал себе в усы. Герман сгорбился, спрятал лицо в ладонях, родительница его приобняла. Из этой четвёрки она лучше всех владела собой. Возможно, втайне радовалась, что судьба избавила её от нелюбимой невестки, пусть и столь кошмарным способом. Она с самого начала была уверена: счастья в их дом глуповатая вертихвостка не принесёт – только разлад и беды.
У Кости в голове крутились колёсики – частички мозаики складывались, выстраивались в картину.
– А эти трое точно мертвы? – спросил он у дядь Володи и указал на трупы мужиков, которых Полина высосала.
– Вот эти двое – точно, – ответил дядь Володя. – А третий… Мы её прервали.
Он обогнул столы, бегло взглянул на два трупа, задержался у третьего. Костя, Кеша и Ева тоже подошли. У мужика дёрнулась скула, мигнул глаз.
– Вот же чёрт! – воскликнул дядь Володя. – Он обратился! Надо рубить! А нечем…
– Сейчас принесу. – Ева вышла из зала – никто не успел у неё ничего спросить.
По зданию разнёсся переливчатый, протяжный звук, похожий не то на пение, не то на вой сирен. Вызывал противную дрожь – хуже, чем от ножевого скрежета по стеклу.
– Вот она, завыла, тварь, – сказал дядь Володя, шаря взглядом по стенам и потолку. Звук доносился из лабиринтов внутренних коммуникаций. – Ты! Тебя как звать? – спросил бывший мент у Кеши.
– Иннокентий, – ответил тот.
– Кеш, давай-ка пулей пробегись по этажам, вели всем до единого собраться здесь. Объясни, что милиционеру нужно опросить каждого в связи с пропажей человека. Гляди в оба, чтоб ни одна падла не сбежала. Если на крыльце кто курит – тоже гони сюда. Хворостину дать?
– Э-э-э-э… – совсем уж опешил Иннокентий.
– Шутка, – пояснил дядь Володя и звонко хлопнул парня по плечу. – Поторапливайся. Как всех сгонишь – скажи вахтёрше, пускай двери запрёт. И запасной выход проверит. Не забудь проконтролировать. Станет ерепениться – сошлись на меня: мол, товарищ оперследователь велел, не обсуждается.
– Есть! – взял под козырёк Кеша и исчез за дверью.
По коридорам стал разноситься его молодецкий голос:
– Граждане, пройдёмте в банкетный зал, пожалуйста, будьте добры. Милиционер желает всех опросить. Это не займёт много времени, стандартная процедура при пропаже человека.
В зал стали стекаться недоумевающие люди – кто-то молча, кто-то возмущался.
– Дядь Володь, – обратился к начальнику Костя. – А зачем они нам тут? Не лучше ль, наоборот, прогнать их по домам и никого не впускать? Меньше людей – меньше шансов, что Полина ещё кого-нибудь высосет.
– Давай-ка в уголок отойдём, дружочек, – ответил тот. Они встали в углу, и он принялся объяснять: – Видишь ли, какая штука. Полину эту вашу кто-то ведь укусил. И этот кто-то вполне может до сих пор находиться в здании. И даже среди гостей. Я, более того,
Костя задумался и бестактно ответил:
– Кроме вас, никого.
Дядь Володя склонил голову – изобразил шуточную обиду.
– Ах ты паршивец! Ладно, согласен, вид у меня не слишком-то презентабельный в последние годы. А других странных гостей не приметил?
– В чём странность, собственно, должна выражаться?
– Упыри не едят обычную еду – хотя бы в этом, например. Ну, почти не едят. Человеческая пища им противна. Это как если б тебя или меня заставить жрать сырое мясо. Или свежую кровь пить. Тебе приятно было бы?
– Бр-р-р-р-р, – поморщился Костя. – Приятного мало, пожалуй.
– Ну вот видишь. А у них наоборот. Ты тушёную картошечку уплетаешь за милую душу, а им это как пенопласт жевать. Для виду порой поклюют с тарелки, но всерьёз кушать, как обычные люди, не могут. Видал ты тут таких? Попадались на глаза?
Костя задумался и припомнил:
– Вроде видал. Семейка во-о-он там сидела. Мужик толстый, баба тоже жирная, трое детей – два пацана и девочка. Все упитанные свинюшки, как на подбор.
– В чёрных похоронных костюмах? – уточнил дядь Володя. – Мужик – бородатый, как будто с лубочных картинок?
– Вот именно, – подтвердил Костя.
– Я тоже обратил внимание. Сидели, глазами стреляли. Полные тарелки еды перед ними, а им хоть бы хрен – даже не притрагивались. Хотя, казалось бы, должны б за десятерых наворачивать. Но всё-таки полной уверенности у меня покамест нет, нужно всех собрать и убедиться. К тому же могут быть и другие, которых мы с тобой не заметили.
Они вдвоём глядели на прибывающих. Странная семейка пока не явилась.
Вошёл солидный мужчина преклонных лет в дорогом костюме. Холёное лицо гладко выбрито, седые волосы уложены.
– Товарищи мои дорогие, – заголосил он с порога, аристократически жестикулируя. Остальные расступились при этих его словах, как море перед Моисеем. – Это что за самоуправство, а? Меня, многолетнего руководителя Облгосстроя, какой-то нетрезвый субъект весьма юного возраста, как скотину в стойло, сгоняет сюда, чтоб некий якобы милиционер меня допросил. Это что творится-то?! Кто тут милиционер?
– Ну я, – бросил дядь Володя.
Руководитель Облгосстроя оценивающе оглядел его с ног до головы, поморщился. Затрапезный вид и нелепый малиновый пиджак не внушили высокому чиновнику доверия.
– Ваше служебное удостоверение, будьте любезны, – потребовал важный гость.
– Слышь, я тебе щас такое служебное удостоверение покажу – век помнить будешь! – отрезал дядь Володя.
– Да что вы себе…
– Заткнись и сядь!
Чиновник повиновался – грузные телеса невесомой пушинкой опустились на стул. Сделался тише воды, ниже травы.
Вернулась Ева. Принесла поварской топорик для разделки мяса. Небольшенький, но увесистый, остро наточенный. Протянула дядь Володе.
– Вот это ты молодчина, дочь, – похвалил тот, принимая орудие.
Вновь из вентиляционной шахты донёсся вой, что пробирал до нутра. Все смолкли, съёжились. Даже самые возмущённые ментовским произволом закрыли рты.
– М-м-У-У-у-у! – словно бы в ответ промычал третий труп, недососанный. Моргая вразнобой, рыгая, порыкивая, он попытался подняться на четвереньки, но снова распластался.
– Скоро оклемается, – сказал дядь Володя. – Надобно рубить башку, пока не поздно. Потом труднее будет. Дерзай! – Он всучил топорик Косте.
Тот опешил. В глазах потемнело, во рту пересохло.
– А я-а-а-а… – принялся отнекиваться он. С одной стороны, опасную нежить нужно обезвредить. С другой, мозг никак не хочет соглашаться, что перед тобой тварь, которой среди людей не место. С виду-то человек! Даже если бы упырь не шевелился и не издавал звуков, а был самый что ни на есть обыкновенный неподвижный труп, всё равно Костю жизнь не готовила проводить столь радикальные хирургические операции.
А нежить меж тем понемножку приходила в тонус – стала сучить ногами, корчить рожи. Распахнула глаза – за веками лишь пожелтелые белки. Костя всё стоял, с тупым замешательством наблюдал за метаморфозой.
К его величайшему облегчению, дядь Володя отобрал у него топорик, склонился над живым мертвецом и с размаху рубанул по шее. Чуть промазал – отсёк ещё и подбородок. Новый удар – уже точнее, дело почти сделано. Упырь выпучил жёлтые глаза, разинул пасть, стал хрипеть. Ещё удар – голова отделилась. Крови – лишь несколько капель.
По залу прокатился всеобщий возглас ужаса и непонимания.
– Товарищ командир, все ваши указания выполнены! – бодро возвестил Кеша, прикрывая за собой дверь.
– Входную группу заперли? – спросил дядь Володя.
– Так точно.
– Чёрный ход?
– Заперт.
– Все здесь?
– Все, кого сумел найти. Вот, даже поварих привёл. – Кеша кивнул на перепуганных белохалатных работниц. – В каждую дверь заглянул. Вахтёршу внизу оставил дежурить.
– Молодец! Садись, пять!
– Да вы человеку голову отрубили! – выкрикнул из зала какой-то смельчак.
– Сейчас объясню, что происходит. Всё узнаете. – Дядь Володя за волосы поднял отрубленную башку, демонстрируя собравшимся. – Граждане, прошу вашего внимания! Взгляните: казалось бы, я отсёк голову человеку. Все вы наверняка так и думаете. Однако вы не совсем правы. На момент рубки, так сказать, это был уже не человек, а упырь, кровосос.
– Чего, твою мать?! – возмутился кто-то.
– Да-да, всё именно так, как я говорю. Взгляните: крови по линии отруба почти нет. На полу тоже. Присмотритесь, какие у него глаза. Сплошь жёлтые. Вы такое когда-либо наблюдали у обычных мертвецов? Вот то-то же. Теперь внимание на зубы. – Он орудовал топором, как указкой. – Вот вы, женщина, что видите? – ткнул он кончиком топорища в направлении ближайшей дамы.
– Острые, – сказала та.
– Сектор «Приз» на барабане! Бывают у людей такие заострённые зубы? Правильно – подобное невозможно. И мы имеем дело НЕ с результатом искусственной заточки – это видно невооружённым, так сказать, глазом.
Нижняя челюсть у отрубленной головы отвисла, вывалился синюшный язык.
– Уа-а-а-аы-ы-ы-ы-ы…. – не то завыла, не то заплакала голова.
Дядь Володя, даром что подготовленный ко всему на свете, вздрогнул – отшвырнул башку в угол. Та стукнулась о стену, потом о пол.
– Что и требовалось доказать! – объявил он. – Мы столкнулись с редким, но крайне опасным явлением, которое не поддаётся доводам формальной логики и, так сказать, диалектико-материалистского мировоззрения. Пробудилось зло, что десятилетиями дремало в земле. Увы, я вынужден констатировать: невеста, наша Полиночка, которую мы все любили, пала жертвой вампиризма, а от неё уже и этот мужчина… не знаю, как бишь его.
– Абсурд! – насмешливо-перепуганный выкрик из зала.
– Нет, это правда! – поддержал дядь Володю Костя. – Нас тут несколько человек, кто видел, во что превратилась Полина.
Ева и Кеша стали энергично кивать в подтверждение.
– Герман, подтверди, – призвал Костя. – Ты ведь тоже видел.
Тот раскачивался на стуле, сгорбившись и обхватив ладонями взъерошенную голову. Ничего не ответил, словно бы и не слышал.
– Моя дочь, наша любимая дочурка, превратилась в УПЫРЯ! – заревел, как раненый зверь, Полинин отец, потрясая красными кулаками. По щекам, усам, бороде, струились дорожки горьких пьяных слёз. – Я сам тому свидетель! Моя жена свидетель! Сущий кошмар! – Он упал на стул и зарыдал в голос, а его тощая супруга сидела неподвижно, с приоткрытым ртом и глазами навыкате.
Снова вой из вентиляции. В ответ крякнула из угла отрубленная голова.
– Слышите? – сказал дядь Володя. – Это Полина. Вернее, то, чем она стала, бедная девочка. Мы не успели её обезвредить. Упыри горазды на всякие штуки, которых обычные люди не умеют. Именно поэтому ей удалось спрятаться в туалете так, что никто не сумел её обнаружить. Когда оттуда все поразбежались, она пробралась в банкетный зал. Трое мужичков мирно выпивали, никого не трогали. Она их высосала – двух досуха, третьего не успела – мы пришли. Потому он обратился в упыря. Отрубить ему голову было необходимо, иначе сейчас отлавливали бы, а это не так-то просто. И опасно.
Все стали озираться, перешёптываться.
– А Полину-то кто укусил?
– Вот это я сейчас и пытаюсь выяснить. В здании уже был по меньшей мере один упырь, пока гости развлекались. Потому прошу каждого предельно внимательно посмотреть на своих соседей. Во-первых, мне нужно знать, кого не хватает. Во-вторых, попытайтесь вспомнить, кто из гостей удивил вас странным, неестественным поведением. Любая деталь может оказаться полезной. Именно для этого я велел собрать всех здесь и запереть входные двери. Если упыри сбегут – весь микрорайон, а то и город окажется в страшной опасности. Пока милиция примет меры, твари будут убивать. А кого-то и обращать в себе подобных.
– А вы сами-то кто? – последовал вопрос. – Не милиция разве?
– Вот именно! – возглас поддержки. – Нам вон тот увалень сказал, что вы милиционер. Что же выходит – не милиционер?! Самозванец?!
– Да-да, тёмное дело, – закудахтала какая-то женщина.
– Граждане! Я милиционер, оперативник, в годы службы немало проблемных дел раскрыл. Награды имеются, грамоты. Честно скажу: сейчас я в отставке, на пенсии. Но поскольку меры нужно принимать без проволочек, я взял на себя такую ответственность – заметьте, с риском для своей безопасности и даже жизни. Говорю это на случай, если кто опять возьмётся меня попрекать. Да, сейчас я занимаюсь самоуправством. Но, поверьте, для нашего с вами общего блага. Мне самому оно бы и даром не надо – пекусь о вас и ваших детях. Чтобы дело не переросло в массовую резню. К тому же с явлением я хорошо знаком – с нечистью сталкиваться доводилось. Как бы вы стали объяснять суть происходящего милиционерам, которым в практике такого не попадалось, а? Сдаётся мне, поехали бы ближайшим рейсом в дурдом. Так что не надо возмущаться – следуйте моим указаниям, и все останутся в живых. Надеюсь, понятно объяснил?
Он прошёлся взглядом по залу. Многие неохотно, но всё же понимающе закивали, другие предпочли просто отмолчаться.
– Так вот, – продолжал дядь Володя. – Эта неприятная, так сказать, ситуация, может вылиться в десятки и даже сотни жертв. Нам такое не надо, согласитесь. Итак, давайте все напряжём мозги и вспомним, были ли среди гостей люди со странностями. Или, может быть, они сейчас здесь – такое тоже не исключено.
– Я знаю! – пьяно выкрикнул дядька с гнилыми зубами. Вскочил и, шатаясь, указал на мужика напротив. – Вот упырь самый настоящий! Мало того что денег мне задолжал, так ещё и ведёт себя чудно́ – все выпивают, а он трезвенник х… – За этим последовал поток матерной брани.
– Да ты с ума спятил, дурень! – возмутился трезвенник. – Я тебе вернул тот долг, только ты вдрызг был – вот и не помнишь. Сам, поди, пропил и забыл, скотина!
– Я тебя щас!.. – Пьяница кинулся было на трезвенника, но женская рука ухватила его за рукав и лёгким движением усадила со словами:
– Сиди уж, позорище!
Поднялся гомон.
– Граждане, отнеситесь к моей просьбе серьёзно, я с вами не шутки шучу!
– Я помню странных людей, – сказал подросток лет пятнадцати.
– Слушаю, – откликнулся дядь Володя.
– Во-о-о-он там сидели мужчина, женщина и трое ребятишек. Вроде толстые, а ничего не ели. Один раз мимо меня прошли – от них запахон шёл, как от кота дохлого.
– Во-во! – сипло подхватил древний старичок, сухой, как осенний лист. – Я етих чартей тож узнал. Думал, обознался, старай пень, а оно вона чаво выхо́дить! – Он стал взволнованно жевать губами, бормотать невнятицу.
– Они вам знакомы, дедуля? – спросил дядь Володя.
– Дык конечно! Я с йими у водно́й дяревне жил.
– Это в какой же?
– Рябчук.
– Репчук?
– Рябчук, Рябчук, – закивал старик. – Вот прям тута она стояла, дяревня-то наша. Мястечко захудалоя было, ох-х-х-х, захудалоя, пропашшая-а-а-а-а-а…
– И в какие годы вы, дедуля, знавали ту семейку?
– Да-а-а-а-авным-давно. Годах у тридцатых ишшо.
Дядь Володя присвистнул.
– Ничего себе…
– Дед из ума выжил, сказки рассказывает, – выкрикнул кто-то из гостей. – Шестьдесят лет уж прошло! Эти тогда ещё не родились. Мужику да бабе лет по сорок, не больше.
– Помню я йих, помню, – произнёс старик твёрдо. – И дятишак йихних тож помню хорошо. Молодой я тода был, лет уж много тому, а помню. Помню!
– Ну вот, я ж говорил! – воскликнул скептик.
– А вы, товарищ скептик, считаете, упыри могут стареть? – обратился к нему дядь Володя.
– Э-э-э-э-э-э-э… – замялся тот. – А как по-другому-то?
– Каким образом, по-вашему, живой мертвец может состариться? – Голос дядь Володи сделался стальным, как у самого строгого в школе учителя.
Скептик лишь развёл руками да похлопал ртом, как рыба.
– Продолжайте, дедуля.
– Оне кулаки у нас были, кулацкое сямейство. Хозяева́, значить. Скотины много дяржали, батраков. Лавку дяржали у дяревне, гадость всякую втридорога продавали. А чаво простому человеку делать-то, ежеля больша и купить негдя окрест, окромя как у тэй лавке?! Советской власти гадили. Зато набожнаи, у церькву ходили – во как. Дятишки у йих противныя были дюжа – хамы хамскаи. Зато набожнаи, у церькву ходили, крястилися – во как! А тут, значить, советская влась-то за кулаков крепко взялася – и усё, кончился на йихней вулице праздник. Мы, батраки, дюжа радовалися. Ликовали прям! Токо вот загвоздочка вышла. У ту ночь, када за неми пришли, оне усе попропали. Вломилися, значить, ребяты, у дом у йихняй, а тама нико́го. Постели тёплаи, харьчи на столе, а дома нико́го – смекаешь, да? И чердак увесь облазали, и подвал, и погряб, а нету нико́го. Усю дяревню обыскали, уверьх дном перевярнули, перепотрошили. Всяк под подозреньем – кажднай двор, каждная сямья. Усе подвалы обрыскали, усе погреба, усе чердаки, х кажднаму под печку залезли. А нихто мироедов ентих прятать и ня думал – что ты, что ты! Ни в жисть! Искали йих долго – в лясу, увозля речки, увязде, игде токо можно. Не нашли даж слядов никаких. А потома, как поуспокоилося, страннаи вешши стали пройисходить. Видали сямейку кулацкаю то тута, то тама. Всем кагалом – впятером. Хто у тямныть у лясу припоздал – за теми кралися, лица синяи да блястяшшаи. Ну, то есь светются. Идёть сябе пара дявиц поздно с танцав – а ети-то за йими кра́дутся. Те – бяжать. Ково-йто мёртвами потома находили, без ядиной кровиночки у теле. Понятно, вуби́тай табе ентого не расскажеть, да вот есля одно с другим совтыкну́ть – оно то на то и сложится, усё как надо сойдётся.
– То есть вы утверждаете, – спросил дядь Володя после паузы, – что семейка из пяти человек… кстати, как их фамилия – напомните?
– Рябчук йихная фамилия. Так и есть – Рябчук.
– Репчук?
– Рябчук.
– РЕП-ЧУК?
– РЯБ-ЧУК.
– То есть почти так же, как название деревни?
– С давных врямён йихная фамилия у нашай дяревне была самая зажитошная.
– И как, по-вашему, вышло, что они упырями сделалась?
– Я во как разумею. Тута близ дяревни хутор был у лясу – во-о-о-о-о-он тама. – Дедуля ткнул артритным пальцем в окно. – Ну, не то шоб хутор, а так – йизбушка. Тама ведьма орудовала. Страшная – бох свидетель. – Старик перекрестился. – Морда чёрная, волосья у грязи! И вот она не то сама вупырихою была, не то якшалася с вупырями. Так вот я чё разумею – значить, Рябчуки ети прознали, что йих арестовывать собираются, да снюхалися с ведьмою, чтоб она йих у вупырей обратила. Када смерьти ня миновать, что ищо останётся? Токо принять как есть – или у вупыря обернуться. Выхо́дить, у бога-то оне ня верили на самом-то деле, ети Рябчуки, у церькву токо для виду ходили. Али, мож, верили, да вумирать дюжа ня хотели. Вот и мёртвыя оне, выхо́дить, а усё равно живуть. Так-то.
В потолке и стенах послышался частый-частый топот. Словно рой гигантских насекомых побежал. Здание наполнила какофония из злобненького детского смеха, воя, карканья, сиплого лая. Звуки затопили зал – лились потоком ниоткуда и отовсюду сразу.
Собравшиеся дружно ахнули, засуетились, повскакивали с мест.
– Граждане, только без паники, ради бога! – заголосил дядь Володя.
Его никто не хотел слышать. Сработала цепная реакция: сначала одни, потом другие, потом третьи, а потом все в беспорядке повалили к выходу. В дверях образовался затор. Кто-то упал, по нему прошлись десятки подошв. Раздавались крики боли, отчаяния, страха. Люди грязно ругались, умоляли, дрались, напирали. На всеобщий гам наложился сатанинский вой из вентиляционных ходов, от которого содрогались стены. Ева закрыла уши ладонями.
– Ребятки, не убегайте хотя бы вы – ради всего святого! – обратился дядь Володя к соратникам, стараясь переорать шум. – Вы мне нужны! Дело надо довести до конца!
Костя и Кеша кивнули, наблюдая за происходящим, а Ева вряд ли слышала – так и стояла, закрыв уши и зажмурившись.
Треснул дверной косяк – створки вместе с коробом рухнули. Взметнулось облако цементной пыли. Вся шальная свадьба хлынула из зала и, давя друг друга, повалила вниз по лестнице, а упыри в коммуникациях притихли.
– Не люди, а зверьё, – тихо произнёс Костя. Впервые он видел толпу, объятую животным страхом, неуправляемую, чертовски опасную для самой себя.
– Такую бы энергию, да в конструктивное русло, – сказал дядь Володя.
– Что делать будем? – спросила Ева.
– Если парадные двери каким-то чудом уцелеют, нужно запереть их снаружи, а перед тем пустить газ и поджечь здание.
– Упыри сгорят?
– Надежда есть. Их тут, видать, много – рубить головы мы с вами даже вместе не справимся. Они молниеносны, как пантеры. Могут на короткое время даже становиться почти невидимыми. Так что запереть и поджечь – дело самое верное, хоть и тоже не сто процентов гарантии. Пойдёмте!
Слева чуть дальше по коридору ничком лежала тучная женщина в вульгарном платье. На ней восседал мальчишка лет шести в старомодном костюмчике. Присосался, чавкал, судорожно глотал кровь. Не отлипая от источника питания, поднял мутные глаза, поглядел на четвёрку.
Дядь Володя достал черепаху, двинулся к упырёнышу. Тот оторвался от артерии, прильнул по-паучьи к телу, что колыхалось под ним, как холодец, оскалился, стал пятиться. Ему в лоб угодил обух топора. Малец опрокинулся, стал мотать головой, разбрасывая кровавую слюну. Черепаха приземлилась ему на грудь, встала в боевую стойку, вытянула шею, зашипела мертвяку в морду. Тот пискнул, стукнулся затылком о пол и затих. А рептилия продолжала шипеть – грозно, громко, даром что сама размером с кулачок.
– Очуметь, – сказал Кеша. – Получается, черепаха – это оружие против вампиров?!
– Ещё какое, – ответил дядь Володя.
– А я думал – крест, чеснок…
– Это да. Но больше всего они черепах боятся – как огня. Почему – не знаю. Вон, видите, этого аж парализовало. А черепахи – наоборот, воинственность свою при них выказывают. А те им ничего сделать не могут. Однако черепаха особенно действенна, если под рукой хороший топор!
– Я хотела ему в лобешник лезвием зарядить, – сказала Ева, – как в фильмах показывают… но уж как сумела.
– Это ты в целом правильно, – оценил предводитель. – Лучше так, чем никак. – Он взял топор, собрался было отсечь маленькому мертвецу башку.
– Стойте! – остановил Костя. – Дайте мне!
– Хе-хе! Таки созрел?
– Надо ж когда-то лишаться девственности. – Косте всё ещё было не по себе, но он приладился, прицелился, рубанул раз, другой, третий – голова отделилась. Черепаха перестала шипеть, успокоилась. Дядь Володя бережно убрал её в карман. Ева и Кеша зааплодировали.
– Молоток! – похвалил Иннокентий.
– С тобой не пропадём! – добавил Ева.
– Руби теперь бабе голову, – скомандовал дядь Володя. – Давай, не тушуйся.
Костя сглотнул слюну, сморгнул фиолетовые круги, подошёл к тётке, что распласталась лицом вниз. Тут оказалось сложнее – мощная шея с трудом поддавалась лезвию, а при каждом ударе женщина дрыгала конечностями.
– Ты не смотри, что она дёргается, – приободрил его дядь Володя. – Она уже наполовину упырь, с нею кончать надо, иначе сама за нас возьмётся.
Кое-как Костя справился с задачей, утёр пот со лба.
– А теперь марш все вниз, на кухню, – приказал милиционер. – Открываем газ!
Лестничный пролёт перед первым этажом перекрыло раскоряченное тело. Над ним склонился Герман – гладил бездыханную мать по волосам, ронял слёзы.
Четвёрка остановилась.
Вот тебе и свадьба, подумал удручённо Костя. Хотел парень обзавестись новой семьёй, а в итоге утратил и ту, что была.
– Что случилось? – спросил дядь Володя.
Герман поднял заплаканное лицо:
– Затоптали, суки! – и заскулил, как брошенный щенок. Все потупили взоры. – Понеслись по лестнице как сумасшедшие! Мама упала, а они все… ублюдки… знай себе бегут – будто ничего не случилось… Всё эта мразь виновата, Полина! Жалею, что с нею познакомился. А ведь могло сложиться совсем по-другому. Не будь этой свадьбы – мама была бы жива! Выйди я в тот день минутой раньше – мы бы разминулись и ничего б не случилось. Не успел на автобус – двери у меня перед носом захлопнулись. Жду следующего. И тут она – в коротком платьице, со своими глазами этими… ТУПЫМИ! – Он исказил голос и раздвинул пальцами веки, кривляясь. Привалился спиной к перилам. – Я засмотрелся. Такая точёная, хрупкая, беззащитная. Дальше – опять роковая случайность. Может, я бы просто полюбовался и через минуту забыл. Но тут у неё ломается каблук…
– Герман, надо уходить, – перебил его Костя. – Тут опасно.
Тот не слышал, продолжал:
– Подхватил её на руки, донёс до скамейки. Она удивилась, но тут же приобняла меня, хотя мы даже имён друг друга не знали! Я забыл все свои дела. Напитывался ею, как нектаром. Грянул ливень, мы встали под козырёк подъезда, целовались долго-долго. Потом я нёс её туфли, она шла босиком по лужам. Боже, я готов был не просто целовать, а облизывать те чёртовы туфли, пить из них, как из золотого кубка, хотя это всего лишь обувь, которая внутри небось ещё и попахивала. Но влюблённый мужчина – дурак. Безнадёжный дурак! Сколько раз я обещал себе не бросаться больше с головой в этот омут, держать эмоции в узде, быть осторожнее! Без толку. Каждый раз одно и то же. И вот куда меня это привело.
– Герман… – мягко обратилась к нему Ева, но он не слушал.
– Было много признаков, что спутался я с ветреной девкой. Хотя бы – что она одним днём закрутила со мной и бросила Костю. – Он кивнул на одноклассника.
– Вот этого, что ли?! – воскликнул Кеша, указывая на товарища большим пальцем.
– Да, это про меня, – подтвердил тот.
– Ну дела…
– И не говори, – подхватил дядь Володя. – Та ещё «Санта-Барбара».
Костя зыркнул сперва на одного, потом на другого: мол, заткнитесь оба. Герман продолжал:
– Да и потом много всякого. Взбредёт ей дурь в башку – перестаёт отвечать на звонки. Стали жить вместе – ни с того ни с сего, без слов, пропадёт на сутки. С ней как на пороховой бочке! Мама предупреждала, что плохо кончится… Вот тебе, пожалуйста!
– Герман, золотой мой, давай-ка уходить. – Дядь Володя бережно взял его под локоть, поднял со ступеньки. – Маме уж не поможешь, а тебе жить дальше. Ты молодой, у тебя многое впереди. Вот тебе сигаретка для успокоения. – Сунул ему в зубы сигарету, поджёг. Тот сделал затяжку, закашлялся. Поддерживаемый дядь Володей с одной стороны, Евой с другой, отправился вместе с ними на кухню. Пока добирались, рассказывал:
– А сегодня… вот опять же – случайно, по щелчку! – что-то ей в голову взбрело – аж в лице переменилась. Я её уже хорошо изучил. Понимаю, что жалеет она о свадьбе. Нагрубила мне, закрылась в толчке. Ну а потом… вы знаете. Убью суку! Клянусь, слышите?!
– Непременно, – обнадёжил дядь Володя.
Кухня тесная, три поварских плиты – четыре конфорки каждая. Дядь Володя выкрутил ручки. Газ стал заполнять помещение. Ева закашлялась, прикрыла рот и нос воротом.
– Теперь уматываем! – скомандовал дядь Володя.
Они подхватили Германа под руки и поспешили к выходу. По пути милиционер распахнул дверь без таблички. Маленькое помещение со столом, шкафом, стиральной машиной, гладильной доской. В шкафу на полках наглаженные скатерти, шторы, салфетки. Дядь Володя смахнул их на пол, включил в розетку утюг, бросил в ту кучу.
В вестибюле никого – вахтёрша, видать, унесла ноги раньше гостей, парадные двери оставила нараспашку, потому они уцелели. Дядь Володя обошёл вахтёрский пост, пошарил в ящиках, вынул железную цепь с амбарным замком. По вентиляционным каналам прокатился вой, заполнил здание.
– Чуют, твари! – торжествовал охотник.
Они вышли, он сомкнул створки, обмотал ручки цепью, навесил замок.
– А если в окно выскочат? – спросил Кеша.
– Будем молить бога, чтобы этого не случилось, – ответил опер. – У них инстинкт – если не способны противостоять опасности, то не бегут, а прячутся. Так что забьются или поглубже в вентиляцию, или в подвал… хотелось бы так.
В вестибюль потянулись слои дыма – сперва жидкие, редкие, потом всё гуще.
– Лучше, наверное, встать подальше, – сказала Ева.
– Твоя правда, – согласился главный.
Они отошли на другую сторону площади, к торцу дома, во дворе которого заседал молодняк, – судя по задорным крикам, за вечер тусовка основательно нагрузилась.
На микрорайон опустился мрак осеннего вечера. Через один зажглись фонари. Редкая машина, ощупывая фарами асфальт, проезжала по волнистой дороге. По площади метался тощий ветерок. Прилавки стояли голыми, пустыми скелетами. Лишь у одного на лавочке сидели отец и мать Полины. Убитые горем, они разом постарели – поникли, сгорбились. Муж неуклюже обнимал жену, которая погрузилась в глухой ступор.
– Дядь Володь, – обратился Костя, – а вы друг какой семьи-то? Жениха или невесты?
Тот помялся-помялся и признался:
– Да никакой. Так пришёл.
Все уставились на него.
– А-а-а-а… э-э-э-э… – силился Костя задать следующий вопрос, но не смог сформулировать.
– Это нетрудно, когда гостей много, – пояснил дядь Володя. – Жених и его родственники посчитали, что я от невесты, а другая сторона – наоборот.
– Хитро́, – оценила Ева. – И зачем?
– Я вам уже рассказывал про находку экскаваторщика. Узнал я про это – и в голове сразу сложилось. Упыри не могли уйти далеко – обычно прячутся рядом с родными местами. И не могли не заявиться на первую же свадьбу, что гуляют поблизости. Свадьба для упыря – обряд особый. Приходят, морок напускают – люди от этого теряют рассудок, странно себя ведут, а порой такие штуки выкидывают, за которые потом весь остаток жизни стыдно. Вот, к примеру, отец жениха возьмёт да ни с того ни с сего учинит драку с новой роднёй, а то и с самой невестой. Свалка, вопли, плач, мольбы, увечья. Когда смута – упырь ею упивается. Кровь для него – основное блюдо, а горе людское – приправа. Наблюдает, ухмыляется, зубки языком поганым облизывает.
– И что, новые обращённые получаются? – спросил Костя.
– Когда получаются, когда нет. Зависит, опять же, сколько крови выпить, я уже упоминал об этом. Если досуха – человек умрёт. Ежели половину или около того – тогда уж обратится. А если меньше – становится мерзкий, сварливый, непутёвый. Появляются у него поганые привычки. Начинает вредничать, самым близким подгаживать, подличать. И с годами хуже. Под старость, ежели доживёт, его уж никто терпеть не может, все отстраняются. Или ждут, чтоб поскорей помер. Что-то человеку от упыря передаётся, но не сверхъестественные способности. Гадкие черты характера – вот что. А хорошие черты – наоборот, подавляются. Тоже по-своему вампир делается, но другого уровня – энергетический. Так-то. Но больше всех на свадьбах любят гулять упырьи мамаши.
– Это кто такие? – спросил Костя.
– У упырей – как у муравьёв. Есть вот, к примеру, деревня. Первым упырём в ней становится обязательно баба. Мужик или ребёнок первым – никогда. Она вербует себе свиту – других упырей, которые за нею везде следуют и подчиняются. И эта самая главная упыриха в какой-то момент решает подготовить себе смену – чует, что слишком долго ходит мёртвая по свету, что скоро час её пробьёт – или башку ей оттяпают, или сожгут. И готовит себе преемницу в лице невесты. А может и нескольких подготовить – тогда будут они становиться мамашами в порядке живой очереди, так сказать. Одна из строя выбыла – следующая обращённая на её место встаёт. И эту иерархию у упырей никто никогда не нарушает. У них – как у насекомых, инстинкты безотказно работают. Как муравей-солдат или муравей-рабочий ни в жизнь не осмелится делать того, чего ему не положено природой, так и упырь – всегда всё как заложено, и не иначе.
– Выходит, королевой может стать только невеста со свадьбы? – спросил Кеша.
– Чаще всего. А может и так быть, что какой-нибудь старый залежалый упырь, у кого вся семья перебита, очнётся на болоте, тяпнет девицу – тогда она становится мамашей и создаёт себе семью из односельчан или соседей. Упыриные повадки знать – это целая наука.
– Упыреведение, – усмехнулся Костя. – Вампирология.
– А вы-то всё это откуда знаете? – спросила Ева.
– Отдельная большая история. Вот как-то раз…
– Ах ты ублюдок, иди сюда, я тебя удавлю! – истошный вопль. Мать невесты очнулась от ступора – бросилась на неудавшегося зятя, вцепилась ногтями в лицо.
– Дочурку мою угробил, подонок! Я предупреждала: не пара он тебе, не пара! Не послушала – и вот к чему пришло! Ах ты…
– Угомонись, дура! – муж принялся оттаскивать её, а она никак не оттаскивалась. На помощь подоспели Костя с Кешей, но костлявая словно клещами вцепилась в парня. Ненависть к нему раскрыла всю силу её немолодого, но жилистого, крепкого тела.
– Только недотёпа вроде тебя мог такое допустить! – визжала она пилой.
– Сука ты, у меня там мать погибла! – орал ей в лицо Герман, которому в глаза летели слюни. – Отцепись, падла!
За стеклянными дверьми полыхнуло. Здание сотряс низкий рокот. Окна первого этажа вылетели, наружу выплеснулись горелые ошмётки штор и мебели. Конструкция осела. Внутри заревел пожар, охватил этаж.
– Доченька-а-а-а-а-а-а-а-а! – завопила мамаша. – Она та-а-а-а-а-а-ам! Спасите её, пожалуйста-а-а-а-а-а-а-а! – Бросилась к дядь Володе, словно тот был библейский святой-чудотворец.
– Увы, доченьке вашей уже не помочь, – ответил он, аккуратно отстраняясь. Пристально глядел на здание, что выгорало изнутри.
В языках огня метнулся силуэт. Тело стукнулось в запертые стеклянные двери. Ещё, ещё. Настойчивее, яростнее. Раздался визг похлеще, чем до того издавала безутешная мамаша, – разлетелся стаей перепуганных ворон.
– Упырь, – пояснил дядь Володя, не отрывая взгляда от входной группы.
Ещё удар. Толстенные стёкла, что раньше каких только пьяных натисков не выдерживали, теперь треснули, рассыпались в осколки. Наружу ринулся толстяк в горящем пиджаке. Завизжал, упал, покатился. Следом из дверей, как из драконьего рта, с рёвом высунулся и убрался обратно мясистый огненный язык.
Осатанело катаясь, толстяк погасил на себе одежду. От неё повалил едкий дым. Упырь вскочил, растопырил пухлые ручки. Костюм местами прожгло, одна штанина болталась драной тряпкой. Борода сгорела, обнажила уродливый, словно обрубленный, подбородок, но узнать мужика было нетрудно – отец семейства Рябчуков.
Из двора на площадь заявились несколько шатающихся субъектов – в затрапезных куртках, растянутых трико. Местный бомонд. Стали наблюдать.
Упырь уставился на дядь Володю, зарычал по-собачьи. С криком «Ах ты и-и-и-и-ирод!» кинулся к нему. Тот наставил на толстого черепаху. Рептилия вытянула шею, зашипела. Горелый отпрянул, засучил ручками-ножками, тоже зашипел. Заметил компанию праздно слоняющихся парней – кинулся к ним, завывая. Сбил с одного бейсболку, схватил за волосы, вгрызся в шею. Сочное чавканье, брызги крови.
Дядь Володя бросился парню на выручку. Кореша жертвы растерялись. Зато из подворотни прибежали пятеро других с обрезками арматуры наперевес. Они оказались шустрее дядь Володи – подскочили к толстяку и, пока тот, закатив глаза, упивался кровью, обрушили на него серию хлёстких ударов. Один из нападавших снёс ему полчерепа. Упырь отцепился от жертвы, пошатнулся, упал на задницу, ошалело вращая оставшимся глазом. Финальный удар превратил остатки головы в кашу из серой бескровной плоти. Рябчук икнул и плюхнулся ничком, раскинув руки.
– Эт чё тут происходит-то, а, мужики? – вопросил один из парней, почёсывая репу.
– Ничё хорошего, – сказал Кеша. – Этот-то уже жмур или покамест не очень? – Пнул носком туфли жертву, что лежала на боку, не шевелясь.
– Э, слышь, пёс!.. – попёр на него мордоворот с арматуриной в лапе.
– Тихо-тихо! – умело успокоил его дядь Володя. – Ти-и-и-и-и-ихо… Спокуха. Не лезь вперёд батьки. – Склонился над трупом, пощупал пульс. – Не дышит. Но это пока. Вернее, дышать-то он точно не начнёт, но… и быстро же толстый его до упыря дососал… придётся рубить башку.
– Чиво-о-о-о-о?! – не унимался тупой бугай.
– Послушай, сынок. – Дядь Володя выпрямился, поглядел мордовороту в глаза. – Не кипишуй зря. Не надо.
– Слышь, это… млядь… а ты кто такой, чтоб мне говорить…
– Мент я поганый – вот кто! – проревел дядь Володя тому в рожу.
– Гы-ы-ы-ы-ы! Не похож. Чем докажешь? Ксиву покежь!
У дядь Володи глаза стали колючими, как сталь на морозе.
– А я тебе, быдло вонючее, доказывать ничего не собираюсь, – произнёс он так тихо, словно не было вокруг гомона голосов и шума пожара. – Я тебе сделаю больно по-другому. Как твоя бабка поживает?
Дылда словно бы сдулся – плечи опали, шея сжалась гармошкой.
– Думаешь, ту грядку на даче никто никогда не раскопает? Ошиба-а-а-аешься, оч-ч-ч-чень ошибаешься, друг мой ситцевый. – Дядь Володя ловко ухватил противника за грудки. – Слушай сюда! – прошипел ему прямо в нос. – Или ты сейчас берёшь вот у этого джентльмена, – глазами указал на Костю, – топор и отрубаешь своему дружку голову, или все… ТЫ ПОНЯЛ, СУКА, ВСЕ! – Он встряхнул деревенщину. – ВСЕ узнают, что ты, ничтожество, убил свою бабку из-за сраных ста рублей и прикопал на ДАЧНОЙ ГРЯДКЕ! – Последние слова дядь Володя проорал так, чтоб слышала вся округа. – Во-о-о-он там, за микрорайоном. Садовое товарищество «Надежда». Надежду Тимофеевну добрый внук прикопал в садовом товариществе «Надежда». Как символично, правда, урод?!
– Я всё сделаю, всё… – залепетал бывший герой. – Только скажите…
Дядь Володя разжал пальцы.
– Костян, вручи-ка ему топор.
Костя протянул топорик. На лезвии танцевали озорные отсветы пламени.
– Да с… с… с… с к-к-к-к-какой СТАТИ?! – возмутился визгливо другой гопник, что был ещё пьянее, чем его товарищ. – Зачем голову-то рубить, падлы вы конченые?! Не дам! Не позволю! Это мой кореш с детства, черти вы безродные!
– Я тебе объясню, зачем, – ответил спокойно дядь Володя. Засучил рукава, поплевал на ладони, ухватил мёртвого за шиворот, поднял в полный рост. Встряхнул так легко, словно держал в руках манекен. Поставил лицом к самому упёртому. Тем временем орава гопников, как хитрые коты к добыче, подкрадывалась всё ближе с явным намерением отрезать чужакам пути к отступлению.
Мёртвый почуял свежую кровь. Мышцы коченеющего лица дёрнулись, глаза приоткрылись. Глазные яблоки – сплошная синюшная муть. Челюсти разомкнулись, обнажились острые зубы. Тварь зверино подёргала ноздрями, принюхалась. Скрюченные лапы потянулись к корешу. Тот неуклюже отшатнулся.
– Ну дела… – произнёс кто-то из гопников.
– Да чё тут творится-то вообще?! – вякнул другой.
– Это вампиры! Как в фильме! Я смотрел по видику! – воскликнул третий.
Дядь Володя отпустил мертвяка – тот брякнулся, вяло попытался ползти. Упыриное тело наливалось силой.
– Руби, пока не поздно, дурак! – заорал Кеша на увальня.
Тот неуверенно принял топор из Костиных рук.
– Давай-давай, не тушуйся, – взялся подначивать Костя. – Ему уже не поможешь. Зато можешь помочь живым. И себе в том числе.
– Да не могу я! – взмолился тот. – Меня ж закроют за такое!
– Не закроют, – заверил дядь Володя. – Как только первые утренние лучи – самые едкие – коснутся тела, оно обратится в горстку золы – невозможно даже будет распознать, что это был человек. А вот за кое-что другое тебя посадить вполне могут. И если ты, гнида, через секунду не выполнишь, что тебе говорят, я лично тобой займусь – в покое не оставлю, пока не добьюсь десятки строгача минимум!
– А давайте-ка лучше я! – азартно провозгласил другой кореш усопшего. Выхватил из рук приятеля топор. Рубанул три раза, приговаривая: – Раз уж такое дело… Раз уж он вампир… – Голова покатилась под прилавок. – Не зря я с малых ногтей у деда в деревне дрова рубил!
– Молодчина! – похвалил дядь Володя. Встал лицом к шпане, что полукругом обступила охотников на упырей, приготовился было произнести агитационную речь. Его прервал жуткий вой на три голоса со второго этажа горящего ресторана.
Все повернули головы.
– Второй этаж не горит, – заметила Ева. – А первый почти выгорел. Твари пережидают на втором.
– Да, пожалуй. – согласился дядь Володя. – Огонь на верхний этаж распространяться не спешит. Так что
Он ринулся огибать здание. За ним – вся команда, а позади – гопники с арматурой. Вдалеке заголосили, приближаясь, сирены – пожарные, милиция, «скорая».
С задней стороны из окна банкетного зала посыпались водопадом осколки. Срывая шторы, наружу выскочило чудовище на четвереньках с несоразмерным телу двойным горбом. Описало дугу, приземлилось на обочине у леса. На четвереньках – старик, что ранее поведал историю про Рябчуков. Глаза вращаются, как на разболтанных шарнирах, губа отвисла, изо рта тянется слюна. А то, что в движении виделось горбами, оказалось пассажирами, что взгромоздились деду на спину. Спереди – Полина с проплавленной мордой и в изодранном платье, сзади – тощая баба с лицом коричневым, как прошлогодняя яблочная падалица по весне.
Все трое зашипели на преследователей, как дикие кошки. Ведьма шлёпнула старика по заду – он лихо развернулся и понёсся вихрем вверх по дороге – быстрее любого бегуна, быстрее автомобиля.
– Мёртвые едут быстро, – сказал дядь Володя. Упыри-беглецы уменьшились до размеров крошечного пятна, скрылись за изгибом. – Теперь уж не догоним, – посетовал отставной мент. – И где их искать?..
– Вы говорили, они прятаться любят, – сказала Ева. – Я тут жила с родителями недолго. Лет четырнадцать мне было. Мы с ребятами школу прогуливали – ходили туда, наверх. Там на отшибе недострой посреди поля. Больше прятаться толком и негде.
Дядь Володя обратился к гопникам:
– Господа, придётся нам у вас позаимствовать арматуру. И топорик верните.
– Да эт пожалуйста… эт сколько угодно… да на здоровье…
– А с вами можно, а? – спросил кто-то.
– Лучше приберитесь на площади – оттащите трупы в дворы. Утром от них останется только пепел. Ментам скажите, что ресторан загорелся, больше ничего не рассказывайте.
Местные согласно покивали.
– Поторопитесь, менты уже на подходе. Пойдёмте, ребята.
– Я с вами, – сказал Герман. – Дайте мне тоже оружие.
Они поднимались по дороге. Дядь Володя не спешил – шёл прогулочным шагом.
– Может, нам бы побыстрее? – предложил Кеша.
– Наоборот, – ответил начальник. – Лучше атаковать ближе к утру, аккурат перед первыми рассветными лучами. Они будут нам в помощь.
– Так почему же не перебить гадов днём, когда они в анабиозе?
– Нам как раз нужно застать их ещё бодрствующими. Поверьте, даже в голой бетонной коробке они сумеют спрятаться для дневной спячки так, что ни в жизнь не отыщешь. Факт, тысячу раз подтверждённый. В общем, некуда торопиться.
– Как черепашка себя чувствует? – поинтересовался Костя.
– Живее всех живых. – Дядь Володя бережно вынул бронированного помощника из кармана. Черепаха лениво водила головой, осматривалась.
– Надо бы ей кличку какую дать, – сказал Костя.
– Пусть будет… Дракула! – предложила Ева и озорно захихикала.
– Дракула – гроза вампиров, – хохотнул Кеша. – Оригина-а-а-ально!
– Дядь Володь, – обратилась к предводителю девушка, – раз у нас много времени, расскажите, как вас раньше угораздило с упырями столкнуться?
– Расскажу, отчего ж нет, – охотно согласился он. – Вот как было дело.
Чтобы скрываться и партизанить, нет мест лучше брянских лесов. В наших краях до сих пор остались природные островки, куда десятилетиями не ступает нога человека. А где нет людей, там порой селятся
Стоял жаркий, душный июль 1976 года. Служил я тогда следователем органов внутренних дел. Сижу в райотделе, потею, бумажки из стопки в стопку перекладываю, как вдруг вызывает меня по телефону начальник. Захожу к нему, он за своим столом. Немолодой, грузный, залысины от пота блестят, очки на кончик носа приспущены по-деловому.
– Садись, Владимир Сергеевич, – кивает на стул напротив. Когда он вот так приглашает садиться – сразу смекаешь: дельце предстоит серьёзное.
Я уселся, он закурил, предложил папиросу и мне. Я поблагодарил, но курить не стал.
– Помнишь посёлок Пальцо?
– Помню-помню, – ответил я. – Наши банду кассовиков там накрыли.
– Верно, – кивнул тот, щурясь от дыма. – В составе Пальцо есть обособленные селения при участках торфоразработок вдоль Белобережской узкоколейной дороги. Одно из таких – посёлок Тридцатый участок, он же Пальцо-тридцать. Людей мало: торф весь выработали – кто в колхозе покамест работает, те и живут, остальные в другие края подались. Место глухое, медвежий угол. Неподалёку деревня Зайцев Двор, тоже в лесах затерялась, но покрупнее, чем Пальцо-30. Двое детей пропали – один в Зайцевом Дворе, другой на Тридцатом. Между селениями километров семь, за каждым свой участковый смотрит. Нужна посильная помощь и координация. Вот тут подробности. – Он подтолкнул ко мне по столу тощую папочку. – Собирайся, выезжай в Белые Берега. Ещё успеешь на последний поезд до Пальцо. Твоя остановка – платформа «Двенадцатый километр». Оттуда с версту по лесу на север до Тридцатого участка. Пальцовский участковый договорился, чтоб тебя лесничий на ночлег пристроил. Ты калач тёртый, как действовать – знаешь. Дерзай.
На такие случаи у меня на работе в шкафчике всегда лежал джентльменский набор: походная одежда, рюкзак, смена белья, всё для водных процедур, перочинный нож, прочая бытовая мелочёвка.
Ввечеру добрался до Белых Берегов, там до вокзала узкоколейки. Вокзал – одно название: платформа да пара будок деревянных, одна из них – билетная касса. На платформу стягивались измученные жарой граждане. Поезд прибыл из Пальцо битком, зато обратно народу не так много – мест на деревянных сиденьях хватило всем.
Состав тронулся и сразу углубился в лес. Вагон наполнился посвежевшим предвечерним ветерком с ароматами хвои и трав, а заодно жирными оводами да слепнями, что свободно влетали и вылетали на ходу.
Я единственный сошёл на «Двенадцатом километре» – захолустном полустанке посреди болотистого смешанного леса. От комарья и прочей кусачей твари рябило в глазах. Дорога в посёлок грязная, разбитая, ухаб на ухабе. В ямки накиданы палки да ветки – хоть как-то подлатать. Местами колеи мягкие от болотной влаги. Сплошная низина на километры и километры – боязно представить, как тут по весне половодье бушует.
Я пересёк по настилу русло ручейка, миновал поселковое кладбище с кривыми-косыми надгробиями, вышел на улицу: с десяток приземистых домишек, между ними покосы да огороды. Посреди улицы бревенчатое здание с крыльцом. Окна-двери заколочены, в крыше прорехи. Был, видать, дом культуры с библиотекой, да стал ненужным. Рядом краснокирпичный постамент без памятника. Кое-где выглядывают из травы остатки фундаментов: те жители, что перебрались в другие места, свои дома разобрали да увезли.
Навстречу мне худая пожилая женщина в цветастом платье и платке – с любопытством глядит на чужака. И так голову повернёт, и эдак – словно бы вещь диковинную разглядывает. Улыбается доброжелательно. Я поздоровался, сообщил, кто я, откуда, зачем. Спросил, где живёт лесничий. Женщина улыбнулась: лесничий тот – муж её.
Звали её Матрёной Гавриловной. Повела меня к ним в дом. Вскоре явился и хозяин, Иван Иваныч, – высокий, статный, седой, с выбритым лицом. Заведовал лесом, приглядывал ещё за дорогами, полустанком, кладбищем, братскими могилами.
– Мать, – обратился он к жене, когда мы перезнакомились и всё что нужно каждый о себе сообщили, – ты гостю-то порассказала ужо, как дела-то обстоят?
– А, да не, покамест не успела, – ответила та.
– Наш-то малец возвернулся, – сказал Иван Иваныч.
– Вернулся домой? – удивился я.
– Ну. Двое суток не было, а сегодня нарисовался. Днём с огнём сыскать не могли, а тут на́ тебе – сам явился. Из лесу вышел как ни в чём не бывало. Раненько с утра – солнце еле-еле проклюнулось. Я в эти часы уж на ногах – вот первым его и увидал. Поспрошал, чего как, а он, бледный как смерть, и говорит: я, мол, дедуля, по ягоды пошёл да заблудился. Я его к матери и отвёл за ручку. Она от счастья сама не своя. Заглянул чуть попозжа справиться, всё ль хорошо, не съездить ли поездом в Пальцо за фе́ршелом, а она говорит: не, дела – порядок, мальчонка уморился, спит. Я к ним больше и не заходил, а они из дому не показывались. Девка вторым беременная, понял? А муж ейнай погиб пару месяцев тому на поле – сеялку испытывали, да что-то там стряслось нехорошее – его и убило насмерть.
– А девочка из Зайцева Двора вернулась? – спросил я.
– Того не знаю, – развёл руками старик.
– Вы участковому сообщили, что нашёлся малец?
– Аккурат перед вашим приездом встретил Степана, он с покоса на телеге сено вёз – я ему записку и вручил. По моему разумению, он должен бы уж добраться до Пальцо, передать участковому. Ежели не заглянул по дороге выпить с кем…
– Давайте-ка ужинать, пока щи горячие, – говорит хозяйка.
Хлебая щи, я прокручивал в голове услышанное. Итак, один из пропавших детей вернулся жив-здоров. Выходит, два подряд исчезновения в одной местности – не система, а простое, хоть и маловероятное, совпадение… скорее всего.
Едва я прикончил порцию, тут же попросил Иван Иваныча отвести меня к дому, где вернувшийся малец жил с матерью. Матрёна Гавриловна порывалась было угостить меня добавкой, но я вежливо отказался – объяснил, что на службе, рассиживаться некогда.
Лесничий привёл меня к нужной хате. Дверь открыла упитанная молодка на шестом с виду месяце беременности – звать Василисой. Я назвался, представился.
– Спит Петька, – сказала она, стоя на крыльце. Впускать меня в дом не торопилась. – Цельный день уж. Как явился – поесть ничего не поел, только молочка пару глоточков. Говорит: мама, мол, уморился, спать хочу. Я спрашиваю: Петенька, у тебя, может, болит что? К фершелу, может, поедем? А он: нет, мамочка, я просто дюже уморился, постели́ мне. И глазки трёт кулачками. Ну, я его и уложила. Пока засыпал, спросила, чего в лесу повидал. Говорит, мол, ничего – плутал-плутал, а потом выплутал-таки к дому. Вот и вся история.
– Можно на него взглянуть? – попросил я тоном, который не допускал отказа. Мне казалось странным, что ребёнок спит весь день. У него уже должен был разыграться волчий аппетит – растущий ведь организм.
Мать меня, конечно, пустила, но с подозрительной неохотцей – будто что-то скрывала.
Мальчишка действительно крепко спал, посапывал во сне. Больным не выглядел. Окошко закрывала сложенная в несколько раз холстина, прибитая к раме мелкими гвоздями. Василиса щёлкнула выключателем – под потолком зажглась лампочка.
– Для чего окно задрапировали? – поинтересовался я вполголоса.
– Да Петька попросил, – ответила хозяйка. – Говорит: мамочка, мне свет в глазки бьёт, занавесь. Я занавесила, а занавески-то от солнца считай что и не спасают. Он давай хныкать: мол, жарко, глазки режет, косточки ломит. Ну, я и пригвоздила холстину. Тогда поуспокоился, уснул.
Хотя беседовали мы у детской кроватки, мальчик никак не реагировал.
– Очень странно, – сказал я. – На вашем месте я бы всё-таки показал его врачу. Мало ли – змея укусила или ягоды какие не те съел, грибы.
Мы распрощались с хозяйкой и покинули дом.
– До Зайцева Двора семь километров? – уточнил я у Иваныча.
– Без малого.
– Прогуляюсь, пожалуй, пока время до заката есть.
– Дело хорошее, – одобрил старик. – Курточку токмо накинь, а то комарья у нас тута видимо-невидимо. И оводы тоже лютуют – мама не горюй. Край кровососов!
– Что за памятник стоял на этом постаменте? – поинтересовался я, когда проходили мимо заколоченного дома культуры.
– Дак Сталин стоял, – ответил лесничий. – Лет пятнадцать как сняли. Прибыли по разнарядке с району, сковырнули, а постамент оставили. Взамен скульптуры не дали. Хоть бы Ильича прислали иль бабу с веслом – всё покрасивше, чем тумба голая.
В Зайцев Двор вела накатанная дорога. Местами многовато песка, но шлось в целом бодро. К вечеру от болот потянуло прохладцей – жара спадала, лес остывал. А вот комарья да всяких кусачих мух и вправду до чёрта налетело – не обманул лесничий. Чертовски удивительно, как таким полчищам хватает в лесу пропитания! Чудна ты, мать природа, на разные выверты горазда!
Зайцев Двор оказался крупнее, кучнее и оживлённее Пальцо-30. На завалинках беседовали старички да старушки, у прудика резвились детишки, слышался отовсюду деловитый деревенский шум – молоток, топор, пила, блеянье коз, перекличка соседей.
С подсказками жителей отыскал я нужную хату. На лавке у крыльца усатый мужичок цедил папиросу. Рядом, сложив руки на коленках, женщина с измождённым лицом.
Я поздоровался, представился.
– Слава богу! – всплеснула руками женщина. – Хоть из центра человека прислали!
Я сообщил, что мальчик из Пальцо-30 нашёлся. Попытался их обнадёжить:
– Значит, вашу девочку тоже вряд ли кто-то похитил. Тоже, скорее всего, заблудилась.
– Ох-ох-ох! – сокрушался отец семейства. – Не пошла бы она одна средь ночи в лес тайком от нас! С мужиками всю округу обыскали. Да что толку! – махнул рукой.
– Попытаюсь что-нибудь сделать, – пообещал я. – А где участковый-то ваш?
– Во-о-о-о-он в том доме живёт.
Участковый оказался парень бойкий, но зелёный. Ну и, честно скажем, темнота крестьянская до мозга костей. Проку мне от него выдалось мало – он всё больше пересказывал, что и так все знали, да руками разводил.
Солнце закатилось за горизонт, потому не стал я долго с участковым разговоры разговаривать, двинулся обратно. К ночи вернулся на 30 участок. О том, что я к нему приближаюсь, возвестили истошные крики. Какая-то гражданка визжала во всю мощь своих недюжинных связок. Собеседница пыталась отвечать в той же манере, но в сравнении выходило слабовато.
Напротив ДК, у освещённого крыльца хаты Василиса и какая-то соседка ожесточённо спорили, а о чём – того я уразуметь не смог. Слова понимал, а в единую картину они складываться не желали. Василису было не узнать: уперев руки в мясистые свои бока, она напирала грудью на противницу, та шаг за шагом пятилась. Глаза у Василисы вылезли из орбит, рот раскрывался широко-широко, а голосила она так, что даже меня, тёртого калача, брала оторопь.
– Ну что, вернулся, Владимир Сергеич? – голос из темноты. Иван Иваныч наблюдал в сторонке за разгоревшимся скандалом.
– Вернулся, – ответил я. – Что у вас тут стряслось?
– Не поделили чего-то, видно. Василису я такой прежде не примечал. Всегда спокойная девка была, уравновесистая. А щас вон – как кликуша.
– Та-а-а-а-ак, бабоньки! – прервал перепалку я. – Прекращаем базар. Час поздний, люди отдыхают. Порядок не нарушаем, а не то отконвоирую вас в кутузку внеплановым рейсом, – говорил я полушутливо. – Расходимся по домам. Расходимся, расходимся, не задерживаемся! Поторапливаемся!
Василиса смерила меня презрительным взглядом, ушла молча. Другая баба, бормоча слова возмущения, тоже двинулась восвояси.
– Чертовки, – сказал Иваныч, когда мы остались вдвоём. – Одно слово – бабы. Баба – она как: то человек человеком, а тут р-р-р-раз – взбрыкнёт, и уж не узнаёшь её совсем. Как словно подменили! Ладно уж, шут с ними… Девочка в Зайцев Двор возвернулась? – спросил он с надеждой.
– Увы, нет, – ответил я. – Так что, видать, завтра продолжу вас доканывать.
– Да эт пожалуйста, сколько угодно, – искренне заверил лесничий. – Ладно, пойдём уж в хату. На боковую пора.
Спозаранку, первым поездом, надо было смотаться в Пальцо, встретиться с тамошним участковым, расспросить – таков порядок, – а по результатам решать, как быть дальше.
Когда проснулся, хозяева уже чаёвничали. Я пожелал доброго утра, вышел на двор. Умылся ледяной водой из рукомойника, окатил торс, обтёрся полотенцем, почистил зубы. Вернулся в дом – сытно позавтракал блинами со сметаной. Иван Иваныч отбыл по лесным делам, а я двинулся на полустанок.
Пальцо – посёлок, в чей состав административно включены Пальцо-30, Пальцо-52 и Пальцо-66, хотя и не примыкают к нему. Изначально, в двадцатые годы, главный посёлок назывался Пальцо-77 и главным не был, а только потом разросся да остальные к себе присоединил. Название – в честь лесного урочища. Где то урочище – сейчас уж никто не вспомнит, зато посёлки имя это сохранили.
Головное селение – большое даже само по себе, без анклавов. Работают торфопредприятие, локомотивное депо, баня, столовая, ДК, школа. Прямиком со станции я направился в пункт милиции. Дорогу спрашивать не пришлось – все пути вели в центр.
Встретил меня участковый по фамилии Смирнов – высокий, подтянутый парень.
– А, товарищ следователь! – обрадовался он, пожимая мне руку. – Здравствуйте, здравствуйте! Мы вас ждали. Мне вчера сообщили, что наш, пальцовский мальчик нашёлся. Так что, видать, не доведётся нам с вами вместе поработать.
– Зато девочка в Зайцев Двор не вернулась, – ответил я. – Поговорить точно нужно – вдруг что полезное от вас узнаю.
– Пойдёмте-ка в сельсовет, там побеседуем, – пригласил участковый.
Сельсовет ютился в том же здании, с другого торца. Внутри нас ждали двое: крупная женщина с высоким бюстом и, несмотря на жару, в плотно запахнутом пиджаке – секретарь парткома – и маленький мужичок с лицом мученика – председатель сельсовета.
Встретили меня радушно, предложили чай и сушки.
– Ну, хотя бы один из двоих нашёлся! – вздохнула секретарь парткома. – Уж думали грешным делом, началось сызнова то, что в конце сороковых было.
– А что было в конце сороковых? – спросил я.
– Тоже дети пропадали. Один, другой, третий по окрестным деревням.
– Так и не разобрались тогда, в чём дело, – добавил глава сельсовета.
– Я тех времён не застал, не родился ещё, – сказал Смирнов, – но наслышан.
– И никаких зацепок? – спросил я.
– Совсем никаких, – ответила секретарь. – Кто-то считал, что детей похищают. Грешили на людоедов – после войны голодно, сами знаете. Но вслух о том говорить не принято. Чтоб при победившем социализме – и людоедство? Я и сама ни на грамм не верю. Тут болота кругом – видать, в них всё дело. – Она неуверенно пожала плечами.
– Несколько детей из разных деревень, – взялся я рассуждать вслух. – Местность одна, но пропадали каждый по отдельности – так? Значит, не болото виновато…
За окном затарахтел автомобильный двигатель – «запорожец», судя по звуку. Машина остановилась у здания, где проходила наша беседа. Послышался частый топот женских башмачков к двери участкового пункта.
– Батюшки, да где ж он делся-то?! – встревоженный женский голос.
Смирнов подошёл к окошку, выглянул.
– Тут я.
Визитёрша подбежала к окну. Белокурая, тоненькая как тростинка, с наивными глазами девушка в скромном платьице. На личике тревога.
– Ой, батюшки! Ой, господи боже ты мой! – задыхалась она.
– Привет тебе, Анастасия Павловна, – поздоровался Смирнов. – Что стряслось?
– Товарищ Смирнов! – заверещала она, не здороваясь. – Девочка у меня пропала!
«Вот те раз!» – подумалось мне.
– Поподробнее? – попросил милиционер.
Анастасия Павловна принялась сыпать обрывками фраз.
– Так, – прервал Смирнов. – Выдохни. Ещё раз выдохни. Теперь говори.
Она сбивчиво объяснила, что произошло. Муж по первым петухам отбыл на работу. Анастасия, учительница в летнем отпуске, хлопотала по хозяйству и подметила, что шестилетняя дочка слишком долго не выходит из своей комнаты. Заглянула – кроватка пустая. Тогда вспомнила, что ранним утром, только светало, поднялась она и обнаружила: дверь входную запереть на крючок забыли, когда спать укладывались. Но теперь выходило, что не забыли, а девочка ночью поднялась и покинула дом.
Семья жила в Пальцо-52, четыре километра от Пальцо головного. Пара улиц, магазинчик, кладбище да пассажирская платформа. Лес на том участке особенно сильно заболочен. Анастасия подняла на уши всех, кто по работам не разъехался. Местные посёлок обыскали, лесные тропки поблизости прочесали – девочка не нашлась.
– Что ж, – заключил Смирнов, лоб его прочертила глубокая морщина, – Владимир Сергеич, придётся вам задержаться. Вовремя вы прибыли. Поедемте.
Анастасию Павловну привёз на драндулете её пожилой сосед. Мы трое погрузились в прокуренный спичечный коробок. Автомобильчик вырулил из Пальцо, дальше осторожно пробирался по ухабистой дороге. Вскоре показались первые хаты.
Дом Сологубских – фамилия семьи – стоял в центре, на перекрестье двух улиц, и выделялся среди других: небольшой, но новенький, опрятный, с резными наличниками. Под окнами цветничок, грядочки с лучком, укропом.
Осмотрели детскую. Хозяйка утверждала, что ничего не трогала. На подушке вмятина от головки. Одеяльце беспорядочно сбито в сторону окошка, под которым стоит кровать.
– Прежде чем уйти, девочка, похоже, посмотрела в окно, – сказал я. – Что-то – или, скорее, кто-то – привлёк её внимание. Возможно, позвал. Пойдёмте-ка поглядим снаружи.
Тылом дом примыкал к болотистому перелеску. Земля мягкая – я сразу нашёл, что искал.
– Следы! – объявил я, рассматривая находку.
– Босые, – сказал Смирнов. – Тонкие ступни. Похоже, женщина.
– Угу, – согласился я. – Или подросток.
– Это что же получается?! – ужаснулась Анастасия, прижимая ладони к щекам. – Мою Женю кто-то выманил и похитил?!
– Пока рано утверждать, – уклончиво ответил я, чтобы её не расстраивать, хотя она попала в точку. – Будем разбираться. Идите в дом или посидите на крыльце, Анастасия Павловна. Нам нужно тут поработать.
– Но… – попыталась возразить она.
– По незнанию можно случайно уничтожить что-нибудь важное. Идите, пожалуйста.
Она повиновалась, а мы, стараясь ничего не затоптать, отправились по следам туда, откуда явился злоумышленник – или, скорее, злоумышленница. Тропинка кончалась у озерца за несколькими высокими деревьями. Вокруг озерца топи да хмызник. У берега дощатый причалец. Там следы и начинались.
– Хм… – Смирнов почесал затылок. – Словно из воды вышла. Кикимора, что ль?
– Того и бойся, – отозвался я. – Сюда следы не возвращаются. Значит, девочку увели в другую сторону. Пойдёмте.
Анастасия сидела на лавочке под козырьком крыльца, сложив ладони на коленях, и тихонько плакала. В то самое время, когда подошли мы, с соседней улицы явилась древняя старуха в просторных чёрных одеждах и с сучковатым костылём. Ни дать ни взять монахиня с полотен прошлых веков. На вид лет сто, не меньше.
– Что, доченька, ребятёночек твойный пропал? – сочувственно обратилась она к Анастасии, не обращая внимания на нас.
Та кивнула.
– Опять
–
– Чисть, – бросила та, не глядя на меня.
– Чисть? – переспросил я. – Подробнее можете рассказать?
– Голодной Чистью то место зовётся. Заманивает, завлекает детей. Ребятёнок можеть уйтить навсегда, но иногда оне возвращаются. Тогда только держись! Больше не знаю ничаво, – почти сварливо добавила она, пресекая попытки дальнейших расспросов. Развернулась и слишком бодро для своего видимого возраста убыла восвояси.
– Кто такая? – спросил я.
– Баба Прасковья, – ответил Смирнов. – Ей с сотню лет. Не понимает, что несёт.
Чёрное пятно скрылось промеж домов.
Мы со Смирновым обошли посёлок, прочесали дорожки-тропинки вокруг и обнаружили следы ещё в одном топком месте – за полустанком на разбитой дороге. Обе пары ног босые. Одна пара – та, что наследила под окном, а вот другая – детская. Так мы выяснили, в каком направлении похитительница увела ребёнка.
– Территориально образуется треугольник, – заключил я. – Тридцатый участок, Зайцев Двор, Пятьдесят второй участок.
– Ну что ж, – сказал Смирнов, – хоть знаем теперь, где прочёсывать в первую очередь. Отшельники в лесах окопались, что ли?.. Старообрядцы или ещё какая секта…
– Нужен поисковый отряд крепких мужиков, – сказал я. – И чем скорее, тем лучше.
– Раньше завтрашнего дня не соберу, – покачал головой участковый. – Надо дождаться, пока люди с работ вернутся, созвать на площадь, записать добровольцев, дать указания. А там уж дело к ночи, впотьмах не пойдёшь. Не раньше утра, в общем.
Условились, что Смирнов возьмёт на себя головной, 52 и 66 посёлки, а 30-м займусь я. Встреча у платформы 52-го в семь утра. Пожали на прощанье руки – и я уселся ждать поезда.
По дороге от платформы «12 километр» к Пальцо-30 повстречал упитанного мужичка с пухлым, под стать хозяину, кожаным саквояжем. Поздоровался, представился, поинтересовался, кто такой. Оказался фельдшер из головного Пальцо – по просьбе Иван Иваныча прибыл осмотреть ребёнка.
– Каковы результаты осмотра? – спросил я.
– Да никаких, зря приехал! – досадовал фельдшер. – Она меня даже на порог не пустила. Взялась горланить на всю улицу, что, мол, ребёнок спит и нечего его беспокоить. Ребёнок спит, а орёт она так, что мёртвый очнётся, ей-богу. Что-то там неладно – руку на отсечение дам. Мамаша – кликуша натуральная, её саму подлечить бы.
После сытного обеда я удалился в комнату писать подробный отчёт начальству, пока в голове свежи детали. Времени это заняло до самого вечера. Закончил – выглянул в окно. Близились сумерки. Отправился к Василисе. Подошёл к хате, постучал настойчиво.
– Кто там ещё?! – бранчливый крик изнутри.
– Владимир Сергеевич, следователь. – Голос у меня оставался твёрдым, но отчего-то сделалось не по себе. Тревожное марево окутало дом – это чувствовалось в воздухе.
Дверь открылась. На пороге Василиса. Словно бы другая женщина – не та, что показывала мне спящего сынишку сутками ранее. Глаза потемнели, взгляд исподлобья, лицо заострилось, кожа посерела, волосы расчёсаны кое-как. Впускать меня не собиралась.
– Мне нужно увидеть Петю, – сказал я. – Сдаётся, что-то у вас тут не в порядке.
– Петенька спит, – отрезала она стальным тоном. – Пусть отдыхает.
– Не должен ребёнок спать так долго, – возразил я. – Дай пройти по-хорошему, а не то оформлю на тебя протокол – тогда уж не со мной будешь объясняться. И не здесь.
Я, конечно, блефовал, но слово «протокол» возымело волшебное действие – она всё же посторонилась. Я прошёл в комнату с плотно занавешенным окошком, мамаша – следом. Мальчик крепко спал. Дыхание шумное, ровное, здоровое. Я легонько потряс его за плечо – он шевельнулся, вздохнул, но не проснулся.
– Он хотя бы иногда встаёт? – спросил я нарочито громко, даже зычно – вдруг Петеньку это разбудит. – В туалет-то ходит?
– Ходит, – бросила Василиса. Прислонилась к дверному косяку, руки на груди скрещены, недовольный взгляд в потолок. Показывает, что ждёт не дождётся, чтоб я убрался.
Не спрашивая разрешения, я сдёрнул с малыша одеялко. Простынка чистая, сухая – значит, за всё время долгого сна ни разу не обделался. Либо мамаша не обманывает и мальчик действительно иногда встаёт справить нужду, либо Петенька впал в летаргический сон. Об этом явлении я знал мало, так что однозначных выводов делать не торопился.
Я скупо попрощался с хозяйкой и ушёл. Назавтра планировал поговорить с участковым и фельдшером да помимо воли матери забрать мальчика в детскую облбольницу на госпитализацию, пока долгий сон не перетёк в сон вечный.
Вернувшись, я разулся и растянулся на кровати. Мозг отчаянно нуждался в отдыхе – благо я прихватил с собой роман Штильмарка «Наследник из Калькутты». Усталый разум нырнул в круговерть скитаний, сражений и интриг. В свете лампочки я не заметил, как на посёлок опустилась тьма. Звуки деревенского быта растворились в пении цикад да шорохе зелени. Шёпот чащи подействовал на меня усыпляюще – глаза стали слипаться.
Я отложил книгу, погасил свет. Только прилёг, за окошком послышался тоненький детский смех. Время к полуночи – что на поселковой улице в глухой час делать ребёнку?!
Выглянул в окошко. Ни зги не видать. Зато звенит-переливается детский голосок – смеётся, а потом произносит:
– Петенька, ну как же я ночью гулять пойду? Мне у бабушки спроситься надо, а она спит. Да и не отпустит она меня.
В ответ – вкрадчивый шепоток, ни слова не разобрать. Девочка вновь заливается, хоть и пытается сдержать смех. А вот у меня от шепотка того спина кожей гусиной покрылась. Был он шустрый-шустрый, словно шелест листвы под напористым ветром. И был он злой, нехороший. Слов я не разбирал, но интонации говорили: намерения у шепчущего ой какие недобрые! Зачем Петенька пытается выманить соседскую девочку из дому?
Я натянул сапоги, схватил фонарик и бросился наружу. Справа мелькнуло белое. Двое ребятишек, мальчик и девочка, держатся за руки. Мальчик – Петенька – глядит исподлобья, взгляд пустой, омертвелый, но притом и свирепый. У девочки – наоборот, живой, но потухший, словно она под гипнозом. Петенька излучает синеватое холодное свечение – оно обволакивает фигуру по контуру, словно бы мальчишку фосфорным порошком посыпали.
– Та-а-а-ак, ребятня, – сказал я. Ох, и непросто мне было говорить: поперёк горла встрял ком, во рту пересохло. Многое я перевидал за годы службы – иногда такое, о чём и рассказывать неохота, но тут впервые в жизни что-то необъяснимое, неведомое заронило в меня безотчётный страх. Впрочем, долг есть долг. Я двинулся к детишкам. – Отчего это вы побезобразничать решили средь ночи? Петька, а ты, вижу, продрал-таки глаза.
Мальчонка растянул рот в улыбке. И зубы у него, как мне тогда почудилось, были острые. Оттого мне ещё страшнее сделалось. Как материалист, в недавнюю пору юности активный комсомолец, а теперь член партии, в чертовщину я не верил – считал сельские байки вымыслом, пережитком тёмного прошлого. В голове наталкивались друг на друга возможные объяснения. Розыгрыш? Детские игры в нечистую силу? Преступный умысел, в который втянули малолетних? Нутро у меня сжалось от ужаса, который я, к стыду своему, едва удерживал в узде.
Я приближался к детям. В такт шагам подрагивало пятно света от фонарика. Мальчишка дёрнул головой, выпучил глаза. Меня от этого внезапного движения тряхнуло, я остановился. Петенька рванулся в сторону, а следом безвольно потянулась девочка – только мелькнула белая пижамка. По лесу вдаль уносился детский смех.
Я бросился в чащу. Меня тут же облепили тучи голодных кровососов – ни рубашки, ни куртки я не надел, из верха лишь майка-безрукавка. Бежал трусцой, кричал, звал ребят. Под ногами шуршал мох, трещали сучья, хлюпала торфяная грязь. Деревца и ветки хлестали по телу, лицу. То одна, то другая нога проваливалась в коварную болотину. Шарахались прочь зверьки, птицы. То и дело впереди звенел смех – дразнил: беги, мол, сюда, мы тут.
Трудно сказать, как долго я углублялся в чащу. Выдохся – перешёл на шаг. Тогда смех стал отдаляться. Я всё ещё следовал за ним, но нагнать беглецов уже не надеялся. В конце концов голоса растворились в лесном шуме.
Под ногами чавкала вода, дышалось от сырости тяжело. Казалось, все комары и оводы этих лесов слетелись на тёплый запах моего пота. Целясь в одного, я размазывал на себе сразу нескольких. Повезло, батарейки в фонарике покамест не разрядились.
Я топтался на месте, озирался – кругом одинаковые деревья, кустарник, кочки, завалы. Не понимал, в какую сторону идти, чтоб вернуться в посёлок. Вряд ли успел преодолеть большое расстояние – от силы километр, но легче оттого не делалось. Если не знаешь, в каком направлении двигаться, есть риск до посинения плутать возле нужного места, но никогда к нему не выйти. Луны и звёзд не видать – небо затянули облака.
– Что ж, изначально направление было на север, – принялся я рассуждать вслух, чтобы притушить тревогу и страх. – Если и отклонился от курса, то не слишком сильно. Крутых поворотов не делал, по дуге не двигался. Когда оказался здесь, передо мной был вот этот гнилой пень. Значит, нужно вон в ту сторону от него…
Вскоре я угодил в топь. На пути от посёлка она мне не попадалась. Пришлось обходить по касательной. Потом кучно пошли высокие кочки, я то и дело спотыкался. Это утомляло, хотелось промочить горло. Под ногами воды было немерено, однако ж пить я не решался: от такой водицы козлёночком станешь.
Вокруг ничего, что могло бы указать направление к цивилизации. Я окончательно потерялся. Всё чаще усаживался на кочку или пень, переводил дух. Мышцы выли волком, кожа зудела от укусов. А рассвет всё не наступал.
В сторонке мелькнуло синеватое свечение. Двинулся туда – оказался на бугристой поляне, сплошь усеянной крупными алыми ягодами. За стволами разглядел две фигурки.
– Вот вы где, черти маленькие, – прохрипел я и побрёл к ним.
У самой поляны два ствола перед моими глазами загородили детей. Когда же я подошёл – ребятишки как в воду канули. Если бы отошли за деревья, или припали к земле, или ещё как от меня схоронились – услышал бы. В лесу каждое движение сопровождается шорохом. Но тут – тишина мёртвая, даже вездесущий лесной шум замер: не стрекотало, не жужжало, не шуршало.
На меня навалился неведомый дурман. Закружилась голова, одолела тяга улечься, свернуться калачиком, сомкнуть веки и больше не размыкать. Дурман тот источали алые ягоды, что сплошь усеивали поляну. Я пригляделся – костяника. Но необычайно крупная, я такой больше никогда не встречал. Аромат терпкий, как у переспелой сливы, с пряной ноткой.
Мне едва хватило сил обойти поляну по периметру: вдруг беглецы чудом обнаружатся. Перед глазами плыло, лёгонький фонарик в руке налился свинцовой тяжестью, тянул к земле.
Нога провалилась глубоко в ямку. Едва удалось выкарабкаться. Я упал на четвереньки, уронил фонарь. Остатки здравого смысла кричали, вопили: собери ошмётки воли в кулак, поднимайся и сматывай удочки, иначе конец!
Я сделал отчаянный рывок – поднял фонарик, встал на ноги. Шатаясь, вышел на заросшую дорожку. Пока брёл по ней как пьяный, туман мало-помалу рассеялся, в голове прояснилось.
Показалась развилка, а там – дорога на Зайцев Двор и Пальцо-30.
К четырём утра, когда за деревьями забрезжили рассветные лучи, а пелена сползла с небосвода, я наконец добрёл до посёлка. На единственной улочке мертво. Я подошёл к дому, из которого мальчик Петя увёл в лес девочку. Стал колотить в дверь. Мне открыла пожилая женщина в ночной рубахе.
– Ваша внучка пропала! – выпалил я.
Женщина отчаянно моргала, таращилась недоверчиво и с возмущением. Вид у меня был нетоварный – я был похож на бродягу или на пьяницу в белой горячке, но уж никак не на представителя органов правопорядка. Майка в пятнах, сапоги в засохшей грязи, по лицу, рукам, шее размазаны насекомые вместе с кровью.
– Ваша внучка пропала, – повторил я, на сей раз стараясь придать голосу как можно больше спокойствия и убедительности.
– Как… Леночка…
– Пойдите в комнату и посмотрите.
Она исчезла внутри. До меня донеслись возгласы. Выбежала обратно на крыльцо.
– А как… куда… – кудахтала она.
– Одевайтесь и выходите. Я скоро.
Из дому выглянул Иван Иваныч.
– Владимир Сергеич, золотой мой! – произнёс он. – Ты отчего это по посёлку мечешься спозаранку?.. – Тут он разглядел, на что я похож. – Ба-а-а-атюшки! Да ты неужто Нюркиного самогону хряпнул? И вот так – втихаря, значит?! Отчего меня не позвал?
– Иваныч, дело серьёзное, – сказал я. – Дети среди ночи пропали. В лес ушли.
Я ринулся к дому Василисы. Старик следом. Я загрохотал кулаком в дверь. Хозяйка открыла, что называется, при параде – словно бы спать и не ложилась: в платье, волосы небрежно, но всё же расчёсаны, в глазах ни тени сна.
– Василиса, – сказал я, – твой мальчик опять в лес ушёл.
Та и бровью не повела. Мне показалось, даже улыбнулась уголком губ.
– Да нет, дома он, – сказала, выдержав паузу. – Спит.
– Он ушёл в лес, я видел! – воскликнул я.
– Не уходил он в лес, – твердила она. Встала поперёк дверного проёма.
– Ты что это, сынок? – обеспокоенно уставился на меня Иваныч. – Заболел нешто? – Он попытался потрогать мой лоб ладонью, но я отклонил его руку.
– Ну-ка, посторонись! – Я отодвинул мамашу, вошёл в дом.
– Да что вы себе такое дозволяете! – заверещала хозяйка. – Я жаловаться пойду!
– Иди, жалуйся, – буркнул я и распахнул дверь детской.
Петенька лежал в кроватке, мирно посапывал.
– Владимир Сергеич, ты, может, с отчётом вчерась уработался? – сказал Иван Иваныч, который тоже зашёл в дом.
Я сорвал с ребёнка одеяло. Босые ноги в грязи и ссадинах, кальсоны перепачканы.
– Что я вам говорил! Он уходил в лес, но вернулся. Зато не вернулась соседская девочка, Лена, которую он с собой увёл!
Я потряс мальчугана за плечо – возможно, чрезмерно резко.
– Просыпайся! – гаркнул в самое ухо.
Тот не реагировал. Как будто и не притворялся. Ни одна мышца у него не дрогнула.
– Мать честная, – пролепетал Иваныч и перекрестился. – Это что ж такое получается?.. – Наконец он мне поверил.
– Ничего хорошего, – ответил я, выходя из дома.
Пару часов я бодрился – начищал сапоги, застирывал испачканную одежду, хлебал чай кружку за кружкой. Чувствовал себя разбитым корытом, но когда долг зовёт, приходится волевым усилием поддерживать полную боеготовность. Не привыкать.
Около шести, аккурат перед выходом на поиски, явились две женщины из Зайцева Двора – искали меня. История получила неожиданное продолжение. Девочка, что пропала в Зайцевом Дворе, вернулась, но… вновь исчезла. Вернулась ночью. Обе женщины – её двоюродные тётки, одна из них фельдшер тамошний. Мать девочки сразу пошла к ним, разбудила, попросила тётку-фельдшера осмотреть. Состояние нормальное – за трое суток ни истощения, ни обезвоживания. Чем питалась, какую воду пила – загадка: малютка почти не говорила, лишь односложные «да» и «нет». Уложили её спать, фельдшер ушла, а мать села у дочуркиной кроватки на стульчик, глядела на личико спящей да плакала от счастья, что та чудом нашлась. Перед первыми рассветными лучами, как раз когда я вышел на дорогу, мать задремала. Когда проснулась, кроватка пустовала. Подняла мужа – стали искать, а дочурки опять след простыл. Мать с инфарктом увезли в районную больницу.
И это не конец. Явилась ранним утром в Зайцев Двор пожилая пара из Горелково – соседняя деревня, километра четыре ходу. Гостил у них внучонок девяти лет, а пару часов назад обнаружили они, что нету его. Надеялись, что убежал домой в Зайцев Двор, а им не сказал, но больно уж подозрительно – никогда за ним такого не водилось, вот бабка с дедом и отправились разузнать. Домой пацанёнок не возвращался. Ещё один пропавший.
Я черкнул для тамошнего участкового записку – велел строго наказать жителям Зайцева Двора и Горелково, чтоб держали детей взаперти или на виду, чтоб задраили наглухо все окна, а на ночь своих чад укладывали спать рядом с собой. Чтоб ни на минуту ни один ребёнок без присмотра не оставался. Ещё указал собрать бригаду и организовать круглосуточный сменный патруль по обеим деревням да по дороге между ними.
Из посёлка выдвинулись втроём – Иван Иваныч, пастух Григорич его же возраста да я. До первого поезда долго, так что отправились в Пальцо-52 пешком по лесной дороге, которую местами устилали бревенчатые гати, – хоть края и обжитые, а болотистая природа не унималась, отвоёвывала своё то там, то тут: приходилось латать размытые участки.
Когда идти оставалось с километр, Григорич остановился.
– Слышь, начальник. Погляди-к туды, – и указал пальцем направление.
Я поначалу ничего не разглядел.
– Что такое? – спросил. – Ни бельмеса не вижу.
– Дык баба вон тама вон, – пояснил Григорич.
– Точно! – подтвердил Иваныч. – Теперь и я вижу!
Я стал перебирать взглядом каждый кустик, каждую осинку в стене леса. И наконец заметил женщину – высокого росту, тощая-претощая, волосы ниже пояса, в простецкой крестьянской робе и босая. Стояла к нам спиной да как-то по-странному с лесом сливалась.
– Дела приобретают занимательный оборот, – буркнул я и двинулся к незнакомке со словами: – Эй, гражданка!
Она поначалу не реагировала, так и стояла ко мне задом, к лесу передом. Когда между нами оставалось с десяток шагов и я её повторно окликнул, она наконец повернулась – медленно, как заторможенная или ушибленная.
Личико – как с картинки. Было б загляденье, если б не мертвенная синева и пустая дырка под полуприкрытым веком вместо одного глаза. А ещё ухмылка – острозубая, злая, словно б девка нехорошее замышляет. Ухмылка та напомнила мне гримасу Петеньки прошедшей ночью.
Я собрался было представиться, а незнакомка разинула рот в пол-лица и завизжала, как циркулярная пила, – у меня аж душа в пятки ушла. Я остановился в растерянности, а женщина исчезла в лесу – канула в дебри, будто и не бывало её.
Я пошарил по ближним кустам, дальше в топь не полез.
– Вы её знаете? – спросил я у спутников. – Встречали раньше?
Те в ответ помотали головами, развели руками.
– Первый раз вижу, – заверил Иваныч. Григорич согласно покивал.
Пока шли дальше, я в своих размышлениях всё больше склонялся к тому, что в лесах окопались сектанты и воруют детей, да ещё и воздействуют как-то на их психику – возможно, дурманящими веществами, которые добывают из диких растений, оттого дети и ведут себя необычно – то спят без конца, то по лесам блуждают.
Ну ничего, думал я. Прочешем отрядом территорию между населёнными пунктами вдоль и поперёк – выясним, в чём тут дело.
Мужиков на 52 участке собралось немало – от желающих отбоя не было: у всех дети, все на взводе. Мы разбились на отряды помельче, во главе каждого встал кто поопытнее – Смирнов, Иваныч, местные грибники да охотники, знатоки лесных стёжек-дорожек. Участковый расстелил на деревянном столике у платформы карту – мы поделили лес на квадраты, привязанные к дорогам и ориентирам, и отправились искать. Условились к пяти вечера вернуться на платформу, подбить результаты.
Предприятие успехом не увенчалось. Ни следов детей, ни признаков религиозной секты, вообще ничего подозрительного. Мы со Смирновым, обескураженно почёсывая репу, распустили добровольцев по домам, а сами отправились в головной посёлок выпить чего покрепче да обмозговать положение дел.
После плотного обеда в столовой переместились в участковый пункт, милиционер достал из закромов бутыль с самогоном, наплескал нам по стопке. Тут вдруг дверь без стука распахнулась – ворвалась вихрем партсекретарь.
– Степановна, присоединяйся, – пригласил Смирнов.
Та кивнула мне в знак приветствия, уселась на свободный стул. Сообразили на троих. По усталому моему телу разлилось приятное тепло.
– Ну что, товарищи, как успехи? – спросила Степановна.
Участковый выложил без обиняков, каковы наши «успехи» в поисках. Степановна сокрушённо покачала головой.
– Что ж это за напасть-то такая на наши бедные головы… – посетовала.
– Слушай, Степановна, может, ты знаешь… – сказал он. – Вот товарищ следователь сегодня поутру подозрительную бабу на опушке повстречал…
Я рассказал. Секретарь слушала – лицо её белело, вытягивалось, а глаза таращились на меня как на инопланетянина.
– Вижу, вы понимаете, о ком речь, – заключил я, закончив повествование.
Та мелко покивала:
– Похоже на то… Давайте-ка, ребятки, по второй – и я вас отведу кой-куда.
Встав со стула, она истово перекрестилась и добавила:
– Хоть баба я и партейная, а всё равно: услышишь такое – будешь думать, чего откуда берётся…
Мы с участковым пожали плечами и отправились за ней.
– Дело в том, – принялась рассказывать Степановна, пока мы месили ногами пыль на улице меж рядов рабочих бараков, – что когда я была подростком, тоже повстречала в лесу ту одноглазую девку – и выглядела она точно так, как вы, Володя, описали.
– Погоди, Степановна, – возразил Смирнов. – Тебе ж уже, прости за бестактность, хорошо за сорок. Если б ты наткнулась на ту девушку двадцать пять – тридцать лет назад, сейчас она была бы уже не девушка, а баба раннего пенсионного возраста, старше тебя. Володь, а ты ведь видел молоденькую, верно?
– Совершенно точно, – без колебаний ответил я. – Уж на пятьдесят с гаком никак не потянет. Да и на тридцать. Миловидная, между прочим… если б не глаз выбитый.
Партсекретарь широко развела руками и сказала:
– Сейчас всё узнаете, почти пришли. Навестим мою бабку.
– Сколько ж ей лет? – поинтересовался я.
– Всего ничего, молодая. Восемьдесят годов ровно. Бегает как угорелая, ум здравый. Так что уж над её рассказом насмехаться не моги́те!
Бабка Степановны жила в приземистой мазанке у центра посёлка. Сухонькая, жилистая, живенькая старушка встретила нас радушной улыбкой. Усадила всех за кухонный стол, разогрела самовар, поставила блюдца, розетку с вареньем.
– Историю эту стоит начать с того, как я с той девушкой в лесу столкнулась, – сказала партсекретарь, когда мы все уселись. – Сорок восьмой год, мне семнадцать. Август месяц, мы с ребятами много по лесам валандались. В тот год грибов народилось видимо-невидимо. Отправились однажды вот как раз в сторону Тридцатого участка да Зайцева Двора. Было нас пятеро: я, мальчик и девочка моего возраста да двое малышей – мой братец семи лет и девочка шести, сестричка той моей подружки. Наткнулись мы в лесу на целое море грибов – крупные, прямо загляденье. Кинулись собирать – пока лукошки наполняли, уж и темнеть стало. Тропки да дорожки мы хорошо знали, так что заблудиться в сумерках не боялись. Но когда завечерело, сделалось мне тревожно. Навязалась мыслишка, что будто бы кто-то за нами наблюдает. А кто, откуда – не понять. Пыталась себя убедить, что мерещится, но чуйку-то не обманешь. Кто-то хоронился поблизости и подглядывал. А такое только со злым умыслом делается, сами понимаете. Паренёк говорит: давайте, мол, по домам. Вижу я, тревога охватила не только меня, но и моих одногодок. Озираются – будто нападения ждут. Я тоже озираюсь, а Машенька маленькая собирает грибочки чуть в сторонке от нас, на краю полянки. Ничего вокруг не замечает, на корточках сидит да на корточках же к следующему грибку передвигается, к следующему. Вроде бы ничего особенного. И вдруг примечаю я шевеление – у края полянки, за рядком деревьев, девушка тощая в холщовой робе, волосы лицо закрывают. Крадётся к Машеньке, а та не замечает, бормочет себе под носик. Я бросаюсь туда, кличу: Машенька, ко мне, живо! Девочку под мышку хвать, гляжу на бабу, что из лесу вышла. Образина жуткая! Вроде сама по себе красивая, но улыбается так, знаете… гадко! Подымает голову, глядит на меня – и тут мне ещё страшнее стало: увидала я, что глаз у ней один выбит. Улыбка ширше, ширше делается. Зубы острые, будто б наточенные. Держу я кроху под мышкой, а сама отступаю бочком, так, чтоб бабу из виду не упускать. И говорю своим: мол, бросайте грибы, бежим! А те и так уж поняли. Парень Антошку, братца моего, схватил, мы на тропинке в кучку сбились. А одноглазая на поляну выходит – рот разевает чуть не во всю ширь лица. Вот ровно как при вас, Володя. А визг-то стоял, визг – уж не знаю, зачем она так визжала: наверное, хотела нас запугать, чтоб мы с места двинуться боялись. Но не тут-то было! Вышло ровно наоборот – мы ринулись прочь, аж пятки засверкали. Перешли на шаг только на Пятьдесят втором. Тут и поезд последний подъехал. Я в те годы тут, у бабушки жила вместе с Антошкой. От бабушки у меня секретов не было. Так что, как вернулись домой, перепуганные, без грибов, без корзинок, я всё и выпалила как на духу. Бабуля, теперь твоя очередь, – обратилась она к старушке.
– Это было, было… – Та пожевала губами, припоминая. – В войну началося. Жила у нас тута баба одна, Варька. Молодая, красивая, тоненькая как тростинка. Жить бы да жить. Деток у ней с мужем было трое, погодки. А ещё брат старшой у ней помёр, сам вдовец, своих пятеро. Варька с мужем и тех к себе забрали, растили как родных, хоть время тяжёлое, голодное. Жили ладно, дружно. Война грянула – мужа на фронт забрали, погиб. Немцы пришли. А края-то у нас тута лесные, партизанские. Бои тута шли такие, что не дай бог. Немцы себя сурово вели, тутошних не щадили. Ежели кого заподозрят, что партизанам подсобляют, – всё, расстрел. И вот Варька наша возьми да и попади под подозренье. Только вот её убивать не стали – за самое дорогое взялись, за детей. По одному у ней на глазах к стенке хлева ставили да расстреливали. Смотреть заставляли, не давали лицо отвернуть. Требовали признаться, как, когда, чего. А она глядит, ревмя ревёт, а сказать-то ей, видать, и нечего. Всех восьмерых деток расстреляли, её саму избили, глаз прикладом вышибли, а жить оставили – в насмешку. Знали, черти поганые, что ей после такого жить будет много хуже, чем помереть. Варька детей-то сама схоронила, одну могилу на всех вырыла – руки до кровавых ран натрудила. Оплакала ребятишек да стала блаженная – ни с кем не говорила, только слонялась по посёлку да по лесам окрест. А потом и сгинула. Никто того не ведает, как так случилося, а сделалась она упырём поганым. Знаете, хто такие упыри? Нежить. Кровушку людскую пьють. Думали, Варька помёрла, а вот выходит не так. Она-то мёртвая, но опаснее, чем любые оккупанты, даром что живые. Упырь… Война кончилась, наши, кто выжили, вернулись, стали мы тута всем гуртом хозяйство-то восстанавливать, строить, пахать. Варька нет-нет да и показывалась из лесу. Но только в тёмное время или в сумерьках – днём ни-ни. Люди взрослые ей без надобности. Дети у нас много по лесу ходили – по ягоды, по грибы. Она и подкарауливала самых крох – пять, шесть, семь, восемь годочков. Подлавливает, кусает да забирает к себе…
– Простите, перебью, – обратился я к рассказчице. – А её-то саму кто покусал, что она упырём сделалась?
– То неведомо, – вздохнула старушка. – Но чтоб упырём стать, должон из тебя другой упырь сколько-то крови высосать. Там по-разному. Мало выпьет – станешь вредной, злобной сволочью. Выпьет побольше – станешь тоже упырём. А ежели досуха – просто помрёшь. Вот она детишек упырями делала да в лес уводила, в потайное своё место.
– Что за место? – спросил Смирнов.
– Поляна. Голодная Чисть называется. А где – никто из наших не ведает. То старики знали, а их в живых уж никого. Есть на той поляне лаз потайной. Вот в том лазу и живёть Варька с детишками, кого в упыри обратить сумела.
– И что они там делают, в том лазу?
– Бог знаеть. А может, не знаеть, не видить – не допустил бы он до таких мерзостей… Как упыри проголодаются – они свой этот лаз покидают да охотиться идуть. Чаще из других детишек кровь пьют, но бываеть, что и у взрослых. По-всяки бываеть. Жил у нас тута мужик один, знахарь. Понимал, что к чему. Молчаливый, держался сам по себе, но людям помогал. Прознал про Варьку – пошёл в лес да лаз тот запечатал накрепко. А
– А чем же его запечатывать-то? – поинтересовался Смирнов.
– Мне то неведомо, – пожала плечами хозяйка. – То к знахарю аль к ведуну идтить надобно, токмо у нас таких-то не осталося. Их и было мало, а таперь, када время мирное да сытое, ужо жить-то и не так страшно. Раньша и леса погуще, и всякого-разного непонятного побольше. Вот мне внучка-то не верила, а оно вона как получается – время-то прошло, а другие люди мои слова подтвердили. А ты, дурында, всё: парьтия, парьтия! Парьтия от нечистой силы не убережёть! – Она потрясла пальцем перед внучкиным лицом.
– Да ладно тебе, бабуш, не сердись. Я ж с тобой не спорила.
– Языком не спорила, а в уме спорила! Я-то всё понимаю. Бабка-то не дура поди!
Разговор скатился в мелочи, а я, прихлёбывая чай, погрузился в тяжкие раздумья. С одной стороны, воспитание и всё впитанное за годы обучения, что сформировало моё мировоззрение, – всё буквально кричало: да включи же ты наконец здравый смысл! С другой стороны, я своими глазами видел упыриху, два свидетеля вместе со мной, а партсекретарь и её бабка меня явно не разыгрывали – слишком сложно и много пришлось бы подстроить для такого хитрого розыгрыша. Да и зачем?
Когда распрощались с хозяйкой, уже вечерело. Последний поезд ушёл. За день я порядком умаялся, так что чесать пешком до 30 участка мне отнюдь не улыбалось.
– Товарищи дорогие, – обратился я к Смирнову и Степановне. – Можно ль тут у вас заночевать?
– Даже нужно, – ответил Смирнов. – Добро пожаловать в мой дом. Познакомлю с детишками, с женой, она поужинать соберёт…
– Нет-нет, не буду вас утруждать, – возразил я. – Мне бы просто прилечь на матрац да поспать. Есть тут общественный угол, где я никого не стесню? – обратился я к партсекретарю.
– Библиотека, дэ-ка – пожалуйста, выбирайте, устраивайтесь.
– Спасибо, библиотека подойдёт.
– Тогда пойду принесу ключи. Заведующая в отпуске, так что они у меня. Вот она, библиотека. Ждите здесь, буду через пять минут.
– Что думаешь обо всём этом? – спросил я у Смирнова, закуривая.
– Чертовщина, ей-богу. – Он снял фуражку, потёр лоб. В глазах его читалась смертельная усталость, ему тоже нужно было как следует выспаться.
– Веришь? – спросил я.
– Даже не знаю, – замялся он. – Вроде верить-то не хочется, но факты есть факты.
– Точнее не скажешь, – согласился я. – Вот что, Смирнов. Есть у меня мыслишка, как эти россказни проверить. Завтра с утречка оденься-ка по-походному, прихвати с собой служебное оружие да перекусить чего на нас двоих. Совершим небольшую вылазку в одно местечко глухое. Подходи к библиотеке к шести. Узнаем, водят нас с тобой за нос или стоит пересмотреть свои взгляды на мироустройство.
– Как штык! – козырнул он.
Пока мы цедили папиросы, вернулась партсекретарь, вручила мне ключи, а заодно кастрюлю с водой, кипятильник, свежее полотенце, чайную заварку да узелок со снедью.
Библиотека – строение небольшое, приземистое, внутри тесно. От стеллажей с книгами да журналами приятно пахнет бумагой. Из подсобки достали раскладную койку, вместо подушки я положил в изголовье вещмешок – мне было не привыкать так ночевать в командировках. Можно даже сказать, шикарные условия.
Я распрощался с товарищами, запер дверь. Захотелось чего-нибудь почитать – не зря ж в библиотеку занесло. Отыскал сборник Паустовского, но уже на первых страницах глаза стали слипаться. Отложил книгу, выключил свет, лёг спать.
Меня разбудило постукивание в стекло. Сплю чутко, потому сразу продрал глаза. За окошком в лунном свете три детских фигурки.
– Дядь, впусти, – вкрадчиво шепнул голосок. Был он тихий-тихий, но проникал сквозь стены, наполнял собою помещение, гулял ветерком меж стеллажей, поглаживал шершавые корешки.
– ДЯДЬ, ВПУСТИ! – К первому голосу присоединились другие. Произносили они ровно в унисон – словно по команде.
За тремя фигурками проступили ещё несколько силуэтов. Все они столпились у окна и повторяли одну и ту же фразу: «Дядь, впусти!»
Здравый смысл и чувство долга подсказывали: нужно открыть, выяснить, в чём дело. Но что-то глубже, древнее логики и здравого смысла твердило: не впускай!
Я поднялся с раскладушки. В лунном свете – безжизненные лица с колючими взглядами. Я приблизился к стеклу – хор голосов расстроился, загомонили вразнобой:
– Дядь, а дядь! Ты дурной?! Впусти, тебе говорят! Не слышишь?!
Признаюсь честно: несмотря на солидный опыт и самые разнообразные переделки, в коих мне довелось побывать, испугался я не на шутку. Не было паники, не было порыва бежать, прятаться, отстреливаться. Был тягучий, сосущий страх.
Чуть позади детских фигур показалась фигура взрослая – тощая длинноволосая женщина в простецкой крестьянской робе.
– ВПУСТИ ДЕТЕЙ! – произнесла утробным голосом. То был приказ, которого, скажу я вам, братцы мои дорогие, не всякий сумел бы ослушаться. Моё тело само собой рвалось к двери. Но я изо всех сил напряг волю и не двинулся с места.
– ВПУСТИ ДЕТЕЙ! – Голос упырихи сделался выше, к нему примешалась шершавая хрипотца. Голова приопустилась, глаз грозно глядел из-под лысой брови.
Нет уж, дудки, думал я. Не дождётесь.
– ВПУСТИ ДЕТЕЙ!!! – завизжала она так, что стёкла в рамах задребезжали.
– Хрена тебе лысого! – процедил я сквозь зубы, вернулся к раскладушке, улёгся, зажмурился и закрыл уши ладонями. – Иди к чёрту!
Тогда снаружи разразилась форменная вакханалия. Они принялись вразнобой вопить, плеваться в стекло, топотать ногами, потом рассыпались вокруг библиотеки, стали стучать ладонями по стенам и рамам, угрожать, сквернословить.
Почему никто в посёлке не реагирует?! – удивлялся я. – Боятся высовываться? Или таково особое умение этих тварей – чтоб их слышал лишь тот, к кому они обращаются?
Они пытались сломить мою волю – чтоб я их впустил, а они высосали из меня кровь. Почему они не могли взломать дверь или высадить окно – для меня было загадкой, но я понимал: не открою – не войдут. Будут юродствовать, сводить меня с ума, но не войдут.
Они ещё какое-то время бесновались – топотали по крыше, филином ухали в печную трубу, – но скоро смекнули, что не на того нарвались: не впущу я их, не вынудят они меня. Голоса, стуки стали стихать, затем вовсе прекратились. Больше за дверью ни шороха. Я прислушивался-прислушивался, потом расслабился. Постепенно меня одолел сон.
На рассвете, когда явился Смирнов, я поинтересовался, не слыхал ли он ночью чего подозрительного. Тот уверенно ответил «нет». Я кое-как впихнул в себя пару холодных котлет с макаронами, что принесла вчера партсекретарь, – нужно было подкрепиться через «не хочу», день вновь предстоял трудный, – и мы выдвинулись на станцию.
Впервые за много дней было пасмурно, хоть всё ещё душно. Небо нахмурилось сизыми облаками. Ни дуновения ветерка.
Сошли с поезда на платформе у 30 участка. По дороге встретили Иван Иваныча. Он посетовал: мол, накануне приготовила жена наваристой ухи из рыбки, что наудил он в озерце, а я не явился на ужин такую вкуснотищу отведать. Василисы малый убежал на исходе ночи, не вернулся. А бабка пропавшей Леночки стала, как он выразился, «кавурая». Я попросил объяснить, что это такое. Оказалось, слово означает «угрюмый, нелюдимый». Стала соседей сторониться, глаза сделались ехидные, сама неопрятная. Иваныч решил, у старухи разум помутился от пропажи внучки, но я-то догадывался: дело в другом. И Василису, мать Петьки, и бабку Ленкину упырята покусывали, кровушку по чуть-чуть попивали. Вот и стали обе женщины «кавурыми». Мой ум привык, что мир подчиняется законам логики, и всё ещё отказывался принимать сложившуюся картину. А картина меж тем обрастала и обрастала новыми мазками. Складывалась ладней некуда.
На костяничную поляну свернули, чуть не доходя Зайцева Двора. Развилка почти не видна – если не знать, что она там есть, то и не подумаешь. Смирнов вопросов не задавал – шёл за мной молча, ждал, что будет.
– Вот мы и на месте, – возвестил я, когда показалась кровавая россыпь ягод.
– Ничего себе, – сказал Смирнов. – Сколько в наших лесах ходил, а места этого не припомню. Фух-х-х-х, что-то жарковато! – Он расстегнул ворот. – И пахнет так сладко…
– Тут какой-то… дурман, – произнёс я. На меня навалилось тяжкое головокружение. – Надо быть осторожнее, в обморок не брякнуться.
Смирнова повело. Он помотал головой, как ретивый конь.
– И правда, – только и сумел произнести.
Я стал по-пьяному неуклюже расхаживать, искать дырку в земле, куда в прошлый раз угодила моя нога. Я не был уверен, что дырка та и есть
Наткнулся на чёрную ямку, прикрытую листвой, ветками да прочим мусором. Прикрыли намеренно, тщательно – чтоб посторонний не приметил. Я уселся на корточки, убрал маскировку. Ямкой часто пользовались: ширина – как раз чтоб тонкая фигурка, женская или детская, могла протиснуться на поверхность или скользнуть вниз.
Чуть в сторонке я приметил угол металлического предмета, подёрнутого патиной. Ухватился за край, потянул, вытащил увесистый медный православный крест с распятым Иисусом и витиеватым обрамлением.
– Так вот в чём дело, – сказал я, разглядывая находку.
– Выходит, этим и запечатал знахарь лаз, – заключил Смирнов, нависая надо мной и тоже разглядывая распятие.
– И кто-то его с ямы убрал, – добавил я. – Знаешь что, – обратился я к напарнику. – Нужно проверить. Мы не можем быть полностью уверены, что наши выводы правдивы, пока не увидим всё собственными глазами.
– Думаешь, стоит пробраться в самое логово? – с полуслова понял меня участковый.
– Придётся.
– Ну, полезли тогда, – развёл руками Смирнов. В его храбрости я ни на йоту не сомневался.
– Нет уж, дорогой товарищ, – сказал я. – Я полезу. А ты оставайся. Если меня долго не будет… сколько – ты уж сам реши… то положи крест поверх ямы. Только прикрой хорошенько – так, чтоб приблудные опять не убрали.
– Будет сделано! – взял под козырёк участковый. – Мы с мужиками сверху ещё и курган из земли соорудим, коли такая пьянка пошла. Оружие при тебе?
– Само собой, – ответил я, а сам подумал: вряд ли мой «Макаров» поможет против упырей. Отверстие-то пулевое я проделаю, но голову не отстрелю. И вновь поймал себя на том, что сам своим мыслям ни бельмеса не верю.
– Фонарик в кармане? – продолжал опекать меня Смирнов.
Я с дружеским укором поглядел на него. Сбросил рюкзак, поплевал на руки.
– Ну, с богом, как предки приговаривали! – Сел, опустил ноги в яму. Чтобы протиснуться, поднял руки над головой. Перспектива карабкаться неизвестно сколько по узкому тоннелю и застрять, прямо скажу, не на шутку пугала – даже больше, чем встреча с упырями.
Только скрылся в тоннеле – кромешная тьма застлала взор, словно бы выключателем щёлкнули. Моргнул – и я на поляне, только на другой. Вокруг необъяснимая серость – все предметы с лёгким, но хорошо заметным пепельным не то оттенком, не то… излучением. И небо непроглядно-серое, как пластмасса. Запах особенный. Не леса, не листвы, не трав, не ягод, не топей. Затхлый. Пыли, лежалой трухи, отсырелых тряпок. Нет насекомьего стрекота, пения птиц, дыхания ветра. Ничего привычного, ничего
Единственным, что я слышал, был озорной детский хохот где-то впереди. Осторожно раздвигая ветви, я двинулся на звук. Под подошвами похрустывало – лесная подстилка сухая, ломкая.
В просвете меж ветвей открылась ещё поляна – безжизненная трава по щиколотку, а на другом краю ветхая избушка – вроде монашеского скита, только без маковки, креста и прочих православных атрибутов. Почернелые стены, бугристая двускатная крыша, покосившееся крылечко – всё на ладан дышит. А подле одноглазая девка с детьми – я тогда, кажется, восемь штук их насчитал – хоровод водят. Детишкам нравилось, они смеялись. Только глаза их были потухшие, а оскал – звериный. Разглядел я там и Петрушку с Леночкой. Одноглазая тоже веселилась – откидывала голову, трясла длиннющими волосами, гоготала.
Смотрел я, смотрел, как заворожённый, на это чудно́е действо, как они хороводят круг за кругом, – и аж у самого голова закружилась.
Тут вдруг один мальчик повернул голову в мою сторону, выдал единственный звук:
– Ы!
Все остановились, расцепили ладони, встали ко мне лицом. Угроза в глазах, зубастые рты приоткрыты. Мамка приняла стойку хищника на охоте – и все они разом, будто единое существо, двинулись крадучись ко мне.
Я бросился в обратную сторону – откуда пришёл. Правильно я оставил наверху Смирнова. Если погибну, он знает, что делать. И сделает как надо.
Может показаться забавным, но, пока я удирал от упырихи и упырят, в голове вертелась суетная и бестолковая мыслишка: а если всё-таки вернусь – как отчитываться перед начальством? Дело-то не раскрыто. Выложу правду – меня и в дурку упечь не поленятся…
Вернулся. И вот уж неприятность: ищу лаз, а найти не могу. А
Вломился в чащу. Когда достаточно оторвался от погони, чтоб перевести дух, заприметил высокую разлапистую ель – если взобраться, широкие ветви скроют меня от взглядов снизу. Я мигом вскарабкался, нашёл удобное местечко у ствола, устроился, притих, стал прислушиваться.
Внизу послышались шелест травы и шорох кустов. Сквозь крошечный просвет в ветвях я наблюдал, как упыри рыщут под елью, шумно втягивают носами воздух. Они чуяли мой запах. Мамаша стала ходить у дерева кругами, поглядывала вверх, но меня так и не разглядела. Я готовился отбиваться, насколько хватит сил, пистолет держал наготове, со взведённым курком. Однако упыри моего местонахождения так и не вычислили, как ни старались. А затем и вовсе перестали принюхиваться и искать.
Упыриха-мать выдала короткий возглас:
– Ы! – и поманила упырят за собой, обратно к скиту.
Я подождал, пока все они отойдут на такое расстояние, чтоб безопасно спуститься с дерева. На поляну крался едва-едва слышно. Нужно было внимательнее осмотреть каждый метр земли – должен ведь там быть чёртов лаз!
Только вышел на расчистку, из-за дерева выскочил и побежал на меня маленький упырь. Оскалился, ручонки растопырил. Видать, мамка специально оставила караулить. Я поднял оружие, пальнул. Целился в голову, попал в грудь. Пуля прошла навылет, а маленькая дрянь даже не дрогнула – почти врезалась в меня, но я успел схватить его за горло. Гадёныш оказался чрезвычайно, зверски силён – вырывался так, что я еле удерживал. Косая синюшная рожица с мутными глазами, острыми зубами. Человек с нервами послабее растерялся бы, запаниковал. Я был близок к тому, но не поддался пагубному порыву.
Прижал поганца к стволу, продолжая крепко держать за горло, сунул пистолет за ремень, свободной рукой вынул нож. Упырь принялся брыкаться с утроенной силой. Я был на пределе своих физических возможностей, когда наконец удалось вонзить нож кровососу прямо в рот. Я хорошенько поднажал – остриё проткнуло бескровную плоть шеи и вошло в кору. Удерживать гада стало полегче.
Но и он отнюдь не собирался сдаваться – разинул проткнутый рот пошире – чуть ли не во всё лицо – и завопил, как сирена противовоздушной обороны. Звал своих. Сейчас они явятся – и тогда мне снова придётся удирать.
Я покрепче ухватил рукоять ножа, стал кренить в сторону – разрезал надвое щёку, потом дело пошло тяжелее: хрящи, мышцы, сухожилия. Дорезал до позвоночника – поменял местами руки, перевернул лезвие наточенным краем в другую сторону, проделал всё то же самое. Вой захлебнулся – тварь теперь булькала покалеченным горлом, а извивалась уже не так бойко. По моим пальцам сочилась липкая жижа, которая жутко воняла, – думал, меня вот-вот стошнит.
Я убрал нож, выхватил пистолет, сунул дуло поглубже в разрез и выстрелил. Ещё раз, ещё. Перестрелил позвоночник у основания черепа. Верхняя часть головы отделилась, повисла на недорезанных волокнах. Одной рукой я схватил паршивца за ворот рубахи, другой взялся покрепче за волосы и потянул в разные стороны. С хлёстким шлепком разорвались оставшиеся волокна. Я брезгливо отшвырнул тело и кусок головы, кое-как вытер руки о штаны, которые после похода намеревался сжечь, если выберусь живым. Подобрал оружие, тоже отёр.
А поблизости тем временем уже шелестело и хрустело – семейка упырей мчалась спасать своего.
Лаз должен быть рядом. Я стал мерить поляну шагами, исследуя метр за метром. А топот ног и выкрики «Ы! Ы! Ы!» всё приближались.
Ничего похожего на ямку, откуда меня могло выплюнуть в «нижний» мир. Меня охватило отчаяние. Либо бежать и прятаться, либо остаться и принять бой.
Тут я заметил поодаль дерево с дуплом. Дупло широченное, так что даже тусклый свет нижнего мира должен бы доставать до его задней стенки. Но он не доставал – внутри сплошь черно. Неужто мой шанс?
Вон они, мелькают за порослью. Я ринулся к дуплу, они с воем и этим своим «ыканьем» – следом. Стремительно нагоняли меня на открытом пространстве поляны. На свой страх и риск я нырнул в дупло головой вперёд. Цепкие когти ухватили низ куртки, выдрали кусок. Но я успел.
Провалился в черноту без звуков и запахов. Потом в нос ударил аромат костяники, уши наполнились дневным гомоном леса. Я оказался на земле у одного края лаза, а напротив растянулся без чувств Смирнов.
Я встряхнулся, поднялся, бросился к нему. Он был живой, но в крепком забытьи. Я потряс его за плечо, легонько хлестнул по одной щеке, по другой – он очнулся, вытаращил глаза, поначалу не понимая, где находится, кто я такой и кто он такой сам.
– Вернулся? – спросил он, мало-мальски придя в себя.
– Вернулся, – ответил я. – Чего это ты, Смирнов, щёки мнёшь на боевом посту, а? – спросил шутливо.
– Виноват. Забылся. Всё запах чёртов… Что у тебя?
– Они там, внизу, – ответил я. – Надо запечатать лаз, задраить намертво – так, чтоб никто не заметил да не сковырнул крест.
– Ты их не убил?
– Только одного. Это не так просто. Поди убей то, что уже мертво…
Мы уложили крест поперёк лаза, вмяли концы в землю. Со дна донёсся многоголосый вой – упыри чуяли, что их вот-вот замуруют на долгие, долгие десятилетия. Сверху мы настлали сплошняком несколько слоёв веток потолще, прикрыли ветками потоньше, а на самый верх наложили мха.
– Произведение искусства! – похвалил Смирнов, когда закончили. – С мужиками на днях засыплем землёй на два человеческих роста.
– Завалить бы ещё эту дорогу боковую, чтоб сюда уж точно никто не сунулся, – произнёс я.
– Мысль дельная, – ответил участковый. – Организую.
Я в знак одобрения показал ему два больших пальца.
Мы двинулись прочь. На том и кончилось моё приключение в пальцовских лесах.
Не будет лишним напоследок рассказать, что сталось с Василисой и бабкой Леночки. Маленькие упыри высасывали у родных крови по чуть-чуть, много высосать не успели. Василиса навсегда осталась невыносимо сварливой бабой, с которой односельчане и говорить брезговали, и на улице стороной обходили. Второй её ребёнок мёртвым родился. От неизбывной своей злобы стала она чахнуть – да и померла лет через пять. Старуха тоже резко подурнела характером, взялась чудить. Окончила свои дни в психдиспансере.
Прошло с того случая уж с два десятка лет. В милиции я больше не работаю, на пенсии. Бывает иной раз, безоблачной лунной ночью снится мне, как искатели солдатских останков или дровосеки натыкаются случайно на Голодную Чисть, выволакивают из-под земли крест… а внизу обитатели пепельно-серого мира только того и ждут. Они терпеливы. Много лет дожидались – и вот дождались. И всё начнётся сначала.
Уверовал ли я в Господа и его силу? Не знаю. Моё дело – рассказать, ваше – усмехнуться. Но вот мой вам стариковский совет: будьте осторожны в брянских лесах – не ровён час, наткнётесь на кое-что пострашнее, чем снаряд времён войны.
– Ну и ну. – Кеша круглыми глазами уставился на рассказчика. – Это всё ВПРАВДУ было? Не врёте?
– Не вру, – бесхитростно ответил Владимир Сергеевич. По лицу и голосу было ясно: не врёт.
– Ну а про черепаху-то вы откуда прознали – что она упырей отпугивает?
– Не без просветительской помощи добрых людей. Если упыриная дрянь в одном месте завелась, то и в других краях наверняка водится. Вот в Репчуке, к примеру. Рассказывали мне и ещё о случаях – не только на Брянщине. И кто-то как-то разнюхал, что твари черепах боятся больше, чем крестов да икон. Кресты с иконами не всегда помогают – не знаю уж, от чего зависит. А вот черепаха, даже совсем крошка, – безотказно. – Он достал из кармана европейскую болотную по прозвищу Дракула. – Ты как, дружок? – Дракула в ответ чуть высунул мордочку из панциря: мол, всё у меня неплохо. – Смотри мне, доживи до конца операции! – полушутливо пригрозил дядь Володя.
Пятеро сидели на поваленном стволе у заросшего сорняком бесхозного поля за окраиной города – наблюдали за недостроенной многоэтажкой на той стороне грунтовки. Остов тоже глядел на них – пустыми, одинаковыми, чёрными окнами-квадратами. Как скелет многоглазого чудища.
Оттуда послышался утроенный эхом заунывный вой.
– Скоро рассвет, – сказал дядь Володя. – Пора их кончать. – Сплюнул в траву и добавил: – С Богом!
Все поднялись с насеста.
– Надо было костёр организовать, бр-р-р-р-р-р-р! – Ева поёжилась, встрепенулась, плотнее укуталась в куртку.
– На, хлебни. – Старший достал четвёрку водки, отвинтил крышечку, сунул девушке под нос. Она приложилась, закашлялась. – Остальным тоже не помешает, – посоветовал милиционер. – Давайте-ка!
Все выпили, поморщились, оставили и дядь Володе. Он допил не моргнув, словно то было не сорокаградусное пойло, а простая вода.
– Каков план? – спросил Костя.
– Не знаю, – последовал ответ. – Хватайте арматуру. Костян, топор – на тебе. Не вздумай потерять! За рубку бошек отвечаешь головой, хе-хе! Ты в этом деле поднаторел. – Костя нервно сглотнул. – Но мы будем делать всё от нас зависящее, чтоб тебе было как можно сподручнее, – приободрил его главный. – Ну что, команда, готовы?
Остальные дружно угукнули, даже Герман, который до того всё время сидел как варёный и молчал.
За горизонтом брезжил серый рассвет. День обещал быть пасмурным.
Они двинулись к зданию, где прятались упыри.
Недострой – пустая коробка из плит, три этажа. На первом вместо пола глиняные кочки, поросшие лебедой да полынью.
Шагнули внутрь. Стали осматриваться.
– Вглядывайтесь в каждый угол, каждый шов, каждую трещину, – предупредил дядь Володя. – Они умеют маскироваться, как вам и не снилось.
Помолчали, всматриваясь в стены, потолок, земляной пол.
– Ничего не примечаете? – Старый опер хитро подмигнул молодым соратникам.
– Кажется, вижу, – неуверенно произнесла Ева.
– Ну-у-у-у, и-и-и-и? – подначивал Владимир Сергеевич.
– Вон там! – Она указала на ложбинку меж двух кочек.
Парни пригляделись. Лицо деда. Прильнул так, что с кочкой почти слился. Глаза землистые, жидкая бородёнка стелется по кромке бугорка.
– Герман, – обратился дядь Володя, – возвращайся-ка наружу, во-о-о-он за те кусты. Встань на стрём. Мы твою благоверную к тебе приведём под белы рученьки, как только поймаем, чтоб ты её прикончил. Давай, не тормози!
Герман вяло кивнул и отправился, куда сказали.
– Вы это зачем? – спросила Ева полушёпотом.
– Толку от него ноль, – тихо ответил Владимир Сергеевич. – Не надо было ему идти, но я согласился, потому как объяснять бесполезно. Тут, внутри, он бы точно погиб, так что пускай постоит снаружи. Согласны? – Он заглянул каждому в глаза. Ребята кивнули вразнобой. – Тогда прищучим вонючего деда! – Главный выставил перед собой Дракулу – тот вытянул шею, зашипел. – Костя, руби! Ева, Кеша, если падла вздумает брыкаться – мочите арматурой!
Герман дрейфовал, как поплавок в студне. Взгляд, слух, движения, мысли – всё заторможено. У кустов в десятке метров от здания брякнулся задницей в траву – без мыслей, без намерений, без воли. Нервная система – измочаленная тряпка – отказывалась работать даже вполсилы. Он не слышал, как в доме охотники расправлялись со старым упырём.
Стали слипаться веки. Где-то в глубине теплилась надежда, что они сомкнутся и – больше не разомкнутся никогда.
Он повалился набок, головой на кочку. Уснул.
– Герман! Герман! – услыхал он тихонький голосок.
Очнулся. Привстал.
– Герман!
Полина?!
Шатаясь, поднялся на ноги.
– Герман! – Такой слабый голосок с больной хрипотцой никак не мог принадлежать новообращённой упырихе.
Вокруг стало серо, тьма редела. Выходит, Полина, попав под первые жиденькие солнечные лучи, стала трансформироваться обратно в живого человека? Может, это из-за того, что небо затянуто облаками и солнце светит слишком тускло?
– Герман, любимый! Я здесь!
Он полез в кусты. Ветки хлестали по рукам и лицу, он спотыкался о мусор, едва не падал, но продирался дальше.
Полина – в изодранном платье, израненная – лежала на замшелом бетоне, зажимала ладонью рваную рану на животе. На месте носа уродливый пролом. Рот приоткрыт – зубы обыкновенные, человеческие.
Это она. Полина. Настоящая.
Герман уронил обрезок арматуры, опустился на колени. Она подалась к нему, закашлялась, невольно схаркнула кровь.
– Герман, милый… Кха-а-а… Я ум… ум… кха…
– Полина, любимая! – Его слёзы капали ей на лицо, смешивались с кровью. – Давай я сбегаю… не знаю… куда-нибудь… вызову «скорую»…
– Не поможет, – прохрипела она.
Он захныкал.
– Поцелуй меня. – Она слабо обняла его дрожащими руками. – Пока я жива… поцелуй меня… я тебя очень люблю… прости, что обижала… ты не заслужил…
Их губы слились. И ощутил он не только вкус крови. Ещё холод, судорогу.
Глаза Полины широко распахнулись. Во взгляде злорадство. Герман попытался оторвать губы, но упыриха всосала их и откусила. Оттолкнула его. Он упал, взвыл, схватился за покалеченный рот, закашлялся. Кровососка встала над ним.
– Дурень! Поверил! – прошипела торжествующе. – Полежи тут, я скоро вернусь, развлечёмся. Не буду пока напиваться, а то тяжко станет: животик еле заштопала – боюсь, потечёт. А меня ещё четверо твоих дружков дожидаются. За ними побегать придётся. Так что поваляйся, подумай над своим поведением. – Она подобрала выброшенный электрошнур, накрепко связала Герману запястья вместе с лодыжками в один пучок за его спиной. Хрустнули суставы, затрещали кости. Когда завязывала последний узел, жених уже не дышал.
– Твою мать… сдох! – злобно процедила она.
Разделавшись с дедом-упырём, охотники прочесали первый этаж и медленно, осторожно поднялись на второй.
– Костя! Костя, любимый! – уловил слухом Костя. – Помоги!
Он поглядел на товарищей. Те не реагировали: никто из них не услышал.
– Костенька! Костя! Помоги!
– Вы слышали?
Другие уставились на него.
– Понятно. Пойду посмотрю.
Заворожённый, он двинулся вниз, а потом к выходу.
– Костенька! Помоги! Пожалуйста! Они убили Германа, я здесь…
Он на самом деле любил эту странную, ветреную, глупенькую девушку. Очень любил. И теперь почему-то
– Костенька, я всегда только
Он поверил. И он знал, откуда голос. Знал, куда идти. И он шёл.
– Костя, я умираю… поцелуй меня в последний раз… пожалуйста.
Он уронил топор, опустился на колени перед возлюбленной. Их губы вот-вот сомкнутся в смертельном поцелуе.
Что-то тяжёлое ударило Полину в темя. Зубы мигом заострились, лицо помертвело, глаза остекленели.
Костю схватили за ворот, отбросили. Упыриху наотмашь хлестнули арматурой по морде. Тварь повалилась навзничь, взревела. Дядь Володя усадил ей на грудь шипящего Дракулу. Ева рубанула по шее раз, другой, третий, четвёртый. Голова отделилась.
Костя тяжко дышал, выпучив глаза. Перед ним обезглавленная Полина и связанный Герман, который умер от потери крови, нервного истощения, горя, болевого шока – всего вместе. Тварь хотела обратить его в упыря, но не рассчитала, откусив губы, – это стало последней каплей.
– Не серчай, Костян, – произнёс дядь Володя. – Я смекнул, в чём дело, использовал тебя как приманку. Мы следовали за тобой, пока потаскушка тебя дурманила. Но приносить тебя в жертву я не собирался, не подумай. – Он потрепал Костю по плечу. – Германа тоже не собирался приносить в жертву, а вот невольно принёс… Прости, молодой, не всё я могу угадывать на три шага вперёд. Не уберёг тебя…
– Одна мразь осталась в доме, – сказал Кеша. – Будем добивать?
– Выбора нет, – ответил Владимир Сергеевич. – Надо завершить дело.
Они вновь стали с первого этажа прочёсывать каждый метр. На втором Ева воскликнула:
– Вон она! – указала на голую стену, где отпечатался мутный серый силуэт.
Дядь Володя приблизил Дракулу к отпечатку – силуэт стал таять. Упыриха-матка – ведьма из исчезнувшей деревни – просочилась сквозь стену, скакнула вниз и с быстротой рыси бросилась к дачам.
Дядь Володя в сердцах хлопнул ладонью по стене.
– Главную суку упустили…
Повисла тягучая пауза.
Заслон облаков треснул, проклюнулось солнце. Первые,
Сейчас, в апреле 2024-го, дядь Володя жив и на вид как огурчик. Всех нас переживёт. Так уж совпало, что я с ним знаком: были соседями до моих четырнадцати лет, пока мы с семьёй в 2003 году не переехали из 311 квартала. Хорошо помню, как старый алкаш бахвалился своими прошлыми милицейскими подвигами, а окружающие над ним посмеивались – над пьяницей в грязной майке. А зря посмеивались! Не так он прост, этот дядь Володя!