Парадоксально сочетающая в себе черты приключенческого любовного романа, философской сатиры, метафизического трактата и историософской антиутопии, художественная поэма Луи-Клода де Сен-Мартена (1743–1803) переносит читателя в фантасмагорию вневременной войны между силами добра и зла, события которой разворачиваются во французской столице в конце царствования Людовика XV. Перевод сопровождается примечаниями и статьёй, посвящённой учению «неузнанного философа».
V 1.0 by prussol
Эпико-магическая поэма в 102 – х песнях
© ООО «Книгократия», 2019
© Матвей Фиалко, перевод, комментарии, вступительная статья, 2019
Луи Клод де Сен-Мартен родился 18 января 1743 г. в самом сердце Франции, древнем и живописном городе Амбуаз (здесь была написана «Джоконда» и похоронен её автор) на реке Луаре, в состоятельной дворянской семье адвоката Клода-Франсуа де Сен-Мартена (1717–1793) и Луизы Турнье (?-1746). Отец Сен-Мартена был мэром Амбуаза в 1754–1756 гг. и позднее, в 1769–1776 гг., благодаря покровительству герцога амбуазского Этьенна-Франсуа де Шуазёля (1719–1785), могущественного министра при дворе короля Людовика XV, вновь исполнял функции городского головы. Клод-Франсуа Сен-Мартен был внуком Жана де Сен-Мартена (1628-?), командира бригады королевской охраны
«Я потомок в четвёртом поколении военного, служившего в гвардии, первого известного основателя рода. С рождения его отпрыска и вплоть и до меня мы были единственными сыновьями в семье. Вероятно, эти четыре поколения на мне закончатся» [MP. № 343].
Сен-Мартен никогда не был близок с отцом и почти ничего не говорит о своей матери, смерть которой прошла для сына почти незамеченной, что ему позднее ставили в упрёк друзья
«Быть может, ей я обязан всем своим счастьем, она дала мне первые начатки того нежного, внимательного и богобоязненного воспитания, которое снискало мне любовь и Бога и людей» [MP № 111].
Более того, мачеха была Сен-Мартену ближе, чем его отец, в присутствии которого эти двое, наедине друг другу душевно открытые, чувствовали себя неуютно
«Мысль моя, всегда вольная, когда мачеха была рядом, была бы таковой неизменно, если бы мы были с ней только вдвоём, но был и тот, от кого мы вынуждены были скрываться, так, будто бы сделали что-то нехорошее»[2].
В юношеском возрасте, во время учёбы в коллеже Понлёвуа, Сен-Мартен, рано обнаруживший любовь к чтению, знакомится с трудом протестантского теолога Жака Абади (1654–1727) «Искусство самопознания» (1692). Богословский труд Абади ставил целью найти первоначало людских грехов и несчастий, которым оказывается самолюбие
«По природе мы любим сами себя: вот истина, данная в чувствах. Мы способны пользоваться разумом: вот истина фактическая» [Abadie 1710: 51].
Любовь к Богу для Абади оказывается не чужда любви человека к самому себе:
«Глубоко заблуждаются в отношении этого предмета те, кто полагают, что это оскорбление Бога – любить его каким-либо иным образом, кроме как ради его собственной любви, и что нет в сердце порыва неравнодушного к собственной выгоде, который бы не был преступен» [Abadie 1710: 62].
Любовь к самому себе, позднее ставшая извращённым самолюбием, то есть эгоистической любовью, лишённой идеи Бога, для Абади имеет божественную природу:
«Любовь, которую испытываем мы сами к себе <…> есть изначально склонность абсолютно божественная. Любим мы себя лишь потому, что возлюбил нас Бог» [Abadie 1710: 87].
Книгу Абади, доказывавшую, что Бог есть не застывший символ, «истукан», обязывающий людей слепо и рабски себе поклоняться, а источник их собственной любви к самим себе, юный Сен-Мартен читал с упоением, и она знаменовала переломный этап в его душевном развитии. По словам Сен-Мартена, этой книге он обязан «своим отречением от предметов мирских»
«Если мудрец должен быть самодостаточен, то разве нет у нас оснований эту же мысль применить к человеку, уже смерти не ведающему? Последний ведь может обнаружить своё истинное положение, то есть происхождение от Бога и возвращение к Нему, лишь будучи твёрдо убеждён, что предметы мира сего, ему мешающие познать своё начало и конец, весьма далеки от того, чтобы удовлетворять его нужды. Утверждение это не должно понимать так, что при этом исключается Бог, ибо мы без Него – ничто, но так, что исключается мир, без которого мы воистину существуем, и мы счастливы» [Abadie 1710: 129–130].
Жак Абади стал одним из четырёх людей, работы которых оказали на Сен-Мартена, по его собственному признанию, наибольшее влияние
Завершив обучение на юридическом факультете Парижского университета и став лиценциатом права, в октябре 1762 г. Сен-Мартен начинает службу адвокатом в суде города Тура, разбиравшем гражданские и уголовные дела второстепенной значимости. На службе он пробыл полгода, чуть не сведя предварительно счёты с жизнью.
«В то время, когда речь шла о том, чтобы меня сделать сотрудником городской управы, я был так поражён тем, как противоположна эта работа всему строю моей души
За эти полгода Сен-Мартену-старшему так и не удалось уговорить сына, начисто лишённого карьерных амбиций, написать своему покровителю герцогу Шуазёлю письмо с просьбой о продвижении по службе. Луи-Клод, сохраняя равнодушие, признал, что это легко может дать ход его успешной чиновничьей карьере, которая завершится уходом на пенсию, добавив ошарашенному отцу:
«Я просто хотел бы приняться за чтение романа с его конца и службу свою начать с того, чтобы её покинуть» [MP. № 277].
Именно желание не огорчать отца и стало причиной того, что сын всё же позволил тому обратиться к Шуазёлю, но с просьбой уже о военной должности. 26 июля 1765 г. Сен-Мартен получает звание младшего лейтенанта в конно-гренадерском полку Фуа, расквартированном в военном гарнизоне Бордо. В решении Шуазёля Сен-Мартен видел «длань Провидения»:
«Знаменитый министр, герцог де Шуазёль, сам того не ведая, стал орудием моего счастья, когда я желал начать военную службу, не по склонности своей, а дабы скрыть от дорогого мне лица свою склонность к познанию. Шуазёль поместил меня в единственный полк, где я мог обрести предназначенное мне сокровище» [MP № 82].
В этом полку уже несколько лет действовал масонский кружок последователей учения Мартинеса де Паскуалли – его жена была племянницей отставного майора, служившего в этом полку [Papus 1895: 24–25]. После прибытия младшего лейтенанта в полк, члены кружка подполковник Грэнвилль и капитан гренадёров Шамполеон приметили своего нового сослуживца, и, оценив его наклонности и познания, через некоторое время вывели Сен-Мартена на Паскуалли, очень высоко им ценимого, хотя и без ложной скромности:
«Всю жизнь благодарю Бога, что дозволил Он мне хотя бы немного причаститься познаниям этого необыкновенного мужа, который был для меня единственным живым человеком из тех, кого я знал лично, которого я бы поставил выше самого себя[3]» [MP № 167].
Сен-Мартен выбрал военную службу, так как она была «государственной» (имея в виду отца) и в мирное время предоставляла ему досуг для самообразования, к тому же, начав военную карьеру, он продолжал семейную традицию. Оказалось, что именно здесь Сен-Мартен обретёт те знания, к которым стремился, в чём также видел перст судьбы:
«Я должен был обрести божественную науку в грязи военной службы» [MP. № 869].
Он оставался офицером менее шести лет, подав в отставку в феврале 1771 г., и никакого честолюбия не проявлял и на этом поприще:
«Никогда не стремился занять первые места. Часто говорил себе на протяжении недолгих лет своей [военной] службы, что больше хотел бы быть солдатом, нежели офицером» [MP. № 279].
Карьеру военного Сен-Мартен выбирал не по душевной склонности. Представить себе, что автором афоризма «ненавижу войну, боготворю смерть»
«Никогда не чувствовал в себе сил убить человека – долг чести или тот, что стал бы передо мной в боевых условиях в силу моей военной службы, я бы выполнил, только принудив себя и подавляя свою любовь к ближним. В то же время нередко чувствовал и то, что огромных усилий мне бы не стоило себя дать убить, я бы только очень хотел перед этим упросить исполнителя своего убийства его совершить, не будучи в гневе. Он бы и так забрал и мою жизнь, но вот одним грехом у него было б меньше» [MP № 893].
К счастью для Сен-Мартена, в войне он никогда не участвовал – Семилетняя война закончилась за два года до его поступления в полк, а боевые действия, к тому же морские, связанные с противостоянием Англии и Франции во время Войны за независимость США, начались только через восемь лет после его отставки. Сен-Мартен сам признавал, что если выбирать, то из всех «гражданских состояний» ему симпатичнее всего были те, что не причиняли зла другим людям, то есть жизнь врача или епископа. Епископа, а не сельского священника, так как «епископ свободнее священника в своих наставлениях»
«Я очень мало времени оставался на службе отечеству, но пожертвовал для него больше, чем те, кто ему служили всю жизнь. Я пожертвовал собственным временем, своей юностью и здоровьем, которое требовало полного покоя, и самой страстной склонностью [своей, к духовному труду]. Единственным плодом, мною обретённым взамен всего этого, было то, что я не сокрушил горем своего отца, который бы меня осудил и никогда бы не смог понять. Но какие же награды взамен я получил в этом рабстве!» [MP. № 1053].
Сложно назвать военным человеком по натуре Сен-Мартена, который был раним и впечатлителен
«Слабость тела моего, а особенно нервов была такова, что хотя я на скрипке прилично играл как любитель, пальцы никогда не могли вибрировать достаточно сильно, чтобы доиграть до конца каденцию» [MP № 69].
Занятен вопрос, можно ли найти отголоски государственной (то есть юридической и военной) службы Сен-Мартена в его работах. Реминисценцией его юридической карьеры может считаться афоризм:
«Не у слушателей, присутствующих на процессе, официально назначенные защитники получают жалованье за те дела, которые ведут. Нет, уже за пределами процесса, когда он окончен. Такова моя история, таково и моё смирение – в этом презренном мире платы не получить» [MP № 1099].
К военной карьере Сен-Мартена имеет отношение его излюбленное слово
Полное равнодушие к карьерным достижениям было свойственно Сен-Мартену и на его эзотерической стезе. Мартинес де Паскуалли был творцом не только самобытного философского учения, ставшего основой доктрины Сен-Мартена, но и сложной системы градусов и инициаций, практиковавшихся в его Ордене избранных масонов-коэнов [Papus 1895: 213–283], которая вызывала у Сен-Мартена непонимание. Получивший весной 1772 г. личное посвящение во все «тайны» от своего учителя, никогда в жизни ни до, ни после наставником он себя не чувствовал:
«Мне кажется, что я мог бы учиться, но не учить, мог бы быть учеником, а не учителем. Но за исключением моего первого учителя господина П.
Некоторое время Сен-Мартену всё-таки приходится быть учителем. Будучи одним из ближайших к Мартинесу де Паскуалли людей, после его загадочной смерти на Карибах в 1774 г. [Papus 1895: 62–64] он становится видной фигурой в Ордене избранных масонов-коэнов и перебирается в Лион, где де Паскуалли ещё в 1767 г. основал мартинесистскую масонскую ложу [Papus 1895: 152–154]. Судьба организации, основанной Паскуалли, будет незавидной. После смерти Паскуалли Орден избранных масонов-коэнов возглавил Канье де Лестер (1725–1778), а следующий глава Себастьян де лас Казас осенью 1780 г. распустил его, присоединив к Ордену Филалет (греч. «любитель истины»), основанному маркизом де Савалетт де Лянжем (1745–1797) в рамках масонской ложи «Объединённые друзья»
В этом городе, с перерывами на отъезды по личным и семейным делам, а также путешествия, Сен-Мартен остаётся в течение пятнадцати следующих лет. В Лионе за несколько месяцев, на рубеже 1773–1774 гг., написана его первая книга, «О заблуждениях и истине», опубликованная в 1775 г. там же. Она писалась в стеснённых материальных условиях, прямо на кухне у очага, так как остальные комнаты дома, где жил Сен-Мартен, не отапливались, и однажды, когда кастрюля с горячим супом опрокинулась, ему сильно обожгло ногу
«Моя духовная личность
Книга приносит Сен-Мартену не только славу, но и репутацию «тёмного» писателя: эпитет «пониманию не поддающаяся»
Сотрудничество с Виллермозом или даже пребывание в лоне Ордена Паскуалли не означало сочувственного отношения Сен-Мартена к «внешнему пути» познания вообще, поэтому говорить о его «разочаровании» в масонстве не приходится – никогда не было и «очарования». В письме барону Кирхбергеру в июле 1792 г. он заметит:
«Не скрою от вас, что шёл когда-то этой дорогой, богатой и показной, той самой, благодаря которой открылись врата моего пути в жизни <…> Но всё равно всегда я в себе чувствовал могучую склонность к пути тайному и внутреннему
Судя по этому признанию, Сен-Мартен «порвал связи с масонством» [Лотман 1997: 462] задолго до краткого периода сотрудничества с Виллермозом. Недаром в «Крокодиле» эзотерического карьерного продвижения показательно удостаивается, притом по своей воле и на свою беду, только злонамеренный «египтянин», а идеальное духовное братство в представлении Сен-Мартена, чуждое оккультным посвящениям Общество Независимых, носит второе название Общества Одиночек. Такое равнодушие к «внешней» стороне дела объясняет, почему Сен-Мартен не хотел учреждать или организационно оформлять даже своё собственное учение, а термин «мартинизм», впервые употреблённый им самим
«Единство заключено не столько в объединениях [людских], сколько в нашем индивидуальном сочленении
Отец Сен-Мартена не мог сочувственно отнестись к писательской карьере сына, не говоря уже о пути «свободного мыслителя». «Не будучи в силах загасить мою склонность к глубоким духовным вопросам
Примечательным было путешествие Сен-Мартена в Лондон в январе 1787 г., где он пробыл полгода и общался, среди прочего, с первым русским мартинистом князем А.Б. Голицыным (1732–1792), своим учеником [Лонгинов 1867: 159–160], и послом России в Великобритании в 1784–1806 гг. графом С. Р Воронцовым (1744–1832)
Путешествие в Лондон плавно перерастает в итальянский вояж, где Сен-Мартена сопровождает кроме Алексея Голицына масон пиетистской закваски, ученик Виллермоза Карл Фридрих Тиман (1743–1802)
Рассказ Жанса о том, что Сен-Мартен по возвращении из своих путешествий в Страсбург успел незадолго до Революции удостоиться королевской почётной награды – креста Святого Людовика, вручаемой по выслуге лет за успешную военную службу, не более чем легенда, хотя источник её ясен. По словам самого Сен-Мартена, такое награждение было очень легко устроить, пока «министром без портфеля», занимавшим специально созданную для него должность управляющего военными делами
«Будучи человеком, я иногда жалел об этой мелочи, я-то знаю, что когда есть у тебя в руках такая безделушка, она ничего не значит, а вот, когда ты её лишён, она кажется целым миром (то же касается и всех вещей на этом свете). Когда я на дело смотрел здраво, то об ордене и думать и не думал. А когда судил справедливо, я бы сам себя упрекнул, что принял награду, которую не заслужил» [MP. № 153].
Ещё одну попытку достать для Сен-Мартена крест Святого Людовика сделала в конце 1780-х гг. герцогиня Бурбонская, вознамерившаяся назначить его своим оруженосцем
Осенью 1788 г. после возвращения из череды путешествий Сен-Мартен переезжает в Страсбург и начинает знакомство с трудами Бёме, переводы которых авторства Ло он ранее читал [Matter 1862: 159–160]. Двумя самыми важными фигурами в жизни Сен-Мартена в страсбургский период становятся эльзасский писатель-мистик и масон, ученик Виллермоза Фредерик-Рудольф Зальцман (1749–1821) [Keller 1984; Нефёдов 2015: 154–156] и живо увлекавшаяся мистицизмом Шарлотта Бёклин (урождённая Рёдер, 1743–1820), жена принадлежавшего к знатному эльзасскому роду Бёклин фон Бёклинсау дипломата, естествоиспытателя и композитора Франца-Августа Бёклина (1745–1820). Пребывание в Страсбурге, который Сен-Мартен называл своим раем
«Есть у меня на свете подруга, каких нет. Я знаю, что только с ней душа моя может как она того хочет раскрыться и заняться великими предметами, которые меня занимают. Только её я знаю – ту, которая может занять такое место, какое я хочу, чтобы мне быть полезной» [MP № 103].
В дневнике Сен-Мартена, когда он пишет о своих отношениях с Бёклин, проскальзывают совсем непривычные, на первый взгляд, нотки:
«Уже три года там (
Биограф Сен-Мартена Маттер, задающийся вопросом: «Как же такие выражения [в его устах] означить и объяснить? Это что же, должно быть, страничка, вырванная из сентиментального романа прошлого (XVIII-го –
Сен-Мартен, переживший ряд романтических увлечений, похоже, намеренно так никогда и не переступил известную грань. Рассуждения об «очаге чувственной страсти»
«Слышу в глубине души своей голос, мне говорящий, что происхожу я из некого края
Говоря о своей «неловкости в присутствии женщин»
«– Готова поспорить, написали приглашение на обед именно вы.
– А как вы узнали? Вы же ни строчки мной написанной не видели.
– О скорее не глаза мне подсказали! Сердце!».
Однако эта история также не имела продолжения: «Этот вздор так меня отвратил, что я больше ни разу не переступил порог её дома». Посещая тётю, подруга зло смотрела на него, а когда спустя двадцать лет они вдвоём случайно оказались в соседних ложах в театре и вдруг увидели друг друга, старая знакомая узнала Сен-Мартена и «отшатнулась, будто увидала самого дьявола»
Чувственную сторону отношений Сен-Мартен всегда ставил ниже «душевного взаимопонимания»:
«Если б в юности я был бы достаточно волен, чтобы последовать по пути любовному, женщины бы увидели, что с помощью прямодушия они бы сделались владычицами души моей. Женщина, дружелюбно расположенная ко мне, которая бы поняла, как бы [бережно] я распорядился её искренностью, обеспечила бы себе безусловную власть надо мной, моим уважением и чувствами к ней. Те женщины, кого я заполучил бы лишь на том основании, что ими овладел
Сам процесс ухаживания за женщиной он ставил крайне невысоко, сравнивая мужчин, послушно увивающих за дамами, вальяжно принимающими это как должное, с наложницами, ублажающими в гареме турецкого султана
Образ Сен-Мартена как сурового «борца со страстями» будет искажённым, именно потому что, по его мнению, лучшим противоядием против них, и единственным, которого они заслуживали, было равнодушное презрение:
«Вспоминаю, как одна добродетельная дама навсегда отстранила от себя некого горячего мужчину, всего-навсего
Возвышение над «астральными» страстями – мотив, который занимает важное место и в «Крокодиле», в «назидательном рассказе одного незнакомца». Не стоит также представлять себе Сен-Мартена аскетом и ханжой, боявшимся всякого намёка на чувственность, у него встречаются смелые, колоритные и вольные образы. Он вспоминал, что в одном «очень давнишнем» произведении оставил пассаж об умственном рукоблудии
«Но сейчас мне на ум пришла другая, ещё более дерзкая – нам нужно самих себя заставить быть духом изнасилованными, чтобы [своему главному] делу быть полезными и стать плодовитыми» [MP. № 816].
Образы беременности и рождения как духовной работы немаловажны для Сен-Мартена, кроме пары уже процитированных вспомним и такой:
«Иногда казалось мне, что я бременен душой своей, а родить смогу только выйдя за границы мира сего. Вот что мне такую охоту придавало перейти из этого света в тот» [MP № 859].
В 1790 г. выходит начатый в Лондоне, а завершённый в Страсбурге труд «Человек желания», написанный при поддержке Тимана
В Страсбурге Сен-Мартен и встретил революционные события на своей родине. Спешно вернуться в Амбуаз в июне 1791 г. его заставляет страшная весть – болезнь отца, перенёсшего апоплексический удар и оставшегося парализованным
В начале 1790-х гг. Сен-Мартен подолгу живёт в особняке на улице предместья святого Гонория, дом 66
«В продолжение моего путешествия по Италии один человек из моего круга так его напичкал разными таинственностями
Поразительно, но и герцогиня Бурбонская и её брат, герцог Шартрский Луи-Филипп (1747–1793), отказавшись от эмиграции, стали последовательными сторонниками Революции, лишившей их состояния и титула. Луи-Филипп принял имя Филипп Эгалитэ
11 января 1793 г. в два часа дня «на втором месяце 76-го года его жизни» умирает отец Сен-Мартена
Следующий, 1794-й год, стал, вероятно, самым опасным в жизни Сен-Мартена. В феврале 1794 г. был национализирован особняк на улице предместья святого Гонория, что сильно огорчило его, к тому же не «принеся облегчения» судьбе Луизы-Батильды
«В Париже не нужно жить, если не хочешь оказаться "под ним”. Только те, кто живут рядом с Парижем, могут над ним возвыситься. Впрочем, возвыситься над всем миром можно где угодно
Тем не менее, он благодарил судьбу за время, проведённое в парижском особняке, который был ему дороже загородного замка Пти-Бур:
«Особняк был для меня прекрасен сверх меры, а дворцы всегда внушают мне ужас» [MP № 447].
Для него дворцы являются «не только укором бедняцкой нищете, не только напрасно расходуют огромные площади, которые могли бы использоваться более полезно, но даже способности и дарования наши они используют ложно. Развивать наши таланты в области архитектуры, как и во всех иных искусствах, необходимо только для того, чтобы стремиться к почитанию Бога, а не человека»
«Насладился сладостными воспоминаниями, прогуливаясь в чарующем парке, где когда-то приходили мне чудесные мысли и глубоко в душе рождались чувства, которые я никогда не забуду» [MP. № 759].
До наших дней замок Пти-Бур не сохранился. Он был подожжён отступавшими из Парижа военными частями нацистской Германии в августе 1944 г., а впоследствии, как не подлежащий реконструкции, снесён.
Согласно декрету Конвента от 26–27 жерминаля второго года республики (15–16 апреля 1794 г.), дворяне и иностранцы высылаются из Парижа, и Сен-Мартен уезжает в Амбуаз. Как это ни поразительно, дворянин по происхождению, он даже одобряет такие меры:
«По правде говоря, если среди людей знатных и встречаются люди уважаемые, честные и справедливые, всё-таки нужно согласиться, что само по себе дворянство – это гангрена, живущая только за счёт пожирания того, что она окружает. Та или иная её часть, из людей состоящая, никакой роли не играет – как же нанести по дереву удар топором так, чтобы ни ветви его ни внутренность не повредить, когда оно будет падать?» [MP. № 449].
Неприятие Сен-Мартеном знати как класса, в чём-то сближавшее его с Руссо, доходило до почти физиологического отвращения:
«Крестьяне моются реже людей из высшего света, а я утверждаю, что они всё-таки не такие грязные» [MP № 515].
Стремление «выбиться в люди», то есть стать дворянином, он презирал и в самом конце жизни заметил, вспомнив название известной комедии Мольера:
«Лучше уж быть дворянином в мещанстве, чем мещанином во дворянстве» [MP № 1077].
Переписка с иностранцами с марта 1793 г. перлюстрировалась Наблюдательным комитетом
«Прошу вас также при указании адреса в письмах ко мне слово "господин”
На настойчивые предложения покинуть Францию на время, знакомым, готовым его приютить
«Великая картина нашей дивной революции меня притягивает к себе. Здесь мне удобнее созерцать её с позиции философа» (20 ноября 1793 г.) [Saint-Martin 1862: 108].
В мае 1794 г., через месяц после возвращения в Амбуаз, Сен-Мартен назначается своим округом ответственным за перепись книжного собрания в городе, организованного столичными властями для составления национального каталога книг. Эта работа ему по душе, потому что не тяготит ни душу, ни тело, тем более, в «делах» он ничего не смыслит
По иронии судьбы или же, как полагал Сен-Мартен, по воле Провидения, отъезд из Парижа ещё весной если и не спас ему жизнь, то не лишил свободы. Вообще то, что сын мэра Амбуаза, близко знакомый со множеством могущественных дворян королевской крови, к тому же состоявший в постоянной переписке
В эти годы в Париже получила известность бывшая монахиня Катрин Тео (1716–1794) [Lenotre 1926; Garrett 1975: 77–96]. Она зарабатывала на жизнь прорицаниями, а с 1792 г. стала провозглашать приход царства Божьего и появление «Мессии» из среды «богоизбранного» французского народа, а себя объявила богоматерью
«Даже не духом испытываются духи, а чем-то большим, чем он, так же, как и металлы – чем-то более сильным, чем они сами» [MP. № 34].
К духовным изысканиям самого Понтара он относился сдержанно и даже снисходительно
«Имел возможность лицезреть в Пти-Буре старую деву по имени К.
В числе тех, кто сочувственно внимал пророчествам Катрин Тео, был не только пользовавшийся доверием Робеспьера Кристоф-Антуан Жерль (1736–1801), сблизившийся с якобинцами и увлёкшийся оккультизмом бывший настоятель католического монастыря, но и члены семьи плотника Мориса Дюпле, в доме которого равнодушный к роскоши Робеспьер жил до самой смерти [Манфред 1983: 316, 344]. Катрин Тео и Жерль ещё в мае 1794 г. были арестованы Комитетом общественной безопасности, главным органом якобинского террора. В апогей расправ, вскоре после реорганизации революционного трибунала, «упростившего» преследование «врагов народа», один из главных соратников Робеспьера, глава этого зловещего комитета Алексис Вадье (1736–1828), который вскоре сам предаст Робеспьера, 27-го прериаля II-го года (15 июня 1794 г.) обвиняет Тео и Жерля в «религиозном» заговоре против революции [Манфред 1983: 190, 344]. Робеспьер понял, что таковым же можно будет считать и культ Верховного Существа, пышно отмеченный по его инициативе в Париже за неделю до доклада Вадье. У Робеспьера чудом получилось отстоять обвиняемых и официально не дать процессу дальнейшего хода, что впрочем, ему самому не помогло. Термидорианский переворот в конце июля положит конец власти и жизни «диктатора», в душе которого в июне произошёл какой-то роковой перелом, и он от борьбы за власть отказался, мысленно обращаясь уже не к современникам, а к потомкам [Манфред 1983: 350–355]. На основе показаний Жерля к началу июля составляют список постоянных гостей замка Пти-Бур. Сен-Мартена, ордер на арест которого был выписан за неделю до свержения Робеспьера, 20 июля 1794 г., спасает то, что его уже нет в Париже, а после Термидора «дело птибурского кружка» сходит на нет. Катрин Тео умерла в тюрьме несколько месяцев спустя, а Жерль, вышедший на свободу по амнистии в октябре 1795 г., даже успел сделать журналистскую и министерскую карьеру при новой власти.
Об этих событиях Сен-Мартен узнал от своего друга, члена сведенборгианского кружка «Авиньонские иллюминаты» Гомбо дю Виньона (?-1822) [Grégoire 1828: 196–197], ещё одного подопечного Батильды. Он был арестован ещё в мае вместе с Жерлем в числе последователей Тео и вышел на свободу после июльских событий:
«Снова имел прекрасную возможность поблагодарить неистощимое Провидение, непрестанно со мной обращающееся как с избалованным ребёнком. Задержали множество людей, связанных или имеющих отношение к одной общей нашей знакомой
По словам Сен-Мартена, ещё не зная о грозящей ему опасности, за день до того, как пришла весть о перевороте, молясь, он был готов к тому, чтобы быть «арестованным, расстрелянным, утопленным», уверенный, в божьей помощи:
«Когда на следующий день я узнал новость [о перевороте], то просто был поражён, дивясь и восхищаясь любовью божьей ко мне. Ведь я видел, что Он благосклонно воспринял совершённую мной жертву, да даже если не брать её в расчёт, Он хорошо знал, что она для меня ничего не стоит» [MP № 542].
Излишне говорить, что Сен-Мартен даже из-за религиозного «культа Верховного Существа», введённого Робеспьером, не был его поклонником, в отличие от, например, Карамзина [Лотман 1997: 117–122, 517, 572–574]:
«”Так Ты не желаешь, чтобы Тебе хвалы воздавали”, – часто повторял я, обращаясь к Богу в своих молитвах, пока продолжалось жуткое правление, пережитое Францией под неусыпным единовластным надзором[13]
После падения Робеспьера участие Сен-Мартена в гражданской жизни Франции становится более заметным. По свидетельству Жанса [Gence 1824: 10], в 1794 г. (если это так, то, вероятно, осенью или зимой) Сен-Мартен даже вступает в Национальную гвардию и участвует в охране крепости Тампль, где последние месяцы в заключении доживает несчастный сын Марии-Антуанетты, после казни Людовика XVI ставший «Людовиком XVII» (1785–1795). Три года назад, в 1791 г., Сен-Мартен оказался в списке вероятных кандидатов на роль воспитателя для малолетнего наследника престола, что заставило его вспомнить собственное пророчество, данное мачехе в юности:
«Вы ещё услышите, как обо мне говорят. Не могу сказать, в какой сфере» [MP № 164].
Однако, уже встретившись с вымыслом Жанса касательно награждения крестом Святого Людовика, будем опираться в первую очередь, на слова Сен-Мартена, который упоминает только своё участие, как раз в августе-сентябре 1794 г., в охране заключённых амбуазского замка
Декрет Национального конвента от 9-го брюмера III-го года (30 октября 1794 г.) создаёт прообраз Высшей нормальной школы
«В Париже будет учреждена Нормальная школа, куда будут призваны изо всех частей Республики определённые граждане, уже наделённые знаниями в полезных науках, дабы под руководством наиболее искусных педагогов во всех родах знаний обучиться искусству преподавания» [Textes officiels 1992: 50].
Сен-Мартен как представитель Амбуаза в январе следующего, 1795 г., становится слушателем в Эколь Нормаль. Обучение в нарочито светской школе немолодой человек с уже сформированным религиозным мировоззрением считал сознательным испытанием:
«Я буду подобен металлу в плавильном горне, и быть может, выйду оттуда ещё более сильным и твёрдо убеждённым, чем раньше, в тех положениях, которыми насыщено всё моё существо» [MP № 524].
Так и случилось: 27-го февраля произошёл диспут его с преподавателем курса нравственных и политических наук, бывшим министром юстиции (с октября 1792 г. по январь 1793 г.) и министром внутренних дел (с января по август 1793 г.), Домиником Жозефом Гара (1749–1832). Сен-Мартен отстаивал мысль о несводимости познаний, в том числе нравственных, а также слов, к ощущениям, одновременно пытаясь осветить собственное, зачастую парадоксальное, отношение к решению ряда философских проблем и «непринадлежность» философским школам того времени. Фактически это была дискуссия студента с преподавателем, к тому же, по словам Сен-Мартена, Гара аудитория принимала лучше, а смех вызывали исключительно его слова. Он мысленно ставит точку в этой истории с Эколь Нормаль:
«Думаю, что роль моя там, в общем, исчерпана» [MP № 528].
Возражения Сен-Мартена против тезисов Гара выйдут в сборнике диспутов Эколь Нормаль в 1801 г. [Saint-Martin 1801]. Сама Эколь Нормаль, закрытая в 1796 г., возродится в обновлённом виде в 1808 г., уже после смерти Сен-Мартена.
«Краткое содержание обмена мнениями, имевшего место в Эколь Нормаль 9-го вентоза между одним из учеников и профессором по поводу человеческого разума» было приложено к знаменитой работе Сен-Мартена: «Письмо одному другу или Политические, философские и религиозные соображения по поводу Французской революции» (1795)[14]. Читатель, надеющийся обнаружить в 100-страничном «Письме» политический памфлет или хотя бы исторический обзор революционных свершений, будет разочарован. Они там не упоминаются, а мысли Сен-Мартена по поводу конкретных судьбоносных изменений в жизни его страны теряются в массиве историософских и социологических рассуждений. «Письмо», самую яркую «публицистическую» работу Сен-Мартена, нужно анализировать в контексте всей его философии во избежание скоропалительных выводов, помня при этом о чрезвычайно интересной и богатой символике самого слова «революция»[15].
Горячая поддержка и оправдание Сен-Мартеном Французской революции обязана не освобождению людей или сословий в политическом смысле, что для него вообще не играло роли – в некотором роде даже правители народов находятся в том же положении, что и подданные [Saint-Martin 1795: 68–71]. Вообще, к «свободной воле», божественным разумом не управляемой, он относился крайне отрицательно
«Произнесём же громогласно то, что, быть может, никогда из уст людских и не слышали: когда же независимы люди в полном смысле этого слова, том единственном, что и делает их почтения достойными? Тогда, когда они отдались труду, нацеленному на исполнение декретов Провидения, когда позволение они получают от Его деяний, когда поднялись на уровень власти, их самих превосходящей и более не привязывающей к царству воли их собственной, но уже к царству воли Его – той, что твёрже и прозорливее их соизволений» [SaintMartin 1795: 62–63].
Сен-Мартен далёк от того, чтобы вслед за рядом консервативных интеллектуалов своего времени (Жозефом де Местром, Казоттом или Лафатером) считать революцию просто кровавым сатанински-преступным деянием, обернувшимся небесной карой и только потому и полезным [Chaquin 1974: 213–214]. Французская революция, в качестве «сжатой картины Последнего суда»[16] [Saint-Martin 1795: 12] ценна для Сен-Мартена тем, что, разрушив «политический» порядок вещей, она освободила людей от власти земных властителей, дав пример объединения их на основе «свободы, равенства и братства» в единую, пусть пока и национальную, семью. Обретая общечеловеческое измерение, она может «называться революцией рода людского» [Saint-Martin 1795: 17]. Этого дара нужно оказаться достойным, чтобы использовать его по назначению, отсюда и образ Революции как деяния свыше, взывающего о помощи людей:
«Величавое шествие нашей царственной революции и оглушительные события, её провозглашающие каждый миг, только людям неискренним или лишённым разума не дозволяют видеть в ней огненными буквами написанное исполнение категоричного декрета Провидения. Можно даже сказать, что работа Его уже почти выполнена, а вот с нашей стороны дело не исполнено до конца» [Saint-Martin 1795: 73–74].
Для Сен-Мартена революция, свидетелем которой он стал, имела богооткровенный характер, поэтому для него в истории было всего две религиозных «в прямом смысле слова» войны, то есть борьба иудеев за свою веру, закончившаяся их рассеянием, и Французская революция [Saint-Martin 1795: 18].
Сен-Мартен использует образ здания, где кроме подземной части есть цокольный и первый этаж, последний из которых над землёй уже возвышается. Земные властители, церковные, также как и светские, людей загнали в подземелье:
«Французы же, благодаря своей революции, закономерно из этого подземелья вышли и поднялись на цокольный этаж, но до тех пор, пока они до первого этажа не поднимутся, дело своё они сполна не упрочат. Я полагаю, что на этот-то этаж Провидение и планирует их привести, дабы предохранить не только от мрака подземелья, где вообще ничего не видно, но и от узких перегородок
Сен-Мартен не мог и не должен был обойти проблему революционного насилия, тех «ужасов», о которых он был наслышан и жертвой которых сам только чудом не стал. В первой своей работе, «О заблуждениях и истине», по поводу «легитимности» восстания против законно действующей власти Сен-Мартен высказывается категорично:
«Безусловно осуждаю мятеж, даже в том случае, когда несправедливость главы государства и правительства достигла предела, когда ни первый, ни второе ни сохранили никаких следов той власти, что их власть установила (
В работе, вышедшей через два года после «Письма», втором отдельном труде Сен-Мартена на социальные темы, «Прояснение касательно объединения людей в общество» (1797), он повторит свой тезис из «Ошибок и истины»:
«Вот почему, пристальнейшим образом оценивая людские формы политической власти, повсеместно установленные на Земле, я очень далёк от того, чтобы желать их ниспровержения человеком, ибо мы никогда не знаем о той скрытой руке, что может действовать, таясь за видимыми. Да даже если бы они были несправедливыми, совсем не человеку в одиночку надлежит их ниспровергать, если не хочет он себя подвергнуть роковой судьбе тех, кто служит только наказанием народов, умея лишь самих себя заливать кровью [собственных жертв]» [Saint-Martin 1797:67].
Недоумения не должно возникнуть. Сен-Мартен сознательно
«Рука Его, подобно руке искусного хирурга, удалила инородное тело, и мы переносим все неизбежные последствия одной болезненной операции и боль, связанную с тем, что рану лечат. Но мы должны терпеливо и храбро её терпеть – каждый приступ боли нас делает только всё ближе к здоровью» [Saint-Martin 1795: 74].
Хотя во время военной службы Сен-Мартен не участвовал в боевых действиях, он время от времени жил в Париже в «неспокойные» годы, с 1792 г. вплоть до отъезда весной 1794 г., и вблизи видел вооружённую толпу. Во время кровавого штурма армией парижской коммуны дворца Тюильри, где находился король с семьёй, 10 августа 1792 г., Сен-Мартен находился в Париже, остановившись в особняке Батильды улице Фобург Сен-Оноре, и должен был выйти по делам, на одну встречу:
«Все люди в доме рыдали и едва не бросались к моим ногам, чтобы мне не дать выйти».
«Заботливая рука Провидения» же:
«…сделала так, что я вышел из дома за четверть часа до начала громкой стрельбы, такой сильной, что потрясла весь дом и сильно напугала тех, кто был там. Эта же рука сделала так, что я прошёл по бульвару. Ветер был северный и уносил вдаль шум канонады, так что я его вообще и не слышал».
По словам Сен-Мартена, он не раз и до этого оказывался близко к вооружённой толпе повстанцев, но «я был спокоен, и ничего со мной не приключилось» [MP № 298].
В труде 1797 г. Сен-Мартен если не переосмысляет, то уточняет свой взгляд на Французскую революцию как деяние не только божественное, но и людское:
«Да, в ней я, как и прежде, вижу руку Провидения. Но если говорить о подоплёке событий, я так же, как и ранее, вижу там и руку людскую, в том, что касается внешнего хода произошедшего, проявлений ожесточённой и буйной ярости, которые обесчестили это великое событие» [Saint-Martin 1797: 61].
Народ в «Прояснении» Сен-Мартен сравнивает с остроконечным прутом, служащим для того, чтобы погонять скот
В последние годы жизни Сен-Мартен публикует не только «Крокодила», но и две крупные философские работы: «О духе вещей» (1800) и «Министерство человека-духа» (1802). Один ёмкий образ из первого из этих трудов поможет понять то значение, которое Сен-Мартен придавал революционным событиям. Продолжая развитую ещё в «Письме» аналогию между судьбой иудаизма и течением Французской революции, он рассуждает о различии «иудейского» и «французского» пути – удивительно сходных [Поляков 2009: 156–157]. Если «иудейский» путь – это «молитва без отечества», то есть объединение людей только на
«Всё же можно полагать, что высшая премудрость, предлагая нам в лице иудеев молитву без отечества, а в лице французов отечество без молитвы, желает показать нам и на одном и на другом примере, что священное должно быть Земле чуждо. Если иудаизм и христианство – единственные религии, которые на деле нам являют этот высший закон для Вселенной, уча нас, что царство человека-духа – не от мира сего, то они кажется, взаимосвязаны в цели своей, так же как были они и в своём происхождении. Они больше не предлагают оку вдумчивому какую-то ничтожную и бесстрастную роль, ведь даже в рабстве своём и в тех унижениях, что эти религии претерпевают, они ведут нас, каждая со своей стороны, к знанию о нашем настоящем отечестве и чувственно просвещают нас по поводу нашего истинного предназначения» [Saint-Martin 1800 II: 254–255].
Хотя Сен-Мартен лишился в результате Революции 6000 ливров[18] ренты (вероятно, годовой) с капитала, за это Провидение он даже благодарил:
«Я бы и не знал, что делать с таким состоянием. Либо же это позволило мне от людей не зависеть, но от земного мира притом не освободило» [MP № 913].
Пристально следя за развитием революционных событий, он ценил возможность принимать в них «не кровавое» участие:
«Поддерживало мои силы убеждение, что раз наша революция имеет великую цель и движима великой силой, то должно почитать себя счастливцем всякий раз, когда ясно видишь, что в силу того или иного обстоятельства ты – часть этого грандиозного движения. Особенно, когда участие ты в деле принимаешь так, что людей не судишь и не убиваешь» [MP. № 462].
Впрочем, преувеличивать степень прямого участия его в революционных событиях не стоит. Обретшая популярность благодаря «Истории французской революции» Луи Блана (1811–1882) красивая легенда, гласящая, что Сен-Мартен был автором революционного лозунга: «Свобода, равенство, братство» [Blanc 1848: 103], который якобы восходит к его «всеобщему треугольнику» [Saint-Martin 1775: 134–137][19], едва ли должна снова и снова некритически воспроизводиться. Робер Амаду в специальном исследовании на этот счёт не нашёл никаких её подтверждений [Amadou 1974], хотя сам лозунг и может быть связан с апокалиптическими, «милленаристскими» ожиданиями предреволюционного времени [Rihouët-Coroze 1979: 59].
Сен-Мартен до конца жизни сохранил это трепетное отношение к Французской революции и отсутствие ностальгического пиетета к «старому порядку». Правда, 29 июля 1797 г., будучи приглашённым на празднество в честь турецкого посла, устроенное на Елисейских полях, сравнивая вычурные и дорогие платья жён представителей новой власти со скромными нарядами более зрелых дам «старого порядка», предпочтение он отдавал вторым и не удержался от меланхолических замечаний:
«Я почувствовал, что республиканцы, а тем более, такие „свежеиспечённые“, как мы, могли бы и ограничиться добродетелями военными и внушающими страх, а вот соваться в устроение празднеств, душой которых должна быть изысканность, стиль и цивилизованность, им не стоило. Они в этих вещах ничего не смыслят. Так что праздник совсем не удался, мне показалось, что он был подобен какому-то невразумительному сборищу
Впрочем, надо иметь в виду, что утром того дня, продлив свой паспорт, Сен-Мартен стал свидетелем казни четырёх убийц на Гревской площади
«Революция сделала так, что нету у нас ни сахара, ни освещения хоть какого-то. Пора уж по опыту уразуметь – на свете этом царствует не наша воля» [MP. № 506].
«Угасание революции» после Термидора [Фридлянд, Слуцкий 1931: 124] не могло вызвать у Сен-Мартена отторжения, потому что не «стихия» разрушения прошлого и даже не политические завоевания, а формирование единой гражданской нации было для него самым ценным итогом этих событий. Сен-Мартен застал не только власть Директории, но и восхождение Наполеона, о котором был очень высокого мнения. В битве при Маренго (14 июня 1800 г.) «дивный Бонапарт так приумножил свою славу и славу всей Европы, что я его рассматриваю в качестве временного орудия Провидения для нашей нации. Это событие меня всё больше и больше укрепляет в тех мыслях касательно нашей революции, которые я опубликовал шесть лет тому назад»
«Не могу перед Бонапартом не благоговеть, как в силу выказанных им талантов, так и благодаря тому, что его явно оберегает Провидение. Нельзя отрицать, что великие судьбоносные события связаны с этим примечательным человеком» [MP. № 1019].
Когда в 1801 г. вышла поэма Сен-Мартена «Амбуазское кладбище», он похлопотал о том, чтобы один экземпляр книги вручили от его имени лично Наполеону, но так и не узнал, была ли она адресатом прочитана
В последние пятнадцать лет жизни Сен-Мартен создаёт хронику своей души и бесценный памятник времени – «Мой портрет». Этот дневник, состоящий из 1137 кратких пронумерованных, а иногда и озаглавленных заметок[20], частично был издан в 1807 г., а в 1961 г. – полностью. Существовал и другой, более ранний дневник Сен-Мартена конца 1760-начала 1770-хх гг., известный под названием «Красная книга», полностью изданный в 1984 г. Амаду с подзаголовком «Записная книжка одного юного коэна» [Saint-Martin 1984]. «Красная книга», включавшая 800 пронумерованных кратких афоризмов, больше, чем «Мой портрет» уделявшая внимание собственно нумерологии и подчас заключающая наставления автора самому себя – ранняя, но цельная и самостоятельная работа, которая, по выражению Сен-Мартена, «рассеяна по всем моим позднейшим трудам»
В последний год жизни Сен-Мартен всё меньше выходит из дома. Он печален, но его печаль «светла»: «она придаёт мне и внешне и внутренне только цвет розы, [цвет самой жизни]»[22]
«Я бы немало приобрёл, с ним познакомившись раньше. Единственный литератор и одновременно порядочный человек, с кем нахожусь в одном обществе с тех пор, как родился» [MP № 1095].
Большим горем для Сен-Мартена стал уход из жизни в феврале 1803 г. известного критика и журналиста Жан-Франсуа де Лагарпа (1739–1803), республиканца до Революции, во время её обратившегося в христианство:
«Кончина этого знаменитого человека – потеря и для религии, ведь он – пугало для тех, кто её недооценивает. Думаю, что мы бы с ним, в конце концов, поняли друг друга, если бы увиделись» [MP. № 1098].
Свой шестидесятый, последний день рождения, Сен-Мартен встречает радостно:
«Он открыл мне новый мир. Духовные надежды мои день от дня только крепнут. Слава Богу, я стремительно движусь к великим наслаждениям, мне сулённым уже давно. Они должны увенчать те радости, с которыми на этом свете неотступно было связано моё бытие» [MP № 1092].
Летом 1803 г. он последний раз посещает родной Амбуаз и Орлеан. Во время поездки он чувствует, что умрёт от той же болезни, что и отец:
«Но я об этом не печалюсь и не жалуюсь. Жизнь моя, и плотская и духовная, была слишком опекаема Провидением, чтобы испытывал я нему к нему что-либо, кроме благодарности. Я прошу Провидение только о том, чтобы помогло оно мне быть к смерти готовым» [MP № 1132].
По рассказу Жанса, за день до смерти Сен-Мартен, желавший побеседовать «с глубоким знатоком математики для обсуждения науки о числах, скрытый смысл которых его непрестанно занимал» [Gence 1824: 15], обсудил этот вопрос, через посредство Жанса, с астрономом и путешественником, контр-адмиралом Полем-Эдуардом де Росселем (1765–1829), автором ряда трудов по навигации. Закончив беседу, он сказал:
«Чувствую, что ухожу. Провидение меня призывает – я готов. Семена, которые я постарался посеять, дадут плоды. Завтра я еду в сельскую местность, во владения одного своего друга. Благодарю небеса, что они не отказали мне в последней услуге, о которой я просил» [Gence 1824: 15].
Смерти Сен-Мартен не боялся, так как рассматривал её в качестве освобождения от уз «астрального мира», ставших «тюрьмой» человека после грехопадения:
«Надежда на смерть – это утешение моей жизни, потому я хотел бы, чтобы никогда не говорили люди: “иная жизнь”. Ведь жизнь есть только одна
Похоже, он верил в подобие реинкарнации для душ, привязавшихся к земной жизни (безмерное туловище Крокодила в его поэме станет местом их посмертного воплощения):
«Так печально бы было это для человека – пройти через все жизненные невзгоды, и вновь быть обречённым начинать всё сначала. Вот участь тех, кто думает, что они на Земле на своём месте. Ведь кто силён духом настолько, чтобы этой грязи коснуться и не замараться? Вот вся суть моего учения» [MP № 160].
Он даже шутил, что не верит в духов,
«Главное желание, которое у меня было в земной обители – это больше на ней не находиться, столь ясно я чувствовал, сколь же чуждым был человек в этом презренном
Смерть для Сен-Мартена – это не антоним, а синоним бессмертия, освобождения от власти времени. Образ вечности его преследовал неотступно как тень:
«Стремительней, чем когда-либо, настигает меня теперь моя вечность
В последние годы жизни он повторял своё четверостишие:
Впрочем, он никогда не относился сочувственно к самоубийству, проводя различие между умением себя убить
Сен-Мартен был ценителем красот природы, но особенно любил деревеньку Ольнэ в пригороде Парижа Шатнэ-Малябри[25]. Её пейзаж «мне казался приятным настолько, насколько в моём нынешнем положении таковыми могут казаться вещи на этом свете»
«Бедный Сен-Мартен! Приехал проведать нас в Ольнэ. Прибыл в три часа [дня]. Пошёл спать в десять, чувствуя себя вполне неплохо. А в одиннадцать его уже не было в живых» [Amadou 1960: 304].
Спешно вызванный врач, записавший обстоятельства кончины Сен-Мартена со слов Ленуа-Ляроша, в свидетельстве о смерти в качестве непосредственной её причины указал тромбоэмболию лёгочной артерии
Можно сказать, что Сен-Мартена был верен себе и после кончины – смерть его прошла для большинства современников не более приметно, чем жизнь. В воскресном номере консервативного «Журналь де Деба» за 6 ноября 1803 г. можно найти в разделе новостей небольшую заметку [Journal de Débats 1803: 3], сообщающую:
«Господин Сен-Мартен, основавший в немецкой земле одно религиозное движение, известное, известную под названием "Мартинисты”, недавно скончался в Ольнэ, вблизи Парижа, в доме сенатора Ленуа-Ляроша. Определённую известность он приобрёл своими странными взглядами, привязанностью к мечтаниям иллюминатов и не поддающейся пониманию книгой ”О заблуждениях и истине”».
Читатель на основании изложенного сможет сам судить, что из этого «некролога» и насколько является правдой.
Слава никогда не была целью его:
«Я захотел делать добро, но не делать шума, потому что почуял: шум добра не делает, а добро – шума» [MP. № 740].
Это было связано не со «скромностью», а с презрением к миру:
«Хочешь продвинуться немного по пути премудрости и истины, человече? Тогда на эту стезю вступай, только весь мир в каком-то роде раздавив ногтем как клопа» [MP № 651].
То, что был на свете много лишён, его не беспокоило:
«Всю жизнь судьба только и делала, что скоблила меня как репку, опасаясь, как бы не обрёл я в предметах мира сего опору – они на самом деле не более, чем шелуха» [MP № 143].
Это очищение для него было плодом действия божественного Провидения:
«В божьих руках я был как дичь перед лицом охотника. То он заставлял меня кидаться в одну сторону, то в другую. По бокам от пути моего он ставил или препятствия, дабы не дать мне свалиться, или же ямы, чтобы не дать мне свернуть с прямого пути, по которому желал он, чтобы я шёл, и в конце которого хотел меня поймать» [MP № 68].
Во время путешествия в Англию в 1787 г. Сен-Мартен увидел старого прорицателя по имени Бест, читавшего незнакомым людям строчки из Библии. Увидев Сен-Мартена, он сказал:
«Что вижу я каждый день на этом свете? Людей, которые хотят, чтобы с ними обращались как со взрослыми и кого нужно вести за ручку как детей? [MP № 841].
Они вызывали у него подчас физическое отвращение:
«Немного приблизившись к людям, вы вскоре заметите, что почти все они – просто соответствующее количество кусков сала, говорящих, передвигающихся, ходячих и т. д.» [MP. № 686]26.
Времяпрепровождение большинства окружающих он сравнивал со смертью, даже горько шутя, что они заняты тем, что зарабатывают себе не на жизнь, а на смерть
«Несчастные люди! Все отдаются только художеству… И так во всех сферах» [MP. № 132].
Вспомнив, что на смертном одре известная актриса своего времени Адриенна Лекуврёр (1692–1730) сказала плачущим друзьям, что в свете оставляет только людей при смерти
«Я бы мог на сей счёт сказать чуть больше, чем она. Все люди на Земле в продолжение жизни своей мне являют исключительно образ собственного погребения – как в сфере нравственной, так и по плоти. Тело их выходит из материнского лона только для того, чтобы каждый день двигаться по направлению к предназначенному им кладбищу» [MP № 696].
Чуждость большинству окружавших его людей иногда обретала в словах Сен-Мартена зловещие черты грядущей мести:
«В земном мире до сих пор я был подобен псу, угодившему на игру в кегли[28]. Но надеюсь я, что близится время, когда подобием игры в кегли, на месте которых будут эти псы, буду уже я. Вот тогда-то веселье псиное закончится, и одному Господу известно, как же славно я их посбиваю» [MP № 876].
В последние годы Сен-Мартен особенно полюбил театр [Gence 1824: 14], хотя, как и раньше, остро чувствовал фальшь в игре
«Если случит нам судьба когда-нибудь увидеться, я, быть может, осмелюсь даже ей предложить свой скрипичный аккомпанемент. В юности я со скрипкой всё-таки был связан, и хоть сейчас во мне осталось от прежних лет сноровки мало, иногда я ввязываюсь в это дело по случаю. А какой же случай меня бы воодушевил больше, чем возможность восстановить ваше доброе здравие?» [Saint-Martin 1862: 223].
Он не жалел, что не имел семьи, считая брак просто подтверждением, укоренением телесной, астральной привязанности к миру, которая и так реализовалась в рождении человека и коварно ждёт, чтобы тот её продлил:
«Никогда не жалел о том, что женился. Более того, иногда говорил себе, что я впереди тех, кто в браке состоял, потому что они только женаты, а я уже немного разведён – женат я был уже в силу того, что родился»[29] [MP № 915].
По словам Сен-Мартена, трое – «одна девушка, которую я называю своим ангелом», Дьявол и он сам – хотели, чтобы он женился, но было и четвёртое лицо, этого не желавшее – «благой Бог», который, «непрестанно руша планы людские», «пришёл на помощь моим слабостям, меня от меня же самого и предохранив»
При этом нельзя назвать Сен-Мартена противником брака – семейный союз он оценивал очень высоко, подходя к нему с «консервативных» христианских позиций:
«Нет, и не вздыхайте о том, что, как говаривают люди, нерасторжимы брачные узы. Плачьте о том, что вы-то [смысла и цены] этих [слов] не понимаете. <…> Мужчина – ум и дух жены, а жена – душа мужа. Всё становится единым целым в общем главе
При анализе отношения Сен-Мартена к браку необходимо помнить не только о его отрицательном отношении к плотской, «страстной» любви, но и господствующем в то время взгляде на любовное влечение как не повод для брака (понятого как социальный договор, а не «союз двух сердец»), а скорее, как раз наоборот, помеху для него. Иначе сложно будет понять дико звучащий сейчас, но тогда вполне житейски верный афоризм: «Очень мудрым нужно быть, чтобы полюбить женщину, на которой женат. Очень безрассудным, чтобы жениться на той, которую любишь» [Saint-Martin 1807: 215].
Выросший в состоятельной семье и всю жизнь посещавший зажиточные дома своих покровителей, он мог обходиться и скромной пищей:
«Хотя и провёл я всю жизнь за богатыми столами, отменно обедаю один, ломтём хлеба с куском сыра» [MP. № 212].
Сен-Мартен даже приводит колоритный афоризм одного знакомого: «Все мы свою могилу вырываем зубами»
«Настоящим снадобьем телесным для меня было молоко, с его помощью я много раз в жизни излечивался от жара, тогда как прежде, чем понял я свою природу, без всякого толка дозволял себя пользовать врачам, меня совершенно не исцелявшим» [MP № 31].
С молоком связана трогательная история, приведённая в «Моём портрете», которую, по словам её главного героя, он никогда не забудет. Однажды, гостя в компании близких друзей в окрестностях Тура, Сен-Мартен совершил с ними приятную конную прогулку. Тогда юная мадемуазель де ля Мардель, ему симпатичная, предложила заехать на близлежащий крестьянский двор захватить молока.
«И хотя я молоко люблю страшно, я отказался его взять, соврал, сказал, что не люблю молока, ну совсем, потому как заметил, что у меня в кармане нет ни одного соля[30]. Я ведь думал, что платить полагается мне» [MP № 184].
Сен-Мартен, подводя итоги своей жизни, подчёркивает, что его миссия отлична от «священнической»:
«Задача моя на этом свете состояла в том, чтобы дух и ум человека привести путём естественным к вещам сверхъестественным, ему принадлежащим по праву, представление о которых он полностью утерял – в силу упадка ли своей природы
Он полагал, отсылая к известным словам Иисуса (Ин 14:12), что смысл воплощения Христа в земном мире был в том, чтобы дать человеку продвинуться дальше по духовному пути, превзойдя в качестве ученика своего учителя, на что сам претендовал:
«Осмелюсь сказать, что в своей собственной области, то есть развитии способностей разума [людского], я пошёл дальше, чем Христос, потому как [в земной мир] Христос явился, скорее, чтобы спасти, чем чтобы наставить. Хотя и являлся он коренным источником всех знаний, которые можем мы принять и выразить, всё же
Хотя Христос был для Сен-Мартена «очень драгоценен»
«Когда видишь, как люди, отмечающие религиозные праздники по церквам, тратят своё время и расходуют все заложенные в них возможности на беспомощные показные обряды, таким путём замедляя движение вперёд человеческого духа, который изнывает в ожидании пищи содержательной, горечь охватывает всё сердце. Так и хочется применить сюда евангельский отрывок: "слепой ведёт слепого, и оба упадут в яму”
«Истинное христианство» Сен-Мартен не смешивал с его «наличными» формами. Восхищаясь главной книгой Шатобриана «Гений христианства» (1802), с которой он познакомился уже весной 1802 г., Сен-Мартен замечает, что автор ошибся в заглавии: в труде, восхваляющем историческую форму этой религии[33], «о католицизме он говорит, а не о христианстве»
«В своего "Крокодила” я включил [пассаж о том], что богословие стало папословием
Клерикализм и «божественные истины» он разделял, хотя и признавался:
«Горем моим во времена Французской революции было видеть, что многие люди, после того, как выкинули вон виноградаря, верили, что вылить вслед за ним надо и вино[34]» [MP № 653].
Рассказывая, как однажды сильно расчувствовался, присутствуя на обновлении крещальных обетов детей во время их первого причастия, он замечает:
«В общем, если церковь рассматривать с точки зрения её функций, она полезна и прекрасна. Ей никогда не стоило бы выходить за эти рамки» [MP № 1114].
Сен-Мартен, по свидетельству людей его знавших, католические обряды соблюдал [Caro 1852: 71–72] – быть может, вспоминая афоризм своего учителя о необходимости довольствоваться малым. Ему, ценившему «живое» религиозное чувство, «горящее» в душе, идея твёрдой, лишённой сомнений веры в церковные догматы была чужда:
«Один человек в разговоре со мною о религиозных материях озвучивал хорошо известные слова о том, что нужно держаться веры угольщика[35]. Смеясь, я ответил ему, что дело хорошее веру угольщика иметь лишь потому, что так у нас есть способ поскорее обрести веру уголька (мною подразумевалось: зажжённого)» [MP № 1042].
Сен-Мартен полагал, что религиозный обряд, лишённый помощи свыше и «живой» связи с верховным началом, «мёртв» и лишён всякого значения:
«Люди, как обычные, так и облечённые знаниями, вам иногда говорят: "Молитесь”. Но как же это они хотят, чтобы я молился, если молитва сама не приходит, дабы направить меня и научить? Это как если б кто-нибудь сказал трубе: "Играй”. Она бы ответила: "Как же вы хотите, чтобы я играла, если никто не подойдёт и в меня не дунет?”» [MP № 573].
Рабское «служение Богу» он ценил невысоко:
«Часто слышу досужие речи людские о том, чтобы Богу служить
Ещё более отвратительна ему была абстрактная вера в «высший разум» или «высшее начало», которое сотворило мир, но более с человеком уже не имеет связи – популярная тогда идея, балансировавшая между атеистическим материализмом и «церковностью»: «на язычника я злюсь не так, как на деиста»
«Люди в свете думают, что святым быть нельзя, не будучи дураком. Они не знают, что как раз наоборот, единственный настоящий способ не быть дураком – это быть святым» [MP № 980].
Он сожалел, что общество не знает середины между показным святошеством
«Вот почему так мало людей, да можно сказать, почти никто, меня не уразумел
К священнослужителям он, напротив, относился со снисходительным юмором:
«Находясь в Риме в 1787 г., я видел, как Папа Римский в церкви Святого Петра служил торжественный рождественский молебен. Для этой церемонии Папа напяливает на себя бесчисленное множество священнических и иных одеяний, так что задыхается от жары, и пот выступает на лице крупными каплями. Известно, что для него, как и для стольких других, священный сан – это ремесло
Юмор, отдававший горькой иронией, был присущ его отношению к людям вообще:
«Не раз я говорил сам себе, что человек – существо, без зонтика пересекающее грозовые пределы этой природы, в которых постоянно бывают бури. Ещё я говорил с весёлостью, мне довольно привычной, что по [испорченной] причёске оно и заметно» [MP № 634].
Себя несчастным Сен-Мартен, если не считать его печали об участи людской, не считал:
«Маркиза де ля Круа[36] говорила мне пророческим тоном, что никогда я не буду счастлив. Она меня очень плохо знала. Я только таким и был всю жизнь – счастливым» [MP № 774].
Обращаясь к учению Сен-Мартена, необходимо иметь в виду ряд немаловажных моментов, игнорирование которых начисто закроет дорогу к постижению его доктрины. Хотя, как читатель заметит при чтении «Крокодила», его автор был человеком весьма начитанным, он оценивал книги вообще, и свои в частности, очень невысоко. В стенограмме дискуссии 1795 г. с Гара можно прочесть обескураживающее признание Сен-Мартена в ответ на обвинение в заимствовании философских положений Хатчесона, ему неизвестного:
«Чуть получше я знаю работы Руссо, хотя, в общем-то, я уже давно книгами пренебрегаю»
Специфика его доктрины состояла в разыскании истин не книжных, а «душевных», то есть заложенных в каждой людской душе. Не были кокетством слова Сен-Мартена:
«Все мною написанные книги имели единственную цель – побудить читателя отставить все книги, не исключая и моих собственных» [MP. № 45].
Дело не в том, что ему было нечего сообщить читателю: «это правда – на всём свете не нашлось бы достаточно бумаги, чтобы я смог записать всё, что имею сказать»
Книги, являющиеся «только свидетельством нашего невежества»
«На мой взгляд, они должны были служить не более чем подручным средством
В конце жизни Сен-Мартен заметил:
«Труд писательский не должен и не мог быть для меня более, чем мнимой подменой труда настоящего, которой он и стал. Моя душа уже успела почуять явные, пусть и запоздавшие приметы
Тогда как другие авторы на написании своих книг скон-центированы, «книги я пишу только так, как совершают люди омовение. Вот почему они так небрежны и для глаз людских так мало привлекательны»
В последние годы, размышляя о том, насколько мала цена всего, что он успел оставить в этом мире на бумаге, Сен-Мартен повторял своё собственное двустишие
Учёных, пишущих книги, Сен-Мартен сравнивал с попугаями, твердящими одно и то же, или птичками, чирикающими повторяющиеся песни, взлетая на пару мгновений и вновь усаживаясь на привычную жёрдочку в клетке
«Библиотеки суть для духа людского то же самое, что и аптеки для его тела. И одни и другие – свидетельства его болезней. Иногда служат они для облегчения страданий, гораздо чаще – их увеличению, что приводит к смерти, редко и первые и вторые болезни исцеляют и никогда человека не делают для них неуязвимыми. Лишь в себе самом он может найти и здравие своё и бессмертие. Всеми этими снадобьями должен он пользоваться предусмотрительно, да и с большой осторожностью и очень выборочно, никогда не забывая того, что если иногда и бывают они ему полезны, ни единого мига нет в его жизни, когда бы он без них не мог обойтись» [Saint-Martin 1807 I: 304–305].
«Мёртвые книги мешают нам познать книгу жизни», заметит он, сделав исключение для одного автора:
«Бёме, мой Бёме, ты единственный, кого я здесь не подразумеваю. Только ты нас приводишь к этой книге жизни. И всё же очень нужно, чтобы к ней можно было прийти и без тебя» [MP № 40].
Книги Сен-Мартен «отбросил» ещё в юности
Он был склонен даже противопоставлять чувственную науку познания мира, любящую говорить, истинной мудрости, хранящей молчание:
«Учёные на этом свете только и делают что говорят, да и то о вещах ложных. Мудрецы же не говорят ни слова, и, отражая [саму] мудрость, непрестанно творят живую истину
Не только книги, но и всякое вслух произнесённое слово Сен-Мартен оценивал невысоко:
«Моя дражайшая Б.
Часто речи он сознательно предпочитал молчание:
«Тысячу раз упрекали меня в том, что я не говорю, но говорить мне хотелось, только когда я мог высказать всё, а высказать всё хотелось мне только тем, кто был решительно настроен всё бросить ради истины» [MP. № 295].
Напряжённая диалектика молчания и речи занимала видное место в философии Сен-Мартена. Для него есть лишь два пути найти истину: или же о ней хранить «полное молчание» (путь «пифагорейский») или же говорить уже только о ней
Образ «школы молчания» в Аталанте, которая могла научить слушателей «живым началам и истинам», из 71-й песни «Крокодила» показателен. Молчание у Сен-Мартена могло, не теряя в своей ценности, обретать карнавальные черты, не чуждые сюжету его поэмы. Среди своих «весёлых» произведений кроме «Крокодила» Сен-Мартен упоминает «одну оперу, где я постарался, чтобы глухие не были бы в обиде больше, чем слышащие, потому как заключена она в тишине, за которой следует вздох, и далее они вновь следуют друг за другом, повторяясь»
«Лишён я, так сказать, несчастья земного, и всё же я самый несчастный человек на свете. Нету у меня, так сказать, радости земной, и всё же я самый счастливый человек на свете. Здравия желаю тому, кто это правильно поймёт» [MP. № 878][38].
Если Сен-Мартен столь презрительно отзывался даже о собственных книгах, не говоря уже о чужих, то, любопытно узнать, как же другие отзывались о его работах? Быть может, самоуничижение Сен-Мартена было обычным кокетством?
Нет, эта настороженность была взаимной – книги Сен-Мартена, начиная с самой первой, не встретили сочувственного отношения у большинства крупных интеллектуалов его времени, как до Революции, так и после [Bates 2000: 635–636]. Вольтер (1694–1778), крупнейшая фигура французского Просвещения, уже при жизни обретший культовый статус, на склоне лет, за пару лет до смерти ознакомился с первым трудом Сен-Мартена, опубликованным в 1775 г. Отзыв известного острым языком Вольтера, данный в письме Д’Аламберу от 22 октября 1776 г., был уничтожающим:
«Ваш старый приятель мне расхвалил одну книгу под названием: "О заблуждениях и истине”. На беду свою я её заказал… Не думаю, что когда-либо из-под печатного станка выходило в свет что-то более невразумительное, туманное, дикое и ограниченное
Сен-Мартен начинает свой первый труд рассуждениями о противоборстве «злого» и «доброго», обречённого на конечную победу, начала, которое «наказывает людей только из любви», телесности как «темнице» и «обители всех зол», плоде грехопадения, а также лживости всех чувств перед лицом этого высшего начала [Saint-Martin 1775: 3-44]. Разве стоит удивляться подобной оценке тривиальных библейских проповедей из уст старого сатирика, чуждого монашеству, «великого проказника» [Вяземский 1862: 58] Вольтера? Однако это объяснило бы только последний эпитет из тех, которыми Вольтер удостоил работу Сен-Мартена. Причины столь резкой отповеди и отчуждения были гораздо глубже, и суждения Вольтера высказаны не «по неразумию» и даже не в силу всего лишь разных философских взглядов или мировоззренческих позиций.
Даже если современный читатель прочтёт, что человек «пошёл неверной дорогой, уйдя от четырёх к девяти, а вернуться на неё сможет, только пойдя от девяти к четырём» [Saint-Martin 1775: 38], он придёт в недоумение. Когда он узнает, что лунное исчисление является девятичным, а солнечное – четверичным, и «точно заключить в квадрат и первое и второе никогда не получится» [Saint-Martin 1775: 396–397], у него возникнут глубокие сомнения во вменяемости автора. Не каждый даже сейчас, желая разобраться в том, что читает, а не просто получить очередную оккультную «дозу», сможет остаться спокойным, встретив красочное описание жизни человека до грехопадения:
«Он был вооружён
Автор известнейшего биографического справочника, вышедшего спустя несколько десятилетий после смерти Сен-Мартена, изложив этот отрывок, «позволяющий судить обо всех его работах», заметит:
«Вот какими загадками скрыто, или, вернее, какими нелепыми заблуждениями[40] заявляет о себе одно учение, которое и ныне имеет последователей. В XIII-м веке из-за него бы набросали поленьев на костры, [чтобы сжечь на них тех, кто в эту «ересь» верит], а в XVIII-м оно осталось настолько незамеченным, что самое верное и заслуженное звание, какое основатель его мог бы получить – это «неизвестный философ», то, которым он наделил себя сам» [Michaud 1843: 365].
Ещё при жизни некоторые Сен-Мартена считали помешанным, к чему он сам относился философски:
«В свете люди со мной обращаются как с безумцем. Не стану с ними спорить на сей счёт – охотно. Только мне бы хотелось, что они уверились, что если есть сумасшедшие, которых надо держать на привязи
Если бы дело было только в Вольтере! Даже Жансу «таинственные» рассуждения о четвёрке и девятке уже из второй работы Сен-Мартена, отсылающие к «загадочной части учения Паскуалли», кажутся чуждыми основной идее труда и побочными в магистральной линии авторских рассуждений
Если сейчас читатель решится вникнуть в нумерологию Паскуалли и Сен-Мартена, которая кому-то может показаться незамысловатой арифметикой, кому-то – словесной эквилибристикой, а кому-то – бредом одержимого, он сэкономит массу своего времени. В противном случае, пытаясь осмыслить наследие Сен-Мартена и даже такой «нескучный» труд как поэму «Крокодил», он рискует заработать себе только головную боль.
Основания нумерологии де Паскуалли даны в его главном труде, опубликованном много позже его смерти, «Трактате о воссоединении [с Богом живых] существ» [Pasqually 1899]. Началом и концом, причиной и целью, истоком и устьем всего мироздания является для Паскуалли единый Бог, божественное единство, к которому отсылает единица, она же десятка (здесь и далее в двузначных числах определяется сумма двух чисел для оценки всего числа: 10=1+0=1). При желании легко увидеть, что десятка заключена в четвёрке (4=1+2+3+4=10=1), числе, особо почитаемом Паскуалли, «заключающем и завершающем четыре божественных силы Творца, заключённых в совечной десятке» [Pasqually 1899: 121]. Если четвёрка, заключающая в себе единство, единицу, есть число божественное, то девятка, наоборот, число демоническое. Прибавление к любому числу девятки не меняет его «количество» (16[1+6=7]+9=25=2+5=7; 19[1+9=10=1]+9=28=2+8=10=1 и т. д.). Более того, возведение девятки в квадрат не меняет её (9x9=81=8+1=9). Для Паскуалли
«Здесь можно видеть два момента. Первый – то, что без духа мы ни на что не способны
Итак, «единство проявляется через четвёрку, четвёрка проявляется через семёрку» [Saint-Martin 1861: 83]. В контексте этой нерушимой связи можно понять утверждение, что четыре есть центр семи [Saint-Martin 1782a I: 151]. В свою очередь, только понимание того значения, которое Сен-Мартен придавал семёрке и четвёрке, позволит понять загадочные пассажи в песнях 14-й, 15-й и 69-й о переходе от
«Восьмёрка и пятёрка идут бок о бок, и завершают путь тем, что встречаются в одной точке, воистину – одно, дабы одержать победу, другое, чтобы быть упразднённым. В этом "великом делании”[44] в конце концов, восьмёрка становится пятёркой, а пятёрка – восьмёркой» [Saint-Martin 1861: 29][45].
Это «дикое» равенство у Сен-Мартена уразуметь сложно, но необходимо. Другими словами, божественное единство, заложенное в духе (7>49>1), создаёт у него и восьмёрку (7+1=8), число богочеловеческое, и пятёрку, число грехопадшее (49+1=50) –
Наконец, девятка – число ложного (5) «младшего духа» (4), то есть Антихриста (5+4). Почему же не 6, раз уж это число материи? Кроме числовых соображений, приведённых выше, играло роль и то, что 6 сводится к 9 (6x6=36=3+6=9), как и сама 9 (9x9=81=8+1=9), и даже первая в троичном ряду 3 (3x3=9). Даже сумма девяток будет девятью (18=1+8=9). «Чёртова власть» девятки будет преодолена десяткой, то есть божественным единством (10=1), и круг замкнётся. Начало мартинистской нумерологии было положено Паскуалли:
«Прибавление четырёх чисел, заключённых в кватернёре
Обращаясь к поиску источников нумерологии Паскуалли, нельзя не вспомнить каббалистическое учение о десяти сфирот [Шолем 2004: 112–115] учитывая специфически десятичный её характер [McIntosh 2011: 25]. Тем не менее, тезис о каббалистических истоках доктрины Паскуалли, развитый рядом исследователей, очень уязвим, так как христология играет в ней центральную роль [Rijnberk 1982: 14, 49–50]. Речь может идти лишь об оригинальном переосмыслении каббалистического учения в христианском ключе, сохранившем только представление о десяти стержневых эманационных ступенях в самораскрытии божества. Учение Сен-Мартена о праязыке «истинных смыслов», отражённое в песне 70-й поэмы, близко экстатической мистике Авраама Абулафии, основанной на медитации над буквами еврейского алфавита [Шолем 2004: 178–203], однако дело скорее во внутреннем родстве. Паскуалли был воцерковлённым католиком, крестил сына и крайне болезненно относился к обвинениям в лицемерном исповедании христианства [Rijnberk 1982: 14, 16].
Нумерологию де Паскуалли полностью заимствует Сен-Мартен, который работал над развитием доктрины своего учителя до конца дней. Образ книги из
«Число 4 – это число движения, число прямой линии, то есть число всего, что не телесно и не чувственно. Число 9 – это число протяжённости и округлой линии, всегда пространство создающей, то есть оно есть число и тел и всех их частей» [Saint-Martin 1775: 392].
Квадрат и круг, четвёрка и девятка, согласно Сен-Мартену, несовместимы, и обречённый на провал поиск «квадратуры круга» есть тому свидетельство. Если бы не грехопадение, никогда бы человек «не пришёл к мысли, что он в силах изменить природу существ и сделать так, чтобы девять стало равно четырём или четыре – девяти» [Saint-Martin 1775: 394]. На этой нумерологической основе и будет строиться вся философия Сен-Мартена, исходящая из противоположности, вечной вражды зла и тела (9) с одной стороны и добра и духовного божественного единства (4) с другой. Эта борьба Добра и Зла и станет в художественном переосмыслении, насыщенном идеалистическим пафосом борьбы за освобождение наук из земного рабства, сюжетом «Крокодила». Только благодаря пониманию мартинесистской нумерологии могут обрести смысл многие «случайные» детали поэмы. Если вспомнить, что пятёрка была символом грехопадшего человека, лишившегося райского сада ради земной обители, станет ясно, почему символ вселенского тела, Крокодил, перед смертью взмывает вверх на пятьдесят шагов (песнь 99-я). В обители мага-иерофанта в песне 74-й к «дьявольской» пятёрке сводится не только подвал, фонарь и стол пятиугольной формы, но и четырнадцать кресел и даже четырнадцать (14=1+4=5) обезьян, иерофанта пожирающих. Пыль, затмившая свет в помещении Академии, стала причиной темноты, которая продолжалась двадцать пять с половиной минут (25.5=2+5+5=12=3), именно потому интересы учёных ограничиваются сотворённым, земным миром, а символом творения была тройка (песнь 44-я). В свете этой нумерологии могут стать чуть яснее даже биографические пассажи Сен-Мартена. Только крайне оригинальные (дабы не употреблять эпитеты вольтеровские) взаимоотношения, связывавшие пятёрку и восьмёрку, позволят понять следующий пассаж о смерти его отца:
«В год перед смертью его у меня было живое предчувствие по поводу цифры 58 – времени, когда, мне казалось, должен он умереть. Я не понимал тогда смысла 58-и и мысленно относил эту цифру к своему 58-му дню рождения. Но это осуществилось иным путём. В день, когда отца не стало, восемь дней оставалось до моего пятидесятилетия. Так что восьмёрка и пятёрка должны были сыграть свою роль в этом событии, и есть для меня скрытые в двух цифрах соображения утешительные. Соображения эти имеют отношение к истинам, развитым в другом месте[46] касательно восьмёрки и пятёрки, которые суть одно. Смерть моего отца должна была попасть одновременно и на мой субботний временный год и на год субботний духовный[47]. До пятидесяти лет человек пребывает в Египте[48] – там был и я, как и другие. Восьмёрка – освободитель мой, как и всех других людей. Должен присовокупить ещё одно соображение о том, сколько дней длилась болезнь моего отца – без малого 78 дней. Эта шестёрка
Сен-Мартен отдавал себе отчёт в том, что мистическое, восходящее к платонизму и орфизму, его современникам более известное из библейских поучений, представление о теле как «враге души», может не найти понимания у абсолютного большинства из них:
«Подобные мысли я предлагаю не человеку ослеплённому, легкомысленному, лишённому порыва
Уже здесь появляется в зачатке деление людей на две группы, важное для зрелого Сен-Мартена: тех, кто к «высшим» истинам равнодушен, будучи увлечён потоком сущего
«Свет природный мне казался врагом света высшего по той причине, что если Луна – на севере, то Солнце на юге» [MP № 280].
С другой стороны, Сен-Мартен отдавал себе отчёт, что произведения его написаны сложным языком, но настаивал, что это не делает их недоступными людскому разумению, повторяя своё двустишие к чуть переиначенным хрестоматийным строчкам:
По этому же поводу он шутил:
«Бывает, я говорю: писатели почти всегда дарят нам только позолоченную шелуху
«Потаённость» он очень ценил, замечая, что настоящий мудрец «в такой же мере заботится о том, чтобы скрыть то, что имеет, в какой остальные люди о том, чтобы показать то, чего не имеют»
Парадокс в учении Сен-Мартена, который ещё при жизни обрёл репутацию крайне «тёмного» автора, состоит в том, что оно в определённом смысле крайне «просто», будучи построено на мартинесистской идее неминуемого возвращения всего сотворённого мира в сотворившее его божественное лоно:
«Та же божественная способность, которая породила всё, всё и призовёт снова к своей основе, и, точно так же как всякий вид [формы] обрёл закон [своего бытия], так же он растворится и воссоединится в своё первоначальное место проистечения
Тогда исчезнет из сущности человека и материя «как полотно из воображения художника» [Pasqually 1899: 115]. Осуществить это возвращение сознательно и по свободно воле дано только высшим из творений, потомкам грехопадшего «младшего духа», людям, одарённым в отличие от животных разумом и речью[50], ибо человек «во Вселенной есть знак божества и его посланник», отмеченный его «четверной печаткой» [Saint-Martin 1782a II: 136]. Для Сен-Мартена, развившего доктрину Паскуалли в цельное учение, имевшее выход к натурфилософским, историософским и социологическим вопросам, человек есть средоточие всей природы, так как он является «универсальным шифром» сотворившего её божества [Фиалко 2018a: 148–150]. Человек, в рамках этого учения, будучи частью четвёртой стороны божественного квадрата, есть стержневое начало в природе, способное к её созерцанию. Первая сторона квадрата являет Бога как «вещь в себе», вторая – Бога как активное и деятельное начало мироздания, а третья «обозначает все, какие бы то ни было, произведённые итоги
«Иногда достоинство человека так остро мне давало себя почувствовать, что я взирал на него как на того, кто обязан вечно сохранять статус неузнанный
Уже пользуясь языком «астральной теории», оформившейся в поздних работах Сен-Мартена, «незнакомец» в «Крокодиле»,
Основания учения Сен-Мартена чисто религиозные и, придя к ним довольно рано, этому теологическому (вернее, теоантро-поцентрическому) посылу он до конца жизни не изменял:
«Когда было мне восемнадцать лет, случилось так, что среди всех философских путанностей, какие мне выказывали книги, я сказал: “Существует Бог, у меня есть душа, чтобы быть мудрым больше мне ничего и не надо'. На этом фундаменте и было возведено всё моё здание» [MP № 28].
Повторив эти положения годы спустя, он добавит, вспоминая:
«Я не понял тогда всего смысла этого великого уразумения. Вот живое основание
Бог был «страстью» Сен-Мартена
«Не знаю ничего более открытого, более общительного, даже, осмелюсь сказать, более говорливого
Отставной капитан бретонского полка по имени Делянд, успешно «вылеченный» от хронической диареи учеником Месмера, гренобльским врачом Жаном-Франсуа Николя (1743–1816) [Nicolas 1784: 46–52] и «уверовавший» в магнетизм, как-то окрестил Сен-Мартена «спиритуалистом»
«Хотя он и человек весьма приятный, да и отважный, но не знает, что мне зваться спиритуалистом недостаточно. Если бы он знал меня, то этим бы далеко не ограничился, а назвал бы дивинистом
Несмотря на это ёмкое самоопределение, однозначная исчерпывающая дефиниция доктрины Сен-Мартена, заключающая её в узкие рамки крупных философских установок, едва ли пришлась бы по душе ему самому, гордому тем, что смог остаться «неузнанным»:
«Великое преступление в глазах людей быть картиной без рамок, так сильно привыкли они видеть рамки, не заключающие картин» [MP № 1130].
Философии своего времени, понятой в деистически-мате-риалистическом и сенсуалистическом духе, он был чужд, как и теориям «естественного» происхождения религии. «От нечего делать, обозлённый на философов», он пишет первый труд:
«Я был возмущён, прочитав у Буланже[52], что религии возникли исключительно в атмосфере страха перед природными бедствиями» [MP. № 165].
Сен-Мартен даже полагал, что его изоблачение «ложных» наук, отдаляющихся от своего божественного источника, которой много места уделено в «Крокодиле», важнее активной деятельности:
«Не столько, чтобы действовать, сколько для того, чтобы объяснить тех, кто объясняет
В этом ключе очищения знания, «отметания» ложных идей, стоит понимать афоризм:
«Осознал я, что дело это для человека весьма полезное и даже очень достойное – побыть в продолжение своего пребывания в этом презренном мире малость на Земле выметателем
Вопреки признанию в «пренебрежении» книгами, являвшийся человеком энциклопедически образованным, Сен-Мартен ни в коей мере не был философски «всеяден», сознательно не встраиваясь ни в одну стройную и понятную «идеологию» своего времени. Речь не только о материализме, хотя работы Гольбаха и Ламетри были ему хорошо известны, и критика их, также как и сенсуализма Кондильяка, занимает в «Крокодиле» видное место. Игнорирование мартинесистских истоков учения Сен-Мартена и желание встроить его в историю философии второй половины XVIII-го века [Secrecka 1968: 41–55], вызывает справедливые возражения [Becque, Chaquin 1972: 181–182], даже если говорить о, казалось бы, близком ему рационализме, настаивавшем на примате рассудка над чувственностью и ощущениями и врождённости абстрактных идей в разуме. Если самым ярким представителем рационализма в XVII в. во Франции был Рене Декарт (1596–1650), то в следующем веке это место занял Николя Мальбранш (1638–1715). Представитель окказионализма, провозглашавшего божественную волю единственным связующим звеном духа и материи, Мальбранш развил учение Декарта в философию, согласно которой Бог которой не только прямо творит идеи в людском разуме, но и дарует человеку способность все окружающие вещи видеть в самом себе [Мальбранш 1999: 272–287]. Однако к этой мысли, казалось бы, близкой теологическому пафосу Сен-Мартена, тот не испытывал пиетета, отдавая предпочтение «мягкому свету»
Естественно встающий вопрос о связи учения Сен-Мартена не только с доктриной его учителя, Паскуалли, но и с рядом «эзотерических» религиозно-философских течений его времени, в свою очередь требующих разграничения [Педенко 2018], немаловажен, но заставляет коснуться тех подчас сложно определимых духовных направлений, которые оказываются связаны с его именем. Нередко вспоминаемая в этой связи «теософия» [Лонгинов 1867: 50] (Теософское общество Е.П. Блаватской и иные, более поздние коннотации этого термина, нас сейчас не касаются), скорее важна была для его учителя, Якоба Бёме, автора, среди прочих, книги «Теософские вопросы» [Bohme 1730]. Сам Сен-Мартен, похоже, никогда не именовал себя гордо «теософом», а понятие «теософия» употреблял только для так называемого «теософского сложения» в своей нумерологии (суммы чисел от 1 до числа N, с помощью которой из четвёрки получается десятка) [Saint-Martin 1861: 44–45]. Почётное греческое именование, которое прослеживается уже у неоплатоников III–IV в. Порфирия и Ямвлиха [Faivre 2000: 3], Сен-Мартен «оставлял» за своим учителем Бёме, вероятно, считая нескромным самому носить имя «теософа» (греч. «богомудрого»), хотя, как и герой поэмы Елеазар, принадлежал к традиции мистического преклонения перед божественной «премудростью» [Caro 1852: 97-120, 287–307].
Нередко учение Сен-Мартена определяется в контексте «иллюминизма» [Caro 1852: 1, 9-28]. Сам этот термин многим обязан названиям двух влиятельных во второй половине XVIII в. обществ. Первым были баварские «Иллюминаты»
Понятый достаточно широко, «иллюминизм» уже не исчерпывается конкретными оккультными организациями, хотя Орден Паскуалли, как правило, включают в его рамки, представляя сумму и целого ряда учений, развитых одиночками, в чём-то объединённых идеей «озарённости божественным светом», важнейшей мистической универсалией, служащей для описания божественного присутствия. Частью этого движения считают Сен-Мартена, что он, вероятно, одобрил бы, повторив в очередной раз в поздней работе «О духе вещей», что если все законы природы взаимоподобны, то «дух человеческий, озарённый истинным своим светом
«Итак, пребывал я в смущении и недоумении и великой печали, и воззвал я из глубины сердца моего к Богу, и взмолился: о Боже Истины! Исповедуюсь тебе в скорби моей, сколь бедственно ходим мы во тьме! Как слепые, боремся и состязаемся мы во мраке, поражая лучших своих друзей, как врагов… Просвети меня светом Твоим, о Господи! Дабы спасся я и другие люди из сей пустыни тьмы! – Когда я так взывал и молился ко Господу, осенила меня благодать свыше, и явлено было мне некое око, возрадовавшее меня и просветившее сердце моё. И смог я видеть и рассуждать обо всём стократ яснее и светлее, чем все учителя со всеми их книгами во всём мире могли бы научить меня» [Вайгель 2015: 20–21].
Одной из важнейших фигур среди «иллюминистов» был Карл фон Эккартсгаузен (1750–1803), автор множества мистических трудов, переведённых на русский язык ещё при его жизни и получивших высокую оценку русских «мартинистов». Огромную роль в его учении играла идея «очищения внутреннего ока» для принятия «высшего света»:
«Сие внутреннее чувствилище у большей части людей заперто, и потому чувственный человек судит о метафизическом мире как слепой о цветах, и как глухой о звуке. <…> И так, для принятия оного должно необходимо быть так организовану духовному чувствилищу, духовному внутреннему органу, способному к приятию сего света, но у большей части людей оно заключено под корой чувственности <.> Верующий, возходя к откровению, на каждой ступени получает вышний свет познания <.> И так вера основывается на немощи нашей и на ясном свете откровения, который, сообщаясь нам, должен соразмеряться с нашею способностью, дабы постепенно доставить нам видимость вещей вышних» [Эккартсгаузен 1804: 11–12, 77].
В работах Эккартсгаузена наличествует немало образов, близких Сен-Мартену. Лишённое «наружных различий», «составляющее невидимую церковь» «Внутреннее общество мудрых», «Общество светоносных» [Эккартсгаузен 1804: 25–50] напоминает Общество Независимых из поэмы Сен-Мартена [Guaita 1920: 425–426], в свою очередь имеющее много общих черт с Братством Христиана Ро-зенкрейца из манифестов Иоганна Валентина Андреэ (1586–1654), основателя классического розенкрейцерства [Фиалко 2018б]. Внутреннее родство мистической направленности «иллюминистов» отягощалось удивительным взаимопроникновением организационных структур, которые могли не просто иметь к оккультизму мало отношения, но и быть ему откровенно враждебны. Адам Вейсгаупт, глава общества Иллюминатов, давшего название всему направлению, потратил много сил на борьбу с «религиозно-оккультными» тенденциями в своей организации. Само это общество создавалось для защиты от клерикальной иезуитской «пропаганды»[55] и ставило целью воспитание на основе прогрессивных идеалов Просвещения «новых», просвещённых светом нецерковных знаний людей, с помощью ряда последовательных, восходивших к платонико-пифагорейским инициациям, «посвящений» адептов в религию разума и свободы. При этом один из видных иллюминатов Адольф Фрайхер Книгге (1752–1796) был не только масоном в рамках устава Строгого послушания барона фон Хунда, усилиями ученика Паскуалли Виллермоза позднее ставшего Исправленным шотландским уставом, но и поклонником истолкованного рационально герметизма [Neugebauer-Wolk 2006: 594]. Он даже переманивал в орден Вейсгаупта людей из розенкрейцерского Ордена золотого и розового креста. Вейсга-упт, которому жаловались на Книгге, пытался бороться с его «оккультно-мистической» деятельностью, чуждой изначально светскому духу Ордена иллюминатов, и даже написал на этот счёт две работы, вторая из которых носила говорящее название: «Поучение для всех членов [Ордена], склонившихся к теософским мечтаниям» [Weishaupt 1787]. В 1784 г. Книгге был из Ордена иллюминатов Вейсгауптом исключён, но организации оставалось существовать недолго.
Синтетическая природа «иллюминизма» ярко проявилась во втором объединении, «Авиньонских озарённых». В биографии Мартинеса де Паскуалли авторства Папюса мы найдём утверждение, что это общество в числе прочих «прямо исходило от мартинизма» [Papus 1895: 151]. Если учесть, что для Папюса мартинизм – это некое единое учение и Мартинеса де Паскуалли и Сен-Мартена, с поправкой на более мягкую формулировку более поздних исследователей, для которых «Авиньонские озарённые» были одним из «непрямых ответвлений» ордена Мартинеса [Rijnberk 1982: 122], эти слова Папюса можно признать верными. Однако в то же время у «Авиньонских озарённых» огромное внимание уделялось алхимических и медиумически-профетическим практикам общения со «святым словом». Когда член этой группы желал пообщаться со «святым словом», то оставлял свой вопрос на бумаге, а ответ на него получал позднее написанным на том же листке. Человеком, который писал эти ответы, был мистик, алхимик, каббалист и последователь Сведенборга Иоганн Даниэль Мюллер (1716 – после 1786), известный под псевдонимом «Илия-художник» [Snoek 2006a: 597]. Более того, «верховный понтифик» в «Авиньонских озарённых» Пернети не только был поклонником работ Сведенборга, но и переводил их на французский [Snoek 2006b: 941–942]. Таким образом, однозначное определение этого оккультного общества, как и многих иных, представляет значительные сложности в силу той синтетичности самого феномена «иллюминизма», что была заложена автором этого слова, ввёдшим его в оборот [Onnerfors 2015: 173–174]. Забавно, но похоже, что отцом термина «иллюминизм» является аббат Баррюэль, который отдельный раздел своих «Записок», вышедших ещё при жизни Сен-Мартена, посвящает «заговору иллюминатов». Всех «иллюминатов» Баррюэль делит на «иллюминатов-атеистов»
В вопросе определения границ уже самого мартинизма, дабы отличить учения Сен-Мартена и Паскуалли в историографии, эзотерической и эзотериологической, можно выделить три основных подхода, которые мы назовём критическим, некритическим и гиперкритическим. Некритический подход, нашедший яркое выражение у главы Ордена мартинистов, крупнейшего французского оккультиста конца XIX в. Папюса (1865–1916), под мартинизмом понимает как доктрину Паскуалли, так и Сен-Мартена. Для Папюса Мартинес де Паскуалли был основателем мартинизма [Papus 1895: 6, 16]. Критический подход, начало которому положил один из творцов современного термина «эзотеризм» [Фиалко 2018a: 13], исследователь гностицизма Жак Маттер (1791–1864) в биографии Сен-Мартена [Matter 1862: 71], отделяет
Маттер с полным основанием замечает, что Сен-Мартен лично «никакое течение вообще не основал»
«Должно ли приписать влиянию этой работы
Утверждение, что Сен-Мартен основывал какие-либо частные «ложи», не говоря уже об организации, также сомнительно [Matter 1862: 71]. В работе 1899 г., посвящённой разграничению мартинизма и мартинесизма и их связи с масонством и виллермозизмом, Папюс разделяет мартинесизм, виллермозизм, мартинизм Сен-Мартена и мартинизм «современный» [Papus 1899: 2], в котором он играл видную роль. Основываясь не на «внешних» работах Сен-Мартена, а документах Ордена и его переписке с Виллермозом, Папюс пытается показать, что многие выводы Маттера основаны на незнании «ключей, которые даются на сей счёт иллюминизмом» [Papus 1899: 19]. Папюс утверждал, что Сен-Мартен, приобщённый тому, что было свыше сообщено ему «неведомым посредником»
«Если на Виллермозе, в первую очередь, лежала обязанность по объединению мартинистских „частей“ воедино и активной деятельности во Франции, то Клод де Сен-Мартен получил задание организовать посвящение индивидуальное и деятельность вести как можно более широкую, [только Францией не ограничиваясь]. В силу этого он был допущен к изучению наставлений „неведомого посредника“ в полном объёме, и в нашем распоряжении в архивах Ордена есть много бумаг, переписанных с комментариями рукой самого Сен-Мартена» [Papus 1899: 20].
Заметив, что всё это «будет прояснено, когда потребуется» и попутно сообщив, что Сен-Мартен «активно занимался практическим герметизмом и немного алхимией» в лионской алхимической лаборатории [Papus 1899: 20], Папюс решает всё же ограничиться цитатами из «открытых источников», переписки с Кирхбергером, которая эти «сведения» не особенно подтверждает. Сен-Мартен признаёт, что «шёл по внешнему пути», но на наш взгляд, достаточно вчитаться в «Мой портрет», чтобы понять, насколько же его автор был далёк от одержимости «оккультизмом» вообще и личными «посвящениями» в частности.
Гиперкритический подход, развитый выдающимся исследователем наследия Сен-Мартена Робером Амаду (1924–2006) [Amadou 1975: 25], определяет учение Сен-Мартена в качестве
«Очень занятно видеть, как некоторые критики, которых мы воздержимся точнее обозначить, пытаются нас заставить поверить в то, что никогда Сен-Мартен не основывал никакого ордена. Вот уж и правда, надо читателей считать людьми очень неосведомлёнными, чтобы отважились они такую глупость по простоте душевной повторять вслед за критиками. Ведь это орден Сен-Мартена, проникнув в Россию в царствование Екатерины Великой, стал таким популярным, что при дворе играли пьесу, целиком посвящённую мартинизму, который пытались осмеять»[58] [Papus 1899: 21].
Сам Сен-Мартен, чуждый «мартинизму», оказывается в тени как своего учителя де Паскуалли, основавшего собственную организацию и дававшего личное посвящение, так и своих последователей Папюса и Шабосо, создавших в конце XIX в. влиятельный Орден мартинистов, и даже своего соратника, второго главного ученика Паскуалли, Виллермоза, отца Исправленного шотландского устава, столь неравнодушного к масонству
«Моё особое духовное течение
На каком основании в заглавии этого небольшого введения утверждается, что «Крокодил» можно рассматривать в качестве вершины жизни и творчества Сен-Мартена? Почему вообще из десятка важных философских работ Сен-Мартена, не перевёденных на русский язык, был выбран именно «Крокодил», далеко не самая известная его работа?
Причина этого выбора в уникальности позднего «Крокодила», вышедшего ещё за четыре года до ухода из жизни Сен-Мартена под названием его «посмертного труда». Основополагающие работы Сен-Мартена – это или
Сен-Мартен отмечает точный день окончания своей поэмы, за три дня до штурма дворца Тюильри:
«В понедельник, 7 августа 1792 г. в час дня, я закончил "Крокодила” в небольшом кабинете в своих птибурских апартаментах, выходящем окнами на Сену. Это произошло в ту же неделю, когда Французская революция сделала огромный шаг вперёд, 10-го числа крупное столкновение произошло в Париже, куда я приехал 8-го. В Пти-Бур я возвратился 16-го. "Крокодил” с тех пор получил множество добавлений, но суть поэмы осталась той же, что и в то время, когда она был завершена» [MP № 669].
Примечательно, что сдержанный обычно в отношении своих «трактатов» Сен-Мартен, похоже, ждал много от «Крокодила» и даже упоминал людей среди своих знакомых, на кого поэма с первых песней произвела ошеломляющее впечатление
«"Крокодил”, выйдя в свет, не стал сильным потрясением, потому что основоположения, на которых он покоится, так далеки от принятых представлений, что его и не поняли… "Крокодил”, и правда, полон небрежностей, он чувствует в себе неимоверное желание своего автора от них избавиться. Но даже при этом несомненно – если "Крокодила” ещё раз подчистить, он мог бы стать жемчужиной, так много необычайного, сладостного и колкого обещала и
Второе издание поэмы, о котором мечтал Сен-Мартен, так и не осуществилось при его жизни, и надежды на то, что она будет оценена по достоинству, не оправдались. Более того, репутация поэмы со временем становилась только хуже. Жанс в «Биографической заметке» о Сен-Мартене «Крокодила» определяет так:
«Гротесковая поэма, одна из самых необычных, выдерживающая сравнение даже с Рабле[60], которая сталкивает добро и зло, и под личиной феерии скрывает наставления и критику, откровенная правдивость которых могла бы оскорбить определённые научные и литературные круги» [Gence 1824: 12–13].
Ещё более категоричную оценку поэме даёт профессор (с 1824 г., а в 1837–1872 гг. декан) факультета французской литературы в университете города Безансон Жан-Батист Перенне (1800–1873) в статье о Сен-Мартене, помещённой в его дополнениях к биографическому справочника Франсуа де Феллера (1735–1802):
«Это произведение самое тёмное, какое только рождало на свет божий мутное воображение его автора, поэтическим талантам которого оно не делает никакой чести» [Pérennès 1834: 218].
Приводя расшифровку имён, которые носят герои «Крокодила», являющихся, как он верно замечает, «ключом ко всей поэме», Перенне добавляет, как бы забивая гвоздь в крышку гроба этой книги: «но это её не делает ни менее скучной, ни более доступной уразумению» [Pérennès 1834: 218]. Слова Жанса о «романе загадочном и тёмном»
Большую роль в укреплении репутации «Крокодила» как произведения и сложного и претенциозно-посредственного, сыграл виднейший французский литературный критик Шарль Огюстен де Сент-Бёв (1804–1869), касающийся Сен-Мартена и его поэмы в своём цикле «Непринуждённые беседы в понедельник» (1851–1862)[61]. Вспоминая о заметке Сен-Мартена с указанием дня, когда был закончен «Крокодил»
«Жаль, что эта дата, им точно и с удовлетворением отмеченная, лишена привязки к труду, более достойному упоминания. Одним из самых примечательных заблуждений Сен-Мартена была его уверенность, что „Крокодил“, отделанный чуть тщательнее и с большим вниманием к деталям – как он говорит, „ещё раз подчищенный“ – мог бы стать жемчужиной. У Сен-Мартена, видимо, была некая комическая „жилка“, тонкое чувство юмора в досужих беседах, и он постоянно возвращается к этой теме, чтобы „Крокодила“ сделать понятным. Но, когда перо уже у него в руках, веселье это испаряется куда-то и уступает место шуткам по большей части тяжеловесным и наиболее дурновкусным. Смех вообще не особо мистикам к лицу, сложно себе представить жизнерадостного Фенелона[62] в весёлом расположении духа. Сен-Мартен никаких очков не заработал, обратившись к жанру, в котором подвизался его земляк Рабле» [Sainte-Beuve 1854: 210].
Полагать, что непринятый литературным сообществом, «Крокодил» всё-таки обрёл культовую репутацию в среде «эзотерической», также не стоит. В конце XIX в. Гуайта, давший блестящий очерк поэмы, задастся вопросом:
«Какой любитель оккультизма – не исключаем мы и тех, кто Сен-Мартену интеллектуально наследовал – взял на себя труд поразмышлять над „Крокодилом“ <…>? Вслух эту тему не обсуждая, многие почитатели великого мистика
На наш взгляд, не менее прав Гуайта и когда даёт этому произведению высокую оценку:
«Ну что же, мы свидетельствуем здесь – и не уличит нас во лжи ни один [мартинистский] посвящённый, получивший настоящие наставления – что „Крокодил“ – это удивительная бурлесковая эпопея, в которой раскрывается Великая тайна, бёмевская
Насколько справедливы эти оценки, читатель сможет судить сам. Что касается поэтических достоинств поэмы, нужно сказать, что ещё при жизни Сен-Мартена стихи его далеко не всегда хвалили. Он передаёт слова одного богослова (пояснив: «только от таких людей подобных соображений и можно ждать»), сказанные по поводу стихотворных «Стансов о происхождении и предназначении человека»:
«Если бы тому, кто сие написал, было восемнадцать лет, то можно было бы сказать – работа удалась на славу» [MP. № 677].
Сам Сен-Мартен оценивал свои стихи невысоко
Главный образ и, наверное, главный герой поэмы обязан своим происхождением Египту. Конечно, египтологии в современном понимании в конце XVIII в. быть не могло, но некоторые сведения, которых было достаточно для формирования этого «астрального» образа безмерного одушевлённого тела Вселенной, Сен-Мартен мог получить из античных источников. Сет, противник воскресающего бога Осириса, египетское божество мрака и песчаной бури, был греками отождествлён с Тифоном, гигантом, олицетворявшим в греческой мифологии разрушительные, огненные хтонические силы, сыном Геи, богини земли, и Тартара, олицетворения глубочайшей бездны, находящейся ниже царства Аида. Гесиод опишет рождение Тифона так (Теогония. 820–828):
«После того как Титанов прогнал уже с неба Кронион, / Младшего между детьми, Тифоея, Земля-великанша / На свет родила, отдавшись объятиям Тартара страстным. / Силою были и жаждой деяний исполнены руки / Мощного бога, не знал он усталости ног; над плечами / Сотня голов поднималась ужасного змея-дракона. / В воздухе тёмные жала мелькали. Глаза под бровями / Пламенем ярким горели на главах змеиных огромных» [Гесиод 2001: 45].
Сведения о почитании египтянами Тифона-Сета в образе крокодила даёт Плутарх (I–II вв.н. э.): «из домашних животных Тифону посвящают самое грубое – осла, а из диких – самых необузданных – крокодила и гиппопотама»
«Так же и крокодил пользуется почётом, не лишённым убедительного основания, – ведь его называют подобием бога потому, что только у него одного нет языка, а божественное слово не нуждается в звуке <…>. И говорят, что из обитателей воды только у него одного глаза прикрывает нежная и прозрачная плёнка, спускающаяся со лба, так что он видит, будучи невидимым, а это свойство присуще Первому богу. И где самка крокодила откладывает яйца, там она отмечает предел разлива Нила. Ибо откладывать в воде они не могут, далеко от воды – боятся, но так точно предугадывают будущее, что принося и обогревая яйца, они пользуются подъёмом реки и сохраняют их сухими и неподмоченными. Они кладут шестьдесят яиц, столько же дней высиживают их, и столько же лет живут самые долголетние крокодилы, а это число – первое для тех, кто занимается небесными светилами» [Плутарх 2006: 84].
Сведения о почитании крокодила египтянами содержатся ещё у Геродота (V в. до н. э.):
«Так вот, в иных областях Египта крокодилы считаются священными, а в других – нет, и с ними даже обходятся, как с врагами. Жители Фив и области Меридова озера почитают крокодилов священными. Там содержат по одному ручному крокодилу. В уши этому крокодилу вдевают серьги из стекла с золотом, а на передние лапы надевают кольца. Ему подают особо назначенную священную пищу и, пока он живёт, весьма заботливо ухаживают за ним, а после смерти бальзамируют и погребают в священных покоях <…> Если какого-нибудь египтянина или (что всё равно) чужеземца утащит крокодил или он утонет в реке, то жители того города, где труп прибило к берегу, непременно обязаны набальзамировать его, обрядить как можно богаче и предать погребению в священной гробнице. Тела его не дозволено касаться ни родным, ни друзьям. Жрецы бога [реки] Нила сами своими руками погребают покойника как некое высшее, чем человек, существо» (История. II, 69, 90) [Геродот 1972: 101, 106].
Упоминая о гигантском Фаюмском лабиринте, Геродот замечает (История. II, 148):
«О подземных же покоях знаю лишь по рассказам: смотрители-египтяне ни за что не желали показать их, говоря, что там находятся гробницы царей, воздвигших этот лабиринт, а также гробницы священных крокодилов» [Геродот 1972: 126–127].
Трогательный рассказ о крокодиле, закормленном жертвенными лепёшками, жареным мясом и вином в городе Шедит в Файюмском оазисе, есть у Страбона (География. XVII, 38).
Крокодил стал в поэме олицетворением сил зла и плоти, всеобъемлющим чревом Вселенной [Фиалко 2018б], подобным мифическому первотелу космоса, сотворённому в начале времён и подвергнутому расчленению [Франк-Каменецкий 1938]. Признающийся в конце 35-й песни в своей огненной природе, он является «адским огнём» [Rihouët-Coroze 1979: 42], «огненной рептилией, в которой воплотился змей Нахаш[63]» [Guaita 1920: 407], то есть подобием Люцифера или Сатаны [Rihouët-Coroze 1962]. Определение Крокодила как объективированной «вселенской материи» [Moore 2006: 83], самого «бога всеобщей материи» (песнь 3-я) или же одной из ипостасей его, на наш взгляд, ближе всего к тому содержанию, который вкладывал в этот образ сам Сен-Мартен. Более того, обозначение Крокодила уже на языке европейского эзотеризма конца XIX в., оформленном Элифасом Леви в середине XIX в. не без участия Сен-Мартена [Фиалко 2018а: 159–175], в качестве астрального начала низшего порядка
Имя мадам Жоф
Имя Седира
Имя Урдека, соратника Ле Жанье, влюбляющегося в Рахиль, который вернётся из чрева Крокодила, чтобы рассказать об увиденном, «одного из числа новых Ион» [Guaita 1920: 407], с большим трудом, чем имена Седира или мадам Жоф, поддаётся дешифровке. Интересной и правдоподобной кажется догадка, высказанная виднейшим оккультистом конца XIX-го века, членом Высшего совета мартинистского ордена Папюса и Шабосо, Станисласом де Гуайта (1861–1897) в книге «Ключ к чёрной магии» [Guaita 1920: 406]. Де Гуайта полагал, что
Имя отрицательного персонажа, вождя бунтовщиков Розона, видимо, прибывшего вместе с высоким сухощавым мужчиной из Египта (песнь 11-я) [Rihouët-Coroze 1979: 44], таит в себе немало тайн. В 95-й песне поэмы её автор скажет, что оно «обозначает главу беззакония». Верная догадка Симоны Риуе-Короз [Rihouët-Coroze 1979: 44] и Фабьены Мур [Moore 2009: 196], что
Если прототип «влиятельной дамы» (был ли он?) определить сложно, то образ «высокого сухощавого мужчины», согласно догадке Робера Амаду [Amadou 1979: 15], навеян был Сен-Мартену одним из ненавистных ему «шарлатанов», знаменитым графом Калиостро, обычно отождествляемым с итальянским авантюристом Джузеппе Бальзамо (1743–1795). Калиостро, который считался основателем «египетского масонства» [Кузьмишин 2011], был идеальным кандидатом на роль отрицательного героя. Учитывая, что Египет для Сен-Мартена был одним из центров древнейшей «астральной» религии [Фиалко 2018a: 191], то есть искажения «божественной книги» грехопадшим человеком [SaintMartin 1775: 246–255], этот египетский колорит, объединяющий гостя из египетского Мемфиса Крокодила с влиятельной дамой и высоким сухощавым мужчиной, а также Розоном, стал знаковым для сил зла. В некотором роде зло в поэме – феномен египетский, и
Вопрос о времени действия поэмы должен рассматриваться отдельно, так как её сюжет многопланов. Время действия первых песен поэмы, рассказа с мыса Горн – 1740 г., военное столкновение на Карибах Англии и Франции. Революционные события в Париже, саму «войну добра и зла, случившуюся в царствование Людовика XV», стоит отнести на основе ряда реалий поэмы к концу 1760-х – началу 1770-х гг., то есть последним годам продолжительного правления Людовика XV, длившегося с 1715 до 1774 г., года смерти короля. Этот период согласуется с возрастом мадам Арев (прим. 4 к песне 14-й) и временем выхода в свет трудов Николя Фрере (прим. 22 к песне 41-й). Важным рубежом,
В 1962 г., более чем через полтора века после смерти Сен-Мартена, вышло «второе издание» его поэмы под редакцией Робера Амаду. Публикация «Крокодила» на русском языке позволит читателю познакомиться с этим уникальным художественно-философским произведением, далеко выходящим за рамки привычного «эзотеризма», более того, в чём-то не чуждым даже «антиоккультному» пафосу. Не принадлежа к числу «восхищенцев» (А. Платонов) Сен-Мартена или «мартинистов», о которых он сам ещё при жизни говорил только в третьем лице, осмелимся заметить, что поэма «Крокодил» является книгой, крайне недооценённой – далеко не только благодаря «осуществившимся пророчествам» из учёного курса Крокодила в песне 35-й [Rihouët-Coroze 1979: 60]. Мы стремились снабдить текст «Крокодила», полный множества аллюзий, а подчас и сознательных мистификаций, справочным аппаратом, соблюдая баланс между современными исследованиями о тех или иных темах, всплывающих в поэме, с одной стороны, и произведениями того времени, важными для формирования взглядов самого Сен-Мартена, с другой. За все возможные ошибки или неточности в пояснениях несём ответственность только мы. Если примечания сделают поэму более понятной читателю, дав ему почувствовать, почему она была своему автору так дорога, наша задача была выполнена. Он сам верно отмечал, что без понимания философских оснований «Крокодила», эта поэма от глаз посторонних надёжно сокрыта, что делало необходимым рассмотрение учения Сен-Мартена. Мы намеренно оставляли в стороне явную перекличку его мыслей с последующей традицией религиозной философии вплоть до нашего времени. Удивительно много созвучного им можно найти в книгах и выступлениях двух выдающихся, недавно ушедших мыслителей – Г. С. Померанца (1918–2013) и З. И. Миркиной (1926–2018) – хотя речь идёт, естественно, не о заимствовании, а о внутреннем родстве. При чтении «Крокодила», как и всех трудов Сен-Мартена, полезно помнить его завет:
«Те, кто наделены душой, одалживают моим книгам то, чего у них нет. Те, кто мои работы читают, ни йоты её ни тратя, отказывают им даже в том, что них есть» [MP № 1093].
Мы всегда намеренно избегали ссылок на интернет-ресурсы. Всё же упомянем не «мартинистский» сайт, посвящённый наследию самого Сен-Мартена: https://www.philosophe-inconnu.com Размещённые там оригинальные статьи, написанные знатоками наследия «неизвестного философа» и опирающиеся на первоисточники, имеют не только познавательную, но и научную ценность. Мы благодарим Национальную библиотеку Франции за возможность ознакомиться с фотокопией программной статьи Симоны Риуе-Короз (1892–1982) о «Крокодиле» [Rihouët-Coroze 1979]. Эту книгу мы хотели бы посвятить памяти выдающегося историка иностранной книги, человека энциклопедических знаний, Елены Алексеевны Савельевой (1937–2018).
DG – Dictionary of Gnosis and Western Esotericism / Ed. by W.J. Hane-graaff, A. Faivre, R. van der Broek, J.-P. Brach. Leiden: Brill, 2006.
МС – Мифологический словарь / Е.М. Мелетинский. М.: Советская энциклопедия, 1990.
Collection complète des lois, décrets (de 1788 à 1830) / J.B. Duvergier. T. 5. Paris: A. Guyot et Scribe, 1834.
Gracian
Heudin J.-C. Les Créatures artificielles: des automates aux mondes virtuels. Paris: Odile Jacob 2008.
Histoire générale des voyages ou nouvelle collection de toutes les relations des voyages /
Journal de Débats, dimanche 6 novembre 1803 [4 pp.].
Livre des lumières, ou la Conduite des roys, composé par le sage Pilpay, indien, traduit en François par David Sahid d'Ispahan. Paris: Simeon Piget, 1644.
O. Davies. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2007. P. 11–32.
Mémoires de l’Institut national des sciences et des arts. T. II. Paris: Baudouin, 1798.
Milton G. The Riddle and the Knight: In Search of Sir John Mandeville, London: Sceptre, 2001.
Документы истории Великой французской революции / Отв. ред. А. В. Адо. Т. 1. М.: Издательство Московского университета, 1990.
Хроники Фредегара / Пер. с лат., комм., вступ. ст. Г. А. Шмидта. СПб: Евразия, 2015.
В которой есть продолжительные странствия без смертельных происшествий, немного любви, но без её неистовств, грандиозные битвы без капли пролитой крови, кое-какие поучения, но без академической шапочки, и которая, заключая в себе и прозу и стихи, в действительности могла бы и не быть ни прозой, ни стихами.
Посмертный труд поклонника вещей сокрытых.
Уже много месяцев кряду люди видели на небе необычные знаки. Колос Девы2 ускользал от пытливого ока обсерватории, Луна стонала, словно бы страдала, Волосы Вероники3 вначале явили себя взору запорошёнными добела, а потом, когда дунул ветер, стали тёмными как чёрный креп. Все звёзды, казалось, разом являли приметы скорби. Уже не было того гармоничного созвучия, образ которого они являли Сципиону, гостившему у Массиниссы4, они издавали лишь горестные звуки, подобно многоголосному церковному органу, нестройные, словно завывания множества зверей. В конце концов, кому-то даже показалось всуе, что они видят на звёздном небе чуть ли не огромных извивающихся крокодилов, судорожные конвульсии которых внушали ужас.
Учёные, и правда, не видели здесь никаких чудес, одним росчерком пера они объясняли все эти явления (или же отрицали, когда объяснить не могли), потому и казались полными спокойствия. Но обычные-то люди, не имеющие, в отличие от учёных, ключа от природы, наблюдая такие чудеса были объяты смертельным страхом, видя в них только предзнаменования – самые зловещие. Они жаловались на жизнь, блуждая в потёмках, и попросту бежали в том направлении, куда увлекали их за собой отчаяние и ужас.
Немало поспособствовал всеобщему унынию и крайне странный рассказ, который доставил фрегат, возвращавшийся из французской Гвианы1[68]. Капитан фрегата высадился там и, охотясь в отдалённой местности, заметил бедную хижину, войдя в которую, увидел полуистлевший скелет, распростёртый на земле. Рядом со скелетом была шкатулка, в ней капитан и обнаружил этот поразительный рассказ, целиком написанный по-английски. Во время своего возвращения во Францию он развлёкся тем, что перевёл его на наш язык, и вот этот перевод, который вскоре распространяли на всех улицах Парижа:
«Я, Джон Лукер, лейтенант на судне «Хоупфул
25 марта 1740 г., в половине двенадцатого ночи, когда близилось время мне нести судовую вахту, а флотилия пересекала острова Огненной Земли, в борьбе с ужаснейшим штормом пытаясь обогнуть мыс Горн3, я увидел среди бушующих волн то, что походило на огромную массу пара, недвижимую, несмотря на буйство ветров. У неё был тёмно-коричневый цвет, но сумрачный свет, исходивший из её центра, делал всю эту массу как бы прозрачной. Прошло несколько минут, и она внезапно превратилась в очень широкое здание, но столь небольшой высоты, что рослый мужчина мог бы коснуться его верхушки.
Лишь только здание обрело свою форму, оно начало вращаться. Это позволило мне видеть, что снаружи оно было круглым, а вскоре я мог чуть рассмотреть и внутренность его – движение продолжалось, но после первого оборота на поверхности образовалась дверца с полукруглым сводом, позволившая мне не только мельком видеть, но и лучше различать тёмный свет, исходивший изнутри. После второго оборота я заметил, что возле первой открылась вторая дверца, ничем по виду от первой не отличавшаяся. Так как каждый новый оборот заставлял открыться новую, я легко мог узнать их общее число, приближающееся к одиннадцати сотням, и каждая была на равном расстоянии от другой. Когда все дверцы приняли свой вид, и внешняя сторона здания соответственно оказалась усеяна ими по всей поверхности, вращение прекратилось. Так как здание теперь было недвижимым, то у меня была возможность видеть внутреннюю его обстановку. Вся она состояла из огромной залы без всяких украшений и другой мебели, кроме коричневых табуретов, стоявших у подножия каждой из колонн, находившихся между одиннадцатью сотнями дверей4, то есть всего этих коричневых табуретов было одиннадцать сотен.
Вскоре мне удалось выяснить, для чего они были предназначены. А именно, когда зала получила свой вид, я сразу же увидел, как отовсюду к дверям устремилось множество неведомых мне животных, притом, что все они были крылатыми рептилиями на четырёх ногах. Число их было равно числу табуретов, и каждая теперь предстала перед одной из одиннадцати сотен дверей. На каждой рептилии верхом сидел мужчина, на плечах у которого было подобие крыльев, а голова была укрыта снизу, под крылом, как у птиц, когда они спят5. Судя по тому, что я увидел (только головы их были полностью скрыты от моего взора), мне показалось, что мужчины были обычного роста. Каждое из животных опустило на землю своего всадника у двери, к которой оно “причалило”, издав при этом очень громкий крик. Один: “Дух6 Фолклендских островов!7”, другой: “Дух Южного Полюса!”, третий: “Дух Британской Кафрарии!8”. Остальные же кричали: “Дух Бенина!”, “Дух Кохинхины!9”, “Дух морских глубин!”, “Дух Новой Зеландии!”, “Дух Нижней Бретани!10”, “Дух Калифорнии!”, “Дух Карпат!”, “Дух Ноттингема!11”, “Дух вулкана Тейде!12”, и так далее, называя различные части света. Но были среди них и те животные, которые, я слышал, кричали: “Дух Луны!”, “Дух Сириуса!”, “Дух Солнечных пятен!”, “Дух Меркурия!”.
Этот последний дух мне показался быстрее других, хотя и был крупнее остальных. Меня поразило то, что едва то или иное животное опускало своего всадника и объявляло его имя, оно растворялось в воздухе на три части (которым они все, казалось, принадлежали13), исчезая на моих глазах. Как только всадники ступали на землю, они усаживались, каждый на коричневый табурет, слева от той двери, через которую входили, притом все намеренно держали ладони раскрытыми перед собой, одеты они все были по-разному, согласно обычаям того или иного края из различных частей света».
«Когда все духи заняли положенные места, тот, кто был, как я услышал, назван духом Меркурия, самый крупный из всех и, как я мог заметить, непрестанно ёрзающий на своём “престоле”, первым достал голову из-под крыла. Он тотчас стал приходить в себя, словно бы пробуждаясь от глубокого сна, после чего принялся обводить пристальным взглядом всё собрание, останавливая его раз за разом на руках всех духов, а затем громко сказал:
– Господа, кроме того, что я дух области меркурианской, как и вы сами – различных частей Вселенной, я также являюсь заместителем короля при боге всеобщей материи
И действительно, не успел он произнести эти слова, как руки духов, на которых за миг до того я ничего не обнаруживал, теперь представились мне полными различных знаков, напомнивших о разных науках, коими занимаются наши академии. Завершив это испытание, председатель произнёс:
– Ваши руки теперь пригодны для исполнения положенной задачи, и более не удерживайте их скованными, им возвращена полная свобода.
Теперь руки духов приняли свободное положение, хотя головы всё ещё были под крылом.
См. примечания к Песне третьей на стр. 369.
– Всё же, так как титулы мои выше ваших, а отметины
В тот же миг головы всех духов вышли из-под крыльев, а на голове председателя я увидел подобие короны яркокрасного цвета, отливавшего цветом серы. Однако вместо орнаментальных розеток, обычно увенчивающих короны, на его короне были всяческие символы
– Дорогие коллеги, так как бог материи возжелал посовещаться с нами – а будучи могущественными духами
Кровь индейцев, реки которой пролила Испания, на время обеспечила последней нашу помощь и содействие, но один муж, слава которого неимоверна, преступил меру, став как бы ангелом-хранителем испанцев. Он сделал так, что нашему господину совсем непросто было найти на их земле дух, которому он мог бы доверить свою поддержку, так что мы ничего не можем предпринять против Испании, если только не сделаем так, чтобы английский флот пересёк мыс Горн. Да будет вам известно, что этот-то испанец, хотя он уже давно мёртв, узнав об этом событии тайными, неведомыми нам путями, заставляет теперь дуть грозные ветра, которые опустошают прибрежные районы и непрестанно противоборствуют продвижению английского флота. Он смог получить столько власти над стихиями и столь гибельными их обратить для наших планов, что без средств чрезвычайных мы никогда не сможем тешить себя надеждой, что увидим свои проекты успешно осуществлёнными.
Однако вам известно, что тот, кому мы подчиняемся, наделён большой властью. Ведомо вам и то, что наши познания, как и свет их
Дух морских глубин так начал свою речь:
– Я первым прошу слова, дабы предложить средство пригодное, как мне кажется, для выполнения той задачи, что нас собрала здесь. Конечно, вы знаете, глубокоуважаемые
собратья, что среди всего того, что образует Вселенную, морские просторы – один из важнейших уделов нашего владыки, и немалое благо для нас то, что он властно правит и морями, ибо с их помощью мы усмиряем и удерживаем тот огонь, что непрестанно угрожает нам и заставляет нас считать воды эти, по правде говоря, чуток солоноватыми… Ну, ладно, тихо
Тут дух, произносивший речь, приложил палец к губам, а затем продолжил:
– Итак, мы должны с нежным благорасположением относиться к английскому народу за то рвение, с каким он стремится править морской стихией, лучше, чем ко всем иным народам, ибо благодаря этой свой склонности он самым прямым путём становится орудием изволений нашего владыки и словно бы управляющим этого его владения. Вот почему мы не должны пожалеть ничего, чтобы вывести флот адмирала Ансона из того сложного положения, где он ныне пребывает. Однако мы едва ли чего-то достигнем, непосредственно воздействуя на само море, пытаясь его сделать покорнее, а ветры – не столь вредоносными, ибо, боюсь, поменять направление ветров или утихомирить их будет выше наших сил, учитывая то, какого грозного врага мы имеем перед собой, согласно словам уважаемого председателя. Если же мы не можем подчинить себе их – эти ветры – то должно попытаться свести на нет их возможное действие! И вот, какую хитрость я изобрёл: известен рассказ Ксеркса, когда после своей смерти он снизошёл в нашу обитель, про то, что во время своих войн с греками, он высек железной цепью Средиземное море, чтобы сковать его2. В своём замысле он совсем не преуспел, ибо действие по подчинению с его стороны было движимо лишь ребяческим озлоблением, а к нашей помощи он не прибегал. Однако с тех пор, как эта цепь находится на дне морском, благодаря едкому воздействию морской соли, выпавшей в осадок в холодной среде, цепь обрела новое свойство, могущее её сделать очень пригодной для наших задач. Как вы знаете, дно морское – это моя область, и я предлагаю: поручить мне немедленно отправиться в то место, где находится эта цепь, и доставить её сюда так скоро, как я смогу. Нисколько не сомневаюсь, что тяжело опускаясь на бушующие с таким неистовством волны, она их успокоит достаточно для того, чтобы позволить английскому флоту продолжить свой путь.
Дух Луны сказал так:
– Не ожидал я, что предыдущий оратор представит нам столь нелепое для духа предложение.
Здесь в собрании начался и шум и ожесточённый шёпот предыдущего выступающего, но установилась тишина, и дух Луны продолжил.
– Без сомнения, железная цепь, о которой идёт речь, смогла бы получить на дне морском то качество, что упомянул предыдущий оратор, но лишь если влияние
Дух Эфиопии заявил следующее:
– Если то средство, которое выступавший передо мной успешно оспорил, ему не без оснований показалось нелепым, скажу вам, что предлагаемое им взамен ещё более нелепо.
Тут в собрании начался шёпот и всеобщее возбуждение, впрочем, сопровождаемые и знаками одобрения.
– Прежде чем предлагать подобное средство, ему бы следовало подумать о природе наших тел – как о свойствах, которых тела наши лишены, так и о тех, что им по праву принадлежат. Да будет ему известно, что хотя мы и способны выжимать из нашего тела самые различные вещества, – масло, тем не менее, в их число не входит. Нет, наши тела не могут ни превратиться в масло, ни его производить, ибо зачаток
Тут говоривший это дух снова уселся на место, смеясь и аплодируя сам себе за то, какое хитрое средство он выдумал.
Дух вулкана Тейде высказался так:
– Дабы оспорить мнение того, кто выступал передо мной, я ни в коей мере не стану использовать неприличные выражения, коими оба предыдущих оратора оскорбили мой слух. Причина же моей сдержанности в орудии, которым я воспользуюсь – единственном, достойном почтенного собрания, и смею верить, что воспользуюсь я им успешно. Выступавшему передо мной непозволительно не знать, что стихия, господствующая в нас, огненная и что она воде ещё более чужда, чем маслу. Ведь кто знает вещи более друг другу противоположные, чем вода и огонь? Вот та причина, по которой мы по сути не можем образовать никакой соли, ибо летучее и твёрдое для нас всегда разделены. На самом деле, предлагать нам обратиться водой – это то же, что просить, чтобы животное, заражённое бешенством, излечилось, испустив из себя фонтан воды, в то время, как оно и испить из близлежащих фонтанов не в состоянии!1[72] Хотел бы думать, что только по рассеянности от предыдущего оратора ускользнула его ошибка, но даже при этом она всё равно остаётся ошибкой. Да, да! Нам нужно признаться себе, как это ни унизительно, что весьма далеки мы от того, чтобы по своему желанию управлять
Только воздух, благодаря своей подвижности
– Это удивительно, удивительно! – закричал дух лапландский, слова которого поддержало множество голосов. Но дух Эфиопии, униженный тем, что его идею с дождём отвергли, целиком воздержался от поддержки этого мнения, он и его сторонники стали так громко шикать, что теперь с трудом различались слова. Дух морских глубин, который не сказать, чтобы больше был доволен разносом
И вот все срываются со своих мест, разные группы духов приходят в хаотичное соприкосновение друг с другом, являя собой теперь сущий вихрь, наподобие тех, прибегая к которым Рене Декарт возжелал распутать
В тот же миг некоторым из кораблей нашего флота, претерпевающим тяготы шторма, стало легче, в числе их был тот, на котором был я. Духи в образе перегонных кубов, неотступно за ним следующие, так славно исполняли свои обязанности, что ветра, за миг до того так яростно его терзавшие, уже не дули с такой неистовой силой, и кораблю теперь не грозила такая уж опасность. Так же славно шли дела у адмиральского судна и некоторых грузовых плоскодонок
А ведь и правда, это было тогда самое важное! Да, некоторые из них были верны приказу и охотно ему подчинялись – в чём я не имел повода сомневаться. Порукой был и итог их труда, который я видел уже исполненным, и то, сколь много сторонников собрал дух вулкана Тейде. Однако были у меня и свидетельства того, что верность эта не была всеобщей – духи Луны, морских глубин и Эфиопии, разгневанные тем, с каким презрением были отвергнуты их соображения, были весьма далеки от того, чтобы проглотить свою обиду. Пусть вместе с собратьями властью предписания они и были обязаны обратиться перегонными кубами, но каждый из них обзавёлся шайкой сторонников, чтобы обманным путём, насколько они могли, саботировать исполнение того, что им было предписано приказом, не жалея ничего в своём противодействии той идее, что прошла голосование несмотря на их возражения!
И объявившиеся предатели из этих шаек друг другу неплохо поспособствовали! Одни, вместо того, чтобы стать всем вместе лицом к лицу напротив ветров, становились вереницей друг за другом, так что работал только один, первый в ряду перегонный куб, а все за ним были уже ни к чему. Другие-то, и правда, сохраняли шеренгу и построение, но во-первых, так сильно умеряли свой огненный жар, что не растворяли массу ветров, поступавшую в перегонные кубы, да к тому же закупоривали выходные отверстия своих извилистых трубок, так что ветра, бывшие в перегонных кубах, не находя выхода, отступали всей массой обратно. Воздух только ещё больше насыщался их неистовством!
Другие, наоборот, удлиняли свои трубки и делали их столь широкими, что они превращались в широкие цилиндры. Ветры проходили их без малейшего сопротивления, чтобы, как и раньше, всей силой обрушиться на суда, которые приказ предписал защитить от этого разрушения. Эти вероломства, в иное время и в ином месте, чем те, в которых я находился, породили бы во мне соображения более глобального порядка…
Большая часть нашей флотилии тут же ощутила на себе прискорбные последствия этой предательской мести, вновь и вновь на моих глазах то одно то другое судно подвергается атаке бури такой жестокой, что все усилия его спастись напрасны. Да, корабли опустили все паруса, и прибегнули ко всем хитростям морского искусства, и так часто стреляли из пушек сигнал бедствия, что можно было подумать, мы даём морское сражение – всё было без толку, никто не шёл к ним на помощь, да и ничто не могло их спасти от коварства того врага, что неотступно их преследовал. Видел я, как одни суда, получая течь, разрушались, так сказать, в щепки – останки эти, разбросанные там и сям, плавали по неровной поверхности моря. Видел я, как другие, отданные прихоти волн, беспомощно кружа и вертясь, словно на стержне, в конце концов, поглощались на дно морское.
Находясь в центре всех этих ужасающих бедствий, я не прекращал внимать и следить за ходом событий в тайной игре. Могу сказать, что нет ничего, что могло бы сравниться с хитроумной злостью этих духов-злодеев, даже о существовании которых человек, намертво погружённый
Через миг я увидел, как духи в образе перегонных кубов вполне вернули себе человеческую форму, представ в том же виде, как и раньше, хотя голову под крыло уже не положили. Мне даже почудилось, что, быть может, жизненная сила
Малая часть нашей эскадры, пережившая шторм, отдалась обычному течению ветров, спокойно продолжив свой путь. Тогда я не преминул воспользоваться свободным временем, чтобы составить рассказ обо всём том, что недавно увидел, но выполнил этот труд тайно, никому не открывшись, так как мне показалось, что кроме меня никто и ничего не видел. Я опасался того, что меня примут за того, кто страдает видениями, веры это рассказу не добавит, да и не стали ли бы меня люди понукать тем, что я просто-напросто спародировал своего земляка Мильтона, у которого Сатана выстроил залу дорического ордера в Аду, чтобы совещаться там с бесами?..1[73]
Те, в чьи руки попадёт этот рассказ, могут задаться вопросом: как же это я мог видеть все события, в нём заключённые, за всем внимательно наблюдать, тогда как вахтовая служба, на которой я был, отнимала всё моё внимание, да и само судно не могло не испытать беспокойств и волнений, вызванных штормом? Я бы ответил им, что это был не первый раз, когда картины такого рода являлись моему взору.2 С самого детства я имел возможность в этом убедиться, надо было лишь только чуть-чуть опыта и привычки. Да и как всякий может увидеть, деятельность
В остальном, я не намерен сообщать кому-либо что-то из вышесказанного, пока буду жив. И не только чтобы это дошло
После этих слов я уже ничего не слышал. Терпя бедствие, но не теряя ни веры в высшую силу, ни смирения перед её волей, я имел счастье спастись на суше с тремя своими товарищами, и спасти как свой рассказ, так и письменные принадлежности. Прибыв на сушу, мы с моими товарищами скитались по диким краям и лесам, дойдя до берегов Ориноко,4 где я увидел подобие муравейника, кишащего крокодилами, из центра которого исходили слова:
Таким и был этот внушавший трепет и широко расходившийся по Парижу рассказ, последние слова которого из-за своего тёмного смысла едва ли могли успокоить людей. Каждый представлял себе, что он уже проглочен одним из тех дивных перегонных кубов, которые только что живописал читателям рассказ. Распространявшиеся тёмные слухи только усиливали тревогу. Кто-то слышал о возмущениях на рынках в пригороде, тут уж каждый понимал, что за этим может последовать… Ведь если обильная абиссинская и фиванская роса не изливается благой водою в Нил, то весь Египет, охваченный острым голодом, безнадёжно и бесплодно страдает – точно так же, когда пригороды вокруг нашей столицы испытывают нехватку снабжения или жизнь в них просто останавливается, то ведь и быть не может, чтобы и мы не ощутили все катастрофические последствия этого! Да, мудрые главы города попытались предупредить бедствия всеми доступными путями, но уж так обстояли дела, что и само изобилие не смогло бы подавить тревожные слухи! Кто не знает, что министр финансов в городском правительстве, избранный несколько дней назад, не ведая, сколько времени он останется в своей должности, страстно захотел гарантированно заполучить для себя очень немалые деньги! И кто ж не знает, что была в числе самых непримиримых его врагов одна женщина, чьё имя гремело, а общественный вес был огромен, женщина скверного характера, вздорная и упрямая, одевавшаяся по-мужски, которая, не показав виду, почти-то поставила его перед необходимостью совершить все эти ошибки и осуществить самые низкие деяния, которые
В первый день, ещё в начале будущего переворота, всё возмущение сводилось только к тому, что люди собирались вместе небольшими группами. Одна из таких групп, собравшаяся у улицы Плятриер1[75], казалась больше и оживлённее других. Видный и красивый мужчина, выглядевший со стороны её душой и центром, почувствовал, как кто-то легко потянул его за руку, и обратился к нему «Вы ли это, дорогой
– Милая Рахиль, ты в Париже! Как же это? – спросил её Зыкон. – А твой славный отец Елеазар4, он тоже здесь? Давно ли? Почему вы уехали из Мадрида? Никогда не забуду я ту услугу, что вы мне оказали. Как же хорошо мне было у вас! Расскажи мне всё, что у тебя на душе. Без малого десять лет, как я вас потерял из виду!
– Не будет долгим рассказ о наших приключениях, – ответила Рахиль. – В Мадриде, в училище, откуда вас выгнали за ваши проделки, узнали, что мы дали вам кое-какую сумму денег, чтобы спасти и дать вам устроиться в жизни. Это привлекло к нам внимание. Неприятный случай, позднее случившийся с моим отцом5, сделал для всех известным то, что мы иудеи.6 Наш друг дал благоразумный совет покинуть страну… Мы сразу же отправились в Париж, с тех самых пор мы и здесь. Отец спокойно живёт здесь, весьма небогато, всё время по привычке отдавая своим учёным занятиям. Я же, оставшись вдовой – а детей у меня нет, не покидаю отца, чтобы ему помогать и управляться по хозяйству. Когда у него выдаётся свободная минута, он берётся кое-чему меня учить, а я ловлю каждое его слово, особенно после этих ужасных известий из рассказа с мыса Горн. Живём мы на улице де Клери7, недалеко отсюда. Я пришла в этот район чтобы купить кое-что съестное, увидала, что люди собрались, подошла ближе, узнала вас и заговорила. Вот, если кратко, и весь рассказ о нашей жизни. Но что стало с вами, после того как вы от нас уехали? Чем занимаетесь сейчас? Спокойно ли живётся? Вы счастливы? Ох уж этот господин Зыкон! Отец всегда питал к вам нежные чувства, он с удовольствием разговаривает со мной о том времени, когда вы заглядывали к нам в гости просто поозорничать, но нередко повторяет, что вы без царя в голове.
– Без царя в голове! – сказал Зыкон. – Вот уж это не так, и твой отец увидит это сам! Передай ему, что я в шаге от того, чтобы получить целое состояние и серьёзное место. А без царя в голове такого не достигают! Да и сама ты увидишь, рассказ с мыса Горн для меня не предвещает такого несчастья, каким тебе охота меня стращать!..
Покинув Испанию десять лет назад, благодаря вашей помощи я нашёл убежище в Португалии, где четыре года служил в кавалерии. С капитаном мне очень повезло, но я с ним однажды повздорил и убил его. Спасся я в иеронимитской обители в Лиссабоне1[76], где прожил несколько недель переодетым в монашеское одеяние. Но и оттуда пришлось уйти, ну не мог я не поколотить тамошнего хранителя винного погреба2, отказавшегося утолить мою жажду!3 И вот хорошая новость – узнаю, что одно голландское судно только что причалило в порт, а завтра отправляется в Батавию4. Подряжаюсь матросом, меня берут, и мы отчаливаем! Проходит четыре месяца нашего пути, шторм застаёт нас в Персидском заливе. Целую вечность проводим там, пока починяем судно. Теперь берёт меня охота вернуться в Европу – пристаю к каравану, отправляющемуся в Дамаск, но опасаясь, как бы ни устроили за мной погоню, принимаю меры предосторожности и перед тем, как покинуть своё судно, так колдую с его рулём, что корабль трясёт после моего побега ещё полчаса!5 Новая напасть – грабители-арабы отнимают у каравана всё имущество, часть наших людей убивают, а часть пленят. Делят их на группы, и каждую должны продать на своём невольничьем рынке. Нас отправили в Дамьетту6, там меня приобрёл местный князь, человек влиятельный, резкий и взбалмошный. Один состоятельный господин как раз в это время приехал из Парижа по поручению некой влиятельной дамы, чтобы моего хозяина доставить во Францию7. Через несколько дней после моего появления у владельца они и отправляются в путь. Я говорю по-французски, и меня взяли с собой. В пути два раза я спас жизнь своему хозяину: один раз вытащив его из воды, куда он упал, другой – защищая от десяти грабителей. В награду, когда я прибыл в Париж, мне дали свободу и немного денег, но так как этого не хватало мне на достойную жизнь, я развлекался тем, что тёмными вечерами освобождал прохожих от лишнего имущества. Наконец, в прошлом месяце мне предложили блестящие условия, надо только встать во главе одного общественного движения. Я загорелся от одного этого слова – согласен! Только что ты видела меня среди моих людей, всё уже устроено, завтра ты услышишь, что люди обо мне заговорили! Ну, пока, Рахиль. Не будем дольше вместе наедине, нас видят и слышат, да и поздно уже… Отцу своему скажи, что пойду его проведать, как только выдастся свободная минута. Пусть бережёт себя. Пока.
И Зыкон уходит по аллее Сомон8, оставляя Рахиль, до глубины души потрясённую тем, что она только что от него услышала, и самое большое желание её теперь – пойти рассказать обо всём этом Елеазару.
– Вот несчастный! – говорила сама себе Рахиль, удаляясь от Зыкона. – Прав был папа, когда говорил, что он плохо кончит! Бедный Зыкон! И вот, сбывается этот жуткий рассказ с мыса Горн, уже поспевают и проделки этих страшных крокодилов!
Она как раз произносила эту последнюю фразу – а вот и двое мужчин, увлечённых совместной беседой, быстрым шагом проходят рядом с ней. Один из них, по имени Урдек1[77], остановив на миг свой взгляд на Рахили, привлечённый её нежным обликом и кротостью лица, сказал:
– Мадам, ни крокодилов, ни рассказа с мыса Горн нечего бояться краю, где есть такие добрые души, какой кажется ваша.
Рахиль благодарит его за учтивость, но, более не удостаивая Урдека вниманием, быстро идёт к дому. Что же до Урдека, он продолжает свой путь, но время от времени оборачивается, проводя Рахиль очень неравнодушным взглядом.
– Эта женщина кажется очень добродетельной, – сказал он другу и добавил после небольшой паузы, – какая же любопытная вещь все эти мысли о таинственных и диковинных делах природы
Что же до меня, я убеждён, что единственный путь рассеять весь авторитет этих предрассудков – это противопоставить всем предприятиям подобных злодеев твёрдость и смелость, что я и намерен воплотить в жизнь. И не только с помощью последователей этой моей философии, но и как гражданин, ведь я получил французское гражданство. У меня пока и возраст подходящий и сил хватит, чтобы в этом опасном положении быть полезным моей новой родине. Я чувствую себя полным надежд на то, что благие мотивы одержат верх, и кажется мне, что все опасности отступят перед лицом того, чьё сердце на должном месте, и кто не ищет ничего, кроме правды
Теперь Урдек со своим товарищем сливаются с одной из людских групп, чтобы разузнать подробнее обо всём, что творится в городе. Он слышит разговоры о том, что в различных районах Парижа исподволь собираются толпы, сеющие всеобщую панику, а все жители, не исключая и людей образованных, думают, что близится конец света.
Учёные теории наставляли, что ничто не погибает, а новые миры обречены бесконечно брать начало из обломков, из распада миров старых, подобно тому, как тела, согласно таким учениям, постоянно образуются из обломков и распада других тел. Однако эти сообразительные господа
Бдительность лейтенанта полиции и его попечение обо всём происходящем в городе не производила на души парижан сильного впечатления. Почти не обращая на него внимания, они видят, как Ле Жанье1[78], этот достойный и преданный делу руководитель, кому доверена безопасность города, отдаёт приказы всем полицейским соединениям, бывшим в его распоряжении. Они забывают, что его бдительность нередко предотвращала народные волнения, или принуждала людей разойтись. И пусть благодаря мягкости своего характера и чистоте души он был рождён для иной службы, не той, которую исполнял, и знаться должен не с полицейскими агентами, а совсем с другими людьми… Это место он за сохранил собой из привязанности к благу Парижа, а дело своё исполнял с достоинством и правосудно, что заставляло всех его уважать.
Находясь в гуще этого всеобщего опустошения, Урдек ни на миг не позволяет дать слабину своей отваге. Речами он подбадривает то одного, то другого из множества своих сограждан, пытаясь рассеять в их душах весь этот сверхъестественный и суеверный «туман», который, казалось, всем вскружил голову. Урдек побуждает их держать крепкую оборону против злой воли и присоединяться в качестве добровольцев к той вооружённой силе, что следит за безопасностью в городе, щедро тратить самих себя на благо родины. Он убеждает сограждан, что это вернейшее средство, чтобы заклятьем остановить и колдовство и самих колдунов, что всё это духовное брожение нужно останавливать и рассеивать уже при рождении подобных суеверий, что зло нужно вырывать с корнем, если не хочешь, чтобы оно дало ростки. Сам Урдек и те, чьё мужество было воодушевлено его словами, отправляются в самые опасные, по его мнению, районы, и нужно признать, там он творит там чудеса храбрости! Но, к несчастью, те распространявшиеся среди парижан мрачные пророчества, как это ни грустно, были слишком верны, и уже начали сбываться. Вопреки твёрдости, которую Урдек неизменно выказывал, скрытая сила
Когда Урдек, погружённый в свои раздумья, возвращался с очередного задания, ему на пути встретилась какая-то женщина, вся в слезах. Она сказала Урдеку:
– Вы очень меня огорчаете, и вы одна из причин моих слёз.
– Кто? Я? Мадам, как же это может быть? Я и чести никогда не имел вас видеть.
– Мне хорошо известно, что вы меня не знаете, и это-то и причиняет мне такую боль. Моё имя – мадам Арев2, и я супруга одного ювелира, одного из самых искусных3. Я вами живо интересуюсь, ибо знаю вас с вашего момента появления на этом свете, хочу вам кое-что сообщить, и это будет свидетельством моей привязанности к вам. Вы пересекли множество стран и много повидали, знаете немало языков и наделены добродетелями, вы любите правду
Произнеся эти слова, эта,
Эта женщина родилась лютой зимой 1743 г. в столице Норвегии, на шестидесятом градусе северной широты. Давшие девочке жизнь роды были очень трудными, а рождение её было отмечено необыкновенными событиями. В течение восьми дней с того часа, когда она появилась на свет, Солнце на горизонте оставалось столь же долго, сколько и в период летнего солнцестояния. Растаяли все льды, а реки вышли из берегов. Поля покрылись зеленью, сады – цветами, а деревья – плодами… Весьма примечательным было то, что чертополох, дикая ежевика и растения ядовитые и вредные не дали ростков. Говорят даже, что знаменитый водоворот Мальстрём1[79] тогда остановился, и корабли могли спокойно приближаться к нему и проходить там в безопасности. Добавляют также, что колдовство злых волшебников, коими кишит Север2, так пострадало из-за её рождения, что они вынуждены были его вообще оставить, ну а простые люди, творившие зло, так мучились угрызениями совести, что в двадцати лье в округе никто и не слышал, чтобы больше говорили о преступлениях!
Один историк, глубоко искушённый в познаниях всякого рода, член-корреспондент Петербургской академии наук, который был другом отца малютки и приехал погостить у него ненадолго, внезапно стал объят подобием пророческого духа. Он приблизился к колыбели ребёнка и внимательно посмотрел на новорождённую девочку. Затем он объявил, что она будет великой и в познаниях и в добродетелях, но мир о ней не узнает, хотя она будет стоять во главе общества, которое должно распространиться во все уголки Земли и носить имя Общества Независимых, будучи лишено всякого сходства с любым из известных обществ. Снова остановив взгляд на девочке, растроганный, историк сделал на её счёт ещё одно предсказание, не уяснённое никем тогда – да и сегодня оно будет понято лишь очень малым числом людей. А именно, что
Юная же норвеженка с самого раннего возраста объявляла всему миру, что ей уготована уже предсказанная особая судьба. Она ходила самостоятельно и без помочей гораздо раньше того времени, когда другие дети умели ещё только держаться на ножках. Нередко её видели в одиночестве, словно бы легкомыслие мира ей уже было в тягость. Едва только засияли в её представлениях первые проблески мышления и разума, она уже говорила вещи столь превосходящие обычные для этого возраста, что все те, кто слышали её речи, были крайне удивлены. Если перед девочкой представали люди образованные и начинали рассуждать о предметах, имеющих отношение к наукам и самым глубоким познаниям, она выказывала не только полное понимание того, что они говорили, но и давала понять, что если бы они пожелали, то могли бы и узнать и рассказать об этих вещах ещё больше.
«Ведь, – поясняла она им однажды, – это заложено и в самом устройстве наук, где должна царить, находясь на особом месте, способность отступить и затем пойти вперёд
В день, когда она достигла семилетнего возраста, то перед самым восходом Солнца исчезла из родительского дома4. С тех пор никому доподлинно не было ведомо ни то, куда она направилась, ни то, в каких краях она жила. Разве что молва донесла кое-кому, что она всё время меняла имя и род занятий и обладала удивительным даром являть себя в одно и то же время и в различных странах и людям, живущим очень далеко друг от друга и друг другу незнакомым. В силу этой, присущей ей способности жить повсюду, и было невозможно узнать, где же она собственно проживает, и в ней можно было видеть настоящую полноправную обитательницу Вселенной
Она жила повсюду – везде было и её собственное Общество Независимых, которое, по правде говоря, должно было бы носить имя
Множество этих необыкновенных «прав» позволяли разным членам Общества Независимых в том злосчастном состоянии, куда была погружена столица, напрямую общаться друг с другом: да так, что при этом и мадам Арев нередко пребывала среди них. Вот краткий пересказ того, что она говорила им в продолжение этих разнообразных «собраний», которые, как мы уже утверждали, собраниями-то и не были.
– Нисколько не сомневаюсь, дорогие мои собратья, что вы весьма чужды рядовым соображениям
Париж ныне лишён того, что зовут нуждами первой необходимости, и наказан жаждой и голодом лишь по той причине, что едва разомкнул внутренний слух
Чудеса, излившиеся на людей сплошным потоком, до краёв переполнили и разум человеческий вообще и тот, что есть в распоряжении парижан. Ведь в этом городе, где живут учёные мудрецы всякого рода, очень мало тех, кто
Им не ведомо, что причина, по которой они считают, что Вселенная не отойдёт в прошлое, быть может, в том и состоит, что они всегда сосредотачиваются на той ступени, которую она
По этой-то причине такие мыслители и сами не понимают, насколько безумнее те, кто желает овладеть тайной существования
Ведь сами атеисты, полагающие, что не существует этого высшего начала, неверно зовутся этим именем. В действительности, атеист – это тот, для кого не существует Бога, или, если угодно, тот, кто живёт без Бога. То, что атеисты настолько отделены
Кроме атеистов есть и те, кто, будучи окольными путями приведены к глубоким познаниям, не ведают ни то,
Неведомо им, что если – и таково истинное положение дел! – только
Вам известно, дорогие мои братья, что именно недостаток таких благотворных предостережений и допустил во Вселенную тысячу заблуждений вместо одной истины, сущие потопы злодеяний, излившиеся на место пары-тройки порядочных дел и потоки суеверий, заменившие всего несколько искр, но уж по-настоящему ярких
Помимо атеистов и «позитивистов» есть и третий тип людей – он, быть может, более достоен сожаления, чем двое предыдущих. Он составлен из людей, предназначенных для поддержания и сохранения тех самых искр, девственно-ярких
Только лишь подумаю о таких людях, и всё внутри переворачивается от горя, столь ужасными мне представляются последствия их пренебрежения своим долгом – как для них самих, так и для тех людей, что ждут от них поддержки и исцеления своих бед…
Известно вам, что пришли времена, когда истина возжелала восстановить свои права на Земле. Да, да, вскоре уж она снимет маски с той лживой философии, пользуясь которой лжемудрецы и лжеучёные (
Вот причины, по которым допустила истина, чтобы это скрытое начало
И вам, братья мои, осведомлённым обо всех этих глубоких тайнах, остаётся разве что удвоить и рвение своё и усилия, дабы прийти на помощь благим людям, у кого, в тех значительных событиях, ареной действия которых должен быть Париж, будут свои дела, вполне осязаемые, требующие исполнения. Ведь известно вам, что на иных людей возложен долг совершить дела наглядные
Таков краткий пересказ истории мадам Арев, того, что происходило в Обществе Независимых, а также того глубокого учения, которому отдавали все силы своей души различные его члены.
Как раз следуя этому удивительному принципу –
Среди прочих, профессор красноречия рассказал, что в некой надземной обители, во сне он видел собрание множества неких особ, как ему показалось, весьма почтенного возраста, державшихся с большим достоинством.
– Я видел, – говорил он, – как из их глаз и уст вылетают некие сверкающие нити, распространяясь во все пределы нашего земного шара и образуя в мыслях других людей равное им число движущихся, мелькающих и говорящих картин. С помощью этих картин люди уже в состоянии предчувствовать, увидеть и узнать то, что в обычном своём положении ни в коей мере не предчувствуют, не видят и не знают. Те картины, которые сияющие лучи образовали в моей мысли, даровали мне столь гибельные предзнаменования для Парижа, что я до сих пор не могу прийти в себя и думать об этом без дрожи… Из-за тех тревог и бед, в которых мы пребываем, мне даже кажется, что эти предзнаменования уже сбываются. В числе этих зловещих примет была одна, которая меня не столько напугала, сколь удивила. Не нахожу ничего в окружающем мире, что помогло бы мне найти её смысл и объяснение. Одна сверкающая нить, слетевшая с уст одной из этих особ, сформировала в моей мысли образ, зловещий для книгохранилищ: мне показалось, я увидел там глубокую рану, которой им угрожали, и которая не добавит учёным славы1[81]. В то же время сияющий луч не погас, а даже, казалось, стал прирастать яркостью. Неужто должны науки впасть в варварство, или как раз наоборот, стать ещё блистательнее? Вот чего не втолковал мне мой сон. Могу только сказать, что нет вещи более странной, чем подобные сны, с некоторых пор меня неотступно преследующие.
Ещё был один командир драгунского полка, который, запыхавшись, спешно прибыл к своему семейству, чтобы рассказать ему об ужасах, перед которыми был беззащитен – в том числе и о тех, что должны немедленно обрушиться на Париж:
– Мы вот сейчас были заняты вместе с архитектором, – сказал он, – смотрели, как идут работы по строительству дома, который возводит для себя один из моих друзей. Всю жизнь этот мой друг ходил по разным колдунам
По мере того, как мерзкая голова, обращаясь к четырём частям света, произносила эти угрожающие слова, она через рупор исторгала из своего рта сгустки тяжёлого пара, уносившиеся далеко в воздушное пространство и так замутнившие его, что ни одного луча Солнца не могло проникнуть сквозь этот морок и развеять его. Меня почти ослепила темнота. Я прибежал поделиться с вами своим изумлением. Может быть, вас прельстит мысль посмеяться надо мной, но ведь вы знаете, что я нахожусь не в том положении, да и обладаю не тем характером, чтобы быть безмерно доверчивым.
Те, кто слушали этот рассказ, ответили командиру драгунского полка, что они весьма далеки от того, чтобы обращать его в шутку. Что они, наоборот, разделяют его изумление, и невозможно не верить тому, что вызревают весьма необыкновенные и неприятные события, ведь часть этих угроз уже осуществилась. В самом деле, по Парижу стали ползти слухи – люди от мала до велика, да попросту все потеряли голову. Были среди них даже те, кто утверждал – что они ясно увидели, как какие-то из этих раздутых мерзкой головой густых паров вошли в головы многих учёных, а также большей части народа, но в первую очередь, в головы тех, кто отвечает за запасы продовольствия. А как же иначе объяснить, почему съестного было так мало, и оно было такого низкого качества?
По правде говоря, наряду с такими, ничего хорошего не предвещавшими рассказами, встречались и те, которые кончались не так страшно. Можно было видеть, как те или иные добропорядочные граждане, общаясь между собой, пересказывали друг другу сюжеты уже утешительные – те, которые внушались их разуму неведомым им Обществом Независимых. Одни говорили, что увидали и удачную атаку, и славную победу своих заступников над всеми врагами республики – знамёна реяли в воздухе и сверкали всеми знаками провозглашаемого триумфа! Другие утверждали, что видели, как Солнце, сияя, отделилось от небесного свода и пустилось в путь, чтобы остановиться над Парижем, осеняя его бескрайним светом. Кое-кто ещё говорил, что увидел огромного крокодила, убитого небольшим животным, имени которого он не знал, и тотчас после этого прежнее изобилие вернулось в город, заставив испариться малейшие следы недавних перебоев с продовольствием. Но все свидетели были единодушны в своих показаниях – они видели, как парижане, все как один, проливали слёзы радости от того, что спаслись от своих бед, и торжественно источали хвалы той высшей и всесильной божественной деснице, которая, сжалившись, возжелала, наконец, положить конец их несчастьям, осыпав парижан своими благодеяниями.
Был даже один учёный, весьма выделявшийся своими познаниями в физике и математике, но при этом крайний скептик. Однажды, когда он меньше всего этого ждал, этот учёный муж обнаружил, что будто бы перенесён в то самое, удивительное собрание Общества Независимых. Там он не подвергся никакому испытанию и не был принуждён ни пройти какой-либо обряд, ни произнести некие нужные слова. Перед ним сразу же предстала на миг картина как тех бедствий, что ожидали Париж, так и тех утешительных событий, которые за ними должны были следовать. Он мог лицезреть на ней бескрайние глубины тех путей истины, скрытых от глаз обычных людей
Он был так поражён всем этим, что когда прошёл миг этого краткого блаженства, уже не узнал себя прежнего: потоки слёз струились из его глаз, жгучие слова раскаяния разрывали его сердце, в жарких молитвах душа выворачивалась наизнанку. Стыдясь своей прежней слепоты
Тем не менее, такого рода тайные и чудесные предметы, открывавшиеся только отдельным людям, те высшие силы
Однако этому противостоял бдительный и благородный Ле Жанье, человек редкий, восприимчивый ко всему тому, что проистекает от добродетели, столь же способный к военному делу, как и годный к полезному управлению городом, которое он осуществлял. Дело своё он унаследовал от предков, притом, что имел большое влечение к истинам высшим и религиозным, хотя на счёт последних у него пока были только слабые догадки. Он не пренебрегал никакими средствами, бывшими в его распоряжении, чтобы помочь тем мелким проблемам
Один из этих подчинённых Ле Жанье, по имени Стиле, увидел Рахиль, когда она только успела отдалиться от Зыкона. Он видел, как она, вздыхая, подняла руки к небу, и услышал последние ею произнесённые слова: «Он закончит плохо, этот бедный Зыкон!». Затем он последовал за ней до конца пути и приметил, где она живёт.
Устав от безуспешных поисков Зыкона, Стиле решается пойти наведаться к Рахиль рано утром следующего дня, притворившись, что он сам пришёл в поисках Зыкона.
– Обращаюсь к вам, мадам, – так начал Стиле свою речь, – чтобы узнать, где могу я найти господина Зыкона. Один из его друзей поручил мне передать ему важный совет, и речь идёт не много не мало, как о его судьбе и его жизни! Его разыскивает правосудие, говорят, что он глава одного общественного объединения, я пришёл, чтобы предложить ему средство, как избежать преследований и оказаться в безопасности. Меня уверяют, что вы знаете Зыкона, и он вам совсем не безразличен. Если это так, позвольте же мне оказать ему крайне важные услуги.
– Это правда, что господина Зыкона узнала я в Мадриде, – ответила Рахиль, – и я молюсь о его благополучии. Но вот уже десять лет, как наша семья, будучи иудеями, покинула Испанию, и я Зыкона потеряла из виду. Встретила я его только вчера, впервые с того времени. Он рассказал мне в общих чертах о своих приключениях. Мне показалось, что он торопился, будучи в самой гуще нынешних событий, без устали отдавая все силы грандиозному проекту, который должен обеспечить ему состояние. Я оставила Зыкона, адреса своего он мне не дал, и не могу вам сказать, где вы его найдёте. Но вы входите, отцу наверняка будет очень приятно видеть, что кто-то интересуется бедным Зыконом. Мы же его знали ещё совсем ребёнком, он жил в Мадриде неподалёку от нас, едва ли не целыми днями гостил в нашем доме.
Вот Стиле входит, здоровается с Елеазаром и рассказывает ему о цели своего визита. Елеазар слушает его и не может сдержать слёз, так он тронут благодарностью за столь сочувственное отношение к беспутному Зыкону.
– Вот несчастный-то, а! – говорит Елеазар. – Сделаться главой партии, якшаться с этим сбродом, ставящим весь Париж на уши! Вот же, ну сколько раз повторял я его матери притчи нашего благого царя Соломона: «Наказывай сына твоего, и он даст тебе покой, и доставит радость душе твоей. Розга и обличение дают мудрость; но отрок, оставленный в небрежении, делает стыд своей матери»1[82]. Не послушала она меня, избаловала сына. Вот теперь и плод того семени, которое посеяла она сама! Но ведь говорит притча: «Люди развратные возмущают город, а мудрые утишают мятеж»2.
Глубокая по смыслу притча, смысл которой Елеазар не был расположен объяснить до конца.
– Но поскольку вы – продолжил Елеазар, – желаете добра нашему другу и, кажется, осведомлены обо всех несчастьях, что правят сейчас бал, то посвятите и нас в то, что же происходит, чтобы мы могли помочь вам в ваших благих начинаниях.
Эта человечная интонация в словах, прозвучавших из уст иудея, немного удивила Стиле, он не мог до конца понять натуру этого человека, к которому имел дело. Он как раз собрался ответить Елеазару, когда жуткий шум послышался на улице – всеобщие крики, каждый спасается как может. Елеазар, Рахиль и Стиле спешно бросаются к окну.
– Это переворот, – говорит Елеазар, – и он будет прямо перед нашим домом! Вот так да, – говорит он Стиле, – все ваши усилия теперь напрасны. Сомнений нет, Зыкон будет стоять во главе восставших с оружием в руках! Да будет Бог к нему милостив!
И правда, только успел Елеазар произнести эти слова, как колонна мятежников хлынула вперёд, представ постороннему взору подобием множества водных потоков, заключённых в узком пролёте, исходящих пузырчатой пеной и накладывающихся друг на друга. Во главе её становится Зыкон с саблей в руке и внушающим трепет видом, похожий на бога Марса, ну, или, по крайней мере, сына Перибеи, когда тот сражался за доспехи Ахилла3.
– Вот он! – сказал Елеазар, – Зыкон, Зыкон!.. Что ж ты творишь, несчастный?
Елеазар протягивает руки, чтобы убедить Зыкона отказаться от его затеи. Но все попытки безуспешны. Гул не даёт Зыкону хоть что-то услышать, а боевой задор – увидеть. Елеазар садится, плачет и время от времени вынимает из кармана маленькую золотую шкатулку в форме яйца.
Рахиль, не менее ранимая происходящим, но чуть больше интересующаяся его подробностями, остаётся у окна и говорит Стиле:
– Скажите мне хотя бы, что это за разные группы следуют друг за другом в этой толпе и что за люди их образуют?
– Мадам, – ответил Стиле, – могу удовлетворить ваше любопытство. А сам тем временем подожду, когда улица станет свободной от этой толпы, так чтобы сам я смог спастись.
И действительно, Стиле рассказывает Рахили о том, как и чем зарабатывают себе на жизнь те, кто образует эти многочисленные орды бунтарей по мере того, как проходят они под окнами дома Елеазара. Он указывает Рахили солдат военно-инженерных войск, старьёвщиков, жестянщиков, мостильщиков, трактирщиков, поэтов, учителей танцев, слесарей, парикмахеров, кучеров, водивших фиакры, шарманщиков, да и другой люд1[83]. Стиле называет Рахили и всех, кто стоит во главе каждой из этих толп.
Разные мысли, которые это зрелище вызывает у Рахили, то и дело сопровождаются её вздохами. Вот так вот! А что было бы, если тот, кто указывал ей этих людей, смог бы сделать ей известными и
Когда же этот своеобразный обзор подошёл к концу, Стиле сказал Рахили:
– До свидания, мадам. Путь теперь свободен. Иду скорее дать отчёт о порученном мне деле. Если бы не спешил из-за него, не покинул бы ваш дом, пока не узнал, что из всего этого вышло.
– Господин Стиле, – сказала ему Рахиль, – спасите Зыкона, спасите его, если можете! Опасности, которые его подстерегают, беспокоят нас. Мы тревожимся так, будто б до сих пор он достоин нашего участия!.. Но толпа-то немалая, вам совсем не страшно так рано показаться там?
– Дочь моя, – сказал ей Елеазар, – дай ему уйти. Совсем не из-за Зыкона он пришёл сюда, это полицейский агент, человек, исполнявший всякие дела, вплоть до плутовства, а прибыл он сюда с очень нехорошими планами. Я только что узнал это тайными, ему неведомыми путями, которым, как тебе известно, я совсем не чужд.
Стиле, поражённый как ударом молнии, только мгновение глядит на Елеазара. Затем, не произнеся ни единого слова, открывает дверь и стремительно уходит. Он сразу же идёт дать отчёт Ле Жанье о предпринятых им шагах и, в первую очередь, о странной истории, что только что случилась у него с Елеазаром.
Ле Жанье проявляет живой интерес к тому, чтобы познакомиться с этим уроженцем Земли Обетованной
– Мне нужно основательно заняться тем, чтобы дать отпор грядущей буре, ведь она кажется серьёзнее, чем я думал раньше. Мне известно, что рассказ с мыса Горн поставил всех на уши, и каждому парижанину чудится, что за ним по пятам гонится крокодил, как и то, что некоторые учёные суеверно сближают исключительную прожорливость этого животного с тем жестоким голодом, что нас
Всё же я надеюсь расстроить их планы, положив немедля конец их попыткам решить дело силой, и льщу себя верой, что Зыкон не преуспеет в своей преступном замысле. Я послал подкрепления, которые должны раньше Зыкона прибыть на тот крытый хлебный рынок. Подкрепления эти находятся под командованием отличного офицера. У него в подчинении несколько добровольцев, о которых он мне высказал такие лестные слова, что я целиком полагаюсь как на мудрость их, так и на отвагу. Прибуду на место, чтобы посмотреть обстановку и следить за тем, чтобы по возможности не было пролито ни одной капли крови.
Не успел Ле Жанье произнести эти слова, как ему докладывают, что прибыл Елеазар. Ле Жанье был этим крайне удивлён, ведь с того момента, как он отдал приказ найти Елеазара, прошло столько времени, что в лучшем случае можно успеть разве что выйти из дома!
Елеазар пришёл к Ле Жанье со своей дочерью Рахилью, которая в такое сложное время, да и благодаря своей привязанности к отцу, не хотела отделять свою судьбу от его. Любой, кроме Елеазара, не посмел бы предстать перед служителем полиции, состоя, что не было тайной, в связи с главой мятежа, дерзким Зыконом. Но Елеазар, и так убеждённый в своей невиновности, имел и иные основания, чтобы рассчитывать но то, чтобы быть в безопасности. С юности он поддерживал близкие отношения с учёным арабом из рода Омейядов1[85], получивших убежище в Испании после прихода к власти Аббасидов2. Пятый или шестой по счёту предок этого араба был знаком с Лас Касасом3, у которого он выведал некоторые весьма полезные секреты. Переходя из рук в руки, они дошли до Елеазара.
В частности, секреты касались изготовления некой соли или порошка, вытяжки из корней, стебля и цветков растения, известного как махровая фиалка
Когда поползли зловещие слухи и по Парижу распространился рассказ с мыса Горн, где упоминалось о Крокодиле, Елеазар, пользуясь своей премудростью, узнал, как сильно должен пострадать город от этого зверя. Елеазар был побуждён к тому, чтобы к своему порошку из фиалок добавить другой, из пыли высушенного египетского мангуста, чтобы в зависимости от места и обстоятельств располагать и наступательной и оборонительной силой. Ведь Елеазар действовал в интересах
Этими-то тайными путями Елеазар и оградил себя от сыщика Стиле, когда тот пришёл к нему предложить свою коварную помощь Зыкону. Ими же он был предупреждён, что офицер полиции Ле Жанье желает его видеть, за мгновение до того, как этот служитель закона отдал приказ пойти и найти Елеазара. И вот Елеазар сразу же отправился в путь, хорошо зная, что честный и добродетельный Ле Жанье полностью лишён в его отношении дурных замыслов.
Прежде чем войти в кабинет Ле Жанье, Елеазар сказал Рахили, чтобы она подождала его в соседнем помещении. Затем он устремился к Ле Жанье и сказал ему:
– Вы не ждали, что я приду так быстро, да и присутствие ваше, без сомнения, было бы полезно
Ле Жанье, не проронив ни слова, окидывает Елеазара взглядом, а затем говорит ему:
– Мне сообщили, что вы близко знакомы с господином Зыконом, для того чтобы прояснить кое-что касательно его, я и хотел вас видеть. Мне рассказали в связи с вами и одну вещь, вызывающую такое изумление, что и в нынешних обстоятельствах у меня есть желание с вами об этом поговорить. Выйдите все – сказал Ле Жанье людям, бывшим в помещении, – пойдите на разведку в самые важные кварталы города, пока я сам не смогу отправиться туда. – Затем, повернувшись к Елеазару, он сказал:
– Давайте присядем. Теперь мы одни, и вы можете говорить со мной начистоту.
– Господин Ле Жанье, как сказано в одной нашей притче, «сеющий неправду пожнёт беду, и трости гнева его не станет»1[86]. Очень хотел бы я уберечь несчастного Зыкона от тех пагубных последствий его поступков, опасностям которых он себя подвергает… Но я не был связан с ним никакими узами, кроме разве что дружеских, не имел и не имею никакой власти над ним. Виделся я с ним часто только в Испании, когда во времена своей юности он приходил к нам в гости поиграть с моими детьми. Уже тогда я без труда предугадал будущее его высокомерной и дерзкой натуры. Я только грустно вздыхал по этому поводу – не в силах моих было чем-нибудь тут помочь. Соломон говорит по этому поводу: «Толки глупого в ступе пестом вместе с зерном, не отделится от него глупость его»2. Когда Зыкону было пятнадцать лет, один раз он вышел из себя и сорвался
Что же до меня, господин Ле Жанье, о ком вы желаете узнать побольше, вначале пусть вам будут ведомы мотивы, побудившие меня покинуть Испанию, чтобы обосноваться в Париже. Это совсем не надежда на лучшую жизнь. С того самого мгновения, как первые проблески разума проникли в мою душу, как мне казалось, я находил, что материальное благополучие – это словно бы абсолютно бесчувственная статуя, подобная тем каменным, деревянным или, быть металлическим истуканам, которые наш пророк Барух3 так славно описал. Они не способны
В Мадриде был у меня друг-христианин, принадлежавший к семье Лас-Касас4. Этому роду я, пусть и не непосредственно, очень многим обязан. Испытав вначале удачу в своих финансовых делах, мой друг оказался внезапно полностью разорён, банкротство его было следствием мошенничества. Я тут же помчался к нему, чтобы разделить его горе и предложить те небольшие средства, которые мне предлагало моё скромное состояние, но они были слишком малы, чтобы уравновесить его предприятия. Тогда я уступил нашей дружбе и позволил себе пойти дальше, вплоть до того, что прибегнул к
– Какая бездна гнусностей! – закричал Ле Жанье. – И эти люди, исповедуя религию мира и добра, надеются выслужиться перед Богом такой чёрной неблагодарностью за дружеские услуги и столь зверскими и «чрезвычайными» приговорами!5 Ведь нужно было уделить время разбору фактов и оценке того «особого пути», о котором вы со мной говорите, и о котором, признаюсь честно, я очень хотел бы больше узнать.
– Я совсем не держу на них зла, – ответил Елеазар. – Мои собственные слабости научили меня прощать те, что присущи моим ближним. Тем более, ничего не имею против религии, которую они исповедуют. Если полагают, что она
Вас, господин Ле Жанье, должны удивить такие речи в моих устах, но раз уж вы сами подняли эту тему, да и я стал выказывать вам то, что у меня на сердце, то осмелюсь открыться до конца – и здесь мне не от чего краснеть. К кому же, как не к вам я могу обратиться с такими речами? Да и я чувствую, что меня туда влечёт то тайное течение событий
– Говорите со мной без утайки, – сказал Елеазару Ле Жанье, – и довершите начатое, удовлетворите сполна ту любознательность, которой я вам обязан.
– Признаюсь вам, господин Ле Жанье, – продолжил свою речь Елеазар, – для того, чтобы оценить кому угодно, кроме вас, и букву и дух
Кратко и всего единожды скажу вам: вот уже давно, вскормленный постижением человека
Вот по этой-то причине чувственные предметы так сильно приковывают к себе наше внимание, подогревая наш интерес, и разжигая наше любопытство. Так что нас-то скорее притягивает то, что мы в них
Почему же даёт о себе знать в нас эта потребность? Потому что мы, находясь выше чувственных предметов и даже самой природы, обладаем исключительным правом: мы заключаем в себе все
Вот почему те, кто прежде чем исследовать человека, опираются на исследование природы, чтобы нападать на истину или даже чтобы её защитить от нападок, поступают опрометчиво
Но как же нам воспользоваться своим преобладающим положением, если принадлежащие нам качества в нас самих не достигли должного развития, и как же им его достичь, если мы отделим их от той высшей точке в цепи бытия
Затем я подумал, что самым удивительным из всех доступных нам знаний является ясная уверенность в неисчерпаемой
Будучи убеждён благодаря своим собственным соображениям в этих важных и основополагающих истинах, живущих во всех людях,
Будучи настолько проникнут – да, я таков – этими основополагающими истинами, существующими в человеке прежде чем существовать в какой-либо книге, я испытал, признаюсь, невыразимое наслаждение, найдя затем совершенную сообразность ряда этих истин с верой наших отцов в Святые Писания. Они стали для меня тем, чем и должны быть истинные традиции, то есть свидетелями того факта, реальность которого явлена мне моей собственной природой и в котором я бы не стал сомневаться, даже если бы наши священные книги о нём мне не говорили!
Потому я не был удивлён, увидев, что Соломон провозглашался ведающим то, как устроена Земля, каковы свойства стихий, каково начало, наличное пространство и конец всех земных времён, знающим небесный путь и порядок звёзд, природу животных, силу ветров, разнообразие растений и свойства их корений, мысли людские и все потаённые вещи6. Ведь я убеждён: каждый человек может, как и Соломон, познать все эти глубины, если не удалится
Затем я обнаружил столь поразительные связи между другой частью этих истин и сказаниями христианскими, что стал в высшей степени настороженно относиться к упёртой
– Вы говорите с человеком, несомненно, менее просвещённым, чем вы сами, – ответил Ле Жанье, – но достаточно убеждённым в мудрости ваших слов, чтобы поздравить вас с тем, что вы достигли той ступени, на которой пребываете. Я молю Того, кто слышит нас обоих, исполнить то, что замышлено Им на ваш счёт. Но сейчас не могли бы вы мне в нескольких словам ещё рассказать, что же это за «особый путь», который вас побуждает говорить со мной столь откровенно?
– Он тот же самый, благодаря которому я избежал зверств Инквизиции, тот же, благодаря которому я узнал агента, посланного ко мне под благим видом. Тот же, который дал мне знать, что вы хотели меня видеть, и я должен был к вам прибыть, спокойно и без происшествий, и что я вам нужен не по какому-то дурному поводу. Наконец, это тот же самый путь, который даёт мне сейчас знать, что однажды вы своему отечеству окажете услуги большие, чем те, что до сих пор оно оказало вам! Тот самый, что привёл меня к тому, чтобы высказать вам свои взгляды на верования моего народа, и который, без сомнения, даст мне знать, когда нужно будет сделать последующие шаги. Он обязан своим существованием особенному подарку, который сделал мне в юности один учёный араб. Всю цену его я понял лишь позже, прочитав в Книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова: «Держись совета сердца твоего, ибо нет никого для тебя вернее его. Душа человека иногда более скажет, нежели семь наблюдателей, сидящих на высоком месте для наблюдения»7. В такое сложное время как наше, я посчитал нужным присовокупить к этому подарку кое-что ещё, как мне и посоветовал сделать араб – действовать согласно обстоятельствам и моим собственным знаниям.
Тогда Елеазар сообщил Ле Жанье некоторую часть своих тайн, показав ему шкатулку и её содержимое, впрочем, не сообщив, ни из какого растения, ни из какого животного добыты эти ингредиенты. Ещё не пришло для того время. Затем он добавил:
– Господин Ле Жанье, я прилежно следовал тому, чему меня научил учёный араб. Я уверился в том, что говорит Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, и не могу передать вам, как много смог оттуда вынести. Да, если бы все люди пожелали, их жилище стало бы просвещённой обителью мира, вместо хаоса и мрака, которые их окружают…
– Так же, как и вы, – сказал ему Ле Жанье, – я уверился, что благодаря
Елеазар использует оба своих тайных средства, на миг уходит в себя, а затем говорит Ле Жанье:
– Вам говорили о высоком сухощавом мужчине, недавно прибывшем из Египта, вот самый страшный из ваших
Не без оснований содержится столько проклятий Испании и Франции в рассказе с мыса Горн: невидимые враги, о которых он повествует, хотят отомстить Испании за то, что она подарила мне жизнь, а Франции – за то, что дала мне убежище. Ведь каждый человек, верный той же дороге в жизни, что и я, возбуждает их беспокойство и злобу. Высокий сухощавый мужчина является неотъемлемой частью вражеских замыслов.
Столь страшным его делает и то, что благодаря ложным знаниям
Он поддерживает, насколько может, мятеж доступными ему средствами, внушает заговорщикам опьяняющее чувство головокружения от собственного всесилия и готовится поддерживать их во всех несчастьях, которые грозят их движению со стороны верных правительству групп… Тем не менее, я далёк от того, чтобы отчаяться по поводу республики и верить, что это их движение победит правосудие. Когда тот враг, что не в ладу с благим началом
Так как я открыл вам слабые догадки, доступные мне до сих пор, обо всём том, что образует и направляет вражеские дьявольские интриги
Ле Жанье был так поражён деталями, предоставленными ему Елеазаром, остро почуяв, насколько же может быть полезен Республике этот достойный сын Земли Обетованной, что поспешил обнять его и, кинувшись ему на шею, сказал:
– Господин Елеазар, теперь нам нельзя расставаться! Вы делаетесь необходимы для спасения города, без колебаний заранее вижу вас его освободителем!.. Прошу вас от чистого сердца не иметь другого жилища, кроме моего дома. Я даже не хочу, чтобы вы возвращались к себе, подвергая себя риску: столько опасных бесчинств творится сейчас в городе! Пошлю в надёжном сопровождении за вашей семьёй и всем, что есть в вашем доме. Вы будете здесь жить как дома, по законам своей веры, и у вас будет полная свобода.
– Господин Ле Жанье, – ответил Елеазар, – я глубоко тронут вашей добротой, но полагаю, что в интересах того самого дела, для которого вы хотите меня использовать, разумно будет, что бы я не принял вашего предложения. Переезд и совместное проживание с вами, да и излишние связи ваши с человеком из моего народа в такое время откроют людям глаза на нашу общую задачу, да и она сама требует, чтобы мы избегали всего, что может быть заметно, насколько нас к этому не вынуждают обстоятельства. Так что позвольте мне остаться жить у себя. От того я не буду менее в вашем распоряжении всегда, когда вы будете нуждаться в моей помощи. Быть может, придёт время, когда мы сможем прилюдно раскрыть нашу связь. Что же до опасностей на улицах, которых вы для меня опасаетесь, то будьте покойны. С божьей помощью надеюсь, что ничего не со мной не приключится, как ничего не случилось, когда я пришёл к вам. Если бы я немного беспокоился, то не потерпел бы, чтобы меня сопровождала моя дочь – она утешение дней моих, да и вообще, как и вы, все свои устремления направляет она к истине. Да, господин Ле Жанье, когда ты счастлив тем, что боишься Бога – и только Его – то надёжно защищён от всех опасностей.
Не успел произнести эти слова Елеазар, как вокруг него образовалось подобие светлого облака, свойствами которого он мог управлять. Если бы он пожелал, то оно бы выделило его в самой огромной толпе людей. Это явление удивило и поразило Ле Жанье, для которого из-за этого Елеазар стал ещё ценнее.
Ле Жанье, и удивлённый и поражённый, тщетно захотел вновь уговорить Елеазара остаться при нём. Тот ушёл за своей дочерью, Рахилью, которую добродетельный Ле Жанье захотел увидеть. Он пришёл её поприветствовать с несказанным уважением и интересом. Она сердечно ответила на его вопросы, но более её душу занимала скорее радость увидеть Елеазара таким умиротворённым, ведь она представляла, сколько тревог могло быть от их с Ле Жанье встречи! После обмена любезностями Елеазар и Рахиль распростились с почтенным Ле Жанье и спокойно добрались к себе домой. Там, независимо от всяких дел по хозяйству, Рахиль, как то позволяли доступные ей средства, помогала отцу во всех его начинаниях, видимых или сокрытых, что он непрестанно осуществлял ради благого дела.
Ле Жанье готовился выехать на место сам, чтобы увидеть, как идут дела у бойцов из обеих враждующих армий, но вот двое из его людей, запыхавшиеся от спешки, вваливаются в его кабинет. Они объявляют, что всё потеряно! Осмелевшая из-за того, что бойцы Ле Жанье прилежно исполняют его приказ, запрещающий пролить даже каплю вражеской крови, армия мятежников рассеяла войско французов, сражающихся на стороне добра. Командующий собственной персоной был разоружён Зыконом, добровольцы не смогли справиться с его атаками и вынуждены были уступить врагу важную точку обороны, решавшую судьбу всей столицы – крытый хлебный рынок. Зыкон овладел им и отдал рынок на разграбление своим людям. Бойцам Ле Жанье оставалось одно из двух: или спасаться бегством или же увидеть себя поглощёнными пучиной смерти под руинами города…
Смелый и благородный Ле Жанье, душа которого была ещё полна словами, которые он услышал от Елеазара, ответил им с неподдельным хладнокровием:
– Даже когда дело было бы хуже, чем сейчас, я бы никак не решился идти тем путём, что вы мне предлагаете. Никогда не буду отчаиваться, рано или поздно увижу – добро победит! Раз опасность возрастает, то и нам нужно увеличить силы сопротивления. Ни минуты не колеблясь, мы должны собрать линейные войска1[88]. У нас есть, кроме того, надёжные люди, которые нас не покинут, на них я абсолютно полагаюсь.
Немедленно и без дальнейших объяснений Ле Жанье мчится к губернатору Парижа и командирам тех доблестных войск, которые выказали свою храбрость при Денене, Гвасталле и Фонтенуа2. В нескольких словах он им открывает, каково сейчас положение дел, хотя об этом они уже осведомлены благодаря всеобщим пересудам. Так же сильно он призывает их наладить жизнь их сограждан и произносит перед ними такую краткую торжественную речь:
Командиры дают Ле Жанье обещание, что выполнят всё, что от них требуется. Сразу же командующий отдаёт приказ – и вот регулярные войска собраны, и с офицерами во главе частей они идут в положенное место дислокации. По пути к ним присоединяется много добровольцев. Теперь у них, стыдящихся своего прежнего разгрома и воодушевлённых присутствием регулярных войск, на душе только одно – захватить у врага ту позицию, которую они были вынуждены оставить. Ле Жанье сам бы влился в ряды этих войск, если бы его должность не требовала являть своё присутствие везде, а не исполнять дело простого солдата. Ле Жанье появлялся везде, повсюду приносил с собой спокойствие, принадлежащее лишь добродетели, и, быть может, сам того не ведая, он нёс с собой и те благую силу, на которую ему раскрыл глаза Елеазар. Орудиями её становилось и сердце и дух Ле Жанье.
Едва только Зыкона предупреждают о грозящей опасности, как отважно собрав всю волю в кулак, он собирает вокруг себя офицеров своего войска и даёт им срочный недвусмысленный приказ начать оборону. Его воинственный дух воодушевляет войска. Напомнив им о недавней победе, он удваивает их бесстрашие, и ему нет нужды бросать свой маршальский жезл во вражеские ряды, как великому Конде1[89].
Но что окончательно придало Зыкону храбрости и отваги – это шпага, посланная ему
См. примечания к Песне двадцать шестой на стр. 381.
Зыкон, в руках у которого эта несравненная шпага, появляется перед регулярными войсками, готовыми к бою. Он надменнее, чем все львы Сахарской пустыни! Неумолимая власть этой шпаги мгновенно бросает на землю первую шеренгу его врагов… Но в тот миг, когда другие шеренги уже готовы были упасть, видится неслыханное чудо – это орудие, столь ужасное, само выпадает из рук Зыкона и падает к его ногам!
Отважный Урдек, здесь моя муза должна воздать тебе должное. Она признаёт, что это чудо обязано тебе, что благодаря тому, что ты живо проникся наставлениями мадам Арев, шпага Зыкона не вскружила тебе голову. Ты мог неотрывно смотреть на завораживающие формы шпаги так, чтобы она тебя не пронзила! Она согласна, что ты заслужил тем, что доверился этим добрым советам, доказательство их верности. Моя муза говорит, что теперь, в награду за это, дух твой не будет настроен так отрицательно к вещам, которые тебе не ведомы.
Мгновенно шеренги регулярных войск, ранее поверженные, дрожат от гнева. Проклятой шпагой овладевают со всей яростью, вызываемой и стыдом за собственное поражение и жаждой мести. Однако следуя приказу, полученному командующими частей, стараться не проливать вражеской крови, шпагу не обращают против самого неприятеля, удовлетворившись тем, что разламывают её на тысячу осколков. Вся армия объединяет усилия, подходя ближе и тесня мятежников.
Зыкон, обезоруженный, берёт саблю первого попавшегося солдата, но у неё нет свойств той шпаги, которую он только что потерял! Всё же природная храбрость Зыкона, в соединении со злостью и стыдом за только что с ним приключившееся, заставляют его обороняться так, как один только Леонид в Фермопилах3. Он рубит саблей с удвоенной силой, и если – лишь благодаря неслыханным возможностям некой оберегающей силы – он никого не убивает, всё равно любой его удар – победный. Но теснящих его врагов гораздо больше… Зыкон обессилен и вынужден оставить позицию, которую так славно защищал. Он отступает к улице Сен-Оноре4, а оттуда в пригород, но даже в самом отступлении он выказывает такой ум и такую отвагу, что для того, чтобы найти подобное, нам пришлось бы ещё раз возвратиться в античные времена и вспомнить отступление десяти тысяч греков и славу знаменитого Ксенофонта5.
Все восставшие во главе с Зыконом спасаются бегством. Его отступление и было тем, чего добивались регулярные войска, но бойцы всё равно следуют за ним по пятам, не давая ему отдыху – нет, они должны изгнать его из Парижа! Можно было увидеть, как колонны вражеских войск целыми толпами отступают по улицам города и пригородов, собираясь вместе в большую группу, направляющуюся в обширный, незанятый их неприятелем район. Жестянщики, учителя танцев, трубочисты, кучера, стихотворцы, всё в этой толпе ужасно смешалось. Они отступили к Песчаной равнине1[90], тому месту, куда храбрый Ле Жанье, как и те, кто кроме него был в этом войске, направлял свои шаги. Месту, одно имя которого значило немало, самой судьбой, без всякого сомнения, избранному для осуществления своих замыслов.
На Песчаной равнине отвага возвращается к мятежникам. Зыкон останавливается, вне себя от радости взирает он на нескрываемый боевой пыл всех своих людей. Тотчас он снова строит их в шеренги и устремляет с орлиной быстротой на регулярные войска. Те, видя отвагу бунтовщиков, с огромным трудом удерживаются в пределах новой позиции, которую не должны оставить, с присущей им неудержимостью налетают они на врага. Бьют плашмя и рукоятью шпаги, осыпают врага ударами ружейных прикладов, не давая ему продыху, теснят и валят их одного на другого, повергают неприятеля на землю целыми шеренгами.
Одно мгновение – и равнина покрылась телами поверженных врагов. Конечно, вся их орда теперь обречена была на истребление, и войне бы конец… Но в живых остались сухощавый мужчина и дама с большим общественным весом – силы судьбы породили этих страшных посланников божественного правосудия на горе столице и в наказание ей. Так что вопреки славным победам, которые, казалось, должны увенчать усилия регулярных войск, сейчас мы увидим, как поле боя так изменило свой вид, что и вообразить нельзя доказательство более ошеломительное и в то же время более внезапное того, как же переменчиво и неустойчиво всё в этом бренном мире!
Вот здесь, моя Муза, тебе должно затребовать принадлежащее тебе по праву и раскрыть все свои таланты. Дело идёт уже не о живописании бунтов, битв и войск в пыли сражений – глазам потомства нужно открыть дела столь необычайные, что никогда без твоей помощи дух человеческий и не помыслил бы о таком!
В тот самый миг, когда столкновение двух армий было наиболее ожесточённым, и смерть или, по меньшей мере, позор быть разбитым угрожает всем, неведомая сила вдруг поднимает в воздух поле битвы со всеми бойцами, которые там находятся. Пару секунд слышались крики ужаса и изумления, но вскоре они уже не доносились больше до слуха – потому ли что все бойцы были смертельно испуганы, или же потому что провалились в какую-то бездну
Можно было видеть, как из Солнца вышло подобие сероватой колонны огромной величины. Она беспрестанно мерно двигалась, словно бы вследствие землетрясения, при этом не отпуская от себя ни малейшей частицы образующей её субстанции. При том, что колонна была невообразимо широка, она уходила ввысь и терялась из виду. Из этой диковинной бездны исходили с грохотом сгустки пара, да так что и шум сам по себе, и сотрясения и взрывы её были зловещи и внушали страх, а все вместе они могли заставить окаменеть всё вокруг.
Ле Жанье, который успел уже приблизиться к месту действия, изумлён невиданным зрелищем. Он никак не может понять, что же это такое. Пару мгновений внимательно вглядывается в колонну, а затем устремляется в Париж, чтобы подготовить там новые средства обороны на случай, если это объявился новый враг, и в то же время, чтобы посоветоваться с Елеазаром, за которым сразу посылает. Он полагает, что для объяснения этой изумительной тайны лучшего человека, чем Елеазар, найти не сможет.
В атмосфере повального страха, внушённого всем душам этим явлением, люди любознательные, в распоряжении которых не было таких средств, как у Ле Жанье, не нашли ничего лучше, как обратиться к учёным, дабы получить разъяснения по поводу этого необычайного происшествия. Некоторые возвращаются в глубокой задумчивости. Они являются в Академию наук, и тот из них, на кого была возложена обязанность обратиться с торжественной речью, говорит:
– Чёрт?! – ответил президент Академии наук. – Если бы оно и вправду было так, то было бы уже не по нашей части! Но вы будьте покойны, мы сейчас комиссию назначим, и вы скоро узнаете, как поступить относительно всего того, что вас беспокоит.
И правда, вскоре после этого можно увидеть, как группа академиков отправляется в путь со всеми своими секстантами, октантами, астролябиями, ахроматическими линзами и прочими приспособлениями1[91]. Они прибывают ко входу в Песчаную равнину. Так как земля дрожала из-за ударов этой неведомой силы, наделавшей столько шума, академики держась на некотором расстоянии, направили на колонну свои приборы. Вот итоги такого рода операций:
Представители академии, у каждого из которых получился свой собственный результат измерений, всё-таки хотят сделать совместный отчёт для академии. Итак, они вынуждены перейти к обмену мнениями. Большинством голосов было решено, что высота колонны была 45952 туаза, 3 дюйма и 2 линии1[92], диаметр её был 3332 туаза, а образована колонна была ещё не застывшей вулканической лавой.
Учёные уже готовы были вернуться в Академию, чтобы составить там отчёт, когда они слышат, как из колонны доносится какой-то голос, которому мешали взрывы хохота, произносивший: «Ушлые, а, ушлые!». В растерянности наши академики возвращаются назад. Голос продолжает: «Ушлые, а, ушлые!», а затем замолкает. «Это эхо – заявляет один из представителей академии – Какой-то шутник в толпе возьмёт ради смеха, да и пустит такую речь, а эхо колонны её повторяет согласно законам тавтологии». Академики собираются продолжить свой путь. Словно окаменевшие, они снова останавливаются, когда слышат:
Как описать изумление, ужас, стыд и тревогу – всё, что происходило в душах и отражалось на лицах зрителей, и не только академиков! Все пали ничком на землю, а голос продолжил:
(Вот здесь парижане и вспомнили последние слова рассказа с мыса Горн, которые угрожали им быть закупоренными в бочку. Прежде чем произошло это неожиданное поглощение, они бы и не поняли смысла этих слов).
Зрители, которые уже приподняли головы, прислушиваясь и к словам Крокодила о его удивительном путешествии, услышав об «учёном курсе», поднялись во весь рост. Все внимали голосу, который продолжил свою речь так:
– Вселенной, которую вы видите, ещё не существовало, но уже был один огромный и красивый Крокодил – это был я – лишь бледным отраженьем
– Таким существованием Крокодил не удовлетворился. Он возжелал с помощью высшей химии осведомиться о тех вещах, что вошли в состав этого пространства, и он
Вскоре истечения
Испарения, объединяясь, обретали различные ступени тяжести и плотности и, таким образом, формировали различные виды сущностей (
В самом деле, неужто не говорит вам, господа, химия, что для того, чтобы создать стекло вначале нужно взять материалы, обратимые в стекло, а затем к ним необходимо добавить щелочные вещества, которые первым не присущи, ведь вы же берёте их не из тех тел, которые должны растворить, обращая в стекло? Итак, если все эти компоненты нужны для производства стекла, вы видите, что ряд вещей предшествовал образованию мироздания, согласно системе воззрений ваших знаменитых натурфилософов. Так что я абсолютно согласен с ними в том, что касается существования этих предшествующих начал, хотя в оценке природы начал мы и расходимся радикально.
Так что ваш знаменитый Бюффон более-менее солидарен со мной, когда думает, что спутники планет являются остаточными массами, образованными при распаде тела главной планеты, а сами планеты представляются итогом распада массы Солнца2. Ведь этим он хочет сказать, как раз то, о чём я только что объявил вам, а именно, что вся природа образована исключительно истечениями из тела первоначального Крокодила. Разве что одну поправку я внесу в его построения, а именно что сущности, образующие Вселенную, совсем не образуются одни за счёт распада других. Каждая из них – плод отдельного истечения, присущего ей именно. Рискуя быть самому обвинённым в плагиате, добавлю, что система Бюффона не оригинальна, он мог, если хотел, взять её и у других философов, ибо она, с небольшими моими коррективами, по-немецки стала достоянием общественности в 1682 г. в Амстердаме3. Заявляя это, я не погрешу против истины, как и тот, кто, в то время породив на свет это открытие, высказался на мой счёт довольно зло4.
– Система мироздания, образованная представленным только что путём, остаётся в рамках собственных границ и закономерностей. Ведь
Здесь оратор остановил на миг свою речь, а потом добавил, как бы с сожалением1[94]:
– Неведомый голос обязывает меня сказать вам, что это-то движение – всеобщее вращение – и является причиной того, что природа словно бы погружена в сон
С самого начала этой речи все слушатели захотели спастись бегством – мало кто из высокомерия, большинство из страха – но некая сверхъестественная сила удерживала их на месте против их воли. Под ногами их словно бы работал всасывающий насос, который, втягивая воздух, прикреплял их ноги к земле, мешая им двинуться с места. Когда услышали они это примечательное объяснение мироустройства, в собрании послышался сильный гул, особенно среди академиков, давно привыкших вещи видеть в ином свете. Однако та же сила, которая заставляла их стоять на месте, удачно смогла и заставить их замолчать. Всасывающий насос расширил своё действие через артерии и нервы слушателей вплоть до их ртов – всасывая внутрь воздух, она так хорошо закрыла их губы, что они не могли ни раскрыть рот, ни произнести ни единого слова. Было как в некоторых школах, где слушатели обречены в молчании внимать преподавателям, а те могут сколько угодно повторять свой урок с кафедры. Итак, в своё удовольствие оратор продолжил:
– Наряду с этими основополагающими природными началами были и классы иных существ, произведённые частными истечениями, исходившими из тела этого огромного Крокодила. Эти истечения приняли разный характер и проявились в разных формах. Так как некоторые из них носили в себе часть жизни
Ваши учёные и не подозревают, чем они обязаны движению этого лёгкого воздуха, которое не может быть заключено в металле, ибо металл, как вы видите, слишком просто расплавится от жара серы. Это тот воздух, что, как следствие, несётся всегда на север, где главные истечения, восходящие вверх подобно огню, устроили возвышение в виде полюса. Они же ответственны и за то, что большая часть Земли находится в северном, а не южном полушарии. Этот же воздух в силу указанных обстоятельств является настоящей причиной того, что стрелка компаса направлена к Северному полюсу, ведь воздух и огонь подобны, но не моё дело раскрывать вашим учёным эти секреты.
Все эти частные уплотнения
Когда был установлен этот новый порядок вещей, я был в положении сравнительно всесильного правителя своего небольшого царства. Тем не менее, я немедленно стал желать играть иную роль, о чём мне нет необходимости вам говорить, ибо вы сами такое повторяете каждый день2. Однако некий могущественный дух, без сомнения, связанный с той сферой мыслей, которой я более не пользовался в своё удовольствие, обнаружил мой замысел, страшась, как бы те расстройства, причиной которых был я в области первоначальной гармонии, не пошли дальше. Он начал с того, что разрушил ту округлую форму, которую я принял, изменив свой вид и которая обеспечивала всю мою силу. Затем же – прошу вас, не упустите это из виду – хвост мой он прикрепил гайкой под одной из самых высоких пирамид Египта. Он сам специально выстроил её из гранитных глыб, порождённых моими собственными истечениями. От гайки, к которой он прицепил мой хвост, отходили четыре ответвления, каждое из которых тянулось до внешних сторон пирамиды, и крепко держало её основание. Если подкопаться под пирамиды, то можно понять, почему, несмотря на перенесённые ими и переносимые сейчас сотрясения, они всё же сохраняют свою первоначальную ориентацию на четыре стороны света.
Приковав меня так, этот дух, разрушивший мою округлую форму, оставил мне свободу перемещаться, с помощью того, что осталось от моего тела, во все части земного шара и во всех направлениях, но под категорическим условием. Весь людской род, как и род благих духов, будет препятствовать мне в моих предприятиях. Он
Такою ценой я имею возможность проходить все глубины Земли, вытягиваться по собственному желанию во все пределы земного шара и даже за них, и даже стягиваться до размера пятнадцати-двадцати шагов, как обычный крокодил. Наконец, хотя мой хвост и надёжно закреплён под пирамидой, я могу крутиться подобно праще и разными своими оборотами охватывать все вселенские пределы и обстановки
Эта возможность двигаться, которую я сохранил, несмотря на то, что я прикован под великой пирамидой, и на борьбу с благими духами, которую я переношу, является причиной, почему никогда, ни во времена Геродота, ни Страбона, ни господина Майе4 не получилось измерить точно размеры этой великой массы земного тела, что я стремлюсь поддерживать в непрестанном движении. Это же и причина столь различных выводов академиков, которые теперь пожелали подвергнуть меня исследованию.
– Это не единственная трудность, с которой вашим учёным предстоит столкнуться на избранном ими научном пути. Ведь я воспользовался своими правами в отношении наук так же удачно, как и в других доступных мне предметах. Когда я учредил свою власть, то принял делегацию всех наук, которые испросили у меня возможность совершенствовать для каждой свои дары внутри моего царства. Охотно я дал им на то разрешение, но поставив им обязательное условие, которое посчитал необходимым для поддержания своей славы и власти. Итак, математической науке я сказал, что позволил бы ей исчислять, взвешивать и измерять на всём просторе своих владений, но с тем условием, что бы она оставила на хранение в моих архивах
Физике я сказал, что она сможет рассуждать о формах сущего и заниматься тем, каким образом и с помощью чего они существуют и действуют, но с тем условием, что в моих архивах она оставит
Химия сказал я: «ты только что услышала, что я сообщил физике». Невозможно познать,
Астрономии я сказал, что она могла бы развлекаться составлением альманаха всех телесных тел, и даже вычерчиванием всех внешних закономерностей их движения. Но в том, что касается опорной точки, вокруг которой они обращаются, в том, что касается моих прав относительно их, я ей открыто запрещаю говорить об этом – эта тайна должна остаться в моих архивах.
Ботанике я сказал, что оставлю ей право в деталях уточнять её системы классификации растений по их внешнему виду, полам, плодам, чашечкам, листам и родам, но я воспрещаю ей единственную истинную классификацию, то есть основанную на их
Медицине я сказал, что предоставляю ей заботу о здоровье людей, но ей нужно будет оставить в моих архивах столь важный секрет исправления
Музыке я сказал, что даю ей широчайший простор изображать
Грамматике я сказал, что у меня нет ни разрешения, которое я могу ей дать, ни пределов, чтобы ей предписать, ведь настоящая тайна её не может быть сдана на хранение в мои архивы, принадлежа другому хозяину, а не мне. Так как архивы
Живописи я сказал, что ей будет дана свобода передать все предметы, телесные ли или нравственные, которые представятся её кисти, но она будет вынуждена оставить в моих архивах тайну живых красок и, по этой причине, и тайну создания живых картин, как и тех, что глазам являют истинный свет…
Поэзии я сказал, что у неё будет право выражать по своему выбору всё, что есть наиболее возвышенного, но она будет вынуждена создавать
Наконец, сказал я истории, что я соглашаюсь, чтобы она собрала дела людские, но для себя я сберегаю знание о тайных параграфах всеобщего социального договора
Затем я поставил всем наукам в целом одно обязательное условие, а именно, что в живой стихии (
На этих словах все науки, смущённые, ушли вон, почти безмолвно жалуясь на те ограничения, которым я их подверг. Однако, несмотря на все предпринятые ими усилия получить более широкие привилегии
Да, и вправду, есть несколько особых наук, которых в делегации совсем не было. Им мне предписать было нечего, ибо они не посчитали нужным ничего у меня просить3. Но если и подумали эти науки, что могут обойтись без меня, то я по этой причине имею ещё больше причин питать к ним недоверие. Нередко желали они мне препятствовать в моих замыслах. К счастью, моя бдительность до сих пор поддерживала в силе мои права, и, надеюсь, будет их ещё сильнее поддерживать в будущем.
Слушатели силой насоса были намертво глухи и прикованы к месту. Их число даже увеличилось тогда благодаря толпе любопытствующих, которым нетерпение узнать, что же там происходит и что стало с академической комиссией, привело на место. Но по мере того, как любопытствующие приближались к ареалу действия насоса, наряду с другими они захватывались в плен и вынуждены были оставаться на месте, не говоря ни слова.
Голос не прервался на этом и так продолжил свои поучения:
– Вот и дошёл я до истории человечества. Теперь вам надлежит узнать, что нынешнее моё царство не ограничивается только наделом природным и научным, но включает также и тот, что относится к человеческому роду. Всё-таки признаюсь, что происхождение людей меня чуть беспокоит, до сих пор не смог я догадаться, откуда же они появляются… Однако мне хватает того, что я распоряжаюсь ими, так как они позволяют мне забирать их права сами.
Первым делом, которое я предпринял своей властью в их отношении, лишь только они ступили в моё царство, было засунуть им голову под крыло – этот образ вы можете понять. Но осуществив это, я оставил им пользование ногами, руками и языком. Так как использование мозга я оставил за собой, то им нужно сильно исхитриться, если говорят, ходят и двигают конечностями как-либо по иному, но не по моей воле. Ежедневно я использую людей для осуществления собственных замыслов, я их держу в настоящем забытье
– Прежде чем начать кругосветное путешествие, я заметил, что люди пытались приоткрыть глаза и выйти из того положения, куда я их вверг. Потому взял я, сколько уместилось в четыре лапы и в пасть, высушенного нильского ила – он ведь настоящая сода1[98] – образующего египетскую землю. Благодаря тому, что она прекрасно растворима, у неё есть свойство, если бросить небольшое её количество в воздух, затемнять атмосферу на большом протяжении, однако, затемняя глаза телесные, она обладает свойство делать то же самое и с душами и с воображением людским. Прежде чем отправиться в путь, начал я с того, что внушил египтянам такое преклонение перед животными (ведь я был одним из них), что жители предпочли бы съесть самих себя, чем священных животных, как вам об этом повествует Диодор2. После этого мне было несложно установить в Африке и иных местах почитание фетишей
Первый мой визит был в Китай. Узнав, что великий дух ранее сообщил людям этого края величественные познания, я вознамерился отправиться туда, чтобы часть их забрать, если это в моих силах, дабы также расширить свою власть по всей Земле. По пути пересёк, то под землёй, то на её поверхности всю Аравию, Персию, Серику4, Тартарию5 и Тибет – весь путь я вытягивался в длину как хотел, но от пирамиды всё равно отцепиться не мог. Подобными волнообразными движениями я и образовал на всём Земном шаре долины, горные цепи и водные бассейны. И вот почему на земном теле не увидишь ни единой прямой линии.
Китайцев я нашёл всемерно наслаждающимися множеством знаний
Обратился я, собственно, к одному из самых известных последователей Фо8. Неотступно преследовал его некоторое время. Я пообещал и имя и славу его закрепить за величайшими событиями, которые будут происходить вплоть до конца света, если только он возжелает сообщить мне некоторые из своих тайн, а кое-каким моим дать ход в своей стране. Он тешил себя надеждой, которую явил я его мысленному взору во всей красе, и был сражён тем, что обещания свои я подкреплял доказательствами – обмен между нами обоими вскоре состоялся. Тогда, снабжённый важными познаниями Фо – я в них нуждался и немного видоизменил, примешав к ним кое-что ещё
Для начала одну лапу я простёр до Японии. Предложил своё довольствие Дайри9, и тот – спасибо египетской земле – нашёл его лучше, чем то, что принадлежало Фо, лучше того, которым до сих пор питался. С помощью кое-каких скромных тайн, которые я в свою очередь от него получил, я сделал его солнечным императором10, и с тех самых пор ни он и ни его потомки никогда не покидают свой дворец ночью, при свете Луны, боясь унизить себя
После краткого посещения северных краёв, где Один12 позволил мне вырвать ему один глаз при условии, что я сделаю величайшим пророком его страны, я продолжил свой путь вокруг земли, начав с её окраин, чтобы охватить её всю. Я озаботился тем, что достиг все крайние точки земного шара. Должны существовать в природе страшные мысы, и тот штормовой (
Когда моё путешествие по краям Земли подошло к концу, я вплотную подошёл к внутренним районам Азии. Там заключил я соглашение со знаменитой Семирамидой14. Согласно условиям его, отдавая ряд должностей в своём храме Баала15 кое-каким моим помощникам, ей суждено было наслаждаться всею славой, что отметила её царствование. Через ханаанейский род ввёл я в обращение книги, и тот не преминул распространить их у своих соседей. Вкус к рассуждениям и диспутам я привил брахманам и буддийским монахам, достопочтенному Ламе я дал высшее положение у азиатов, в будущем пообещал изобилие золота Великому Моголу, а индийцам немедленно выдал величественные родословные титулы. Всё это в обмен на учение Фо, которому я во всех этих краях намеренно придавал туманный вид
Воспламенив едва ли не всю Азию этими учениями, я вернулся в Египет, чтобы обновить свой багаж землёй этой страны, но в первую очередь дать там ход решительным действиям знаменитого Сезотриса16. Многое о нём было включено в тайное соглашение, которое я заключил ещё в Китае. Недвусмысленно я дал понять это Сезострису. Он же не преминул отдать всех людей, кого я вручил власти его меча, на заклание собственному воинственному духу. Именно благодаря тому, что я принял скромное участие в его подвигах, они и предстали
Затем последовало моё путешествие в Грецию, где во время царского праздника, устраиваемого прекрасной Еленой, в её кубок я капнул одну капельку крови Париса, насыщенной этим двойственным духом – такова причина Троянской войны17. Ничуть не удивляйтесь, что конец Елены был трагическим, как и несчастной Поликсены18 – обе они были частью моего соглашения с Сезострисом.
Последовал ряд следующих моих предприятий, в результате которых я вернулся в Ассирию, чтобы утвердить там основополагающую эпоху человеческой истории, сокрушив империю Сарданапала19. Притом я спешил одну лапу свою протянуть до Рима, дабы учредить там тот воинственный народ, которому надлежало, согласно и моим замыслам и присущей мне необходимости быть в постоянном движении, однажды поглотить Грецию и часть Азии. Немного потрудился я над тем, чтобы заставить римский народ пройти путь от незатейливой и скромной простоты царя Аррунта20, кому охраной служила разве что пара псов, до роскоши нероновой и доми-циановой…21 Но благодаря своему нильскому илу, я заставил сей люд испытать столько превратностей
Всё-таки получил я малость по рукам от рода людского и добрых духов22, когда зародились республики, беззаботной жизни духи с людьми мне не дали и в Греции, где дарования, внушавшие мне наибольший страх, вошли в кладовую личности Пифагора. Но я принял меры, чтобы всё, что снизошло от Пифагора, немного утратило свой вид. Так, Пифагор имел мудрость и в уме и сердце, но последователь его Сократ23 ею обладал уже в гораздо большей мере в сердце, чем в уме, и дело всё время шло по нисходящей. Ученик Сократа, знаменитый Платон, мудрость имел больше в уме, чем в сердце24, а его ученик, Аристотель, ею владел скорее в памяти, чем в сердце и уме. А царственный ученик того, Александр25, мудростью располагал только в животе и на острие меча26. Там-то и была она мне потребна, чтобы послать его в Ассирию попромотать богатое наследство Кира27.
Во время этих приготовлений, последствия которых, пусть и отдалённые, не могли заставить себя ждать, я совершил очень короткое путешествие в Египет, чтобы с армией Кам-биза, затерянной в пустыне, поступить так же, как только что с вашими двумя. Вот почему историки так никогда и не смогли узнать, что же с ними стало28.
Во время пути своего я прошёл почти под всей площадью острова Эвбея, где вызвал землетрясение достаточно мощное, чтобы поглотить город Аталанту29. Оно было лишь слабой репетицией тех, что я задумывал в иные эпохи и особенно того, которое случилось уже в ваш век в провинции Шэньси30, где я разрушил множество городов, играя там в шары с горами, такие уж заметные мои движения по природе!
Я спешил возвратиться в Рим, чтобы сеять его распри с Карфагеном, Испанией, Грецией, Малой Азией и Иудеей. Вы более чем достаточно осведомлены на сей счёт, мне нет необходимости описывать вам эти события. На удачи свои мне нечего жаловаться. Благодаря Тарквиниям31, Аппию32, Марию, Сулле33, Цинне34, Помпею35, Цезарю, Тиберию и Калигуле я достаточно взволновал римский народ и извне и изнутри, чтобы заставить его немного заплатить за то зло, что он причинил другим. Во время одного из своих поездок, я прошёл под землёй около Неаполя, где поджёг множество подземных горючих веществ, так как двигался очень быстро. Взрыв их разразился извержением Везувия, и они поглотили Помпею, Геркуланум, Стабию и другие города36. Рим я не мог возбудить иначе, чем с помощью буйных фигур37
Итак, пресытившись им, отправился я в северные края, где одноглазый Один мне очень послужил, весь Север возбудив к мятежу против тех самых римлян, которых сделал я словно бы царями Вселенной. Готы, вандалы, скифы, гунны, ломбарды, герулы.38 Подчинились побуждению
Пока приводил я так в движение Запад, Восток становился слишком спокоен силой добрых духов, внёсших туда мир и спокойствие. Мне нужно было устремиться туда, чтобы пробудить его от этого сна. Сразу же отправился я в Аравию. Там, благодаря небрежности тех.
в лице Магомета я нашёл человека по своему вкусу и подходящего для осуществления моих замыслов. Я побудил его проповедовать ударами сабли, славно задумав, как противостоять тем.
и следственно тем…
– Ведь у Магомета было три глаза, учитывая, что для того чтобы лучше утвердить его в принятом решении, я дал ему тот, от которого Один избавился.
Вот как случилось, что силою своей и своих последователей он так скоро далеко расширил завоевания свои в Азии и Европе и был даже близок к тому, чтобы подчинить все северные народы, которые я спустил с поводка
Местью моей были Крестовые походы. Мне легко было увидеть их на деле, но не смог бы я их измыслить. Выгадал я от них достаточно, чтобы Запад пострадал: благодаря неравнодушию Элеоноры Гиеньской к Саладину, ценой их для Европы стало в общей сложности около трёх миллионов жизней41.
В это же время едва ли меньше жизней в жертву мне приносил Чингисхан в Азии, ведь я быстро перенёс на него те чары, которые возложил на Магомета, не так уж преуспевшего на Западе. И это именно я с помощью одной дозы этих чар поставил яблоко раздора между Неаполем и Венгрией, а вдобавок и Неаполем и Арагоном – того самого раздора, где мой представитель
Вскоре после того заключил я соглашение с Чекко д’Асколи43, где посвятил его в большую часть различных тайн, собранных мною за время моих путешествий. Он же мне взамен пообещал с предельным усердием и прилежанием упражнять ту силу воздействия на звёзды
Благодаря его-то влиянию затем и сослужили мне вновь службу народы восточные захватом Византии и острова Родос. Они даже стали угрожать уже в Вене последним образам Христа, упразднив, в конце концов, первую римскую империю44. Благодаря тому же влиянию Чекко д’Асколи и в том же пятнадцатом веке я сделал так, что португальцы открыли мыс Доброй Надежды, Колумб отправился в Америку, и власть Испании я грандиозно расширил. Европу очаровал я книгопечатанием, давно и хорошо известным мне из общения с моим китайцем, хотя я обещал ему, что до наступления этой эпохи пользоваться им не буду. Этот подарок, сделанный мной людям, приносит мне больше чем порох, который я им преподнёс в предыдущем веке. Ведь тому, кто первым поспешит воспользоваться печатным станком и принадлежит право показать всё, что он знает, и на свет божий явить все свои тайны! А я-то очень люблю узнавать тайны людские с тех пор, как сам потерял те, которыми обладал благодаря собственной природе.
Не без основания выбрал я именно пятнадцатый век, чтобы Вселенной предложить все свои чудеса. И не с меньшим основанием избрал я царствование Людовика XV, чтобы придя сюда, собственной персоной показаться на берегах Сены. Всё это из-за мельницы времени, которую я хочу сохранить. Но в какую бы эпоху не дарил бы я своих подарков, я прилежно слежу за тем, чтобы ничего подобного не отдавать во временное пользование без «хороших» процентов
Я бы стал действовать против собственных интересов, если бы заранее объяснил, что же за это «хорошие» проценты, которые я, в конце концов, требую со всех тех, кому благоволю. Я вам сказал об этом достаточно, доверительно сообщив, что приобретаю от книгопечатания. Что же до пороха и всех тех разрушительных изобретений, которыми пользуются люди, они имеют цель, как минимум, настолько же для меня выгодную, но в земной жизни она понята быть не может. Ведь всего ключа к этой головоломке нет и у утверждавших, что убийства и сражения являются следствием той ожесточённо-жгучей жажды
В свершениях различного рода мне всячески благоволила судьба в течение самого продолжительного царствования из всех французских королей49. Благодаря ему, Европа долго была в огне на полях сражений – здесь средством был
В нынешнее царствование порох получил чуть меньше применения, но вот книги обрели
Дабы отплатить таким людям за их доверие ко мне и покорность, я и отдаю их во власть этих разнообразных обезображенных
Я уже готовлю для своих друзей новые вознаграждения для той поры, когда у них найду я ещё большее содействие своим предприятиям, ведь я действовать могу лишь с помощью того, что они отдают мне сами!53 Я же сделаю так, что с помощью магнетизма и сомнамбулизма54 они изыщут тайны столь поразительные, что, в конце концов, смогут занять моё место, и я смогу привольнее прохаживаться по другим своим делам55. Я так славно их одурманю
Однажды я заставлю учёных сказать, что вода не является элементом, так как они превращают её в пар. Как будто бы кусок льда не является твёрдым осязаемым телом, потому что его можно превратить в воду, и как будто бы, хоть когда-нибудь они были удостоены исследования
Напротив, заставлю я их сказать, что сера является простой субстанцией, раз они не могут выяснить, что её образует58. Вот один из самых ловких трюков, который я могу сыграть с ними: ведь если я смогу их убедить, что сера проста и неделима, надо будет, чтобы и меня они посчитали простым, ведь сера и я – мы друг другу тождественны!
Я сделаю я так, что они изыщут один новый секрет для размножения рода людского. К сожалению, прекрасный пол никак к нему не приспособится, ведь следуя таким путём, он должен будет нести все его издержки!59
В души им я такого понамешаю… Чтобы были среди них те, кто не верит ни во что, и кто, тем не менее, ходит за советом к колдунам и гадалкам на картах!
Великому мореплавателю я внушу мысль стать посвящённым в обряды гавайских аборигенов, и это приведёт его к тому, чтобы быть съеденным этими людоедами, ведь с
Геометров я утвержу в давнишней их мысли, что корни суть степени с дробным показателем. Как будто бы
Я заставлю в некоторых головах родиться мысль об устройстве по всей Франции отличных научных школ и сделать единым ход всеобщего образования – мысль, весьма удобную для моих замыслов62. Но, берегись, та рука, что изловчится бросить камень в лицо Голиафу! А прежде всего, пусть поостерегутся те денежные неустойки, что, быть может, принудят такое устроение попридержать! Ай-ай, да без этих проблем, сколько бы плодов собрал я с этой одушевлённой «Энциклопедии», которая, беспрерывно плодясь, шаг за шагом распространила бы власть мою по всей Земле!63
Но грядёт время, когда я буду щедро вознаграждён за все убытки. Рождение разума уже на подходе, вскоре расцветёт он пышным цветом, а ведь этим люди будут обязаны
То ли потому что у Крокодила были сторонники среди слушателей, то ли это само по себе подействовало магическое очарование его слов, но и впрямь среди зрителей послышалось, как повторяют эти последние фразы: «Да здравствует Крокодил! Честь и слава Крокодилу!». Можно было видеть даже, как кое-кто из присутствующих склонился, словно бы чтобы почтить Крокодила, перед которым вдруг возник огромный алтарь. В то же время взорам присутствующих явила себя голова ещё более громадная, появившаяся на вершине Крокодила, то есть той колеблющейся колонны, которая приковала к себе все взгляды, откуда и исходили все эти речи. Голова эта была красивой на вид, и внешне пропорции лица были правильными. На лбу её были написаны слова:
И всё же, с помощью именно этого призрака всеобщих наук Крокодил и надеялся обрести самые высокие почести! Но не успела поверх него взгромоздиться эта голова, как потеряла она и красоту свою и правильные черты лица, а сам Крокодил вскоре увидел, что надежды его улетучились. Дело в том, что в воздухе тотчас же возникла перед ним маленькая девочка, которой было на вид около семи лет – кто-то потом подумал, что это была сама мадам Арев, но в ином обличье. Кто бы то ни был, юный ребёнок держал во рту золотую трубочку, через которую семь раз подул на ту голову на колонне. С каждым разом голова, казалось, уменьшалась в размерах, и с каждым же дуновением её снижалась и высота алтаря, до тех пор, когда ребёнок дунул седьмой раз, и от головы больше ничего не осталось, а алтарь стал так приземлён, что его уже невозможно было рассмотреть.
Как же описать изумление парижан при рассказе о стольких чудесах? И всё же они бы скорее предались восхищению, если бы страх оставил в покое их смелость, а голод – желудки.
Но так как ревнивая жажда академической славы в душе представителей Академии одерживает верх над всеми напастями, они спешат составить свой отчёт для собрания. Каждый член комиссии подпрыгивает на месте, внимая научной системе Крокодила и объяснениям, столь отличным от тех, которые им преподавали до сих пор. Четверть часа проходит в молчании, пока ещё все души учёных в затруднении и замешательстве, теперь же дело доходит до того, чтобы высказаться вслух, и звучит голос Президента Академии, собирающего мнения членов комиссии:
Положено в томах порыться нам, там, где пылища гуще,
Каждый член академической комиссии вскакивает с места и быстро удирает, чтобы навести справки в публичных и специализированных библиотеках. Никогда в жизни дух исследования не воспламенял их так рьяно, ибо никогда ранее не представлялась им такая настоятельная необходимость в подобном разыскании.
И вправду, казнь поразила сразу все книги. И какая казнь! Нет, это были совсем не крысы, которые книги грызли, или истребивший их огонь с неба. И совсем не тьма, скрывшая их из виду, и не воды Красного моря, их затопившие…2 Это была какая-то расклеивающая влажность
Также может заставить поверить в подобное то, что в это самое время вдруг во всех местах, где находились эти учёные, появилось некоторое число женщин, с виду похожих на нянек или кормилиц. Появились они все сразу с ложками в руках, при этом никто не знал, откуда они пришли и каким образом туда проникли. Сразу же, зачерпнув этой сероватой каши ложкой, они подносят её ко рту каждого из учёных!
Те же, несомненно, поражённые той же магической силой, забывают о цели своего прихода, аппетит занимает у них место страстей научных – при виде этого мягкого серого теста, которое им предлагают кормилицы, они с прожорливой жадностью бросаются на него. Перестают поглощать они его, только когда им сыты по самые уши, а кормилицы удалились.
Вот тогда-то и выяснилось, каков же был замысел злого духа, обрушившего на книги такую великую напасть. Когда они потеряли прежнюю форму – смешалось их содержимое – смешалось точно так же всё и в умах учёных, которые только что накормились той кашей! Они покинули библиотеки с такой сумятицей и в мыслях и на языке, что Вавилонская башня в сравнении с ней была ясна как день. Говорили они одновременно, притом каждый – обо всех науках разом!
Ладно бы это наказание ограничилось лишь столицей… Но то же самое было и во всей прилегающей местности – да что ж это я говорю – по всей Франции, за исключением одного учёного кабинета, какого – это будет нам известно в должное время и должном месте. Наказание это распространялось не только на книги уже существующие, но и на те, которых ещё не было, ибо воздействовало на все материалы, способные нашу мысль передать потомству. В распоряжении наших учёных не было больше ни одного листа бумаги, на котором они могли бы написать даже какой-нибудь простой эскизик.
Муза, многоведающая Муза, есть ли картины, какие бы не было в твоих силах для нас набросать, если бы пожелала ты пустить сейчас в ход свой карандаш? Изобразила бы ты великий переворот во Франции, невосполнимую потерю всех генеалогий, уничтожение всех трактатов по политике, всех свидетельств, написанных беззаветной любовью, всех договоров, исторических анналов наших предков, хранилищ религиозных истин, всего того, чьё место заняло разве что невежество и суеверие… Да, в конце концов, и всех душ людских, оставленных во власти жуткой тьмы, какой-то неопределённости, худшей чем небытие – и всё это лишь потому, что у них больше нет бумаги!
Но о стольких делах имеешь ты нам рассказать, что не можешь развлекаться долгим живописанием этих картин, подобно тому художнику, у которого в распоряжении была бы целая уйма времени. Но хотя бы на миг окуни́ кисти свои в самые живые цвета, дабы изобразить для нас то событие, что тебе представится самым ярким.
Можно было видеть, как один из членов комиссии, направленный Академией, в спешке прибывает на место. То ли ткани его мозга были возбудимее
– Господа, причёска императора Коммода, если обратиться к тому её описанию, которое оставил нам Лампридий, была вещью удивительнейшей на свете1[101]. Её-то поэт Оссиан всегда хранил в душе, когда воспевал золотистые кудри прекрасных каледонок3. Ведь дифференциал тангенса угла равен дифференциалу этого угла, поделённого на квадрат его косинуса2. Потому как, если даже вы нас пошлёте на Песчаную равнину собрать сведения о явлении, которое люди, без сомнения, назовут чудом, то ведь оттого не меньше к месе и парамесе должна будет добавлена парагога-просламбаноменос4, как нас тому учит «Малый Альбер»5.
– Выступающий, вернитесь к теме! – вмешался председатель собрания.
– Да, господа, простому и невежественному народу оставим право звать чудом те вещи, которые он не в состоянии понять – он совсем не сроднился с науками, в отличие от нас. В отличие от нас, он не был вскормлен с самой колыбели детским книжным питанием, а «Бог никого не любит, кроме живущего с премудростью»6, как говорил Соломон. Эти профаны свою жизнь проводят слишком далеко от наших священных алтарей, чтобы иметь хоть какой-нибудь доступ к истине. Для нас же, кто дни и ночи коротает при дворе её, нет ничего, что бы затруднительно должно было объяснить.
Даже не прибегая к учёным коллекциям аббата Муратори7 и святого отца Монфокона8, неужели нет у нас надёжного свидетеля – целого Тевтонского ордена9 и грамматики Ресто10? Разве не известно нам, что логарифм от всех чисел, кроме единицы, имеет бесконечное множество воображаемых значений, так как
Науки математические являются тем знанием, что не проникает в пределы цельной и коренной нашей сущности
Всё-таки в таких обстоятельствах нам не нужно отрицать факты, как иногда бывает в нашей учёной среде, когда не знаем мы, как выйти из затруднительной ситуации. Да, согласимся же, что две армии были проглочены, что показалась жуткая на вид колонна, и поглотила всех бойцов, что послышался странный голос, да согласимся даже, если это необходимо, что животное, о котором идёт речь, это настоящий крокодил. Человек в жизни земной, может ли он верить и исполнять свой долг, если на миг оказывается лишён помощи дара пророческого (
Какой же убыток от этого выйдет и славе нашей и нашим познаниям? Нам верно было сказано, что обсуждали лишь наружность
– Выступающий, вы путаетесь в датах, идите далее.
– Мы славно смогли обойтись без «Тайной философии» Корнелия Агриппы20, чтобы людей научить тому, как существуют вещи на самом деле. И без того мы дали им такое множество объяснений всех явлений природы, и так упростили науки, что:
Но, господа, наставляя людей в этом вопросе, мы ведь ни в коей мере не лишили себя права к свету знания прошлого, уже пролитому нами на вещи, добавить будущий. Ничто не мешает нам согласиться с тем, что вещи могут существовать и
И вправду неплохо выразился наш коллега Фрере, сказав, что все представления божественного и религиозного порядка происходят разве что из призраков нашего воображения22 – ведь он посмотрел лишь на верхнюю и внешнюю часть древа. Там, естественно, находятся только зыбкие листья, непрестанно приводимые в движение всеми ветрами. Но если бы он посмотрел в нижнюю часть древа, вглубь его, то, что бы мы ни говорили, там бы обнаружил он лишь
Ведь в точных науках, узнав лишь три измерения куба, мы уже можем представить себе следующие. Они являются ничем иным, как развитием первых, но мысли нашей являют иной порядок бытия и новый кладезь задач для ума. Да и к тому же, неужто не является несомненной истиной то, что следствие может быть приписано различным причинам?
Но что это я говорю? Как же нам поверить истине? Мы же не верим душе человеческой, а она здесь, в земном мире
К примеру, если землетрясения мы приписываем то сжатому подземному воздуху, то сильному воздействию вод, то атмосферному электричеству, разве это препятствует тому, чтобы мы могли приписать их некому инородному телу, живому или нет, которое скользило бы по земным щелям? Нам неизвестны все до конца животные, мы даже не знаем, почему самым многочисленным семейством бабочек являются пяденицы, ведущие ночной образ жизни. Неизвестны мы сами себе, ведь человеческая душа, не в силах которой перестать быть бессмертной, всё же превратилась в бабочку-пяденицу, и то, что дневное беспокойство её снедает, более доказывает то, как низко она пала (
– Вернитесь к теме, выступающий, к теме!
– Что же касается этой примечательной особенности, способности растянуться от Египта до Парижа, сообразно сообщённому нам тем голосом, который мы слышали, то высказаться определённо
Возвращаюсь к теме. Ведь это теперь просто как детская азбука: «б» и «а» – «ба», «б» и «е» – «бе», «б» и «и» – «би», «б» и «о» – «бо», «б» и «у» – «бу»: ба, бе, би, бо, бу. Несомненно, до того, как нам стал известен ластик, мы бы посмеялись над теми, кто бы нам описал его
Придёт время, и мы увидим, что в химии формиаты, бом-биаты и пруссиаты40 входят в число составных солей, тридцати пяти по числу образующих их кислот. Однако мы немного поспешили все тела составить из кристаллических молекул на основе солей, ведь эти вещества или составляющие являются лишь твёрдыми остатками. Природе же был бы нужен только текучий поток
Мы знаем, что царства живой природы связаны друг с другом. И не только царства, но и все части этих царств соприкасаются друг с другом, отличаясь друг от друга лишь неуловимыми для нас степенями
Не более оправданы и поиски ключа к египетским иероглифам у Геродота54. Самые учёные наши натуралисты не знают, почему лепестки цветов вообще не имеют зелёного цвета, а ведь он является цветом ожидания, а не цветом победы. Вот почему нам нужно согласиться с мудрыми проводниками
Так что я ничего нахожу в области физики, что бы противоречило возможности Крокодила, которого мы лицезрели, растянуться от Египта до Парижа. Я даже не знаю, отчего мы не смогли бы это продемонстрировать расчётами? Совсем недавно я видел у одного коллекционера кусочек резинового ластика в форме лошадки, три или четыре дюйма длиной. Вытягивая шею этой лошадки, у него получалось растянуть её на целый фут, при этом не повредив. Мы же знаем теперь, что Крокодил длины почти необъятной, по сравнению с лошадкой длиной в три дюйма.
– Выступающий, выступающий!62 Держите себя в руках!
– Итак, если мы не отрицаем, что Крокодил способен расширить собственную растяжимость до необъятной длины, в сравнении с той, до которой вытягивали резиновую лошадку, то сразу же находим пропорцию. Соотношение резиновой лошадки в рядовом, не удлинённом состоянии с Крокодилом в
Но всё это не мешает науке быть никчёмной и пустой, как небытие. Сказал пророк Исайя: «мудрость мудрецов его погибнет, и разума у разумных его не станет»63. Так что в том, что касается науки, мы можем считать себя ловкими рыцарями её ордена, занятыми исключительно сокрытием собственного убожества. Если бы мы только знали, почему константа является неизменной величиной, а растения вновь поглощают из почвы соль, которую мы в них находим!
Так что даже если то, что нам сообщил Крокодил по поводу происхождения мира, и правда, сопряжено с некоторыми сложностями, согласимся же, что наши рассуждения не особенно неприступнее
Как же часто случалось тем, кто поднялся вверх на воздушном шаре думать, что раз тело их вознеслось до небес, то и дух обрёл славу – искать иное средство достигнуть божества (
Мы и вправду знаем благодаря достоверным опытам, что воздух живёт в воде, а одна капля её содержит безграничное множество живых существ. Воспользуемся же этим наблюдением, посмотрим на него в глобальной перспективе
– Вернитесь к теме!
– Признаю, что более всего меня удивило в числе явленных нам Крокодилом чудес то, что мы услышали, как он разговаривает. Но ведь завесы, которыми укрывается природа, быть может, подняты
Ведь мы чем-то похожи на крыс, которые поселяются в храмах, и, попивая там масло из лампад, лишают те возможности распространить свой свет. А потом мы говорим, что отчётливо не видим.68
Речь, если верить самым прытким
Не для того ли именно, чтобы Куперен играл «Испанские фолии»73, Фердинанд с Изабеллой и изгоняли мавров из Гранады?74 Если бы в нашем распоряжении не было бы такого средства решить этот сложный вопрос, быть может, в ещё большем затруднении мы бы находились, допытываясь, каким же образом Крокодил способен был говорить с нами о науках и истории, что он осуществил на деле. А ещё одной клавиши на речевом органе неужто не достаточно, чтобы то самое чудо сделать так же не выходящим за рамки природных законов, как и другие?
И правдиво сказанное нам неизвестным философом: нужно совместить ручьи, вытекающие из нашего собственного родника
Но вы то, господа, вам небезызвестно, что всё, происходящее во Вселенной, должно иметь и касательство до всех творений, населяющих её, и влияние на них, ведь они свидетели этих событий. И отношение это и связи стучат по органическим клавишам, образующим гортань различных существ, производя на них действие согласно структуре этих клавиш и тому воздействию, которое они испытывают.
Как указывает Евсевий Кесарийский, имамы, у которых нет столько глаз, сколько у Аргуса75, не хотят принимать никаких предосторожностей против чумы76. Их жадность и дала начало в их среде безбожной доктрине предопределения, а для турецкого клира стала она земельной рентой, той, что во время чумы становится сущей тонтиной77.
Всем вам известно, что дуя в охотничий рог, мы изменяем звуки, уменьшая или увеличивая количество воздуха, выходящего из наших уст, ускоряя его или замедляя его. В то же время в органе разнообразие звуков проистекает, напротив, от множества труб его, тогда как поступающий туда воздух неизменен. Нужно ли было ради этого вводить в основополагающие законы музыки учение о прогрессиях арифметических, тогда как во всех явлениях природы есть лишь геометрические? Вместо того, чтобы отмерять звук, как это делают учёные, разве не стоило бы им скорее научить нас тому,
А ведь дымящаяся от тепла свежей крови голова де Колиньи после того, как была коронована на олимпийских играх…
Возвращаюсь к теме. Если оставаться в пределах нашего собственного естества, неужто мы не видим, что всё окружающее нас, всё нас поражающее заставляет срываться с наших уст слова и выражения,
Довольно нам уже это скрывать, господа! Вопреки тому перерождению
Оставим в стороне затруднительный вопрос, смог ли этот Крокодил прожить столь долго, что был свидетелем всех событий древней истории, как и то, что он смог, учитывая присущую ему стремительность, перемещаться по своему желанию во все уголки Земли. Ведь вопреки афоризмам Гиппократа80 и «Патологии» Гаубиуса81, можно заметить, что шпанская мушка предстаёт скарабеем там, где воздух, находящийся выше, более сжатый. Здесь и можно было бы найти причину, почему она так сильно воздействует на мочевой пузырь82.
Действительно, в чём же проблема? В том, что раз Крокодил по природе своей снабжён большим числом словесных «органических клавиш», чем другие животные, то и должно было по ним «выстукивать» то, что он видел вокруг себя? Почитайте Баррэма83, и будете отталкиваясь от своего дохода знать, что сегодня поедите. Или в том, что благодаря своей природной игре, клавиши должны были сделать звуки сродным этим событиям, а Крокодил таким образом смог бы из своей памяти снова передать их, нам, тем, кто их только что услышал?
Я мог бы прибегнуть к помощи законов распространения эха, чтобы объяснить этот феномен, к «основному басу» знаменитого Рамо84, к исследованиям господина Пау об американских индейцах…85 Публицистам, которые, рассуждая о человеческом обществе, никак не дойдут до его сути, я мог бы доказать, что началось оно не на основе материальных, телесных нужд, как нас тому учат. Только попав в чуждое положение
Однажды станет известно, что водород и углерод, соединившись и пройдя через ткани растений, заключая в себе щёлочи, кислоты и кислород, образуют битумы, масла и смолы. Благодаря воздействию тепла и ряда оксидов мне нет необходимости предполагать существование некого скрытого посредника
В конце концов, существуем мы лишь постольку, поскольку бессмертная истина заставляет нас жадно вдыхать субстанцию её бытия, а значит, более не можем утверждать, что нам некуда устремиться, чтобы выявить её свет. Ведь если мы не в силах уловить его, то упрекать в этом можем лишь собственную лень и гордыню. Настанет день, настанет, и мы узнаем о существовании ещё одной планеты87, и тогда мы посмеёмся сами над собой, над своим стремлением всё пощупать своими руками – открытие состоится только в ту эпоху, хотя мы, сами того не зная, уже прожили под её властью! По правде говоря, звёзды – прекрасные орудия для нас. Мы умеем их очень хорошо описывать, но не умеем ими пользоваться, ведь нам даже неведомо, созданы ли они, чтобы мы их употребили в дело!
Есть ещё один вопрос, который, быть может, вам, господа, не даёт покоя – тот, что касается предназначения пирамид. Признаю, что физика ни в коей мере не объясняет нам, как же они могли быть построены так, чтобы пригвоздить хвост Крокодила в Египте. Но ведь без собрания Фабрициуса88 и двухтомной «История Камбрейской лиги» аббата Дюбо89, мы бы до сих пор довольно мало знали о античности, точно так же без «Трудов и дней» Гесиода90 и «Хроники» Георгия Синкелла91, дополненной астрономическими расчётами, едва ли бы и сегодня знали, что щитовник мужской – лекарство против кишечного червя92. Нужно ли допускать – а этому будет нас учить однажды знаменитый профессор – что египетские владыки организовали возведение пирамид, чтобы укрыться там от Солнца и пользоваться ими как зонтиками?93 Делу не поможет, и если у кого-то возникнет предположение, что эти здания когда-то служили фараонам кабинетами естественной истории, а несколько ускользнувших во время их уборки крокодилов устроили там гнездо и укоренили свой род, в конце концов, обретя божественные почести, как о том можно судить по религии Сабиев94. Итак, не останавливаясь подробно на объяснении, которое ничего не может нам сообщить нового, я скорее склонен думать, что Крокодил сохранил тогда для нас язык аллегорий, согласно вкусу тех народов, к которым совершил свои путешествия. Не стоит нам себя ставить перед необходимостью уточнить смысл этой аллегории до тех пор, пока не получим разъяснений на сей счёт.
Подытоживая, скажу, что раз все существа зиждутся на собственном корне, из него произрастая, то в именно росте этого корня и должны состоять их чаяния на своё развитие. Так говорит Бальтазар Грасиан в своём «Благоразумном»95. Если же корень не осуществляет в нас этот процесс, процесс роста познаний
– Выступающий, сформулируйте свои выводы по теме.
– В итоге всех этих соображений моё мнение состоит в том, что можем мы разве что восхищаться поразительными пророчествами Крокодила. Если бы он мог покинуть Египет и чуть уменьшиться в объёме, чтобы иметь возможность жить среди нас, нельзя бы было не предоставить ему первое же освободившееся место в наших учёных академиях. Вот чем я руководствуюсь.
Крокодил предложил нам ещё одну физическую теорию Вселенной, одного этого достаточно, чтобы быть в Академии наук! Он дал нам новое объяснение предназначения египетских пирамид, и это законная область знаний для Академии надписей и изящных искусств. Наконец, он озвучил рассуждения, подобных которым мы никогда не слышали, неужто этого не достаточно, чтобы c заслуженным признанием и славой ему появиться в составе Французской академии?
Заметьте, господа, в особенности то, что он ни разу не произнёс эти слова, которые у нас вошли в обиход в стародавние времена, ведь мы говорим:
Слушатели всерьёз подумали, что оратор захотел просто посмеяться над ними, зря потратив их время, и были близки к тому, чтобы обойтись с ним весьма жестоко, как вдруг снова появились те служанки и кормилицы, которые ранее показались во множестве библиотек. В руках у них были те же полные ложки учёной каши, и пришли они, чтобы дать эту еду всем членам Академии. На короткое время это отвлекло их внимание. Затем, приняв серьёзный вид, академики стали вслух обсуждать выводы своего коллеги. Голоса разделились поровну. Головы учёных вздымаются, умы закипают, обсуждение проходит необычайно ожесточённо. В них разжигается пламя тех научных построений, которые они поглотили, а сила, обретённая ими благодаря этому съедобному подкреплению, увлекает их к вершинам одержимости наукой, неслыханным доселе в этом святилище разума. Наконец, после этих громких эпизодов обсуждения переходят к голосованию, но вдруг зал заседаний оказывается полон мельчайшей пылью, застилающей глаза присутствующих. Те не понимают, где находятся, поднимаются с мест, хотят скорым шагом покинуть это мрачное место, но сталкиваются друг с другом, валятся с ног и не знают, как же выйти из этого пугающего положения.
А происшествие это обязано той же самой каше, которой наполнились животы академиков. Жар их обсуждения заставил испариться всю влагу с неё, превратив её в их желудках в маленькие зёрнышки наподобие песка.
То, что они в пылу дискуссии сами возбудили себя, привело маленькие зёрнышки в движение и выгнало их наружу через испарину, притом стремительная скорость этого перехода сделала их ещё разрежённее, сразу же выбросив в воздух. Вот почему пыль эта была столь тонка и почему, появившись внезапно, привела наших почтенных учёных в такое затруднение.
Но всё то были напрасные жалобы! Нужно было учёным почувствовать, какова же власть тьмы
Тьма продлилась двадцать пять с половиной минут1[102], и вот благая, но справедливая рука, действовавшая под присмотром Общества Независимых, возжелала употребить свои средства на то, чтобы несчастным академикам вернуть зрение. Но за дело она взялась таким образом, что самолюбию учёных хвалиться при таком исходе было особенно нечем. Она сделала так, что все эти зёрнышки твёрдой пыли, наполнявшие зал заседаний, собрались в небольшие четырёхугольные пирамиды, поднявшиеся над полом, притом, что четыре их внешних поверхности не смотрели на четыре стороны света, как у пирамид египетских. Эти образования (
Эта же благая рука, напротив, дала кружиться в воздухе в виде тонких истечений
Свет распространился по залу заседаний. Однако это ни в коей мере не развеяло внутреннее раздражение, которое испытало «учёное нутро» (
Людей простых неотступно преследует голод, а слова учёных их совсем не утешают. Они жаждут, в конце концов, узнать виновника своих несчастий! Нет, скорее просто выместить на нём свою злобу, ведь имя его – не тайна. Толпой народ устремляется к дому чиновника, который окружают. Дверь вышибают, и люди заходят внутрь. И что же они там видят?
Но блаженство хозяина вскоре омрачено настигающими его шумными налётами непрошеных гостей. Одни бьют стёкла и мебель, другие набрасываются на еду, стоящую на столе, и бегут рыскать по всему дому, не припасено ли где-то ещё провизии. Самые же буйные преследуют хозяина жилища, который спасается как можно скорее и ускользает от них через окно, выходящее на маленький дворик позади дома, так что обнаружить местонахождение владельца преследователи уже не могут.
Страх преследует главного проверяющего повсюду, каждый миг ему чудится, что весь Париж вооружился против него. Он вынужден вообще отказаться от выхода из дома в светлое время суток, и никто не знает, что с ним стало с тех пор.
Охваченные яростью восставшие, видя, что лишились своей добычи, принимают решение отомстить за хозяина самому дому. Похитив оттуда все запасы продовольствия, они поджигают каждый этаж, и уходят, жалея о том, что не могли бросить управляющего в огонь. Вскоре на эту должность был назначен новый человек, но слишком далеко зашли те беды, которые его предшественник успел навлечь на Париж, чтобы для исцеления хватило такого посредственного лекарства. Нужны были средства более мощные, дабы сдержать те могущественные силы, которые выводили на сцену враги общественного порядка.
Добродетельный Ле Жанье, теперь пора раскрыть для тебя причины этих необыкновенных событий, которые не уняли ни нужду, ни голод в нашем отечестве, напротив, только погружая его всё больше и больше в пучину страданий и мучая его гнетущим страхом. Дорогой твоему сердцу достойный муж Елеазар уже на пороге. Как и ты, он сокрушается об ужасном положении дел в столице и о том, сколь же никчёмно оказалось всё, предпринятое академиками, хотя он и питал по этому поводу определённые надежды. Своей дочери Рахили, оставшейся дома, Елеазар дал наказ, не пренебрегая ничем, помогать ему в том необычном деле, которое он собирается предпринять, а главное быть спокойной на его счёт. Елеазар явился к тебе, Ле Жанье, как всегда, безмятежным.
– Будьте здесь желанным гостем, – сказал ему Ле Жанье. – Вы единственный, кто может меня утешить и просветить по поводу происходящего. Надеюсь, пришло время, когда вы не откажете мне в помощи.
– Я вышел из дома с этим намерением, – ответил Елеазар, – и, узнав с помощью привычных своих методов о вашей беде, не ждал приказа, чтобы явиться. Наберитесь веры в успех и отваги. «Чего страшится нечестивый, то и постигнет его, а желание праведников исполнится»1[103]. Ведь «кто сеет ветер, тот пожнёт бурю»2. Ибо «кто сеет правду, пожнёт милость»3. Вы видите, я не обманул вас, когда сказал, что этот шум, поднявшийся из-за Крокодила, совсем не был столь несущественным. Всё, что вы видели сами и всё, что общественное мнение довело до вашего сведения, с тех пор, как вы покинули само место действия, должно убедить вас, что во всём этом глубоко скрыты великие тайны. Они постепенно получат развитие. На сегодняшний день довольствуйтесь знанием того, что Крокодил – существо
Но не стоит опережать время. Опустите мизинец на мгновение в эту шкатулку и вдохните немного пыли, которая к нему пристанет. Потом вы ею воспользуетесь иным путём. Я могу приподнимать для вас завесу лишь постепенно.
Ле Жанье подчинился. На одну минуту Елеазар погружается в размышления в углу комнаты, а потом говорит Ле Жанье:
– Теперь смотрите на пламя свечи, которую я только что зажёг без вашего ведома. Что вы видите?
– Что-то довольно странное. Я вижу там, как движется множество фигур, немного похоже на театр теней.
– Сосредоточьте своё внимание на них, следите за их движениями внимательно и точно передавайте мне всё, что предстаёт вашему взору.
Изумлённый до глубины души, Ле Жанье, набравшись смелости, даёт Елеазару самый достоверный отчёт обо всём том, что замечает в пламени свечи.
– Вначале вижу на полу, в глубине какого-то тёмного кабинета, чугунный сосуд в одну пядь шириной. В глубине этого кабинета, освещённого лишь пламенем камина, вижу трёх лиц, одетых в длинные чёрные одежды. Мне кажется, одного из этих троих я знаю. Это именно та влиятельная дама, о которой мы уже говорили с вами. Она чрезвычайно взволнована, непрестанно ходит туда-сюда, в её глазах видится гнев и злоба. Сдаётся мне, что вижу ещё и того высокого сухощавого мужчину, которого она вызвала из Египта. Вроде бы он лучше владеет собой, но видно, что чем-то огорчён, и вид у него печальный. Что же до третьего субъекта, не имею ни малейшего понятия, кто это может быть. Он смугл, и мне кажется, что он на службе у этих двоих. В руке у него таз и кувшин вроде бы для того, чтобы они умылись. И правда, вот они моют руки. Но вода заставляет исходить из их рук очень чёрный дым, и я вижу, как в нём загораются маленькие языки пламени. Дым распространяет вокруг сильный запах серы. Этот «домашний слуга» выливает воду в чугунный сосуд, стоящий в центре, который вода наполняет на две трети. Третий субъект выходит из кабинета. А те двое наших знакомых, оставшиеся в одиночестве, садятся, похоже, для того, чтобы переговорить.
См. примечания к Песне сорок шестой на стр. 412.
– Слушайте внимательно, что они говорят, – прервал его Елеазар, – и записывайте за ними. У вас есть для этого всё необходимое, так как своим присутствием я предохранил ваш кабинет от кары, постигшей библиотеки. Вам будет несложно, говорить они будут не быстрее, чем я того захочу, буду их специально останавливать после каждой фразы. Вот сейчас высокий сухощавый мужчина заговорит.
Ле Жанье берёт бумагу и перо. Он чётко следует указаниям Елеазара и так записывает речь высокого сухощавого мужчины, обращённую к влиятельной женщине:
– Вы видите, я совсем невесел, да и душа полнится весьма неприятными мыслями. И это в то время, когда мне так необходимо вполне владеть собой, дабы провести в жизнь то дело, которое нас объединяет!.. Немыслимо, что творится во мне последние несколько мгновений… Иногда я жалел о той жизни, которую вёл с юности, но так сильно никогда – сожаление гложет душу. Как, должно быть, счастливы и спокойны те, кто не в пример мне не пренебрегли возможностями продвинуться дорогою истины! Моя мать, родом из Коптоса, всю душу отдала тому, чтобы я в жизни неизменно шёл путём благим и добрым, и у неё были для того большие возможности, чем у очень многих матерей. Она обладала наиболее возвышенными познаниями, редчайшими достоинствами и самыми необыкновенными дарованиями, так что была мила и дорога всем, кто был с ней знаком. Всяческими путями она непрестанно побуждала меня следовать её дорогой. Она даже призналась мне, что следует заветам одного общества
Влиятельная женщина, нахмурив брови, говорит ему:
– Вот это вот всё
Со стороны двери раздаётся свист, слышится громовой голос. Не давая ответить собеседнику, он обращается к сухощавому мужчине, и в этом голосе слышится гнев:
– Египтянин! Египтянин! Вы что же, забываете о клятвах, данных нашему общему господину? И о тех удивительных дарах, которые были вам предоставлены благодаря этому соглашению? И о множестве своих достижений? О тех невыразимых привилегиях, которые вас ожидают? Вы что же не помните, в конце концов, что если не сдержите своё обещание вскоре, то и
Голос замолкает. Влиятельная женщина, изумлённая, пытается выяснить источник голоса. Ле Жанье он также неизвестен, но он держит себя в руках и продолжает:
– Я вижу, как к сухощавому мужчине возвращаются душевные силы. Гордыня, страсть к успеху и угрозу делают своё дело. В глазах его играет огонь, он поворачивается к влиятельной женщине и говорит ей:
– Прошу прощения за свою слабость. Я был не в себе, когда жаловался на судьбу так, как только что перед вами. Я даже не помнил обо всех тех великих делах, которые мы уже осуществили. Они обещают нам ещё столько блистательных побед! Да, да! Я ведь неплохо исполнил то, что на меня возлагалось, и вы не пожалели о силах, потраченных на то, чтобы меня вызвать из Египта. Министр, ваш смертельный враг, донельзя унижен, и он глубоко завяз в проблемах худшего рода! Мятеж, да такой, когда люди решительно идут на баррикады
Обращаясь к Елеазару, Ле Жанье говорит:
– Ой, что же это я вижу рядом с двумя собеседниками! Двух писарей, зависших в воздухе у их уст. Один из них записывает по мере того, как говорит сухощавый мужчина, другой же пребывает вблизи влиятельной женщины, перо он держит в руке, но ничего не пишет.
– Так как вы, господин Ле Жанье, видите это чудо, о котором мне, может, и не стоило бы ещё c вами беседовать, то я не могу отказать вам в его объяснении. Каждый из нас также имеет вблизи себя стенограф, верно записывающий не только всё, что мы говорим, но и также и то, что мы делаем, представляя самый точный отчёт об этом. Эти стенографы везде следуют за нами до самого гроба. Они нам представляют истории нашей жизни (
Среди этих доказательств отдельное место занимают те, что служат для обвинения людей легкомысленных, которые опрометчиво устремились в погоню за чудесами и удивительными делами, но не усмотревших в глубине их подлинный источник, скорее, чтобы питать собственное невежественное любопытство, чем в поисках истины, идущей путями куда более простыми. Истинная же наука всем обязана
Тем не менее, те стенографы, которые вы, господин Ле Жанье, видите, это не более чем просто знак, который возжелала избрать истина, в том порядке вещей, где вы живёте и где есть место и этим писцам. Ведь эти самые хроники жизни, как вы увидите позднее, и имеют более простой вид, чем эти летающие «писцы», и простираются дальше, чем вам сейчас явлено. Пока же, давайте продолжим нашу работу. Высокий сухощавый мужчина, речь которого прервалась вашим вопросом, её сейчас продолжит. Записывайте:
«Совсем не только сегодняшнего дня дело – то, что мне нужно обезопасить себя от способностей Елеазара. Прежде чем начать ту работу, что должна принести ему смерть, мне нужно вам рассказать, сколь же немало есть вещей в моей жизни, из-за которых я могу посетовать на него, и за которые хотел бы с ним рассчитаться. На этих табличках с гравировками я собрал все те разы, когда Елеазар надо мной посмеялся. Они изображены в виде эмблем, которые я вам объясню.
Вот эта эмблема – это голова Медузы Горгоны, которая окаменела сама, по вине дротика, изготовленного из ясеневой ветви. Некоторое время тому назад алжирский бей возжелал использовать меня в тайном предприятии, направленном против крупного феодала. Обещано мне было огромное состояние. Я употребил в дело все силы, которые представило в моё распоряжение магическое искусство, но Елеазар сделал так, что удар этот не состоялся. Алжирский бей остался недоволен и, думая, что я его обманул, вместо богатства, на которое я надеялся, дал мне триста ударов палкой по пяткам. Не сразу я понял, что это тот самый иудей боролся со мной столь успешно. Осведомился я об этом, только когда один из моих доверенных людей принёс мне ясеневую стрелу. Она прошла сквозь его тело, когда он был на пути к осуществлению замысла против крупного феодала – сам он не видел никого. На стреле было написано имя Елеазара, и она была наполовину покрыта неведомой мне растительной пылью, состав которой я так и не смог узнать.
Вторая картина являет золотую клетку посреди тюрьмы. Могущественный феодал в государстве Великих Моголов успел уже принести немало жертв для сохранения своего значительного богатства, зарытого в ближайшем лесу. Один его жадный соперник принёс жертв ещё больше, и таким образом, казалось, обеспечил себе обладание сокровищем. Тот могущественный феодал прибег к моей помощи, чтобы навсегда сделаться владельцем этого богатства, благодаря установлению над ним “надёжной охраны”. Я приезжаю, обхожу лес, прихожу на место, где зарыт клад, и начинаю разбираться. Зову двух самых верных своих слуг, чтобы поставить их часовыми над кладом, но в тот самый момент, когда они готовятся приступить к своим обязанностям, на месте клада возникает огромная пропасть. Я немедленно силами своего противника получаю удар словно бы дубиной, и сразу же чувствую, как с невероятной скоростью погружаюсь в эту пропасть, ужас которой невозможно описать. Тотчас я обнаруживаю, что заключён в золотую клетку вместе с могольским феодалом. Помню, что мы сильно измучились от голода, а нам снова и снова повторяли эти слова:
Третья эмблема, которую вы видите, это чашка горячего шоколада. Я сделал так, что её выпил знаменитый итальянский правитель, и она стала причиной его смертельного недуга. На этот раз уже наука моего врага была стороной потерпевшей. Но едва успел я исполнить свою задачу, как уже были у меня явные доказательства того, что он всеми силами стремится отомстить. Могу вам сказать, что с тех самых пор ни одного дня не было, чтобы я не замечал, как он меня неотступно преследует. Только что Елеазар дал мне ярчайшее тому свидетельство в ходе приключения с книжной кашей. Это была шутка, пущенная мной в ход по приказу свыше, чтобы посмеяться над учёными академиками. Под прикрытием её я претворял свои планы в жизнь. Но этот ужасный иудей оказался ловчее меня. Он заметил, что я очень старался живописать учёным академикам их заблуждения и невежество, но ещё больше пытался их
Все иные эмблемы также являются свидетельствами его ожесточения против меня. Если бы не сила моего искусства, я бы давно уже погиб. Есть у меня на свете друзья, которым также есть отчего сетовать на Елеазара! В Африке обнаружил я тех, кто обвиняли его, что он свёл на нет силу их идолов. Арабы наши громогласно заявляют, что это самый грозный враг всех геомантических предприятий, какого они когда-либо встречали. Но в первую очередь обижены на него иудеи. Ведь тем из них, кто занимается тайными науками, оказывается такое противодействие в их делах, что они почти ни в чём не в силах достигнуть успеха! Я даже видел в Венеции знаменитого раввина, вынужденного всецело оставить этот оккультный и алчный путь
Вы прекрасно знаете: того, что мы использовали во всех предыдущих наших делах, недостаточно для противостояния нашему врагу. Все эти вещи будут мне необходимы, чтобы по-прежнему сопротивляться ему, ведь Елеазар может атаковать мои предприятия со всех сторон. Но кроме этих компонентов, орудия разве что защитного, нужны мне и те, что служат наступательными, чтобы прямо напасть на Елеазара. Итак, вот что я заранее приготовил. Железный наконечник копья, растворённый в соке колоцинта, три головы аспидов, настоянные на отваре кипариса, пять мозолей, вырванных у живой лисы, сажа из камина, где запекали падуб и крапиву, грязь с головы иудея-караима, которой не касались в продолжение двух последних четвертей лунного цикла…1[105] Наконец, копоть из трубки христианина, отрёкшегося от своей веры. Однако хотя все эти ингредиенты и необходимы для исполнения моего замысла, сам я из них ничего не смогу добыть. Я вынужден был воспользоваться тайнами своего искусства, чтобы получить необходимую мне помощь. С их помощью я смог добиться поддержки одного доброго друга, который вскоре все свои силы пустит в дело ради воплощения моих пожеланий. С этим добрым другом вы пока ещё не знакомы, хотя он нередко появлялся в вашем присутствии, это его голос только что вернул мне отвагу, а вас немного изумил. Знайте, что это один могущественный дух, который, как и все они, способен принимать ту форму, какую посчитает нужным. Это он отличился во время совещания у мыса Горн под именем духа Эфиопии. В конце концов, ведь нужно вам это сказать, он тот самый человек, что только что дал нам умыть руки. Подобная предварительная аккуратность обязательно необходима в тех делах, которые мы предпринимаем. Я отвёл этого духа в сторону, чтобы приготовить вас к его появлению под иным обличьем. Вам нужно приготовиться – вы увидите, как он сейчас предстанет».
– Вот он является, – говорит Ле Жанье Елеазару, – в боевом облачении. Большая сабля у него в правой руке, а в левой два чёрных прута.
– Внимательно следите за всем, что происходит, – отвечает Елеазар, – и держите меня в курсе этого. Это наше «занятие» имеет первостепенной целью ваше обучение. Вот почему я могу себе позволить не смотреть на эту работу самому. Сохраняю себя для той поры, когда буду должен исполнить иную роль.
– «Воин» начинает с того, что приветствует высокого сухощавого мужчину и влиятельную женщину с помощью сабли, поднимая её вверх. Каждому из них он даёт по чёрному пруту. Сейчас он погружает саблю в чугунный сосуд и возвращается вглубь кабинета уже без неё. Двое остальных поступают так же со своими чёрными прутами. Все трое садятся. Господин Елеазар, чудо дивное! Я вижу, как в углу кабинета всходит множество всякого рода растений, которые стеблями проходят рядом с чугунным сосудом. Они захватывающе прекрасны! Но в сосуде возникает словно бы масса червей, которые кидаются на эти растения и прицепляются к ним по мере того, как те проходят рядом с сосудом. Вижу, как растения иссыхают, уже пройдя рядом с ним! Вижу множество животных, появляющихся из того же угла кабинета, откуда и растения, они бросаются на них, чтобы покормиться ими. Но ещё большее число всевозможных насекомых на моих глазах выходит из вазы и бросается на животных и страшно мучают их. Наконец, вижу, как из того же угла комнаты выходит величественной красоты лев, направляющийся к чугунному сосуду. Кажется, что трое действующих лиц уснули и не замечают всего происходящего. Лев топчет лапами червей и насекомых, выходящих из сосуда. Цветы снова обретают прежние красивые цвета, а животные – покой. Лев берёт саблю и два прута, которые находятся в сосуде, разрывает на тысячу кусочков и бросает в огонь. Он снова у сосуда, который на моих глазах увеличивается в объёме до размера ванны, но он всё равно полон на две трети. Снова чудо! Лев берёт одного из уснувших людей, и вот, окунает его головой вниз в эту ванну. Второго берёт и тоже погружает туда. Так он поступает и с третьим. Все трое ни в коей мере не очнулись, пусть лев их и перенёс таким образом. Они вообще не двигаются в этой ванне, как бы я того ожидал, учитывая, что они головой в воде, вкус которой и качества, должно быть, так отвратительны!
– Я ненадолго задержу ряд этих чудес, – сказал Елеазар, – ведь они служат вашему обучению, и нужно дать небольшое пояснение по поводу тех необыкновенных вещей, которые вы только что увидели.
Самой первой вашей мыслью будет, что эти растения и животные, испорченные и погубленные насекомыми, являют вам то прискорбное положение, в котором находятся всякого рода науки. Ответственна за это власть
И вот одновременный крик множества голосов, но откуда они исходят не видно:
Минуту Ле Жанье и Елеазар пребывают погружёнными в свои мысли, они растроганы до глубины души, а затем Елеазар продолжает, говоря:
– Эти знамения имеют смысл, ещё более непосредственно относящийся к нашему врагу. Они изображают многочисленные войсковые подразделения
Когда у нас будет больше времени, мы займёмся такого рода изысканиями. Я дам вам рассмотреть и познать скрытые соответствия (
Что же до этих трёх уснувших людей, не пробудившихся, когда лев их перенёс с места на место, не двигающихся, даже будучи погружёнными в грязную воду, они вам изображают, какова же степень ослепления тех, кто предаются ложным наукам
– И правда, – сказал Ле Жанье, – всё кажется мне пребывающим в том же положении, что и раньше. Животные, растения, лев и насекомые… всё испарилось. Сосуд такой же, как и был, а трое наших знакомых сидят на стульях.
– Слушайте внимательно, «воин» сейчас будет говорить с сухощавым мужчиной.
Ле Жанье подчиняется и воспроизводит на бумаге то, что слышит:
«В канализационный тоннель под улицей Монмартр1[107] я бросил весь тот дурман, который вы приказали мне собрать для нашего предприятия против Елеазара. Тоннель проходит недалеко от его дома. Не сомневаюсь, что благодаря заклинаниям, которые я присовокупил к этим снадобьям, дом Елеазара очень скоро взорвётся, но чтобы точно обеспечить успех нашего грандиозного плана, поставить под угрозу саму жизнь нашего врага, вот что нам нужно сделать. Сабля моя (как и два ваших прута) достаточно настоялась в воде сосуда, и теперь доведена до должной степени загрязнения
– Вижу, как «воин» снова берёт в руки саблю, – сказал Ле Жанье, – и направляется к камину. Двое других берут пруты и следуют за ними. На острие сабли он захватывает уголь из огня и идёт бросить его в воду сосуда. Опять возвращается к камину и забирает второй уголь её остриём, опять приносит его к сосуду с водой. То же самое делает третий раз, два его компаньона неотступно следуют за ним, и так до седьмого раза. Каждый раз, когда он бросает уголь в воду, сосуд вдруг сильно содрогается. На седьмом угле дрожь его так сильна, что три сообщника, кажется, торжествуют.
– Сейчас, – сказал «воин», – можем считать себя твёрдо уверенными в собственной победе. Да можем самого Крокодила привести, чтобы он сожрал останки Елеазара и так славно заставил его исчезнуть бесследно, что бы никто не смог отыскать его труп, ни докопаться до причины его смерти. Сомнений нет, Елеазар только что скончался!
– Господин Елеазар, – сказал Ле Жанье, – я вижу, что вы чувствуете себя неплохо, вопреки их уверенности в вашей смерти, такой, как они предполагали. И предугадаю, что нам не стоит страшиться появления Крокодила.
– Мне приятно видеть, что вы спокойны, – ответил Елеазар. – В действительности, божественная мудрость, заботящаяся о нас с вами, опирается на фундамент замысла надёжного и незыблемого. Так что она в тысячу раз устойчивее этих обычных твердынь, которые не могут не существовать без самозванства
Не успел Елеазар произнести эти слова, как Ле Жанье кричит:
– Я слышу его! Слышу, как он быстро движется! Наконец мы с ним расправимся.
– Да, – ответил Елеазар, – и чтобы доказать вам, что бояться нам нечего, и этим необыкновенным феноменом я могу управлять по своему желанию, предупреждаю вас заранее, что сам Крокодил вообще не покажется, вы только услышите, как он говорит. Будьте и далее внимательны, сообщайте обо всём, что видите, дабы я выбирал тот или иной путь действия согласно обстоятельствам.
Ле Жанье продолжает:
– Три этих лица, кажется, беспокойно и нетерпеливо ждут Крокодила, которого пока нет. Вот они глотают кусочек золы, кружатся на месте как дервиши, а затем внимательно слушают [эти слова Крокодила]:
«Я КРОК… КРОК… КРОК… КРОКОДИЛ КОГО ВЫ ВЫ… ВЫ… ВЫ… ВЫЗВАЛИ НЕ МОГУ ПО. ПО. ПО. ПОКАЗАТЬСЯ КТО-ТО МНЕ МЕ. МЕ. МЕ. МЕШАЕТ МНЕ ДАЖЕ СЛО. СЛО. СЛО. СЛОЖНО ДВИГАТЬ ЯЗЫКОМ У МЕНЯ БЫЛО МНО. МНО. МНО. МНОГО ЧТО ВАМ СКАЗАТЬ НО НЕ МОГУ ЗА… ЗА… ЗА. ЗАКОНЧИТЬ ДО. ДО. ДО. ДОБРОГО ВЕЧЕРА».
Пожелав доброго вечера трём этим товарищам, Крокодил нагнал ветер, который задул пламя в камине, так что больше Ле Жанье ничего не видел. Также он распространил зловонный запах, заразивший всех троих. В доме Крокодил вызвал такое сотрясение, что он наполовину разрушился. Двое из трёх сообщников, обнаружив себя погребёнными под его обломками, с огромным трудом нашли спасение из столь опасной ситуации. Что же до третьего, который был духом, принявшим человеческий облик, то он состоял не из того вещества, которое может быть удержано под твёрдыми обломками. Он тотчас же исчез, двух своих товарищей оставив в немалом затруднении.
Также из-под земли под этим домом ударил фонтан чёрной грязной воды, который невозможно было заткнуть. Она сделала дом непригодным для жилья из-за невыносимой вони, которую распостраняла.
Когда это магическое представление, служившее исключительно
В это же время мадам Арев представила Обществу Независимых трогательное полотно, изображавшее неизмеримую власть высшего начала
Вот и весь имеющийся на данный момент в нашем распоряжении отрывок из того собрания Общества Независимых. Мы чрезвычайно опечалены этим фактом, так как скорее предпочли бы щедро питать людей этими великими истинами, предназначенными быть их естественной и ежедневной пищей, чем сопровождать их, как мы это делаем, в пути по узким тропинкам, заросшим колючками… Но нас зовут вперёд события большего масштаба за пределы узкого мирка (
Рядом с тем местом, где под улицей Монмартр проходит канализационный туннель, неподалёку от дома Елеазара, слышится из-под земли шум, словно бы от едущей повозки, чувствуются сильные подземные толчки, приводящие в панику весь этот квартал города. Завывание ветра, вой зверей, видно, как небо темнеет на всём горизонте… Кому-то показалось, что в воздухе видны словно бы какие-то посторонние тела, с огромной силой подбрасываемые вверх. В конце концов, кажется, дрожь охватила уже всё, как вдруг окружающие видят, как из канализационного тоннеля вытекает грязная сточная канава, а человек в одежде зелёного цвета плывёт в ней и достигает земли.
Все взгляды устремлены на этого человека в зелёном. Только он вышел из воды, все его окружают. «Ой, да это же доброволец Урдек», – сказал один человек, узнавший его. Люди толпятся вокруг Урдека всё сильнее, и его обязательно спросят, откуда же он появился. «Из войска», – отвечает Урдек кратко, потом замолкает и больше из него не вытянуть ни слова. Бедный, он так промок и так загажен нечистотами, так голоден, что ему вполне можно было простить это молчание, ведь у него немало потребностей более важных. Да, несколько друзей спешат скорее дать ему высушиться и отереться от грязи, ему даже хотят дать одежду. Но как утолить его голод?
Впрочем, любопытство приглушает в людях сострадание, и Урдека окружают, останавливают и допытываются, стараясь заставить его описать точно свой путь после того, как исчезли обе армии. Однако, как это бывает во время большого общественного смятения, находится одна холодная голова, призывающая других к разуму и здравомыслию. Один мужчина среди народа выделяется и так увещевает окружающих:
«Дорогие сограждане и товарищи по несчастью! Когда делю его с вами, то оно уже мне кажется не таким страшным. Как и вы, я спешу скорее узнать то, что вы выпытываете у этого бедняги так настойчиво. Но до ваших ли заветных рассказов ему сейчас? Тогда ему надо будет ещё раз и с самого начала беседовать с первыми людьми, пользующимися вашим доверием, как минимум, так же, как и вы, заинтересованными в том, чтобы узнать, что может он нам рассказать. Ну, так вы посудите сами, глядя на то, в каком Урдек состоянии, в силах ли он будет много раз выполнить такую работу? Я поэтому думаю – если, конечно, не найдётся мысль получше – самое правильное, чтобы мы с ним пошли к почтенному Ле Жанье и там вместе бы послушали, что Урдек имеет нам рассказать».
«Он прав!», – сказал кто-то в толпе. «Он прав!», – стали повторять за этим человеком, и «недавно причалившего» Урдека ведут к офицеру полиции. Ле Жанье был удивлён этим визитом, тем более что Елеазар его об этом госте не предупредил. В спешке на место приходит немало любопытствующих, ведь весть о прибытии Урдека мгновенно распространилась по городу. Доходит до того, что впечатлительная, но пытливая Рахиль, обеспокоенная взрывом канализации на улице Монмартр и привлечённая разносившимися по городу новостями, волнуясь за своего отца, всё же отправилась в путь, чтобы быть в курсе всего происходящего и каждому встречному – печальному или радостному – подарить слова утешения или же поздравления.
– Пойдём навстречу желаниям народа, – сказал Елеазар Ле Жанье. – Он к вам относится нежно и знает, как же затруднительно вам обеспечить его продовольствием, а нынешнее приключение поможет отвлечь его от этих нужд. Я больше, чем вы думаете, способствовал прибытию Урдека, который поведает вам о вещах весьма мало известных. Со своей стороны, я, насколько это будет в моих силах, поспособствую и тем событиям, которые могут последовать далее. Однако ни в коей мере не хочу вас заранее тешить надеждой – мир и изобилие возвратятся в Париж не ранее, чем
Сказанное Елеазаром Ле Жанье аккуратно исполняет. А «путешественник» Урдек, положив капельку этой соли на язык, выступает перед собравшимся вокруг народом, среди которого находятся и наши академики. Они надеются от этого нового «историка» услышать вещи, более сообразные с их учением, чем то, что они узнали от Крокодила.
– Вы видите перед собой, дорогие сограждане, верного гражданскому чувству добровольца Урдека. Выросший в той же стране, что и вы, он посчитал своим долгом в тех сражениях, что были даны в разных кварталах Парижа, силу своей десницы сделать на время полезной вам. Если наши усилия победить врага вначале и не достигли такого успеха, как бы я желал, вам известно, что в конце концов судьба благоволила войскам нашим, и они обещали нам окончательную победу. Я имел основания так думать после необыкновенного случая, изменившего мой несколько сдержанный образ мыслей. Надеясь на такое развитие событий и веря в победу, я и последовал за бойцами нашей армии на Песчаную равнину, осчастливленный особенно тем, что увидел, как пала предо мной на землю шпага Зыкона. Однако там я был проглочен вместе с двумя армиями чудовищем, огромные размеры которого даже выразить словами невозможно.
Сначала находились мы – бойцы обоих армий – в какой-то куче мале и мешанине. Всё сбилось в одну жуткую кучу – и мы сами, и оружие наше, и та земля, которую вместе с нами проглотило чудовище. Первую минуту мы были погружены в глубокую темноту. Однако прошло немного времени, и – то ли потому что в чудище были какие окна, то ли потому что свет может адаптироваться к темноте, так что даже привыкаешь к внушающей страх тьме – мы стали мало-помалу различать какие-то сумерки. Потом было уже достаточно светло, чтобы распознавать и окружающие нас предметы, главным образом, разные внутренние органы чудища, проглотившего нас, но не переварившего. С удивлением я обнаружил, что на каждой внутренности и на каждом из разных органов этого животного имелась надпись, где было имя одного из тех духов, что фигурировали в рассказе с мыса Горн. Тогда и родились у меня догадки, где я нахожусь и среди кого. Они ещё больше подтвердились, когда я почувствовал, как каждую клеточку моего тела во все стороны разрывают на части эти различные силы, связанные с именами, украшавшими внутренность чудища. Должно быть,
Пока я оставался в Крокодиле, оно никуда не уходило. Если я и не лишился жизни, то, должно быть, это некая высшая сила на наши тела возложила оберегавшую их руку…
Вскоре нас лишили прежнего облачения, заменив его узкими одеяниями, материал которых был невообразимо груб. На каждом из одеяний стояла метка одного из духов. Когда это было сделано, оба войска получили приказ двинуться в путь – одно спереди, а другое сзади – им не было дозволено приближаться друг к другу. Наше войско, войско добрых французов, шло сзади, последним и, казалось, гнало вперёд другое, словно бы вследствие победы, одержанной нами на Песчаной равнине. Мы даже горячо желали продолжить битву и помериться силами, но власть этого животного, казалось, хотела нас заставить страдать от самой нашей злобы, подавляя её и не давая ей никакого выхода.
Девять остановок в различных внутренностях животного – и вот, вместе с двумя армиями я был как бы затянут, в конце концов, в какую-то гигантскую пропасть, которую не без оснований посчитал низом живота этого чудовища. Казалось, вмещает эта пропасть всё, вплоть до кончика, до нижней части его хвоста. Вскоре мы с удивлением узнали о господствующем в этой бездне представлении, переходящем из уст в уста. А именно, о том, что хвост чудовища прикреплён к подземной части одной египетской пирамиды, так что отделиться от неё не может, как бы ни силился он это сделать, в то время, как тело животного способно расширяться по собственному желанию во все пределы Вселенной. Я бы никогда не поверил во всё, что
Когда Урдек стал говорить об этом, послышались хлопки тысячи ладоней и крики тысяч людей: «Да, ведь и правда, нам то же самое говорил сам Крокодил!»
– Вступая в пределы этой пропасти, то есть в нижнюю часть брюха животного, освещённую, как и остальная часть его туловища, лишь тем светом, который вы бы могли назвать тусклым
Мужчины и женщины из разных народов были распределены по родам
Будучи путешественником по северным краям, а также согласно характеру моего знака, я попал в тартарскую семью, связанную с обновлённым учением Фо. Задачей духов при таком распределении нас было постараться с помощью тех, с кем они нас объединили, выведать у нас все тайны, какие они могли, касавшиеся всего происходящего на Земле – политики ли, природы ли или же научной сферы. Так что тартарская «семья», с которой я был связан, ничем не пренебрегала, чтобы меня разговорить. Кроме того, дух, который правил и ею и мной, оказывал на неё давление сверху. Однако в том положении, в каком я находился, будучи убеждён, что у этой категории
Наш дух-управитель, заметив моё сопротивление, сам захотел заняться моим допросом. Он начал угрожать мне, что будет весьма жесток, если я не удовлетворю его. Видя, что я был по-прежнему твёрд и непреклонен, он мне сказал: «Смотри, как другие духи обращаются с твоими друзьями. А они-то точно строптивы не меньше тебя!».
И правда, я видел, как жестоко с ними обращались, чтобы заставить их говорить. Мне казалось, на них практиковали те же пытки, в которых упражняются злодеи в нашем мире на тех несчастных, которых заставляют признаться, где они спрятали деньги. «Расскажешь по-хорошему – говорил один дух моему бедному товарищу по несчастью, – как изготавливают золото?» «Расскажешь по-хорошему – говорил другой, – что сейчас делается в европейских правительствах?» «Расскажешь по-хорошему – говорил третий, – на чём основан секрет удивительного свойства магнита?» Затем они пытали с удвоенной силой, когда мои товарищи упрямо молчали – потому ли, что не хотели говорить, или же потому, что им было нечего сказать. Когда дух, проводивший мой допрос, увидел, что несмотря на это ужасное зрелище, я так же упорно молчал, как и раньше, он приготовился устроить мне такое славное обхождение, как и моим товарищам. Вот тогда-то мне и вспомнились поразительные слова одной неизвестной вам персоны. Это воспоминание дало силы моей вере в победу
Вот так-то я и понял, как же важно быть начеку, когда свой жизненный путь посвящаешь науке. Ведь из-за
– Обнаружив, что меня немного оставили в покое, и освободившись (насколько это возможно в подобном месте), я завязал беседу с одной тартарской женщиной, которая показалась мне в той семье, к которой я был прикреплён, в наименьшей степени имеющей дурные намерения. Она проявила ко мне интерес, видя, как я сопротивлялся духу, а тем более, когда она узнала, что я путешествовал по её стране, направляясь в Китай в качестве секретаря посольства. Она говорила со мной совсем не так резко, как другие. Вот, вкратце, что я от неё узнал.
«Я прибыла сюда, – говорила она мне, – за много веков до той эпохи, когда жил Конфуций1[110]. Из рода, к которому мы принадлежим, происходит тартарская династия, первой низвергнувшая китайский престол2. Судьба наказала нас заранее, прознав о духе честолюбия и жадности, который мы передавали своим потомкам. Она же и обратила внимание, что в то время, когда наш род ещё жил на Земле, мы в такой степени и
Все другие роды, которые вы здесь видите, подобно нашему пребывают под игом (
Вот там, в углублении, вы видите роды Александра и Дария4, Мария и Суллы5, Шапура и Валериана6, Али и Умара7, Баязида и Тамерлана8, Йорков и Ланкастеров9, Орлеана и Арманьяка10, Фиеско и Дориа11, Стюартов и д’Оранжей12, Писарро и Атауальпы13, Карла XII и Паткуля14, как и многих других известных взаимных врагов, ожесточённо истреблявших друг друга на Земле. Здесь все эти роды неизменно друг другу враждебны, как и в вашем мире, чтобы не поблёкло полотно, изображающее их страсти
Следуя тому же закону, судьба сохранила здесь и иных известных соперников, враждовавших друг с другом по причине других устремлений, не только из-за завоеваний. Мудрецы, учёные и религиозные фанатики (
Какова глубина тех бездн, где мы обитаем, я вам сказать не могу. Никто не может их пересечь полностью, ведь каждый род осуждён на пребывание в отведённых пределах и соседстве с родом противоборствующим. Мы знаем только, что в самых глубоких из этих пропастей находятся люди, на Земле распространявшие те преступные науки и противоестественную магию
Что же до других смертных, мы знаем только, что по мере того, как новые роды с Земли прибывают сюда, расширяются и бездны, так что у нас нет оснований думать, что когда-либо они могут заполниться, и места для заключения тех, кто творил зло, не будет.
Так как тот же самый дух, правящий различными родами, которые вы видите, правит и земными, и будет править до скончания веков, то все возмущения, вызываемые им на Земле, отзываются, доходя до нас. Всё согласно законам соответствий и подобий. Так что не происходит там, наверху, такого зла, с которым мы бы не были связаны и от которого не страдали бы в тысячу раз больше, чем те люди, которые
Да, должно быть, беды, заставившие вас опуститься до этих самых мест, совсем немалые. Так жестоко, как в последнее время мы никогда не страдали – будто бы весь ад сорвался с цепи
«Если бы я была уверена, – сказала мне она, пристально глядя на меня, – что вы сумели бы сохранить тайну, и не подвергнуть меня верной угрозе всех тех наказаний, которые бы могло повлечь за собой моё неразумие… Тогда я бы показала вам, с помощью чего – независимо от естественных соотношений вашего мира с тем, в котором пребываем мы – это животное, удерживающее нас в заключении, поддерживает взаимосвязи вещей во всём мироздании, правит и всеми учёными кабинетами и политической сферой, и всеми земными властями».
«Вы уж на меня рассчитывайте! – сказал я ей немедля. – Никогда не умел я платить за добро предательством».
«Да быть может, открыла бы вам эту тайну, и если вы не были столь порядочны, как кажетесь, – ответила мне женщина. – С тех пор, как я нахожусь здесь, я никогда ещё не была близка к тому, чтобы доверить какую-то тайну тому, кто живёт жизнью
Тогда женщина подвела меня к какой-то впадине, от неё отделённой всего одной мембраной животного, прозрачной настолько, что позволяла мне видеть происходящее в этом уголке его тела. Этот участок туловища, как мне показалось, соответствовал тому, что у людей зовётся жёлчным пузырём. На себе он носил надпись с именем духа Серы. Там, на одной из сторон впадины я заметил множество ниш, в каждой из которых было заключено по статуе. Все эти статуи были покалечены или же изуродованы, кроме того, все они были закованы в цепи. Сверху на каждой нише было написано название какой-либо науки, например, метафизики, политики, физики и так далее, а внизу стояли садки, обычно находящиеся на птичьих дворах, где птицу держат, чтобы она набрала вес, однако здесь вместо птиц в клетках находились человеческие фигуры, бледноватые, но сильно распухшие. Смысл такой картины мне открыли, объяснив, что эти фигуры представляли учёных, идущих неверным путём
Потом, в стороне впадины, находящейся напротив, я заметил огромный клавесин, каждая клавиша которого была помечена особым знаком. На одной было изображение ящерицы, на другой – жабы, на третьей – огненная молния и так далее со всякого рода предметами, как то: звёзды, растения, кометы… Невидимая рука беспрестанно заставляла эти клавиши играть, извлекая из них звуки столь несочетающиеся и дисгармоничные, что слух мой из-за этого мучился. Я представил, что же должна испытывать Вселенная из-за подобных «гармоний».
В том же уголке тела Крокодила я увидел трёх лиц, сидевших за столом и игравших друг с другом в карты, на которых вместо обычных фигур изображены были разные царства, владения и иные учреждения со всей Земли. Кому из играющих какая придёт карта, это и определяло судьбу владений мира сего. Игра не прекращалась ни на миг, время от времени везло то одному, то другому, и вот так я понял, откуда происходят постоянные перевороты в царствах земных.
Рядом с этими тремя лицами видел я многих иных, занятых получением писем и отправлением других в ответ. Дело шло так проворно, что глаз не поспевал за их скорыми движениями. Всё-таки украдкой я мог прочитать три или четыре адреса, пока они писали: одно шло в Тартарию, другое – великому Ламе, третье было на французском и с именем неизвестной мне влиятельной дамы в Париже, ещё одно было на немецком и адресовано было в университет Гронингена1[111], а другое, на латыни – в Регенсбургский рейхстаг2.
После всего того, что открыла мне женщина из Тартарии, я более не сомневался, что это и было то центральное управление
Всё же с трудом мне верилось, что знания этого чудовища были исчерпывающими, а отправляемые ими распоряжения всегда исполняли его замыслы. И правда, я видел, как некоторые из этих писем – и входящих и исходящих – растворялись в воздухе, исчезая и испаряясь. Для меня это было свидетельством того, что должны быть и лакуны в общении (
Удовлетворённый тем, что я только узнал, я приблизился к тартарской женщине, поведшей меня этой дорогой, и вновь повторил обещания, что поступлю благоразумно, не выдав её.
– Но, господа, едва мы возобновили нашу с женщиной беседу, как были отвлечены зрелищем, в котором ничего не могли понять. Ключ от него, как и от всех тех тайн, что я только что вам сообщил, быть может, есть у вас.
Итак, да будет вам известно, что в этот миг мы увидели, как появился огромный котёл, который был опущен на землю неподалёку от того места, где мы были. Некоторое время мы внимательно смотрели на него, а затем стали ждать, что же с ним будут делать, что поместят вовнутрь и как же это под него подложат дерево и зажгут его, если он стоит на земле? Но вскоре мы и увидели и услышали, как неизвестно откуда в котёл падают книги всякой величины и с любыми знаками внутри, которые вперемешку заполнили этот котёл до краёв. Вместо огня, который, как мы ожидали, будет подожжён, мы увидели, как над котлом пролетело много бледных тускло-белёсых звёзд. Воздух вокруг стал холоднее, чем раньше, насытившись тяжёлыми испарениями. Прошло всего несколько мгновений, и мы увидели, как вся эта книжная масса превращается в густую жидкость
– Когда подошла к концу эта необыкновенная трапеза, то и котёл и женщины со своими питомцами, всё исчезло, воздух стал тёплым как обычно, ни единого следа того, что только что произошло, не было, разве что мы слышали, как снова и снова раздавались громогласные раскаты хохота. Я спросил у тартарской женщины, может ли она объяснить мне смысл этого чуда. Она сказала, что никогда не видела ничего подобного, ничего в этом не разумеет, и, вероятно, только на Земле можно будет получить тому объяснение.
– Эта несчастная добрая женщина говорила чистую правду, когда мне рассказывала о сотрясениях, происходивших время от времени в этих мрачных обителях. Вскоре я получил тому подтверждение. Я увидел, как прибывали разные группы людей, недавно умерших в разных частях Земли. По мере того, как они спускались сюда, их помещали среди различных групп, наполнявших собой те или иные отделы, куда распределялись они в этих подземельях. Сразу же их начинали допрашивать, чтобы добыть из них всё, что они могли знать о том мире, который только что покинули. Не смогу описать вам, как жутко пленники чудовища извивались на моих глазах, что являло мне пределы мучений, которые их заставляли претерпеть. Они могли сколько угодно рассказывать почти обо всём, что знали, да и о том, что не знали, дабы получить передышку. Их не мучали от этого меньше, ведь в том месте, где правит только ложь
Среди этих ужасных картин взору моему предстал один старик, прибывший из вашего мира, где он только скончался. Во весь голос закричал он, обращаясь к тем, кто собирался допрашивать его:
«Силой вам заставлять меня говорить незачем! По доброй воле вам сообщу одну весть, что вас удивит: незадолго до того, как покинуть Землю, я узнал, что все люди, находящиеся здесь, которые могут быть помилованы
При этих словах все злые духи загораются ярким пламенем. Они не только мучают несчастного старика, но и теперь сговариваются применять самые жестокие пытки ко всем теням и иным существам, бывшим под их властью. Одно мгновение, и всё в этих безднах уже было объято огнём, ведь множество теней, исполненных надежды на избавление от страданий, отчаянно защищались от своих палачей, а другие тени, наоборот, старались принять сторону своих господ, злых духов. Даже приступать к описанию этих страшных содроганий, свидетелем которых я был, не стану…
Они стали ещё сильнее из-за проснувшегося в злых духах желания посовещаться в столь неотлагательном случае с магами, творящими беззаконие
Должно быть, и правда, вот в этот миг самые глубокие пределы, о которых мне говорила тартарская женщина, раскрылись, и отпущены были на свободу некоторые из тех преступных чародеев, кто там удерживался. Посреди этого всеобщего смятения, где мы пребывали, я увидел, как появились личности, внушавшие страх более, чем все иные, и в тысячу раз более опасные. У одного от рук исходило пламя, у другого – от ног, а у третьего – огонь источала вся голова. Это поле боя с мятежными тенями они пересекали с немыслимой и одержимой стремительностью, громогласно произнося варварские имена, мне неведомые, а всё, к чему эти чародеи прикасались, тотчас занималось пламенем того настоящего огня, которым они сами горели, дотла не сгорая.
Все эти жуткие картины так смешались между собой, что больше я не различал ни форм предметов, ни фигур теней среди всего, что меня окружало. Я отчаянно искал глазами, но не мог найти эту замечательную тартарскую женщину, которая была моим проводником, и счастье которой, я почувствовал, стало мне небезразлично. Всё казалось мне единой огненной массой, едва ли не мгновенно устремлявшейся от одного края этих бездн к другому, всё каждый миг внушало страх перед вспышкой пламени, которая сожгла бы дотла и пределы всех этих бездн и нас, несчастных смертных, заключённых в них, не столь неосязаемых, как тени. Я старался вызвать в памяти добрые советы той самой персоны, с которой вы совсем не знакомы. Воспоминание о ней уже было мне совсем небесполезно в этой ужасной обители, она же и предрекла мне то путешествие, которое я недавно совершил.
Судьба откровенно оберегла меня среди этих гибельных потрясений. Ей угодно было, чтобы вследствие этих мощных содроганий я обнаружил, что нахожусь в начале одного капиллярного сосуда того чудовища, что нас всех проглотило. Я воспользовался случаем и вошёл в сосуд и легко шагал там довольно долго, как мне показалось, хотя в этих мрачных местах и невозможно отмерить время, ведь несмотря на тусклый свет царящий там, Солнце в них не встаёт и не заходит. Воздух был мягкий и свежий, в сравнении с тем, который я недавно оставил позади. Я даже почувствовал, что с меня снимают новые узкие одежды, которые нам были даны, и возвращают прежнее одеяние. Что же до обеих армий, у меня нет никаких сведений о судьбе, постигшей их во время этого сотрясения, и мне довольно неприятно ничего не смочь вам сообщить об их судьбе. Наконец, я дошёл до внешней оконечности спасительного для меня капиллярного сосуда. Она выходила в огромное подземное пространство, где я имел возможность сделать ряд наблюдений, достойных внимания. Затем последовало землетрясение, которому я обязан своим спасением.
Здесь Урдек замолчал. Но сверху, над собранием послышался голос, сказавший: «Вещи, достойные внимания, о которых Урдек вам объявил, вы услышите не из его уст. Их вы узнаете с помощью психографа».
Никто не понял, что же такое «психограф», но те, кто стоял ближе всего к Урдеку, стали тут же, все разом, вкратце рассказывать ему о произошедшем в Париже, пока его не было. Он был немало удивлён, услышав об учёном курсе Крокодила, книжной каше, отчёте, представленном в Академию, а особенно об удивительных дарованиях Елеазара, которые ему уже оказали такую службу. Всё услышанное им только ещё возбудило в нём желание броситься на шею этому доброму уроженцу Земли Обетованной. Также он хотел броситься к Рахили, которую узнал – ей он сказал пару слов на ходу на улице Монмартр. Теперь ему указали на неё как на достойную опору для своего отца Елеазара во всех его начинаниях. Она была занята тем, что делилась с разными людьми своими здравыми мыслями по поводу того, что они только что услышали.
Однако собравшиеся люди не дали Урдеку времени последовать зову сердца. Так как они слушали довольно продолжительные речи, во время которых ненасытная их жажда пищи была, так сказать, отвлечена, то во время этого перерыва приступы ужасного голода возобновились с прежней силой. Вскоре послышались крики и завывания – и ничего более! Кто-то из мучимых голодом катался по земле, иные бродили там и сям, где позволяли силы. Можно было только видеть, как люди собираются вместе, расходятся и воссоединяются, и эти группки являли образ разве что скорби и смятения.
Эти несчастные погибли бы тогда, если бы могущественный Елеазар, отставив на время в сторону свои дела, не простёр бы к ним руку той спасительной поддержки, источником которой были его «скрытые средства». Но, увы! Он не мог действовать с каждым из присутствующих таким же образом, как с оратором Урдеком, то есть каждому дать порцию своего солёного порошка. Ведь если предположить, какой должна была бы стать минимальная доза, чтобы порошка хватило на такое немалое число людей, Елеазар бы довольно много времени потратил на обход всех собравшихся! Он предпочёл иное средство, по правде говоря, менее действенное: а именно, бросить на землю часть солёного порошка, позаботившись о том, чтобы его лучше рассредоточить.
Едва он успел осуществить это «рассеивание», как каждый из присутствующих увидел, как у его ног вырастает подобие пучков зелени, на которых, казалось, то тут, то там появляются какие-то початки
Нежданное чудо случилось, чтобы хотя бы на какое-то время отвлечь людей от их страданий. Ты, храбрый Урдек, конечно, не был к нему подготовлен, но ты уже привык к внезапным приключениям! Итак, надлежит знать, что на глазах людей в воздухе над собравшимися внезапно ярко зажглась звезда, и из неё зазвучал голос, серебристо-звонкий
«Я та самая тартарская женщина, чьей судьбой озаботился Урдек, когда покидал пределы чудовища. Этого простого внутреннего душевного движения Урдека было достаточно, чтобы обеспечить моё освобождение! Свободна я и весь мой род, и теперь мы хотим, насколько нам это будет дозволено, в знак благодарности к Урдеку всеми силами своими способствовать защите усыновившего его отечества. Мне также известно, что пространством нашего избавления увлечён был и ряд других родов – когда вырывались мы из нашей тюрьмы, наше притяжение сделало так, что и они обрели прежнюю свободу! Вот так вот плодоносно
Тут голос замолчал, и звезда исчезла бесследно. Зрелище столь необычайное, вести столь нежданные, и внушавшие надежду слова, пусть и всего пара слов, о судьбе армий – этого было довольно, чтобы и изумить и заставить ликовать тех, кто их услышал! Но, увы! За эту радость им пришлось платить, ведь для смертных счастья за бесценок не бывает. Итак, удивительным не покажется то, что эта временная подмога в виде малопитательной зелени, очень ненадолго восстановившая силы присутствовавших там людей, привела весь город в известное волнение.
А именно, как только распространились первые слухи о новой «еде», можно было видеть, как отовсюду собирается толпа людей намного больше той, что устремилась за «воскресшим» Урдеком. В число их нужно включить и тех, кто, устремившись в путь от обычной скуки, шёл, теперь движимый надеждой найти какое-нибудь пропитание. Те же, кто уже заняли место среди собравшихся, и отведали это спасительное питание, ни в малейшей мере не желали сходить с места!
Здесь тот же дух, который вызвал мятеж и все увиденные нами бедствия, воскресил свои силы, дабы заставить всех дорого заплатить за благодеяние Елеазара. Хотя в Париже армий уже и не было, всё-таки на площадке, где собрался народ, нашлось столько же взаимных врагов, сколько и людей – всех, кого могла она вместить!
Да, и правда, это уже не были воины в полном обмундировании, так отличившиеся в бою при крытом хлебном рынке, и формы и методы войны теперь были оставлены в стороне, на их место пришли менее прихотливые и более простые способы друг друга поколотить. К тому же силы
Кто же сомневается в том, что мужчина, гость из Египта, и влиятельная женщина, использовавшая его в собственных целях, да и Крокодил, пользовавший их обоих, уже известная нам троица, и были главными движущими силами и действующими лицами этого нового бедствия? Как и всех тех, что Париж пережил с начала мятежа, а тем более, с их последнего предприятия против Елеазара, не особенно успешного.
Вот здесь-то и раскрылась великая сила и добродетель этого уроженца Земли Обетованной. Скорбя об участи, постигшей несчастный народ на его глазах, душа его озарилась ярким пламенем – он вознегодовал против «врагов в воздухе», вызывающих такие разрушения. Елеазар устремляется на место действия, снова достаёт шкатулку, и берёт три порции своего порошка, которые бросает в воздух, одну за другой, каждый раз изрекая грозные слова, которые история для нас не сохранила. Но сохранила она для нас то, что при каждом том слове Елеазара Рахиль словно бы возносилась над землёй, и исполненная живой страсти, она обращала взгляд свой к небу. При каждом слове Елеазара и этом проявлении живой веры в Рахили вновь воцарялся покой, враги в воздухе исчезали, ворча и изрекая новые угрозы, снова вырастала зелень, а люди могли принять эту лёгкую пищу, не подвергаясь опасности погибнуть от оружия своих неприятелей.
На Урдека, изумлённого этими чудесами, напирала толпа, он всё время пытался приблизиться к Рахили и Елеазару. Он постоянно вспоминал и о мадам Арев… Тысяча разных чувств бушевало в нём! Да уж – как же это так выходит, что самые явные чудеса случаются рядом с людьми, окружая их, и всё же остаются надёжно сокрытыми от них?
В это самое время, когда Елеазар успел пустить в ход собственные возможности, а храбрый Урдек был увлечён мадам Арев, сама она была там, хотя её никто бы и не видел. Всё Общество Независимых также внимательно наблюдало за происходившими великими событиями. Каждый из его членов ликовал, видя, что близится царство благой власти и торжество истины. Были у них в ходу священные песнопения
«Скоро, да, скоро повержены будут правды враги! Не в силах их будет противиться власти того, кто наречён Пораженья не знавшим! Науки от рабства вернут к свободе их прежней! Свет ярче Солнца прибережён для этого Града, куплен ведь будет он дорогою ценою!»
«Блаженны, блаженны те, кто сами это узрят, кто к сиянью тому руку приложат! Запылают словно бы нежной радостью души, ведь сердце людское это познать будет в силах, лишь если оно возжелает, тогда сиянью само оно станет подобно! Радость, радость, столь она велика, что тот, кто её испытал, плакать готов, над всеми скорбя, кто её был лишён!»
Эти песнопения сопровождала музыка столь восхитительная, что всякая, что привычна для нас, людей, о той не может дать никакого представления. Но и песнопения и исполненные гармонии сопутствовавшие им звуки, для Урдека и всех тех, кто его окружал, были словно бы потеряны, ведь время, когда они должны были обрести это знание, ещё не пришло.
Тем более потеряны они были для тех воздушных врагов, которые, удаляясь с поля боя, громогласно объявили, что вопреки благим обещаниям тартарской женщины они лишь на время отказываются от своих враждебных замыслов, а отступают только для того, чтобы и народу и столице приготовить ещё большие несчастья. И правда, в их силах было вслед за тем нанести республике удар настолько сокрушающий, что она была в опасности не меньшей, чем корабль, который мог после кораблекрушения спуститься на дно морское!
Это ужасное несчастье, угрожавшее столице, впрочем, ни в коей мере не будет ни новым Потопом, ни чумой и ни новой войной. Оно будет больше, чем все эти беды вместе взятые. Оно таково, что для того, чтобы заранее узнать о нём и предупредить его, если это будет возможно, или хотя бы приготовиться, чтобы не быть им поверженным, Елеазар будет вынужден использовать средство, которое однажды уже пускал в ход в присутствии Ле Жанье, средство делавшее Елеазара по его желанию невидимым множеству людей. Но в этот раз он возжелал окутать Ле Жанье оболочкой образовавшегося пространства, чтобы укрепить его силы перед лицом того потрясения, которое готовилось.
Собравшаяся толпа уже не ждала от Урдека никаких откровений. Не находя взглядом ни Елеазара, ни Ле Жанье, и не замечая ни свежей зелени, ни новых чудес, она немедля растеклась по близлежащим улочкам. Что же до Урдека, он издалека приметил Рахиль, которая помогала подняться двум женщинам – их, бедняжек, сбила с ног толпа. Самые важные действующие лица, ему также небезразличные, сокрыты от него, как и от других собравшихся, потому он устремляется к добродетельной Рахили.
– Наконец-то – сказал Урдек, обращаясь к ней, – я могу быть рядом, чтобы вновь уверить в том, что я к вам неравнодушен – вы сами тому виной – по-прежнему, как и в первый раз, когда имел счастье встретить вас. Это неравнодушие стало разве что сильнее благодаря всем тем дивным вещам, что мне рассказали о вас и вашем почтенном отце – его я всё время ищу взглядом и никак не могу найти. Мысли, суждения, всё во мне так изменилось с тех, как произошло со мной столько необыкновенных событий, что сущим счастьем почитаю, что могу поговорить обо всём этом с таким просвещённым человеком, как вы, кто
Пора раскрыть вам и
– Господин Урдек, – ответила ему Рахиль, – вначале успокою вас по поводу отца. Знаю, что у него сейчас много дел. Пройдёт немного времени, и их будет ещё больше! Целиком полагаюсь на ту руку Провидения, что направляет отца по верному пути. Что же до вас, я имела случай в вас самом узнать, как красива душа ваша, и потому захотела пройти вглубь её. Она добра, потому с лёгким сердцем открыла мне дорогу – в душах злых ничего я не могла бы совершить. Если эта необыкновенная женщина, которая вас потрясла, не смогла так глубоко проникнуть в вашу душу, то это потому, что тогда вы не были так развиты, как сейчас, а цель её, когда она к вам подошла, была именно дать предупреждение. Да, господин Урдек, наши души друг другу подходят, не побоюсь в этом признаться. Я очарована тем, что душа
Урдек взял бумагу и быстро пробежал её глазами. Каково же было удивление его, когда в ней он увидел изложение всех тех поразительных вещей, о которых он объявил слушателям, и даже пророческий ответ Провидения, не отмеченный им. Содержание его не было известно и самому Урдеку. Он сам замер в изумлении. Рахиль сказала ему:
– Господин Урдек, довольно удивляться, раз
Изумлённый Урдек продолжает беседовать с Рахилью.
– Подземный туннель, куда я вошёл, привёл меня прямо к огромной мраморной двери, на внешней стороне которой была надпись на греческом языке. Я прочитал её, там значилось имя города Аталанта. Глядя на неё, я вспомнил, что история рассказывает о землетрясении, случившемся в 425 г. до Р Х., которое обрушилось на город Аталанту, находящийся на острове Эвбея. Из-за этой катастрофы полуостров Эвбея стал островом. Вскоре я узнал, что город был поглощён морской стихией, но
Без сомнения, вы крайне удивлены тем, что по моим словам, я увидел этот город в целости, ведь в подобных подземельях, кажется, ничего не видно. Удивление будет ещё больше, когда я скажу, что проходя по улицам, площадям и общественным строениям несчастного города, я увидел сохранившиеся до сих пор домашние приспособления и обстановку, наряду со всем тем, что служит усладе и уюту и тела и души. Также я обнаружил в целости памятники и инструменты ремёсел, искусств и наук, как и оружие и книги, украшения, животных, колесницы… Наконец, самих людей всех возрастов, всякого пола, общественного положения и рода деятельности. Каждый из них, хотя и был лишён жизни и недвижим, сохранил позу, в которой находился, занимаясь тем или иным делом, когда внезапно настиг их смертный час. Это те занимательные вещи, которые могли бы вам быть интересны, и рассказа о них я вас не лишу.
Прежде всего, хотел бы прийти на выручку вашему смущению. Вас ставит в тупик несколько сложных моментов и, в первую очередь, сохранение в целости всего, что было внутри Аталанты на момент бедствия. Явление это, действительно, более необычайное по сравнению с тем, что произошло в Геркулануме и Помпеях, где безжалостное время сохранило лишь то, что не смогло изглодать. И как же это вы удовлетворитесь обычной, рядовой физикой, которую нам преподают те или иные профессора, для объяснения этого необыкновенного явления? Тем не менее, другой у меня для вас нет. Так вот, физика нас учит, что всё разъедается и разрушается под действием воздуха, а следовательно, тела, защищённые от его воздействия, должны сохраниться. В силу того, что город Аталанта как бы герметично закупорен сводом из камней, образовавшимся над ним, то нечего удивляться, что он сохранил и свой внешний вид и всё своё убранство! Такое преимущество не могло иметь места ни в Геркулануме, ни в Помпеях, ни найдётся его ни в одном из городов, которые погибли во время извержения Везувия. Ведь лава и пепел соприкасались со всем находившимся в этих городах и должны были растворить всё, что не могло быть устойчиво к их собственному воздействию.
Что же до той светлоты, которой я пользовался, проходя через город, то объяснить я её смогу, исключительно напомнив, что в глазах у меня было ещё полно того тусклого света, который я вынес из своего пребывания в теле животного, поглотившего нас. Быть может, физики могли бы предложить более смелое объяснение этой проблеме. Они бы сказали, что свет – это тело, а так как я обнаружил всех жителей города занятыми своими повседневными делами, несомненно, что землетрясение случилось днём, а не ночью. Тогда естественным ходом мысли будет то, что часть света, освещавшая его в тот момент, была поглощена вместе с городом и смогла сохраниться вместе с иными материалами и человеческими телами, как и они, будучи защищённой от соприкосновения с воздухом.
Разве не находили, сказали бы они, ещё
Возможно, вы спросите меня и об следующем. Как же это я смог не умереть от удушья в этом месте, где воздуха вообще не было, ведь нехватка его губит всё живое? Этот затруднительный вопрос выходит на первый план, но всё же только
– Самым поразительным чудом среди всех, мной названных, было то, что не только все предметы, о которых я говорил, нашлись там в целости, сохранив свой внешний вид и образ. Там я обнаружил также всё, что могло познакомить меня с характером, нравами, духом, страстями, пороками и добродетелями его обитателей. Тот же самый физический закон, который сделал так, что материалы и тела, герметично закрытые в этом городе, внешне не потерпели никакого ущерба, распространил свою способность к консервации
Не нужно обвинять в плагиате мёдонского кюре за то, что он показал в своём романе слова, оттаивающие на поле битвы, когда прошло уже много времени после того, как она окончена1[113] – выражения криков и страданий её гибнущих участников. Во-первых, он в отличие от меня в Аталанте никогда не был и не мог познакомиться с тем явлением, свидетелем которого я стал. Во-вторых, явление, которое достигло его острого слуха, не могло бы иметь места в герметично закрытой пропасти Аталанты, так как для того чтобы слышать слова, нужен открытый воздух. По этой же причине мёдонский кюре не мог видеть доступные зрению отпечатки слов, произнесённых участниками битвы, о которых говорит, ведь он был на открытом воздухе, а такого рода отпечатки могут обнаружиться лишь в герметичной замкнутой атмосфере Аталанты.
Совсем не буду подробно останавливаться на описании различных предметов, приспособлений и иных неодушевлённых вещей, встреченных мною в этом любопытном городе. Это мало что бы прибавило к вашим познаниям, ведь такого рода вещи одинаковы везде. Займу вас предметами более полезными и более вам непривычными.
Первое здание, у которого я остановился, было домом профессора нравственности. Я узнал об этом, так как его звание было написано на входной двери, что было обычной практикой для всех городских домов. У порога я нашёл множество людей искалеченных, одноглазых, слепых, хромых, в дом этого профессора заходивших, и толпу тех, кто оттуда выходил уже хорошо себя чувствующими, исправно пользующими всеми членами своего тела и телесно вполне здоровыми. Это возбудило моё любопытство. Я сразу же вошёл во двор дома, где увидел дога с раскрытой пастью рядом со сторожем, будто бы жаждавшего схватить злоумышленника, который, вероятно, проник туда с дурными намерениями. У меня не было в том сомнений, когда в воздухе я увидел угрожающие слова, которые сторож говорил злоумышленнику, будто бы был с ним хорошо знаком. Без толку искал я около пасти дога словесные «следы», описывающие его лай. Таковых заметить я не смог. Это дало мне понять, как же злоупотребили нашим доверием философы, когда сказали нам, что у животных есть язык, также как у нас. Ведь если бы они обладали подобно нам языком, то в нём были бы слова, которые я бы увидел застывшими в воздухе, как и слова человеческие. Вот этого-то я совсем и не видел. Вокруг пасти дога я увидел разве что бесформенные скопления звуков.
Проходя по различным комнатам внутри дома, на лицах всех встреченных мною людей я увидел следы удивительной безмятежности
Я был немало удивлён, осмотрев весь его кабинет, не находя там ни книг, ни бумаг. Когда я учёл его общественное положение, это внушило мне мысль, что, возможно, свою нравственную науку он черпал на путях более практических
– Рядом с домом профессора нравственности стоял тот, что принадлежал правителю города. Правитель у меня и близко не вызвал такого уважения, как профессор. Я вошёл в дом к правителю и нашёл его окружённым множеством людей с плутающим взглядом и угрожающего вида. Все они были вооружены с головы до ног. В их словах, запечатлённых в воздухе, я ясно увидел, что замыслы у них дурные. Я не мог точно понять, о чём шла там речь, так как видел только обрывки слов, которые пересекались друг с другом, но на его рабочем столе я обнаружил бумагу с записанным планом заговора. Целью его было ни много ни мало, как сдача города и всей Эвбеи персидскому царю! Тот, кто вдохновлял правителя на это предательство, представлялся ему себя как посланник великого Одина. Он обещал ему в награду даровать средство вызывать по своей воле мёртвых, особенно тех, что жили в большом достатке и занимали далеко не последние политические посты, чтобы у них выведывать государственные тайны, а также то, не оставили ли они каких-то спрятанных сокровищ. Посланник Одина даже говорил правителю, что от мёртвых такого рода ценные вещи гораздо удобнее получать, чем от живых, и что если возникнет острая необходимость и будут трудности, то… Но о том, что следовало в его словах далее, я хочу умолчать1[114].
Не имею оснований сомневаться в том, что правитель воспользовался обещанными ему «средствами» для вызывания мёртвых, так как я видел множество имён, записанных в воздухе, как то: Креза2, Периандра3 и даже знаменитой аэндорской пифии4. Несколько фраз указывали мне, что эти тени были вызваны правителем и беседовали с ним. Но их самих я нигде не видел, ведь правителя уже не было в живых, а под своей властью он удержать их не смог, или, скорее, потому что они приняли смерть на открытом воздухе, а сдавленный воздух Аталанты не смог эти тонкие обличья
Правитель не был единственным злоумышленником, которого я застал на месте преступления. Таковых я обнаружил всякого рода и в самых разных местах, а именно: воров, убийц, отравителей и людей, занятых тёмными делами – если бы я стал сообщать,
– Удалившись от этих преступников, я вошёл в дом, где жил философ, близкий друг профессора нравственности – того, как вы знаете, я навестил первым. Я узнал о том, что они были друзьями, потому что на столе у этого философа увидел свиток, озаглавленный: «Краткое изложение бесед моих с другом, профессором нравственности».
Из этой бумаги я узнал, что было основой их с профессором союза. Объединила же их собственно обоюдная склонность
Вопреки тем познаниям, которые наш философ получил из работ и даже, как мне показалось, из писем Ферекида, кажется, сам учитель его считал
Ферекид заявлял Пифагору, что у тех, кто появится на свет после наступления этой эпохи, будет преимущество. Они увидят перед собой
Всё же громадным весом и огромной важностью наделяло знания философа то, что они опирались на исчисления более точные и более незыблемые, чем обыкновенный политический расчёт. Среди прочего в его работах я обнаружил очевидное доказательство того, что в исчислении основой являются
Поглощённый этим открытием, я машинально покинул обитель философа и вскоре заметил на близлежащей площади дом врача, как мне показалось, принадлежавший человеку уважаемому – если судить по величине и красотам жилища. Мне захотелось войти туда, и я уступил этому своему желанию.
– Вскоре вошёл я в покои врача. Я застал его больным, он лежал в постели и был обезображен до той степени, в какой я никогда не видел человеческое существо. Рядом с ним стояло много его коллег, которые пытались печься о его здоровье. Но, читая его слова, я понял, что он не особо рассчитывал на успешную помощь с их стороны1[116], а речи, которые он держал перед ними, их даже немного поразили:
«Нет, дорогие собратья, – говорил он им, – с помощью врачебной науки, которую преподают в наших училищах, вы меня не спасёте из того плачевного состояния, где я нахожусь. Болезнь моя имеет отношение к вещам сокрытым
После этих слов других я не видел. Этот врач сильно возбудил моё любопытство, когда говорил о жреце. Он дал мне надежду отыскать его дом, говоря, что расположен он на Обезьяньей улице, ведь на углу каждой улицы можно было видеть написанное её имя, как и в наших больших городах. Я вышел из дома врача с намерением читать названия всех улиц до тех пор, пока не найду ту, которая меня интересовала.
– Пройдя определённое расстояние, я обнаружил, что нахожусь напротив большого здания, на котором была надпись: «Научное общество». Я уступил желанию туда войти. Там за столом собралось много учёных, а ещё больше было зрителей, расположившихся вокруг них и на них взиравших с огромным вниманием. По лицам этих учёных мужей я ясно увидел, что при жизни их души немного донимала тоска
В журнале записей, который был на столе, я увидел, что заседание шло по поводу распределения немалого числа премий, предложенных Научным обществом за решение ряда вопросов. Первой из них было выяснение, почему мерцают звёзды, а Солнце нет. Работа, удостоенная первого места, утверждала: происходило это по той причине, что звёзды состояли из огня и воды, в них, в отличие от Солнца, не ставших единым целым. Именно поэтому ошибочно рассматривать множество звёзд как множество Солнц, ведь Солнце светит и действует в полную силу, полноценно и свободно, а вот звёзды – нет.
Второй проблемой было выяснить, пригодны ли лучше всего как свидетельство существования
Наконец, третьей проблемой было выяснение влияния знаков на происхождение идей. Какой-либо работы, награждённой премией за решение этой проблемы, я не увидел, но на полях журнала обнаружил одно примечание философа, несомненно, пользовавшегося доверием учёного собрания. Там он предсказывал, что ответ на этот вопрос будет получен не скоро, так как весам, которые должны служить критерием сравнения знаков между собой, ещё не даны все добавочные гири1[117], и столетия спустя после того, как это будет достигнуто, ответ будет написан по-французски загодя, в виде своеобразного пророчества. Это произойдёт с помощью психографа в царствование Людовика XV, однако составлен и опубликован своим настоящим автором этот ответ будет лишь много лет спустя после такого рода «пророческой» записи. Настоящим его автором будет младший двоюродный брат мадам Арев, который родится дважды. Первый раз в прямом смысле, в тот же год, что и его кузина2. Второй же раз в переносном смысле, на двадцать два с половиной года позже, чем она3. Благодаря этой доброй кузине он будет очень надеяться умереть в 1473 года, ведь при рождении будет ему не больше, чем 1734 года4, а в младенчестве он семь раз сбросит кожу, дабы проницаемая оболочка
Этот-то ответ, записанный загодя и пророчески, психограф и желает вам заранее сообщить, не дожидаясь того времени, когда сам этот вопрос будет поставлен учёным обществом, которое будет носить имя Национального института Франции6.
Из того, что читатель увидел в этом кратком очерке, следует, что
– Всё время ища свою заветную Обезьянью улицу и дом иеро-фанта, я прибыл к одной стоящей поодаль круглой площади, где стал замечать стоящее в центре её здание квадратной формы с надписью:
Указательный палец правой руки профессора, как у Гарпократа1[119], был приложен ко рту. Это указало мне на то, что на самом деле он и преподавал
Поразмышляв некоторое время над этим исключительным явлением, я уже готов был уйти, ведь не мог там ничего прочитать ни на бумаге, ни в воздухе. Однако в то самое время, когда я уже собирался удалиться оттуда, стал я явственно замечать привлёкшие моё внимание вещи весьма необычайные. Чем больше я погружался в их рассмотрение, тем более
Чудеса эти вновь открыли моему духу путь к таким познаниям, ни малейшей надежды на существование которых не оставляли ни речи учёных, ни слышанные мною когда-либо поучения всех до одного профессоров. Ведь эти чудеса учили меня тому, что действительно существуют живые
Не буду сообщать вам здесь, что же это за чудеса и какие это познания, ведь чтобы передать вам это, понадобились бы слова. Узнал я о них только благодаря молчанию, и думаю, что лишь с помощью молчания о них сможете узнать и вы.
Я думаю, если бы люди вместо того, чтобы предаваться нескончаемому потоку своих собственных слов, что они делают изо дня в день, прилежно предались бы этому безмолвию, которое было столь поучительно для меня, то, естественно, и они были бы окружены теми же самыми чудесами. Думаю, что если бы они прекратили говорить, то вот тогда бы и выразили бы вещи самые прекрасные на свете. Если бы народы возжелали приблизить приход царства наук и просвещения
Теперь я уверен, что гарпократы ни в коей мере не были, как утверждали многие, всего лишь жреческой уловкой, целью которой было не дать открыто сообщить людям о том, что мифические божества и идолы являются людьми. Источник их происхождения неизмеримо глубже.
Я был так преисполнен всем тем, что видел вокруг, что пока мало привыкший к таким чудесам, вынужден был положить этому предел. Намереваясь возвратиться в эту школу, я вышел оттуда, но неуловимым очарованием
– На достаточно далёком расстоянии от того места, которое я покинул, стал я замечать довольно пространное вытянутое здание, выглядевшее как храм. Я приближаюсь и вижу по надписи, что это действительно храм, и посвящён он Истине. Вхожу туда и обнаруживаю большое скопление людей. Они, казалось, внимали одному человеку, восседавшему на кафедре и выступавшему перед ними. Я был в силах спокойно прочитать все слова из его речи, ведь так как говорил лишь он, они сохранились вполне отчётливо. Могу вам сказать, в том, что касается строгости правил и святости самого преподаваемого учения, речь эта заключала в себе всё самое непорочное и величественное, в чём когда-либо наставляла мудрейшая философия Портика и Пиреи1[120].
Но вот что поразительно! Помимо этих видимых слов, исходивших из уст оратора, я воспринимал и слова, которые были
– Быть может, вы зададите мне вопрос, как же это я мог различить «внутренние» слова оратора, тогда как у других людей, чьи слова я наблюдал, я такого не приметил. Мне самому себе сложно дать себе в том отчёт. Впрочем, в конце концов, я смог себе это объяснить, мне так кажется, довольно ясно.
Так как оратор говорил о предметах священных и божественных, притом публично, он должен был прилагать все усилия, чтобы не только не шокировать своих слушателей, но ещё и [якобы]
– Я изумился ещё больше, и удивитесь вы сами, когда я скажу вам, что не только внутри фигуры оратора видел слова, противоположные тем, что исходили из его уст… Внимательно всматриваясь в проповедника, я заметил, что поток тех же самых безбожных и кощунственных слов исходил из его
Не без сложностей я прошёл по этой длинной цепи безбожных слов, исходящих из сердца оратора. Я не смотрел ни на что другое, сосредоточившись только на следовании за потоком, так сильно мне захотелось удовлетворить собственное любопытство и найти его источник. Голод, и вправду, начинал немного меня донимать, учитывая, что плотские черты мне уже были возвращены, но желание наконец найти то, что мне было нужно, донимало ещё больше. К тому же посулы этой необыкновенной женщины, которую я увидел до того, как был проглочен Крокодилом, были опорой моего мужества – силы мои поддерживала надежда, что мы с ней не разлучились навсегда.
Выходя из огромных врат храма, я увидел, что этот мерзкий поток поворачивает налево на большую улицу, в конце которой находилась довольно пространная площадь овальной формы. Поток пересекал её прямо посередине и оттуда заходил в маленькую тенистую улочку, неровную и неопрятную, длинную настолько, что я утомился идти. От её оконечности отходила ещё одна, показавшаяся мне ещё более отвратительной, грязной и извилистой. Однако отвращение немного умерилось надеждой найти столь желанный для меня предмет, а затем и ликованием. Наконец-то, глядя на надпись на этой скверной улице, я увидел, что называлась она Обезьяньей. Не доходя до двадцатого дома по ней, тот двойной поток слов, который меня вёл за собой, вошёл в одну дверь, наверху которой я прочёл надпись: «Иерофант».
Сами посудите, как же был я удовлетворён! Я ни капельки не сомневался, что этот иерофант был тем самым лицом, определённые приметы которого мне указали слова умирающего врача и тем же, кого я видел проповедовавшим в храме.
– Спешно захожу вовнутрь, при тусклом свете двойного словесного потока прохожу небольшой тёмный коридор, в глубине которого лестница, поднимающаяся наверх, в верхние покои. Другой её участок, скрытый под потайной дверцей на полу, спускается вниз, в подвал. Поток направляется к дверце, я приподнимаю её и следую за ним прямо в подвал, пройдя пятьдесят ступеней вниз.
Там я обнаруживаю большой участок пятиугольной формы. В центральном его круге расположились четырнадцать лиц на железных креслах1[121]. У каждого над головой написано его имя, обязанности и место, занимаемое в этом собрании. В глубине подвала на помосте с двумя ступенями было ещё одно железное сиденье, шире остальных и лучше отделанное, но оно было пустым. Сверху над ним было написано большими буквами: «иерофант». Тогда-то я убедился точно, что нашёл то, что было целью моих поисков.
Наряду с потоком слов, который привёл меня прямо в подвал, а далее подходил к креслу иерофанта, подобные же потоки шли от кресла к устам каждого из четырнадцати присутствовавших там лиц, возвращаясь обратно к креслу. Таким образом, я посудил, что иерофант был словно бы душой и средоточием их слов, а они только приспособлениями и инструментами для него.
В центре этого помещения стоял большой железный стол, как и подвал, имевший пятиугольную форму, а на столе был своего рода бумажный фонарь, прозрачный и также о пяти углах. Каждая из сторон его был параллельна сторонам стола и самого подвала. В центре фонаря был камень бурого цвета, но при этом он испускал сияние, давая каждому из присутствующих видеть слова и целые фразы на смотрящих на него сторонах бумаги, покрывавшей фонарь. Фразы же эти соответствовали тем, что я ранее прочитал в иерофанте2.
Перед креслом иерофанта стоял другой стол, продолговатый и также из железа, на котором стояли две железные фигуры обезьян. На каждой лапе и на шее у обезьян было по одной стальной цепи, прикованной к столу, так что всего цепей было десять. Перед двумя обезьянами лежала большая книга, страницы которой тоже были железные, их я мог перелистывать и читать без труда. Там я прочёл договоры различных посланников
Там я прочёл, что целью этих предприятий было привести к упразднению порядка всего сущего
Затем в той же самой книге я прочёл историю нашего нынешнего голода и нашёл там сообщение о неком святом и почтенном муже, который должен ниспровергнуть все замыслы наших врагов, казавшемся одним из опаснейших врагов для самого иерофанта. Я страстно желал узнать имя этого почтенного мужа, теперь нам уже известного, и не только из любопытства, но и из глубокого неравнодушия к Франции и необходимости дух свой исполнить надеждами на благо моей страны. Хотя, по правде говоря, и находился я в месте, исполненном смерти и не предлагавшем мне никакого выхода вовне, в мой земной мир, без тех обетов, которые я хранил в своём сердце, я не смог бы никогда тешить себя надеждой в будущем разделить благую или злую судьбу моего отечества.
– Желанье это настолько овладело мною, что стало словно бы пылающим огнём в моей груди. Этот огонь не мог там удержаться, и вскоре из неё исторгся ослепительно-белый огонь, в котором я ясно увидел имя «Елеазар», и так повторилось три раза подряд. При виде подобного явления, настолько же ликовал я, насколько и изумлялся, но за этим эпизодом последовал иной, столь пугающий и необычайный, что видеть такое зрелище, продолжайся оно дольше, я был бы не в силах…
Итак, да будет вам известно, что едва только имя Елеазара было открыто сообщено в этом ограждённом подземелье, как четырнадцать лиц, сидевших на железных сиденьях, ожили, жутко корчась и меняясь в лице, а словесные потоки, которые связывали их с креслом иерофанта, отделились от него и вошли в эти четырнадцать лиц, что, казалось, сделало их судороги ещё более исступлёнными. Две железные обезьяны, прикованные к небольшому столу, сорвались со своих цепей. Они ожили и сразу породили каждая шесть других, живых, как и они сами. Четырнадцать обезьян, словно ястребы, набросились каждая на одного из тех четырнадцати, и сожрали всех их. Знайте же, что сам иерофант благодаря какому-то неистовому тяготению был в мгновение ока приведён из храма в своё кресло, и мне показалось, что он один был мучим больше всех остальных четырнадцати вместе взятых. Четырнадцать обезьян сразу же набросились на него и его сожрали, вырвав ему глаза. Знайте же, что четырнадцать обезьян, съев всех присутствовавших, в конце концов, съели друг друга, так что и следа их не я не видел и мог узнать, что же с ними стало. Знайте же, что все эти события произошли с быстротой, равной скорости мысли.
Знайте же, наконец, что тогда произошло землетрясение такой силы, что всё, казалось, было готово на меня обрушиться. Но посреди этих пугающих картин какая-то невидимая рука овладела мной и, не дав мне воспользоваться ни одной из моих телесных способностей, перенесла меня, неведомо мне каким образом и какими маршрутами, прямо к канализации под улицей Монмартр, где, как вам известно, я достиг земли.
Беседа Рахили и Урдека после того, как он получил от неё запись психографа, была недолгой. Вскоре они увидели Елеазара и Ле Жанье, обступавшая их людская толпа только что рассеялась. Рахиль и Урдек хотели сейчас же направиться к ним. Но близилось время великого бедствия, ведь тайные враги истины слишком много бы потеряли от подобного союза, чтобы не противостоять ему всеми силами, как они поступали и раньше.
Эти тайные враги, уж насладившиеся тем, как жестоко поступили со слушателями урдекова рассказа, готовились обрушить на столицу удар, вмещавший все отравы, которые были в их распоряжении. Тогда они смогут отомстить за все удары, нанесённые им Елеазаром – и месть их будет самой яркой и разительной! Теперь они уже не являются в образе размышляющих духов, как во время собрания около мыса Горн, нет, неистовые бойцы, собираются они со всех частей света и пускаются в путь подобно тучам саранчи, опустошающим в некоторых местностях целые окрестности!
Они хотят отнять у страдающих от голода жителей всякую надежду, хотят сделать мучение их страшным, одним ударом осушив тот родник, откуда эти славные парижане только что обрели хоть какое-то временное облегчение, покушение на жизнь самого Елеазара поставили своей целью их старания. Не сомневаются они, что если получится погубить Елеазара, столица будет немедленно и бесповоротно погублена.
Однако дабы их удары были вернее, они не хотят попытаться дом Елеазара сжечь или сделать так, чтобы он взлетел на воздух – это было уже предпринято безрезультатно высоким сухощавым мужчиной – нет, они хотят прямо напасть на Елеазара с помощью самых надёжных своих поборников.
Итак, можно видеть, как в воздухе образуются гигантские скопления сероватых облаков, притом ни на миг не кажется, что они направляемы каким-то одним ветром или же пришли с какой-то одной стороны, как это случается обыкновенно. Нет, можно видеть, как эти облака прибывают со всех точек горизонта и все до одного с неимоверной скоростью направляются в сторону Парижа! Восток, запад, север и юг – все и каждый, отворяют они двери своих «облачных пещер» и наперегонки посылают свои воздушные войска на столицу! Вмиг небо покрылось густой и тёмной пеленой. Надвигается буря, сверкают молнии, и гремит гром, целые потоки дождя с градом падают на парижан, вынуждая их искать спасения в своих домах. Вот время, которое избрали неприятели в воздухе, что завершить начатое ими!
Трое из этих неприятелей принимают облик солдат караула. Им якобы необходимо узнать приказ офицера полиции, находившегося рядом с Елеазаром, они приближаются и изолируют их друг от друга, чтобы удобнее было действовать против Елеазара, когда тот останется в одиночестве. Один из них, снимая шляпу, представляется Ле Жанье, а двое других наваливаются на Елеазара, желая его повалить на землю. Однако напротив, это сам Елеазар, просто взглянув на этих двоих, сразу же наполняет их ужасом и заставляет пасть поверженными. Они притворяются, что усмирены, но на четвереньках подкрадываются к Елеазару, пока он поворачивал голову в другую сторону, запутывают ему ноги, да так удачно, что сразу валят его оземь, а сами уже поднялись!
Ле Жанье, услыхав шум, оборачивается. Видя, что стало с его другом, он устремляется на помощь и зовёт на подмогу тех двух солдат. Он далёк от того, чтобы подозревать их в чём-либо – вот так, теряя крылья, видит человек всё в обыкновенном свете, когда угодно мудрости бросить его, предоставленного лишь самому себе. Те двое солдат были сами из числа заговорщиков, и что же он мог от них ждать?
Те два человека используют против Ле Жанье силы, имеющиеся в распоряжении их в качестве существ, пребывающих выше мира плоти
Сама добрая Рахиль, которая хотела приблизиться к отцу, обнаруживает, что сбита с толку происходящим, ей не хватает сил, и она не может отцу ничем помочь. Доброволец Урдек, находящийся рядом с Рахилью и не меньше её желающий препятствовать этому заговору, словно бы парализован тем плачевным положением, в котором видит Рахиль, да и тем коварным воздействием, которое три бойца вражеской армии, обретшие плотский образ, намеренно оказывают на него. Урдек не может двинуть ни единым мускулом!
Три этих заговорщика теперь ничем не стеснены, все силы они объединяют против Елеазара, вот на кого будут направлены самые жестокие удары, они не пожалеют ничего для убийства этого грозного врага тех, кто совершает зло. Но существа эти, пребывающие во мраке
И правда, если неожиданно подкараулив Елеазара, они и смогли его повалить на землю – тогда, отвлечённый неприятным дождём и плохой погодой, он не был вполне начеку – то ведь вскоре Елеазар всё равно вернёт себе власть над этими злыми духами. Вот здесь-то и обнаружатся недвусмысленные свидетельства его силы.
Не такое уж небывалое это зрелище – крестьяне принимаются наклонять гибкий ствол дерева, а пригнув его, сразу же хватаются за ветви, полагая, что повергли его на землю бесповоротно, вырвав с корнем. Но невидалью не является и чтобы дерево, всего-навсего накренившееся, вздымаясь вверх, расправилось благодаря собственной гибкости и подняло в воздух тех самых крестьян, угрожая сделать так, что дорого заплатят они за собственную опрометчивость!
На поясе у Елеазара был повязанный наподобие ремня шарф. Трое убийц, нанеся множество ударов, не сомневаются, что лишили Елеазара жизни, хватают его за перевязь на шарфе и готовятся унести с собой, чтобы, продемонстрировав труп, показать своим главарям сколь успешно они справились со своей задачей.
Однако благодаря помощи той силы, что оберегала Елеазара – она хотела всего лишь провести его через ряд суровых испытаний – трое убийц обнаруживают, что обе руки у каждого из них неподвижно застыли на узле шарфа, который туже завязывается, как бы ни пытались они освободиться! И вот Елеазар подобно мощнейшему древу скоро вновь обретает всю свою силу. Он снова на ногах. Схватывая левой рукой узел своего шарфа, он сжимает его с такой силой, что у трёх его соперников нет ни малейшего шанса вырваться. Он их влачит за собой без всякого труда, а им нечего ему противопоставить.
Другой рукой Елеазар взял свою удивительную шкатулку. Дело ни в коей мере в данном случае не касается вызывания определённого природного явления, речь идёт лишь об усмирении преступников и отвержении зла, ими совершаемого, и Елеазару достаточно просто держать в руке шкатулку. Достаточно прикосновения к ней, чтобы помешать трём известным нам бойцам оставить тот плотский образ, который они приняли и взмыть в небеса к своим товарищам. Прикосновения это способно и умерить ливший тогда дождь и вернуть все ощущения Ле Жанье.
Что же до Рахили и добровольца Урдека, находившихся дальше от Елеазара, оглушённые, каждый по-своему, они благодаря одному прикосновению к шкатулке могли испытать разве что лёгкое исцеление. Им бы было необходимо, чтобы могущественный порошок сам к ним приблизился, чтобы оказать им помощь более действенную. Так что к немалому сожалению Рахили и Урдека, они находились примерно в том же положении.
Это не помешало Елеазару, торжественно влачившему за собой трёх пленников, вновь показаться на глаза своему другу Ле Жанье, и явить глазам народа, мало-помалу вновь наполнявшего улицы, эти чудесные приметы собственной победы, столь же много чести дающие ему, сколь немало унижения его врагам.
Неприятели в воздухе, оставшиеся в облаках, совершенно не теряли из вида своих товарищей. Они увидели позорную постигшую тех беду, и ярость загорелась в их душах. Из уст неприятелей разом исторглась тысяча клятв – они уж не преминут заняться воплощением в жизнь дорогой их сердцам
В это время один из них, по имени Аридель, выходит вперёд и говорит:
«О, мои могущественные друзья! Нет среди вас никого, кто бы ни исполнился негодования при виде тех наших братьев, которые принесли себя на алтарь нашей общей славы. Поверьте – прошу вас – я разделяю эти ваши праведные чувства. Если бы я был способен умереть и смог бы таким образом спасти честь всех своих собратьев, то смерть не представлялась бы мне чем-то хоть в малейшей мере существенным, я бы пожертвовал своей жизнью в подлинном порыве ликования. Однако такая жертва с моей стороны невозможна – в силу того, что мы являемся духами, в области
Вот уж целых два неудачных покушения на жизнь Елеазара, осуществлённых нами с Крокодилом. А ведь нам бы надлежало дрожать от страха, вспоминая необыкновенные предсказания на счёт Елеазара, сделанные в Аталанте вот уже более двух тысяч лет назад, провозглашающие его нашим самым опасным врагом! До тех пор, пока он не пустил в ход силу своего солёного порошка, чтобы заставить землю дать пропитание всем слушателям рассказа Урдека, мы и не знали, в чём же состоят эти опасные для нас дары Елеазара. Однако ещё с той самой поры, и, тем более, сейчас, когда он, держа в руке только свою злополучную шкатулку, с тремя нашими товарищами обращается прямо как с детскими куклами, которых выгуливает где ему вздумается, у нас уже не должно быть никаких сомнений… В шкатулке, этом страшном талисмане Елиазара, и заключены все его могущественные чары
См. примечания к Песне семьдесят девятой на стр. 422.
Когда Аридель закончил свою речь, все товарищи хвалят и его рвение и смелость. Они принимают предложения Ариделя и единогласно назначают его своим полномочным представителем. Более того, все товарищи дают ему
Аридель, получив задание, сразу же отправляется его выполнять. Начинает он с того, что приводит в движение все троны своих собратьев, он заставляет их тереться друг о друга так, что они (а троны эти суть не что иное, как облака) вскоре становятся горячими и снова способными метать молнии. Тем более, что братья и друзья Ариделя увлечённо помогают ему в этом деле, чтобы оно скорее смогло дать свои плоды.
Когда Аридель видит, что тучи теперь уже достаточно воспламенены, он сразу же принимает форму молнии, прорывается сквозь поверхность грозовых облаков и, целиком объятый огнём, устремляется к тому месту, куда привёл трёх его товарищей Елеазар, праздновавший над ними победу. Вот молния уже у самой груди этого уроженца Земли Обетованной. Но поразить её молния не в силах, так сильно чувствует она непреодолимую силу, которая этому противится. Молния сразу же отскакивает от груди Елеазара, чтобы поразить баску на одежде Ле Жанье – тот находился рядом со своим другом, слушая краткий рассказ о выдержанном с честью сражении с теми тремя бойцами, которое он вообще не видел. Молния бьёт только по одежде Ле Жанье, ведь поразить его самого она не в силах. Одежда Ле Жанье загорается, он хочет погасить пламя, но вертясь, только больше разгоняет пламя по ней. Елеазар движимый желанием быть полезным Ле Жанье и вытащить его из грозящей ему беды, бросается к нему, и всего одним движением своей руки, держащей шкатулку, гасит огонь на одежде Ле Жанье и приносит тому успокоение.
Но вскоре Аридель снова берётся за дело. Вторая молния, в двадцать раз ужаснее первой, врываясь в атмосферу, всю её воспламеняет. Трое бойцов вражеской армии, привязанных к шарфу Елеазара, возбуждённые парами серы, исходящими отовсюду, мечутся изо всех сил… Они так сильно теребят узел на нём, что, не исключено, скоро бы вырвались из рук Елеазара, если бы тот оперативно не прибёг бы к помощи своей правой руки, чтобы завязать узел покрепче. Но, увы, близился злополучный тот час, когда Париж будет погружён в пучину бедствия! Ведь той самой рукой, которой Елеазар удерживал драгоценную шкатулку он, не мешкая, и закрепил хлябающий узел, но, к несчастью, он делает такое резкое движение, что шкатулка задевает его левую руку, выскальзывает из правой и падает!1[124]
Аридель сразу же подставляет руки духу Сатурна, тот сразу покрывает их плотным слоем свинца, ведь Сатурн – дух его!2 Свинец их должен надёжно защитить. Аридель столь же оперативно покрывает этот слой свинца слоем ртути, которая находится уже в его ведении. Всё это для того, чтобы вернее не упустить драгоценную шкатулку из своих рук, а набросился-то Аридель на неё подобно стервятнику, и вот он улетает с ней в облака, провозглашая свою победу новыми раскатами грома.
Когда Аридель прибыл к своим воздушным собратьям, то принят был с почестями в тысячу раз большими, чем те, которые когда-либо отданы были любому воину на этом свете после самых блестящих побед. Каждый дух осыпает Ариделя хвалами, каждый спешит приблизиться к нему и, тем более, лично увидеть этот пугающий талисман, сотворивший столь много удивительных чудес. Принимается решение, что в будущем Аридель будет занимать самое почётное место среди остальных. Единогласно постановляют, что по всему эмпирею торжественно провезут эту славную добычу, похищенную Ариделем у Елеазара, а потом её поместят на хранение в качестве нового созвездия в сонм звёзд.
Всё же не стоит думать, что сильный духом Аридель, несмотря на все принятые им предосторожности, сможет так легко открыть эту шкатулку, находящуюся в его руках. В себе самой заключала она столь немалую деятельную силу
Вот по этой-то причине Аридель и не смог бы никогда шкатулку открыть, как бы он ни старался, чтобы завладеть порошком, который был внутри, и развеять её по ветру. Это было бы вечной защитой для него самого и тех, кто был ему близок, от всякого поражения и всякой угрозы – так они считали.
Пока эти события происходят в эмпирее, Елеазар, в распоряжении которого больше нет той силы, которая обеспечивала его могущество (
Три бойца вражеской армии, уже ничем не усмиряемые, освобождаются из узла на шарфе Елеазара и уже твёрдо стоят на ногах. Пелена, ещё темнее той, что была прежде, накрывает весь город. Вместо хлеба, в котором испытывали такую сильную нужду его опечаленные жители, падают с неба, размозживая им головы, камни. Они хотят укрыться в собственных домах, но обнаруживают в каждом кого-то из тех заоблачных неприятелей, которые составляют войска Ариделя, в обличье крокодилов, наперегонки разрушающих дома и хоронящих несчастных парижан под их обломками. Чума, пожар и все напасти угрожают парижанам разом, отчаянье становится единственным чувством в их душе, и им-то и исчерпывается всё их существование.
Хотя положение добродетельного и мягкосердечного Елеазара становится в силу этого более угрожающим, он всё равно сохраняет ту твёрдость, что так соответствует его достойной натуре. Да, можно было видеть, как пронизывает его облик некая потаённая печаль, но скорее это растрогался из-за судьбы несчастных людей Елеазар, ревностно служивши вящей славы истины, чем стыдился того, что видит собственное унижение по вине своих страшных неприятелей. Да, разрывалось сердце его при виде того, какое же поражение может потерпеть истина в душе тех, кто лишён веры
Но это состояние мрачной тоски могло длиться лишь какое-то время, ведь человек, преданный правде, никогда не может быть покинут в беде навечно. Если мудрость и предоставляет ему иногда печальный опыт – и беды его собственной и тех опасностей, которыми он окружён – то ведь сильнее желает она избавить его от
Желания Елеазара были столь непорочны, что вскоре он почувствовал, как вновь прорастает в нём зёрнышко надежды. Эта счастливая перемена была явлена ему звездой, то есть тартарской женщиной, которая показалась в небесах, чтобы поддержать Елеазара и показать ему, что она верна своему обету. Это трогательное свидетельство вкупе с тем зёрнышком надежды, всход которого он в себе ощущал, воодушевили отвагу Елеазара и подарили новые силы его желаниям. Итак, Елеазар сосредотачивается в самой глубине своего существа, собирая воедино все свои способности. Незримой мудрости спокойными движениями своей души он являет, сколь же славы прибавит истине то, что дарует она ему победу над врагами и вернёт могущественный талисман, который до сих пор предохранял его от стольких опасностей, в его распоряжение. Это мощное сосредоточение наполняет силой его способности – настоящие образцы тех трёх веществ, рецепт которые дал ему учёный араб. Этот добродетельный пыл вкупе с самыми трогательными обетами был увенчан счастливым успехом, близким такому, которого удостоился доброволец Урдек в подземелье Аталанты, когда он столь неожиданно открыл имя Елеазара.
Из Елеазара словно бы вырвался поток
Елеазар не мог обрести вновь это могущественное своё сокровище, шкатулку, не получив немедленно полное превосходство над своими противниками. Он взял порцию своей драгоценной соли, чтобы чуть легче стало ему самому – истощённый чрезвычайно напряжённой работой он бы не выдержал дальнейшего изнеможения. Сразу же бросил он в воздух три больших порции своего порошка. К Рахили и добровольцу Урдеку сразу же возвращается способность ощущения. Вместе они благодарят труды Елеазара за то, что обеты и надежды, возложенные на его могущество, оправдались, и устремляют и руки и взгляд к небесной обители. Ле Жанье, спасённый тем же самым способом, поступает так же.
Вместе эти добродетельные души, которым помогают и немалые силы Елеазара, делают так, что облака рассеиваются, снова виден солнечный свет, а заоблачные враги улетают восвояси в иные края, проклиная того, кто ниспроверг все их замыслы.
Только Аридель, отважный Аридель, осмеливается сделать ещё одну, последнюю попытку. С вышней воздушной дали он устремляется вниз, к трём бойцам своей армии, высвободившимся из шарфа Елеазара, когда шкатулка была у него похищена. Аридель прибывает, чтобы объединив усилия, они снова забрали шкатулку – предмет, который так страстно он добивался заполучить. Но подобно пушке, заряженной двойным зарядом, в мгновение ока рассеивающей горстку трусливых убийц, могущественное оружие Елеазара обращают в ничто все усилия злодеев. Достаточно только погрозить им, просто открыв перед ними грозную шкатулку – мгновенно все три бойца вражеской армии, отринув принятый ими человеческий облик, рассеялись в небесах подобно пыли. С того времени всем четверым невозможно воссоединиться с товарищами и вернуться в те облака, откуда они спустились.
Благополучно завершив эти славные дела, Елеазар обнаруживает, что вокруг него Ле Жанье, Рахиль и доброволец Урдек, наперебой поздравляющие его с успехом. Но Елеазара ждут другие труды и, выразив от всего сердца свою признательность Вседержителю, он обращается к Рахили:
– Сейчас ни в коем случае не следуй за мной. То, что ещё предстоит мне совершить, требует таких сил, которые я от тебя требовать в принципе и не должен. К тому же присутствие твоё теперь в Париже нужнее, пока меня там не будет. В это время Париж должен быть защищён от всех бедствий, твои молитвы пусть и послужат ему защитой. Ты немало навредишь городу, если его покинешь.
Урдеку Елеазар сказал:
– Вас, небезынтересный вы путешественник, я также не могу себе позволить подвергать громадным и весьма опасным трудам, которые меня ожидают. Но нет у меня для вас ни чётких предписаний, ни особых приказов, призываю вас только поддерживать меня, также как вы делали это до сих пор, всей внутренностью своей души
Ле Жанье он сказал:
– Что же касается вас, господин Ле Жанье, вы уже допущены были на избранный вами путь, следуйте по нему и дальше.
Спешно Елеазар расстаётся с Рахилью и добровольцем Урдеком, от всего сердца сожалеющими о том, что остаются без него. С собой Елеазар уводит Ле Жанье.
Рахиль с Урдеком, скрепя сердце смиряясь с этой разлукой, всё-таки довольны и тем, что они теперь вместе. У них столько поводов быть неравнодушными друг к другу! Их стало ещё больше благодаря случаю с психографом и тому, как мало они говорили и о событиях, произошедших на их глазах, и о подземной истории Аталанты. Урдек всё время вспоминает о мадам Арев и не может не спросить у Рахили, что она о ней думает, тем более, что с тех самых пор как мадам Арев ему явилась самым необыкновенным образом, он больше не слышал её речи. Рахиль мягко улыбается Урдеку и говорит:
– Везучий же вы смертный, убежали от того, что искало вас, а теперь сами ищете то, что вас избегает! Эта особа удалилась, чтобы скрыться
Рахиль сразу берёт в руки карандаш и расставляет буквы её имени в правильном порядке. Это наполняет Урдека невыразимой радостью, открывая ему глаза на правду! Затем Рахиль добавляет:
– Вам необходимо весьма прилежно искать эту особу
– Тем самым вы предлагаете мне, – ответил ей Урдек – могущественное средство, чтобы набраться смелости. Что же это за непостижимые пути премудрости, где всякая вещь, мудро устроенная или обещанная, восхитительна, где само счастье и есть награда за счастье?
– Господин Урдек, – сказала ему Рахиль, – нет ничего более захватывающего, чем те открытия, к каким могут нас привести эти ваши мудрые соображения. Однако несмотря на удовольствие, которое я могла бы получить, углубившись в эти высокие познания, слишком занимает меня мысль об отце, и голова не свободна настолько, чтобы предаться нам подобным размышлениям. Я даже хотела бы – ни в малейшей мере не скрою этого от вас – чтоб вы, конечно, избегая прямого нарушения отцовской воли, сделали всё, что в ваших силах, чтобы поодаль следовать за ним и, по крайней мере, позаботиться о том, чтобы с ним всё было в порядке. Это в случае, если вам представится возможность отцу чем-то помочь.
О, божественная Рахиль, нежная забота дочери заставляет тебя забыть на миг, как же должна ты полагаться после стольких чудес на дарования своего отца, Елеазара!
Урдек уходит, ничего сказав в ответ, хотя разлука эта ему и кажется горчайшей, так сильно он чувствует как растёт его привязанность, и без того крепкая, к этой интересной женщине. Но он вознаграждён, и опорой и утешением ему служит мысль, что уходит он, чтобы отозваться, насколько это будет в его силах, на нежные просьбы Рахили, сама же она не покидает Париж, дабы воплотить там в жизнь замыслы своего отца.
Елеазар с Ле Жанье прибыли на Песчаную равнину, на то самое место, где Крокодил проглотил обе армии. Там Елеазар с сосредоточенным взглядом два раза сильно дует на землю, а затем бросает на то место, куда дунул, две щепотки своего солёного порошка, и вскоре раздаётся пугающий грохот – сотрясается земля.
– Это только начало, – сказал он Ле Жанье, – мы должны ждать ударов сильнее, если задуманное мною сможет удачно воплотиться в жизнь. Отойдём на несколько шагов, чтобы дать тем орудиям, которые я пустил в ход, некоторое время на полное уничтожение того очага, который был первопричиной наших бедствий.
Удаляясь от этого места, Елеазар и Ле Жанье всё глубже погружаются в собственные грандиозные планы, полностью их занимающие.
– Вы увидите, – сказал ему Елеазар, – что же это за удивительные полезные свойства
Итак, мне нет необходимости дальше распостраняться на эту тему, чтобы дать вам понять истинный источник своей
Достигнуть же этого мы сможем, лишь разорвав связь таких людей с Крокодилом, а его – с ними. Благодаря совершаемому им злу они превратились в послушные орудия его воли, и орудием их стал в свою очередь жадно желающий проникнуть в их разум Крокодил, охотно подстраивающийся под любые их извращённые вожделения и всеми силами им покровительствующий. Таким образом заключён был между этими людьми и Крокодилом альянс, в котором они стали его языком и мыслью, а он – их. Получилось словно бы две обожжённые раны
– Дорогой Елеазар! – ответил Ле Жанье. – Как же не терпится мне, чтобы смогли вы воплотить в жизнь свою мудрую волю и усмирить это неистовое чудовище, которое произвело такое смятение в моём отечестве! Удивительная всё-таки это вещь – та власть, которой облечены преступные сторонники Крокодила. Даже если бы не было у меня тех сведений об их тайнах, которые вы мне дали, я всё равно не мог бы избавиться от мысли, что и впрямь, направляет их и опекает какая-то сверхъестественная сила. С самого начала мятежа все мои агенты были пущены в ход против них. Они видели зачинщиков, они с ними говорили и так и не смогли никогда их остановить!
Скажите же мне, в чём могу я вам помочь в вашем великом предприятии. Дорогой Елеазар, говорите же! Нужно ли бороздить морские просторы? Нужно ли пересечь весь земной шар? Нужно ли по примеру обоих наших войск снова проникнуть в центр Земли? Ко всему я готов, и нет ничего чтобы не предпринял, дабы быть полезным своей стране и чтобы ниспровергнуть преступные замыслы тех, кто творит беззаконие. К тому же это единственное, что я ещё могу сделать для столицы, охрана которой мне доверена, моё присутствие там почти бесполезно, ведь нет в моём распоряжении ни продовольствия, чтобы умерить голод, ни солдат, чтобы предотвратить беспорядки. Неужто мы должны увидеть, как гибнут наши драгоценные сограждане, не имея сил им хоть чем-то помочь? Нет, нет, так дальше продолжаться не может, это унижает нас! И пусть суждено мне погибнуть, затеяв такое, лучше уж буду я сам искать смерть, чем её покорно ждать! Вы пробудили во мне те нравственные устои
– Итак, вы хотите этого ради самого блага, а не из досужего любопытства! Ну что же, вы будете удовлетворены. Порывы сердца не подделаешь. Мне нужен был такой верный спутник, как вы, но я должен был ожидать, пока Провидение пошлёт мне его, и не позволял себе его о том попросить. Моя дочь Рахиль была мне полезна до сего момента и будет и дальше, однако то, что нам предстоит совершить, требует таких сил, которые я не вправе требовать от её пола. Вот почему я ждал именно мужчину. Что же до добровольца Урдека, у меня не было времени подготовить его и постепенно наставить, как поступил я в вашем случае. И то правда, я не мог знать, а не он ли это, доброволец Урдек, послан мне Провидением? Однако он однажды
Да, вы сможете поработать вместе со мной над освобождением своего отечества, но предупреждаю вас, что задача эта будет нелёгкой, и вам придётся преодолеть немало грандиозных препятствий. Пусть не покидает вас вера
На этих словах Елеазар замолкает, правой рукой берёт драгоценную шкатулку, мягко касается ею трижды груди, лба и уст Ле Жанье:
– А вот теперь, – говорит Елеазар Ле Жанье, – подуйте-ка два раза на этот очаг беззакония
Как только обряд подошёл к концу, поднимается страшная буря. Шквальный ветер опускается с небес, обрушиваясь на Елеазара и Ле Жанье подобно бурному потоку воды и обоих сбивая с ног. Они поднимаются, но снова повержены. Вот они снова на ногах, но падают в третий раз. В третий раз встаёт один Елеазар, но его вихрь уносит от друга довольно далеко, так что он не может воссоединиться с Ле Жанье на благо их обоих так скоро, как того желал бы. По меньшей мере целый час, если не больше, потратил Елеазар на его поиски, прежде чем смог отыскать.
Бедняга Ле Жанье лежит плашмя у подножия дерева, упав трижды, он оглушён и вообще не понимает, где находится, во многих местах на теле ушибы, а под рукой нет чудодейственного лекарства Елеазара. В этом странном состоянии (которые одни назвали бы «оглушённым», а другие «усыплённым», а мы, боясь ошибиться в его определении, не назовём вообще никак), так вот, пока Ле Жанье пребывал в этом состоянии, рядом с ним находился один человек, повествовавший ему о вещах абсолютно невероятных. Когда потом Ле Жанье передал эти рассказы Елеазару, тот не мог даже сказать, во сне ли Ле Жанье их услышал, или же это некое реально существовавшее лицо сообщило их ему, ведь выйдя из этого состояния, не поддающегося определению, был Ле Жанье в полном одиночестве.
– Обе армии будут вскоре возвращены на Песчаную равнину, я явился в авангарде войска, чтобы вас о том предупредить. Говорю с вами будучи одним из бойцов армии, хотя мой род деятельности и очень мирный. На данный момент знайте только то, что в моих силах видеть
После того, как оба войска успели долгое время пробыть в теле Крокодила, тот был принуждён Елеазаром извергнуть их из своего лона, к тому же, если в войсках и были люди виновные во многом, то ведь были и очень достойные. Во время великих бедствий премудрость дозволяет устроить всё именно так, дабы эти очищающие и предохраняющие от гниения соли
Различные бойцы, с такой силой запущенные Крокодилом, укрепились везде, где смогли – на разных планетах, кометах и звёздах – тех, какие были в зоне их досягаемости. Оттуда грозят бойцы друг другу, глаза их горят злобой и готовятся они отдаться новым битвам. Сила, извергнувшая бойцов на эти небесные сферы, даёт им в руки и средство передвигать по своему желанию эти огромные тела, парящие на бескрайних воздушных равнинах. И вот можно видеть, как обе армии построились для сражения, одна напротив другой, в ход пуская самые хитроумные манёвры. Вскоре они решаются идти на штурм, и в тот же миг видно, как эти огромные сферы приближаются друг к другу и с ужасающим грохотом сталкиваются.
Однако то средство, которое было в руках у бойцов, плохо исполняло задачи, перед ними стоящие – взаимной мести не выходило. Ведь звёзды были заполнены воздухом, подобно всем телам, в нём парящим. Так как они передвигались плавно, результат их столкновения был прямо противоположен тому, который ожидали оба враждующих войска. Получалось, что с силой налетая друг на друга, звёзды только взаимно увеличивали свою плавность, мягко отправляя друг дружку в путь на неизмеримые расстояния. Вот благодаря этой самой «эластичности», в тайну которой ваши физики так никогда и не смогли проникнуть, и сохраняется форма всех тел во Вселенной, так как без неё они бы разрушились, она-то и смогла здесь положить предел ярости людей смертных. Также дала она время Елеазару, чтобы отложить на какое-то время планы обеих армий друг с дружкой схлестнуться.
– Пока происходили эти разнообразные столкновения, в ваших же интересах я озаботился тем, чтобы самым внимательным рассмотреть эти небесные сферы, которые показались столь прекрасными некоторым писателям, что это заставило их заявить: из поклонения им, а точнее Солнцу, и произошли все религиозные практики и вероучения на Земле1[126]. Этим писателям, склонным к столь поспешным выводам, совсем нелишне было бы, по крайней мере, сделать в своих выводах исключение для тех культов и учений, которые астрономические практики порицают как Премудростью осуждаемые. Вы сами можете процитировать им четвёртую главу Второзакония как свидетельство в пользу тех религиозных культов и доктрин, которые в их выводы не должно включать2. Эти практики и учения доказывают, насколько же лживы выводы этих учёных! Время ещё не настало, чтобы вам на сей счёт таким писателям сказать больше.
Я зафиксировал всё, что видел начертанным
Начертанными на этих небесных сферах я видел всевозможные знаки и символы
Видел я там не только все эти эмблемы, но и людей, занятых различными родами деятельности и трудами, этими эмблемами означенными. Я видел на этих небесных сферах воинов, людей, имевших отношения к каким бы то ни было искусствам, и тех, кто глубоко изучал «тайные науки»
Я видел там людей в состоянии транса
Я видел, как неустанно математики чертили фигуры и писали цифры на этих небесных сферах, дабы смочь проникнуть без посторонней помощи в научные истины, что никогда не будет в их силах без того сокрытого наставника
Я видел, как благодаря собственным научным открытиям устремлялись они в область, граничащую со светом самых возвышенных истин, а потом их пламенеющие огни опускали в сосуд с водой… Так, словно эти огни годились бы разве на то, чтобы бросить на миг свет на ворох грязи! Математические науки созданы, чтобы вести человека по срединному пути
Я видел на этих небесных сферах лиц, изображённых рядом с алхимической печью, усердно следящих за стоящим там сосудом. Видел я там и все инструменты, входящие в алхимическую лабораторию. Однако рядом с этими грубыми алхимиками, среди своих собратьев имеющих репутацию разве что людей несведущих, видел я и других, которые себя провозглашали алхимиками, принадлежащими к самому просвещённому их разряду и единственному, пребывающему в истине, ибо углём и огнём они не пользовались. Я видел, как люди алчные окружали этих мудрёных алхимиков и пожирали взглядом сокровища, которые те им сулили, тогда как единственная нам действительно полезная алхимия и единственные нам и правда приносящие пользу сокровища – это трансмутация, то есть обновление
Там видел я толпы писателей, писавших вначале лишь ради вящей славы истины, но более уже не бравших её в провожатые. В душу они не допускали ничего, кроме разве что честолюбия и всех тех бессвязных и путаных картин, которые себя могли явить их взору пригодными для того, чтобы их личная слава обрела жизнь. Я видел, как все эти вторичные и чуждые истине источники подобно наводнению затопили всю их мысль.
Я видел там, как все понятия, которые разрознены и разделены тысячью путями в области звёздной и во всей Вселенной, одновременно помещаются в эту небесную сферу, превращаясь в некую бесформенную массу. Проистекая оттуда, перемещались они в книги не по велению души писателей. Вот это-то и было воплощено для академиков в сцене с книжной кашей, чтобы дать им понять, что начало существования вещей всегда подобно их пределу. Уже в области, стоящей выше материального мира
Я видел там фанатиков, неукоснительно исповедующих своё кровавое учение, безжалостно и бесчеловечно убивающих себе подобных во имя Бога мира и любви, символы убийства и сражения несущих в качестве эмблем божественной любви. Наконец, видел я там и все страсти человеческие, каждая из которых была изображена так, что не узнать её было невозможно.
– Если бы я находился в том положении, где внимательно наблюдал за всеми этими предметами, при этом не понимая их смысла, то, что я вам говорю, не значило вообще ничего, вы же знаете, что мне под силу
Итак, да будет вам известно, что всё происходящее в этом земном мире, среди людей, во внешнем порядке бытия изображено на поверхности всех сфер, кружащихся в небесах, и всё столь усердно, величаво и высокомерно осуществляемое людьми с самого начала времён, представлено на оболочке этих самых сфер. Они и впрямь испещрены этими знаками так же, как кожа ваша покрыта бороздками и звёздочками, расположение которых и на самой ладони и относительно друг друга бесконечно разнообразны.
Непрестанно кружась в небесах, эти сферы оказывают давление на человеческий мозг, отпечатывая там подобие оттиска
Благодаря этому же закону их вращения происходит так, что одинаковые точечки на самой печати, вдавливающей в мозг свой узор
Все чудеса, которыми хвалятся люди на Земле, ни в коей мере не должны тешить их самолюбие, нет, совсем и не люди их изобрели, они всего лишь рабски и механически повторяют то, что походя отпечатывает
Не больше славы людям прибавляют предсказания, которые способны они сделать в отношении событий малозначащих и частных на своей Земле, ведь события эти подобно огромным чертежам
Ни в малейшей мере не должны они тщеславно радоваться собственным научным открытиям, всем тайнам, которые раскрываются благодаря этим открытиям, всем наукам и искусствам своим. Ведь все они записаны ещё до того, как быть человеком узнаны, на небесных сферах, а люди только повторяют те уроки, которые те сферы им каждодневно вдалбливают
Да даже если и не принимать в расчёт эти влияния, плод действия коварной силы, относясь к ним так. как они того заслуживают, быть может, всё-таки стоило бы относиться более снисходительно к порокам и страстям людским. Ведь эти пороки и страсти также оказываются записаны на поверхности небесных тел, этими отпечатками
Однако если бы люди чуть побольше пользовались разумением
– Звёзд этих такое великое множество, и каждая так истова в осуществлении своих замыслов, что они пересекают пути друг друга и скорее даже друг с другом борются, чем взаимно поддерживают, чтобы прийти к великому равновесию
Вот что напустило столько тумана в различные пророчества, провозглашённые на Земле, ведь они шли этими беспокойными путями. Вот что так часто расстраивало планы завоевателей и тех, кто стремился к власти. Вот в силу чего стоило бы
Не больше снисхождения заслуживают людские пороки и преступления, хотя они точно также начертаны на небесных сферах, ведь умеренность, самосовершенствование и добродетели также
Столь же несомненной является и та истина, что люди несут в себе повторение всех этих звёздных сфер, украшающих небеса, так же как и повторение всех рисунков и знаков, начертанных на их небесной поверхности. Так что как бы мало по собственной воле не уделяли люди тому внимания, у них всегда есть возможность в самих себе наблюдать всё им необходимое для того, чтобы обрести и покой и знания.
Ведь будучи людьми, они обладают
Должен добавить, уведомив о том именно вас, что в исправлении
Неустанно все силы устремляйте на это до конца своих дней. Если вы бесстрашно отдадитесь этой работе, то вскоре соберёте и плоды её, и главным из них будет то, что вы освободитесь от всех пут мира судеб, то есть астральных миров
Сказанного достаточно для того, чтобы наставить вас, если вы сможете обратить в свою пользу то, чему я вас только что научил. Но к этому должен я присовокупить ещё и ряд новых сведений, закончив рассказ о событиях, произошедших с двумя войсками в тех астральных мирах, откуда я, как мне представляется, и спустился.
– Когда содрогания в теле чудовища достигли высшей точки, и весь эмпирей, казалось, вот-вот взлетит на воздух, какая-то тайная и неведомая сила явила себя, чтобы вновь изменить ход движения этих армий, очистив звёзды от двух этих «инородных тел». Ход всему дела был дан с помощью обряда, совершённого Елеазаром прямо перед вами на Песчаной равнине, но довершено оно было благодаря тому, что вы вместе с Елеазаром только что осуществили.
Именно эти обряды и заставили Крокодила дышать очень тяжело. Его могучий
Ничто не сравнится с тем возбуждением, в котором пребывала звёздная обитель, когда эта неведомая сила себя там чувственно явила. Ведь Крокодил, ясно видевший, что торжествовать ему осталось лишь несколько мгновений, всю силу свою устремлял на то, чтобы их продлить!
Так что те свирепые вихри, которые вы, Ле Жанье, перенесли находясь на Земле, были следствием его ярости. Воспользовавшись законом соответствий мира земного и звёздного, который я только что вам изложил, посудите, каковы же должны были быть смятение и хаос в областях, находящихся выше обители вашей. И всё-таки воцарилось там спокойствие, а оба войска уже на пути, в воздухе, дабы вновь прибыть вниз, в этот земной мир, где сами и определят свою судьбу.
– Однако возможности этой неведомой силы не ограничились тем, что она вырвала из звёздного плена оба этих войска. Она также подействовала особым образом, не менее необыкновенным, и на самих бойцов, из кого состояли войска.
Пребывание до этого бойцов до этого в лоне Крокодила предоставило в ваше распоряжение чрезвычайно важные истины о природе человека – касательно того, каков его удел как
Однако ведь в этом самом законе «коллективной ответственности» сыскивается и лекарство от стольких бед, ведь он и заставляет людей добрых, стремящихся к правде, сразу же проявлять все свои благие черты. Если первый сотворённый человек, Адам, был поглощён в бездну вместе со своими пороками в результате грехопадения, то ведь с ним оставались и его добродетели. Таким образом, вечное начало мироздания
Елеазар набросал контуры
Дозволив Крокодилу запустить обе армии прямо к звёздам, Елеазар с помощью этого смог
Это благое деяние было в обычае в древние и первобытные времена более, чем стало в века последующие, ведь звёздные силы
Вы видите на Земле, сколь же небольшим становится число тех, кто среди людей сохраняются невредимыми
Хотя последствия влияния на людей этих астральных сил благим и восстанавливающим силы характером
Тем не менее, вследствие неотъемлемого права – удела, людям предоставленного свободой – права выбора, конкретные люди в двух армиях не все равно воспользовались теми выгодами, которые добыли для них возможности Елеазара. И всё же плоды их были изобильны настолько, чтобы Елеазар мог поздравить себя с успехом своего предприятия. Тартарская женщина также не преминула быть ему в чём-то полезной в этом обширном замысле. Также особое содействие оказала Елеазару мощная поддержка одного, людям – но не
Ле Жанье поднимается на ноги, он несказанно рад тому, что находится рядом со своим другом Елеазаром. Просто захлёбываясь словами, Ле Жанье кратко пересказывает ему то, что только что произошло и чем он сам так изумлён. Елеазар, восхищённый и тем, что его друг рядом и тем, что от него слышит, говорит:
– Ле Жанье, недавно мы оба, и я и вы, вынесли жестокий удар и, тем не менее, близится то время, когда претерпеть нам ещё придётся беды и пострашнее. И всё же должны мы ждать того времени, когда стяжаем мы плоды всех этих трудов, если неустанно верить будем тому, кто нас избавил уже от стольких опасностей.
Только успел Елеазар произнести эти последние слова, как взорам наблюдателей предстало зрелище: стремительно опускался в бескрайние воздушные просторы некий шар красно-коричневого цвета, изрыгающий огонь и пламя и направлявшийся к Песчаной равнине. Прямо над ним можно было увидеть и другие шары, чуть поменьше размером и крапчатого окраса, которые снижались с той же скоростью и двигались в том же самом направлении. Наконец, виднелись и другие шары, спускавшиеся с большей высоты, но их было больше, а цвет их был менее тёмный.
Происходящее преисполнило ликованием Елеазара и Ле Жанье, даже не вызвав у них крайнего изумления, – уже столько раз им была предвещена грядущая победа. Но вот всех остальных, кто мог его видеть, это явление поразило, в том числе, конечно, и тех, кто остался в городе и не мог знать ни о причинах происходящего, ни о последствиях. Не могли эти люди знать даже того, что на Песчаную равнину и направлялся весь этот кортеж шаров.
Рахиль изумлялась этому представлению, как и остальные. Хотя истинную цель происходившего она и не ведала, оно только укрепило её горячее упование на то, чтобы с отцом всё было в порядке и страстное желание, чтобы успешно он смог завершить предпринятые им великие дела и скорее бы всех навестил с добрыми о себе вестями. Рахиль была совсем небезразлична и к судьбе добровольца Урдека, кому она поручила следить за безопасностью отца в случае необходимости. И те и другие волнения так тревожили её душу, что она хотела бы увидеть наконец, что всё благополучно закончилось, но верная чётким распоряжениям отца, всё время оставалась она в Париже, чтобы своим присутствием и молитвами утешать и предохранять город от опасности, насколько это было в её силах. К тому же, как бы ни занятно было Рахили узнать, что же представляют собой эти шары или баллоны, она не больше других знала о том, куда они направляются и откуда спустились.
Что же до сухощавого мужчины и его подельников, им было известно место, где всё будет происходить, и те грандиозные чудеса, которые должны были там произойти. Их об этом предупредил Крокодил, рассказав им то немногое, что ему было известно, ведь так далёк он сам был от того, чтобы заранее ясно знать обо всех последствиях этих событий!1[128]
При виде этих круглых сфер Елеазар жмёт руку Ле Жанье и говорит ему:
– Вот вы и видите, как начинает подтверждаться всё вам сказанное совсем недавно, в то время, пока пребывали вы в столь необычайном состоянии. Вскоре в ваших руках будут и неоспоримые свидетельства в пользу того, что лицо, вам всё это сообщившее, не было неким, вас обманувшим фантомом. Да, именно так – и силы наши и возможности были бы пустым звуком, если бы некая рука, более могущественная, чем моя, да и силой превосходящая и всё известное вам, не явила себя, чтобы служить нам всем опорой и поддержкой. Эта рука и отправит нас в бой, или, скорее, ради нас она сумеет сражаться и одержать победу!
– Вот он, вот он! – кричит Ле Жанье в эту самую минуту. Почти вне себя от радости он пальцем указывает на кого-то. – Вот он, тот, кто только что со мной разговаривал! Или, скорее – ведь я как бы огнём охвачен – предположу, что это и есть
Елеазар этот зримый образ увидел так же хорошо, как и Ле Жанье, и он лучше друга был осведомлён о цели его прихода. И вот этот некто, испускавший вокруг себя сияние, в тысячу раз более яркое чем свет звёзд, торжественно приближается к ним обоим, так что теперь отстоит от них на три-четыре шага. Остановившись, он громогласно говорит:
– Елеазар, Елеазар, приблизьтесь ко мне!
Проникнутый одновременно уважением и восхищением, Ле Жанье не смеет двинуться с места, довольствуясь тем, что во все глаза наблюдает за происходящим. Елеазар же сразу направляется к тому, кто его зовёт. В порыве
– Елеазар, Елеазар! – отвечает ему этот незнакомец. – Вы допущены в Общество Независимых. Труды, которые вам ещё остаётся осуществить, где вам должно действовать в роли руководителя, требовали того, чтобы вам был предоставлен этот статус. Тяготы, вами перенесённые до сих пор – те самые звания, которые вам позволили достигнуть этой ступени. Ведь в обществе этом ходатайствуют только
При этих словах незнакомец стал понемногу растворяться в воздухе. Первым делом в новом статусе Елеазар быстро повернулся к Ле Жанье с такими словами:
– Ле Жанье, ну вот и призван я, чтобы идти прямо по
Ле Жанье, преисполненный радости, растроган до слёз, принимая это несравненное сокровище – он был далёк строить даже малейшие планы на его счёт. Ле Жанье тронут благодарностью, из головы у него никак не выходит образ этого величественного лица, только что испарившегося, но горящий страстной жаждой продолжить то дело, которое зовёт их с другом, зовёт, он обнимает Елеазара. Оба идут рядом, и вот вскоре Ле Жанье с Елеазаром прибыли на место, уже столь знаменитое благодаря великим делам, осуществлённым там Крокодилом.
Собственно, с помощью этих круглых сфер вниз, со звёзд, опускались оба войска. Первой оказалась внизу армия мятежников во главе со своим командующим. По мере того, как каждый из шаров касался земли, он опускал наземь одного воина, а затем, превращаясь в воду, бесследно терялся в песке. Армия мятежников оказалась на земле в том самом месте на Песчаной равнине, где впервые появился Крокодил. Армия же людей верных действующей власти опустилась вниз только через какое-то время и на некотором отдалении, воспользовавшись, чтобы оказаться на земле, теми же средствами, что и первая. Круглые сферы, доставившие армию «добрых французов» на поле боя, действительно растворились в воду, но в воду, которая вместо того, чтобы утечь в песок, поднималась наверх лёгкими испарениями, да такими яркими, что их впору было бы сравнить с серебряною росой.
Влиятельная дама, всегда одетая по-мужски, и высокий сухощавый мужчина, уже прибыли на это место, столь знаменитое и важное, получив известие от Крокодила. Там они вдвоём стали свидетелями прибытия армии мятежников, которую поддерживали, своими глазами удостоверившись, что все, кто в ней был, спокойно спустились наземь. Однако никто из них двоих, да и никто из армии восставших не заметили прихода армии, сражавшейся за отечество
Две этих преступных особы как никогда тесно объединились с Зыконом, сразу же они посвятили его во все чудеса, случившиеся, пока он отсутствовал. К тому же вскоре все трое, приступив к своим обязанностям, были сплочены воедино духом, навевавшим все эти несчастья на столицу. Ведь едва только Зыкон ступил на землю вместе со своим войском, так сразу же там показался и сам Крокодил в образе командующего армией, в роскошном облачении и шляпе, украшенной одним большим пером, с жезлом в руках, восседавшим на великолепном боевом коне.
Крокодил призывает трёх своих уполномоченных, прикрепляя их к себе в качестве адъютантов на поле боя, и заставляя их клятвенно обещать, что никогда они его не покинут. Их он оставляет пешими, коня не предоставив, хотя сам Крокодил восседал на отменном. Однако дабы они могли легко следовать за каждым его движением, Крокодил передаёт им удивительную стремительность, а также способность наступать, отступать, и, взмывая, бросаться в атаку вместе с ним всякий раз, когда он это будет делать. Так что, хотя эти трое и были отделены от Крокодила, можно сказать, что в действительности они были с ним единым целым. Расставив таким образом по положенным местам трёх своих адъютантов, Крокодил сказал:
– О, достойные помощники в славных моих трудах, время пришло одержать победу самую оглушительную! Если один опасный враг и помешал мне привести к завершению замыслы, направленные против него, установив подобие могущественной преграды даже моему слову, такого же успеха здесь уж он не достигнет. Ведь вновь обрёл я дар слова благодаря победе – пусть и длилась она очень недолго – одержанной Ариделем. Знаю, что страшный мой противник находится отсюда неподалёку. Как только появится он, да не упустим мы возможность его уничтожить – вот единственное средство, которое есть в наших руках, дабы вернуть себе полную власть. Так воспользуемся же предоставленным благоприятным моментом, ведь армия, сражающаяся за отечество, ещё не сошла вниз.
Завершив эту краткую торжественную речь, Крокодил снаряжает в бой всё своё войско, успевшее пополниться ещё и всеми злонамеренными лицами, находившимися в округе. Мятежники с ними уже успели столковаться, так что планы и тех и других уже были согласованы, и взаимное их любопытство удовлетворено. Крокодил держится центра на поле боя, он ждёт только момента, когда пора будет действовать! Он был прав, говоря, что Елеазар был неподалёку, но не подозревал, что тот был перенесён так близко и был уже прямо у носа его коня, так, что уже через миг испытает он силу своего противника – взор Крокодила был поражён слепотой, что должна была привести его к гибели.
Да, именно так, пока новоиспечённый командующий готовил свою армию к бою, к войску добрых парижан уже успели для начала присоединиться Ле Жанье и Елеазар. Лишь только войска увидели вдалеке Ле Жанье, как испустили крики ликования и кинули в воздух шляпы. Когда Ле Жанье приблизился, крики стали в два раза громче, да и сам он не мог не выказать, сколь полно удовлетворён и сколь сильно растроган, видя храбрых граждан,
– Можете избавить себя от этого труда! – сказал им он, указывая на Елеазара. – Вот драгоценный мой друг, благодаря которому узнал я обо всём, с вами приключившемся с того самого момента, как были вы на этом месте проглочены Крокодилом и до того, когда были вы выдохнуты этим самым чудовищем на звёзды, откуда вы теперь спустились. Друг этот меня не покидает, он сам пришёл сюда, дабы мне помочь увенчать ваши труды. Не может быть у вас на Земле опоры надёжнее, чем он, да и друга такого настоящего. Пока больше я ничего не добавлю, пришло время действовать. Вам нечего терять времени – пора строить войска и готовиться к сражению. Вы видите, что противник перед вами, и руководим он страшным командующим. Мы с Елеазаром пойдём на первый штурм, а вы не двигайтесь, пока мы вам не подадим сигнала.
На этих словах прибывает на поле боя доброволец Урдек. Он приведён на место зрелищем круглых сфер, спускающихся из облаков. Новые нежные объятия – так сильно рады и он и бойцы вновь увидеть друг друга после перенесённых бок о бок опасностей и того времени, пока были они разлучены. Урдек страстно желал возвратиться к Рахили, чтобы сообщить ей счастливые вести и успокоить её насчёт Елеазара, но его удерживает честь и благо отечества. Уже через миг он занимает положенное место в войске рядом со своими товарищами, не желая терять часть тех лавров, что их ожидают. Как же много им нужно друг другу сказать! И как же много, действительно, говорят они друг другу, хотя так мало времени предоставляют им обстоятельства!
Пока души бойцов без утайки раскрывались друг навстречу другу, Елеазар и Ле Жанье незримо движутся прямо к вражеской армии. Они уже под самым её боком. Горделивый командующий ни о чём не подозревает, а ведь совсем недавно он бахвалился тем, что вновь обрёл дар слова! Елеазар, пока по-прежнему невидимый, говорит Крокодилу:
– Если и обрёл ты слово, то ненадолго его при себе удержишь – то, что потеряешь ты его так же верно, как и то, что рука эта прямо перед тобой сожмётся в кулак!
Сразу же Крокодил вновь может видеть своих врагов. Елеазар и Ле Жанье наступают на него с раскрытыми ладонями, а прямо перед его взором сжимают их в кулак. Тут же уста генерала вражеской армии оказываются плотно закрытыми, так что отворить он их не может. На облике Крокодила теперь печать злости, неистовая ярость овладевает всеми его движениями. Адъютанты Крокодила разделяют его гнев, бешенство и стыд, подобно ему, они безмолвны, ведь он привязал их к себе, а значит, и к своей участи. В неистовстве Крокодил хочет ринуться на коне прямо на обоих своих неприятелей. Он делает знак своему войску, приказывая окружать врагов. Вот генерал устремляется вперёд, а фланги его армии трогаются с места, чтобы наступать, смыкаясь вокруг неприятеля полукругом.
Но Елеазар и Ле Жанье в один голос говорят Крокодилу,
– Ошибаешься, если думаешь, что одержал победу над нами и над недремлющим оком, наставляющим нас в пути. Ты не достиг ты ещё предела своего унижения – мало того, что мы лишаем тебя дара слова, надлежит нам отнять у тебя и ложное обличье. Не думай, что обманешь нас своим людским образом и пышным видом, знаем мы, что под этой наружностью заключено. Мы в силах тебя разоблачить. А чтобы тебе явить это, знай: так же верно то, что облик твой лживый и поддельный будет у тебя вскоре отнят, как то, что наша рука, сжатая в кулак, перед тобой сейчас разожмётся.
Тут же Елеазар и Ле Жанье разжимают руки перед Крокодилом, и благодаря одному этому действию в мановение ока дерзкий, но опрометчивый генерал меняет свой облик, и вот уже на месте человека верхом на коне видится просто некий безобразного вида омерзительный крокодил невиданной длины, разевающий пасть невообразимо огромного размера. Адъютанты не меняют своё обличье, но они по-прежнему неотступно привязаны к движениям Крокодила, как и ранее командующего их армией генерала. Напуганная этим внезапным преображением, армия Крокодила в страхе начинает отступать. Он устремляется от одного её фланга к другому, что побудить войска сохранять строй, за ним несутся и его адъютанты, но уродливое обличье Крокодила только ещё больше устрашает бойцов. Чем больше пытается он возбудить боевой пыл в собственном войске, тем больше его исполняет ужасом. Армия отходит, оставляя это примечательное место, Песчаную равнину, ранее, благодаря таинственным обрядам, проведённым Елеазаром и Ле Жанье, уже особым образом предуготованное. В результате мятежная армия уже по ту сторону от Песчаной равнины, в то время как раньше была по эту. Крокодил совсем неподалёку от неё, учитывая, что он следует за движениями своего войска.
Армия же отечества восторгается всеми этими чудесами и горит желанием подойти ближе, но верная приказам Ле Жанье она ждёт, чтобы подали сигнал, а время для него ещё не пришло, тем более что главный враг, которого необходимо принудить к капитуляции, сражается не с обычным боевым оружием!
Крокодил, будучи возбуждён, из всех пор своего туловища испускает густую пену, источающую зловонный смрад, а из пасти его вырываются такие огненные потоки, что испугали бы даже самых бесстрашных. Пена и огонь смешиваются вместе, превращаясь в бесчисленное множество всякого рода зловредных животных, полчища которых кружат в воздухе, окутывая его такой пеленой, что разобрать уже ничего нельзя, и дышать тоже уж нечем.
В этот самый миг Ле Жанье, который не растерялся – а ведь вполне мог бы – влечёт попробовать в деле сокровище, ему данное Елеазаром. Он берёт в руки драгоценную шкатулку, бросает в воздух в разных направлениях на полчища этих пагубных и безобразных тварей несколько щепоток порошка, но лишь после того как повторяет Ле Жанье это четыре раза подряд, у него получается прояснить небо, заставив их исчезнуть. Однако по-прежнему он не может помешать Крокодилу источать огонь из пасти, а пену из пор, Ле Жанье способен только уничтожить следствия их жуткого смешения, лишив эту адскую смесь её силы.
Но что же видит Ле Жанье, сделав небо ясным? Он видит самого Елеазара, который даже не пригнувшись, шагает в раскрытой огненной пасти Крокодила, так, будто бы он вне всякой опасности и не пребывает среди ужаснейшей пагубы.
Когда ступил Елеазар в эту пышущую огнём пасть, достаточно большую, чтобы вместить человека в полный рост, благодаря одному этому действию он сделал чудище недвижимым и словно бы парализованным. Войдя туда, Елеазар сделал пятнадцать шагов, чтобы достичь крокодильего языка, как известно, очень короткого. Едва лишь сделал он пятнадцатый шаг, как чудище более не извергало ни пламени, ни пены. Тогда Елеазар, столь же безмятежный, удаляется. Выходя из пасти чудища, он позволяет ему продолжить своё движение, благодаря которому Крокодил обречён привести сам себя к гибели.
Крокодил, понемногу начиная замечать грозящую ему опасность и уже ощущая на себе последствия совершённого только что Елеазаром и Ле Жанье, жутко извивается. То всем своим туловищем, от головы до хвоста, он раз за разом судорожно вздымается – это может преисполнить ужасом саму храбрость, и всё же три адъютанта Крокодила держатся хорошо и ни на миг не покидают хозяина. То вновь и вновь взметается он в воздух на высоту двадцати шагов, валясь оземь с жутким грохотом – три адъютанта поднимаются вместе с ним и не оставляют его на ни минуту. То кружится Крокодил, как бы вне себя, вокруг этого места на Песчаной равнине, внушавшего ему такой страх, что он отстрочил свой приход сюда. И всё же посреди этих верчений три адъютанта Крокодила следуют за ним повсюду, не бросая его ни на мгновение… Можно сказать, что никогда сражающиеся воины не заходили так далеко в спокойной верности своему командиру, противостоящей и неудаче и грозящей им злой судьбе.
Но вот уж, наконец, близится роковой час. Все трое – Елеазар, Ле Жанье и незримый человек – действуя вместе, издалека направляют мощный ветер
И действительно, заранее приготовленное место, где находится Крокодил, в тот же миг открывается навстречу ветру, и воздух обрушивается туда с силой и яростным шумом. Крокодил в ужасе дарует себе последний судорожный рывок, но ударяет с такой силой, так резко и столь внезапно, что тайные узы
Разве достаточно было того, что Крокодил ранее уже изверг из себя оба войска, да и всех людей, заслуживавших снисхождения
Итак, жестоко сотрясаясь, он изверг из себя две прописные буквы алфавита, по поводу названия которых нас оставили в неведении1[130]. Нам было сообщено лишь то, что две этих буквы в действительности составляли всего одну, ведь были они парными
Две этих буквы, выйдя из чудовища, распространили сильный запах мышьяка и немедленно породили живое существо, у которого, во-первых, было две человеческих головы, одна из которых была недвижима, а другая без конца вертелась. Затем у этого существа было тело, покрытое волосами, каждый из которых был насекомым или червём, а в-третьих, был у него хвост, составленный из беспорядочной смеси всех металлов. Это дало повод считать, что две этих буквы являются одновременно и вращающимся колесом и центростремительной силой (
Чудовище, лишённое всякого сообщения со своими адъютантами, природой и мыслями людей, хочет всё же сделать последнюю попытку спастись и устремляется на высоту пятидесяти шагов1[131], но опускаясь, оно уже не в силах противиться воздушному потоку, его увлекающему в развёрзнувшуюся бездну и низвергающему через это жерло в подземные глубины Египта. Там на веки вечные будет Крокодил привинчен под своей пирамидой, и не будет никогда больше он кружиться по пределам Вселенной. Ведь трое наших занятых делом мастеров вновь дуют в его сторону, да так сильно, что запечатывают и бездну, куда только что был поглощён этот жестокий враг и все иные бездны на Земле, которые ему могли бы дать хоть малейшую возможность выйти из своего заточения. Тогда послышались над бездной такие слова:
В этот самый миг – то ли было это естественным следствием исчезновения чудища, то ли результатом ряда благих влияний, которые забрали с собой армии после своего пребывания на звёздах – оба войска разом и словно бы движимые каким-то внезапным душевным порывом, отбрасывают своё оружие и быстрее молнии несутся друг навстречу другу. Выражая самые дружественные чувства, каждый обнимает противников, врагов больше среди них нет, это уже просто одна семья, семья братьев. Дав ход этим нежным душевным порывам, каждый снова берёт в руки своё оружие, и две армии теперь уже не более, чем одна: та, которая ранее была мятежной, уже не хочет, чтобы отделяли её от другой, и оружие она забирает, чтобы его отнести и сдать на склад в указанном месте.
Три адъютанта в тот же миг приходят в себя. Не находя Крокодила, они исполнены ужаса, а видя, что оставлены своими приспешниками, эти трое покрыты позором. Они отданы во власть своих врагов.
Эти картины, вкупе с поражением Крокодила, преисполняют искренней признательности Елиазара и Ле Жанье тому могущественному существу, которое оказало им такое содействие в трудах, которые они недавно перенесли. Следуя молчаливому соглашению своей веры, Елеазар и Ле Жанье отдают должное тому, что требует благочестие их сердца. Незримый человек даже даёт им обоим в тайне новые свидетельства своего присутствия, а Ле Жанье в душе его внушает, что раз тот так истово доказал доверие своё и преданность благому делу, то он сам не преминет благодеяния свои для Ле Жанье умножить, как ранее, и в течение немалого времени для Елеазара.
Доброволец Урдек поспешил присоединиться к Елеазару и Ле Жанье. Всю душу он вложил в пышные слова, повествуя им как удовлетворён – они одержали такую славную победу, и это было на его глазах! Только об одном сожалел Урдек – дорогая его сердцу почтенная Рахиль не была свидетелем этих трогательных сцен, которые бы её прекрасной душе были бы в самую пору! Урдек уже даже собирался пойти первым сообщить Рахили об одержанной только что чудесной победе и том, как удачно сложились дела, как вдруг был задержан зрелищем, которого не ждал. Свидетелями этого чуда стали все, за исключением трёх адъютантов Крокодила – от глаз этих троих, недостойных узреть дивную картину, осталось оно сокрытым. Вот что это было за зрелище.
Все науки, которые вскоре после того, как возникло мироздание, были среди послов к Крокодилу и приняли от него весьма неудобные для себя условия, показались в воздухе над полем боя. Они предстали в образе юных дев, сияющих красотою, одетых в белоснежные, алебастровым подобные одежды. У каждой было заткнуто по золотому ключу за пояс, и держали они друг дружку за руки, являя знаки самой живой радости.
«Наконец-то, – говорили они серебристо-звучным голосами, – разломана мельница времени, и освобождены мы из тех пут, где удерживали нас в течение стольких столетий, закованными в цепи и словно бы лишёнными
Едва начавшись, это потрясающее зрелище сделало ещё сильнее желание Урдека, немедленно последовавшее за изумлением, чтобы Рахиль была там. Непрестанно взглядом он искал взглядом среди этих сияющих ликов мадам Арев, но никак её не мог найти. Однако в глубине сердца услышал Урдек те кроткие слова, которые сказала ему Рахиль: «Я могу в сердце вашем обитать лишь вместе с ней».
Это воспоминание вызывает такой сильный отклик в душе Урдека, столь горячей делается жажда его увидеть Рахиль и столь действенной, что к великому удивлению всех присутствовавших достойная подруга Урдека вдруг оказывается рядом с ним, даже раньше, чем песнь юных дев умолкает, так что слух Рахили услаждается последними её словами. Вмиг Рахиль была перенесена туда благодаря волшебной силе
Впрочем, заверяют нас, что блаженство услышать последние слова святой песни, для Елеазара столь лестные, не было единственным поводом для Рахили почувствовать радость за своего добродетельного отца. Говорят, что она, как и все присутствовавшие, насладились зрелищем того, как, если и не сам этот уроженец Земли Обетованной, то по крайней мере, образ его показался в небе среди юных дев и получил от них в награду за свои славные труды пальмовую ветвь, сияющую настолько ярко, что блеск её с трудом выносили глаза.
Нас заверяют также, что совсем рядом с этим любопытным полотном на небесах внезапно появилось какое-то священное здание
Отворились врата его и открыли взору огромную залу весьма неприглядного вида, а внутри – никого. Юная дева сказала: «Благодаря этому уразумейте, как же после смерти должны учёные смягчить общее у всех них представление о собственном храме памяти».
Видно было, что кровля храма была в плачевном состоянии, и юная дева сказала: «Довели её до столь жалкого вида астрономы, бездумно устроив там свою обсерваторию, а наблюдений-то своих они даже не могут более проводить. Вообще-то, бедствие было бы значительней, если бы люди эти, выделяющиеся своими способностями, не ограничились бы тем, что постоянно очерчивали для вас путь небесных вестников, а поставили бы вас в известность и касательно
На макушках труб этого здания виднелись несколько голов, покрытых сажей, напевавших песни, какие обычны в подобных случаях у наших трубадуров
В погребах здания через подвальные окна можно было увидеть каких-то лиц в длинных одеяниях, обучавших птиц в клетках произнесению общеизвестных слов (
Видно было, что стены этого храма были полны трещин, причиной которых были те воды, которые пропускала туда прохудившаяся кровля. Взору явили себя сразу и люди, которые несли на плечах строительный раствор, чтобы заделать трещины, но на стены они забирались так неспешно, что раствор высыхал раньше, чем они туда прибывали, и падал на землю, когда пытались его пустить в ход. Юная дева сказала: «Вот профессора, которые проведя всю жизнь среди тщетных наук людских, полагают, что ещё могут здесь пригодиться благодаря непритязательному и бесплодному своему труду
На этих словах всё видение исчезло.
Когда все эти картины, одни из которых вызвали восхищение, а иные – изумление, ушли, Елеазар, Ле Жанье и Урдек, да и вся армия вернулись в Париж под радостные крики его обитателей, которые поспешили этим достопочтенным особам и славным воинам, их сопровождавшим, оказать приём самый лестный.
История повествует, что когда возвратился Елеазар к спокойной жизни, больше не скрывал он своей преданности вере истинных христиан
Также история повествует, что вскоре приобщил он добровольца Урдека к самым возвышенным из своих познаний, посчитав, что лучшего места для их сохранения он не найдёт.
Также повествует она, что Елеазар, видя, как возрастает взаимная привязанность Урдека к Рахили, дозволил им соединиться брачными узами. Единение это, основанное на самой целомудренной добродетели и самом просвещённом благочестии, для Елеазара, как и для Урдека с Рахилью, было неиссякаемым источником блаженств, неведомых рядовым брачным союзам3. Добродетельный Ле Жанье, усердно развивая познания своих драгоценных друзей, смог разделить с ними то счастье, которым они наслаждались, да и умножить его. В конце концов, Ле Жанье, Рахиль и Урдек были приняты в Общество Независимых. Каждый из них стал первостепенным украшением Общества, в нём эти трое и провели свою жизнь в постоянном тесном общении
Итак, любезный читатель, мне остаётся только рассказать тебе, что Ле Жанье по долгу своей службы был вынужден провести судебный процесс над тремя злодеями. По закону они были приговорены к высшей мере наказания, но тот самый Ле Жанье, который добился осуждения их в судебном трибунале, добился затем снисхождения к ним у правительства,
1 Обращения автора к читателю здесь и далее приведены через «ты» (в оригинале через «вы», как и обращения его к своему герою в песне 83-й, отца к дочери в песне 82-й и Крокодила к наукам в песне 33-й). Здесь и далее в скобках курсивом выделены прямые обращения Сен-Мартена к читателю.
2 Самой яркой звездой в зодиакальном созвездии Девы является Спика (лат.
3 Самой яркой звездой в созвездии Волосы Вероники (лат.
4 Сен-Мартен отсылает к так называемому «Сну Сципиона», почти единственной сохранившейся части шестой книги цицеронова трактата «О государстве». В этой художественно-философской зарисовке герой Сципиона Эмилиана (184–129 гг. до н. э.), рассказывая о своём посещении двора нумидийского царя Массиниссы, излагает явление ему во сне приёмного деда, Сципиона Африканского (235–183 гг. до н. э.), открывающего внуку его будущие успехи на военном поприще и важность службы на благо государства, немало место уделяя и пифагорейско-платоническому представлению о «гармонии сфер»: «В то время как я продолжал пристально смотреть на Землю, Публий Африканский сказал: “Доколе же помыслы твои будут обращены вниз, к Земле? Неужели ты не видишь, в какие храмы ты пришёл? Всё связано девятью кругами, вернее, шарами, один из которых – небесный внешний; он объемлет все остальные; это – само высшее божество, удерживающее и заключающее в себе остальные шары (далее следует описание девяти кругов светил, от Сатурна до Земли –
1 Гвиана (фр.
2 Джордж Ансон (
3 Мыс Горн
4 Одиннадцать сотен, то есть 1100 дверей, отсылают к двойке: 11=1+1=2. Двойка была у Паскуалли символом отделения от Бога сотворённых им духов, приведшему к грехопадению.
5 Неоднократно встречающийся в «Крокодиле» образ (ср. песнь 31, 34, 35).
6 Взору Джона Лукера начинают себя являть «духи» различных земных краёв и небесных светил, которые далее перечисляются. В качестве духов природных стихий все эти всадники на рептилиях являются представителями Крокодила. Несмотря на возможные возражения, мы намеренно передавали фр.
7 Фолклендские острова – архипелаг на юго-западе Атлантического океана.
8 Британская Кафрария – именование голландских, а затем британских территорий Капской колонии в Южной Африке, примыкающих к мысу Доброй Надежды. Именование «Кафрария» восходит к арабскому
9 Кохинхин (фр.
10 Бретань – полуостров на северо-западе Франции, омываемый проливом Ла Манш и Бискайским заливом. Нижняя или бретонская Бретань
11 Город в Великобритании, центр графства Ноттингемшир.
12 Тейде – название вулкана на острове Тенерифе в Атлантическом океане.
13 Понять эту деталь в поведении духов природы невозможно без привлечения мартинесистской нумерологии, определявшей троичность в качестве всеобщего закона творения, получившей продолжение в сен-мартеновском представлении о всеобщем треугольнике (см. вводную статью). Повторим, что священной была не тройка, а четвёрка, число человека, сотворённого как венец природы, после неё, «в четвёртую очередь»
1 «Бог всеобщей материи» как высшее природное начало, одно из олицетворений Крокодила после его закольцовывания (песнь 30–31) противоположен в представлении Сен-Мартена высшему божественному началу. Именно на их противоборстве, то есть борьбе природных духов и Крокодила против «благого дела», высшего начала и божественных духов, которая станет частью борьбы мятежников и «добрых французов», и будет построен сюжет поэмы. Симона Риуэ-Короз прямо отождествляет Крокодила с «богом всеобщей материи»
2 Как станет ясно позднее, это множество астральных символов. Ср. начало 87-й песни.
3 Понимание того, что же значит «освещённые» части природы, возможно, только благодаря обращению к богатой историю представления об астральном свете (изначально также: астральном огне). Оно было развито в поздних трудах Сен-Мартена на основе работ Жана Дютуа (1721–1793), Шарля Гектора де Сен-Жоржа де Марсэ (1688–1753) и перевода «Пути к божественному знанию» Уильяма Ло (1686–1761) авторства графа де Дивонна (1765–1838). Истины природные, для последователя Дютуа и Марсэ графа де Дивонна, вольно «дополняющего» как переводчик оригинал Ло, располагаются ниже мира божественного, «будучи освещёнными
4 Пророчество относится к Жану-Батисту де Машо д’Арнувилю (17011794), занявшему в 1745 г. пост генерального контролёра финансов, а после отставки, в 1754–1757 гг. – государственного секретаря по морским делам. Машо пытался осуществить ряд экономических реформ по английскому образцу, а на посту морского министра был сторонником замирения Англии, что стало поводом для Семилетней войны (1756–1763), в результате которой Франция потеряла почти все свои колониальные владения, а Британия обрела полноценный титул «владычицы морей». О Машо см.:
5 В пророчествах духов природы, страшащихся неизбежного разламывания мельницы времени, которое они ассоциируют с Францией, находят продолжение мысли самого Сен-Мартена. Ёмкий образ обречённой на разламывание «мельницы времени» наследует представлению Сен-Мартена о нескончаемом посюстороннем карнавале сущего, скорее напоминающем тюрьму, разрушение которой будет благом. Ср.: «Животная, испорченная природа человека – это словно бы сосуд или, скорее тюрьма, в которой заключены как бы погребёнными все эти [духовные] богатства. Выйти из неё они могут, только разломав её (
6 Неприязнь духов природы к Франции, обречённой разломать их заветную «мельницу времени», и поддержка Англии довольно интересна, учитывая и то, что их-то воззрения едва ли близки взглядам самого Сен-Мартена. Её нельзя сводить к простому различию католичества и протестантизма, делая вывод о том, что Сен-Мартен поддерживал католичество. Можно попробовать воспользоваться развитым Г. Д. Гачевым делением англосаксонской «ургии» и романской «гонии» (как это ни парадоксально, ургийный принцип «время – деньги» тогда может показаться скорее близким астральному миру, чем «гонийная» зависимость от корней и прошлого, впрочем, более склонная к атеизму): [Гачев 1997: 64–70, 82–83, 115, 128–132]. В то же время, разные евразийские ипостаси «тоски» (будь то англ.
7 Иронический намёк духа на Испанию и Францию: в первой-де сжигали людей, подозреваемых в колдовстве, то есть «тех, кто пользуется нашими силами» (испанская инквизиция, пик могущества которой пришёлся на XV–XVI вв., была упразднена только в 1834 г.), а вторая известна своими давними традициями насмешки над разными «суевериями» (вспомним Рабле или Валле де Барро), нашедшими яркое выражение в творчестве современника сен-мартеновского Джона Лукера Вольтера (1694–1778).
1 «Астральный огонь» (см. прим. 3 к песне 3-й выше), который как бы усмиряется морскими просторами. В 35-й песне Крокодил заметит, что его природа серна, огненна.
2 Хрестоматийный рассказ о реакции персидского царя Ксеркса на то, что сильная буря разрушила переправу через пролив Дарданеллы, задержав наступление персов на Грецию в 480 г. до н. э., содержится у Геродота (История. VII, 35): «Узнав об этом, Ксеркс распалился страшным гневом и повелел бичевать Геллеспонт, наказав 300 ударов бича, и затем погрузить в открытое море пару оков. Передают ещё, что царь послал также палачей заклеймить Геллеспонт клеймом. Впрочем, верно лишь то, что царь велел палачам сечь море, приговаривая при этом варварские и нечестивые слова: “О ты, горькая влага Геллеспонта! Так тебя карает наш владыка за оскорбление, которое ты нанесла ему, хотя он тебя ничем не оскорбил. И царь Ксеркс всё-таки перейдёт тебя, желаешь ты этого или нет. По заслугам тебе, конечно, ни один человек не станет приносить жертв, как мутной и солёной реке”. Так велел Ксеркс наказать это море, а надзирателям за сооружением моста через Геллеспонт – отрубить головы» [Геродот 1972: 325].
1 Старинный способ успокоить бурю, считавшийся действенным
1 Одним из симптомов бешенства является водобоязнь.
2 Сами природные стихии оказываются в рабстве у Крокодила (ср. пассаж о погружённой в сон природе в песне 31-й).
3 Фр.
4 Древнее астрологическое, позднее заимствованное алхимией, представление о связи Сатурна со свинцом было выражено уже в «Восьми книгах об [астрологической] науке» Юлия Фирмика (IV в.н. э.), комментариях к Тимею Прокла (V в.н. э.) и «Метеорологиках» Олимпиодора Младшего (VVI вв.н. э.)
5 Речь идёт о понятии вихря
1 Автор рассказа с мыса Горн отсылает к эпизоду из поэмы своего «земляка», английского поэта Джона Мильтона
«“В Небесах / Давно уже носился общий слух, / Что Он намерен вскоре сотворить / Подобный мир и населить его / Породою существ, которых Он / Возлюбит с Ангелами наравне. / На первый случай вторгнемся туда / Из любопытства иль в иное место: / Не может бездна адская держать / Небесных Духов до конца времён / В цепях, ни Хаос – в непроглядной тьме. / В совете общем надо эту мысль / Обдумать зрело. Миру – не бывать! / Кто склонен здесь к покорности? Итак, / Скрытая иль тайная война!” / Он смолк, и миллионами клинков / Пылающих, отторгнутых от бедр / И вознесённых озарился Ад / В ответ Вождю. Бунтовщики хулят / Всевышнего; свирепо сжав мечи, / Бьют о щиты, воинственно гремя, / И Небесам надменный вызов шлют. <…> Подобно пару, вскоре из земли / При тихом пенье слитных голосов / И сладостных симфониях восстало / Обширнейшее зданье, с виду – храм; / Громадные пилястры вкруг него / И стройный лес дорических колонн, / Венчанных архитравом золотым; / Карнизы, фризы и огромный свод / Сплошь в золотой чеканке и резьбе. / Ни Вавилон, ни пышный Алкаир, / С величьем их и мотовством, когда / Ассирия с Египтом, соревнуясь, / Богатства расточали; ни дворцы / Властителей, ни храмы их богов – / Сераписа и Бела, – не могли / И подступиться к роскоши такой. / Вот стройная громада, вознесясь, / Намеченной достигла вышины / И замерла. Широкие врата, / Две бронзовые створки распахнув, / Открыли взорам внутренний простор. / Созвездья лампионов, гроздья люстр, / Где горные горят смола и масло, / Посредством чар под куполом парят, / Сияя, как небесные тела. <…> Той порой / Крылатые глашатаи, блюдя / Приказ Вождя и церемониал / Торжественный, под зычный гром фанфар / Вещают, что немедленный совет / Собраться в Пандемониуме должен, – / Блистательной столице Сатаны / И Аггелов его» [Мильтон 1976: 45–48].
Ирония Джона Лукера в отношении художественного духописания Мильтона заставляет вспомнить одну из последних заметок в «Моём портрете»: «Недавно читая Мильтона, сам себе говорил, что обитатели пределов, невидимых глазу («потусторонних» –
2 Быть может, у Сен-Мартена сама фамилия Джона Лукера (англ.
3 Вероятно, отец Джона Лукера, как и сын, наделённый медиумическими способностями, передавал «пророчества» королеве Анне Стюарт (1665–1714), первому монарху объединённой Великобритании (1707–1714). О «славном правлении» королевы Анны см.: [
4 Получается, что Джон Лукер и его товарищи, потерпев крушение у
1 Букв. «в груди» (итал.), в смысле: «тайно, неофициально, в глубине души».
1 Улица Плятриер
2 О переводе этого имени см. вводную статью.
3 Улица Монмартр (
4 О значении имени Елеазара см. вводную статью. О ветхозаветном сюжете, которому он обязан именем, Елеазар расскажет Ле Жанье в 50-й песне.
5 Елеазар опишет его обстоятельно в беседе с Ле Жанье (песнь 23-я поэмы).
6 Слово
7 Улица Клери
1 Орден святого Иеронима
2 Едва ли нуждающееся ныне в переводе слово
3 Монастыри были центрами виноделия, а в Европе утоление жажды вином (часто разбавленным водой) или напитками на его основе было обычной практикой долгое время из-за отсутствия систем обеззараживания воды.
4 Батавия
5 Видимо, будучи матросом, Зыкон имел доступ к судовому рулю и заблокировал или повредил его вал, соединённый с румпелем, упомянутый в оригинальном тексте баллер
6 Дамьетта (совр. Думьят) – портовый город в Египте.
7 Видимо, это и есть «влиятельная дама» и «высокий сухощавый мужчина», прибывший из Египта
8 Ныне остатком «пассажа» Сомон
1 Перевода этого имени мы коснулись в вводной статье. Лучшим переводом постоянного эпитета Урдека,
2 «Путешествие сэра Джон Мандевиля» было написано во второй половине XIV в. на французском, а затем переведено на множество языков, получив в Европе того времени большую известность. Реальное существование автора, Джона Мандевиля (1300?-1372?), как и историчность его путешествия, сомнительна. Среди источников, ставших основой «Путешествия Мандевиля», причудливой смеси щедро сдобренных фантазией неизвестного автора заимствований из «Исторического зерцала» Винсента из Бове (1190–1264) и путевых заметок Одорика Фриульского (1286–1331) и Джованни Плано Карпини (1182–1252), была «Книга о разнообразии мира» Марко Поло (1254–1324), реальность путешествия которого, по крайней мере, в Китай, также оспаривается. Повествования Поло и Мандевиля изобилуют «сказочными» и колдовскими сюжетами. Достаточно вспомнить рассказ о мифической земле пресвитера Иоанна, помещённой в Центральной Азии, у Мандевиля
3 Предпосылки для этого влиятельного представления о северных краях как настоящей «обители колдовства» дал ещё Геродот своими рассказами о мифическом северном народе гиперборейцев, к которым причисляли Абариса, странствовавшего по всей земле со стрелой в руке, обходясь без пищи
4 Исконное значение русского слова «правда» (иногда употребляемого как синоним «истины») – именно «правосудие», процесс «суда правого», в противоположность «кривому», то есть кривде [Трубачёв 2003: 222–223], поэтому это слово прекрасно подходит для перевода фр.
1 О Седире – Ле Жанье см. вводную статью.
2 О мадам Жоф (перевёрнутом
3 Под «искусным ювелиром» можно понимать Иисуса ипостась Бога-Творца, искусно отделавшего мироздание как драгоценный камень. Образы брачного единства с божеством занимали важное место в мистицизме, достаточно вспомнить идею «духовного брака»
1 Мальстрём (швед.
2 См. прим. 3 к песне 12-й выше.
3 Эту загадочную фразу можно понять лишь как не без иронии переосмысленную (для сокрытия от глаз «непосвящённых») идею «исправления знаков» из песни 89-ой.
4 Видимо, это произошло зимой 1750 г. Если эта «так сказать женщина» имеет и человеческий облик и возраст, а родилась она «лютой зимой» 1743 г. (быть может, даже в один день с Сен-Мартеном, 18 января), это может помочь датировке событий поэмы. То, что мадам Арев названа «женщиной»
5 Имеющее зловещие коннотации в русском языке с послевоенного времени слово «космополит» восходит к словам виднейшего представителя кинической (букв. «собачьей») школы античной философии (известной своим афористическим равнодушием к мирским благам) Диогена Синопского (V–IV в. до н. э.). По свидетельству Диогена Лаэртского (VI, 63), Диоген Синопский называл себя «полноправным обитателем космоса (коацолоХ
1 То есть они «безумны», когда смеют отождествлять материальный мир с самим высшим началом, для Сен-Мартена находящимся за его пределами и в отличие от него вечным.
2 Вероятно, отсылка к фрагменту из Второго послания фессалоникийцам апостола Павла: «И за сие пошлёт им бог действие заблуждения
3 Перевод «лжеучёные», учитывая нежелательные коннотации (эзотеризм как «лженаука», то есть недостаточно «строгая», что противоречит пафосу религиозной критики науки Сен-Мартеном), можно было бы предпочесть солженицынскому неологизму «образованцы» (ср. прим. 62 к песне 35-й).
4 Крайне важное для понимания нумерологического пафоса «Крокодила» и всей философии Сен-Мартена место. 1743 – символ временной, земной человеческой природы, а 1473 – вечной, вернувшей себе божественные права. Дух (7) уступил место божественному началу души (4), встав в качестве посредника между миром божественным (4) и миром творения, то есть сотворённым (3). Это нумерологический смысл идеи исправления знаков из «назидательного рассказа одного незнакомца» (см. вводную статью).
1 Об отношении Сен-Мартена к книжному знанию см. вводную статью.
1 Притч 29:15, 17.
2 Притч 29:8.
3 Героя Троянской войны Аякс, сын Теламона и Перибеи, после гибели Ахилла, отстояв его тело в схватке с троянцами, вступил в некое «состязание» с Одиссеем, которое должно было решить, кому из них достанутся доспехи Ахилла. «Хитроумный» Одиссей оказался красноречивее, и Аякс не смог забыть своей обиды даже после смерти, когда Одиссей спустившись в подземный мир, безуспешно пытался с ним заговорить (Od. 11, 543–544, 565): «О если бы мне не побеждать на том состязаньи (τοιῷδ᾽ ἐπ᾽ ἀέθλῳ)! / Что ж за главу из-за этих доспехов скрыла земля, / Аякса, того, кто возвышался и делами своими и статью / Над иными данайцами вслед за беспорочным Ахиллом» (Od. 11, 548–551). Словесный поединок Одиссея с Аяксом красочно описан Овидием (Метаморфозы. XIII, 1-385). Безумие Аякса после его поражения, которое наслала на него Афина, и его самоубийство стали сюжетом трагедии Софокла «Аякс».
1 Живое описание этого разнолюдного шествия вовлечённых в общественную смуту «народных низов» ценно как свидетельство современника революционных событий.
1 Улица Гранд-Урлёр
2 Парижский хлебный рынок
3 Вероятно, «высокий сухощавый мужчина» отсылает к графу Калиостро (см. вводную статью).
1 Омейяды – династия халифов, правившая в 661–750 гг.
2 Династия Аббасидов свергла Омейядов в 750 г. [Фильштинский 2006: 5-20]. Омейяд Абд Ар-Рахман I провозгласил себя эмиром Кордовы, надеясь собрать силы на Пиренеях, а его потомок Абд Ар-Рахман III, провозгласив себя халифом, основал Кордовский халифат (929-1031), самый крупный осколок которого, Гранадский эмират, просуществовал до завершения Реконкисты в 1492 г. (см. прим. 74 к песне 41-й).
3 Бартоломе де лас Касас (
4
1 Притч 22:8.
2 Притч 27:22.
3 Речь идёт о книге пророка Баруха (Варуха), шестой главой которой в католицизме, признающем книгу Баруха второканонической, является отсутствующее в еврейской Библии послание пророка Иеремии, которое предостерегает иудеев от идолопоклонства и красочно описывает «будни» вавилонских языческих кумиров (Посл. Иер. 1: 4-72):
«<…> Язык их выстроган художником, и сами они оправлены в золото и серебро; но они ложные, и не могут говорить. <…> Бывает также, что жрецы похищают у богов своих золото и серебро и употребляют его на себя самих, уделяют из того и блудницам под их кровом; украшают богов золотых и серебряных и деревянных одеждами, как людей, но они не спасаются от ржавчины и моли, хотя облечены в пурпуровую одежду. Обтирают лице их от пыли в капище, которой на них очень много. Имеет и скипетр, как человек – судья страны, но он не может умертвить виновного пред ним. Имеет меч в правой руке и секиру, а себя самого от войска и разбойников не защитит: отсюда познаётся, что они не боги; итак, не бойтесь их. Ибо, как разбитый сосуд делается бесполезным для человека, так и боги их. После того, как они поставлены в капищах, глаза их полны пыли от ног входящих. <…> Они как бревно в доме; сердца их, говорят, точат черви земляные, и съедают их самих и одежду их, – а они не чувствуют. Лица их черны от курения в капищах. На тело их и на головы их налетают летучие мыши и ласточки и другие птицы, лазают также по ним и кошки. Из этого уразумеете, что это не боги; итак, не бойтесь их. Если кто не очистит от ржавчины золота, которым они обложены для красы, то они не будут блестеть; и когда выливали их, они не чувствовали. За большую цену они куплены, а духа нет в них <…>».
4 См. выше, прим. 3 к песне 22-й
5 О Сен-Мартене как критике «наличного» христианства см. вводную статью.
6 «И дал Бог Соломону мудрость и весьма великий разум, и обширный ум, как песок на берегу моря. <…> И изрёк он три тысячи притчей, и песней его было тысяча и пять; и говорил он о деревах, от кедра, что в Ливане, до иссопа, вырастающего из стены; говорил и о животных, и о птицах, и о пресмыкающихся, и о рыбах. И приходили от всех народов послушать мудрости Соломона, от всех царей земных, которые слышали о мудрости его» (3-я царств 4: 29, 32–34).
7 Сир. 37:17–18.
1 Иксион (Ἰξίων) – мифический царь фессалийского племени лапифов, известный своей жадностью и жестокостью, приведшей его к безумию [Гигин 2000: 82]. Приглашённый Зевсом на пир богов, стал домогаться его жены, Геры, вместо которой овладел, по решению Зевса, Нефелой (vep
2 Одна из трёх дочерей морского бога Форкина, Горгон (
1 Линейные соединения
2 Ряд сражений, в которых французская армия одержала победу над противником. В битве при Денене (24 июля 1712 г.) было разбито австроголландское войско, в сражении при Гвасталле (19 сентября 1734) от французов потерпели поражение австрийцы, в битве при Фонтенуа (11 мая 1745 г.) французская армия одержала верх над союзными силами англичан, голландцев и ганноверцев.
1 Речь идёт об одном эпизоде в ожесточённой и кровопролитной битве при Фрейбурге (3–9 августа 1644 г.), разразившейся в ходе Тридцатилетней войны между армией французского короля и баварскими войсками, выступавшими на стороне Священной Римской империи. Главнокомандующим французов был генералиссимус Луи II де Бурбон, принц Конде и герцог Энгиенский (1621–1686), решивший воодушевить свои войска жестом отчаянным и красивым: «Битва начиналась трижды, в три разных дня (3, 5 и 9 августа –
2 Щит с живыми картинами, выкованный Гефестом для Ахилла, описан Гомером (Илиада. XVIII, 478–608).
3 Отсылка к хрестоматийной битве при Фермопилах (сентябрь 480 г. до н. э.), где небольшой отряд греков во главе со спартанским царём Леонидом («300 спартанцев») до смерти оборонял ущелье Фермопилы против значительно превосходящего персидского войска.
4 Улица Сен-Оноре
5 Отступление «десяти тысяч» греческих воинов из Месопотамии и удачное их возвращение домой, успешно осуществлённое греческим полководцем и историком Ксенофонтом (ок. 430–354 гг. до н. э.), было описано им в «Анабасисе». Греки стали военными наёмниками персидского Кира Младшего в его борьбе за персидский престол с братом, царём Артаксерксом II. После того, как Кир погиб в битве при Кунаксе (401 г. до н. э.), а спартанский полководец Клеарх вместе с другими военачальниками греков был предательски убит во время переговоров шурином Артаксеркса Тиссаферном, войска эллинов спешно покинули чужбину.
1 Песчаная или Саблонская равнина (
1 Секстант, октант и астролябия – приборы для определения угловых координат небесных тел, использовавшиеся для определения широты и долготы на Земле, на которой во время измерения находится наблюдатель. В указательной линейке секстанта был сектор в одну шестую часть (одну сексту) окружности (360°), то есть 60°, тогда как в октанте – сектор в одну восьмую (одну окту), то есть 45°. Астролябия (греч.
2 Туаз
1 Линия
2 Можно даже: «дошёл до самого Париж
1 Речь Крокодила в чём-то подобна докладу учёного оратора в 41-й песне (см. прим. 1 к песне 40-й). По мнению автора поэмы, даже в этом «нечистом» источнике могут отражаться божественные истины, которые также необходимо вычленять. Более того, они при желании могут прямо вмешаться в его речь (см. прим. 39 к песне 35-й).
2 Крокодил отсылает к гипотезе о происхождения планет, высказанной крупнейшим натуралистом Жоржем-Луи Леклерком, графом де Бюффоном
3 Крокодил имеет в виду первое полное собрание «теософских» трудов Якоба Бёме (1575–1624), вышедшее в 1682 г. в Амстердаме
4 Крокодил не может простить Бёме так ценимое Сен-Мартеном в писаниях немецкого мистика презрение к Люциферу, заразившему своим ядом сотворённую после его падения природу (олицетворением которой как раз и является сам Крокодил): «Он мнил, что станет чрез то пресветлым и будет качествовать превыше Сына Божия; но он обманулся: ибо место это в жгучем качестве своём не могло устоять в Боге; за этим и последовало сотворение сего мира. Но в конце определённого в Боге срока сей мир будет вновь водворён в своё первое место, как то было прежде сотворения ангелов; и господин Люцифер получит в нём в вечное обитание себе вертеп, ров или яму: это будет вечным жилищем позора, пустынной и тёмной долиной, вертепом ярости» [Бёме 1914; 56–57].
1 Прямое вмешательство в речь Крокодила «высшей истины».
2 Понятие сомнамбулизма необходимо рассматривать в контексте учения о магнетическом флюиде Франца Месмера (1734–1815), основателя Общества всеобщей гармонии, членом которого был Сен-Мартен. Месмер, «выравнивая» с помощью магнита течение магнетического флюида в своих пациентах [Mesmer 1779: 10–11, 80–81], вводил их в изменённое состояние сознание, названное «сомнамбулическим» (от лат.
1 Этот отрывок, как и начало 30-й песни, бесценен для понимания эзотерической метафизики с её имманентной кордиализацией сущего [Фиалко 2018а: 47–52, 60–61, 75–82]. И наука, и мифология, и магия (ср. описание магических воззрений иерофанта в песне 74-ой), рассматривая мироздание в его цельности без помощи «высшего начала», согласно Сен-Мартену, имеют дело только с этим остаточным первоначальным движением, искони присущим всей махине крокодилова трупа.
2 То есть стал тираном своего «царства», ради забавы и из жадности вмешиваясь во все его дела.
3 Важное признание из уст Крокодила, подтверждающее учение об ограниченной власти звёзд над людьми, которое будет озвучено «Незнакомцем» в песнях 89–91 поэмы.
4 Бёнуа де Майе
1 Сен-Мартен опирается не на современное астрономическое понятие планеты, а на древний список из семи «планет» (Солнце, Луна, Марс, Меркурий, Юпитер, Венера, Сатурн), сохранившийся в астрологии в виде базового септенера, к которому присовокупляют три «высших», «коллективных» планеты, «высшие октавы планет септенера», то есть Уран, Нептун и Плутон [Вронский 2003: 121–122]. Последние три были открыты только в XVIII–XX вв.
2 13 марта 1781 г. английский астроном Уильям Гершель
3 В делегации наук к Крокодилу не было философии, которая в качестве «теософии» (хотя это слово Сен-Мартен и не очень жаловал, в отличие от своих последователей:
1 См. прим. 2 к песне 31-й.
1 Вероятно, Крокодил имеет в виду растворимую в воде кристаллическую соду, натрит или натрон (
2 Крокодил отсылает к фрагменту «Исторической библиотеки» Диодора Сицилийского (I в. до н. э.), описывающему преклонение египтян перед священными их животными, которых запрещено было употреблять в пищу: «Сомнительным покажется многим то, что было сказано, и сродни сказкам (pûOoiç napankqoirôv), но гораздо более невероятным (лараЗо^бтера) то, что будет далее сообщено. Говорят, что из мучимых в одно время голодом обитателей Египта многие из-за недостатка [пищи] нападали друг на друга, но вообще никто не имел вины в том, что подступился к животному из числа священных (à^ispropévrov)»
3 Для Сен-Мартена, все «языческие» (сердцем которых являются «астральные») религии были созданы Крокодилом и являются, в прямом смысле, его провозвестниками (в них звучит его голос).
4 Серика
5 Тартария
6 По легенде, Пифагор принёс богам в жертву сотню быков после открытия теоремы, ныне носящей его имя. По словам Диогена Лаэртского (VIII, 12), Пифагор «довёл до совершенства геометрию после того, как Мерид открыл её начатки (так пишет Антиклид во II книге “Об Александре”). Больше всего внимания он уделял числовой стороне этой науки. Он же открыл и разметку монохорда; не пренебрегал он и наукой врачевания. А когда он нашёл, что в прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен квадрату катетов, то принёс богам гекатомбу (жертвоприношение нескольких десятков, до сотни быков –
7 Видимо, Крокодил отсылает к тому факту, что кровавые жертвоприношения животных в Китае в древности были очень распространены. Позднее, под влиянием буддизма, от них отказались
8 Содержание этого эпизода из путешествий Крокодила проясняется со значительным трудом. Фо (ffi) – китайское имя Будды, однако в синологических трудах, на которые опирался Сен-Мартен, сведения о личности загадочного бога или полубога Фо, культ которого, то есть буддизм, начал проникать в Китай в правление ханьского императора Мин-Ди
9 Дайри – старинное обозначение японского императора по имени «внутреннего дворца» в Хэйане [Мещеряков 2009: 9].
10 Видимо, Крокодил отсылает к титулу японского императора «сын Солнца», подчёркивающему происхождения его рода от богини Солнца Аматэрасу
11 Видимо, эти сведения восходят в конечном счёте к запискам Энгельберта Кемпфера (1651–1716): «Вплоть до настоящего времени принцы из этого [императорского] дома, особенно те, которые заняли трон, рассматриваются в качестве лиц священных, религиозных фигур от рождения. Потому далеки они от того, чтобы хоть чем-то пренебречь, дабы не дать этим выгодным для своей власти представлениям стереться из разума своих подданных, и совершают они такие вещи, которые, ежели их сравнить с обычаями других народов, показались бы забавными и неуместными. Судить о том можно по нескольким примечательным деталям. Например, император считает, что повредил бы своему достоинству и святости, если бы коснулся земли кончиком ноги. Вот почему, когда он хочет куда-либо пойти, должно, чтобы люди его несли на плечах. Ещё менее желал бы он свою священную фигуру выставить на открытый воздух и не думает он, что Солнце достойно светить на его голову»
12 Один – верховный бог скандинавской мифологии, по преданию, одноглазый [Мелетинский 1990: 403–404].
13 Крокодил вспоминает Адамастора, персонажа поэмы «Лузиады» (1572) Луиса Камоэнса
«Над кораблём могучая фигура / Образовалась явственно тогда: / Гигант свирепый, чьё лицо понуро / И налилась водою борода <…> Как чудо изумлявшее Родос / Своей величиною без предела / Столь необъятным сделался колосс, / Что в самых храбрых сердце онемело <…> Чудовище, гремевшее так ясно, / Прервало речь, и я его спросил: / “Нам предвестивший горе громогласно, откройся, кем ты изначала был!” <…> “Я тот таинственный немой утёс / Который вы назвали мысом Бури <…> Я сын земли, зовусь Адамастором”» [Камоэнс 2014: 177, 179–180].
14 Семирамида – легендарная царица Ассирии, вероятным прототипом которой была правившая в конце IX в. до н. э. ассирийская царица Шаммурамат. Семирамида с античных времён обрела репутацию могущественной и любвеобильной восточной владычицы, ведшей завоевательные войны, с именем которой связывается одно из семи чудес света, Висячие сады у стен Вавилона
15 Баал – западносемитское божество дождя и плодородия с чертами бога-громовержца. Имя Баала восходит к общесемитскому эпитету божества, имеющему значение «хозяин, господин» (ср. евр.
16 Сезострис – легендарный египетский царь и «культурный герой», покоривший многие народы
17 Крокодил переосмысливает хрестоматийный сюжет о начале Троянской войны, поводом для которой стало благоволение жены Менелая Елены троянцу Парису, похитившему её.
18 Поликсена (
19 Сарданапал, согласно «Книге о персидских делах» Ктесия (V–IV вв. до н. э.) [Дьяконов 1956: 22–28], данные которой были использованы Диодором Сицилийским (B.H. II, 23–27), был последним царём Ассирии, безмерно преданным роскоши и склонным к травестизму, который сжёг себя вместе с евнухами и наложницами во время мятежа, чтобы не попасть в руки врагам. В последующей традиции Сарданапал стал знаковой фигурой (ср. упрёки богам Киниска у Лукиана: «Почему был царём Сарданапал, настоящая баба!» [Лукиан 1955: 148]). Само имя Сарданапала восходит к ассирийскому царю Ашшурбанапалу (VII в. до н. э.), но в рамках «Новой хронологии» Египта Сарданапал был отождествлён с мятежным сыном ассирийского царя Салманасара III (2-я половина IX в. до н. э.) по имени Ашшурдаинапла
20 Под царём Аррунтом
21 Отсылка к римским императорам Нерону (37–69 гг.н. э.) и Домициану (51–96 гг. н.э).
22 Должны иметься в виду именно «добрые» духи, ср. выше, в песне 32-й: «Весь людской род, как и род благих духов
23 Вернее говорить, скорее, об объединении Сократа и Пифагора Платоном [Адо 1999: 69–70].
24 Это, конечно, не ироническое замечание (едва ли уместное даже в устах Крокодила), что Сократ-де был глупее Платона. Сен-Мартен устами Крокодила говорит о том, что Сократ стремился к истине скорее сердцем, душой, в то время как Платон – умом и познаниями. Это деление «пути ума» и «пути сердца» было важно для Сен-Мартена. Относясь к Руссо с какой-то особенной нескрываемой нежностью и преклонением, Сен-Мартен замечал, что если тот «к благу стремился сердцем
25 Александр Македонский, ученик Аристотеля.
26 То есть вся его мудрость была только в чревоугодии и военных завоеваниях.
27 Намёк на противостояние Александра Македонского с царём Дарием (см. прим. 4 к песне 56-й) из династии Ахеменидов, виднейшим представителем которой был предок Дария, основатель персидской империи Кир II Великий (VI в. до н. э.).
28 Армия персидкого царя из династии Ахеменидов сына Кира II Великого Камбиса II (первая половина VI в. до н. э.), отправленная для покорения Египта, по рассказу Геродота (История. III, 26), пропала в результате песчаной бури:
«Часть же войска, посланная против аммониев, выступила из Фив с проводниками <…> До этой-то местности (до оазиса Харга –
29 В результате землетрясения, произошедшего в 426 г. до н. э., небольшой остров Аталанта (современное название: Таландониси) в Опунтском заливе у берегов Локриды откололся от острова Эвбея, сведения о чём есть у Диодора Сицилийского (XII, 59), Страбона (III, 20) и Плиния (II, 88). В дальнейшем окажется, что провалившийся под землю мифический город Аталанта «законсервировался» в первозданном виде в глубинах Крокодила. Описание Аталанты, сен-мартеновской Атлантиды, последует ниже, в песнях 64–75. На необыкновенное сходство судьбы платоновской Атлантиды и Аталанты обращал внимание Льюис Спенс:
30 Великое китайское землетрясение, произошедшее в провинции Шэньси 14 февраля 1556 г., было самым большим по числу жертв в истории (более восьмисот тысяч погибших).
31 Вероятно, имеется в виду последний римский царь, изгнанный в 509 г. до н. э., Тарквиний Гордый
32 В римской истории было множество Аппиев из рода Клавдиев. Вероятно, Сен-Мартен отсылает к Аппию Клавдию Цеку
33 См. ниже, прим. 5 к песне 56-й.
34 Цинна (132-84 гг. до н. э.) – древнеримский политический деятель. См.:
35 Гней Помпей Великий
36 Сен-мартеновский Крокодил отсылает к извержению Везувия 24 августа 79 г.н. э.
37 Вероятно, Крокодил имеет в виду такие скандальные фигуры в истории императорского Рима более позднего времени, как Коммод (см. ниже, начало 41-й песни) или Эллагобал.
38 Варварские племена, совершавшие набеги на Римскую империю.
39 Крокодил делает паузы, говоря о борьбе христианства и ислама, потому что все религии,
40 Грозную экспансию арабского халифата Омейядов, захватившего во втором десятилетии VIII в. Пиренеи и угрожавшего уже Галлии, остановил майордом франков Карл Мартелл (686/688-741) в сражении при Пуатье (Туре) 10 октября 732 г., ставшем переломной точкой в истории Европы. Крокодилу неведомо, «где Карл заострил свою шпагу», так как для Сен-Мартена, как и для многих хронистов и современников тех событий, победа при Пуатье, защитившая христианскую Европу от завоевания арабским Востоком, была одержана с божественной помощью. Крокодил же, будучи олицетворением астрального мира, испытывает перед высшим началом трепет, поэтому его «чуть беспокоит» происхождение людей (начало 34-й песни), обладающих правом возвыситься над его властью (песнь 88–89). Ср.: «Против них отважно выставил боевой порядок принцепс Карл и, воитель, напал на них. С помощью Христовой он уничтожил их шатры, поспешил сразиться с ними, чтобы уничтожить их в бойне» [Хроники Фредегара 2015: 248]. О значении битвы при Пуатье и интерпретациях её см.:
41 Алиенора
42 Речь идёт о событиях так называемой Сицилийской вечерни 30 марта 1282 г., ставшей началом антифранцузского восстания на острове Сицилия, в то время принадлежавшем французскому королю Карлу I Анжуйскому (1227–1285). Во время пасхальной «Сицилийской вечерни» в Палермо французы (а также жены и дети французских солдат) были поголовно истреблены, а немногие выжившие бежали. Одним из организаторов восстания считался итальянский дипломат Джованни да Прочида
43 Чекко д’Асколи (
44 Отсылка к покорению Византии (после покорения варварскими племенами «западной» Римской империи, оставшейся «восточной») турками в мае 1453 г. Позднее при османском султане Сулеймане I в 1522 г. был захвачен остров Родос. Османская империя в результате своих активных военных завоеваний стала настоящей угрозой для Европы (столица Священной Римской империи германской нации с приходом Габсбургов располагалась в Вене, поэтому мусульмане «стали угрожать там последним образам Христа»).
45 Тахмпаспкули-хан (перс. «раб Тахмаспа») – имя, под которым известен Надир-шах (ум. 1747), великий визирь при сефевидском шахе Аббасе II (сыне Тахмаспа II, к которому отсылает имя Надир-шаха), основатель династии Афшаридов. Вероятно, говоря об арабах, которые не смогли устоять под его натиском, учёный оратор имеет в виду завоевательные походы Надир-Шаха и, в частности, завоевание Афганистана благодаря победе над афганскими и арабскими войсками при Зеркане (1729).
46 Намёк на распутный образ жизни и алчность конкистадоров во время завоевания «Индии».
47 Вероятно, в смысле расхожего представления: «Дьявол питается человеческой кровью и злом». Cf.:
48 Отсылка к Тридцатилетней войне (1618–1648), войне Франции с Аугсбургской лигой (1688–1697), антиправительственной Фронде во Франции (1648–1653), Войне за испанское наследство (1701–1714). Вторая война за наследство – вероятно, Война за польское наследство (1733–1735) или Война за австрийское наследство (1740–1748), эпизод из которой стал частью рассказа с мыса Горн (прим. 2–3 к песне 2-й).
49 Намёк на правление Людовика XIV (1638–1715), самое долгое в истории Европы (1643–1715).
50 Читатель вправе видеть в этой фразе Сен-Мартена самое ёмкое определение «глобализации». Такого рода мысли автора Крокодила несравненно важнее его сомнительных «пророчеств» (см. прим. 59 к песне 35-й).
51 Намёк на множество просветительских учёных обществ, возникших во Франции в царствование Людовика XV.
52 То есть если первые объединения, созданные Крокодилом, уже успели отдалиться от него, то вторые с самого начала принадлежали добрым духам.
53 То есть с помощью полученных от них знаний о природном мире (см. песнь 56).
54 Ассоциация сомнамбулизма и магнетизма в речи Крокодила показательна (см. прим. 2 к песне 31-й).
55 То есть создадут такую цельную картину мирозданию без помощи высшего начала, что даже помощь Крокодила уже будет излишней, система будет действовать самостоятельно.
56 Вероятно, атомы и молекулы.
57 Сен-мартеновский Крокодил отсылает к забавному случаю, рассказанному маркизой де Севинье (1626–1696) в письме от 16 августа 1671 г. своей дочери, графине де Гриньян (1646–1705): «Вчера вечером за столом рассказывали, что на днях арлекин в Париже носил здоровенный камень под дохленьким плащом. Ему задавали вопрос, что же он с камнем собирается делать. Арлекин сказал, что это пробник дома, который он намеревается продать! Меня это повеселило, и я себе дала слово, что вам о том сообщу. Если думаете вы, дочь моя, что эта выдумка поможет вам продать свою землю, то вы могли бы ею воспользоваться»
58 Cf.:
59 Рискуя крупно ошибиться, можно предположить, что под
60 Речь идёт о трагической гибели знаменитого мореплавателя Джеймса Кука (1728–1779) от рук гавайских аборигенов, детали которой были известны Сен-Мартену из уже опубликованной к тому времени биографии Кука, переведённой на французский
61 Сен-Мартен, опираясь на возможный перевод фр.
62 Крокодил говорит о реформе по созданию единой национальной системы образования и науки, начавшейся после Великой французской революции. Первый раздел конституции Франции, принятой Национальным собранием 3 сентября 1791 г., постановлял, что «будет обеспечено и организовано народное образование, общее для всех граждан, бесплатное в части, необходимой для всех людей; соответствующие учреждения будут распределены по степеням сообразно административному делению королевства» [Документы 1990: 115]. Статья 298-я Конституции, принятой Национальным конвентом 5 фруктидора III-го года (22 августа 1795 г.), постановляла: «Для всей Республики имеется национальный институт, которому поручено собирать открытия, совершенствовать искусство и науку» [Документы 1990: 342]. Этот институт был создан 25 октября 1795 г., в один день с принятием закона Дону
63 Намёк на знаменитую 35-томную «Энциклопедию, или толковый словарь наук, искусств и ремёсел» (1751–1780), среди авторов статей к которой были Дидро, Д’Аламбер, Гольбах, Вольтер и многие другие люди, так или иначе близкие идеям Просвещению.
1 Речь идёт о так называемых десяти казнях египетских, которым подверглись египтяне за отказ фараона отпустить их из египетского рабства как того просил по повелению Бога Моисей (Исход 7:4-12:30). Река, к которой вышел фараон, превращается в кровь, и в ней погибает вся рыба (1), Египет поражает нашествие жаб из рек (2), людей и скот поражают мошки (3), а затем пёсьи мухи (4), весь скот египетский погибает от моровой язвы (5). Моисей и Аарон с помощью пепла из печи насылают на египтян нарывы (6), град побивает весь египетский урожай (7), вся зелень и трава в Египте съедена из-за нашествия саранчи (8), весь Египет на три дня оказывается во тьме (9), гибнут все первенцы египтян (10).
2 Намёк на истребление Содома и Гоморры и гибель фараонова войска (см. прим. 1 к песне 50-й).
1 Сен-Мартен сказал главное, что необходимо иметь в виду при чтении нижеследующего длинного и непростого для здравого восприятия доклада учёного оратора, «раблезианской пародии на учёную речь, растворяющей научные и литературные мотивы в бурлесковом коллаже ссылок»
1 Жизнеописание римского императора Коммода (161–192 гг.н. э.) авторства Элия Лампридия (III в.н. э.) входит в сборник биографий римских императоров II–III вв.н. э., известный под условным названием
2 Оссиан
«”Духомар, – спокойно ответила дева, – я не люблю тебя, угрюмый муж. Каменное сердце твоё жестоко, и ужасное чело твоё мрачно. Тебе Катбат, тебе, сын Тормана, отдала любовь свою Морна. Ты словно луч солнца на холме в сумрачный день ненастья. Не встретил ли ты любезного сына Тормана на холме его ланей? Дочь Кормака ждёт здесь прихода Катбата”.
“И долго придётся ждать Морне, – сказал Духомар, – ибо кровь его на моём мече. Долго придётся ждать Морне Катбата. Он пал у потока Бранно. Высоко на Кромле я воздвигну ему могильный холм, о дочь Кормака-карбара. Отдай же свою любовь Духомару; как буря, сильна его десница”.
“Значит, сражён сын Тормана? – молвила дева, обливаясь слезами. – Сражён на гулкой своей пустоши юноша снежногрудый? Тот, что бы первый в охоте на холме, гроза пришлецов заморских! Поистине мрачен ты, Духомар, и жестока для Морны десница твоя. Но дай мне тот меч враг мой, любезна мне Катбата кровь”.
Он отдал меч, уступая её слезам, но она пронзила его отважную грудь. Пал он, как камень, отторгнутый горным потоком. Руку простёр и молвил:
“Дочь Кормака-карбара, ты сразила Духомара. Холоден меч в груди моей, Морна, я чувствую холод его. Отдай меня деве Мойне; Духомаром грезила она по ночам. Она воздвигнет мне могильный холм, и охотник, узрев его, восславит меня. Но вынь же меч из груди моей, Морна, сталь холодна”.
Она подошла, обливаясь слезами, она подошла и вынула меч из груди его. Он вонзил сталь в её белое тело, и рассыпались по земле её золотые кудри. Кипучая кровь струится из раны и багрит её белые руки. Трепетом смерти объята, лежала она, и отзывалась пещера Туры на её стенанья».
3
4 Термины из античной музыкальной науки [Александрова, Мякин 2012; Птолемей. Порфирий 2013: 405–428].
5 Малый Альберт
6 Прем. 7:28. Две библейские книги, Книга Премудрости Соломона и Книга Премудрости Иисуса, сына Сирахова, занимающие немаловажное место в «Крокодиле» благодаря ключевому для философии Сен-Мартена образу премудрости
7 Людовико Антонио Муратори
8 Бернар де Монфокон
9 Тевтонский орден – немецкий военно-монашеский рыцарский орден, созданный в конце XII в. и переживший расцвет в XIII–XIV вв. Распущен он был уже после издания поэмы Сен-Мартена, в 1809 г..
10 Пьер Ресто
11 Вероятно, учёный оратор хочет сказать, что логарифм от всех чисел кроме единицы (который, как известно, равен нулю по любому основанию, так как любое число в нулевой степени равно единице), если основание его не определено, можно считать «бесконечным множеством воображаемых значений». Интерес позднего Сен-Мартена к нумерологии и даже, в определённой степени, математике показателен, и эта мысль учёного оратора, видимо, внушена именно «высшим началом», выделяясь на фоне предыдущего бреда.
12 Причиной ассоциации с миром «сказок» загадочного «Пильпаи» является французский перевод «Сказаний Бидпаи» (داستان های بیدپا ی), персидской версии «Панчатантры», сборника древнеиндийских сказок и басен, осуществлённый Жильбером Гоменом (
13 Семь греческих мудрецов, согласно Диогену Лаэртскому (О жизни, учениях и изречениях. I, 13): Фалес, Солон, Периандр, Клеобул, Хилон, Биант, Питтак. Начинается длинное предложение, содержащее исключительный бред, оттеняющий мысль, посланную «высшим началом» в предыдущем предложении.
14 Тримальхион
15 Мандана
16 Христофор Плантен
17 Историческая область на севере Израиля, откуда происходил родившийся в городе Назарете Иисус (Мф 26:69).
18 Лейбниц полагал, что его магнетическая «живая сила» более пригодна для описания тяготения, чем ньютоновская [Погребысский 1971: 286–292]. Обе части этого предложения, в устах учёного оратора связанные причинно-следственной связью – очередное вкрапление отборного бреда.
19 Петроний
20 «Три книги о тайной философии»
21 Слова Ипполита, оправдывающегося перед своим отцом Тесеем, из «Федры» [Расин 1977: 281].
22 Французский историк и лингвист Николя Фрере
«И вправду, невозможно допустить [существования] христианского Бога, в котором непрестанно замечаешь совершенства беспредельные, соединённые с ошеломляющими недостатками. В этом [образе], если хотя бы самую малость на сей счёт поразмыслить, можно обнаружить только безобразное порождение сбитого с толку воображения
Впрочем, вопрос о степени участия Гольбаха в посмертно вышедших произведениях Фрере открыт. «Письмо Фрасибула Левкиппе», также вышедшее в 1768 г., содержащее стройную картину естественного развития религиозных представлений, приведших к иудаизму и христианству, все из которых противоречат разуму
23 Учёный оратор цитирует афоризм, приписываемый Периандру (см. прим. 3 к песне 66-й) Диогеном Лаэртским (О жизни, учениях и изречениях. I, 99). В общепринятом переводе Диогена он звучит: «в усердии всё» [Диоген Лаэртский 1979: 94]. Букв: «Забота [о деле] (опираясь на второе значение μελ
24 Агваны – народ, обитавший в государстве Кавказская Албания, возникшем во II–I в. до н. э. и располагавшемся в восточном Закавказье. Литература о нём огромна и полна жарких исторических споров (достаточно вспомнить, что ныне вероятное армянское обозначение Кавказской Албании «Агванк» сменилось тюрко-персидским «Карабах»). Сложно сказать, о каком конкретно восстании «агванов» идёт речь, «книжная каша» оратора могла приплести мятежи при Сасанидах, а могла, быть может, отсылать даже к неудавшемуся замирению Закавказья Надир-шахом в 1741–1745 (ср. упоминание Тахмаспкули-хана Крокодилом в 35-й песне).
25 Луций Сергий Катилина
26 Чаринг-Кросс
27 Нарзес (478–573) – византийский полководец при императоре Юстиниане I.
28 Полиэн
29 Алкуин
30 Ги дю Фор де Пибрак
31 Эзурведа
32 Санхуниатон – легендарный финикийский автор, на сведения которого о финикийской религии опирается Евсевий Кесарийский в «Евангельском приготовлении»
33 Мысль, навеянная учёному оратору «высшим началом», после очередного вкрапления книжного бреда. Предположение о том, что душа, охватывающая всю «полноту вещей» («наибольшее»), превратится в ничто («наименьшее»), противоречило бы наблюдаемому в природе порядку вещей. Даже в экстремальных условиях «наименьшее» занимает место в «наибольшем», а не наоборот. Например, тела внезапно погибших живых существ, превращаясь в прах, «наименьшее», находят успокоение в лоне земли как «наибольшем», тогда как душа, способная включить в себя весь мир, тем более достойна звания «наибольшего». Эту мысль учёного оратора мог бы обогатить первый довод в пользу бессмертия души платоновского Сократа (Федон. 70с-72е), настаивающего на извечном круговороте противоположных начал, жизни и смерти.
34 Речь идёт о драматурге Клоде-Проспере Жолио де Кребийоне
35 Титул «Август»
36 Речь идёт о книге «Картина непостоянства падших ангелов и демонов» (1612), самой известной работе Пьера де Ростеги де Лянкра
Сен-мартеновский член академической комиссии отсылает к пассажу «Картины», описывающему употребление ведьмами наркотических средств после Шабаша. Если верить де Лянкру, они использовали табак, который он сравнивает с бобами дерева Йопо или Япу
«И подобно тому, как индейцы на континенте испанском (в Южной Америке, букв. «на острове испанском» –
Любопытно, что здесь же де Лянкр замечает, что хоть и не знает, точно ли так же, как индейская трава, табачный дым одурманивает
О де Лянкре и его деятельности в Лабурдане см.:
37 Пьетро Метастазио
38 Эпизод, где Дон Кихот и Санчо Панса повстречали повозку, везущую в клетке льва (вернее, двух львов), который не тронул Дона Кихота, даже когда та была открыта возницей, излагается Сервантесом во второй части его знаменитой книги [Сервантес 1961: 136–146]. Эпизод встречи со страусами находится во французском переводе «Дон Кихота»
39 Слова Андромахи, устремившейся к своему сыну, из одноимённой трагедии Расина [Расин 1977: 19].
40 Формиаты – соли и эфиры муравьиной кислоты, бомбиаты – щелковичной кислоты, пруссиаты – синильной кислоты (цианиды) [Севергин 1815].
41 Этьенн Бонно де Кондильяк (1715–1780) – французский философ, видный сторонник эмпиризма.
42 В оригинале Сен-Мартена значится именно Клод Бонне
43 Гептамерон
44 Фрэнсис Бэкон, барон Веруламский
45 Вероятно, несмотря на частичное вкрапление бреда в предложении, учёный оратор отсылает к свойственному сенсуализму пафосу сведения мыслей и представлений к ощущениям, ярко выраженному упомянутым выше Кондильяком в зрелый период его творчества: «Если мы примем во внимание, что в себе все способности вспоминать, сравнивать, судить, различать, воображать, удивляться, иметь абстрактные идеи, идеи числа и длительности, знать общие и и частные истины – это только различные способы быть внимательными; что иметь страсти, любить, ненавидеть, надеяться, бояться и желать означает лишь различные способы желать и, наконец, что быть внимательными и желать – это по сути дела всё равно что ощущать, то мы придём к выводу, что ощущение содержит в себе все способности души» [Кондильяк 1982: 227].
46 «Метаморфозы» или «Золотой осёл» – знаменитый роман римского писателя Апулея
47 Клеманс Изор
48 Чесапикский залив
49 Карл Линней
50 Жозеф Питтон де Турнфор
51 Известная целая семья ботаников де Жуссьё
52 Пьер Маньоль
53 Франсуа Буасье де Соваж де ля Круа
54 Геродот даёт скупые сведения о священном характере египетской письменности (История. II, 36). Когда «Крокодил» вышел в свет, Жан-Франсуа Шампольон (1790–1832), которому принадлежит основная заслуга в деле дешифровки древнеегипетской письменности, был ещё юн, но через несколько лет он выразит желание посвятить всю жизнь Египту
55 Этот афоризм станет отдельной главкой «Моего портрета» со ссылкой на «Крокодила»: «Совсем не голову нужно себе сломать, дабы продвинуться по пути истины – сердце»
56 Вероятно, отсылка к словам Гамлета, сказанным после того, как удаляется призрак его отца:
«Ах, я с таблицы памяти моей / Все суетные записи сотру / Все книжные слова, все отпечатки, / Что молодость и опыт сберегли; / И в книге мозга моего пребудет / Лишь твой завет, не смешанный ни с чем, / Что низменнее; да, клянуся небом!» [Шекспир 1960: 36].
57 «Нечего удивляться, что труд наш благодаря этому достиг более высокой ступени совершенства» (нем.). Мы сохранили оригинальную орфографию немецкого текста у Сен-Мартена. Вероятно,
58 Вероятно, член комиссии имеет в виду битву при Саламине (480 г. до н. э.), морское сражение во время греко-персидских войн, однако учитывая общий контекст бреда для отрывка это могло быть и иное сражение, к примеру решающая битва при Саламине на Кипре в 450 г. до н. э.
59 Фридрих Готлиб Клопшток
60 Бартоломи Эрбело де Моленвиль
61 Дофине – историческая область на юго-востоке Франции с центром в Гренобле.
62 Реакция председателя на «неумеренную» концентрацию бреда в речи оратора.
63 Ис. 29:14.
64 Ветхозаветный пророк Илия, согласно библейскому повествованию, был живым вознесён на небо: «вдруг явилась колесница огненная и кони огненные, и разлучили их обоих, и понёсся Илия в вихре на Небо» (4-я Царств 2:11).
65 Вероятно, речь идёт о вымышленной работе под названием «Начало начал»
66 Вавилонский жрец Берос
67 То есть, если законы «потустороннего», божественного мира противоположны незыблемым и разумным законам природы, то можно рассматривать как
68 Быть может, Сен-Мартен здесь пародирует Ламетри: «В области природы мы – настоящие кроты. Мы двигаемся вперёд точь-в-точь как это животное. Только наше высокомерие может стремиться ставить пределы тому, что их не имеет. Мы оказываемся в положении часов, которые могли бы сказать (вот хорошая тема для баснописца!): “Как, нас сделал глупый рабочий, нас, делящих на части время, точно отмечающих движение солнца и громко повторяющих указываемое нами время? Нет, этого быть не может!” Совершенно так же и мы, неблагодарные, отвергаем общую мать всех царств, по выражению химиков. Мы воображаем или, скорее, предполагаем существование причины более высокой, чем та, которой мы всем обязаны и которая действительно создала всё непонятным для нас образом. Нет, в материи низменное существует только для грубых глаз, не познающих её в самых блестящих её творениях, и природу вовсе нельзя уподобить ограниченному рабочему. Она производит миллионы людей с гораздо большей лёгкостью и большей радостью, чем часовщик – самые сложные часы. Её могущество одинаково проявляется в создании как самого ничтожного насекомого, так и самого гордого человека; живое царство стоит ей не большего труда, чем растительное, и самый великий гений – не более хлебного колоса» [Ламетри 1983: 223–224].
69 Вероятно, отсылка к отрывку Ламетри, позднее чуть переиначенному Дидро: «Таким именно образом, как мне кажется, мозг наполнился представлениями, для восприятия которых его создала природа. Одно приходило на помощь другому, и по мере роста этих небольших зачатков все предметы Вселенной стали видны как на ладони. Подобно тому, как скрипичная струна или клавиша клавесина дрожит и издаёт звук, так и струны мозга, по которым ударяли звучащие лучи, придя в возбуждение, передавали или повторяли дошедшие до них слова» [Ламетри 1983: 192, 471].
70 Утка Вокансона – созданная французским изобретателем Жаком Вокансоном
Возможно, говоря о тех, кто хотел бы научить говорить утку Вокансона, Сен-Мартен подразумевал опять же Ламетри, который рассуждал о возможности обучения животных человеческой речи:
«Среди животных некоторые научаются говорить и петь; они в состоянии запоминать мелодию и соблюдать интервалы, как любой музыкант. Другие хотя и обнаруживают больше ума, как, например, обезьяна, но не могут этого добиться. Почему же это происходит, если не из-за дефекта в их органах речи? Но в такой ли степени связан этот дефект с самим устройством этих органов, что против него нет никакого средства, или, иначе говоря, абсолютно ли невозможно научить это животное речи? Я этого не думаю <…> Не будем считать ограниченными средства природы! С помощью человеческого искусства они могут стать безграничными» [Ламетри 1983: 188–190].
71 Быть может, отсылка к «Естественной истории слова» Кура де Жеб-лена (1719/1728-1784):
«Спросить, каково происхождение речи, значит спросить, когда начал человек видеть, слышать, ходить. Речь – способность столь же простая, сколь и иные, и упражнять её столь же естественно, столь же велика и надобность в ней. Если бы для речи необходимо бы было, чтобы изобрёл человек философию языка (
72 Учёный оратор здесь отсылает к отрывку из поэмы Торквато Тассо (1544–1595) «Освобождённый Иерусалим» (1581), где любовная песнь попугая дана в виде прямой речи (XVI, 13–16) [Тассо 2007: 452–453]:
73 Перу композитора Франсуа Куперена
74 Гранадская война (1482–1492), ставшая финальной точкой в отвоевании христианами исламских территорий на Пиренеях (Реконкисте), положила конец существованию Гранадского эмирата. Успешное «изгнание мавров» (мусульман Иберийского полуострова) было осуществлено соправителями Кастилии Фердинандом II Арагонским (1452–1516) и Изабеллой Кастильской (1452–1504), свадьба которых в 1469 г. и последующее объединение Кастилии и Арагона (1475 г.) стали началом объединения в единое государство всей Испании [Кудрявцев 1937: 120–179]. Видимо, «испанская тема» является единственным, что связывает
75 Аргус (Ἄργος) – мифический многоглазый великан. Овидий повествует, как сотня глаз Аргуса, поставленного охранять Ио, после его усыпления и убийства Гермесом была перенесена Герой на оперение павлина (
76 Евсевий Кесарийский (260/265-339/340 гг.н. э.) в «Церковной истории» (VII, 22) повествует о том, как во время эпидемии чумы в 251 г.н. э. паства Дионисия Александрийского, презрев смерть, самоотверженно ухаживала за больными [Евсевий Кесарийский 2013: 339–340]. Однако едва ли Евсевий мог что-либо писать об исламских «имамах», учитывая, что проповедь Мухаммеда началась лишь через два с половиной века после его смерти.
77 Тонтина (фр.
78 Отрывок из поэмы «Генриада» (II, 239–244) Вольтера, описывающей зверское убийство во время Варфоломеевской ночи 24 августа 1572 г. одного из вождей гугенотов адмирала де Колиньи (1519–1572), голову которого, по рассказам того времени, доставили вдохновительнице резни Екатерине Медичи (1519–1589), матери тогдашнего короля Франции Карла IX (1550–1574):
«И Мёдичи у ног главу прилежно положили, Сама она и сын её достойны подношения были. Но Мёдичи дар приняла довольно равнодушно, Казалось, плодом мести насладиться ей не нужно. Нет угрызений, ликованья, она не вышла из себя, И, кажется, к таким подаркам она приучена сполна».
79 О Колиньи см. пред. прим. Это предложение – очередное вкрапление бреда.
80 Речь идёт о произведениях знаменитого греческого врача Гиппократа (V–IV вв. до н. э.).
81 Иероним Давид Гаубиус (1705–1780) – немецкий врач, автор известного в своё время курса общей патологии
82 Если в этом бреде в речи учёного оратора попытаться найти смысл, то стоило бы вспомнить, что шпанская мушка
83 Французский математик Франсуа Баррэм
84 Речь идёт о понятии основного баса
85 Родившийся в Амстердаме Корнелий Франциск де Пау
86 Критика воззрений «публицистов» на происхождение и формирование человеческого общества занимает видное место в «Письме» Сен-Мартена о Французской революции
87 См. прим. 2 к песне 33-й.
88 Иоганн Альберт Фабрициус
89 Жан-Батист Дюбо
90 «Труды и дни» – труд древнегреческого поэта Гесиода (VIII–VII вв. до н. э.)
91 Георгий Синкелл (VIII–IX вв.) – византийский историк, автор «Хроники», охватывающей события истории от сотворения мира до времени Диоклетиана (III–IV вв.).
92 Щитовник мужской или Папоротник мужской
93 Возможно, ироническая отсылка к пассажу из «Истории первобытного мира» Кура де Жеблена, говорящего о предназначении египетских пирамид: «В действительности, жители Востока очень рано ощутили необходимость измерять, насколько высоко находится Солнце с помощью его тени. Для того, чтобы достичь этих целей и придуманы были обелиски и пирамиды. Эти высоко вздымающиеся усечённые незыблемые тела постоянно давали регулярно появляющуюся тень, полезную ещё и потому, что помещали пирамиды намеренно прямо под полуденным Солнцем (Солнце в полдень оказывается точно на вершине пирамиды –
94 Отрывок, для понимания которого важнее знание доступной Сен-Мартену историографии, чем современных теорий на этот счёт. Сабии – религиозная группа, трижды упоминающаяся в Коране в одном ряду с христианами и иудеями как «народ писания»
95 Проблеск «высшей истины» в бреде учёного оратора заставляет его вспомнить произведение одного из крупнейших испанских писателей своего времени Бальтасара Грасиана
«Однако раз душевные качества и составляют славу людскую, то должно прилагать постоянные усилия к возделыванию всех их, а ума ещё более, чем остальных. Ум в человеке – то же, что Солнце во Вселенной. <…> Какое бы различие между двумя людьми ни полагало их происхождение, общественное положение и блага судьбы, различаются эти двое в действительности только умом, основа их их-то и делает в большей или меньшей мере людьми. Без сомнения, разум даёт ангелу настоящее преимущество перед человеком, а человеку – перед животным, таким же образом обстоит дело и с различиями между людьми. Такова славная прерогатива ума, ему надлежит нас возвышать над предметами обыкновенными и чувственными, думать, размышлять, понимать, проникать в вещи наиболее скрытые, вскрывая их причины, воспарить к самому Богу, осмелившись даже определить сущность Его, какой бы бесконечной ни была она. <…> Разумный человек, едва почувствовав, что уже пользуется обретёнными им предметами и знаниями, немедленно начинает изучать сам себя. Зная себя глубоко, он все усилия прилагает к [раскрытию] того таланта, который в себе узнал: он испытывает его, прилагает его, упражняет <…> Всегда нужно начинать с того, чтобы выделить настоящий свой талант, а затем направить на предмет, ему подобающий. Вот тогда-то человек и в состоянии испытать блаженство, присущее его уму, раз нашёл он настоящую его обитель. Не должно сойке входить в лебединое общество, уму, рождённому для законоведения, бросаться на поле битвы, а гению политическому – в сферу религиозную»
Мы намеренно обращаемся к французскому переводу Грасиана, о котором говорил учёный оратор,
96 Евангельские слова Иисуса (Матф. 16:25; Лук. 9:24).
97 Иоганн Кеплер (1571–1630) скончался ещё до рождения Исаака Ньютона (1642–1727), но учёный оратор вполне мог назвать Лейбница (см. прим. 18 к этой же песне), который, кроме того, оспаривал открытие Ньютоном дифференциального исчисления [Погребысский 1971: 241–245].
98 Вероятно, учёным оратором имелся в виду ученик Сократа Эсхин Афинский
99 То есть его «остаточный» религиозный смысл. Для Сен-Мартена любая мысль об основе, причине чего-либо, в конечном счёте, восходит к идее первопричины, то есть Бога (см. речь мадам Арев в песне 14-й).
100 Слова из монолога Родриго в «Сиде» Корнеля [Корнель 1980: 107].
1 Все цифры в «Крокодиле» неслучайны: 25.5=2+5+5=12=3. Троичность, как и шестеричность, для Сен-Мартена, как и ранее для Паскуалли, были характеристиками посюстороннего материального творения, царства Крокодила, к которому принадлежат учёные, пребывающие во мраке.
1 Притчи 10:24.
2 «Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю <…>» (Осия 8:7).
3 «Сейте в себе правду – и пожнёте милость» (Осия 10:12).
4 Ср. по поводу огненной, пламенной природы Крокодила слова духа Вулкана Тейде из песни 7-й и замечание Крокодила о его «серной» природе в конце 35-й песни.
1 Отсылка к евангельскому рассказу о суде иудейских старейшин над Иисусом как «Сыном Божиим», то есть, по их представлениям, «ложным Мессией» и богохульствующим самозванцем, и последующем «народном» приговоре на суде Пилата: «Пилат говорит им: что же я сделаю Иисусу, называемому Христом? Говорят ему все: да будет распят! Правитель сказал: какое же зло сделал Он? Но они еще сильнее кричали: да будет распят! Пилат, видя, что ничто не помогает, но смятение увеличивается, взял воды и умыл руки перед народом, и сказал: невиновен я в крови Праведника Сего; смотрите вы. И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших» (Мф 27: 15–25). О взгляде Сен-Мартена на иудейские «грехи», которые он в принципе не отделяет от общей греховности человеческой природы, см. монолог Елеазара в песне 50-й (с. 255–256).
1 Букв. «иудея-караима, [голову] которого не расчёсывали
1 Елеазар вспоминает ряд ветхозаветных эпизодов, связанных с неповиновением или неверием людей, наказанных за это Богом. Содом и Гоморра за «тяжёлый грех» их жителей (Бытие 18:20) были дотла выжжены дотла серным огненным дождём (Бытие 19: 24–25). Фараоново войско, преследовавшее бежавших от рабства израильтян, было поглощено водами «Чермного моря» (Исход 14:26–28). Пока Моисей беседовал на горе Синай с Богом, Аарон внял просьбе своего «буйного» народа сделать «бога, который бы шёл перед ними», «золотого тельца» (Исход 32:1–4). Моисей, спустившись с горы, сжёг тельца, и дал приказ убить тех, кто остался предан ему, а не Моисею (Исход 32:19–28). Люди, тоскуя по разнообразной и бесплатной еде в египетском рабстве, потребовали у Моисея мяса, что Бог исполнил, нагнав к стану израильтян бесчисленное множество перепелов, но за это «поразил народ весьма великою язвою», а место, где это произошло, было названо «гробами прихоти (ппклп лта?)» (Числа 11: 1-34). Левит по имени Корей с сообщниками Дафаном и Авироном из колена Рувимова и 250-ю другими израильскими начальниками, восстали против Моисея и Аарона: «почему же вы ставите себя народа Господня?» (Числа 16:3). Земля разверзлась и поглотила всех бунтовщиков с их семьями и имуществом (Числа 16:31–33), а позднее ещё 14700 людей из всего «общества сынов Израилевых», осмелившегося заявить Моисею с Аароном: «вы умертвили народ Господень» (Числа 16: 41–49). Когда народу в пустыне Син потребовалась вода, Моисей, вместе с Аароном извлекая её из скалы
2 То есть, это люди, а не допотопные обитатели Земли, «исполины», рождавшие от связи «Сынов Божиих» с «дочерями человеческими» (Бытие 6:4).
1 Вплоть до середины XIX в., когда Эженом Бельграном (1810–1878) была благоустроена система водоснабжения города и построена система новых современных канализационных труб, основой парижской канализации был сводчатый каменный туннель, построенный ещё в 1374 г. и мало изменившийся вплоть до наполеоновского времени, который проходил под улицей Монмартр. Там вскоре будут происходить важные события поэмы (песнь 53-я).
1 Греческий художник Тиманф (V–IV вв. до н. э.) скрыл лицо поражённого скорбью отца Ифигении Агамемнона на своей картине «Жертвоприношение Ифигении». Г. Э. Лессинг рассматривал это творение Тиманфа как пример сознательного и мудрого самоограничения искусства, подчиняющего себя требованиям красоты:
«Древние смягчали также и отчаяние, превращая его в простую скорбь. Но что делал, например, Тимант там, где такое ослабление не могло иметь места, там, где отчаяние унижало бы в такой же мере, как и обезображивало? Известна его картина, представлявшая принесение в жертву Ифигении, где он придал всем окружающим ту или другую степень печали и закрыл лицо отца, боль которого была особенно велика. Много остроумного сказано по поводу этой картины. Художник, говорит один, настолько исчерпал себя в изображении горестных лиц, что уже отчаялся придать лицу отца ещё более значительное выражение чувства скорби. Тем самым он признал, говорит другой, что отчаяние отца в подобном положении невозможно выразить. Я, со своей стороны, не вижу здесь ни ограниченности художника, ни ограниченности искусства. По мере возрастания степени какого-либо нравственного потрясения изменяется и само выражение лица: на высочайшей ступени потрясенности мы видим наиболее резкие черты, и нет ничего легче для искусства, чем их изобразить. Но Тимант знал пределы, которые Грации положили его искусству. Он знал, что отчаяние Агамемнона как отца должно было бы выразиться в таких чертах, которые всегда отвратительны. Художник выражал его лишь в той мере, в какой позволяло ему чувство красоты и достоинства. Он, конечно, хотел бы совсем избежать отвратительного или ослабить его выражение, но так как избранная тема не позволяла ему ни того, ни другого, то что же оставалось ему, как не скрыть отвратительное от глаз? То, чего он не осмелился изобразить, он предоставил зрителю угадывать. Короче говоря, неполнота этого изображения есть жертва, которую художник принёс красоте. Она является примером не того, как выражение может выходить за пределы искусства, а того, как надо подчинять его основному закону искусства – требованию красоты» [Лессинг 1953: 394–395].
1 Перевод
2 Современный читатель, «обогащённый» опытом XX в., имеет право усмехнуться над наивностью Сен-Мартена, вспомнив произведения Разгона, Шаламова, Волкова или Быстролётова. Однако необходимо иметь в виду, что для амбуазского теософа сама ценность
1 Уже во времена Сен-Мартена время жизни Конфуция было примерно известно (VI–V вв. до н. э.).
2 Быть может, учитывая, что речь шла о «тартарском» роде, имелась в виду монгольская династия Юань (1271–1368), основанная внуком Чингисхана, ханом Хубилаем (1215–1294), завоевавшим Китай и положившим конец правящей китайской династии Сун (960-1279).
3 Марк Антоний (83–30 гг. до н. э.) и Октавиан Август (63 г. до н. э. – 14 г.н. э), бывшие в составе триумвирата, образованного после убийства Цезаря, затем вступили в борьбу за верховную власть в Риме. Антоний сблизился с египетской царевной Клеопатрой (69–30 гг. до н. э.), с которой позднее вступил в брак. После того, как морские силы Антония и Клеопатры были разбиты в битве при мысе Акций Октавианом, супруги покончили с собой. Борьба Антония и Октавиана не была соперничеством за Клеопатру.
4 Решающим моментом в противостоянии македонского царя Александра Великого (356–323 гг. до н. э.) и персидского царя из династии Ахеменидов Дария III (381–330 гг. до н. э.) стала битва при Гавгамелах 1 октября 331 г. до н. э., выигранная Александром Македонским. Дарий III начал отступление, чтобы снова собрать силы, но был убит в плену у своего сатрапа Бесса. Как и в ряде других случаев в этом ряду, «вечная вражда» родов Александра и Дария – в немалой степени плод художественного воображения Сен-Мартена. По крайней мере, если верить Плутарху, враждебности Александр к Дарию не испытывал, «с нескрываемой скорбью» он укрывает своим плащом тело мёртвого Дария [Плутарх 1994 II: 135–145].
5 Противостояние Гая Мария
6 Римский император Валериан
7 К убийству второго «праведного халифа», Умара (585–644), совершённому попавшим в рабство иранским ремесленником Файрузом [Большаков 2002 II: 155–156], четвёртый и последний «праведный халиф» Али (599–661), погибший от рук своего бывшего соратника, хариджита Ибн-Мулджама [Большаков 1998 III: 87–88], не имел отношения. Вероятно, Сен-Мартен путает второго и третьего «праведного халифа», связывая с «враждой» Али и Усмана (а не Умара) гражданскую войну, «первую фитну», начавшуюся после убийства Усмана в 656 г. и прихода к власти Али [Большаков 2002 II: 211–215; 1998 III: 9-41].
8 Противостояние двух могущественных восточных владык, султана Османской империи БаязидаI (1354–1403) и «великого эмира» всей Средней Азии, «султана Турана», Тамерлана (1336–1405), закончилось победой Тамерлана в битве при Анкаре (25 июля 1402 г.). Пленение Баязида и раздел империи между его сыновьями стало началом периода междуцарствия (1402–1413), борьбы их за власть [Петросян 2013: 29–34].
9 Речь идёт о знаменитой Войне Алой и „Белой розы (1455–1485), противостоянии двух ветвей рода Плантагенетов, Йорков и Ланкастеров, завершившегося с приходом к власти Генриха VII из рода Тюдоров, породнившегося с Ланкастерами [Устинов 2012].
10 Очевидно, имеется в виду происходившая во время Столетней войны гражданская война между двумя ветвями династии Валуа, арманьяками и бургиньонами [Басовская 1985: 96–99].
11 Джованни Луиджи Фиески
12 Аристократические роды Стюартов
13 Конкистадор Франсиско Писарро
14 Иоганн Рейнгольд фон Паткуль
1 Гронингенский университет, старейший в Нидерландах после Лейденского, был основан в 1614 г., а сам город Гронинген был и остаётся поныне видным центром науки и образования.
2 Рейхстаг, сословный парламент Священной Римской империи, в 16681806 г., вплоть до конца её существования, заседал в немецком городе Регенсбурге, в Баварии. Обе детали (см. пред. прим.) обращают внимание читателя на то, что и «земная» наука и образование управляются Крокодилом.
1 От греч. ψυχ
2 Образ письма в душе, имеющего первостепенную важность по сравнению с письмом на бумаге был важен для Сен-Мартена: «Я сильно ограничиваю себя в письменных трудах – они мало что значат, если сам корень [бытия]
1 Урдек у Сен-Мартена отсылает к эпизоду из четвёртой книги пенталогии Рабле («мёдонского кюре»: в конце жизни он стал священником в городе Мёдон), когда во время долгого путешествия к оракулу Божественной Бутылки Бакбук Панург слышит в море какие-то «оттаявшие слова», на что лоцман ему замечает:
«– Государь! Вам бояться нечего. Вот граница Ледовитого моря, в начале минувшей зимы здесь произошло великое и кровопролитное сражение между аримаспами и нефелибатами. Тогда-то и замёрзли в воздухе слова и крики мужчин и женщин, удары палиц, звон лат и сбруи, ржанье коней и все ужасы битвы. Теперь суровая зима прошла, её сменила ясная и тёплая погода, слова оттаивают и доходят до слуха.
– Ей-богу, я в это верю, – сказал Панург. – Нельзя ли нам, однако ж, увидеть эти слова? Помнится, я читал, что у подошвы горы, на которой Моисею был дан закон для евреев, народ явственно видел голоса.
– Держите, держите! – сказал Пантагрюэль. – Вот вам ещё не оттаявшие.
И тут он бросил на палубу полные пригоршни замёрзших слов, похожих на разноцветное драже. Слова эти, красные, зелёные, голубые, жёлтые и золотистые, отогревались у нас на ладонях и таяли, как снег, и мы их подлинно слышали, но не понимали, оттого что это был язык тарабарский, за исключением одного довольно крупного слова, которое, едва лишь брат Жан отогрел его на ладонях, издало звук, подобный тому, какой издают ненадрезанные каштаны, когда они лопаются на огне, и все мы при этом вздрогнули от испуга. <…> Как бы то ни было, Пантагрюэль бросил на палубу ещё три-четыре пригоршни. И тут я увидел слова колкие, слова окровавленные, которые, как пояснил лоцман, иной раз возвращаются туда, откуда исходят, то есть в перерезанное горло, слова, наводившие ужас, и другие, не весьма приятные с виду <…>
1 Сен-Мартен устами Урдека не хочет обсуждать подробнее считавшуюся самой отвратительной из всех черномагических практику некромантии, всегда оценивавшуюся отрицательно [Фиалко 2017б].
2 Крез – баснословно богатый лидийский царь VI в. до н. э. («богат как Крез»). Легендарная встреча мудреца Солона и Креза, которого не спасло его богатство, описывается Геродотом (История. I, 29–86).
3 Периандр – «тиран» Коринфа, правивший в VII–VI вв. до н. э., один из семи греческих мудрецов
4 Аэндорская пифия – «волшебница» из города Эйн-Дор, согласно ветхозаветному повествованию, по просьбе царя Саула вызвавшая дух покойного пророка Самуила, предсказавшего войску израильтян под предводительством царя, «чьим врагом сделался Господь», поражение от филистимлян (1-я царств 28: 7-19).
1 Сведения о Ферекиде Сиросском, учителе Пифагора, содержатся у Диогена Лаэртского (О жизни, учениях и изречениях. I, 116–122; VIII, 1).
2 Речь идёт о Елеазаре. «Пророчества» Ферекида и его слова о разламывании мельницы времени – плод художественного воображения Сен-Мартена.
3 Таким образом, подтверждением столь важной для Сен-Мартена десятичной нумерологии (см. вводную статью) становятся слова учителя самого Пифагора, основателя учения о числовой мере и гармонии (прим. 6 к песне 35).
1 Ср. отрывок из «Зелёной книги» об аптеках и библиотеках, приведённый в вводной статье, свидетельствующий о крайне скептическом отношении Сен-Мартена к медицине.
2 Даже название улицы, где расположен дом зловещего иерофанта (песнь 74-я) говорящее – улица Де Синж
1 То есть ещё не получены все данные касательно этой проблемы, не выражены и не учтены все различные взгляды на неё («добавочные гири»), что произойдёт только со временем.
2 Сен-Мартен отсылает к самому себе. Быть может, если он – младший племянник мадам Арев, то Мартинес де Паскуалли – старший.
3 В двадцать два года, когда Сен-Мартен начал военную службу, состоялось его знакомство с Мартинесом де Паскуалли.
4 Об игре цифр 1734 и 1473 см. прим. 3 к песне 14. 1734 и 1743 – символы земной, ещё не возрождённой человеческой природы.
5 Идеи освобождения от власти природного мира, подчинённого звёздным законам, сбрасывания «астральной оболочки», обретали в философии Сен-Мартена автобиографические черты: «Семь раз я менял кожу в младенчестве, не знаю этим ли происшествиям обязан я тем, что так мало во мне астрального <…> Божественность отказала мне в столь значительной доле астрального, потому лишь что она одна желала быть моей движущей силой, моей стихией и абсолютным моим пределом»
6 См. прим. 62 к песне 35.
1 Семидесятая песня «Крокодила» является крупным философским трактатом, значительным по объёму, занимающим почти пятую часть от всей поэмы
2 В трактате Сен-Мартен рассматривает различие между бытованием
3 Специфика подхода Сен-Мартена к проблеме происхождения языка в объединении двух крайне плохо совместимых, на наш взгляд, положений – отказа одновременно и от кумулятивной теории постепенного усложнения природы животной в её движении к человеческой (крайне прогрессивного) и от исследования
4 То есть сменив райский сад «чистых мыслей» на земной мир различных «частностей».
5 То есть не самим знакам, различных у разных народов и в разных языках, «означающим», а стоящим за всеми ними единым «первосмыслам», универсальным «означаемым». Эти рассуждения Сен-Мартена стали главным источником первого значительного труда влиятельного оккультиста Фабра д’Оливе (1767–1825), который был посвящён реконструкции прасмыслов, заложенных в древнееврейском оригинале книги Бытия
6 То есть не раскрывают её свойства, а наоборот, скрывают.
7 Сен-Мартен отказывается от решения вопроса, что первично в познании – разум ли (рационализм) или же чувства (сенсуализм), возводя их к «чистой мысли» и «чистому впечатлению» соответственно, сходящимся в одну точку, то есть действию на человека божественного начала.
8 То есть в свободе воли души, взаимодействующей с божеством.
1Гарпократ (
1 Вероятно, имеется в виду философия стоицизма с её идеей презрения к смерти и смирения перед лицом судьбы, которую Сен-Мартен ставил высоко, но ниже учения «настоящих людей духа»
1 Здесь и далее сущностно важно обилие пяти (подвал и стол пятиугольной формы, четырнадцать человек, пятиугольный фонарь) – числа в нумерологии Паскуалли и Сен-Мартена «дьявольского». Гуайта вспоминает в этой связи известный оккультный символ, пятиконечную звезду (черномагический, если речь идёт о перевёрнутой), но дело, очевидно, не в форме предметов, а в их нумерологическом «содержании» – он сам верно обращается к отрицательному значению «пятеричности» у Сен-Мартена
2 Из следующей песни станет ясно, что иерофантом и был тот проповедник, в котором Урдек читал «безбожные» слова. Образ священнослужителя, увлекающегося оккультными науками, кажущийся диким, долгое время бытовал в культуре, ибо имел немало реальных прототипов [Фиалко 2017б: 64–68].
1 Жак Клеман
1 Трагическая любовь иудейского назорея Самсона, обладавшего огромной физической силой, к Далиле, филистимской язычнице, описана в ветхозаветной книге Судей (гл. 13–16). Враги израильтян филистимляне с помощью Далилы выведали секрет силы Самсона, заключавшийся в его длинных волосах, остригли их и ослепили его. Самсон, волосы которого уже отросли, придя в храм Дагона, где три тысячи филистимлян праздновали победу над ним, обрушил колонны храма, убив врагов ценой своей жизни (Суд. 16: 17–30).
2 Видимо, Аридель и был меркурианским духом, председательствовавшим на собрании у мыса Горн.
3 Фр.
1 Мы в переводе позволяли себе добавлять восклицательные знаки и пользоваться курсивом не для имён собственных, а для выделения важных слов и пассажей, но в оригинале Сен-Мартена в этом ключевом месте стоит не один, а целых три восклицательных знака.
2 См. выше, прим. 4 к песне 7.
1 Имя рассказчика, от имени которого будет изложена в следующих песнях поэмы астральная доктрина позднего Сен-Мартена, «незнакомец» или «неизвестный» (
1 Представление, развитое французским религиоведом Шарлем-Франсуа Дюпуи (1742–1809) в ряде работ, наиболее известной из которых было опубликованное только после Французской революции программное «Происхождение всех культов или Всеобщая религия» (1795). Согласно Дюпуи, в основе всех религий лежит обожествление природы и небесных светил, которое можно наблюдать уже в самых древних священных культах
«Можно видеть, что культ звёзд и богов-созвездий утвердиться мог лишь вследствие свойственного человеку представления, о том, что они воздействуют на Землю и были причинами тех деяний, которые он от них ожидал. Только чувство нужды (
2 «Твёрдо держите в душах ваших, что вы не видели никакого образа в тот день, когда говорил к вам Господь на [горе] Хориве из среды огня, дабы вы не развратились и не сделали себе изваяний, изображений какого-либо кумира, представляющих мужчину или женщину, изображения какого-либо скота, который на земле, изображения какой-либо птицы крылатой, которая летает под небесами, изображения какого-либо [гада,] ползающего по земле, изображения какой-либо рыбы, которая в водах ниже земли; и дабы ты, взглянув на небо и увидев солнце, луну и звёзды [и] всё воинство небесное, не прельстился и не поклонился им и не служил им, так как Господь, Бог твой, уделил их всем народам под всем небом» (Втор. 4: 15–19). По Сен-Мартену, библейское осуждение идолопоклонства противоречит «астральному» характеру всех религий, ставшему основой теории Дюпуи.
3 Ср.: «Я заметил, что меньше сумасшедших среди людей, ведущих трудную жизнь, тело которых занято тяжким трудом, чем среди тех, кто празден или предался легкомысленным искусствам и занятиям напрасным. Такая пропорция всегда сохраняется между этими двумя классами, первый из которых более многочисленен. На основе этой истины я полагал, что должен сделать следующий вывод: невидимый враг рода человеческого (Дьявол –
4 Ср. с пассажем об полном обновлении человека из речи учёного оратора в песне 41-й.
5 Оптимальным переводом сен-мартеновского
1 То есть астральный мир был дан человеку для того, чтобы он сумел его преодолеть, вернувшись к своему «божественному источнику».
1
1 Для Сен-Мартена армией, сражавшейся за отечество, является войско «добрых французов», а не мятежники во главе с Зыконом. Во времена Французской революции определение
1 Вопрос, что это за буквы, весьма интересен, но визионерский эпизод поэмы обязан таким глубинам художественно-философского воображения Сен-Мартена, до которых непросто добраться. Если исходить из очертаний букв, то зацепкой может служить возведение Куром де Жебленом в «Истории слова» буквы
1 Обратим внимание на число шагов – 50 (5+0=5). Как мы помним, пятёрка для Сен-Мартена число «дьявольское» (ср. с пятеричными образами в описании подвала иерофанта в Аталанте).
1 Необходимо помнить, что для Сен-Мартена астрология и астрономия являются частями некой глубинной «преступной науки». Астрология при этом даже
2 Сказать, что Елеазар, в конце концов, просто крестился, будет неверно. Для Сен-Мартена «вера истинных христиан» – почти недостижимый идеал даже для тех, в христианстве рождён, а сама она имеет мало отношения к конфессиональным разделениям.
3 Если Общество Независимых в «Крокодиле» было совершенным духовным братством, то союз Урдека и Рахили – идеальным браком, который Сен-Мартен ставил весьма высоко (см. вводную статью).
Здесь и далее сокращения
Интерпретация Джованной Саммерфилд этих невинных слов Сен-Мартена в качестве свидетельства того, что в его «странном восхищении» мачехой была примесь сексуальности
Букв. «которого я бы не обошёл»
Ср. у Пришвина: «Так поговорил с женщинами по душам.
– С вами легко, – сказали они, – будто вы женщина.
– Конечно, – ответил я, – ведь я тоже рожаю. Мысли тоже рождаются, как живые дети, и их тоже долго вынашивают, прежде чем выпустить в свет» [Пришвин 1984: 88].
Выходные данные обоих трудов Сен-Мартена указывают в качестве места издания шотландский Эдинбург, хотя в действительности они вышли в Лионе. Такого рода предосторожности в дореволюционной Франции не были излишни для любых религиозно-философских трудов, кроме католических, «свыше» одобренных.
Привычный перевод «неизвестный [философ]» (
Перу Екатерины Великой принадлежат три поставленные к тому времени комедии – «Обольщённый», «Обманщик» и «Шаман сибирский» [Екатерина 1901: 247419]. Первые две, высмеивающие мартинистов, были написаны в 1785 г. и поставлены на сцене друг за другом в январе-феврале 1786 г. [Лонгинов 1867: 255–257], а «Шаман» написан был летом 1786 г., а поставлен в сентябре того же года. Если предположить, что речь во время этой беседы в начале 1787 г. шла именно о двух комедиях, то это скорее «Обольщённый» и «Обманщик», а не недавно поставленный «Шаман сибирский», полный аллюзий на масонскую систему градусов и посвящений. Об антимартинизме этих комедий см.: [Кондаков 2012: 275–277].
Фр.
Прочесть о личном знакомстве Сен-Мартена с давно покойным тогда Ло можно не только у Уэйта [Waite 1901: 28; Waite 1922: 68]. Маттер, повествуя о «крепкой дружбе» Сен-Мартена и Ло, даже добавляет зачем-то, что Уильям Ло в душе «взлелеял нежную привязанность к своему благородному гостю» [Matter 1862: 132]. Забавная легенда о встрече Сен-Мартена с мёртвым Ло, которому перевалило за сотню лет, вызывала бы только смех, если бы не перекочевала даже в современные серьёзные работы. В содержательной статье Артура МакКаллы о Сен-Мартене, включённой в знаменитый 1200-страничный всеобъемлющий «Словарь гнозиса и западного эзотеризма», мы читаем о встрече его героя с Ло в Лондоне [McCalla 2006: 1025]
Речь идёт о работе Эрмана: «Иудейство в масонстве: Предостережение всем немецким масонским ложам» (1816) [Ehrman 1816]. Бытующее представление о том, что основополагающим произведением для теории жидомасонского заговора были «Записки, должные послужить истории якобинства» (1797–1803) иезуита Огюстена Баррюэля (1741–1820), требует некоторого уточнения. Для Баррюэля Французская революция есть совокупный итог трёх «заговоров», которые роковым образом наложились друг на друга к концу века–
Сен-Мартен, говоря о трёх городах, являющихся его раем, адом и чистилищем, прямо называет только рай – Страсбург
Букв. «оттенял», то есть защищался от божественного света тенью земных благ.
Букв. «под тиранической ферулой». Ферула (лат.
Выходные данные книги, «3-й год республики» (сентябрь 1794-сентябрь 1795 г.), говорят о публикации в 1795 г., однако, возможно, она вышла в начале следующего года. Кирхбергер в январе 1796 г. упоминает «ваш последний труд о французской революции» [Saint-Martin 1862: 248]. У Маттера [Matter 1862: 453] и в ряде современных трудов [Bates 2000: 651; Moore 2006: 73] 1796 г. стал указываться в качестве даты выхода «Письма», хотя ничто не мешает опираться на выходные данные (1795 г. издания). Каро им верен [Caro 1852: 91], а у Бэйтса приведены обе даты [Bates 2000: 645, 651].
Мы коснёмся любопытной истории слова «революция» [Одесский, Фельдман 2012: 180–189], потому что французский язык сохранил весь его спектр значения, и слово это у Сен-Мартена несёт различные смыслы. Лат.
Перевод: «полотна с зарисовкой Последнего суда»
Мысль о единстве родовом как критерии объединения людей он бы с отвращением отверг, вероятно, посчитав её низведением человека до уровня животных, которых спаривают для получения «правильного», чистокровного потомства. Пройдёт много времени после его смерти, прежде чем благодаря варваризации в XX в. слово «раса» станет не узко-антропологическим, а полноценным политикокультурным термином.
Значительная сумма. Стандартное дневное жалование рабочего или ремесленника в 1785 г. – один ливр. Столько стоил один килограмм сливочного масла, килограмм говядины стоил почти 2/3 ливра (13 су), литр красного вина – 3 су [de Riedmatten 1944: 13]. Бюджет месмеровского Общества гармонии составлял 400 тысяч ливров [Lanska 2007: 307].
Это утверждение сомнительно ещё и по той причине, что в мартинесистской нумерологии троичность – качественная характеристика «временного» творения, тогда как четверичность – «божественная» числовая модель, в которой заложено единство (см. ниже), поэтому скорее уж «апокалиптический» лозунг (если такие фантазии вообще допустимы) тогда должен был бы быть «четверичным».
Полное издание Амаду насчитывает 1137 главок, но в одном месте счёт в рукописи сбивается, а несколько главок пропущены, или текст вычеркнут автором, так что число их примерно на десяток меньше.
То есть, если билет выиграет, и человек оправдает надежды, то выигрыш получит сам Бог (ср. афоризм о полезности, а не рабской службе Богу
О трудно переводимом на русский французском образе розового, цвета розы, как символе полноценной стихии жизни (
Букв: «духи наши». Сен-Мартен был не очень далёк от кардековского деления души и духа [Фиалко 2018а: 81]. Для него душа находится «ниже» духа, будучи более телесной, «астральной» и близкой земной индивидуальности (ср. пассажи
Предпочтительнее более вольный перевод: «Моя вечность сегодня в ударе – уже наступает мне на пятки».
Не стоит путать деревню Ольнэ
Фр.
Уникальное свидетельство Сен-Мартена о предсмертных словах Лекуврёр, кажется, не подтверждается другими источниками. Для Сен-Мартена слова эти были намёком на
Французский фразеологизм
Образы брака у Сен-Мартена нередко отсылают к мистическому «духовному браку» с божеством [Фиалко 2018a: 165]: «Все мы вдовы, и задача наша – выйти замуж снова»
Соль (м.р.) или су – монета небольшого достоинства, бытовавшая во Франции Старого порядка. В су было двенадцать денье, а сам он составлял одну двадцатую часть ливра. Литр молока стоил пару су (пару солей), [de Riedmatten 1944: 13], одну десятую ливра, после Революции почти приравненного к франку (один франк стал равным одному ливру и трём денье – соотношение
О «чудесах» повествуют священники. Сен-Мартен крайне отрицательно относился к показному, явному пути религиозного убеждения, предпочитая апелляцию к разуму, а не «чудесным исцелениям»
То есть сам Христос позднее открыл истины о человеческом разуме, в том числе через Сен-Мартена.
Книга Шатобриана была эстетическим манифестом романтического интеллектуала, чуждого бесстрастию классицистской поэтики и ностальгирующего по даруемым христианской религией ярким «трогательным» чувствам, в гораздо большей мере, чем апологетическим трактатом [Симонова 2012].
Виноградарь – католические священники. Вино, возделываемое «дурным» виноградарем – религиозные «истины». «Винодельческие» образы восходят к новозаветному тексту: Мф 15: 28–41; Лк 20: 9-16.
Французская фразеологическая единица
– Ты во что веришь?
– В то, чему церковь учит.
– А церковь чему учит?
– Во что я верю, тому и учит.
– А ты во что веришь? – и т. д. и т. п.
Намучавшись целый час, так ничего и не добившись, Дьявол плюнул и ушёл восвояси, а угольщик, только благодаря своей незамысловатости, по легенде, попал в Рай. «Вера угольщика» стала символом «твёрдой веры», чуждой «дьявольским» ухищрениям и сомнениям, которой суждено одержать победу.
Покровительница Сен-Мартена [Décote 1984: 320]. Урождённая Фелисите-Женевьев-Элизабет де Жарант (1718–1799), дочь маркиза де Сенаса, Жозефа де Жаранта, и племянница Луи-Франсуа-Александра (1746–1810), епископа Орлеанского, а позднее конституционного епископа епархии Луаре, стала благодаря браку с испанским грандом, генерал-лейтенантом на испанской службе маркизом де ля Круа (ум. 1768), маркизой де ля Круа. Воспоминания о ней оставил барон Гляйхен (1733–1807) [Gleichen 1868: 166–178], а в Британском музее хранится её портрет кисти Кармонтеля (1717–1806), написанный около 1770 г. (шифр 1904,0614.4) [Stein; Royalton-Kirsh 2005: 132, 224]. Частично свою вторую работу, «Естественную картину», Сен-Мартен напишет, когда будет гостить у маркизы де ля Круа в Париже
Речь идёт об афоризме под номером 381 из «Красной книги» Сен-Мартена [Saint-Martin 1984: 155].
Ср.: «Должно, чтобы одновременно мог я быть счастлив и везде и нигде, и наоборот» [
Английский перевод этого пассажа из письма Вольтера, использованный Бэйтсом [Bates 2000: 635–636], на который опирается и современный историк мартинизма [Педенко 2018: 70], неточен.
Фр.
Абсолютизация «троичности» и попытка не следовать мысли и словам самого Сен-Мартена, а «внешне» применять эту модель к его жизни и взглядам, крайне опасна и может завести очень далеко. У современной исследовательницы мы прочтём, что в жизни Сен-Мартена всего было три: три города (об этом он сообщает сам), три главных учителя (Мартинес, Сведенборг и Бёме) и три главных женщины (герцогиня Бурбонская, Шарлотта Бёклин и… мачеха) [Summerfield 2008: 120]. Сведенборга Сен-Мартен никогда не ставил очень высоко (см. выше), выделяя четырёх, а не трёх наставников, а о злосчастной мачехе см. прим. 2.
Очень жаль, что даже Симона Риуе-Короз в самом полном из имеющихся анализов «Крокодила» уделила мало внимания нумерологии. Указав, что 7 в этой «перемене цифр» помещается между 4 и 3 в случае
Троичность, по Сен-Мартену – универсальный закон божественного начала,
Алхимический термин [Фиалко 2018a: 66–75], которому Сен-Мартен придаёт «богооткровенный» характер.
Эту же мысль о равенстве восьмёрки и пятёрки Сен-Мартен повторит в письме барону Кирхбергеру от 7 июня 1796 г. [Saint-Martin 1862: 243].
Видимо, отсылка к пассажу из трактата «О числах» и, быть может, переписке с Кирхбергером (см. выше).
Речь идёт о шестёрке как символе материального мира (пятьдесят первый год для Сен-Мартена был равен шестёрке, то есть был «субботним», так как 51=5+1=6).
То есть в подобии ветхозаветного «египетского рабства», даже ещё не ставшим на путь материального искупления, шестёрки, для прихода к духу, семёрке.
Первые две строчки – немного изменённые слова Родриго из второго действия корнелевского «Сида» (v. 418), в художественном переводе М.И. Лозинского звучащие: «Я вышел биться с тем, кто побеждал всегда / Но сила сыщется, когда душа тверда» [Корнель 1970: 111].
Мысль о принципиальном отличии человека от животных, разума и речи лишённых, высказана уже в первой работе Сен-Мартена [Saint-Martin 1775: 51–54] и занимает важное место в «Крокодиле». В «Моём портрете» он приводит свой диалог с астрономом Жаном-Сильвеном Байи (1736–1793), членом Королевской комиссии, разоблачившей учение Месмера [Фиалко 2017а]. Тогда увлекавшийся магнетизмом, он доказывал Байи, что месмерическая сила лечит даже неразумных лошадей, на что получил обескураживающий ответ: «А вы что знаете разве, думают лошади или нет?» Сен-Мартен, который полагал, что этот вопрос вообще не достоин обсуждения, был сдержан: «Вместо того чтобы скромно воспользоваться преимуществом, им мне подаренным таким предположением, ошарашенный, я ответил ему: “Вы весьма осведомлены для своего возраста”. Его гильотинировали на Марсовой площади»
Любопытное свидетельство о бытовании в конце XVIII-го века слова, введение которого в
Профессиональному инженеру-строителю, много времени отдавшему самообразованию, в конце жизни ставшему автором ряда статей для «Энциклопедии», Николя Антуану Буланже (1722–1759) принадлежит ряд философских трудов, касающихся происхождения религии, хотя «Разоблачённое христианство» (1766) и приписывается барону Гольбаху (см. прим. 22 к песне 41-й). Здесь Сен-Мартен подразумевает его работу, опубликованную, как и остальные труды, посмертно: «Древность, раскрытая благодаря своим обычаям» (1766), где Буланже доказывает, что религиозные обряды многих народов в древности, нередко связанные с водой, обязаны своим происхождением крупнейшей природной катастрофе – Великому потопу, будучи памятью о Потопе
Отметим для точности, что в рукописи «Моего портрета» [Saint-Martin 1961: 73]:
На наш взгляд, отделяя баварских «иллюминатов» Вейсгаупта от иных групп внутри широко понятого «иллюминизма» [Педенко 2018: 66–67], для вторых целесообразнее использовать термин «иллюминисты», а не «иллюминаты» (если речь не идёт о пейоративном употреблении этого слова, к примеру Баррюэлем, а об академическом, пусть и внешнем для этой традиции, термине).
Слово «пропаганда» восходит к названию католического Сообщества по распространению веры
Термин «сен-мартинизм» бытовал задолго до Амаду и был им не придуман, а введён в научный оборот. Переводчик русской литературы на французский, редактор
История «мартинизма» в России – богатая материалом и интересная тема, имеющая «выход» на масонские и розенкрейцерские сюжеты, освещённая в замечательных работах Ю.Е. Кондакова [Кондаков 2011, 2012]. В данном очерке мы намеренно ограничились собственно учением Сен-Мартена, а не «мартинистов».
О пьесе (вернее, двух пьесах) см. выше, прим. 7. История французского «мартинизма», институционально оформленного во второй половине 1880-х гг. усилиями Папюса и Огустена Шабосо (1868–1946) в качестве важного компонента синтетической оккультной доктрины, впитавшей розенкрейцерские, каббалистические и теософские идеи [Roggemans 2009: 14–31] – отдельная тема, к наследию Сен-Мартена прямого отношения не имеющая. Более того, в определённом смысле создателем «итогового» вида мартинизма стал сам Папюс [Lagosz 2014], наряду с Леви ставший одним из творцов современного привычного образа «эзотеризма».
О переводе фр.
Букв.: «одна из самых странных, даже после [выхода книг] Рабле» (
Название этого цикла литературно-критических и биографических заметок Сент-Бёва уместнее, опираясь на значение
Франсуа Фенелон (1651–1715) – французский писатель и богослов, видный сторонник аскетической мистической доктрины мадам Гюйон (1648–1717).
Нахаш (®га) – упомянутый в оригинале первой главы ветхозаветной Книги Бытия «змей» (вернее, змея, так как это слово женского рода).
Неопределённый артикль в заглавии
Едва ли можно согласиться с Риуэ-Короз, утверждающей, что Урдек – человек воли, «доброволец», и эта воля «чётко отличает» его и от «чувствительной женщины» Рахили и от «мужа разумного» Седира [Rihouët-Coroze 1979: 52]. Офицер полиции Седир как раз очень решителен в деле спасения Парижа! Наставления получат и Седир и Урдек, и второй из них в поэме едва ли менее «разумен», чем первый.
Ни Симона Риуе-Короз, ни Фабьена Мур в своих работах, посвящённых «Крокодилу», насколько нам известно, не уделяли внимания расшифровке имени этого персонажа. Нельзя не отметить курьёзную версию Жана-Батиста Перенне, без разъяснений походя замечающего в биографической статье о Сен-Мартене, что имя Урдека значит «игра» (
См. примечания к Песне первой на стр. 367.
См. примечания к Песне второй на стр. 367.
См. примечания к Песне третьей на стр. 369.
См. примечания к Песне четвёртой на стр. 370.
См. примечания к Песне пятой на стр. 370.
См. примечания к Песне седьмой на стр. 371.
См. примечания к Песне восьмой на стр. 372.
См. примечания к Песне девятой на стр. 373.
См. примечания к Песне десятой на стр. 373.
См. примечания к Песне одиннадцатой на стр. 373.
См. примечания к Песне двенадцатой на стр. 374.
См. примечания к Песне тринадцатой на стр. 375.
См. примечания к Песне четырнадцатой на стр. 376.
См. примечания к Песне пятнадцатой на стр. 376.
См. примечания к Песне шестнадцатой на стр. 377.
См. примечания к Песне девятнадцатой на стр. 377.
См. примечания к Песне двадцатой на стр. 377.
См. примечания к Песне двадцать первой на стр. 377.
См. примечания к Песне двадцать второй на стр. 378.
См. примечания к Песне двадцать третьей на стр. 379.
См. примечания к Песне двадцать четвёртой на стр. 380.
.
См. примечания к Песне двадцать пятой на стр. 380.
.
См. примечания к Песне двадцать шестой на стр. 381.
См. примечания к Песне двадцать седьмой на стр. 381.
См. примечания к Песне двадцать восьмой на стр. 381.
См. примечания к Песне двадцать девятой на стр. 382.
См. примечания к Песне тридцатой на стр. 382.
См. примечания к Песне тридцать первой на стр. 383.
См. примечания к Песне тридцать второй на стр. 383.
См. примечания к Песне тридцать третьей на стр. 384.
См. примечания к Песне тридцать четвёртой на стр. 384.
См. примечания к Песне тридцать пятой на стр. 384.
См. примечания к Песне тридцать восьмой на стр. 394.
См. примечания к Песне сороковой на стр. 395.
См. примечания к Песне сорок первой на стр. 395.
См. примечания к Песне сорок четвёртой на стр. 412.
См. примечания к Песне сорок шестой на стр. 412.
См. примечания к Песне сорок восьмой на стр. 413.
См. примечания к Песне сорок девятой на стр. 413.
См. примечания к Песне пятидесятой на стр. 413.
См. примечания к Песне пятьдесят первой на стр. 414.
См. примечания к Песне пятьдесят второй на стр. 414.
См. примечания к Песне пятьдесят пятой на стр. 415.
См. примечания к Песне пятьдесят шестой на стр. 415.
См. примечания к Песне пятьдесят седьмой на стр. 418.
См. примечания к Песне шестьдесят третьей на стр. 418.
См. примечания к Песне шестьдесят пятой на стр. 418.
См. примечания к Песне шестьдесят шестой на стр. 419.
См. примечания к Песне шестьдесят седьмой на стр. 419.
См. примечания к Песне шестьдесят восьмой на стр. 419.
См. примечания к Песне шестьдесят девятой на стр. 420.
См. примечания к Песне семидесятой на стр. 420.
См. примечания к Песне семьдесят первой на стр. 421.
См. примечания к Песне семьдесят второй на стр. 422.
См. примечания к Песне семьдесят четвёртой на стр. 422.
См. примечания к Песне семьдесят шестой на стр. 422.
См. примечания к Песне семьдесят девятой на стр. 422.
См. примечания к Песне восьмидесятой на стр. 423.
См. примечания к Песне восемьдесят шестой на стр. 423.
См. примечания к Песне восемьдесят седьмой на стр. 423.
См. примечания к Песне девяносто первой на стр. 424.
См. примечания к Песне девяносто второй на стр. 424.
См. примечания к Песне девяносто пятой на стр. 424.
См. примечания к Песне девяносто восьмой на стр. 425.
См. примечания к Песне девяносто девятой на стр. 425.
См. примечания к Песне сто первой на стр. 425.