Из-под добрых царей

Льётся в рты мармелад

© ДДТ

Ненавижу зануд!

С виду вроде приличный мужичок в пиджачке, а как акт подписывать — без малого до скандала довел мелкими придирками:

— А чего они так шумят, когда включаются?

— Это нормально, что лампочки мигают на коммутаторе?

— Тут ничего не перепутали?

— Компьютерный провод рядом с электричеством — разве так можно?

Ничего ведь не понимает. Просто пытается выглядеть умным.

Хотя… нет. Все проще. На откат напрашивается. Для районного айтишника такой шанс выпадает хорошо, если раз в несколько лет. До наглости столичных «закупщиков», которые сразу называют сумму, ему еще далеко. Ведь видно — мучается человек. И взять хочется, и страшно — упорно косит глазами мимо моего вопрошающего взгляда.

Сто лет не знал бы, что есть такая дыра на Среднем Урале, но пришлось ехать самому. Бригадир монтажников с заказчиком не справился, хотя выпил с ним не один литр пива. Ничего, в кризис еще не так раскорячишься.

Я защелкнул замки инструментального чемодана.

— Ну что, акт подписываем?

Мужик пожевал губами.

— Да… почти.

Ну конечно. Если заказчик говорит «почти», значит разговор только начинается.

— Что еще смущает?

— Да вроде все нормально…

— Но?

Он виновато пожал плечами.

— Если потом что-нибудь сгорит… Нам ведь новое оборудование до следующего года никто не купит.

Вот оно что. Пожалуй, не жадность, обычная провинциальная бедность.

— Может, вам оставить материалов для обслуживания сети в будущем? — я чуть поддел носком кроссовка сумку с инструментом. — Или сразу о будущем апгрейде думаете?

О, сработало! Как стержень вставили в человека.

— Кабель, разъемы?

Он кивнул.

— Инструмент?

Его взгляд соскользнул на мою новенькую обжимку.

Полторы сотни долларов, между прочим. Настоящий шведский Pressmaster, а не китайское недоразумение. Нет-нет, перебор. Тут нового заказа в ближайшую историческую эпоху все равно не будет, хоть весь завод озолоти.

— Извиняй. Эта еще не раз меня кормить будет.

Он даже не расстроился.

— Да я понимаю…

Еще через десять минут намеков вопрос был закрыт. Две неполных коробки витой пары, несколько горстей дешевых разъемов и все неиспользованные остатки розеток, патчкордов и прочих полезных мелочей. Как отдельный презент — новенький домашний Wi-Fi router с модным DD-WRT внутри, будто чувствовал — захватил с собой. На круг — долларов двести — зато акт наконец оказался подписан.

В компенсацию потерянного времени забрал себе в коллекцию остатки былой роскоши, вернее, ту кучку металлолома, которую раньше именовали «компьютерной сетью». Но выбрасывать электронику рука не поднялась. Сегодня не пригодится — завтра станет донором.

Домой с небольшого фанерного заводика — именно его сеть мне пришлось доводить до ума — выехал ближе к вечеру, после жалкого «обедоужина» в засиженной мухами столовой. Хотелось верить, призрак скатерти в странных разводах не будет долго преследовать мой желудок. Пока миную Н-Петровск и протрясусь триста километров по кочковатому асфальту до Екатеринбурга, организм еще и не то переварить успеет. И добавки попросит.

Пара минут ожидания, пока замшелый дедок доковыляет от будки до ворот проходной, — наконец в зеркале заднего вида скрылись ржавые створки в ошметках сине-зеленой краски и унылый бетонный забор, до которого не было дела даже любителям граффити.

Темный сосняк вплотную обступил узкую ленту седого асфальта, вздутого горбами гравия. Ремонта этот заводской выезд не видел минимум лет десять. Впрочем, после успешно закрытого заказа это казалось сущим пустяком. В колонках играла скорповская Lorelei, впереди было триста километров дороги, и жизнь снова выглядела вполне удавшейся.

Трасса закончилась внезапно.

Не поворотом, не ямой, не знаком «Ремонт дороги». Просто исчезла. Мозг еще пытался понять, что увидели глаза, а правая нога уже впечаталась в педаль тормоза.

Под ступней бешено застучала АБС.

Поздно.

Боевой «RAV4» сорвался с полуметрового уступа и ухнул в здоровенную лужу. Глухой удар, фонтан грязи, мгновенно залепивший лобовое стекло, еще удар… еще… Машину тряхнуло несколько раз, развернуло боком и мягко, почти ласково, приложило передним бампером обо что-то деревянное.

Приехали…

Двигатель продолжал негромко урчать.

Невероятно. Умеют японцы машины делать.

Первым делом ощупал себя. Руки целы, ноги шевелятся, крови нигде нет. Только сердце колотится так, будто решило наверстать все, что не успело за последние полминуты.

Хорошо все-таки, что новый Accord остался в гараже. Для поездок по подобным дырам старая «Тойота» подходит куда лучше. Десять лет машине, зато честный рамный характер… ну, почти рамный. Да и заказчики из небольших городков относятся к потрепанному внедорожнику с куда большим уважением, чем к пижонскому седану.

Я осторожно открыл дверь и выбрался наружу.

Повезло. Под ногами — толстый хвойный ковер. Еще метр назад — и пришлось бы месить грязь в кроссовках. Еще метр вперед — и разнес бы передок о сосну. А так легко отделался. Всего пара царапин на бампере, в луже никаких масляных разводов.

Стоп.

А где дорога?

Впереди вместо трассы тянулась узкая грунтовка. По ней если и ехать — то на тракторе. Или, на худой конец, на «уазике». Следы колес тоже не радовали — недавно здесь буксовало что-то тяжелое и грузовое.

Я медленно повернулся.

Позади, за разбрызганной по обе стороны грандиозной лужей, тянулся странный земляной уступ. Тот самый, с которого я только что слетел.

Понятно!

Потерял сознание, всего на мгновение — машину бросило на обочину.

Говорят, такое бывает. Хотя для старости вроде рановато, в двадцать восемь-то лет. Крупно повезло, что попалась лесная дорога. Иначе намотало бы на дерево — и вызывайте МЧС с мегакусачками вырезать меня из металлолома.

Пока мысли с трудом пробивались сквозь растрясенные извилины, ноги сами несли организм к дороге, в обход водно-грязевой преграды. И чем ближе подходил, тем сильнее сознание било тревогу.

Не бывает таких ровных срезов обочины. По крайней мере, не на Урале. И уж тем более чтобы кромка плавно закруглялась в лес, едва ли не вплотную к деревьям. «Как ножом отрезало» — слишком слабое сравнение. Скорее уж поработал гигантский гидроабразив. Даже камни оказались аккуратно рассечены. Не расколоты. Именно разрезаны.

Так не бывает.

Подобрал вывалившийся из стенки кусок гравия. Срез оказался идеально ровным, почти зеркальным. Зашвырнул его в лес, потом пнул уступ. Посыпались такие же аккуратно рассеченные камешки.

Мозг ощутимо щелкнул предохранителем.

Почему? Как? Зачем? Кто?

Глупые вопросы. Главное сейчас — понять, как вернуться к тем самым воротам фанерного заводика. На машине через такое не перебраться, объезда не видно.

Но что-то здесь определенно не так…

Ладно.

К черту машину, пешком надежнее.

Почти бегом вернулся к «RAV4», выдернул ключ из замка зажигания, коротко пикнул сигнализацией и тем же темпом выбрался обратно, на такой привычный, жеваный временем асфальт.

Вот только… что там впереди?

Метрах в сорока асфальт снова обрывался знакомым срезом. А за ним кто-то шевелился.

Заорать: «Люди!»?

Глупо.

Подойти и поздороваться куда разумнее.

Вот только… Чем это воняет?

Ответ нашелся сразу.

Сразу за кромкой асфальта, на уже знакомой размокшей грунтовке, лежала задняя половина конской туши. Идеально ровный срез. Будто животное рассек гигантский нож. Ни рваного мяса, ни раздробленных костей. Все тот же невозможный гладкий разрез.

К горлу подкатила тошнота.

Из оцепенения меня вывел сердитый окрик:

— И что уставился?

Только теперь я заметил телегу. Самую обыкновенную, на деревянных колесах. Возле нее стояла сердитая тетка. До моего появления она яростно рылась в сене, вытаскивая какие-то узлы, но теперь замерла и настороженно следила за каждым моим движением.

В руке она крепко сжимала топор. Старый, покрытый ржавчиной, наверняка сто лет не точенный. Серьезным оружием он не выглядел, но хозяйке явно добавлял уверенности.

И, если честно, понять ее нетрудно.

Что она сейчас видит?

Здоровенного парня. Под метр девяносто ростом, далеко за сотню весом. Да, знаю — надо меньше налегать на пиво и чаще заглядывать в тренажерный зал. Джинсы. Кроссовки. Черная ветровка поверх клетчатой рубахи. Короткая стрижка. Вполне славянское лицо… если не считать слегка узковатых глаз — обычная для Урала башкиро-татарская примесь.

А ну как он что дурное измыслил?

— А… Здравствуйте. Вы как сюда попали?

Ничего умнее в голову не пришло. Но вежливое обращение помогло — тетка заметно расслабилась.

— Домой ехала с выселок, а тут… — не найдя слов, она махнула рукой в сторону погибшего коня.

— В Н-Петровск?

— А куда ж еще? — теперь удивилась уже она.

— М-да…

Локация совпадает.

Не мистика и не сон — слишком уж все настоящее.

Значит… Эксперимент.

Военные. Или какие-нибудь яйцеголовые из закрытого института. Испытывали какое-то новое оружие. Они ведь, кажется, ничего кроме оружия и не изобретают. Вырезали кусок дороги и перебросили его в соседний лес. Вместе со мной.

Я машинально огляделся.

Точно — в сумерках отчетливо белели свежие срезы деревьев. Один. Второй. Третий. Получался почти правильный круг метров сорок, а то и пятьдесят в диаметре.

Чудо, что на дороге не оказалось автобуса или бензовоза. Или дом вместе с жильцами. Коню, конечно, не повезло, но могло быть куда хуже.

Главное сейчас — по-тихому исчезнуть.

А то набегут люди в погонах и быстренько изолируют всех свидетелей ради соблюдения секретности. В лучшем случае заставят подписать бумагу о неразглашении. А потом закроют выезд за границу. Очень не хотелось менять Египет и Таиланд на грязноватые сочинские пляжи.

В худшем… Да кто их знает!

— Тебя как зовут? — отвлекла от мыслей тетка.

— Петром, — машинально ответил я, потом спрыгнул с насыпи на более-менее твердую обочину, подошел ближе и вернул вопрос: — А тебя?

— Катя… — она замялась, чуть тряхнула головой и, явно досадуя на собственную простоту, поправилась: — Екатерина Васильевна.

Нас разделяла неширокая телега. Плоское, густо присыпанное соломой днище скрывало ее почти по грудь. Заношенная зеленоватая телогрейка армейского происхождения, темный платок-бандана, свежие грязные разводы на щеках — все это делало и без того бледное лицо еще бледнее.

Плакала, похоже.

Зато топор опустила. Но пару узлов пододвинула ближе к себе, будто там лежали золото и бриллианты.

И только тут до меня дошло, что передо мной совсем молодая девушка. Лет двадцать — двадцать пять, вряд ли больше. Несмотря на неприглядный антураж, симпатичная. Даже красивая. По крайней мере лицом — всего остального из-за телеги попросту не видно.

— Под серьезный эксперимент мы попали, — сказал я, чтобы заполнить паузу и как-то замаскировать неприличное разглядывание.

— Не иначе, военные спутник как-то неправильно запустили, — охотно согласилась Катя. — Как бы тут еще чего не случилось.

Девушка просекла ситуацию чуть ли не быстрее меня. Умная. Не смотри, что на телеге да в телаге. И речь правильная, без деревенских закидонов. Может, дачница? Хотя в мае для дачников рановато.

Впрочем, какая разница. Надо помочь ей и телефончик не забыть взять.

Кстати, о телефоне!

Я вытащил из кармана мобильник, машинально катнул пальцем список контактов, прикидывая, кому звонить в первую очередь. И только потом заметил перечеркнутый значок сети.

Вот же…

Ну ладно. Хоть фотографии останутся.

— Что это у тебя такое? — с любопытством спросила Екатерина.

— HTC Legend, — машинально ответил я и принялся снимать все вокруг.

Сумерки окончательно сгустились. Вспышка выхватывала из темноты отдельные куски пейзажа. Асфальт. Срез деревьев. Развороченную колею.

И наконец — конскую полутушу.

Я машинально подтолкнул ее носком кроссовка, пытаясь снять идеально ровный разрез. Напрасно. Из-под позвоночника тяжело вывалился теплый, парящий ливер.

Едва успев отскочить, я пробормотал:

— Надо бы отсюда уйти…

— Д-д-да… — торопливо согласилась Екатерина.

— Пойдем к машине. Хоть согреешься. Телегу все равно до утра не вытащить. Если только не застряну в колее — довезу до дома.

Она благодарно кивнула, подхватила узлы и пошла следом.

Теперь стало понятно, почему она до сих пор пряталась за телегой. Бесформенные армейские штаны, заношенная телогрейка, здоровенные кирзачи. Зато на насыпь она поднялась неожиданно легко. Мою руку приняла спокойно и без лишних слов.

Ладонь, кстати сказать, оказалась мягкой, без набитых тяжелой работой мозолей. А ногти — чистыми и ухоженными. И еще: когда она повернула голову, в мочке уха красной искрой блеснул маленький камешек.

«Тойота» мирно стояла на прежнем месте.

Я галантно распахнул дверцу, предложив даме садиться. Мысленно поморщился, когда в салоне исчезли сапоги с налипшими комьями грязи. Впрочем, впрочем, после таких приключений без капитальной мойки все равно не обойтись.

Сам забрался за руль, запустил двигатель. Затем врубил фары, выкрутил климат на полную мощность и убавил музыку. Scorpions играли шикарный «Sly», и мне показалось — вполне в тему. Закончив предстартовую подготовку, перевел взгляд на попутчицу.

С девушкой творилось что-то странное: она обеими руками ощупывала дверь, раз за разом пытаясь найти ручку.

Неужели решила сбежать? Чем я успел ее напугать?

— Что с тобой? — осторожно спросил я. — Сейчас домой поедем.

Екатерина не ответила. Еще раз провела ладонью по двери, потом перевела взгляд на светящуюся приборную панель, на меня… и наконец тихо спросила:

— Что это за машина?

— «Тойота», RAV4.

Но Екатерина меня уже не слушала.

— Не бывает таких автомобилей…

— А какие бывают? — Ну что еще за дикий вопрос? — Машина как машина. Старая уже.

Я включил передачу и осторожно сдал назад, выбираясь на жалкое подобие дороги.

Екатерина судорожно вцепилась в край сиденья.

— Ты… кто?

— Да не бойся ты. Обычный человек. В Екатеринбурге живу. С летающими тарелками не дружу, секреты Родины, хотел бы продать, так все одно никто не купит.

Она медленно покачала головой.

— Не бывает…

— Чего?

— Таких машин.

Она словно начала убеждать саму себя:

— Ни «Волга»… Ни «Победа»… Даже не иностранная… Совсем другая…

Потом указала на приборную панель.

— Надписи не русские…

Покосилась на магнитолу.

— Музыка…

Наконец посмотрела прямо мне в глаза.

— И ты…

— Что — я?

— Все у тебя чужое. Незнакомое… И сам ты…

Я нашарил в кармане двери предусмотрительно припасенный на дальнюю дорогу энергетик, сорвал язычок и протянул банку.

— Вот, выпей. Полегчает.

Увидев баночку Red Bull, Екатерина вздрогнула так, будто я протянул ей не газировку, а гранату без чеки.

— Ты шпион…

Она снова принялась дергать дверь.

Словами тут уже не помочь. Тянуться через ее колени к ручке было как-то боязно, выпускать девушку прямо в грязь — тоже не лучший вариант. Пришлось резко проехать еще несколько метров до более-менее сухого места, выскочить наружу, обойти машину и распахнуть дверь.

Екатерина буквально выпрыгнула из салона, отбежала на несколько шагов и только потом остановилась. Смотрела то на меня, то на машину, словно не верила собственным глазам.

— Не смею задерживать, — поднял я ладони. — Но ради бога, объясни, что случилось. Ну не понимаю я.

Она молчала.

Пришлось начинать самому.

— Меня Петр зовут. Двадцать восемь лет. Живу в Екатеринбурге, на ЖБИ. Вот с монтажа возвращался… И вдруг дорога кончилась.

Она внимательно слушала.

— Тачка — обычная японка. Телефон тоже обычный. Да все обычное! Что тебя так напугало?

Екатерина еще раз посмотрела на машину. Потом на меня. Потом снова на машину.

— Я…

Она запнулась.

— Я в школе работаю. Математику преподаю. Окончила в прошлом году педагогический институт в Свердловске, по распределению сюда попала.

— Пед? — удивился я. — Была у меня как-то знакомая из Педа… Хотел добавить: и не одна. Но вовремя прикусил язык.

Она впервые улыбнулась.

— А ты где учился?

— В УПИ. Радиофак, — попытался пошутить я. — Не кусаюсь. Не женат.

Но на этот раз шутка не сработала. Екатерина продолжала смотреть то на меня, то на машину.

Я лихорадочно перебирал в голове варианты, как привести девушку в чувство. Наконец, осенило:

— Подожди… Права!

Достал из кармана бумажник, вытащил водительское удостоверение и протянул девушке.

— Вот. Посмотри. Может, хоть это тебя успокоит.

Екатерина сначала отшатнулась, потом все же подошла и, словно опасаясь подвоха, осторожно взяла документ. Опустила на нее взгляд. И вдруг замерла.

— Российская Федерация?..

Провела пальцем по карточке, словно не поверила прочитанному.

— Воронов Петр Александрович… Дата выдачи… две тысячи третий…

Я облегченно улыбнулся.

— Ну вот, наконец-то. Успокоилась?

Она медленно подняла голову. Посмотрела на меня так, будто у меня выросли щупальца.

— Сейчас тысяча девятьсот шестьдесят пятый год.

Помолчала секунду.

— И живу я в Советском Союзе.

Мне вдруг резко стало не до разговоров. Я молча развернулся и, не разбирая дороги, пошлепал прямо по грязи к машине. Забрался на водительское место, захлопнул дверь и одним глотком осушил отвергнутую Екатериной банку Red Bull.

В голове вихрем пронеслись родители. Они ведь так и не дождутся моего звонка. Да и вообще — больше никогда не увидят сына.

Потом младшая сестренка. Последнее время мы не слишком ладили, но переживать она будет не меньше матери.

Подруга… Кстати, тоже из Педа. Впрочем, вот уж кто без меня точно не пропадет.

Интернет, которого здесь еще нет. Компьютеры, которые еще только предстоит изобрести. Друзья. Работа.

Все смешалось в какой-то густой липкий ком и давило на мозг не хуже литра водки. Хотелось выть, ругаться матом, плакать, кататься по земле, драть ногтями обшивку салона и еще сделать с десяток столь же бессмысленных вещей. Желательно — одновременно.

Не знаю, сколько так просидел.

Потом тихо щелкнул замок. На самый краешек соседнего сиденья осторожно присела Екатерина. Дверь она предусмотрительно оставила чуть приоткрытой.

Страха в ее лице больше не было. Только жалость. Даже темно-зеленые глаза словно засветились изнутри. И от этого она вдруг стала еще красивее.

Удивительная все-таки скотина человек.

Еще минуту назад казалось, что жизнь закончилась. Хотелось выть от тоски по оставшимся где-то, в недосягаемом будущем, близким. Когда читал о подобных трагедиях, мне всегда было жалко родственников погибших. Ведь тем, кто ушел, уже все равно.

И вдруг оказалось достаточно, чтобы рядом тихо села девушка.

Впрочем, рано расклеиваться.

Родители наверняка живы и здоровы. У меня тоже руки, ноги и голова на месте. Жалко только, я совершенно не представляю, как устроены все эти путешествия во времени. Есть ли вообще хоть малейший шанс когда-нибудь передать домой весточку? Вроде письма из «Назад в будущее».

Хотя теория с исчезающим Марти Макфлаем всегда казалась мне полной ерундой. Куда логичнее выглядит распараллеливание миров. А значит…

Поток мечущихся мыслей остановила Екатерина.

Она по-домашнему вздохнула, поставила узлы между кирзачами, развязала один и достала литровую банку молока. Потом немного порылась внутри и извлекла половину батона и пару вареных яиц, завернутых в газетный обрывок.

Ели молча. Откусывали хлеб от одного куска, передавали друг другу банку с молоком.

Именно в этот момент мир вокруг меня снова стал похож на настоящий.

Внезапно ударила мысль: если Екатерина из тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, это еще не значит, что и мы сейчас в шестьдесят пятом. Надо проверить.

«Не тупи! В машине же есть радио!»

Привычный FM «порадовал» полной тишиной. На AM оказалось не лучше. Я потыкал кнопки, покрутил настройки — и в SW-диапазоне вдруг нашлась музыка. Самая настоящая советская эстрада. Через несколько минут прозвучали позывные радио «Маяк», потом пошел выпуск новостей. Что-то странное про Китай, Тайвань и американский империализм.

Это точно моя реальность?

Мы с Катей быстро сверили основные исторические события, которые я еще помнил. Великая Отечественная. Смерть Сталина. Полет Гагарина. Отставка Хрущева.

Фактология и даты совпали один в один.

Я не просто переместился в пространстве. Я вместе с куском дороги провалился в шестьдесят пятый.

Тоска накатила новой волной, но Катя не дала в ней утонуть. Молча полезла в котомку и достала небольшой кусок медовых сот. Белый от сахара, жесткий, как карамель. Явно прошлогодний. И наверняка ценный.

Не раздумывая протянула его мне.

От такого нельзя отказаться. Можно только разломить соты пополам и постараться вернуть большую часть обратно.

— У вас тоже такой мед едят? — неожиданно спросила Катя.

— Конечно, — невольно улыбнулся я. — Пчелы за сорок пять лет новых технологий так и не освоили.

Она тоже попыталась улыбнуться, но вышло не очень.

Под сладкое маятник моих чувств качнулся в обратную сторону. Остро захотелось не просто жить, а жить с комфортом и удовольствием, чтобы к старости не было мучительно обидно за прожитые годы. Прошлое отошло на второй план. Осталось только классическое скарлетовское: «Я подумаю об этом завтра».

Но долго жалеть себя мозг не позволил.

«Посмотри на себя. С десяти шагов видно: шпион зарубежный, пробу ставить некуда».

Заброшен в глубину страны победившего пролетариата, чтобы выведать самую страшную государственную тайну — секрет литья чугуна по демидовским рецептам и пилки бревен по гулаговским нормам. Или что-нибудь еще важнее. Например, температуру реакции превращения опилок в водку.

Все равно товарищ старший сержант закроет меня сразу и надолго.

Машину и прочие артефакты медленно потащат по инстанциям, пока кто-нибудь поумнее не догадается об истинном масштабе происшествия. А могут и вовсе похоронить все барахло в каком-нибудь районном спецхране. Идиотов в родном отечестве всегда хватало.

Что делать?

Машину — в озеро? Артефакты — в землю? Телефон — в карман? Самому — в лес и пешком три тысячи километров до финской границы? Там пересидеть десяток лет и дождаться биржевого бума?

Вот только шансы выбраться из СССР в моем положении выражаются скорее мнимым числом. Да и не думаю, что горячие финские парни увидят во мне борца с тоталитаризмом. Выпотрошат не хуже потомков Дзержинского, а дальше… будущее станет еще менее предсказуемым.

Раствориться в СССР? Купить документы и тихо прожить жизнь?

Куда реальнее. Но, скорее всего, безнадежно. Шестидесятые — не двадцатые. Тут уже и паспорта, и прописка, и бдительные участковые, и старушки на лавочках.

Да и следов перемещения осталось слишком много. Странный круг асфальта обязательно будут исследовать. Катя тоже не станет играть в партизанку. И правильно сделает. В шестьдесят пятом патриотизм — совсем не пустой звук. Вон с какой гордостью она сказала про Советский Союз.

Даже завидно. Куда только исчезли такие девушки в мое время?

Впрочем, нечего искать недостатки в других, когда своих хватает. Родители быстро избавили меня от иллюзий насчет общества развитого социализма. Да и современная Россия идеалом не стала. Мысли об эмиграции приходили не раз, к бытовой коррупции давно привык, а постепенное превращение страны в сырьевой придаток мира воспринимал почти как неизбежность.

— Кать…

— Что?

— А тебе здесь нравится?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Где?

— Здесь. В Н-Петровске.

Катя пожала плечами.

— Работа хорошая. Школа новая. Дети вроде нормальные. Только… — она ненадолго замолчала. — С мужем не повезло.

Потом вдруг улыбнулась.

— А вообще — нравится.

— А если бы предложили Москву?

Она даже рассмеялась.

— Москву? Конечно поехала бы! Хоть завтра. Только кто же меня туда позовет?

Я едва не спросил: «А за границу?»

Хорошо, что вовремя прикусил язык. Для Кати полет на Луну наверняка выглядит куда более реальным, чем поездка в Стамбул. А то и хуже — воспримет вопрос как проверку на политическую благонадежность.

Хотя… Если бы действительно появилась возможность, поехала бы наверняка. Любопытство — штука универсальная. Люди за полвека не слишком изменились.

А ведь стартовые позиции у СССР шестидесятых были почти идеальными.

Раны войны уже затянулись. В космосе — первые. В ядерном оружии — паритет. Да и обычная армия раскатает любого противника в тонкий блин. Не смешно выглядел Никита Сергеевич с ботинком на трибуне ООН, а страшно.

Да, с продуктами и ширпотребом не слишком радужно. Но жилье строится. Именно хрущевки вытащили миллионы людей из коммуналок. Пусть кривятся снобы, но лучшего способа быстро расселить страну тогда, пожалуй, и придумать было нельзя. Наука и промышленность — на подъеме. Отставание от Запада есть, серьезное. Но, наверное, никогда раньше оно не было таким небольшим.

Впереди — Самотлор с его нефтяным дождем. Молодой Брежнев. Среди партийцев-чиновников всех уровней большинство начинали карьеру с рабочих — и уж точно были выходцами из рабочих семей — чуть не каждый второй воевал — и победил. До тотальной коррупции и позднесоветского цинизма еще далеко. Казалось бы — живи, развивайся, пользуйся запасом прочности.

Куда только все пропало? Почему такой мощный старт закончился застоем, а потом и полным развалом?

Может, мой долг — рассказать о будущем тем, кто еще способен что-то изменить? Намекнуть Леониду Ильичу, чтобы не слишком увлекался коллекционированием звезд Героя? Или сразу искать будущего первого и последнего президента СССР, который сейчас где-то в Ставрополье возделывает партийную ниву?

Подкатить с ветерком на «RAV4» к главному подъезду городского КГБ и, помахивая смартфоном, потребовать:

— Где тут у вас самый главный начальник? Подать сюда! Разговор будет о переустройстве мирового порядка!

Ага. За такой подарок предки быстро отблагодарят путевкой в лечебницу закрытого типа с полным пансионом. Стрелять вроде из моды уже вышло, но что гуманнее — вопрос открытый. Информацию из меня все равно вытрясут, а вот на этом любое сотрудничество и закончится — идиоты без надобности даже в стае обезьян.

Спасибо Екатерине — не стала сразу засыпать вопросами о будущем. То ли понимала, что мне самому надо прийти в себя, то ли просто не могла решить, какой вопрос задать первым. Хотя, судя по взгляду, всему есть предел — даже женскому терпению.

— Сейчас, сейчас, — успокоил я Катю. — Дай немного прийти в себя, и на все отвечу. Пока не волнуйся. По крайней мере на Урале жизнь продолжается. На хлеб с маслом хватает.

— Коммунизм построили? — не выдержала Екатерина. — Продукты в магазинах есть?

Ну почему как коммунизм — так сразу про продукты?

— На Луну первыми высадились? А на Марс? На Венеру?

Вопросы посыпались один за другим.

— Погоди… Не все сразу.

Я помолчал.

— Кать… Если про политику, то хороших новостей у меня сейчас нет.

Она замерла.

— Нет в две тысячи десятом году такой страны — СССР. Союз распался на отдельные республики. Урал оказался в той, которая раньше называлась РСФСР, а теперь просто Россия. И КПСС давно уже не управляет страной. Есть такая партия, но никакой реальной власти у нее нет.

— Врешь!

Видимо, не стоило так резко рвать шаблон. Надеюсь, она не ортодоксальная комсомолка и не побежит с горя вешаться в лес. Сердце-то хоть здоровое? Вон сначала побледнела, теперь лицо стремительно заливает краской. Вот-вот набросится и порвет на флаг Конфедерации.

— Не вру. И не кричи, — я демонстративно потер ухо. — Так получилось. Почему — история длинная.

— Как? Как это допустили коммунисты? Пролетариат? Колхозники? Была война? Империалисты победили Советский Союз?

— Нет. Никто не побеждал. Все сгнило изнутри и развалилось само. Я тогда в третьем классе учился. Сам почти ничего не понимал.

— А КГБ? Милиция?

— Никто и пальцем не пошевелил, чтобы спасти страну. Наверное, наверху делили власть, а люди попроще — на колбасу надеялись.

— На какую колбасу⁈ При чем тут колбаса?

— Ну на Западе есть колбаса, а СССР — нет.

Катя несколько секунд молча смотрела на меня.

— Да ты же сама уверена, что на Западе живут лучше. Полные магазины, красивые машины, просторные квартиры, модная одежда…

Последние слова я произнес, невольно разглядывая Катину телогрейку.

— Вот ты наверняка хотела бы сидеть сейчас не в телаге, а в красивом пальто. Или в спортивной куртке — легкой, теплой, непромокаемой. И обувь нормальную. Не надо было бы кирзачи под сиденье запихивать.

Катя смутилась, но тут же выставила ноги вперед.

— Так это для леса. Дома у меня туфли есть.

— Извини, — хлопнул я себя ладонью по лбу. — Пример дурацкий.

— То-то же! — сразу повеселела она. — А НАТО? Они все-таки напали?

— Нет.

Она недоверчиво прищурилась.

— Был я за границей туристом много раз, — продолжил я. — В Турцию сейчас многие ездят как на дачу. Купил билет — и через четыре часа уже на море. Без виз, без разрешений. Да и в другие страны ненамного сложнее. Египет, Испания, Таиланд, Израиль, Греция, Иордания, Германия, Китай, Италия… В этом году во Францию собирался. На пару недель. Да вместо отпуска провалился к вам.

Вот теперь это был настоящий нокаут.

Не ожидал, что мечта попасть в капиталистическую страну окажется настолько сильной. Вернее, разумом-то понимал. В учебниках читал, от родителей слышал. Но одно дело знать, а совсем другое — увидеть собственными глазами. Для Кати слетать на недельку в Стамбул ничуть не реальнее, чем для меня — махнуть в отпуск на Тау Кита.

— И как там⁈ — в голосе Кати послышалось настоящее благоговение.

— Да почти так же, как у нас. Где-то побогаче, где-то победнее. А в торговых центрах так вообще страну только по языку отличить можно — все одинаковое.

— Но ведь не все могут ездить за границу? — продолжала сопротивляться идеологически подкованная комсомолка. — Только богачи? Эксплуататоры?

— Не дешево, конечно. Но квалифицированный специалист вроде меня вполне может позволить себе недорогие страны. Египет, например, раза три-четыре в год, если ни семьи, ни детей. Напрячься придется: одна поездка — примерно половина месячной зарплаты.

— А работать когда?

— Так лететь четыре-пять часов. Взял пару отгулов, прихватил выходные — и обратно. Билет купил, гостиницу через Интернет забронировал — все. За полчаса, не выходя из дома.

Екатерина замолчала. Похоже, ей тоже надо было уложить в голове слишком много нового.

Я немного подумал и добавил:

— Хотя не думай, что у нас сказка. Сельские учителя, например, получают совсем мало. На отпуск многим годами копить приходится. А если дети, неудачный муж — совсем труба. Государство почти не помогает. Пенсии маленькие, квартплата высокая. Квартиры вообще стоят безумно: люди берут их в кредит и потом выплачивают по двадцать-тридцать лет.

— А в космос, на дальние планеты летаете? — перебила меня Катя.

Что значат материальные блага рядом с настоящей мечтой?

— С космосом… плохо. На Луну первыми высадились американцы. Наши сдались, только автоматы-луноходы посылали пару раз. До Марса люди не добрались до сих пор. На орбиту летают регулярно, международная станция есть, но… все как-то без размаха. Космос оказался слишком дорогим удовольствием. Пока не приносит денег — большого развития не жди. Самое смешное, многие ракеты до сих пор построены по технологиям, которые разрабатывают в твое время.

— Наверное, вы скучно живете, — как-то ловко подвела черту Катя.

— Знаешь, все развитие ушло в компьютеры и Интернет. Там теперь половина жизни проходит. Общение, новости, книги, фильмы, музыка…

— Что значит — в Интернете?

— Хм… Как тебе это объяснить? — Я вдруг хлопнул себя по лбу. — Так у меня же ноутбук есть! Сейчас покажу.

Я вытянул из сумки и раскрыл старичка «Dell»-а. Не первой молодости, зато надежный.

— Ой… Какой телевизор маленький! — восхитилась Катя.

Я машинально сохранил открытые вкладки. Интернета здесь теперь долго не будет.

— Вот, смотри.

На экране открылся «Фейсбук».

— Это вроде огромной доски объявлений. Только для всего мира. Люди выкладывают фотографии, видео, спорят, переписываются. Можно за секунду поговорить с человеком на другом конце Земли.

Катя молча смотрела на экран.

— И это… прямо сейчас?

— Без Интернета уже не работает.

Похоже, на этом гибкость ее сознания окончательно закончилась. Девушка просто перестала воспринимать объяснения.

Что бы показать вместо них? Как говорил классик, из всех искусств важнейшими являются кино и цирк. Цирка под рукой не оказалось, зато авишек на ноуте завались.

Пожалуй… «Аватар».

— Знаешь, лучше посмотри фильм нашего времени. Это фантастика, сказка. Таких технологий у нас пока нет, хотя кое-что уже становится похожим. Только дверь наконец закрой — холодно и комары. Вот, смотри, ручка здесь.

Я показал, как открыть и захлопнуть дверь.

Минут через пять Катя окончательно забыла и про меня, и про машину. На ее лице одна за другой сменялись удивление, восторг, тревога, жалость. Смотреть на нее было немного неловко. Почти как случайно заглянуть в чужое окно, когда человек не знает, что на него смотрят.

Поймал себя на том, что слишком долго любуюсь чуть приоткрытыми губами, и с усилием перевел взгляд обратно на экран.

Тут-то у меня наконец появилось время подумать.

Так или иначе, сотрудничать с советским государством придется. Прятаться глупо. Найдут быстро, с моим-то богатым криминально-партизанским опытом и знанием эпохи. А вот пользы можно принести немало. Одни только артефакты способны здорово подтолкнуть науку. Да и нет в моих железках ничего невозможного для инженеров шестьдесят пятого. Спутники запускают, атомные бомбы делают. Остальное — вопрос времени, ресурсов и желания.

Но сотрудничать тоже можно по-разному.

Из общения с гаишниками двадцать первого века я давно усвоил простую истину: апеллировать к доводам разума имеет смысл хотя бы с капитана, а лучше — с майора. Тот, кто ниже званием, умеет в основном задерживать, обыскивать, составлять протоколы и не пущать. Ну и взятки брать. Майоры тоже не брезгуют, но делают это с куда большим артистизмом.

Начать знакомство с СССР с младшего сержанта милиции — верный способ получить клеймо шпиона, ускоренный допрос и уютную камеру до окончания всех проверок. А то и психушку. Да еще не факт, что тому самому сержанту вообще поверят. Железки отправят на дальний секретный склад, дело — в архив, меня — к психиатрам. И все останутся при своих.

Нет. Выходить надо сразу на самый верх.

И вот тут начинались настоящие проблемы.

Политбюро я представлял примерно так же, как Стругацкие своих Неизвестных Отцов. Только вместо башен — кабинеты ЦК. Те же подковерные интриги, те же аппаратные войны, та же борьба за власть.

Насколько помню школьную историю, после Хрущева наверху схватились несколько групп. Брежнев, Шелепин и Подгорный. Победили, понятное дело, брежневцы. Но это был выигрыш по очкам, долгое время борьба шла на равных.

Куда попадет информация обо мне? Во все группы сразу? Да не смешите. Кто первым получит такой подарок судьбы, тот и постарается использовать его в собственной игре. Нет, в теории можно, конечно, сдаться в Политбюро первому секретарю в присутствии второго и третьего. В реальности — ненаучная фантастика.

Попытка утаить какие-то факты — детская наивность. Хоть с химией, хоть без нее — все, что знаю, из меня рано или поздно достанут.

Но для кого моя правда опаснее?

Пятикратному Герою хорошо и так, если ничего не менять. Оппозиция будет чуть более благодарна. Наверное. Но на самом деле все решат человеческие качества. Кто честнее, порядочнее?

Беда в том, что о самих людях я почти ничего не помнил.

Может ли Леонид Ильич оказаться человеком, способным признать собственные ошибки и изменить историю? Конечно. А может, и нет.

Про Шелепина я знал еще меньше. Молодой, жесткий… Кажется, потом его дипломатично убрали куда-то послом. Вроде бы в Австралию. И все. Про Подгорного я вообще помнил только фамилию.

Как тут выбирать? Монетку бросить? Все равно решать буду не я. Какой король выпадет, с тем и придется играть.

— Вот был бы у меня знакомый повыше, из милиции или партии… — похоже, я и сам не заметил, что произнес это вслух. — Сразу половина проблем исчезла бы.

Екатерина, не отрывая взгляда от легкой романтической сцены в «Аватаре», машинально ответила:

— У меня брат оперуполномоченным работает. Старший лейтенант. Анатолий Назаров.

Старший лейтенант… До капитана рукой подать!

— Брат? — я резко ударил по кнопке паузы. — Катя, да мне просто сказочно повезло!

Не удержался, наклонился и звонко чмокнул ее в щеку.

Только потом сообразил, что именно сделал, и поспешно отпрянул, ожидая пощечины.

Не последовало.

— Ты чего? — возмутилась Катя.

Голос сердитый. А вот взгляд… совсем нет. Скорее удивленный. И какой-то очень внимательный.

Черт. А ведь за сорок пять лет люди совсем не изменились.

— Ты замужем?

Лучшего момента для такого вопроса все равно уже не будет.

— Уже нет… — Катя покачала головой. — В январе развелась.

— Понятно… Не обижайся, но я этому рад.

— У вас в будущем принято вот так сразу наглеть?

— Не знаю. Просто редко встречаются такие симпатичные поводы.

Катя фыркнула, но улыбку все-таки не удержала.

— Ладно, — сказал я, снова нажимая кнопку воспроизведения. — Давай досматривать. Сейчас по всем законам жанра начнется финальная битва добра со злом.

Что ж, если уж судьба выдала лимоны, надо делать лимонад.

В моем случае рецепт выглядел довольно просто. Чем меньше людей узнают о дыре во времени, тем лучше. В идеале — спрятать артефакты и добраться до генеральских кабинетов раньше, чем информация обо мне пойдет по обычной цепочке. Не из жажды интриг, а чувства самосохранения для!

Оставалась одна проблема.

Уральский лес для тайника подходил из рук вон плохо. Тайги вокруг хоть отбавляй, но стоит съехать с дороги метра хоть на три-четыре — и любой внедорожник намертво сядет в грязи, болотине или буреломе. «RAV4» и вовсе паркетник.

Значит, вся надежда на Катю. Может, судьба и здесь решила немного мне подыграть.

Наконец по экрану поползли титры.

Катя тихонько шмыгнула носом, вытерла глаза и настороженно проводила взглядом бегущие английские фамилии. Но ничего не спросила.

Я же не удержался от грубоватой шутки — уж очень хотелось избежать града вопросов по фильму.

— Что, думаешь, за просмотр продукции вражеской пропаганды из комсомола исключат?

Девушка вскинулась, по-детски выдвинула вперед нижнюю губу, явно собираясь возмутиться.

— Извини, — поспешил я сменить тему. — Лучше скажи, ты где в Н-Петровске живешь? В частном доме или в многоэтажке?

— В частном, — не задумываясь ответила Катя. — Нам с бывшим мужем председатель хороший дом выделил. Наверное, надеялся, что обживемся, детей заведем, здесь и останемся. Учителя-то всегда нужны. Теперь, наверное, переселит куда-нибудь. На избу желающих много, а одной мне с хозяйством все равно не справиться.

— А можно машину во двор загнать? И чем-нибудь прикрыть, чтобы с улицы не было видно?

— Конечно. А зачем? — насторожилась она.

— Мало ли какой настоящий шпион увидит. Нельзя же империалистам такой подарок оставлять.

Аргумент оказался убойным. В происки агентов буржуазии здесь верили вполне всерьез.

— Так под поветь поставим — и все.

— Куда?

— Под крышу. В крытый двор.

— А войдет?

— Наверное… — Катя повертела головой, прикидывая размеры машины. — Телега с лошадью как-то влезает.

— Хм…

Я тоже принялся мысленно примерять габариты транспорта на непарнокопытной тяге. Но вместо размеров в голову упорно лезла половина коня.

— Должна войти. Спасибо. Опять ты меня выручаешь. — Я немного подумал и добавил: — Возможно, и себя тоже.

— Это почему?

— Не думаю, что ваш активист партячейки обрадуется. Зарубежный фильм. Машина из капиталистической Японии. Да еще инопланетный шпион в лесу.

— Секретарь комитета комсомола школы… — Катя сразу погрустнела. — Это мой бывший муж. Он сейчас кандидат в члены КПСС. Карьеру делает.

— То, что кандидат, — архиважно, — не удержался я от ехидства. — И зачем ты развелась с таким перспективным товарищем?

— Подлец он. Как выпьет — сразу руки распускает.

Она отвернулась и некоторое время молча смотрела в темный лес за окном.

Я не стал больше расспрашивать. Закрыл ноутбук, аккуратно убрал его на пол, от греха подальше, затем включил фары и осторожно тронул машину с места, стараясь не сползти колесами в глубокую колею.

— Дорогу покажешь? Незаметно от соседей сможем машину к тебе загнать?

— Постараюсь, — кивнула Катя и почти без перехода спросила: — А у вас все фильмы такие красивые? Можно еще посмотреть? И документальные тоже есть?

— «Аватар» даже у нас прорыв, — признался я. — Обычно кино гораздо проще. Но при первой же возможности покажу все, что есть. И фильмы, и музыку. Если только ноутбук сразу не отправят в какую-нибудь страшно секретную лабораторию.

— Тогда буду просить должность лаборанта, — совершенно серьезно ответила Катя.

Ехали молча. Я был слишком занят дорогой. Фары решил не включать — слишком заметно. А вот габариты светили как раз в духе шестидесятых.

Выбравшись из леса, сразу попали на вполне приличную гравийку. В городке, на главной, так вообще был положен неплохой асфальт.

Екатерина, похоже, все еще переваривала разговор о будущем, поэтому только коротко подсказывала дорогу. Машин, к счастью, не попадалось — ни встречных, ни попутных. Городок казался вымершим. В час ночи это неудивительно: по словам Кати, рабочий день здесь начинался в шесть, а то и раньше. Темные дома едва угадывались за палисадниками в тусклом свете редких фонарей.

На нужной улице я применил настоящую военную хитрость. За два квартала до дома выключил даже габариты, высадил Катю у калитки и поехал дальше. Аккуратно объехал квартал, а затем нырнул в гостеприимно распахнутые ворота.

Соседские собаки, конечно, погавкали. Но без энтузиазма, лениво и недолго.

Двери на крытый двор пришлось открывать уже вдвоем. По сути, это был целый кусок стены, сколоченный из толстых досок и подвешенный на каких-то тряпичных шарнирах. Дверь не открывалась — ее приходилось почти целиком переносить с места на место. Одной женщине с таким хозяйством действительно непросто.

Для меня же это оказалось пустяком. Через несколько минут машина уже стояла под поветью — на покрытых застарелой грязью досках внутреннего двора, освещенная единственной лампочкой ватт на сорок, после лесной темноты казавшейся ослепительно яркой.

Кате бы в разведке служить. Она тут же схватила жесткий веник и принялась заметать следы от колес. Я тем временем осмотрелся.

Парадная калитка слева от въезда была заперта изнутри на здоровенный амбарный замок. Судя по виду, открывали его нечасто. Зато справа обнаружилась неприметная дверь, выходившая в узкий закуток, наглухо скрытый от улицы поленницами.

Напротив дома тянулся длинный низкий сарай. Внизу чернел хозяйственный чулан, над ним располагался сеновал с жалкими остатками прошлогоднего сена. Дальше шли туалет, курятник, где сонно копошился десяток белых кур, и еще какой-то хлев — то ли свинарник, то ли коровник, сейчас пустой.

Все вокруг было некрашеным. Потемневшее от времени дерево, снизу густо пропитанное грязью и навозом. Добротное, основательное крестьянское хозяйство — без малейшей попытки казаться красивым.

— Пойдем в дом, — наконец закончила возиться с метлой Катя.

— Сюда до утра никто не придет?

— Не должен вроде.

Она вытащила из чулана ржавый шестигранный лом и подперла им дверь черного хода.

— Вот так надежнее. Жаль, собаки у меня нет.

— Почему? Полезная животинка.

— Был у нас Рогдай. Хороший пес…

Катя машинально покосилась в угол, и только теперь я заметил висящий на стене старый ошейник.

— Да бывший муж к себе забрал.

— А кур оставил?

Я поспешил сменить тему.

— Зачем они ему? Там своих полно.

Катя тряхнула головой, словно прогоняя неприятные воспоминания.

— Ну что, идешь в дом наконец?

Проснулся я около полудня.

В низкое окно, прикрытое веселенькой ситцевой шторкой — на вид я ткани отличать не умею, но нужное слово вовремя всплыло в памяти, — светило… нет, не солнце — серое, затянутое тучами небо. Накрапывал дождь.

Кати в доме не было. Впрочем, мы еще вечером договорились: с утра она поедет в Свердловск к брату Анатолию и захватит с собой смартфон, мои права и деньги двадцать первого века. Этого должно было хватить, чтобы родной брат по крайней мере не счел нашу историю чистым бредом.

Засыпая на лавке — жестковатой даже с постеленным тюфяком, — я очень хотел проснуться на рассвете, как тут заведено, и проводить Катю в дорогу. Может, даже повторить поцелуй в щечку. Но по буржуйской привычке бессовестно все проспал. Гимн Советского Союза прозвучал по проводному радио в шесть утра, однако даже громкая торжественная музыка без слов[1] не смогла выдрать меня из сна.

Делать нечего — встал, оделся, сползал до удобств и подивился потрясающей конструкции. Стульчак представлял собой что-то вроде ступы Бабы-яги — как ее рисуют в детских книжках, — сделанной из цельного долбленого куска бревна. Правда, без дна и с обитым рыжеватым войлоком верхним краем. Не слишком гигиенично, прямо скажем. Но зимой тут, наверное, не до интеллигентских закидонов.

Поплескал в лицо водой из удобно стоящей под водостоком бочки, потер зубы пальцем.

На кухне, в огромном проеме русской печи, среди пыльных чугунков красовалась обычная алюминиевая кастрюля с кучкой некрупной картошки в мундире. На столе, застеленном белой, чистой до хруста скатертью, стояла литровая банка молока — точно такая же, из какой мы вчера пили в машине. С голоду уже не умру, но хотелось чего-нибудь посерьезнее.

Пошарил по полкам. Ага, сковорода есть. Не первой свежести, но сойдет. Теперь масло. Куда его тут принято прятать? Холодильника нет, шкафа нет, зато в полу люк.

Спустился в подпол. Совершенно необитаемое помещение. На дне чуть поблескивала вода, а может, жидкая грязь. Пара пустых полок терпеливо ждала банок с соленьями, в дальнем углу намертво вросли в землю древние деревянные бочки.

Активист-муж с хозяйством явно не дружил. Да и с головой, похоже, тоже. Такую девушку бросить…

Зато, пока лазил туда-сюда, заметил под столом стеклянную бутыль с узким горлом литра на три. На самодельной, криво приляпанной бумажке значилось: «Постное масло». На дне — осадок в пару пальцев, все мутное, подозрительное, но пахнет вполне годно, подсолнечником. Не оливковое, конечно, зато картошку пожарить вполне сгодится.

Потряс бутылку, выгоняя на сковороду остатки.

Вот только плита-то где? Не печь же растапливать ради такой малости?

Короткий поиск дал неожиданный результат. Кто бы мог подумать, что спрятанный за чайником кусок асбоцементной трубы высотой сантиметров двадцать и есть электроплитка? Сверху — фабричная керамическая пластина с канавками, в которых уложена спираль. Ни выключателя, ни регулировки. Воткнул вилку в розетку — через минуту отдельные витки уже налились темно-красным.

Оставалось дождаться, пока плитка прогреется, и поджарить вареную картошку до аппетитной хрустящей корочки.

Пока ел, разглядывал отрывной календарь. Двадцать второе мая, суббота. Портрет Виктора Гюго — с подписью, а то кто ж его у нас в лицо знает. Напоминание о дне смерти великого французского писателя, ниже — восходы, закаты, фазы Луны и прочая астрономия. Следующий листок уже отпечатан красным — воскресенье. Рядом красовалась какая-то партийная трибуна.

Полистал календарь дальше. Машинки, самолеты, шахматы, шашки, портреты каких-то людей… Хорошая штука, каждый день маленький подарок. Машинально отметил про себя идею: сделать электронный отрывной календарь, чтобы каждое утро можно было смачно отрывать мышкой очередной листок.

После нехитрой еды осмотрел единственную комнату, разделенную дощатой стеной с широким проемом на две части. Общая площадь небольшая — квадратов двадцать. Оштукатуренные стены, покрытые синеватой побелкой, низкий, метра два, дощатый потолок со здоровенной балкой посередине. К ней подвешен кабель, на котором сиротливо болталась единственная лампочка без абажура. Внешняя крученая проводка на фарфоровых изоляторах, квадратный черный выключатель, рядом с ним — как издевательство над дизайном — белая пластмассовая розетка.

На низких окнах — примерно до половины — пестрые шторки-задергушки на леске. Верх закрыт чем-то вроде толстого тюля с крупным рисунком. В красном углу — традиционная полочка, только без икон. Лишь квадратики невыгоревшей побелки да гипсовый бюстик Ленина.

Посередине комнаты — круглый стол под расшитой красной нитью скатертью. На нем одинокая книга. Не Библия, не материалы ХХ съезда и даже не Ленин с Марксом. «Лезвие бритвы» Ефремова. Огромные золотистые буквы на затертой темно-синей обложке.

Выходит, зря я опасался, что Катя не поймет «Аватара». Если здесь читают Ефремова, да еще наверняка успели проглотить «Туманность Андромеды», то современная фантастика зайдет как родная.

Метнулся взглядом к единственной книжной полке. Стопка газет — правильно, чем же еще печку растапливать, как не «Комсомолкой»? Тетради, методички, учебники. Быстро просмотрел — ничего старше шестого-седьмого класса. Похоже, взрослых учеников Кате не доверяли. И то верно — зачем молодой разведенной учительнице лишнее внимание второгодников-старшеклассников[2]?

Заглянул за перегородку. Две высокие панцирные кровати с блестящими никелированными спинками, застеленные покрывалами. На каждой — настоящая пирамида из трех подушек. Самая верхняя — крошечная, поставлена «на угол» и кокетливо прикрыта широким кружевным накидом. Проверять, что под ними, разумеется, не полез.

В общем, все как и ожидалось — чистенько, бедненько. Но томик Ефремова — настоящая удача. Кто знает, как бы Катя восприняла меня без такой мощной идеологической подготовки.

Притащил из машины ноутбук, с некоторым содроганием поставил на зарядку — слава всеядным импульсным блокам питания!

Родная Ubuntu — при покупке ноута пожалел денег на Windows — все еще жила на втором разделе. Когда-то честно пытался к ней привыкнуть, но быстро сдался, поставил рядом ХРюшу и благополучно забыл о ее существовании. Убедившись, что давно забытая система без проблем загрузилась, я станцевал сольный танец людоедов Тасмании и тут же приложился локтем о печь.

Остаток дня ушел на инвентаризацию накопленного за долгие годы цифрового добра. Какие фильмы? Какая музыка? Какие книги? Подгрузились ли офлайн-карты? Что осталось в кеше браузера и «The Bat!»? Какие документы можно без опаски показывать местным, а какие лучше никому и никогда не открывать? Пару раз ловил себя на мысли, что веду себя как Робинзон, пересчитывающий имущество, спасенное с разбившегося корабля.

За этим занятием незаметно подкрался вечер. Я как раз размышлял, будет ли видно с улицы бледное лицо в свете экрана ноутбука, когда снаружи послышался шум автомобиля — первый за весь день. Хлопнули дверцы.

Выглянув в окно, увидел, как во двор входит Екатерина в сопровождении двух мужчин. Один из них нес пару больших и явно тяжелых сумок.

Вроде бы самое время задуматься о тщете всего сущего, но взгляд почему-то сразу прилип к Кате.

Куда делась вчерашняя женщина в телогрейке? Во двор вошла уверенная в себе молодая девушка. Серая шерстяная кофта мягко подчеркивала стройную фигуру. Длинная клетчатая юбка почти скрывала ноги, но легкая походка ясно говорила — с ними все в полном порядке. Темно-русые волосы аккуратно собраны на затылке, открывая высокий лоб и маленькие уши. Талия чуть широковата — именно широковата, а не толстовата, надо отличать — но это мелочь.

Вроде бы ничего не изменилось. Все те же темно-русые волосы, большие серые глаза, правильный овал лица, чуть впалые щеки, тонкие дуги бровей. Но исчезла вчерашняя усталость, появилась спокойная уверенность — и я вдруг понял, что она действительно красивая.

Катя перехватила мой взгляд, недовольно поджала губы, почти незаметно показала глазами на спутников и тут же повернулась к ним.

— Проходите, Петр Степанович.

Он переступил порог и первым протянул руку.

— Добрый день. Музыкин[3].

Рукопожатие оказалось крепким, но без желания продемонстрировать силу. Зато взгляд задержался чуть дольше, чем требовала обычная вежливость.

— Петр Воронов, — представился я. — Очень приятно.

— Взаимно. После вчерашнего хоть поспать удалось?

— Так вымотался, что меня ночью можно было вместе с кроватью выносить.

Передо мной стоял невысокий плотный мужчина лет сорока пяти. Одет почти как чиновник моего времени, если не считать сильно сплюснутой с боков фетровой шляпы с узкими полями. Крупные черты лица, глубоко посаженные темные глаза, широкий, но еще не мясистый нос, открытая располагающая улыбка. Такому человеку почему-то сразу хотелось доверять.

Следом в комнату вошел брат Кати. Сходство легко угадывалось по лицу. Коричневый свитер ручной вязки, темные брюки. Джинсы, похоже, до этих мест еще не добрались.

Катя с Анатолием сразу унесли сумки на кухню и принялись что-то споро готовить, переговариваясь и гремя кастрюлями. Хозяйка то и дело удивленно ахала, явно восхищаясь привезенным продуктовым богатством. Неудивительно — кроме оставленной утром картошки, из съестного в доме нашлись только соль да лавровый лист. Уже начал подумывать, не наведаться ли к вечеру в курятник за одной из куриц.

Мы с Петром Степановичем прошли в комнату.

Первым делом он буквально впился взглядом в раскрытый ноутбук.

— Похоже, Екатерина Васильевна ничего не перепутала, — негромко сказал он. — Разрешите?

— Конечно… Вы ведь из КГБ?

— А похоже?

— Скорее ожидаемо.

Музыкин чуть сощурился, достал красное удостоверение и раскрыл его передо мной.

— Полковник[4]… начальник УКГБ Свердловской области, — машинально прочитал я вслух.

Вот это да… Именно о таком человеке я вчера и мечтал. Не капитан, не районный начальник — сразу область. Как сказал бы отец — генеральская должность.

Я поднял глаза.

— Значит, моим рассказам все-таки поверили?

— Екатерина Васильевна оказалась очень убедительной, — невозмутимо заметил Музыкин.

— Тогда прошу.

Я развернул ноутбук экраном к нему.

Полковник не спешил к нему прикасаться. Словно опасался нарушить что-то одним неосторожным движением. Несколько секунд внимательно рассматривал корпус, клавиатуру, экран… Отдельно задержал взгляд на логотипе производителя.

— Впечатляет… — негромко произнес он.

Лишь спустя несколько секунд посмотрел на меня.

— Если не возражаете, покажите его в работе.

Пришлось на ходу изображать ликвидатора компьютерной безграмотности. Начал с процессора, памяти и жесткого диска, потом показывал системную информацию, запускал программы, открывал папки — словом, импровизировал как мог.

Минут через десять, когда я уже пошел на второй, куда более обстоятельный круг объяснений, тезка поднял ладонь.

— Достаточно.

Он еще раз внимательно посмотрел на ноутбук, словно мысленно поставил в каком-то внутреннем списке галочку.

— Спасибо, Петр. Главное я понял. Эта вещь настоящая, остальное пусть разбирают специалисты.

Он повернул голову к кухне:

— Екатерина Васильевна, долго еще?

— Почти готово, Петр Степанович!

— Вот и хорошо. Нам давно пора поужинать.

Возражать я не стал.

Стол накрывали все вместе. К поднадоевшей за день картошке добавились синеватая на срезе колбаса и соленые огурцы. Оказывается, немалый их запас хранился в большом ларе под поветью. Рядом со сковородой появились две вскрытые банки горбуши в масле — прямо в жестянках, только поставленные на отдельные тарелки, чтобы не пачкать скатерть.

Не обошлось и без водки — уже позабытой в моем времени «Столичной». Я машинально рассмотрел этикетку. Московский ликеро-водочный завод, забавная эмблема с быком над бутылкой, четыре медали и отпечатанная цена — два рубля девяносто пять копеек без стоимости посуды.

Первую выпили, как водится, за знакомство.

Потом разговор неожиданно свернул на машину. Полковника интересовало буквально все: сколько служит двигатель, почему коробка сама переключает передачи, зачем нужен впрыск топлива, сколько бензина уходит на сто километров, как ведет себя зимой. Я и сам не заметил, как вместо своего «RAV4» уже рассказывал об автомобилях вообще. Вопросов становилось только больше.

Тем временем картошка и колбаса быстро исчезали со сковороды, хрустели соленые огурцы, пустели банки с консервами. Анатолий успевал шутить, сестра беззлобно огрызалась в ответ, полковник больше слушал, лишь изредка вставляя короткие замечания. Вечер все больше походил на самый обычный семейный ужин.

Небольшие граненые стаканчики тоже как-то незаметно пустели и снова наполнялись. Лишь однажды я поймал себя на мысли, что мой каждый раз оказывался на волосок полнее остальных. Впрочем, с моими габаритами такая поправка выглядела скорее честностью, чем хитростью.

Еда и водка, как это обычно бывает, закончились почти одновременно. Полковник вытер руки полотенцем, неторопливо отодвинул тарелку и оглядел стол, словно проверяя, все ли закончили.

— Спасибо, Екатерина Васильевна. Очень вкусно.

— На здоровье. — Катя смущенно улыбнулась.

— А теперь займемся делом. Анатолий, принеси, пожалуйста, «Весну».

Лейтенант молча поднялся из-за стола.

— И еще. Вы с Катей пока прогуляйтесь. Не торопитесь.

Анатолий понимающе кивнул.

Через пару минут на лавке уже стоял катушечный магнитофон с выносным микрофоном и стопкой бобин. Лейтенант установил бобины, проверил питание, вопросительно посмотрел на начальника.

— Все. Идите.

Катя бросила на меня быстрый взгляд, словно хотела что-то спросить, но промолчала.

Музыкин дождался, пока хлопнет дверь.

— Против записи не возражаешь?

Я на секунду задумался.

Протокол можно перечитать, поправить, поспорить с формулировками. Магнитофон такой возможности не оставляет. Зато наверху услышат мои слова, а не чей-то пересказ.

— Не возражаю.

Разговор мало походил на допрос, но именно им, без всякого сомнения, и являлся.

Вопросы шли быстро, почти без пауз. Ответить, уточнить, вспомнить — и сразу следующий. Потом неожиданное возвращение к сказанному полчаса назад, попытка поймать на неточности, снова смена темы. Если бы не решение говорить только правду, наверняка бы срезался на какой-нибудь мелочи.

В какой-то момент я поймал себя на странном ощущении. Все это уже было.

Отец до ухода в коммерцию двадцать лет прослужил в милиции — от опера до начальника райотдела. Его домашние «допросы» про курево, двойки и девочек строились почти по тем же правилам. Даже мать, преподаватель истории, иногда подключалась, если дело касалось школы. Вместо страха почему-то пришло ощущение чего-то знакомого. Почти домашнего — разве что отец никогда не ставил на стол микрофон.

Постепенно стало понятно, чего добивается Музыкин. Компьютеры XXI века или космическая программа Российской Федерации его сейчас совершенно не интересовали. Главное было другое — понять, насколько можно доверять человеку, который сидит напротив.

Стоило мне вскользь упомянуть, что с середины семидесятых у бабушки появилась дача, как разговор моментально свернул в сторону.

— Где находилась?

— Дом сами строили или купили?

— Купались где?

— Грибы собирали?

— Что на огороде росло?

— Добирались на чем?

— На «Жигулях».

— Это что такое?

Пришлось объяснять, что в Тольятти построят огромный автозавод, который с начала семидесятых станет выпускать машины по итальянской лицензии.

— А конструкцию описать сможете?

Вот тут полковник промахнулся.

Моей первой машиной в двухтысячном году оказался подержанный «ВАЗ-21043», отличавшийся от самой первой «копейки» в основном формой фар. А поскольку отечественный автопром с незапамятных времен славился умением ломаться в самых неожиданных местах, устройство большинства его узлов я изучил не по книгам, а собственными руками.

После красочного пассажа об изготовлении специальных «круглогубцев» для удобной установки упорных пружин подшипников крестовины карданного вала полковник сдался:

— Достаточно.

Он остановил магнитофон, вынул последнюю четвертую катушку и аккуратно убрал ее в красно-зеленую коробку с надписью: «ТИП-2. Фабрика № 5 Харьковского Совнархоза».

Потом встал, заложил руки за спину, потянулся, чуть пошатнулся и с отчетливым хрустом покрутил шеей. Затем подошел к окну, уперся руками в раму над шторками и, прижавшись лбом к чуть запотевшему стеклу, надолго замер.

Кажется, моя проверка закончилась. Начинался совсем другой разговор.

Наконец полковник привычно сунул руку в карман за «Беломором», но на полпути остановился. Несколько секунд постоял неподвижно, словно что-то решая, потом медленно достал из внутреннего кармана совсем не изменившуюся за три десятилетия бело-красную пачку Marlboro. Сорвал целлофановый язычок, вытянул сигарету и по привычке протянул пачку мне.

Тут же вспомнил, что за вечер уже не раз предлагал закурить и всякий раз получал отказ. Едва заметно качнул головой, убрал руку и негромко сказал:

— Знакомый привез из загранки. Берег для особого случая… Похоже, дождался.

Хоть и комитетчик, хоть и начальник области, а нервишки-то играют прилично.

Затем, не поворачивая головы, он спросил:

— Так кто же в вашей истории руководил Советским Союзом?

Я едва не хлопнул себя ладонью по лицу в жесте фейспалма: совсем не такого главного вопроса ожидал. Был уверен, что первым делом услышу: «Что еще за непонятная Российская Федерация? Куда делся Советский Союз?»

А тут… полковник сам себя сдал — как стеклотару.

Он уже понял: будущее — самый опасный секрет на свете. Теперь мучается, бедный, не может решить, к кому бежать с докладом. Боится ошибиться — и правильно! — если в небесной выси Политбюро решат зачищать концы, первым на очереди окажется именно он.

Мне, конечно, от этого не сильно легче. Но у меня хотя бы есть шанс на камеру с мягкими стенами. А у него… даже на командование моржами где-нибудь в Заполярье рассчитывать не приходится.

От этой мысли появилось какое-то злое спокойствие:

«Твой мир — ты и крутись».

А мне… мне скрывать уже нечего.

— Если правильно помню школьную историю, после отставки Хрущева несколько лет шла тихая борьба за власть.

— Между кем?

— Брежневым, Шелепиным… кажется, Подгорным. Не уверен, что правильно помню фамилию.

Музыкин едва заметно кивнул.

— Победил Брежнев. Примерно с шестьдесят седьмого вся полнота власти оказалась у него. Остальных постепенно отодвинули в сторону. Без шума, без громких процессов.

— Интересно у вас историю преподают, — негромко заметил полковник.

Я пожал плечами.

— Брежнев руководил страной до самой смерти. До восемьдесят второго года.

— И что стало главным за эти пятнадцать лет? Война? Космос? Какие-нибудь великие стройки?

Вопрос оказался неожиданным. Я невольно задумался. В памяти сразу всплыло школьное название: эпоха застоя. А вот почему ее так назвали? Что стало ее главным событием? Странно, но ничего не приходило в голову. Ни войны, ни нового Гагарина, ни атомного проекта, ни Днепрогэса.

— Если честно… ничего такого, что перевернуло бы страну.

— Не верю!

Я развел руками.

— Вроде бы много всего случилось. Если покопаться в учебниках, наверняка найдется длинный список. Кажется, они у меня даже есть. Но вот так, навскидку… ничего не вспоминается. Разве что люди наконец-то стали жить заметно лучше.

— Уже неплохо, — проворчал полковник.

— Вот и мне сейчас так кажется. Нашли огромные месторождения нефти и газа около Тюмени. Построили трубопроводы в Европу. После войны Египта с Израилем нефть резко подорожала. В страну потекли огромные деньги. Зерно начали закупать в Канаде, станки — в Германии, ширпотреб — в Финляндии. Автомобильный завод целиком купили у итальянского «Фиата».

— Станки мы и сейчас покупаем, — отмахнулся полковник. — Капиталисты и веревку продадут, лишь бы деньги получить. Дальше что?

— За три года сменились еще два Генеральных секретаря. Андропов. Потом Черненко.

— Неужели просто умерли?

— Ну да.

Я едва не брякнул про «гонки на лафетах», но вовремя прикусил язык. Шутить на такую тему с начальником областного КГБ явно не стоило.

Музыкин медленно покачал головой.

— Старики… До последнего держались.

— Потом Генеральным секретарем стал Михаил Горбачев.

— Молодой?

— По сравнению с предыдущими — очень. Он решил серьезно менять страну. Появились слова «ускорение», «перестройка», «гласность». Разрешили частный бизнес. Начали быстро улучшать отношения с Соединенными Штатами.

— Это еще не преступление… Хотя частный бизнес…

— Потом вывел войска из Германии и почти всех социалистических стран.

Полковник резко поднял голову.

— Как это — вывел?

— Просто вывел.

Он резко наклонился ко мне.

— И партия допустила такое предательство?

— Мне кажется, Горбачев реально хотел как лучше…

Музыкин посмотрел на меня так, словно я всерьез пытался убедить его, что лиса охраняет курятник. Если вдуматься… на его месте я бы, наверное, посмотрел так же. Вот только кто из нас наивнее? Я… или Генеральный секретарь огромной страны? В сознательное предательство я все-таки не верю.

— Поначалу никто не считал происходящее предательством. Наоборот. И в Советском Союзе, и на Западе Горбачева встречали с восторгом. Он был очень популярен. Люди верили, что он исправит накопившиеся проблемы.

Музыкин очень тихо спросил:

— Народ… поддерживал?

— Первые несколько лет — единодушно.

— Значит, дело не в Горбачеве…

Он докурил сигарету почти до фильтра, тщательно затушил окурок и сразу закурил следующую.

— А потом? Переворот? Революция?

— Нет… Все просто посыпалось. Инфляция. Дефицит. Национальные конфликты. И одновременно партия вдруг перестала быть неприкосновенной. Над ней начали смеяться, а коммунисты — массово сдавать партийные билеты.

Музыкин провел ладонью по лицу.

— И аппарат все это проглотил?

— Горбачев решил опереться уже не на партию, а напрямую на народ. Разрешил создавать другие партии. Собрал Съезд народных депутатов. Потом стал первым президентом СССР.

— И кто нанес последний удар?

— Дикая история. У республик появились собственные президенты. В России — Борис Ельцин. А потом руководители России, Украины и Белоруссии встретились в Беловежской Пуще и подписали соглашение, по которому республики просто вышли из СССР. Впрочем, к тому времени все уже и без них разваливалось.

— А где были Комитет, МВД, армия наконец?

— С народом.

Сам не ожидал, насколько дико это прозвучит.

В комнате стало очень тихо.

— Просто… вышли?

И вот тут он сорвался.

В два шага оказался рядом, схватил меня за плечи и почти выкрикнул в лицо:

— И ты говоришь это так спокойно⁈

— В школе я тогда учился! — Я резко сбросил его руки. Все же на мои сто девяносто так просто не нависнешь. — В третьем классе! Это я, по-вашему, Советский Союз развалил?

— А коммунисты? — почти прохрипел Музыкин. — Они что?

— Да рвали партбилеты и выбрасывали в мусор. Сам видел. После девяносто первого эти красные книжечки по улицам валялись.

— Не может быть…

— Но было же!

Полковник снова шагнул ко мне.

— Тогда почему? Почему никто…

— Это вы мне скажите! — не выдержал уже я. — Это ваши партийные секретари! Ваши генералы! Ваш Комитет! Миллионы ваших коммунистов, в конце концов! Спросите у себя, черт побери, что могло пойти не так?

Музыкин еще секунду смотрел мне в глаза, потом будто разом обмяк. Отступил на шаг, тяжело опустился на стул и дрожащими пальцами рванул верхнюю пуговицу рубахи.

Я молча сходил на кухню, принес стакан воды.

Полковник осушил его двумя большими глотками.

— Спасибо… — Голос прозвучал неожиданно глухо.

Он вытряхнул из пачки последнюю сигарету, закурил и в несколько глубоких затяжек вытянул ее до фильтра, все так же глядя в одну точку.

Все же сильный человек — через четверть часа собрался с силами. Дыхание выровнялось, взгляд снова стал спокойным и цепким. Даже пальцы перестали заметно дрожать.

— Как у вас сейчас люди живут? Рабочие, колхозники, инженеры?

Я пожал плечами.

— Насколько могу судить по рассказам родителей — материально намного лучше.

Полковник посмотрел на меня так, словно ослышался.

— Лучше? После такого развала?

— Намного. Одежда, телевизоры, холодильники — стоят недорого. В магазинах есть практически все. Безработицы нет и в помине, если человек работает и не пьет, голодным точно не останется.

— Но ведь капитализм…

— Если человеку хватает зарплаты на нормальную жизнь, ему, по большому счету, все равно, как называется строй.

Музыкин поморщился.

— Могу по себе судить. У меня небольшая монтажная фирма — в штате шесть человек. Я и директор, и бригадир, и монтажник, если сроки поджимают. Проект нарисовать, материалы закупить — тоже самому приходится. Двухкомнатную квартиру купил в ипотеку. Машины две. Одна рабочая, вторая поновее. О еде, одежде и бытовых мелочах не приходится задумываться. Основные расходы — путешествия. Был уже, наверное, в паре десятков стран: Таиланд, Испания, Италия…

Полковник недоверчиво покачал головой.

— А колхозники как живут?

— Колхозов больше нет.

Он даже не сразу нашелся с ответом.

— Совсем?

Я кивнул.

— Земля давно частная. В основном — у крупных хозяйств и агрохолдингов. Зато Россия опять продает за границу зерно, масло, мясо и всякое прочее.

— Слишком все гладко у тебя выходит, — скептически заметил полковник.

— Просто проблемы стали другими.

— И какими же? — сразу оживился он.

— Социальное неравенство, прежде всего. У одного свой самолет, поместье в Лондоне и яхта размером с крейсер. У другого — тяжелая работа от восхода до заката и долги на двадцать лет.

— Свой самолет⁈

— Бывает. Зато бесплатную квартиру за то, что гоняешь чаи в НИИ, никто не даст, — я все-таки не удержался от усмешки. — Не сумел заработать — никто особенно жалеть не станет.

— А медицина? Образование?

— Образование формально бесплатное. Но лучшие университеты все чаще стоят денег. Да и коррупции хватает. А медицина… в основном по страховке.

— По страховке — это как? — сразу зацепился за незнакомое слово Петр Степанович.

— Примерно как во всем мире, — развел я руками. — База почти бесплатна. Но если что серьезное, то и страховка может не вывезти. Хотя, мне кажется, по соотношению цены и качества российская медицина выглядит очень достойно. И лечат неплохо, и стоит это заметно дешевле, чем на Западе.

— Мда… — Музыкин задумался, видимо, перебирая в памяти все «пороки капитализма», о которых столько лет рассказывали на партийной учебе. — А в других странах?

— Везде по-разному. Где-то лучше, где-то хуже. Но Соединенные Штаты так и остались первой экономикой мира. На второе место вышел Китай. Россия благодаря нефти и газу тоже держится неплохо — шестая или седьмая экономика.

— А обычные люди? Живут-то как?

— Да нормально. Не как в богатых странах, конечно, но и бедной Россию никто не назовет. В Москве и Питере так вообще все хорошо — местами получше, чем в иных европейских столицах.

— Коммунисты… могут вернуть себе власть? Хотя бы в России?

— Теоретически — да. Если победят на выборах в Государственную Думу. Практически — едва ли. Большинство считает, что при всех недостатках жить стало удобнее.

— Ну понятно… Поди пугают детей коммунистами? — со злой иронией бросил Музыкин.

— Как раз наоборот. Многие вообще начали смотреть на Советский Союз иначе. Даже шутка появилась: «Оказывается, в газете „Правда“ все-таки писали правду».

— Это как?

— До многих наконец-то стало доходить, что политика Запада строится не на дружбе и благородстве. Интересы, деньги, влияние. Сильная Россия мало кому нужна. Где могут — стараются ослабить. Впрочем, и Россия ведет себя примерно так же.

— Значит, все-таки враги?

— Не совсем. Скорее соперники. Иногда партнеры, иногда противники. Все зависит от того, что в данный момент выгодно.

Петр Степанович опять задумался. Даже начал крутить пальцами, будто что-то подсчитывал. Потом покачал головой, словно пришел к неприятному выводу, и устало пожаловался:

— Не складывается. Если люди стали жить лучше, зачем было разрушать страну? А если разрушили страну — почему стали жить лучше?

В таком духе мы беседовали еще часа два. Пару раз приходили Анатолий и Катя — робко скреблись в дверь, но полковник грубо отправлял их гулять дальше. Я дико устал. Да и вообще… стало все равно. Отвечал как мог.

Музыкин, похоже, тоже вымотался. Перестал скрывать растерянность и разочарование, много курил — в ход снова пошел «Беломор». Все чаще ругался. После рассказа о пяти Звездах Героя Советского Союза и неподъемном кителе дорогого Леонида Ильича полковник машинально начал шарить по отсутствующей кобуре.

— Даже Жукову четырех хватило…

А услышав, что лет через сорок снимут целый сериал о похождениях дочери генсека Галины Брежневой, только грустно улыбнулся. Кажется, это его совсем не удивило.

— Так кто же виноват? Кто все развалил? — наверное, уже в пятый раз спросил Петр Степанович.

— Не знаю. Само все рухнуло, — в который раз повторил я. — СССР проиграл будущее. Пока люди верили, что завтра будут жить лучше, чем сегодня, они терпели очереди, дефицит, тесные квартиры. Когда стало ясно, что и через десять лет будет все та же очередь за той же колбасой, терпение закончилось.

[1] С 1956 по 1977 год гимн исполнялся без слов, так как в нем упоминалось имя Сталина.

[2] В середине 60-х обычной сельской школой была семилетка.

[3] ФИО и звание начальника УКГБ Свердловской области подлинные. Но все остальное выдумано.

[4] Н. С. Хрущев принципиально не подписывал генеральских представлений до 1963 года. Да и позже делал это крайне неохотно. Так и росли в чинах только до полковников.

— Вот дураки! — Александр Николаевич Шелепин резко отодвинул от себя докладную записку бюро Луганского обкома КП Украины от двадцать второго мая шестьдесят пятого года. — Ведь даже вечером субботы, перед выходным, не поленились собраться ради своего паскудного дела! Их там Кошевая гипнотизирует, что ли?

Раздражаться было отчего.

Его как будто специально отодвигали подальше, заваливали необходимыми, но все же второстепенными делами. Только вернулся из Монголии, где Цэдэнбал[1] своими застольями и мелкими советско-китайскими интригами отравлял жизнь чуть ли не месяц. Теперь снова придется вникать во все, что успели накрутить соратнички из Президиума[2].

И вот еще это.

Зачем Виталий Титов, завотделом парторганов союзных республик, выкопал из потока партийных реляций такое чудо? Вспомнил спустя десять лет, что Александр еще в бытность первым секретарем ЦК комсомола плотно занимался «Молодой гвардией»? Не верится. Скорее наоборот: кто-то позаботился, чтобы дурно пахнущая бумага легла именно на стол товарищу Шелепину, председателю партгосконтроля.

Но кто? И зачем?

Шелепин снова придвинул записку и посмотрел на подпись.

«Шевченко В.»

Владимир Васильевич, значит. Первый секретарь Луганского обкома. Из местных, краснодонский кадр, в республике не последний человек. Такой без оглядки наверх бумагу в Москву не толкнет.

Жаль, что к Коле Савинкину в административный отдел теперь так просто не подкатишь, не спросишь по старой памяти, как бывало с Мироновым[3].

Писать формальный запрос? Так ничего не получишь, кроме прилизанной биографии. Партийный стаж, награды, взысканий не имеет, морально устойчив. Спасибо, вы очень помогли.

Нет, смотреть надо не на Шевченко, а выше.

Если этот луганский узел из номенклатуры Шелеста, ниточка может тянуться к Подгорному. А «сахарщик» последнее время только видимость собственного мнения в Президиуме показывал, на деле же все чаще смотрел в рот Лене Брежневу.

Значит, запросто может оказаться, что эта чертова записка — подстава. Причем с двойным, а то тройным дном.

Александр Николаевич устало потер переносицу, пододвинул к себе записку и еще раз пробежал глазами длиннющий текст. Слов много, но на весь документ один реальный факт: в музее «Молодой гвардии» нашли три временных комсомольских билета с подписью Олега Кошевого.

И из-за этой мелочи собрали отдельное бюро обкома? Да ладно! Вместо того чтобы планово рассмотреть вопрос заодно с мерами по обеспечению высокого урожая зерновых и работой парткома Луганского тепловозостроительного завода?

Нет, что-то в этом деле нечисто.

А ведь еще в пятьдесят шестом Ванин[4] во всем аккуратно разобрался. Тогда решили историю потихоньку замять, тем более что с беспробудно пьющим Фадеевым[5] разговаривать об изменениях в романе было уже бесполезно. Истинного комиссара отряда Виктора Третьякевича аккуратно реабилитировали и наградили орденом Отечественной войны I степени. Кстати, единственным советским орденом, который по статусу можно было передать семье после смерти награжденного. Книгу Елены Кошевой, в которой она «необъективно освещала многие факты и вносила путаницу в историю деятельности 'Молодой гвардии», рекомендовали не переиздавать.

Какого черта им еще надо?

Тут бы резко одернуть Луганский обком, чтобы не подрывали партийную дисциплину. Проводили бы в жизнь рекомендации ЦК ВЛКСМ и не занимались самодеятельностью, тем более что должны понимать, кто именно принимал те решения.

Легко? Конечно. Но если выплывет что-нибудь эдакое, ранее не замеченное, по шапке получит не заштатный секретарь обкома, а секретарь ЦК. За самоуверенность и нетерпимость к мнению товарищей по партии. И так уж косо смотрят, шепчутся: «Слишком много на себя берет…» Лене того и надо — непременно лишний раз уколет. Не поверишь, что недавно семьями друг к другу в гости ходили, праздники отмечали.

Значит, придется все делать правильно. Пишем записку помощнику Денису: подготовить директиву ЦК для… да хоть для Института марксизма-ленинизма. Пусть там займутся наконец делом, соберут комиссию профессоров-дармоедов, отправят их в Краснодон[6]. Пожуют годик украинские харчи, выдадут окончательное заключение.

Да, утвердить обязательно коллегиально. И прямо в четверг, на Президиуме. А будут возражения у Подгорного с Шелестом — так пусть сами во всем разбираются.

Голова отозвалась легкой болью. Все же сорок шесть лет уже, а интриг вокруг все больше и больше. При Никите было проще, понятнее, да и веселее как-то.

Может, зря его сняли?

Шелепин встал из-за стола и, чуть прихрамывая на отсиженную ногу, обошел по кругу кабинет секретаря ЦК, похожий на небольшой спортзал. Потянулся, широко раскинул руки, резко, до хруста, повертел шеей. Боль не прошла, как бывало раньше, а лишь спряталась в глубину висков, затаилась до времени.

Нужны более кардинальные меры.

Все же комфортно в ЦК устроено: за перегородкой кабинета — бытовой блок. Тут тебе душ, удобные кресла, кровать и даже похожий на капот огромного грузовика холодильник ЗИЛ. При Сталине секретари частенько засиживались за работой допоздна, а то и ночевали в своих кабинетах. Сейчас время другое: кровати все больше использовали по второму основному назначению. Надо бы прекратить эту недостойную коммунистов практику, но на такие предложения даже Хрущев не осмеливался.

Специальная аптечка тоже предусмотрена. Обитатели подобных кабинетов редко могли похвастаться молодостью и здоровьем. Впрочем, Шелепин самодовольно посмотрел на себя в зеркало: сорок шесть лет по меркам ЦК КПСС — это, скорее, юность. То ли еще будет!

Он весело улыбнулся своему отражению и по давней привычке запил таблетку анальгина водой из-под крана. Доставать «Боржоми» из холодильника, открывать, наливать в бокал — пустая суета. А точнее — призрак подбирающейся старости. Все надо делать наоборот, как в молодости… тогда и таблеток не было!

Александр Николаевич скинул пиджак, ослабил галстук и, оттянув воротничок рубашки, резко засунул голову под кран. Потом немного поплескал в лицо и насухо растерся белоснежным махровым полотенцем.

Головная боль действительно исчезла без следа, но рабочее настроение не вернулось. Скорее наоборот — потянуло на воспоминания. Секретарь ЦК подошел к высокому окну, раздернул тюлевые шторки и заглянул в глубокую синеву неба.

Так можно забыть все партийные заморочки и вспомнить детство.

Воронеж. Усманка тихо шелестит водой, палит солнце, вокруг пятнами пробивается молодая трава, а над головой — такое же безграничное, спокойное и безмятежное небо. Засмотришься в него и забудешь, как в сотне метров, на подходе к Боровой, медленно стучит по рельсам железнодорожный состав. Только где-то вдали из дребезжащего конуса репродуктора несется над рекой раздольная мелодия.

Бездумные и жаркие первые дни каникул. Рядом загорают братья, друзья шлепают картами. Девушки, непрерывно болтая о чем-то своем, режут на закуску купленные в складчину полбатона вареной колбасы, хлеб и вареную картошку. Несколько бидонов с пивом аккуратно притоплены у берега.

По крайней мере неделю можно ни о чем не думать. А дальше… дальше надо ехать в Москву, поступать в институт, в ИФЛИ[7], если повезет. Пора начинать самостоятельную жизнь. И так отец — начальник на железной дороге — тянет жену и троих детей, позволяет учиться. Спасибо советской власти: без разносолов, но голода не знали.

Последнее лето беззаботного детства. Дальше — только все убыстряющийся водоворот: учеба, комсомольская работа, девушки, финская война, женитьба…

Александр Николаевич посмотрел на часы. После того как Вадик[8] привез из загранкомандировки швейцарские «Omega Seamaster De Ville», это доставляло особое удовольствие.

Очень удачное приобретение. Корпус — золото семьсот пятидесятой пробы, восемнадцать карат, но цвет не пошло-желтый, как у наших ювелиров, а светлый, почти стальной. Уже с пары шагов не отличишь от обычных часов. Тонкая ониксовая вставка раскрывала свою прелесть только владельцу. Не уступал часам и ремешок — качественная крокодиловая кожа, а не пошлый тяжелый браслет.

Модно, дорого, но для окружающих почти незаметно. Эта вещица идеально вписывалась в тщательно лелеемый образ коммуниста-аскета.

Без четверти час… ого, пора на обед!

Шелепин подхватил накинутый на стул пиджак, проверил перед зеркалом узел галстука. Настоящий коммунист всегда должен выглядеть строго и по-деловому, тем более — член Президиума ЦК КПСС.

Выходя из тяжелых двойных дверей кабинета, кивнул сидящему в окружении телефонов тезке-референту:

— Я в буфет, буду через полчасика.

В коридоре мягко прикрыл обитую дерматином дверь с табличкой «Шелепин А. Н.». Предмет особой гордости: такую простую форму, без указаний должностей или отделов, могли позволить себе очень немногие в ЦК.

Широкая красно-розовая дорожка с узорчатой окантовкой по краям стелилась по паркету, заглушая шаги. Торопиться не надо. Солидность, обходительность — таков нынешний стиль. Встреченные сотрудники уважительно здоровались, величали по имени-отчеству. Уже третий год в секретарях, а он все никак не мог привыкнуть отвечать только легким кивком головы. Приятно, чего уж греха таить.

И лифт у секретарей ЦК отдельный, с персональным ключом. Право слово, в общем лифте ездить веселее, но noblesse oblige — положение обязывает.

Зал буфета встретил ярким светом и особой, гулкой чистотой. Вроде бы посетители и разговаривали, но тихо, почти неслышно. Перед высоким стеклом стойки стояло человек двадцать, однако четыре буфетчицы обслуживали всех с цирковой скоростью.

Шелепин взял салат из помидоров — семь копеек, копченый белужий бок — пятнадцать копеек, и пару «Мишек на лесозаготовке». За отдельным столиком налил кипятка в чашку с заваркой, кинул пару кубиков сахара и сел.

Вроде один общий зал, но на самом деле он был разделен незримыми границами, пересекать которые считалось дурным тоном. Горе нарушителю конвенции. Ходили слухи, что новичка-консультанта, случайно забредшего в сектор заведующих отделами, уже к вечеру перевели помощником редактора в какую-то районную газету.

В кабинет вернулся как раз со звонком «вертушки».

— Шелепин слушает!

— Шурик, привет! — в трубке послышался жизнерадостный голос.

— И тебе не хворать, Володя. Как от монголов вернулся, так и не встречались.

— Вот и я про то же! — Владимир Семичастный радостно заржал в трубку. — Тряхнем стариной, скоротаем вечер на даче? Заодно и девочки языки поточат, соскучились, поди.

— Даже не знаю… Может, в выходной? Работы много.

— Брось ты свои интеллигентские замашки. Ни за что не поверю, что тебя завалили делами. Грузи все на помощников, пусть отрабатывают свой паек.

— Да «краснодонский горшок» опять прохудился. Все утро потерял с ними. — Шелепин неожиданно поймал себя на том, что Володя прав. — Уговорил! Давай часиков в семь-восемь?

— Опять даже выпить толком не успеем? Не спорь, в пять — и никаких возражений!

— Ладно, ладно. Хватит переть бульдозером. С таким напором только шпионов ловить.

— Ничего, тебя иначе никак не выдернуть. Скоро в кабинете ночевать начнешь.

— Не надейся.

— Все, жди к пяти. Буду как штык. И с подарком.

— Каким? — удивился Шелепин. — Ты, злодей, бутылки приличной ни разу не привез, а тут подарок обещаешь.

— Правда, не знаю, понравится ли тебе…

— Заинтриговал.

— Не скажу. Сам увидишь.

Владимир со смехом положил трубку.

Звонок председателя КГБ пробудил невеселые думы.

Шелепин еще секунду держал трубку у уха. Веселье весельем, а Володя не просто так на пять часов упирался. Да еще с подарком, который может не понравиться.

Впрочем, думать об этом сейчас бесполезно.

Вот как был один искренний и верный друг, так и остался. Даже хуже: прежние соратники по ЦК начали незаметно дистанцироваться, переводить отношения в рамки формально-служебных. Считай, с Нового года ни с кем, кроме Володи, не сидел по-человечески за столом под водку и закуску.

Плохой признак. И непонятно, что с этим делать.

Неимоверно быстрый карьерный взлет привел в тупик: выше — только Брежнев.

Первый секретарь ЦК[9] — компромисс, который в октябре, когда снимали Никиту, устроил почти всех. Спустя полгода стало ясно: нет ничего более постоянного, чем временные решения.

Ильич оказался удобен аппарату. Не лез глубоко в дела республиканских вождей, не рубил с плеча в цековских интригах, старался найти вариант, устраивающий большинство. Даже отставки проводил мягко: с понижением на пару-тройку ступеней, но без оскорблений, разносов и показательной порки. После резкого Хрущева такой Первый секретарь многим казался подарком судьбы. От добра добра не ищут.

Вот только в последнее время стало хуже. У Лени начали появляться уже не случайные попутчики, а свои люди в Президиуме. Мощно работали Суслов с Кириленко; Гришин все чаще оглядывался на них; еще в марте в Президиум подвели Мазурова и Устинова.

Расклад менялся не в его пользу.

Что-то надо делать. Даже Володя уже прямо намекал на это.

Внутренний голос зло возразил:

'Не обманывай хотя бы себя. Ты не вождь, Саша. Ты невероятно удачливый карьерист, который вовремя выбирал кураторов.

После истории с Зоей Космодемьянской и встречи со Сталиным тебя будто по жизни повели за руку. Сначала первый секретарь комсомола Николай Михайлов[10] вытащил в замы, потом, уходя в ЦК партии, посадил в свое кресло. После крушения Маленкова и ссылки Михайлова послом в Польшу ты успел выкрутиться, вовремя выкрикнул с трибуны съезда нужные слова Хрущеву.

Дальше снова повезло. После неудачного бунта старой гвардии Никите позарез понадобились новые кадры — молодые, злые, главное — не увязшие в прежних интригах. В пятьдесят восьмом тебя внезапно поставили председателем КГБ, под крыло Николая Миронова. А оттуда уже перетащили в секретари ЦК, на ключевой комитет.

Сколько раз ты сам принимал настоящее решение? Не ловил ветер, не выбирал сторону, не угадывал победителя — а именно решал?

Вот то-то'.

Миронов… О, Николай Романович был осторожен. Даже слишком осторожен. Именно он аккуратно, из-за спин соратников, готовил смещение Хрущева. Гениальный человек. Он понимал: пришедший к власти лидер никому добровольно не отдаст правление — этот сладкий плод. Но и самому возглавлять переворот опасно.

Поэтому Миронов поставил сразу на двоих: на Сашу и Леню. Рассчитывал, что потом сможет пройти между ними наверх.

И ведь наверняка прошел бы, не вмешайся злодейка-судьба.

Теперь слабые фигуры доигрывают чужую партию сами.

Выводы из этого рассуждения получались такие неприятные, что доводить их до конца не хотелось. Даже вот так — самому себе.

Шелепин ухватился за удачный повод, как за спасательный круг: пора собираться!

Он снял трубку: позвонил жене, потом — в цэковский гараж и прислуге на дачу. Оставил несколько заданий помощнику, щелчком тумблера на телефонном пульте переключил свою «вертушку» на референта[11].

Через пару часов «Волга» охраны и уютный ЗИЛ-111Г с Александром и супругой Верой Борисовной миновали услужливо распахнутые прислугой ворота дачи в Сосновом Бору. Володя уже приехал: его «Чайка» смотрелась на стоянке забавной младшей сестрой рядом с более крупным четырехглазым ЗИЛом.

Сам гость — высокий широкоплечий мужчина — шел широкими шагами, почти бежал от дома к приехавшим хозяевам, заранее раскрывая руки для объятий. Его жена, улыбаясь, как подобает серьезному научному работнику, спешила следом.

— Мы тут уже распорядились об ужине в беседке у реки. Пойдем сразу туда.

— Да подожди, подожди! — Александр прервал друга. — Не только у тебя подарки бывают.

Он быстро сдернул с Володи генеральскую фуражку и водрузил на ее место спрятанную за спиной монгольскую шапку-колпак с высоким конусным пиком алого цвета и золотым клоком волос на кончике.

— Вот тебе, лично от Цэдэнбала! — он развернул приятеля к женам. — Правда, красавец?

— Злодей! — Владимир Ефимович безуспешно пытался рассмотреть свое отражение в автомобильном стекле. — Что, так на службу завтра идти?

— Обязательно! Прямо сейчас постановление Президиума ЦК подготовим.

— Эх ты… — Володя еще улыбался, но его глаза вдруг стали серьезными. — Ладно. Шапку потом обсудим.

Александр уловил перемену мгновенно.

— Вера, Тоня, идите в беседку. Мы сейчас вас догоним.

Дача только называлась таким несерьезным словом. На самом деле не всякая помещичья усадьба девятнадцатого века могла поспорить размерами с этим государственным объектом. Огороженный кусок первоклассного соснового леса занимал больше двадцати гектаров. Проложенные с хорошей выдумкой дорожки делали его при прогулках поистине необъятным. Для полного счастья имелся и кусочек персонального пляжа с летней беседкой.

Сам дом тоже напоминал о дореволюционных эксплуататорах. Два этажа — оштукатуренные и покрашенные в салатный цвет с белой отделкой; по центру — широкое крыльцо с шарами светильников на крытых мрамором перилах; над крыльцом — громоздкая арка балкона. По обе стороны тянулись крылья здания на четыре огромных окна каждое. Сзади, за аккуратно подстриженными кустами сирени, располагались теплый коридор и небольшой домик прислуги.

— Пройдемся по второй дорожке, — безапелляционно заявил Семичастный. — До беседки как раз круг дадим.

— Надо женам сказать, чтобы не ждали особо. — Александр Николаевич крикнул погромче, чтобы его услышали дамы, и уже тише продолжил: — Вторая дорожка? Это же на час. Кто у нас в ЦК оказался американским шпионом?

— Хуже, Саша. Все очень серьезно.

— Неужели марсиане высадились? — сострил по инерции Шелепин.

— Сам смотри, не маленький. — Владимир протянул бумажник из тонкой темно-коричневой кожи и несмешно пошутил: — А то еще санитаров, не дослушав, позовешь.

Они не торопясь пошли по тропе, забитой тесаным гранитом и извивающейся между высокими соснами. Клонящееся к горизонту солнце причудливо протыкало игольчатые лапы, бросало на землю яркие, чуть колышущиеся пятна света.

Некоторое время молчали.

Александр один за другим перебирал странные предметы. Пестрый ламинированный квадратик водительского удостоверения Петра Юрьевича Воронова с надписью «Российская Федерация», выданный в две тысячи третьем году. Технический паспорт на «Toyota RAV4» двухтысячного года выпуска. Кучка непонятных пластиковых карточек. Деньги с двуглавыми орлами, выпущенные Банком России в девяностых. Еще какая-то мелочь.

Наконец он вернул бумажник Семичастному.

— Кто-то хочет начать с нами серьезную игру?

— Ни в коем случае. Есть вполне живой гражданин, который утверждает, что его перенесло из две тысячи десятого года.

— Он точно не сумасшедший?

— Вроде не сбрендил. Музыкин, начальник УКГБ Свердловской области, лично с ним беседовал. Достоверность подтверждает полностью. Кроме того, на месте есть следы: здоровенный круг асфальтированной дороги, будто вырезанный и перенесенный целиком. Свидетель — родная сестра лейтенанта из его управления.

— Удобный свидетель.

— Не спорю. Но мистификация такого масштаба не под силу никому на Земле.

— Да ну, не может быть… Искали более разумное объяснение?

— Там вещдоков, как грязи. И все до единого упираются в одно: перенос.

— Что-то кроме человека и документов есть?

— Мудрый начальник всегда зрит в корень, — Владимир чуть повернулся к другу. — Пришелец попался хорошо экипированный.

Он достал из кармана сложенный листок и протянул Шелепину.

— Автомобиль «Toyota», переносной телефон «HTC», компактный компьютер «Dell». Это из основного. Кстати, автомобильную фирму проверили: такая в Японии действительно есть. Но ничего подобного, насколько знаем, не выпускает. Производителей остального вообще не нашли.

— Прямо на целой машине попал?

— На целой. Со всем хозяйством. И это еще не все, прекрасная маркиза.

— Можно подумать, этого мало.

— Перенесенный гражданин — «попаданец», как он сам себя обозвал, — сносно знает нашу будущую историю. В том числе персонально твою.

— И ты молчал⁈

Александр Николаевич резко повернулся и чуть не столкнул Семичастного с дорожки в траву. Вышло, впрочем, неубедительно: почти десяток сантиметров разницы в росте и два десятка кило веса играли не в пользу Шелепина.

— Нервы береги, Саш, — невесело усмехнулся Семичастный. — Сейчас все скажу. Только новости одна другой хуже.

— Не тяни, Володя.

— Начнем с терпимого: умрем мы с тобой спокойно, от старости. Не в тюрьме, не у стенки, не в ссылке. Просто никому не интересными пенсионерами.

Шелепин сбился с шага.

— Значит…

— Да. И это уже похуже. Генеральным секретарем до восемьдесят второго будет Ленька. Нас с тобой совершенно точно законопатят по партийным углам. Куда именно — пришелец не знает. Но скоро.

— Значит, сожрут, козлы старые…

— Теперь совсем плохое. В конце восьмидесятых партия потеряет власть, страну потащат в капитализм, и все понесется под откос. СССР развалится на республики. С войнами, разрухой и прочей мерзостью. Советский Союз — вернее, уже Россия — откатится куда-то во второй, если не в третий ряд.

— Они там что, совсем озверели⁈ — Александр уже не говорил, а выплевывал слова. — В голове же такое не укладывается. Ну не может быть! Не мо-жет! Ни-ког-да!

— Ха. Я после вчерашнего разговора с Музыкиным не спал ни секунды. Вот веришь, пытался, но мысли в голове кругами, и все время на смех тянет, как бабу истеричную.

— Теперь вдвоем смеяться будем?

— Так точно! Мы тут задницу рвем на британский флаг себе и врагам, а…

— Уже через двадцать лет это никому не будет нужно.

— И сдохнем мы, всеми забытые, доживая на маленькую пенсию. Хорошо, если не на улице.

— Ну… у тебя-то хоть генеральская пенсия будет. Если звания не лишат.

Вместо ответа Владимир достал плоскую красно-белую пачку «Dunhill». Друзья молча закурили.

Камень дорожки по-прежнему гладко ложился под ноги, все так же мельтешили по невысокой траве сосняка солнечные зайчики. Воздух, как всегда, дурманил мягким ароматом прелой хвои и нагревшейся на солнце смолы.

Но мир изменился, и с этим как-то надо было жить дальше.

— И что теперь делать? — Александр раздавил окурок каблуком о край гранитной плиты. — Его надежно изолировали?

— Если надо… сделаем. — Председатель КГБ коротко хохотнул, но веселья в этом звуке не было. — Кроме сестры нашего старлея парня никто не видел. Бумаг нет — сам понимаешь. Такие бумаги положено сжигать еще до прочтения.

— Рассказам можно доверять?

— Скорее всего — да. Музыкин сам колол, опыт у него богатый. Говорит, этот Петр ничего не скрывает. Наоборот, подчеркивает свою полезность. Да и, сказать честно, зачем ему врать?

— Его можно понять. Но распад СССР… Брежнев… войны…

— Вот-вот, Саш. Главное, сам с нарезки не сорвись. Ты еще деталей не знаешь, а уже в ужасе.

— Володь, нам нужно обязательно предотвратить эти события. — Шелепин опять потянулся за пачкой «Dunhill». — Надеюсь, еще не поздно.

— Не боись, Саш, все будет по уставу. — Генерал-полковник КГБ[12] скорчил страшную солдафонскую рожу и протянул руку за сигаретой. — Родина сказала: надо.

— Партия ответила: есть, — машинально закончил Александр Николаевич.

Слова прозвучали как всегда. Только теперь от них почему-то потянуло холодом.

— Пойдем к женам, — Александр Николаевич вдруг вспомнил о доме и беседке. — Небось уже переживают. Как бы чего лишнего не подумали.

— Пойдем, — охотно согласился Семичастный. — Там водка есть. На трезвую голову такое не усвоить.

Утро началось традиционно — с головной боли.

«Впрочем, коммунистам не привыкать», — мрачно подумал Шелепин, выпивая мерзенький, но эффективный коктейль-похмелятор, предусмотрительно принесенный женой из буфета.

— Саша, что вчера с тобой было? — озабоченно спросила Вера Борисовна. — Я с пятьдесят третьего не видела, чтобы ты так много пил. Да и Семичастный хорош. А уж что вы рассказывали… совсем уму непостижимо.

Александр Николаевич осторожно поставил стакан на тумбочку.

— Что именно мы говорили?

— Да ничего толком. Обрывки какие-то. Про развал СССР, про какую-то перестройку, про войну в Грузии. Еще Армстронга ругали, будто этот трубач вам лично что-то гадкое сделал.

— Знаешь, Веруся…

— Ну и не говори. — Жена резко отложила книгу и встала с кресла.

— Да погоди ты, не обижайся.

— Очень странные вы с Володькой вчера были. Полночи не спала, думала, что случилось. — Вера Борисовна присела на кровать и обняла мужа. — Саш, расскажи. Что-то серьезное произошло?

— Скорее удивительное и страшное… — Шелепин помолчал, потом махнул рукой. — Ладно. Будь что будет. Вчера стало известно наше будущее.

— Неужели? Что, новый пророк с Кавказа объявился?

— Намного проще и страшнее. Неизвестным образом к нам переместился человек из две тысячи десятого года.

— О! И как там живут? — машинально поинтересовалась Вера Борисовна, еще не успев поверить словам мужа.

— По-разному. Конкретно мы жить будем долго, но не слишком счастливо.

Она медленно села обратно.

— Нет, ты на самом деле серьезно?

— Совершенно. Уж поверь, пожалуйста, доказательства есть.

— Тогда давай с самого начала.

На поздний завтрак — или, скорее, уже обед — в летней беседке собрались вчетвером. Выяснилось, что жены, не сговариваясь, еще с утра шутя раскололи своих председателей КГБ. Те, впрочем, не слишком сопротивлялись: новость была слишком важной и слишком страшной, чтобы держать ее в себе. Да и на вечерней пьянке было сказано хоть и намеками, но слишком многое.

Как ни странно, основную суть первыми ухватили именно женщины.

Мужья все еще думали категориями должностей, Пленумов, Президиума, соотношения сил и аппаратной борьбы. Вера Борисовна с Антониной Валерьевной сразу увидели другое: детей, старость, дом, деньги, безопасность и то зыбкое будущее, которое вчера внезапно перестало быть отвлеченным словом.

Ведь их мужья-вожди своего, собственно, почти ничего и не имели. Находясь на вершине власти, они, мягко говоря, ни в чем не нуждались. Но не более того. Дача, лимузин, мебель, даже квартира — все было государственным. Выходя на пенсию или срываясь с карьерной лестницы, партийные руководители теряли все. Дети и жены не наследовали ничего, кроме фамилии, связей и привычки к жизни, которую уже нельзя было оплатить пенсией.

Даже персональной.

Супруги первых лиц государства хоть и смутно, но все же представляли, как живут настоящие капиталисты. Не газетные карикатуры с цилиндрами и сигарами, а реальные люди — владельцы домов, счетов, акций, отелей, яхт, наследств. Несмотря на декларируемую приверженность идеалам марксизма-ленинизма, пухлый червячок зависти иногда все-таки проползал в самые сокровенные закоулки сознания.

Он грыз мозг сравнением огней парижских витрин и «сотой» секции ГУМа, санаториев Пицунды и пятизвездочных отелей на Лазурном берегу. Отравлял мысли о грядущем простой и неприятной догадкой: даже пенсионер союзного значения все равно оставался пенсионером. Уважаемым, неплохо обеспеченным — но не хозяином. Ни дома, ни дачи, ни будущего для детей.

Мужчинам было тяжелее в другом.

Подобно искренним — возможно, даже истово верящим — монахам, которые всю жизнь служили Святому престолу и заодно прикипели к своей келье, они привыкли не только к идее, но и к порядку вокруг нее. К почитанию паствы, хвалебным речам, правильным словам, кабинетам, машинам, столам, дачам и вполне земному вознаграждению за небесное служение.

И каково было узнать, что люди, еще вчера усердно повторявшие молитвы, завтра с радостными криками растащат храм по кирпичику? А служителей не то что не станут защищать — брезгливо вытолкнут взашей, пожалев на них даже пули.

Имелось, о чем задуматься.

Новые знания давали преимущество в грядущей аппаратной борьбе. Но еще важнее — они сразу меняли цену этой борьбы. Теперь речь шла не только о должностях, кабинетах и персональных машинах. Не о том, кто кого отодвинет на Пленуме и кому достанется право говорить от имени партии.

Просто занять кресло мало. Чтобы сломать уже известный ход событий, придется переписать правила игры. А правила переписывает не временный жилец большого кабинета. Их переписывает хозяин.

Слово это никто, конечно, не произнес. Слишком плохо оно сочеталось с партбилетом, протоколами и речами о скромности коммунистов. Зато легко пряталось за другими словами: ответственность, исторический шанс, спасение Советского Союза.

И ведь это не ложь. Союз действительно надо спасать.

Любой ценой.

Просто вместе с ним очень хотелось спасти и самих себя — уже не как будущих пенсионеров с персональной пенсией, а как людей, которым принадлежит завтрашний день.

Ради такой цели можно бороться даже с собственной партией. Не против Советской власти, не против страны — именно с партией. Если она окажется слишком слепой, трусливой или старой, ее придется заставить спасать саму себя.

Потому что без партии не будет и СССР.

Друзья прошли суровую школу партийных дискуссий, поэтому опасные выводы так и остались в недосказанных словах. Очень скоро на повестке остался один практический вопрос: раскрывать информацию соратникам в ЦК или нет.

Хотя ответ, по правде говоря, был ясен еще до обсуждения: преимущество монопольного использования будущего слишком велико. Оставалось только подобрать достойное объяснение, почему важнейшие сведения нельзя немедленно вынести на Президиум.

Правильные формулировки, как всегда, подобрались быстро. Лишние десять человек вдобавок к восьми уже посвященным создавали недопустимый риск. Никто, разумеется, не подозревал членов Президиума в предательстве партии и страны. Но семьи, друзья… порой так трудно провести четкую грань между использованием знаний о будущем и разглашением серьезных государственных секретов.

А раз грань трудно провести — лучше не давать товарищам возможности ошибиться.

Следом пришел второй вывод: доверять работу с пришельцем КГБ нельзя.

Разумеется, никто не поверит рассказам сумасшедшего, которым Петр тут же станет без своей техники. Вот только беседы секретаря ЦК с необычным арестантом станут слишком странным событием. В ЦК о них узнают примерно через час. Через три — начнут задавать неприятные вопросы на специально собранном Президиуме.

Ведь стукачей в КГБ — каждый первый, а каждый второй — двойной агент. Хорошо хоть по большей части — у своих же начальников. А начальники очень разные.

Александр прекрасно понимал положение Семичастного: сам несколько лет назад был в той же шкуре. Да, Володя осыпал комитетчиков генеральскими званиями и получил благодарность за готовность к выполнению задач партии. Но преданности полковников и майоров председатель этим не купил.

«Комсомольцы» все равно оставались для КГБ контролерами, непрофессионалами, чужими. Таких предавать не стыдно — коллеги поймут и поддержат.

Точно так же бессмысленно было засылать Петра в лесную глушь или селить на конспиративной квартире. Он нужен не как арестант на казенном харче, а как источник знаний. А это дело небыстрое. За день не управиться. Скорее всего, понадобятся месяцы: тут не отдельный факт выяснить, а целую жизнь по полочкам разложить.

Такую работу не поручают даже самым проверенным людям.

Радовало только одно: полковник Музыкин честно заработал красные генеральские лампасы. Информация жестко локализована, и о прорыве во времени знали — кроме присутствующих — всего три человека. Это позволяло надолго замкнуть Петра на себя. Не на КГБ, не на Президиум, не на очередную комиссию из академиков и генералов, а именно на себя.

Самую дельную мысль выдвинула Вера Борисовна уже после того, как прислуга принесла чашки для чая и большое блюдо с пирожными.

— Надо привезти этого Петю тихо и поселить прямо здесь, на даче. Как дальнего родственника из провинции. Сами же говорите, что на сотрудничество он идет охотно, даже старается. Не буйный, не злой, ничего не скрывает.

— Мало ли что у него в голове! — озабоченно возразил Александр Николаевич, пытаясь откусить большой кусок эклера и не выдавить крем на рубашку. — Страшные вещи рассказывает.

— Так проверьте его аккуратно с Володей, наблюдение организуйте. Тут одной только охраны в доме — человек десять.

— А что? — Семичастный, вслед за своей чашкой, наполнил кипятком чашку супруги. — Будете на пару с Верой чай с ним по вечерам пить, анекдоты друг другу рассказывать.

— Все тебе шуточки. — Антонина Валерьевна легко ударила генерал-полковника по затылку и взъерошила волосы на его голове.

— На первый взгляд — неплохая идея. — Шелепин задумчиво посмотрел в сторону дачи. — Места хватает, поди не объест.

— Вопрос, по-моему, только один: долго ли с ним мучиться? — озабоченно спросила Вера Борисовна. — Ведь эдак детей придется на лето в Москве оставлять.

— Как на Лубянке, — оживился Семичастный. — Днем пусть пишет, вечером отвечает на вопросы. Месяца за два-три даже самые матерые все вспоминают.

— Нам не признание нужно, а его память. — Шелепин поморщился. — Тут нахрапом не вывернешь.

— А кто же спорит? — Семичастный щелкнул ногтем по краю блюдца. — Значит, будем вытаскивать понемногу. Разговорами, просьбами, проверками. Без протоколов и без родного Комитета.

— Могу я присмотреть, если он на самом деле нормальный, — добавила Вера Борисовна. — Саша, передай бисквит с розочкой.

— Как все расскажет — отдадим академикам на растерзание, — Владимир притворно потер руки со зверским лицом. — Или сначала орден ему дашь?

— Вот злодеи, — неожиданно сердито сказала Антонина Валерьевна.

Семичастный обернулся к жене.

— Это мы-то?

— А кто же еще? — Она поправила ложечку на блюдце, будто разговор шел о чем-то совершенно будничном. — Человек один. Без семьи, без дома, без своего времени. А вы уже решили, кому его отдать: Комитету, академикам, в психушку или вообще…

— Тоня…

— Что «Тоня»? Хотите по-человечески — оформите инвалидность «по голове», пенсию нормальную, квартиру какую-нибудь. Пусть живет в Москве. А присмотреть за ним, если понадобится, большого труда не составит.

Семичастный хотел было отшутиться, но только хмыкнул и полез за сигаретами. Шелепин медленно отодвинул блюдце с недоеденным эклером.

В словах Антонины Валерьевны, при всей их бытовой простоте, неожиданно нашлось главное: Петра не надо ни ломать, ни прятать навечно. Его просто надо аккуратно куда-нибудь пристроить.

Шелепин помолчал и уже совсем другим тоном спросил:

— Володя, твои точно тут ничего не слушают?

— Проверю обязательно, — ответил председатель КГБ. — На всякий случай в кабинете и прихожей на первом этаже лучше не разговаривать. Хотя времени с прошлого раза прошло всего ничего, люди в отделе не менялись.

— Что делать со свердловским сотрудником и сестрой? — напомнила Антонина Валерьевна.

— Своего-то нельзя стрелять без вины, — неуклюже блеснул профессиональным юмором Семичастный. — Парень все правильно сделал. Такого можно поближе перевести, под надежного начальника. Пусть будет на виду. Старлей лишнего болтать не станет, эту дурь из них еще в училище выколачивают.

— А сестру? — спросила Вера Борисовна.

— С сестрой хуже. Угораздило ее засветиться в официальном расследовании из-за дохлой лошади. Ребята Музыкина сейчас там что-то оформляют. Оставлять в Н-Петровске нельзя, в Свердловске тоже нежелательно. Подписку взять можно, но…

— Но-но, поаккуратнее, — Антонина Валерьевна шутливо, но крепко пихнула мужа в бок. — Договаривай осторожнее, а то быстро на раскладушку в коридор переедешь.

— Но женщина она живая, — покорно поправился Семичастный. — Учительница, соседи, школа, подруги, разговоры. Ее не спрячешь бумажкой с подписью.

— Тогда, может, и ее сюда? — предложила Вера Борисовна. — Формально… да хоть невестой запишем. И Петру спокойнее, и ее не потеряем. Ни один шпион сюда не доберется, а контролировать их обоих будет проще.

Александр Николаевич хотел было возразить, но только махнул рукой и откинулся на спинку плетеного кресла.

— Вот сама с ней и будешь нянчиться. Это уже по твоей части.

— Буду, — спокойно согласилась Вера Борисовна. — Если надо.

Шелепин хотел было возразить, но… Простое, почти домашнее решение вдруг оказалось надежнее всех хитроумных комбинаций: Петр рядом, свидетельница рядом, Комитет в стороне, ЦК ничего не знает.

Прислуга? Охрана?

Шелепин едва не рассмеялся.

Да прислуга на иных дачах такое видела, что родственник из провинции и молодая женщина при нем сойдут за образец партийной скромности и добродетели. Он вспомнил даже не доклады — в доклады подобное никто и не подумал бы оформлять, — а обычные аппаратные сплетни после банкетов, охот и «рабочих выездов».

Нет, об этом можно не беспокоиться. Такую чепуху даже иностранные разведки слушать не станут, не то что прачки и кухарки с соседних госдач.

Значит, до осени.

Тихо, без бумаг, без лишних глаз. Вытянуть из Петра главное, проверить, сопоставить, подготовить людей и ходы. А потом уже решать, кому и сколько будущего можно показать.

Шелепин взял чашку и впервые за утро почти успокоился. Именно так все и должно было выглядеть: чай, пирожные, жены, ленивый разговор после встречи старых друзей. Чем обыденнее, тем надежнее. Поздний завтрак на государственной даче — и ничего более.

Но теперь на белой скатерти перед ним проступали контуры будущего мира: огромного, страшного, испещренного разломами, стрелками, фамилиями и датами.

Не как приговор, а как рабочий документ.

[1] Юмжагийн Цэдэнбал — первый секретарь ЦК Монгольской народно-революционной партии и председатель Совета министров МНР. Его жена — Анастасия Ивановна Филатова. Цэдэнбал устранил нескольких влиятельных соперников, проводил индустриализацию Монголии с опорой на помощь СССР, а в начале 1960-х годов распорядился выслать из страны китайских граждан.

[2] Президиум ЦК КПСС — название высшего руководящего органа партии в 1952–1966 годах. При Сталине и после XXIII съезда КПСС в апреле 1966 года тот же орган назывался Политбюро ЦК.

[3] Николай Романович Миронов — заведующий Отделом административных органов ЦК КПСС по союзным республикам, курировавшим органы государственной безопасности, внутренних дел, вооружённые силы, прокуратуру и суд. Участвовал в подготовке смещения Н. С. Хрущёва. Погиб 19 октября 1964 года в авиакатастрофе под Белградом вместе с маршалом С. С. Бирюзовым.

[4] Владимир Александрович Ванин — инструктор ЦК ВЛКСМ. В 1956 году по поручению первого секретаря ЦК ВЛКСМ А. Н. Шелепина проверял в Краснодоне обстоятельства деятельности подпольной организации «Молодая гвардия».

[5] Александр Александрович Фадеев застрелился 13 мая 1956 года. В официальном некрологе сообщалось, что причиной самоубийства стала депрессия, вызванная очередным приступом многолетнего алкоголизма.

[6] Обстоятельства деятельности «Молодой гвардии» неоднократно расследовались после войны, в том числе в 1956, 1959–1960 и 1991 годах. Виктор Третьякевич был посмертно реабилитирован и ныне признаётся одним из руководителей и фактическим комиссаром организации. Экспертиза 1991 года установила, что первоначальные подписи на части временных комсомольских удостоверений были стёрты и заменены подписью Олега Кошевого.

[7] ИФЛИ — Московский институт философии, литературы и истории имени Н. Г. Чернышевского. Существовал в 1931–1941 годах и отличался необычно свободной для своего времени интеллектуальной атмосферой

[8] Вадим Валентинович Загладин — в 1965 году консультант Международного отдела ЦК КПСС по связям с коммунистическими партиями капиталистических стран. С 1967 года — заместитель, позднее первый заместитель заведующего Международным отделом.

[9] После смерти И. В. Сталина и до XXIII съезда КПСС в апреле 1966 года должность руководителя партии называлась «Первый секретарь ЦК КПСС». Название «Генеральный секретарь» в этот период официально не использовалось.

[10] Николай Александрович Михайлов — первый секретарь Московского обкома КПСС в 1953–1954 годах; в 1952–1953 годах — член Президиума и секретарь ЦК КПСС. Георгий Максимилианович Маленков — председатель Совета Министров СССР в 1953–1955 годах, первоначально наиболее влиятельная фигура в коллективном руководстве, сложившемся после смерти Сталина. В 1957 году вместе с В. М. Молотовым и Л. М. Кагановичем участвовал в неудачной попытке сместить Н. С. Хрущёва.

[11] Референт по статусу приблизительно соответствует завотдела ЦК КПСС.

[12] Владимир Ефимович Семичастный, прежде не имевший военного звания, 10 декабря 1964 года получил звание генерал-полковника.

[13] Александр Николаевич Шелепин занимал пост председателя КГБ при Совете Министров СССР в 1958–1961 годах.

Уже четвертый день мы безвылазно сидели в Н-Петровске. Музыкин как умотал — наверняка докладывать, — так и не вернулся. Понятное дело: вожди решают, им спешка невместна. Знать бы еще, какие именно вожди… Хотя какая теперь разница? Ставки поздно менять.

Анатолий с утра убегал на «охрану провала» — так он в шутку называл место моего попадания. Возвращался только под вечер: пропахший соляркой, папиросным дымом, грязный и страшно уставший. Материл тупость стройбатовских сержантов, их патологическую неспособность делать хоть что-нибудь без пинков и водки. Похоже, там он одновременно работал прорабом, начальником, экспертом и нянькой для пары десятков здоровых лбов.

Нам с Катей оставалось смотреть фильмы и слушать музыку. Рассказы о будущем продолжались, но политику и современные события мы старались больше не трогать. Зато про технику, быт, а главное — моду две тысячи десятого меня буквально выворачивали наизнанку. На сладкое шли истории о странах, где мне довелось побывать, и анекдоты, которые в шестьдесят пятом еще только ждали своего часа.

К рассказам о компьютерах Анатолий с Катей относились без особого восторга. Им просто не на что было опереться. Интернет, электронная почта, мобильные телефоны, видеосвязь — все это существовало для них примерно так же, как для меня телепатия. Слова понятны, представить невозможно. Я честно пытался нарисовать красивую картинку, но мысленно потрогать ее они не могли.

Совсем другое дело — автомобиль. От общения с RAVчиком Анатолий откровенно млел. Даже не поленился натаскать из колодца лишних ведер воды и собственноручно вымыл машину до блеска. Под моим руководством научился заводить двигатель и даже понемногу ездить по крытому двору. После «Трумэна» — ЗИЛ-157, на котором он учился водить, — автоматическая коробка передач и гидроусилитель казались настоящим волшебством.

Одно плохо — в присутствии брата Екатерина снова стала строгой и недоступной. Повесила в проеме, ведущем в «кроватный» отсек, здоровенную занавеску и большую часть времени проводила за ней. На мои подначки не отвечала, только сердито смотрела и смешно надувала губы. Словно снова спряталась в свою жесткую скорлупу — ту самую, комсомольскую.

От скуки я попытался составить план помощи предкам в области науки и техники. Исписал несколько листов, нарисовал схемы… Получилась полнейшая лажа. В собственных знаниях обнаружились такие дыры, что первоначальный оптимизм быстро сдулся, и теперь я старался сидеть тихо, не высовываясь. Похоже, меня будут бить за бесполезность.

Все мои записи Анатолий без разговоров отправлял в печь. Особого смысла в этом не было: на фоне ноутбука, автомобиля и смартфона несколько листков бумаги уже ничего не меняли. Но приказ Петра Степановича обсуждению не подлежал. Музыкин, кстати, даже магнитофонные ленты с собой не увез — собственноручно бросил их в огонь.

Спокойнее мне от этого не стало.

Катя о будущем старалась вовсе не думать. Анатолий — наоборот. Он прекрасно понимал: такая история может закончиться не орденами, а чем-нибудь куда менее приятным. Но выбора у нас уже не осталось. Где-то наверху решалась наша судьба, а нам оставалось только ждать.

Наконец, после очередного похода на почту, где «обитал» междугородный телефон, Анатолий повеселел. Полковник наконец-то вернулся из Москвы в Свердловск и обнадежил словами: «Решение принято, буду завтра».

Как раз вовремя. Бешеная работа по заметанию следов «провала» успешно завершилась, и Анатолия прямо распирало от желания похвастаться.

— Красота получилась, — сообщил он, стягивая сапоги прямо у порога. — Писал бы отчет — сам себе бы поверил.

Отчета, разумеется, при нашей секретности быть не могло. Только личный доклад. Но в пересказе Анатолия картина выходила почти художественная.

Провалившийся из будущего асфальт и щебень стройбатовцы растащили по грязи дороги. Яму «от метеорита» вырыли, изучили приглашенным из Н-Петровского техникума «экспертом» и благополучно зарыли обратно. Акт о полном отсутствии инопланетных объектов составили и подписали. Солдатикам сделали устное внушение не болтать про спутник, которое они, конечно, нарушат при первой же возможности.

Наказывать их за это никто не собирался. Листья прячут в лесу. Пусть рассказывают всем и каждому правду про свои трудовые подвиги и добросовестно, по-свидетельски, врут про удивительные находки ученых, сделанные «вот прямо на моих глазах».

А если какой-нибудь бульдозерист вдруг вспомнит идеальный срез трассы, ему только посоветуют пить меньше, а закусывать больше.

Милиции до происходящего дела не было. Пара местных, все на свете проспавших гебешников еще недельку побегает друг за другом, запишет в стукачи очередной десяток местных алкашей и с чувством выполненного долга займется действительно важными делами.

На этом суета закончится.

Ну а нам оставалось ждать Музыкина и как-то доживать очередной вечер.

Вездесущую и здорово надоевшую картошку я на сей раз приготовил как «дофин по-советски»: залил не сливками, а молоком — натуральным и густым, а аппетитную корочку, за неимением нормального твердого сыра, соорудил из плавленых сырков «Дружба». Кстати, на вкус они оказались совсем неплохи.

С запеканием в русской печи вышел облом: топить эту махину летом никто не собирался. Пришлось готовить «под крышкой». Лажа, конечно, а не кулинария, но если альтернатива — картофель в мундире и соль отдельно, заходит прекрасно.

Только накрыли — к воротам подкатила знакомая «Победа». Пришлось добавлять тарелку и вилку для Музыкина. Хорошо хоть готовил с запасом.

Увидев стол, Петр Степанович начал с шутки:

— Ну, Катерина Васильевна, выстроила ребят. По струнке ходят. Переходи из школы к нам, в КГБ!

— После моего седьмого «Б» ваши лейтенанты — просто лапочки, — отшутилась девушка.

За столом полковник про дела не заговорил. Ругал погоду, хвалил картошку, добродушно посмеивался над Катиным смущением. Прямо не начальник, а добрый дядюшка, заглянувший к родне на обед.

Потом увел Анатолия «покурить» и только минут через двадцать, основательно вымотав мне нервы, приступил к оглашению приговора.

— Петр… собирай технику. Поедем в Москву. Решение принято на самом верху.

— Кем именно? — не удержался я от вопроса.

Музыкин ответил не сразу. Сначала посмотрел на меня, потом на Катю.

— В Москве вас ждет Владимир Ефимович Семичастный, председатель Комитета.

— Один? Лично? — все же попробовал уточнить я.

— Завтра сам увидишь, — недовольно сжал губы полковник.

Чего я ожидал? Шестерни уже пришли в движение. Их не остановят ради объяснений песчинке, случайно попавшей между зубцами. Не факт, что сам полковник знает, что будет потом.

— Екатерина, тебе самая сложная задача, — бодро продолжил Петр Степанович. — Считай себя мобилизованной.

— Это как⁈ — перебила полковника Катя.

— Дослушай. Поедешь с Петром. Формально — как его невеста. — Музыкин замялся, но все же продолжил, словно извиняясь: — Оставлять тебя здесь никак нельзя, сама понимаешь.

Катя посмотрела на брата, потом на меня. Лицо у нее стало совсем спокойным — тем самым неприятным спокойствием, за которым обычно прячут отчаянный испуг.

— Надо так надо, — сказала она наконец.

За прошедшие дни я натурально извел себя разными вариантами Катиного будущего. Начиная от простого: «оставят в покое, пусть дальше учительствует в школе, все равно никто не поверит рассказам» — и заканчивая страшным: «тихо пристрелят вместе с братом». А вот роль невесты мне и в голову никак не приходила.

Зачем Семичастному Катя? Для маскировки? Смешно. До Москвы нас и так довезут, хоть в багажнике.

Оставалось другое, куда более мерзкое объяснение: девушку сразу превращали в поводок. Не железный, не заметный со стороны — тем и хуже. Дернусь — ударят по Кате. Побегу — напомнят, что она видела лишнее и с подводной лодки «СССР» уже никуда не денется.

Иезуиты бы одобрили.

И самое противное — глубоко в душе я был чертовски доволен, что она поедет вместе со мной.

Тем временем Музыкин продолжил раздачу слонов:

— Ты, Анатолий, большой молодец, далеко пойдешь. Все сделал правильно. Осталось малое — убрать машину с прохода. Не ровен час, кого в гости занесет. Надо затолкать ее в сарай. Я посмотрел: если выпилить несколько бревен, втроем справимся.

— Мне тоже в Москву? — решился на вопрос Анатолий.

— Нет, — отрезал полковник. — Оставлять такое без охраны никак нельзя. Придется тебе тут пожить какое-то время. — Он заметил расстроенную гримасу старшего лейтенанта и добавил: — Да не расстраивайся. Приказ о твоей четвертой звездочке, скорее всего, уже подписан.

— Есть, — обрадованно вытянулся Анатолий.

Ближе к вечеру он притащил совершенно новую, но до неприличия тупую двуручную пилу. Сарай был сложен «в столбах»: толстые плахи держались в пазах между стойками, так что мы сравнительно просто разобрали одну из стен без риска обрушить всю конструкцию.

Запихав машину в импровизированный гараж, мы снова собрали стену и основательно укрепили ее полусотней гвоздей. После чего с чистой совестью завалились спать.

Собрались поутру быстро. У меня — сумка с техникой да белье, которое Анатолий дал на смену. У Кати — пара фанерных чемоданов. Водитель подогнал видавшую виды «Победу», Петр Степанович сел впереди. Мы с Катей забрались на заднее сиденье.

Почему-то я предполагал, что оперативный автомобиль областного главы КГБ должен быть побитым и незаметным только снаружи. Под капотом ожидался если не спортивный, то хотя бы форсированный мотор; у колес — отстроенная усиленная подвеска; внутри — дорогая отделка и комфортные диваны.

Реальность слегка напугала. «Победа» непрерывно кашляла двигателем, с натужным воем преодолевала вполне умеренные подъемы, задорно хрустела шестернями коробки передач и жалобно скрипела подвеской на каждой ямке.

Неужели целый полковник КГБ настолько ограничен в ресурсах? Способен ли его начальник защитить себя, меня… и Катю?

Нужна ли мне вообще такая слабая «крыша»?

Может, дернуть здоровенную хромированную ручку на себя и вверх, навалиться на дверцу — благо перед иными лужами водитель «Победы» снижал скорость почти до пешеходной, — подхватить сумку с техникой и рвануть в кусты?

Полковник не догонит: сноровка уже не та. Оружия при нем я не заметил. Хотя, наверное, есть табельный «Макаров», но пока он вытащит ствол из-под плаща и пиджака, тридцать-сорок метров я успею выиграть. Попасть на таком расстоянии можно разве что случайно.

Жаль, посольства США или Британии в Свердловске не предусмотрено…

Патриотизм… сложное чувство. Естественно любить родителей и места, где прошло детство. Но сколько моих друзей и знакомых жили где хотели: в Остине, Копенгагене, Тель-Авиве, Никосии, Берлине, Риге, Бейруте. Не особо комплексовали по поводу давно оставленной Родины и рассуждали предельно просто: нечего цепляться за родную избу, если есть дом получше.

Раньше я не пытался решить, правы они или нет. Нужды не было. Теперь же все эти люди, связи и привычные мысли остались за гранью, в параллельном измерении. Мир шестьдесят пятого года для меня чужой целиком: и советские идеалы, и американские, и вся их бессмысленная борьба за единственно правильный образ жизни.

Вот только люди, встретившиеся мне в Советском Союзе, оказались на удивление нормальными. Даже полковник КГБ — несмотря на принадлежность к свобододушительному ведомству — был вполне понятным и правильным мужиком. Он чем-то напоминал отца времен моего раннего детства: тот тоже ходил на службу в форме и думал, что защищает свое государство. Потом страна предала его с особым цинизмом и превратилась в место, где удобно зарабатывать.

С Анатолием у меня сложились прекрасные отношения, почти дружба. Тем более — Катя. Она просто не поймет побега, а мне, что греха таить, не хотелось выглядеть в ее глазах убогим предателем.

И пусть она толком не умеет готовить.

Нельзя сказать, что в двадцать первом веке я был обделен женским вниманием. Приличные габариты, нестрашная морда лица, подвешенный язык и материальный достаток делали свое дело. Но всерьез как-то не складывалось.

А тут… я даже успел поиздеваться над собой: не пацан уже, а все равно попался на самый примитивный импринтинг в процессе трансвременных коллизий — чужой мир, заброшенная в лес машина, один кусок хлеба и несчастная банка молока, которую мы передавали друг другу.

Шутить легко, но так просто плюнуть на этих людей я уже не могу. Они мне поверили. Мы вместе ели, пили, спали… нет, спали все же раздельно. Но все равно: неблагодарной скотиной я никогда не был и быть не собираюсь.

К аэропорту Кольцово приехали уже в сгущающихся сумерках. Дорога, занимавшая в две тысячи десятом году три часа, здесь потребовала все шесть. Хотя вроде и асфальт по качеству почти не отличался, и останавливались всего три раза: размяться, долить воды в радиатор, заправиться, проверить уровень масла. Все же низкий класс машины сказался не лучшим образом.

К концу пути полковник начал всерьез подгонять шофера. И не зря: на Ту-104 едва успели, к посадке почти бежали. Хорошо хоть аэропорт Кольцово в шестьдесят пятом оказался маленьким: один почти игрушечный домик с колоннами и высоким шпилем. Подъехать можно было к самому крыльцу — без хитрых шлагбаумов, парковочных лабиринтов и долгой рулежки по бесконечным размеченным полосам.

Обошлось без размахивания красными корочками: в страшном СССР на внутренний рейс не требовали паспорт. Никаких рамок металлоискателей, конвейеров для просвечивания сумок и прочих радостей двадцать первого века. В самолет — как в автобус: быстро и без затей. Люди шлепали к борту прямо через аэродромную стоянку, обходя огромный топливозаправщик на базе военного КРАЗа. Трап напоминал двухмаршевую лестницу и подкатывали его к самолету вручную.

Странное ощущение. «Время меньшей свободы, но большей независимости» — эта фраза, сказанная о Франции времен королей, прекрасно подходила к данной ситуации.

Сам полет не порадовал. Вида из иллюминатора почти никакого: крыло и длинная мотогондола съедали полмира. Низкий, давящий цилиндр потолка, нелепые круглые плафоны освещения по центру. Вместо полки для вещей — открытая сетка. Сиденья стояли по пять в ряд: тесновато, но терпимо.

Зато стюардессы оказались на удивление симпатичными — не то что вечно недовольные старушки с «Люфтганзы» или «Райнэир». Привычно раздавали леденцы и кормили вкусным ужином с котлетой. Даже в добавке не отказали. Вроде мелочь, но после путешествия из Н-Петровска в Свердловск хотелось не есть, а прямо-таки жрать.

Трясло в полете страшно. При снижении начались какие-то рывки, потом — жестковатое касание и долгий пробег. Я уже решил, что быть аварии, но ближе к концу полосы самолет нехило дернуло, и мы остановились. Судя по реакции пассажиров, все прошло штатно и спокойно. Каково же было мое удивление, когда при выходе позади самолета я увидел техников, скатывающих здоровенный тормозной парашют[1]!

Пассажиры растекались по залу, кто к выдаче багажа, кто к телефонным будкам, кто сразу к выходу под широкий козырек новехонького Домодедовского аэровокзала.

Петр Степанович наружу не пошел.

— За мной, — коротко распорядился он.

Я машинально оглянулся на стеклянные двери. За ними начиналась Москва. Но вместо выхода мы миновали кассы и свернули в лабиринт служебных коридоров. Происходящее нравилось мне все меньше и меньше.

У одной из дверей, за канцелярским столом, скучал сержант милиции.

— По какому вопросу? — лениво поднялся он нам навстречу.

— Дежурный у себя? — спросил Музыкин.

— Граждане, сюда… — начал сержант, но полковник уже раскрыл удостоверение.

Движение вышло коротким и до обидного красивым. Корочка в руке распахнулась как пасть гадюки. Видимо, у них норматив, с баллами за скорость и артистизм.

— Так точно, — вытянулся сержант.

Он неуклюже развернулся на пятке и опрометью метнулся к одной из дверей.

Не прошло и десятка секунд, как сержант вернулся. Следом семенил круглый капитан в расстегнутом кителе, на ходу пытаясь застегнуть верхнюю пуговицу.

Тот посмотрел на нас с Катей, потом на Музыкина… Полковник снова открыл корочку.

— Капитан, не в службу, — Петр Степанович даже не стал здороваться. — Нужно поговорить с людьми без лишних ушей. Минут на десять.

— Конечно, товарищ полковник, — сразу засуетился тот. — Прошу, мой кабинет свободен.

Он проводил нас в свою небольшую, до неприличия прокуренную комнату и торопливо сгреб со стола все самое секретное: фуражку, пачку «Беломора» и недоеденный бутерброд.

Я огляделся. Грязное окно, забранное решеткой. Два стола, поставленные буквой «Т». Пара телефонов. И, конечно, все вокруг — шкафы, подоконник и даже некоторые стулья — было завалено разнокалиберными папками с бумагами.

— Присаживайтесь, — кивнул нам с Катей Музыкин.

Сам плюхнулся на место хозяина — в дерматиновое кресло, много раз прожженное папиросами.

Мне и без того было неуютно, а теперь стало по-настоящему страшно. А вдруг он вообще играет в свою игру? И хорошо, если противник — какая-нибудь чужая разведка. Хуже, если все крутится вокруг партийных разборок, в которых я не понимаю вообще ничего.

Похоже, лицо сказало все раньше, чем я успел открыть рот.

— Не удивляйтесь, — впервые за все время по-настоящему улыбнулся Петр Степанович. — Честно говоря… я рад.

Еще бы понять, чему!

Он протянул плотный, запечатанный сургучом конверт.

— Это тебе… и Екатерине. Лично от Владимира Ефимовича. Вскроешь здесь, при мне.

Я принял конверт, повертел его в руках.

— Давай не затягивай, — поторопил меня он.

Ломать печать я на всякий случай не стал — просто надорвал край. Внутри оказался небольшой листок подозрительно тонкой бумаги, исписанный едва разборчивым почерком. Развернул его так, чтобы и Кате было видно.

'Петр.

Далее действовать строго по легенде.

Ты — Петр Юрьевич Воронов, усыновленный сын Леонида Николаевича Шелепина[2], пропавшего без вести в 1943 году. Воспитывался отчимом. Он работал в длительных заграничных командировках. Особенностей советского быта не знаешь.

Екатерина Васильевна — твоя невеста.

На любые вопросы отвечать кратко. Подробностей не сообщать. Инициативы не проявлять.

Записку уничтожить немедленно.

В. С.'

Я поднял глаза.

Музыкин, убедившись, что мы дочитали, молча подтолкнул ко мне по столу полную затушенных папирос пепельницу и зажигалку.

Бумага сгорела мгновенной вспышкой, стоило только поднести ее к огню.

Никаких подписок кровью под многостраничными документами, никаких пугающих грифов «Совершенно секретно», никаких угроз уголовной ответственности. Вместо этого — листок, пепельница и зажигалка. Вот он, настоящий уровень «перед прочтением сжечь». Совсем не тот, что любят придумывать авторы детективов.

Петр Степанович аккуратно перемешал пепел окурком, поднялся и застегнул плащ.

— Пойдемте, — сказал он. — Неудобно уже. Капитан кабинет уступил.

Я тоже поднялся. Катя молча встала рядом. Грязная пепельница осталась на столе.

Вот и все.

Петра из две тысячи десятого года больше нет.

[1] Реверс тяги и интерцепторы на этом самолете отсутствовали. Применение тормозного парашюта предусматривалось штатно, однако в Домодедове к нему прибегали редко — длина взлетно-посадочной полосы позволяла обходиться колесными тормозами.

[2] Леонид Шелепин пропал без вести в 1943 году. Место его гибели и захоронения установить не удалось. Александр Николаевич, уже став крупным государственным деятелем, пытался разыскать могилу брата, но безуспешно.

Из терминала аэропорта под широкий козырек Домодедовского аэровокзала шагал уже новоиспеченный племянник одного из первых лиц страны — Петр Юрьевич Воронов. Катя шла рядом молча. Судя по всему, ее новая роль впечатлила не меньше моей.

Нас уже ожидал молодой человек спортивного сложения и настолько неприметной внешности, что профессию можно было не уточнять.

— Товарищ Музыкин? — приветствовал он нашего спутника, неуклюже вытянувшись по стойке «смирно» в штатском костюме. — Лейтенант Смирнов, вас просили встретить.

— Можно документы? — полковник не напрягся, похоже, момент штатный.

— Пожалуйста.

— Забирайте молодых людей, — улыбнулся Петр Степанович, внимательно изучив документ. Было видно, что он рад успешному завершению миссии. — Удачи!

— Прошу в машину! — произнес встречающий строгим голосом.

Спасибо Комитету… Хоть в Москве меня встретила не «Победа», а нормальная черная «Волга». Все-таки столица.

Товарищ Смирнов предупредительно распахнул заднюю дверь и дождался, пока мы с Катей устроимся на сиденье. Лишь после этого аккуратно прикрыл ее и занял место рядом с водителем.

Через несколько минут, выбравшись на трассу, он полуобернулся:

— Я начальник охраны товарища Шелепина. Петр, правильно?

— Да.

— Мы едем на дачу Александра Николаевича.

Сообщил — и снова отвернулся. В машине снова повисла тишина.

Чем дольше я прокручивал в голове новую легенду, тем больше она мне нравилась. Мутная ровно настолько, чтобы приличный человек не лез с расспросами, но достаточно удобная, чтобы списать на нее любой мой идиотизм — от незнания цен до попытки заказать в столовой капучино.

Но главное: мы с Катей связались с «комсомольцами». К добру или худу — пока непонятно. Хотя… врага сыном брата не назовут. Да и едем мы, судя по всему, совсем не на Лубянку.

До загородной усадьбы, которая и была местом назначения, добрались уже совсем в темноте. Не хрущеба, конечно, но и не сказать, что богато. Скромный такой коттеджик — тысячи на полторы квадратов.

Смирнов провел нас внутрь и без лишних слов «сдал» здоровенной суровой тетке в белой кофте и темно-коричневом сарафане. Домоправительница — это читалось с первого взгляда. Она провела нас через скромно обставленный холл в левое крыло дома и лениво поинтересовалась, одну или две комнаты выделить. Получив вполне ожидаемый ответ Кати, величаво махнула рукой:

— Располагайтесь.

После чего удалилась, покачивая плечами. Бедра для подобных маневров были уже тяжеловаты.

Настоящее счастье — это горячая вода и канализация. Даже без электричества жить с ними куда проще. А уж если кто-нибудь снова начнет рассказывать о жизненной необходимости телевизора или Интернета — даже слушать не стану. За последнюю неделю я успел расставить приоритеты.

Поэтому первым делом по-человечески вымылся под душем каким-то розовым импортным мылом. С удовольствием покрутил краны производства капиталистической Финляндии, привычно застирал боксеры с носками и только после этого почувствовал себя человеком.

Жизнь-то налаживается! Дополз до подозрительно скромной для дома таких размеров двуспальной кровати и отрубился.

Утро наступило ближе к обеду. Тяжелые портьеры были задернуты, и яркое солнце едва-едва пробивалось сквозь их плотную ткань. Под бок упиралась пружина уродского матраса — далекого и не самого породистого предка «икеевского» латекса.

Скудная обстановка, дешевая на вид белая тумба, одежный шкаф «как в мотеле» и жалкая спинка кровати резко контрастировали с отделкой комнаты. Шикарный наборный паркет, сходящийся узором к центральному «узлу», золотистые с серым рисунком обои на тканевой основе, высокий потолок — метра четыре — с лепниной по периметру и вокруг люстры. Сама люстра — семирожковая, с хрустальными плафонами в виде цветов.

Оделся, проведал «белого друга». На полочке под зеркалом, кроме прочего, нашлась коробочка с новой зубной щеткой из натуральной щетины и тюбик болгарского «Поморина». После процедур спустился в холл.

Теперь широкие застекленные двери, ведущие в глубь дома, были призывно распахнуты, а изнутри доносился тонкий вкусный запах — совсем как в хорошем отеле.

Столовая впечатляла. Высокий застекленный зал с двойным светом, тихая классическая музыка, огромная люстра, подвешенная почти по-театральному. Светло-бежевые обои с мелким рисунком-рубчиком — того же качества, что и в спальне. Один длинный стол, поставленный буквой «Т». Ни приборов, ни тарелок — только жесткая от крахмала скатерть с вышивкой по краю. Стулья, как ни странно, самые обычные — без подушек, с легкой гнутой спинкой и изящными, чуть растопыренными ножками. В углу — что-то вроде небольшой барной стойки: бутылки, вазы с фруктами и сладостями, рюмки. Рядом — занавеска, из-за которой доносилось деловитое шевеление кухни.

Я присел за стол. На звук отодвигаемого стула из-за занавески выпорхнула официантка — крупная розовощекая девушка в наряде, повторявшем одежду вчерашней домоуправительницы, но дополненном большим белым фартуком и кокошником. И то и другое было отделано неброскими кружевами.

— Будете кушать?

— Да, хотелось бы. А что есть?

— Вы заказывайте. Повар разберется.

— Ну, если так… — я машинально попробовал вспомнить, что обычно подавали по утрам в приличных пятизвездочных отелях. — Пожалуйста, яйца Бенедикт на английском маффине, к ним пару ломтиков слабосоленой семги. Еще пару сэндвичей с мягким сыром, зеленью и огурцом. Хлеб — слегка поджаренный.

Тут я вспомнил собственные рассуждения по дороге.

— И… капучино.

Официантка подняла на меня расширившиеся глаза.

— Ка-а-пучино?

— Кофе, — пояснил я, улыбаясь своим мыслям. — Тогда просто черный. Со сливками. И еще… стакан свежевыжатого апельсинового сока, пожалуйста.

Хотели родственника, выросшего за границей? Ну так терпите.

Девушка убежала и уже через пару минут вернулась с приборами, салфеткой, кофе и поваром — предельно серьезным мужчиной в белом накрахмаленном колпаке.

— Повторите, пожалуйста.

Я повторил.

Повар не возмутился, не предложил заменить все это яичницей с бутербродом и не покрутил пальцем у виска. Лишь аккуратно записал заказ, коротко кивнул и исчез за занавеской.

Не прошло и четверти часа, как передо мной появились вполне приличные сэндвичи, а еще чуть позже — неожиданно похожие на настоящие яйца Бенедикт и свежевыжатый апельсиновый сок.

Едва успел нацелить вилку на ломтики припущенной семги, как в столовую «робко ворвалась» Катя. То есть радостно вбежала, увидела меня — и тут же резко затормозила, ошеломленная обстановкой.

Дело понятное. Это у меня за спиной родительский коттедж, зарубежные отели и прочие буржуйские излишества. Да и то держусь в основном на наглости и пофигизме. А каково ей? Вчера еще — бревенчатая хибара, картошка с молоком. Сегодня — дача одного из первых лиц государства.

Впрочем, к хорошему люди привыкают быстро. Нынешние вожди тоже ведь не во дворцах родились.

— А мне поесть можно? — Катя голодными глазами уставилась не столько на меня, сколько на мой завтрак.

— Не сомневаюсь. Погоди… а ты давно встала?

— Часа три уже…

— И до сих пор не завтракала⁈

— Нет… Мне предлагали, но как-то неудобно…

— Пока дают — надо брать, — наставительно сообщил я и плотоядно подмигнул незаметно подошедшей официантке.

— Что будете кушать? — чуть улыбнувшись, спросила та.

— Давайте киш Лорен…

Я представил повторный выход повара, очередную лекцию про неизвестные блюда и голодную девушку, терпеливо ожидающую результатов кулинарного эксперимента.

— Стоп. Киш не надо. Сделайте, пожалуйста, греческий салат с брынзой — лучше овечьей — и темными подвяленными маслинами. Холодный говяжий язык с тушеной стручковой фасолью и кукурузой. И большую сладкую булку с мороженым и вареньем. К этому — чай. Индийский, черный. С лимоном.

На этот раз заминки не случилось. Повар оказался реально хорош.

Девушка только хлопала ресницами, глядя на расставленное по столу изобилие. Но тушеваться не стала. Уже через минуту уверенно орудовала ножом и вилкой.

От вкусной еды я расслабился настолько, что машинально выдал официантке привычное:

— Thanks.

Ступора это не вызвало, но не сомневаюсь: ее очередной доклад начальству стал чуточку интереснее.

После завтрака мы отправились гулять. Шагах в тридцати за нами, не особо скрываясь, держалась пара охранников — спортивных короткостриженых ребят в одинаковых черных ботинках. Их вообще на территории хватало, просто в доме они старательно изображали невидимок.

Мы неторопливо прошлись по дорожкам парка, спустились к реке и заняли беседку. Для охраны неподалеку предусмотрели отдельную скамейку — метрах в пятидесяти, под деревьями. Понятно — служивых надо беречь, но держать от себя лучше подальше.

Екатерина почти сразу засыпала меня вопросами.

— Где мы?

— На загородной госдаче Александра Николаевича Шелепина. Входит в ЦК… В общем, должностей у него столько, что проще сказать: один из первых людей в СССР.

— Хорошо… тут, — тихо сказала Катя, с трудом подбирая слова.

— Никита Сергеевич обещал построить коммунизм?

— Хрущев? Да, но…

— Так вот его и построили. Только, как видишь, не для всех.

Катя еще раз медленно оглядела парк, дом и прогуливавшихся неподалеку охранников.

— А откуда ты такие названия еды знаешь?

— В моем времени не бедствовал. Отец создал небольшой, но успешный бизнес. У меня тоже своя крохотная фирма. Капиталист-эксплуататор, по вашей терминологии. Вымирающий класс. Даже брюхо начало вырисовываться, как на плакатах, — я похлопал по своему заметно похудевшему на картофельной диете, но все еще вполне солидному животу.

— Ты в таком же доме живешь? С прислугой?

— Нет, конечно! — засмеялся я. — Такое у нас — уровень владельцев солидного бизнеса. Ну, или крупных региональных чиновников. Прокурора области, например. Или мэра большого города. Губернатор, думаю, живет еще пороскошнее.

Я огляделся по сторонам.

— Хотя… по меркам столичных депутатов Госдумы и олигархов этот домик уже стремноват. Думаю, где-нибудь в двухтысячных какой-нить Абрамович купил этот участок, снес здешнюю халупу и построил нормальный небольшой дворец.

— Ну а ты?

— Квартира обычная, в Екатеринбурге. Двушка в ипотеке, на шестьдесят пять квадратов. Дом новый, парковка своя.

— В ипотеке? — Катя озадаченно нахмурилась. — Это как?

— Кредит под залог самой квартиры. У меня на десять лет. Но многие и на двадцать берут, и на тридцать.

— Под залог… собственной квартиры?

— Ну да.

— А если денег не станет?

— Заберут.

— А сложно платить?

Прямо что ни вопрос, то шедевр. Не дорого — сложно. И ведь не поспоришь — правильно сформулировала.

— Вообще прилично, — признался я, чуть подумав. — Если зарплатами мерить — где-то треть выходит.

— Странно… — Катя снова задумалась. — Ты же говорил, что денег хватает. Две машины, по заграницам все время ездишь…

— О! Понял, — хлопнул я себя по лбу. — Это у вас жилье почти бесплатно дают, а машины — роскошь. У нас наоборот. Машину купить легко, а квартира дорогая.

— Это у вас там перекос! — Катя сердито надула губки. — Толику два года назад однокомнатную дали, как ребенок родился. Совершенно бесплатно, между прочим!

— Ну вот! А у нас за такую квартиру придется отдать две-три новые машины. А если такое старье, как ты видела у меня, — то все десять.

Несколько минут разговор не клеился. Вот как тут сравнить два мира? И… а зачем?

— Знаешь, — начал я уже даже не для Кати, а скорее для самого себя. — Деньги и всякие ценности не с Марса падают. Все, что есть, — не только в СССР, а вообще в любой стране, — кто-то сначала должен сделать. Самые обычные люди, — поправился я. — А вот как потом поделить…

Я кивнул в сторону огромного дома.

— … это уже совсем другая история.

Катя тоже посмотрела на дачу.

— Но ты сам говорил, у ваших богачей дворцы…

— Если бы только дворцы…

Я на несколько секунд задумался.

— А ведь странно. По меркам моего времени Александр Николаевич живет очень скромно для человека такого уровня. Ни тебе поместья с виноградником, ни яхты размером с крейсер, ни личного авиалайнера. Но почему-то от этого у тебя не появился холодильник, а у Анатолия — машина.

— Так война же была! — искренне удивилась Катя. — Столько всего разрушили. Города, заводы, дороги… Все заново строить пришлось.

Она на секунду задумалась.

— Потом людям квартиры понадобились…

— Возможно, — не стал спорить я. — Квартиры, госдачи… Все вроде бесплатно. Но бесплатное почему-то всегда оказывается самым дорогим.

— Как думаешь, долго мы тут жить будем? — неожиданно перевела разговор девушка. — Платить за еду не заставят?

— Платить?..

Я невольно откинулся на спинку скамьи.

— Черт… Только сейчас дошло. Мы же сами сейчас пользуемся всем этим бесплатно. Деньгами не заплатим ни копейки. Но цена этого гостеприимства, боюсь, окажется очень высокой.

— Что ты имеешь в виду? — Катя внимательно посмотрела мне в глаза.

— Все теперь в руках товарища Шелепина, — я невольно поежился. — Вплоть до наших жизней.

— А милиция тогда зачем? Законы?

Я невесело усмехнулся.

— Катя… милиция ловит воров. А мы, боюсь, совсем по другому ведомству проходим. Все очень серьезно, — я невольно понизил голос почти до шепота. — Люди, которые принимают решения на таком уровне… Они живут по другим правилам. Если хозяин дачи решит, что нас никогда не существовало, — так и будет.

— Как⁈ — девушка побледнела. — И что делать?

— Прямо сейчас — ничего. Если бы нас хотели убрать, сюда бы не привезли.

— Толик! И Петр Степанович! Они же все видели!

— Не так громко, — я машинально покосился на охранников. — Анатолий — офицер КГБ. Если ему прикажут забыть о нас, он забудет. Так у него хотя бы останется шанс.

— А Петр Степанович?

— Его работа уже закончилась. Помнишь письмо?

Катя кивнула.

— Он убедился, что мы прочитали записку и сожгли ее. Все. Теперь он не знает, кто нас встретил, куда повезли и что с нами будет дальше. Если завтра случайно увидит меня или тебя на улице — пройдет мимо и не узнает. И правильно сделает.

— Неужели это правда?

— Боюсь, да… — я вдруг вспомнил одну неприятную мысль. — Не удивлюсь, если тебе предложат, как честной комсомолке, присматривать за мной. Днем… и ночью. Ну и обо всем интересном докладывать Александру Николаевичу. Или тому, кого он назначит.

— Но так нельзя! Я… — девушка из бледной, минуя нормальный цвет лица, стала красной.

— Наоборот. Если предложат — соглашайся, не думая.

— Что⁈

— Не вздумай отказываться!

Катя окончательно растерялась.

— Правду говорить легко и приятно. Особенно когда любая ложь может стоить головы. А вот насчет «днем и ночью»… — я улыбнулся. — Тут уж как получится. Ты девушка взрослая… и очень симпатичная.

— Ты… ты…

Она даже задохнулась от возмущения.

— Извини, — примирительно поднял я руки. — Нервы. Но насчет симпатичной — чистая правда.

На всякий случай я пригнулся.

— Только по голове не бей. Это мое самое дорогое имущество.

Катя все-таки не выдержала и отвесила мне легкий подзатыльник.

— Дурак.

Помолчала секунду.

— Думаешь, нас и правда будут вот так… проверять?

Улыбаться сразу расхотелось.

— Боюсь, да. Увы, сейчас мы не фигуры. Мы — пешки. Пока полезны…

Я ненадолго задумался.

— Про Шахерезаду когда-нибудь слышала?

— Что-то… но плохо помню.

— Она каждую ночь рассказывала своему мужу, правителю, новую историю, чтобы он ее не казнил, как предыдущих жен. И обязательно обрывала на самом интересном месте. А через тысячу и одну ночь привела троих детей. И уж тут у мужа рука не поднялась рубить ей голову.

— Понятно… — после недолгой паузы произнесла Катя. — Думаешь, у тебя так получится?

— Выбора нет, — грустно усмехнулся я. — Вернее, сначала был. Пока мы с тобой не познакомились.

— В смысле?

— Ну… дать свидетельнице по голове чем-нибудь тяжелым, прикопать в лесочке и быстро бежать за границу.

— Серьезно? — голос у нее предательски дрогнул.

— Нет, конечно! Шучу! Кать, шучу!

Она с неожиданной силой вцепилась мне в шею.

— Отпусти! Задушишь! Вот тебе…

Я притянул ее к себе и поцеловал.

М-м… А ведь ответила. Еще как ответила. Держите меня семеро…

Минут через пять Катерина все-таки опомнилась.

— Все! Отстань!

Как будто я ее держал.

— Не помешаю?

Под чьими-то шагами тихо скрипнули доски пола беседки.

— Добрый день, Александр Николаевич. — Я вскочил и машинально одернул рубашку. — В полном вашем распоряжении.

Сходство с портретом из школьного учебника угадывалось сразу. Высокий лоб, скорее уже начинающаяся лысина, вытянутое лицо, нос картошкой, изломанные губы. Но фотографии не передавали главного — живых, внимательных глаз. Среднего роста, подтянутый, без малейшего намека на чиновничью рыхлость. Одет неброско: классический темно-серый костюм, белая рубашка, почти незаметный галстук. Лишь вблизи становилось понятно, что и ткань дорогая, и сшито все не где-нибудь в сельском ателье.

— Екатерина, правильно? — Александр Николаевич неожиданно быстро, почти рывком, оказался рядом. — Пожалуйста, поговорите пока с Верой Борисовной, моей супругой. Она в курсе происходящего и ждет вас.

Не дожидаясь ответа девушки, он повернулся ко мне.

— Петр. То, что ты рассказывал товарищу Музыкину, — правда?

— Безусловно, только правда, — едва не добавил киношное «и ничего, кроме правды», но вовремя прикусил язык. Вдруг эта американская формула и здесь уже известна?

— Хорошо. Тогда расскажи еще раз.

Я заметил, как у уходившей вслед за невысокой полной женщиной Кати дрогнули уголки губ. Не иначе вспомнила наш недавний разговор про Шахерезаду.

Пришлось повторять все сначала. Шелепин слушал молча, почти не перебивая. Иногда задавал короткий уточняющий вопрос, чаще просто кивал. Казалось, он не столько удивлялся, сколько раскладывал услышанное по каким-то внутренним полочкам.

В этот раз я особенно подробно остановился на событиях ближайших лет: смерти Королева во время, казалось бы, несложной операции, гибели Комарова при возвращении нового космического корабля и катастрофе, в которой погибнет Гагарин — кажется, в шестьдесят восьмом[1]

Кроме того, удалось вспомнить, что из всего состава Президиума ЦК школьная учительница истории почему-то особенно выделяла Косыгина. Кажется, именно пятилетку с 1966 по 1970 потом называли «золотой», а иногда и вовсе «косыгинской». Вроде бы никогда больше экономика СССР не росла такими темпами. Что именно он тогда сделал, я уже не помнил. Знал только, что после семидесятого его реформы начали постепенно сворачивать.

— Ну не историк я, Александр Николаевич, — виновато развел руками. — Не повезло вам с попаданцем.

Шелепин никак не отреагировал. Молча подозвал охранника, попросил принести что-нибудь на легкий перекус, дождался, пока перед нами поставят бутерброды с сыром, крепкий сладкий чай, и неожиданно сменил тему:

— Хорошо. А теперь расскажи, как развалился Советский Союз.

Признаться, такого вопроса я совсем не ожидал. Мне казалось, куда важнее ближайшие два-три года, чем события четверть века спустя.

Пришлось вспоминать на ходу.

— Началось это не при Горбачеве, — наконец начал я. — Он скорее оказался человеком, при котором все накопившееся полезло наружу. Настоящие причины были гораздо старше.

— Стоп, — негромко перебил Шелепин. — Не надо, Петр.

Я удивленно замолчал.

— Твое личное мнение о причинах распада Советского Союза меня сейчас интересует меньше всего. Оно неизбежно сложилось под влиянием школы, газет, телевидения… да и всей твоей жизни после Союза. Пропаганда бывает разной, но без нее не обходится ни одно государство.

Он сделал маленький глоток чая.

— Мне нужны факты. События, последовательность, в идеале даты. А выводы я постараюсь сделать сам.

Я облегченно выдохнул.

— Так гораздо проще.

Как же я ошибался…

Очень быстро выяснилось, что фактов я помню до обидного мало. Стоило Александру Николаевичу попросить не рассуждать, а просто перечислять события, как вся моя уверенность куда-то испарилась.

Вот, взять к примеру Беловежскую пущу. Казалось бы, ключевое событие, конец сверхдержавы. Что может быть важнее? А в голове всего несколько реперных точек. Восьмое декабря девяносто первого. Ельцин, Кравчук и Шушкевич. Подписали соглашение о создании СНГ и объявили, что Советского Союза больше нет. Через несколько дней к СНГ присоединилось большинство остальных республик, Горбачев подал в отставку, и СССР закончился.

До этого, помню, был всесоюзный референдум. Большинство вроде бы проголосовало за сохранение СССР. Но формулировка вопроса… убей не вспомню. Что-то настолько заковыристое, что я ее еще в школе раза три перечитывал и так до конца не понял, за что именно народ голосовал.

И все. Жалкие несколько строк в блокноте товарища Шелепина…

По остальным темам картина вышла еще печальнее. Очень хотелось провалиться сквозь землю. Когда я наконец замолчал, то приготовился к вполне заслуженной головомойке.

Александр Николаевич, однако, молчал. Медленно размешивал ложечкой чай, хотя сахар давно растворился.

Наконец поднял глаза.

— Очень хорошо.

Я даже растерялся.

— Что именно?

— История вообще устроена странно. Люди прекрасно запоминают выводы и почти никогда — факты. Перед встречей с тобой я попробовал восстановить в памяти события конца двадцатых. Получилось… не слишком убедительно.

Он едва заметно улыбнулся, словно на секунду вновь вернулся в те годы.

— Вот как мы с друзьями пили пиво на пляже — помню прекрасно. А что в это время происходило в Кремле… уже значительно хуже.

Александр Николаевич отставил кружку и с явным удовольствием расправил затекшие плечи.

— До выводов мы еще доберемся. Но не сегодня.

— Постараюсь вспоминать правильно, — все же попытался реабилитироваться я. — Что вспомню — сразу запишу.

— Запишешь? — мгновенно насторожился Шелепин. — Так… А техника твоя где?

— Э… В шкафу.

— Это мы недоработали, — нахмурился он. — Не переживай, исправим. Просто пока ничего не записывай.

— Хорошо… Кстати, технические вещи я помню куда лучше политики. Архитектуру ЭВМ, развитие вычислительной техники, электронику. Да и вообще… наверняка многое всплывет само, стоит только увидеть что-нибудь знакомое из учебников или книг.

— Правильно мыслишь.

Он еще несколько секунд молча смотрел куда-то поверх реки, затем резко поднялся.

— Спасибо тебе за рассказ. Счастливо оставаться.

После ухода вождя я поплелся искать Катю. Это оказалось неожиданно просто.

— На балконе чай пьют с хозяйкой, — сообщила домоправительница, едва я успел открыть рот.

Вот это новость! Вера Борисовна осталась на даче — неужели еще и ей все рассказывать? Не, пойду-ка я лучше в спальне поваляюсь.

Задремать не успел — в дверь постучали, и возбужденная Катя почти силой потащила меня показывать кино «тете Вере».

На балконе меня ждала очень интересная женщина. Уже далеко не молодая, но из тех, кого возраст не портит, а скорее добавляет достоинства. Волосы были собраны сзади в тугой узел, спереди — уложены мягкими локонами. Правильный овал лица, небольшой нос, чуть узковатые внимательные глаза, в уголках которых тонкой сеткой разбегались морщинки. Широкие, хорошо очерченные губы с темной помадой невольно притягивали взгляд.

Фигура сохранилась удивительно хорошо. Пышная грудь, полноватые, но ухоженные руки с безукоризненным маникюром. Простое темно-вишневое платье из плотного трикотажа сидело безукоризненно. Из украшений — только брошь с темно-синим сапфиром, серьги и массивное кольцо в тон. Дорого, но без малейшего желания это подчеркнуть.

Рядом с ней Катя выглядела студенткой, случайно попавшей на дипломатический прием.

Вежливо поздоровался, скромно потупил глаза. Но Катя не дала мне ни секунды передышки. Сразу потащила к столику и потребовала включить «Аватара».

Все получилось именно так, как я рассчитывал. Почти три часа можно было ничего не делать: сидеть в сторонке, щуриться на солнце, потягивать чай и понемногу клевать носом.

Обе женщины смотрели не отрываясь, искренне переживали за героев, а ближе к финалу едва не прослезились. Надо же… Какой эмоциональный фильм оказался под всей этой синекожей мишурой! Иной мелодраме фору даст.

Я, признаться, тоже не удержался и пару раз поймал себя на том, что украдкой поглядываю не на экран, а на зрителей. Смотреть «Аватара» впервые было интересно. Наблюдать, как его впервые смотрят люди из тысяча девятьсот шестьдесят пятого, — бесценно.

После кино все вместе отправились ужинать. Меню целиком взяла на себя Вера Борисовна, а я почти не обращал внимания на еду. За день устал отвечать на бесконечные вопросы, но хозяйка, похоже, только вошла во вкус.

Больше всего ее заинтересовала моя родословная. Если, конечно, можно так назвать три поколения, о которых я хоть что-то знал. Расспрашивала о дедах, бабушках, родителях, двоюродных и троюродных родственниках, где жили, кем работали, когда родились. Похоже, она пыталась найти хоть какую-нибудь ниточку, ведущую к шестьдесят пятому году. Проверить мою историю еще раз, но уже не словами, а через реальных людей.

Пусть ищет. Я и сам не раз ломал голову, можно ли как-нибудь посмотреть на своих. Ничего путного так и не придумал. Даже если вычислить нужный адрес, что дальше? Позвонить в дверь и представиться собственным внуком? Или сыном, который родится только через несколько лет?

До своей комнаты я едва дополз.

И тут меня ждал очередной сюрприз.

У стены красовался здоровенный несгораемый сейф. На столике рядом лежали ключ, моток суровых ниток, кусок пластилина и металлическая печать со звездочкой и цифрами.

Ни записки, ни инструкции… Видимо, считалось, что мое детство прошло среди чугунных игрушек, а открывать, закрывать и опечатывать сейфы я научился раньше, чем писать в горшок.

— О тебе я подумаю завтра.

Железный монстр не ответил. Он, кажется, оказался неразговорчивым.

[1] Королев умер 14 января 1966 года, Комаров погиб 24 апреля 1967 года, при спуске Союза-1, Гагарин — 27 марта 1968.

Александр Николаевич не сел, а почти рухнул на мягкий диван ЗИЛа, обитый тонкой, чуть шелковистой бежевой кожей. Кивнул обернувшемуся водителю:

— На Старую площадь.

Приоткрыл заднее стекло, жадно закурил и откинул голову на упругий валик спинки.

Шестилитровый восьмицилиндровый двигатель едва слышно набрал обороты. Трехтонная машина плавно тронулась и заскользила в сторону Москвы, мягко шелестя шинами из натурального каучука. «Волга» охраны привычно ушла вперед на пару сотен метров.

Водитель не торопился. За тридцать лет службы он научился безошибочно угадывать настроение высокопоставленных пассажиров. Сейчас главное — не тряхнуть на кочке. Иначе едва сдерживаемый гнев секретаря ЦК мгновенно найдет себе жертву. А терять такое место на старости лет было бы чистым безумием. На перепадавших время от времени излишках секретарского пайка семья шофера жила почти как при коммунизме.

Мысли жгли Шелепина.

Больше всего задевало даже не то, что человек из будущего считал партию бесполезной. Хуже было другое: все, чему Александр Николаевич отдал жизнь, Петр воспринимал как нечто совершенно ненужное стране, местами вредное и вызывающее легкую брезгливость.

Этот Петр был куда хуже Даниэля с его «Говорит Москва». Тому хотя бы можно было приписать злой умысел, вражеское влияние, ненависть к советской власти. А этого?

Отправить лет на пять лес валить — живо мозги на место встанут!

И поделом! Да только будущее-то от этого не изменится…

Самое невыносимое заключалось в том, что пришелец нигде не лгал и не пытался оскорбить ни партию, ни Советский Союз. Он говорил спокойно, почти равнодушно. Просто в его времени так думали все.

Бывшая партия. Бывший СССР. Бывший секретарь ЦК Шелепин.

Слово потянуло за собой давнее воспоминание — из суровой, голодной, но бурной жизни в ИФЛИ. Случай, о котором Александр Николаевич предпочел бы забыть.

В ту ночь Саша вернулся в общежитие далеко за полночь с изрядно пьяными приятелями, твердо намеренными продолжить гулянку в комнате. На проходной, в маленькой будочке, их встретила грузная вахтерша лет пятидесяти в неизменном грязно-зеленом ватнике — сиплая, сварливая, ругавшаяся так часто, что даже крепкая брань звучала у нее буднично.

— Только по пропускам, — объявила она. — И по одному.

— Тетя Катя, ну чего ты опять? — поморщился Саша. — Мы тихонько. На часок.

— Как в прошлый раз? Нажретесь, окно высадите, а меня комендант на два червонца взгреет?

— Пусти, говорю.

— Не велено!

За спиной засмеялись.

— Сашка, чего ты с ней возишься?

Этого оказалось достаточно.

— Старая дура! Сидишь тут всю жизнь, никому не нужная, еще и другим мешаешь!

Женщина медленно подняла взгляд.

Привычная сутулость исчезла. Она выпрямилась, вскинула голову, и в обычно тусклых глазах вспыхнул темный яростный огонь.

— Я — княгиня Екатерина Федоровна Гагарина. Не тебе, крысеныш, судить, кому я нужна!

— Слыхали? Княгиня! — загоготали за спиной. — Контра на проходной! Куда НКВД смотрит?

Саша опешил. На месте сиплой вахтерши словно вдруг оказалась совсем другая женщина — гордая, властная и доведенная до последнего предела.

На мгновение ему стало не по себе — но только на мгновение.

Княгиня. Значит, бывшая. Из тех, кто жил чужим трудом, пока народ гнул спину. Из тех, кого учили ненавидеть еще в школе. А ватник, будка и сиплый голос — не беда, а заслуженный итог.

— Надо было работать, а не по балам скакать, — бросил Саша. — Попили народной крови — хватит.

— Работать?

Вахтерша побледнела так резко, что лицо почти слилось с седыми прядями у висков.

— Я окончила медицинскую школу Джона Хопкинса в Балтиморе, когда тебя, щенка, еще на свете не было. В Белграде принимала больных с утра до ночи. В Сербии оперировала раненых, пока за стенами рвались снаряды. В четырнадцатом работала в тифозных бараках — без смены, без сна, пока сама не свалилась. В Константинополе лечила женщин, к которым мужчина-врач войти не мог. Я неделями жила в перевязочных. Засыпала у операционного стола!

Пьяное веселье осеклось.

Екатерина Федоровна замерла, словно только теперь поняла, сколько наговорила. В глазах на мгновение мелькнул испуг.

— Да к черту все. — Она махнула рукой. — Скорей бы уж. Может, хоть там своего Андрюшеньку увижу.

Вышагнула из будочки и пошла прочь по темному коридору, ругаясь на ходу:

— A pox upon the whole miserable pack of you! May you drink yourselves blind, fall to clawing at one another like kennel curs, and wake — if Providence is unkind enough to spare you — with half your teeth gone and blood upon your hands![1]

Саша не понял ни слова. Как, впрочем, и остальные.

Кто-то пьяно хохотнул:

— Во! Другое дело!

Компания сразу ожила. Приятели двинулись дальше, посмеиваясь и подначивая друг друга, довольные тем, как ловко согнали злую старуху с прохода.

А Саша почему-то оглянулся.

В дверях мелькнул грязно-зеленый ватник. И на мгновение ему показалось неправильным, что женщина, говорившая о Балтиморе, Сербии и Константинополе, должна вот так исчезнуть — сутулая, тяжелая, никому не нужная.

Больше Шелепин княгиню-вахтершу никогда не видел, но совсем выкинуть ее из памяти так и не смог.

И только теперь, спустя четверть века, понял почему. Тогда он видел перед собой не человека, а бывшую княгиню. Теперь таким же бывшим оказался он сам.

Для Петра вся его борьба, работа, бессонные ночи, сама партия — уже прошлое, обреченное и местами постыдное. Еще несколько десятилетий, и какой-нибудь молодой самоуверенный щенок будет смотреть на Александра Шелепина с той же снисходительной брезгливостью, с какой Саша когда-то смотрел на княгиню Гагарину.

Безнадежность навалилась на секретаря ЦК.

Перед глазами мелькнула дикая картина: он в форме метрдотеля услужливо помогает усесться за ресторанным столиком юному толстобрюхому буржуйчику, а официант Семичастный в дешевом пиджаке стоит рядом с блокнотом, готовясь записать заказ.

Что, так и будем доживать старость?

В своей — и уже чужой — стране. Под смешки школьников. Под взглядами людей, у которых отняли все: работу, сбережения, уверенность в завтрашнем дне. Бывших товарищей, соседей, знакомых.

И каждый их взгляд — как вопрос: что же вы наделали, сволочи?

Ведь это не бред диссидента. Не грязная фантазия подпольного щелкопера. Это уже случилось. Александр Николаевич состарился и умер. Партия превратилась в параграф учебника — где-то между Бородино и пирамидой ГКО.

От этой мысли стало трудно дышать. Эта мысль погнала его прочь из уютной дачной беседки — обратно, в привычный, понятный мир, где ничего еще не произошло и все еще можно исправить.

Так можно или нельзя⁈

Злословы за спиной шептались: «Принц партии».

Что ж, пусть. Партия дала ему все. Образование, дело, власть, сам смысл жизни. И Александр Николаевич в глубине души не сомневался: право однажды возглавить КПСС он честно заслужил.

Кто, если не он?

Молод? Не хватает опыта? Это поправимо. Нужно подождать, учиться у старших товарищей, набираться знаний. Рано или поздно они устанут от груза ответственности и сами уступят место новым, заботливо взращенным кадрам. Все придет своим чередом — исключительно в интересах партии и всего советского народа…

Шелепин вдруг почувствовал холод: ведь именно так и случилось!

Досидели до маразма, а потом сами передали власть молодому, образованному, энергичному лидеру. Тому самому Горбачеву.

Значит, ждать нельзя. Тем более остались не годы — недели.

Брежневские клевреты уже выдумали заговор «комсомольцев». Уже шепчут о несуществующих списках будущих назначений, подсовывают слухи, домыслы, случайные фразы. Они никогда не предъявят обвинения прямо — будут понемногу травить этой ложью каждого члена ЦК, пока подозрение не станет общим убеждением.

Какая гнусная чепуха!

На мгновение возникло почти непреодолимое желание немедленно доложить обо всем Президиуму ЦК. Пойти открыто, созвать внеочередной пленум. Если понадобится — съезд. Разве не преступление скрывать от товарищей возможность исправить ошибки и спасти Советский Союз?

Но стоило представить такой доклад хотя бы на пленуме… это уже сотни людей. Все равно что объявить по телевизору.

Прежнего мира больше не будет — причем в самом худшем смысле. Никто не станет ждать, пока Советский Союз превратит знание будущего в новые заводы, оружие и ракеты. Если бить — то сейчас. И не только американцы. Даже Мао скорее спалит половину Азии, чем позволит Москве заглядывать ему через плечо на тридцать лет вперед.

И если после этого мир уцелеет, то только по чистой случайности.

Ограничиться Президиумом?

Так секрет еще можно попытаться удержать. Но кому тогда достанется будущее? Тем же людям, которые уже поделили между собой страну. Каждый вырвет из рассказа Петра то, что поможет удержать собственное кресло, прикрыть своих и утопить соперников.

Леонид Ильич ни за что не уйдет. Рашидова не отдаст — своего «хлопкового короля». Кунаева прикроет. Подгорный встанет горой за Шелеста. Вон Мжаванадзе, фронтовой друг Брежнева, недавно кричал, что Рокский тоннель строить нельзя, будто его и вправду взволновала экология. Все понимают: объединение Осетии ему ножом по сердцу.

Каждый тащит наверх нужных людей, собирает вокруг себя земляков, друзей, должников. Уже не товарищи — национальные кланы. Льстят, обманывают, заводят друг на друга дела, плетут интриги, врут, шантажируют. Привыкли грести под себя.

Не та теперь партия, что была при Сталине!

Тогда хоть боялись…

Хотя разве не врали? Не писали доносов? Не сводили счеты чужими руками?

И тебя самого подняли наверх не за красивые глаза — понадобился молодой, еще не замазанный круговой порукой, чтобы замести следы преступлений старших товарищей. Сколько жутких бумаг ты собственноручно сжег на посту председателя КГБ?

Шелепин сердито оборвал себя: отбрось иллюзии, молодые ничем не лучше. Ты прекрасно знаешь им цену. Видел, как комсомольские вожаки нажираются после собраний актива, как делят должности, грызутся за пайки, прикрываясь именем Ленина. Сегодня они кричат правильные слова, а завтра будут сидеть в кабинетах горкомов и обкомов.

Именно они встретят катастрофу.

Не остановят. Не станут бороться. Начнут рвать государство на кровавые клочки — себе, своей семье, своим людям, своему клану. А дворники будут сметать в одну кучу палую листву, собачье дерьмо и красные партийные книжечки.

Шелепин прикрыл глаза.

Значит, списки? Хорошо. Заговор «комсомольцев»? Отлично!

Если ради спасения партии придется создать настоящий заговор — он его создаст.

Хватит ждать, пока старшие товарищи устанут и добровольно уступят дорогу. Не уступят. Сами страну погубят, но за кресла будут держаться до последнего вздоха.

Александр Николаевич с удовольствием вытянул затекшие ноги к раструбу кондиционера и достал из внутреннего кармана подаренную на днях записную книжку в красном сафьяновом переплете, с позолоченными уголками.

Несколько секунд он держал ее на ладони, затем открыл на первой чистой странице.

Водитель машинально скользнул взглядом по зеркалу. Александр Николаевич больше не хмурился, не кусал губы и не дымил одну сигарету за другой. Он сидел совершенно спокойно и, кажется, даже слегка улыбался.

Шофер поспешно отвел глаза обратно на дорогу.

За годы службы он успел заметить: когда большой начальник кричит и ругается — это еще ничего. Куда хуже, когда он вдруг успокаивается, достает записную книжку и начинает улыбаться. Обычно после такого кто-нибудь лишался кабинета. А иногда и свободы.

В свой кабинет Александр Николаевич вошел стремительно, на ходу бросив референту:

— Пригласи Георгия[2] к шестнадцати. Надо решить вопрос по Балаковскому химкомбинату. И распорядись насчет бутербродов.

Увы, прежде чем заниматься будущим страны, приходилось разгребать текучку — бесконечную груду повседневных дел, каждое из которых кому-то казалось неотложным. Переложить их целиком на Кованова Шелепин до сих пор не решался. Товарищ проверенный, способный, но аппаратного опыта маловато. Наломает дров — отвечать секретарю ЦК.

Шелепин уже взялся за ручку двери, но остановился.

Хотя… Да плевать! С сегодняшнего дня все мелкие промахи не стоят ничего. Пусть учитель выплывает самостоятельно!

Он приоткрыл дверь:

— Павла[3] тоже пригласи.

Добрался до холодильника, рванул дверцу, выплеснул в стакан холодный «Боржоми» и выпил несколькими жадными глотками. Тут же налил еще. После второго немного отпустило: Шелепин вытер губы, поправил галстук и уже не торопясь сел за стол. На блюде с гербом СССР уже дожидались ломти чуть поджаренного в новомодном тостере хлеба. Возле них аккуратно разложили ветчину и ломтики свежего огурца. Поодаль соблазнительно дымилась большая чашка чая.

Но сначала — дело.

Шелепин дернул трубку «вертушки», крутанул диск, заранее настраиваясь на фальшивую бодрость.

— Семичастный у аппарата.

— Володя, привет!

— О, рад тебя слышать! Как настроение?

— Нормально. Работы очень много, завалили совсем. Не успеваю.

— Настоящий коммунист не должен жаловаться на трудности.

— Да хоть ты не шути, и так тошно… — Шелепин помедлил секунду. — Поговорил я только что с этим товарищем. Все подтверждается. Даже хуже, чем мы с тобой думали.

— Прорвемся, Саш!

Слова прозвучали бодро и весело, но даже прекрасная кремлевская связь не скрыла, как внезапно сел голос Семичастного.

— Конечно. Впрочем, не обращай внимания — это мелочи. Я что звоню-то… Жена у меня соскучилась. Говорит, твоя обещала ей журналов модных подкинуть да, наверное, забыла. А самой напоминать неудобно.

— Всегда у женщин капризы, — натужно рассмеялся Володя. — Разведут этикет, как при царях.

— Не говори. Будь другом, завези ее завтра на дачу погостить. Там тебя подарки ждут, ты не все забрал в прошлый раз.

— Будет сделано, — сразу посерьезнел Семичастный. — Много тащить-то?

— Ну… ты кабан здоровый, унесешь.

— Вот всегда так: как выпить — тебе нельзя, как чего таскать — так Володя.

— Ладно, у меня люди подойти должны. Пока!

— Звони, если что.

Шелепин положил трубку и только теперь потянулся к бутербродам.

Все-таки потомки понятия не имели, что значит работать в ЦК. Пара совещаний и пять-шесть встреч за день считались обычным делом. Нередко заканчивали уже ночью, и кровать в бытовке стоит вовсе не для красоты. Постоянная ответственность. Любая ошибка слишком дорого обходится партии и стране. А товарищи по партии не простят даже мелкого промаха — запишут в блокнотик и в нужный момент используют.

Сегодня секретарь ЦК, завтра пенсионер. Никита не даст соврать.

Память услужливо вернула его на три года назад.

На ноябрьском Пленуме Хрущев был в ярости. Кричал, не скрывая злости: «Да сколько я могу ездить по стране и лично все проверять!»

И ведь по существу был совершенно прав.

Наверх шли бодрые доклады, победные реляции и аккуратно подогнанные цифры. А что творилось внизу, иной раз выяснялось лишь тогда, когда скрывать уже становилось невозможно. Какой-нибудь пропивший честь и совесть секретарь горкома мог годами сидеть в своей глуши полновластным хозяином. Жалобы спускали ему же на рассмотрение, проверки встречали хлебом-солью, а наверх снова и снова уходило неизменное: недостатки устранены, все виновные наказаны.

Жаловаться в Советы? Они занимаются местным хозяйством и тысячей повседневных дел. Но руководят ими те же номенклатурные кадры, утвержденные теми же райкомами и обкомами. Кто же пойдет против своих?

Никита Сергеевич решил рубить узел по-своему — протянуть сверху донизу еще одну вертикаль, способную перешагнуть через местное начальство: Комитет партийно-государственного контроля. Эдакий хозяйственный КГБ — с сетью осведомителей на местах, проверками и прямым докладом наверх.

С самим наличием проблемы никто в Президиуме не спорил. Всех волновало иное: кому достанутся полномочия. Косыгину едва ли мог понравиться новый Комитет, способный вмешиваться в работу министерств и проверять решения Совмина. Микоян тоже не спешил поддерживать аппарат, которому предстояло совать нос во все государственные дела.

Шелепин их понимал. Никому не хочется добровольно надевать себе на шею контролера. Но против Хрущева никто не пошел, а он во главе Комитета поставил того, кому доверял безоговорочно.

Чего Александру Николаевичу стоило заставить шевелиться огромный бюрократический механизм! Сколько бессонных ночей, совещаний, споров, записок и постановлений. Приходилось выбивать людей, помещения, транспорт.

По всей стране появились комитеты, группы и посты контроля. Сейчас почти три миллиона человек так или иначе участвуют в их работе[4]. Полномочия огромные: даже рядовые инспекторы Комитета могут проводить специальные расследования совместно с административными органами, проверять армию, милицию и даже КГБ.

Вот она — мощь и сила!

Шелепин с удовлетворением откусил бутерброд. И тут же замер.

Почему Петр ничего не слышал о делах КПГК, словно такого Комитета вообще не существовало? Насилу припомнил лишь какой-то бессмысленный «Народный контроль».

Впрочем, ничего удивительного.

Как опытный аппаратчик, Шелепин прекрасно понимал: на самом деле Комитет был силен не миллионами общественных контролеров, не постановлениями и даже не записанными на бумаге полномочиями. Отдельная вертикаль внутри существующей партийной системы работала лишь потому, что во главе стоял человек, способный войти к первому секретарю без доклада, вызвать министра, прижать секретаря обкома и заставить прокуратуру шевелиться.

Убери председателя, лиши его прежнего политического веса — и вся грозная структура мгновенно превратится в три миллиона человек, исправно проверяющих самих себя.

Значит, Леня не стал уничтожать Комитет. Он просто убрал Шелепина.

А дальше все вышло даже забавно. Комитет не упразднили, не закрыли, не признали ошибкой. Просто вырвали зубы, а в назидание потомкам оставили должности, значки и отчеты.

Аппаратные шакалы уже почувствовали слабину.

Да, он по-прежнему секретарь ЦК, член Президиума и председатель Комитета. Но раньше хватало одного звонка. Теперь просят бумагу. Уточняют формулировки. Осторожно интересуются, согласован ли вопрос с Леонидом Ильичом. Не отказываются, нет. Просто тянут время и ждут.

Тем важнее заставить Комитет работать сейчас. Пока министры еще берут трубку. Пока секретари обкомов хотя бы делают вид, что оправдываются. Пока не появилась привычка хоронить без следа результаты проверок.

Еще не поздно!

Первые результаты уже были. Недостатки в производстве шин на Ярославском заводе. Приписки на Минском радиозаводе. Местничество работников СНХ РСФСР. Злоупотребления при продаже легковых автомобилей в Москве.

Да, слишком мало. Но достаточно, чтобы показать: Комитет еще способен кусаться.

Шелепин потянулся за следующим бутербродом.

Взять хотя бы Балаковский химкомбинат. Руководитель отдела партгосконтроля слал пространные рапорты, которые можно было читать как роман Дюма — если не обращать внимания на орфографию. При этом с августа прошлого года группа содействия на предприятии не собиралась, контрольные сроки срывались один за другим, указания забывались, отчеты не сдавались.

Сколько можно терпеть такое разгильдяйство?

К счастью, стройка была всесоюзной, комсомольской, ударной и находилась на прямом контроле Куйбышевского обкома. Балаковского руководителя выдернули на ковер, пропесочили, хотели лишить партбилета, но в конце концов пожалели. Товарищ правильный, свой, да только не тянет работу на такой должности.

Постановили повысить уровень контроля за развитием промышленности области и занялись поиском преемника. Тут-то и выяснилось: в группе содействия Комитету на предприятии без малого триста человек, а специалиста-химика среди них ни одного.

Что наконтролирует на химическом комбинате электрик или водитель? Да над таким контролером будут смеяться. И над партией заодно — разумеется, про себя и под одеялом

Тогда встал вопрос уже о парткоме комбината и прежде всего об освобожденных секретарях. Тем более прошел слушок: специалистов в группу КПГК не отпускали не случайно. Уж очень новая продукция — кордовое волокно — пришлась по душе цеховикам из Закавказья.

Но первый секретарь был на хорошем счету в обкоме, а в бюро каждый второй числился его другом. Просто снять его не получится. Поддержка такая, что серьезное разбирательство на местном уровне утопят еще до начала.

Спасло положение только одно: председатель областного КПГК оказался человеком принципиальным. Не побоялся поднять вопрос до ЦК. Шелепин собирался его поддержать. Подать записку, вынести вопрос на ближайшее заседание и, пусть со скандалом, навести порядок.

После сегодняшнего дня многое изменилось.

Он недолго поколебался и поднял трубку.

— Георгий! Ты еще не ушел?

— Вот, собираюсь только…

— Засела у меня в голове балаковская история. Разобраться надо.

— Записка в Президиум завтра будет готова, не сомневайся. Часам к десяти пришлю на согласование.

— Нет, с запиской пока не торопись. Скажи лучше, как там Токарев держится?

На том конце повисла короткая пауза.

— Нормально держится. После объединения обкомов освоился быстро. В Москве на хорошем счету.

— Чей человек?

— Вот так сразу и не скажешь. Со всеми ровно. Были разговоры, что его в ЦК выдвинут.

— А Воротников?

— Виталий Иванович по-прежнему второй. Промышленность знает хорошо, авторитет у него есть. Но вперед первого не лезет.

— Не лезет или не дают?

Енютин осторожно кашлянул.

— Думаю, пока не лезет.

— Вот как…

Шелепин несколько секунд молчал, перебирая в памяти прежние встречи.

— Они ведь оба еще при Мурысеве поднялись?

— Воротников — да. Токарев тогда облисполкомом руководил. Потом Никита Сергеевич разделил обкомы, каждого переставили на свое место, а после объединения Токарев стал первым.

— Да… Саша Мурысев хороший был человек. Мы с ним еще по комсомолу пересекались. В войну на заводе Масленникова комсоргом работал, там реактивные снаряды делали.

— Не берег себя совсем. Три инфаркта…

— Такие себя никогда не берегут.

Шелепин помолчал.

— Ладно, Георгий. Записку пока придержи. Завтра с утра зайдешь ко мне сам.

— Понял.

Шелепин положил трубку.

С Токаревым он почти не пересекался. Да и незачем было разбираться, кто его выдвигал и на кого он опирался. Начинать с первого секретаря не требовалось — скорее наоборот.

Гораздо интереснее выглядел Виталий Воротников. Встречались они не раз: как-никак земляк, воронежец, да и на партийной работе успел себя показать. До близости дело не дошло — их пути слишком быстро разошлись по разным этажам власти.

Но человек запомнился: спокойный, работящий, без лишнего блеска и без заметной тяги к интригам.

Шелепин снова поднял трубку.

— Денис, зайди ко мне на минуту.

Помощнику поручил подобрать подходящий повод и через несколько дней связаться с Воротниковым. Намекнуть между делом: будешь в Москве — загляни к Александру Николаевичу.

От таких приглашений не отказываются.

А если Виталий справится с Балаковом, его и в самом деле стоило вытянуть повыше. Засиделся во вторых.

Так… что еще можно сегодня успеть?

Диск «вертушки» снова закрутился.

— Жаворонков[5] слушает.

— Вечер добрый, Василий Гаврилович.

Удачно. Неистребима все-таки в ЦК привычка задерживаться после работы.

— Тут есть мнение, что надо усилить борьбу со взяточничеством. Особенно среди отдельных несознательных коммунистов.

На том конце едва заметно помедлили.

— Дело нужное, товарищ Шелепин.

— Подготовьте, пожалуйста, подробную аналитическую записку по жалобам на взятки, поборы и злоупотребления. Отдельно по областям, отдельно по союзным республикам. С динамикой за последний год.

— В понедельник с утра будет!

Нет, точно старый вояка до сих пор жил по законам фронта. Тут работы минимум на неделю.

— Хорошо. Рад был слышать.

— До свидания, Александр Николаевич.

Шелепин положил трубку и поморщился: а ведь запустил ты Комитет, Шурик. Такие сводки должны лежать на столе каждую неделю. Без звонков, напоминаний и особых поручений.

Весь прошлый год ушел на подготовку снятия Хрущева. Потом начался дележ наследства, бесконечные торги, союзы и интриги в Президиуме. Заигрался. Сам превратил грозный аппарат в склад отчетов — а теперь удивляешься, что шакалы почуяли слабину.

Сейчас товарищи словно нарочно нагружали его внешней политикой. Александр поначалу решил, что дают набраться опыта для будущей работы. Теперь уже не был в этом уверен.

Правильно говорили Цэдэнбал с Колей Месяцевым[6]:

— Молодые вы еще. Открутят вам головы опытные старики, замотают в мелких делах и перестановках.

Еще посмотрим, кто кому открутит!

Комитет партийно-государственного контроля для подходил этого как нельзя лучше. Не требовалось выдумывать обвинения, подсовывать ложные бумаги или устраивать провокации. Достаточно заставить огромную машину работать так, как было задумано.

Пусть снизу идут жалобы. Пусть проверяющие вскрывают приписки, взятки, хищения и круговую поруку. Пусть каждое настоящее дело доходит до ЦК, а не умирает в областном комитете. А там уже будет видно, какое придержать, а какому дать полный ход.

Один материал передать в прокуратуру. Другой вынести на Президиум. Третий предать огласке. Подключить комсомол, потребовать принципиальной оценки, заставить товарищей публично выбирать сторону.

Семичастный поддержит. КГБ тоже без работы не останется. Крупные взятки, валютные махинации и дорогие заграничные подарки редко обходились без контрабанды и связей с иностранцами. Здесь возможностей у Володиного ведомства хватает. Надо будет напомнить ему, чтобы срочно, безотлагательно поставил на это направление правильных товарищей.

Тем более Второй главк возглавляет Серега Банников — человек свой. Комсомольскую школу прошел, поручение поймет правильно.

Шелепин усмехнулся: мы еще посмотрим, у кого шея тоньше.

Но сначала следовало привести в чувство сам Комитет.

Не по числу проведенных совещаний, составленных справок и прочитанных лекций спрашивать — по вскрытым нарушениям и доведенным до решения делам. Пусть каждый руководитель к концу недели представит свои предложения: где искать, что проверять, какого результата можно добиться. Свести все в общий план, установить сроки — и спрашивать уже предметно.

И еще одно правило: каждый понедельник, ровно в десять, — оперативное совещание по итогам недели. Кто что вскрыл. Где дело застряло. Кто помешал. Почему виновный до сих пор сидит в своем кабинете. И никаких общих слов: фамилия, нарушение, принятые меры.

Так… Шелепин снова снял трубку.

— Денис, завтра оповести всех начальников отделов: в понедельник, ровно в десять — совещание по усилению борьбы со взяточничеством и приписками. Пусть каждый готовит краткий, на пять минут, доклад о результатах работы своего участка. И заранее запасается валидолом!

— Будет сделано!

Ишь, старается. Глядишь, ночевать домой не пойдет, будет свои дела в порядок приводить.

Что там дальше? Петр просил материалы по разработке ЭВМ и средств связи. Мысль правильная, но где их взять?

Отрасль второстепенная, не космос и не атом. Через обычную рассылку ЦК по таким темам почти ничего не проходит. ЭВМ, вероятно, относились к отделу машиностроения, которым заведовал Василий Фролов. Но идти к нему напрямик нельзя — еще начнут выяснять, зачем секретарю ЦК понадобились вычислительные машины.

Попросить Кириленко[7]? Это вроде по его части. Только незачем раньше времени настораживать Лениного дружка.

Хотя к чему все так усложнять? Для начала Петру хватит открытой печати.

Опять взял в руку трубку телефона референта:

— Денис, подготовь к завтрашнему вечеру подшивки пяти-шести серьезных журналов по радио, ЭВМ и связи за последние три года. И проконтролируй, чтобы завтра же все отвезли ко мне на дачу.

— Будет сделано.

Вот теперь можно было ехать домой.

Улыбка тронула губы Шелепина. Впервые за этот бесконечный день будущее больше не казалось приговором.

Вера Борисовна приехала с дачи поздно вечером. Дочери уже спали, да и Александр Николаевич успел задремать в кресле с так и не прочитанной с утра «Комсомолкой».

Серьезный разговор, как обычно, начался на кухне. Под шум закипающего чайника и негромкую музыку из маленького переносного транзистора «Селга». Вместо штатной «Кроны» приемник питался от двух больших плоских батареек, засунутых под роскошный кожаный чехол.

Даже смешно. Второй — или все-таки третий? — человек в стране, а привычка первым делом отключать проводное радио, которое мог прослушать даже сосед-школьник, так и осталась со студенческих времен. Хотя бывший председатель КГБ прекрасно понимал: все это скорее успокаивает нервы, чем действительно защищает.

Американского посла годами слушали прямо в кабинете при помощи устройства, спрятанного в деревянном гербе. Без проводов, без батареек — и лучшие специалисты противника семь лет не могли понять, откуда идет утечка.

Что уж говорить о квартире секретаря ЦК.

Оставалось надеяться, что серьезная установка аппаратуры не пройдет мимо Семичастного. Надо еще раз накрутить Володе хвост, пусть перетряхнет людей, отвечающих за техническую защиту, и поставит туда своих.

Хотя… А такие вообще бывают?

Чай, как обычно, готовили вместе. Дело это было небыстрое: долить в толстобокий никелированный чайник воды из-под крана, зажечь газ, дождаться, пока закипит. Потом ополоснуть кипятком заварочник, насыпать скрученных черных листиков из большой жестяной коробки со слонами, закрыть крышечкой.

Пока грелась вода, нарезали хлеб и сыр, достать сахар, баночку малинового варенья, разложить ложечки.

Все делалось неторопливо, почти без слов. Иногда они сталкивались руками, плечами, бедрами, привычно уступали друг другу место и снова сходились у стола.

Этот нехитрый порядок успокаивал уже больше четверти века. Всякое за это время случалось. Были обиды, были глупости, о которых лучше не вспоминать. Но годы проходили, страсти остывали, и все важное неизменно оставалось здесь — на тесной кухне, возле шумящего чайника.

— Уф, какой сегодня ужасно длинный день, Веруся! — Александр наконец опустился на табуретку. — Соскучился по тебе.

— Не говори. Я сама никак в себя не приду после всего услышанного, — Вера села напротив. — Проще всего оказалось с девчонкой договориться. Как ее… Катя. Обычная советская комсомолка. За вождя погибать не станет, но человека, которому поверила, не подведет.

— Ты у меня молодец! — обрадовался Александр. — Я все гадал, как присматривать за этим Петром, не посвящая посторонних.

Он заулыбался и продолжил уже с игривыми интонациями:

— Тебя одну страшно оставлять с таким симпатичным молодым человеком.

— Ой, да ладно тебе, — Вера Борисовна поправила прическу. — Пусть лучше с Катей любовь крутит. Девушка видная, характер легкий.

— Видел я случайно, как они в беседке целовались. У этого пришельца вообще с тормозами плохо — что думает, то и делает. Ведет себя совсем как американец. Открытый, постоянно улыбается и совершенно не понимает, что можно говорить, а что нельзя.

— Да себя вспомни, старый черт! — Вера шутливо шлепнула по руке, тянущейся к вырезу халата. — Не забыл, как Вадик свет в комнате общежития включил?

— Ну, я-то что… Мы тогда уже полгода гуляли.

— Ага. И ни разу не поцеловались за это время.

— Тьфу! — Александр поднял крышечку заварника и махнул рукой, подгоняя к себе ароматный пар. — Готово. Все как в общаге, только чай получше.

— А ведь хорошее время было, — Вера на мгновение задумалась. — Жизнь казалась такой простой штукой.

Шелепин посмотрел на нее внимательнее.

— Ты это брось. Мне ты нужна здоровая и полная сил. Сама видишь, какое дело. Многое придется перевернуть, и борьба будет не на жизнь, а на смерть.

— Значит, этой дорогой пойдем вместе.

Серые глаза Веры Борисовны на мгновение блеснули влажной сталью. Но она быстро она отогнала тяжелые мысли и улыбнулась:

— А фильмы-то какие необыкновенные! Настоящая фантастика. Сказочные существа совсем как живые, отличить невозможно. И мир такой удивительный… Нет, словами этого не передать. Тебе обязательно надо посмотреть.

— Спрашивала, как они такое снимают?

— Конечно. Петр говорил, что почти все делают на ЭВМ — вычислительных машинах, гораздо мощнее его переносного компьютера. Рассчитывают каждый кадр, почти как рисуют мультфильм, только с невероятной точностью — вплоть до отдельных волосков. А потом готовое изображение переносят на кинопленку.

— Фильмы на английском?

— Почти все. Петр говорит, самые известные картины его времени снимают в Голливуде, в Америке. И вообще, компьютеры — они так называют ЭВМ — в России почти не производят. В основном привозят из-за границы или собирают из иностранных деталей.

— Даже так? Все американское? Или европейское тоже есть?

Александр спрашивал спокойно, но Вера сразу заметила, как изменилось его лицо.

— Не поверишь. Большую часть электронной техники производят в Китае.

Она помедлила.

— Валокордина накапать?

— Не надо… Мне попаданец говорил, что Китай станет второй экономикой мира, но я тогда не поверил. Вернее, не сумел представить, что это значит. Китайские машины, приемники, вычислительная техника…

Вера уже достала из шкафчика флакончик темного стекла, отмерила в рюмку с водой двадцать капель и протянула мужу.

— Пей.

— Да все нормально со мной!

Александр послушно глотнул лекарство и запил чаем.

Вера накрыла его руку своей.

— На сегодня хватит. И тебе, и мне.

Он перевернул ее ладонь и поцеловал в запястье.

— Хорошо, что ты у меня есть, Веруся.

— Знаю, — улыбнулась она. — Пойдем спать, второй человек в стране. Завтра опять будешь родину спасать.

Уже в постели Шелепин притянул Веру к себе. Она сонно пошевелилась, устроилась удобнее и положила ладонь ему на грудь. Наверху нельзя было доверять никому.

А ей — можно.

[1] Чума на всю вашу паршивую компанию! Чтоб вы упились до слепоты, перегрызлись, как дворовые псы, а утром — если Господь по несчастью оставит вас в живых — проснулись без половины зубов и с чужой кровью на руках!

[2] Г. В. Енютин — председатель Комитета партийно-государственного контроля Бюро ЦК КПСС по РСФСР и Совета Министров РСФСР, заместитель председателя Совета Министров РСФСР.

[3] П. В. Кованов — заместитель председателя Комитета партийно-государственного контроля при ЦК КПСС и Совете Министров СССР. В молодости работал сельским учителем и заведующим школой.

[4] В стране действовали 3270 комитетов партийно-государственного контроля, около 170 тысяч групп и 270 тысяч постов. В работе участвовали более 2,4 миллиона человек.

[5] В. Г. Жаворонков — заведующий Центральным бюро жалоб и предложений трудящихся КПГК. В годы войны — первый секретарь Тульского обкома, один из руководителей обороны Тулы, член Военного совета 50-й армии.

[6] Н. Н. Месяцев — председатель Государственного комитета Совета Министров СССР по радиовещанию и телевидению в 1964–1970 годах. Принадлежал к «комсомольской группе» Шелепина; после снятия был направлен послом в Австралию.

[7] А. П. Кириленко — в 1962–1966 годах первый заместитель председателя Бюро ЦК КПСС по РСФСР, которое возглавлял Л. И. Брежнев.

Второй день в гостях у Шелепина только усилил сходство с отелем. Шикарная кормежка, сносная кровать, красивая природа. Что еще нужно усталому путешественнику? Даже «туристическая полиция» в наличии — круглосуточно охраняет и бережет спокойный сон. Жаль только, на пляже не хватает девушек в бикини.

Впрочем, быт местами оставался слегка аскетичным.

Бритвенный станок со сменными лезвиями типа «Нева» Анатолий купил мне еще в Н-Петровском сельмаге. Первый опыт закончился тремя кусочками бумаги, прилепленными к подбородку, и твердому намерению отращивать бороду, как у моджахеда. Потом я догадался подольше размачивать щетину и вести станок почти без нажима. Стало терпимее, но окончательно привыкнуть к этой пытке, пожалуй, не удастся никогда.

Шелепинское VIP-мыло тоже здорово раздражало кожу, особенно на голове. После душа хотелось не вытираться, а почесываться сразу двумя руками. Мыться я привык каждый день и отказываться от этого порока не собирался, поэтому отсутствие нормального шампуня постепенно превращалось в серьезную неприятность.

Отдельной проблемой стал туалет. Про то, что неплохо бы иметь удобства при каждой спальне, не слышали даже здесь, на самом верху партийной пирамиды. Один общий санузел на весь коридор — точнее, на блок из шести гостевых комнат, где сейчас жили только мы с Катей. И, судя по всему, в «господском» крыле дела обстояли примерно так же. Как помещики построили при крепостных и лучинах, так коммунисты и пользуются.

Зато сантехника оказалась на высшем уровне текущей эпохи. Особое уважение внушал высоко поднятый унитазный бачок из белого фаянса и уходившая от него вниз блестящая никелированная труба. В действие устройство приводилось огромной фарфоровой ручкой на цепочке. Дернул — сверху с грохотом рушится водопад, способный, казалось, унести в канализацию не только содержимое унитаза, но и всех, кто оказался рядом.

С душем проще: облицованная невзрачным кафелем выгородка, металлическая труба и такая же, чуток ржавая насадка. Повернул кран — сверху льется вода. Никаких полочек, флаконов и разноцветных баночек — минимализм, доведенный до исторической достоверности.

Кате было проще: при отъезде из Н-Петровска она прихватила кое-какие вещи. Правда, третий день ходила в одном и том же платье. То ли другой одежды у нее не было, то ли она берегла ее для Москвы. Спрашивать напрямую я пока не решался.

Мои представления о женском быте в условиях одного туалета на этаж оказались бесполезны. Девушки, которых я знал в двадцать первом веке, навсегда оккупировали ванную и окружали себя батареями разнокалиберных флаконов. Катя же управлялась за несколько минут, а весь ее туалетный арсенал помещался в крошечном свертке. И, похоже, никакой трагедии в этом не видела.

Все встречавшиеся мне прежде — то есть в нулевые годы двадцать первого века — девушки практически не вылезали из ванн и душевых. Нормой считалось купаться не то что ежедневно, а по два-три раза в день. Плюс приличный запас дезодорантов, кремов, прокладок, ароматизированных гелей и прочих мелочей.

До сих пор отсутствие у Кати тяги к водным процедурам я списывал на трудности деревенской жизни. Но тут-то что мешает? Только кран поверни!

Впрочем, больше всего меня удивило другое: суббота считалась обычным рабочим днем[1]. Обнаружилось это по недоумению официантки Насти, когда я дежурно поинтересовался:

— А что у нас в меню выходного дня?

Хорошо хоть, увидел недоумение, и успел быстро переобуться: сослался на путаницу в днях недели. А затем еще и пошутил:

— Какие длинные тут у вас дни. Ночи, наверное, тоже?

Последнее — уже с намеком, который, впрочем, не удостоился даже улыбки.

Заскучать мы не успели. Сразу после нашего завтрака приехала хозяйка — тетя Вера, как называла ее Катя. За чаем на балконе я немедленно загрузил женщину одежно-гигиеническими вопросами. Начал с импортной безопасной бритвы и крема для кожи, закончил бельем, которое разлагалось быстрее, чем советская экономика в моих воспоминаниях.

Кроме того, постарался объяснить, что ноутбук не вечен и рано или поздно может сломаться, как любая бытовая техника. Поэтому срочно требовался хороший фотоаппарат и большой запас пленки, чтобы переснять наиболее важные тексты и изображения. Для копирования музыки — качественный стереомагнитофон. Понадобятся также кабели, разъемы, инструменты и инструкции ко всей этой машинерии.

По мере перечисления Вера Борисовна перестала пить чай. Поставила чашку на блюдце, достала из сумочки листок и принялась записывать. Это меня только подбодрило.

— Для нормальной работы хорошо бы выделить отдельную комнату, — продолжил я. — С кондиционером, плотно закрывающимися окнами и без лишней пыли. Еще понадобится фотолаборатория: проявлять пленку, печатать снимки. И небольшая мастерская — паять переходники, собирать нужные устройства. Ничего сложного, стол, хороший свет, инструменты…

Я задумался, не забыл ли чего-нибудь.

— И розетки, — добавил на всякий случай. — Побольше.

Вера Борисовна, похоже, удивленная моим напором, аккуратно записала сказанное и убрала листок в дамскую сумочку — приличного размера чемоданчик из черной кожи с белыми полосками.

Не успели доесть чудные пирожные с белковым кремом, как на дачной парковке появилась черная «Чайка». Хозяйка явно ее ожидала.

— Вот и Владимир Ефимович приехал с женой, — сказала она и, заметив мой немой вопрос — мол, это еще кто? — добавила: — Семичастный. Председатель КГБ.

Я едва не подавился кремом.

Как и положено вежливым хозяевам, мы вышли встречать гостей. Из «Чайки» первым выбрался высокий широкоплечий мужчина и, не дожидаясь, пока ему распахнут дверь до конца, быстро направился к дому.

Издали Владимир Ефимович поразительно напоминал Александра Николаевича, едва ли не казался его младшим братом. Похожие костюм, обувь, стрижка, манера держаться. Разве что Семичастный был немного выше и заметно шире в плечах.

— Вот и знаменитый родственник из Свердловска! — громко произнес он еще на ходу.

Я машинально оглянулся. Других знаменитых родственников рядом не обнаружилось.

Семичастный первым протянул руку и сжал мою так, словно собирался проверить качество костей.

— Петр?

— Петр, — подтвердил я.

— А это, значит, невеста?

Катя покраснела, но ответила раньше меня:

— Екатерина Васильевна.

— Очень приятно.

Семичастный широко улыбнулся, обнажив крупные зубы, и наконец отпустил мою руку.

Вблизи сходство с Шелепиным исчезало полностью. Крупные, резкие, словно вырубленные топором черты лица, быстрые движения, открытый взгляд. Такая улыбка совершенно не вязалась с должностью руководителя грозной спецслужбы. Скорее передо мной стоял преуспевающий бизнесмен, приехавший заключать выгодную сделку.

Невероятно, но факт: Председатель КГБ казался веселым и открытым человеком.

Следом из машины вышла его супруга. Антонина Валерьевна была полной противоположностью Веры Борисовны — высокая, сухая, в строгих очках на узкой породистой переносице. Губы густо накрашены темно-коричневой помадой, длинные, слегка вьющиеся волосы обрамляли вытянутое лицо и делали его чуть шире.

Она поздоровалась, внимательно посмотрела сначала на меня, затем на Катю и произнесла:

— Володя, не пугай людей с порога.

Голос оказался слегка царапающим, и сразу стало ясно: держаться в тени высокопоставленного мужа Антонина Валерьевна не собиралась.

— Я их не пугаю, — без тени смущения возразил Семичастный. — Я располагаю к откровенности.

— Это у тебя служебная привычка.

Семичастный только заржал и хлопнул меня по плечу.

— Ничего, парень, у нас быстро привыкают.

Опять беседка на берегу реки, снова рассказ. Надо поставить тут графин с водой и стакан. А также кафедру, указку и доску с мелом. Похоже, шутка о роли Шахерезады оказалась пророческой, только вместо одного падишаха нарисовалась целая группа партийно-хозяйственных руководителей с супругами.

Кто бы сомневался — председателя КГБ в первую очередь интересовала борьба с преступностью в СССР. Пришлось «соответствовать».

— При Брежневе коррупция постепенно стала почти частью государственной системы, — начал я. — Не в том смысле, что все поголовно брали взятки. Скорее появились целые области, где без них уже ничего не работало. Приписки, подарки начальству, покупка должностей, связи с торговлей…

Семичастный слушал молча, лишь постукивал карандашом по краю блокнота.

— И партия об этом не знала? — спросил он наконец.

— Наверняка знала. Но одно дело — понимать, что где-то воруют, и совсем другое — тронуть конкретного человека. Особенно если у него хорошие отношения с Москвой.

— Какие отношения?

— Родственные, деловые, земляческие. Подарки, услуги, взаимное прикрытие. Насколько я понимаю, наверх отправляли не только красивые отчеты.

— Где?

— Лучше всего запомнилось хлопковое дело в Узбекистане. Там годами приписывали урожаи, получали деньги за хлопок, которого не существовало, а потом делили их между участниками. Республика докладывала о новых рекордах, Москва выдавала ордена — социалистическое соревнование в чистом виде. Одни врали, другие делали вид, что верят.

— Кто именно делал вид?

Я на секунду замолчал.

— В смысле?

— Фамилии, Петр. Имена и фамилии. Республика, Москва, участники — это слова. Кто руководил? Кто прикрывал? Кого потом посадили?

Вот тут вскрылась принципиальная разница между ним и Шелепиным. Александра Николаевича интересовали факты. Председатель КГБ сразу мысленно заводил персональные дела.

— Первый секретарь Узбекистана Рашидов, — начал вспоминать я. — При нем вся система и разрослась.

Карандаш сразу заскрипел по бумаге.

— Дальше.

— Насриддинова. Я ее фамилию только из-за Ходжи Насреддина запомнил. Очень крупная фигура в республике, потом ее перевели в Москву. Говорили, что брала деньги даже за помилования.

— Имя, должность?

— Не помню…

— А кто пришел после Рашидова?

— Кажется, Имамджон… — я потер лоб. — Усман…

Семичастный перестал писать и на несколько секунд задумался.

— Инамжон Усманходжаев? Из Ферганы?

— Наверно… Звучит похоже.

— Есть такой, — он сделал короткую отметку. — Проверим. Еще кто?

— Чурбанов. Генерал-полковник МВД, зять Брежнева. Его потом посадили за взятки по этому делу.

Семичастный впервые поднял глаза от блокнота.

— Зять Генерального секретаря?

— Не думаю, что лично ездил приписывать центнеры, — попытался объяснить я ситуацию. — Просто оказался слишком заметным, слишком близким к покойному Леониду Ильичу и слишком удобным для показательной порки.

Тут Семичастный словно поймал дзен. Писал долго, кажется, даже с вдохновением, а закончив, поставил жирную точку.

— Вот теперь все встало на место. — Он поднял на меня глаза. — Но ты продолжай, продолжай.

Я снова потер лоб, стараясь «вспомнить все».

— Да, еще. Следователи прокуратуры прославились на весь Союз — Гдлян и Иванов.

— Точно не КГБ?

— Кажется, нет. Специальная группа Прокуратуры СССР. Сначала их показывали по телевизору чуть ли не народными героями, а потом уже самих начали обвинять в нарушениях.

— Это как так?

— Там сначала умер Брежнев, за дело всерьез взялись при Андропове, потом умер и Андропов, пришли новые люди… В общем, все как-то постепенно затихло. Точно я не помню.

— Значит, целая республика годами воровала огромные деньги у государства, Москва ее прикрывала, а потом получилось, что никто не виноват?

— Примерно так. Причем коррупцию в итоге победили полностью: одних расстреляли, других посадили, третьих оставили в покое, а тех, кто слишком увлекся расследованием, самих начали таскать по кабинетам.

Владимир Ефимович не улыбнулся.

— Дальше, — коротко потребовал он.

И следующие пять часов, с перерывами на обед и короткую прогулку вдоль реки, Семичастный вытряхивал из меня все, что сохранилось в памяти о громких делах позднего СССР. Фамилии министров, секретарей, директоров магазинов, генералов милиции, следователей, чьих-то жен, зятьев и покровителей. Иногда я помнил человека, но не мог толком объяснить, чем он прославился. Иногда — наоборот: история стояла перед глазами почти целиком, а фамилия не всплывала хоть убей.

К концу разговора Владимир Ефимович исписал блокнот до последней корки, а у меня пересохло во рту и саднило горло. По ощущениям я не рассказывал о будущем, а сдавал экзамен по предмету, который прогулял лет десять назад.

В завершение визита и для успокоения нервов я снова работал киномехаником — показывал «Шрека». Надеюсь, старик «Dell» выдержит. Пока гости — или хозяева, как посмотреть, — смеялись над приключениями зеленого огра, я пытался понять Семичастного.

Простота, конечно, у него напускная. Привычная маска, которая, наверное, не обманывала никого. Память отличная, соображает быстро — особенно когда дело касается того, где и под кого копать. Но общая картина его попросту не интересовала. Почему система дошла до такого состояния, как одно решение тянуло за собой другое, а люди начали считать воровство нормой — все это проходило где-то за краем его внимания.

Удивительно, каким образом человек с таким устройством головы оказался на вершине КГБ? Подковерные битвы, многоходовые интриги, вдумчивая работа на годы вперед — все это Семичастному совершенно не подходило.

Или я чего-то совершенно не понимал, или становилось ясно, почему в прежней истории Брежнев снял его без особых затей и задвинул на третьеразрядный пост. Не убил, не посадил, не втянул в сложную комбинацию — просто переставил, словно председателя колхоза.

Хотя мне про это думать не положено. Пусть сами разбираются.

На ужин мы пошли с Катей вдвоем. Гости уехали, заодно увезли и хозяйку, а девушка откровенно скучала. Понять ее можно: разговоры проходили без нее, работы не давали, даже книг на даче не оказалось. Перспективы открывались туманные и откровенно страшноватые.

Нужно было срочно развлечь подругу, а то совсем зачахнет в расцвете лет.

Интересно, как в местном пищеблоке обстоят дела с дальневосточной кухней?

— Суши или роллы сможете приготовить? — подмигнул я Насте-официантке. — А то девушка совсем ничего не ест, еще похудеет.

— Ой, а это что?

— Японская еда. Рис, рыба, морская капуста…

— Спрошу у повара, — Настя поцокала каблуками за шторку.

— Стойте, стойте… Пока суд да дело, заварите зеленого чая!

Через минуту она вернулась вместе с шефом.

— Расскажите подробнее, я постараюсь приготовить.

Вот ведь какой я дурак: пошутить вздумал, а мужика чуть до слез не довел. Выглядел он как сишник, которому подсунули программу на «Коболе» — одновременно растерянный, оскорбленный и готовый любой ценой доказать, что справится.

— У вас есть нори? Такая сушеная морская капуста, тонкими квадратными листами. Соевый соус? Палочки для еды?

Повар молча смотрел на меня, и с каждым вопросом лицо его становилось все мрачнее.

— Соус недавно привезли, — наконец произнес он. — Непонятный, но точно японский.

— Уже неплохо. А остальное?

— Морская капуста есть консервированная. Палочек нет.

Черт возьми, у Кати только щеки начали розоветь и появился блеск в глазах. Отступить теперь означало собственными руками вернуть девушку к прежней скуке.

В общем, через пять минут выяснилось, что из всего необходимого на кухне нашелся только соевый соус. Но настоящий повар трудностей не боится, а настоящий заказчик не понимает слова «невозможно».

Попросил трижды промыть и сварить рис. Обычный круглый краснодарский высшего сорта для японских блюд вполне годился. Сам вооружился самым большим кухонным ножом и метнулся на улицу — где-то, говорят, имелись дрова.

Резаком я напугал ребят в одинаковых ботинках. Те синхронно полезли под пиджаки, а один негромко, но очень убедительно потребовал:

— Нож положите.

Пришлось медленно положить оружие массового приготовления ужина на землю и объяснить, что я не режу охрану, не бегу из резиденции и вообще всего лишь пытаюсь добыть палочки для еды.

К поленнице меня все равно не пустили. Зато ровное липовое — или осиновое? — полено принесли быстро и под неусыпным надзором позволили строгать сколько душе угодно. Минут через пять я стал обладателем нескольких комплектов палочек — кривоватых, неровных и местами подозрительно похожих на растопку. За неимением бамбука пришлось довольствоваться этим.

Катя с Настей наблюдали за моими действиями внимательнее, чем за постановкой МХАТа. Затем отправились на кухню помогать повару: смешивать уксус с сахаром и солью, а затем заправлять свежесваренный рис.

Охлаждать миску с рисом, размахивая над ней полотенцем, взялась Катя. Повар варил креветки, резал лососину, малосольную осетрину, огурцы и прочие овощи. Я при помощи салфетки и куска пергамента изобретал коврик для сворачивания роллов. Настя наливала в розетки для варенья соус и замешивала в него горчицу.

Зашла домоуправительница, неодобрительно оглядела разгром, покачала головой, но промолчала. Видать, другие гости и не такие коленца откалывали.

Без нори о настоящих роллах можно было забыть. Пришлось лепить продолговатые комочки риса, укладывать сверху ломтики лососины, осетрины и креветки, а из овощей сооружать нечто совершенно авторское. Несколько рулетиков я все-таки попытался свернуть при помощи пергамента, но выглядели они так, будто японскую кухню собирали по показаниям случайных свидетелей. Что, кстати, было очень недалеко от истины.

Повар некоторое время следил за моими мучениями, затем решительно забрал пергамент.

— Идите чай пейте. Дальше я сам.

Чем мы с удовольствием и занялись, вернув себе законное место по другую сторону границы между гостями и персоналом.

Тем более что Катю надо было научить пользоваться палочками. Занятие оказалось очень даже интересным, особенно если ученица впервые видит эти орудия пытки и никак не может удержать между ними даже кусочек огурца. Можно сесть рядом, обнять и, почти прижавшись щекой к щеке, помогать правильно двигать пальцами.

Катя сначала старательно хмурилась, потом уронила креветку в соус, забрызгала скатерть и наконец рассмеялась. Ради этого, собственно, все и затевалось.

Суши и безымянные рулетики получились на удивление приличными. Настоящему повару ничего помешать не может. Отсутствие нори и настоящего васаби вполне компенсировали первоклассные морепродукты. Рисовый уксус мы более-менее изобразили из обычного, а для Кати все равно любая мелочь была открытием: вкус соевого соуса, сладковатый рис, непривычная рыба, даже сами палочки.

Под конец повар не выдержал. Когда основная подача закончилась, он снял колпак, поварскую куртку и появился в дверях столовой.

— Разрешите ненадолго присесть?

Спросил он вроде бы у нас, но взгляд машинально скользнул в сторону Насти, словно та могла вызвать домоуправительницу и немедленно пресечь нарушение субординации.

Уж не знаю, сколько пунктов служебных инструкций повар при этом нарушил, но то немногое, что мне было известно о японской еде и застольных ритуалах, выжал не хуже следователя. Как держат палочки, почему рыбу едят практически сырой, какие бывают суши, зачем нужен васаби и принято ли запивать все водкой.

Впрочем, рассказывал я скорее для Кати. Она то морщилась, то смеялась, то пыталась повторить незнакомые слова. Повар сидел на самом краешке стула, почти не задавал лишних вопросов и запоминал каждое слово.

Что может быть лучшим продолжением экзотического ужина, чем прогулка по лесу? Тем более что охрана понемногу успокоилась и на глаза почти не показывалась. Комары из-за сильного ветра тоже не досаждали.

— Неплохо в будущем живете. Ты вон сколько разных блюд знаешь, — начала Катя не слишком романтично.

— Да какое там… Простое любопытство. Хотя с продуктами у нас действительно проблем нет. Огромные магазины, как футбольное поле под крышей, и все заставлено едой. Мясо, рыба, фрукты со всего мира…

— Значит, не зря мы тут работаем?

Катя явно гнула какую-то свою линию, только я никак не мог понять, в какую сторону она ведет.

— Скоро жить станет легче, — осторожно ответил я. — Насколько помню, уже в семидесятых люди жили заметно лучше. Хотя настоящего изобилия все равно не случилось: очереди, дефицит, заказы через предприятия…

— Это хорошо, — тихо сказала она и вздохнула. — А то я все думаю: мы тут деликатесы едим, пьем, а родители с младшей сестрой только картошку да макароны видят. Мясо хорошо, если раз в неделю, в магазине редко, очереди большие, а на рынке дорого. Зимой конечно получше, кто-нибудь то поросенка режет, то овцу или бычка, а летом совсем плохо.

— Ничего себе…

Я действительно удивился. По фильмам и книгам жизнь в шестидесятых выглядела куда благополучнее. Впрочем, кино вообще любило показывать просторные квартиры, праздничные столы и счастливых людей, которым почему-то никогда не приходилось стоять за куском мяса.

По фильмам и книгам жизнь в шестидесятых выглядела куда благополучнее. Та же «Бриллиантовая рука», судя по машинам, уже снята или скоро будет: рестораны там не только ломились от выпивки и закусок, но и выглядели местом, куда любой обычный человек мог запросто зайти. Дефицит если и появлялся, то как-то весело и ненадолго.

— Самое вкусное — нарвать перед окном зеленого лука, мелко порезать, полить подсолнечным маслом и положить на черный хлеб, — поделилась Катя своим пониманием деликатесов. — А летом вообще хорошо: ягоды, грибы. Мать у меня нормировщица, передовик на заводе. Начальник старается отпуск ей летом дать. Она приезжает ко мне в Н-Петровск и сразу в лес — с утра до ночи запасы на зиму делает.

Катя говорила спокойно, почти весело. Кажется, для нее это было если не счастьем, то той простой хорошей жизнью, после которой иного добра уже не ищут.

— Отцу в прошлом году отпуск осенью дали. Он хоть и с одной рукой, а за брусникой и клюквой в Приобье на поезде три раза ездил. Даже кедрового ореха полведра привез. Так что перезимовали хорошо.

— Руку на фронте потерял?

— Нет. У печи сталью окатило, — так же легко ответила она. — Ему еще повезло. Напарника насмерть. Там у них порой хуже, чем на фронте, было.

Я невольно вспомнил оставшиеся на столе суши — вот надо было тебе выделываться, кулинар-вредитель.

Катя моей заминки не заметила.

— Ну ладно, сейчас-то уже нормально. Вот когда маленькая была, тогда вообще иногда голодали. Однажды я сильно заболела ангиной, во втором классе, и мама обручальные кольца на продукты выменяла. — Катя встряхнулась, словно отгоняя ненужное воспоминание. — Эх, еще бы квартиру дали! Так надоело в бараке жить.

Я быстро пересчитал годы. Девять лет, значит, сорок седьмой или сорок восьмой… Для меня — абстрактные «послевоенные трудности» из учебника. Для нее — детство.

— Дадут, — поспешно успокоил я. — К восьмидесятым бараков не останется. Ну, разве что где-нибудь по окраинам… наверное.

— Это ж как долго-то, — расстроилась Катя. — У нас на пятерых прописанных две комнатки размером… ну, примерно как туалет на этой даче. Кровать, комод, печь и «поганое» ведро за шторкой. В полу щели с палец, зимой иней намерзает. Туалет во дворе, вода в колонке. Бр-р…

Она передернула плечами, но тут же улыбнулась:

— Светке, младшей, зато здорово жить. Сначала брат с женой в благоустроенную квартиру переехал, потом меня в Н-Петровск по распределению отправили. Ей одной целая комната досталась!

— Хорошо, когда детям лучше, чем родителям, — выдал я «глубокую» мысль.

Мы прошли еще несколько шагов. Под ногами шуршала прошлогодняя хвоя.

Я понял, что из разговора о бытовых трудностях надо поскорее выбираться. Стоит Кате всерьез задуматься, насколько легче и удобнее прошло мое детство, — и между нами вполне может появиться обида. Невольная, несправедливая, но оттого не менее настоящая.

— У нас в будущем шестидесятые принято вспоминать совсем иначе, — сказал я. — Космос, стройки, великие свершения. Люди верили, что страна движется к какой-то большой общей цели. В светлое будущее.

— Это в коммунизм, что ли? — Катя посмотрела на меня, подняв брови домиком. — У меня же муж был комсомольским вожаком. Он, конечно, сволочь редкая, но совсем не дурак.

— И что?

— Поначалу, как поженились, часто жаловался, что устал врать с трибуны. А потом запивать стал, будто сломался. И все у нас покатилось под откос.

Я не сразу нашелся, что ответить.

— А космос? Спутники, полеты? — наконец спросил я, пытаясь вырулить разговор на более безопасную почву.

— Это здорово! Особенно то, что у Ефремова описано. — Глаза девушки опять заблестели. — Как бы я хотела там жить!

— А про нас — тех, кто жил в девяностые и нулевые, — потом говорили, будто мы все это променяли на колбасу, шмотки и теплый туалет.

Катя внезапно остановилась.

— Знаешь, я бы тоже поменяла. Когда в мороз приходится сидеть в будке на ветру… Только, Петь, не смейся, пожалуйста.

Дальше мы шли молча. Ветер шумел в вершинах, под ногами похрустывали ветки, и каждому было о чем подумать.

[1] Суббота стала выходным только с 1967 года, при этом продолжительность рабочей недели (в часах) осталась прежней. Постановление ЦК КПСС, СМ СССР, ВЦСПС от 07.03.1967 N199.

Что делают приличные партийные работники по воскресеньям? Странный вопрос! Конечно, ходят с друзьями в баню. Главное в этом деле — выбрать ту, где не прослушивают. Впрочем, Председатель КГБ мог позволить себе несколько больше, чем обычные смертные.

Однажды удачно сошлись звезды: специалист по монтажу микрофонов пришел к начальнику хлопотать за непутевого родственника. Через некоторое время несколько особо доверенных товарищей узнали о потайном тумблере, который превращал небольшую баньку при закрытой ведомственной гостинице, куда посторонние не попадали, в весьма приятное место отдыха.

Устроены такие заведения примерно одинаково. Лестница в полуподвал, прихожая, за ней — просторный холл с огромным столом, сервантами, комодами и всем необходимым для застолья. Все, включая обшивку стен, из натурального дерева. Дальше — обитая светлой липой парилка, несколько душевых рожков и глубокий холодный бассейн длиной метра четыре.

Семичастный и Шелепин «парились» уже третий час. Правда, изводили по большей части не душистые березовые веники, а бумагу и карандаши. Спорили, порой кричали и ругались, рвали исписанные листы и начинали заново.

Не обошлось и без пива. Чокались кружками, по-комсомольски дергали бутылкой бутылку. Всего-то и отличий: к «Рижскому оригинальному» Останкинского завода взяли не традиционных раков, а креветки. Странный заморский продукт, который мало кто из советских граждан решался покупать в магазинах за несусветные восемьдесят копеек, здесь явно пришелся ко двору. Между фразами было удобно быстро вытащить зубами из хитиновой оболочки маленький кусочек розовато-белого мяса — такого нежного, что оно совершенно не мешало говорить.

— Скользкий твой Месяцев, — Владимир Ефимович покривил губы. — Все вынюхивает, высматривает. Будто не радио с телевидением заведует, а обратно к нам просится.

— Ты мне Колю не трожь! — Александр Николаевич погрозил ему креветкой, зажатой за хвост. — Один из немногих, кто понимает: через десять лет телевизор будет важнее передовицы в «Правде».

— Через десять лет еще дожить надо.

— Вот для этого мы здесь и сидим.

Семичастный запрокинул голову и с бульканьем влил в себя полкружки.

— Хорошо пошло!

— Ты лучше посоветуй, что с Андреичем[1] делать. С идеологии его надо убирать, а куда — ума не приложу. У вас на него совсем ничего?

— Откуда? — Семичастный вытер губы тыльной стороной ладони. — Ты сам, как в Комитет пришел, первым делом запретил партийных работников разрабатывать. Начиная с горкомов и выше.

— Ты будто не знаешь, кто так решил.

— А запретил все равно ты.

— Володь, ну хоть ты не цепляйся к словам. Может, снизу хоть какая-нибудь ниточка тянется?

— К Суслову? Ничего не слышал. У него даже внучатые племянники, небось, на работу не опаздывают и по квитанциям за свет платят копейка в копейку. Индюк, конечно, упертый, но зачем он тебе сдался?

— Последнее время при Лене как пришитый. Нас боится, должно быть.

— Правильно делает.

Шелепин выбрал в тарелке самую крупную креветку, очистил и задумчиво отправил в рот.

— И зачем мы только согласились Ильичева[2] в МИД сдвинуть… Дураки. Теперь попробуй найди Андреичу противовес.

— Не понимаю я ваших цэкашных перестановок, — Семичастный привычным движением сорвал крышку с очередной бутылки. — Один сидит, другой подсиживает, третий ждет, когда освободится стул. Давай лучше по хлопку решим. Воруют ведь, сволочи, уже даже прятаться ленятся.

— Погоди со своими взяточниками. Ты их всех пересажаешь — с кем потом социализм строить будем?

— С теми, кто останется. И дисциплина сразу наладится.

— Вот поэтому тебя в идеологию и нельзя пускать.

Очередная крышка звякнула о стол.

— А Сашку Яковлева[3] как считаешь? Подтянуть в замы к заведующему, дать освоиться, а дальше посмотреть. Не зря же он в Америке за казенный счет учился.

— Молокосос еще! Только из инструкторских штанишек выбрался, а ты ему уже отдел примеряешь.

— Молокосос? На себя посмотри! Ему сорок один. Фронтовик, морской пехотинец, тяжело ранен. Двенадцать лет в аппарате.

— Вот именно. Сорок один год, а все еще инструктором пахнет.

— Ох, Володя, Володя… Не любишь ты Яковлева.

— Не люблю людей, которые раньше начальства понимают, что начальство хотело сказать.

— Напомнить, кто у нас в тридцать семь лет Председателем КГБ стал?

Семичастный замер с бутылкой над кружкой.

— Это другое!

Он долил пива, словно одним этим окончательно закрыл вопрос, и после короткой паузы спросил:

— Саш, а Петю Машерова[4] нельзя в Москву вытащить? — Семичастный покрутил кружку за ручку. — Хороший мужик. Недавно приезжал…

— Из Белоруссии только-только Мазурова[5] в Президиум взяли. Двоих оттуда сразу никто не проведет. И потом, не боишься, что Тимофеич на Петю плохо влиять будет? Все-таки столько лет ходил у него вторым.

— Да брось. Тимофеич — старый комсомолец. После войны он Белоруссией по комсомолу руководил, я — Украиной. Сколько мы с ним выпили… Неужели теперь к Ильичу побежит?

— Не побежит, — после короткой паузы ответил Шелепин. — Он вообще ни за кем не бегает. В том-то и дело. Последнее время очень уж сам по себе.

— Так это же хорошо.

— Пока не поймешь, что у него в голове.

Семичастный пожал плечами.

— Тогда Машерова тем более надо забирать.

— Нет. Машеров сейчас на своем месте полезнее. Он едва ли не единственный из первых секретарей республик, кто к Лене на поклон не ездит.

— Как знаешь… — Владимир Ефимович потянулся к кружке. — Только с этими поклонами что-то делать надо. Чтобы пореже кланялись.

— Думал уже, — Шелепин отпил пива. — И так, и эдак крутил. Перетащить их на нашу сторону никак не выйдет. Значит, надо сделать так, чтобы им стало не до Лени.

— Вот! — оживился Председатель КГБ. — Давно пора. Я как пришельца послушал, сразу руки зачесались кое-кого прижать. Знаешь, даже усатого понимать начал. И старых чекистов заодно. Они же с тех пор вокруг этого запрета как волки на цепи кружат. И воют.

— Эти с цепи сорвутся — с нас двоих и начнут.

— Нехай подавятся. Да я самых ретивых уже понемногу на пенсию спровадил.

Семичастный потер ладони, но, заметив взгляд друга, тут же взялся за креветку.

— Я прикидывал: проще всего начать с Грузии. Хотя и в Азербайджане у меня знакомых хватает. Все-таки два года там вторым секретарем отпахал.

— Хорошо. Ищи зацепку. Я тоже по линии КПГК посмотрю, что там накопилось.

— А чего по одной зацепке искать? Давай всех сразу! Пока система окончательно не пропиталась ядом! — Семичастный выпрямился, выставил вперед подбородок, словно выступал с трибуны.

— Не паясничай, Володя. Если республиканские ЦК почуют, что мы взялись за них всерьез, нас с тобой сметут раньше, чем мы первый отчет прочитаем.

— И что ты предлагаешь?

— Пусть боятся. Должны зубами стучать ночью под одеялом… Но бояться не нас!

— А кого еще? — искренне удивился Председатель КГБ.

— Прокуратуру. Собственных заместителей. Соседа по даче. Кого угодно. Главное, чтобы каждый думал: случайно подставился, сейчас аккуратно все уладит — и больше никто ничего копать не станет.

Семичастный нахмурился.

— Опять непонятно, что делать. То ли дело при Сталине!

— Как раз при Сталине все было еще сложнее… Нет, страшнее. Но и сложнее тоже.

— Значит, искать надо аккуратнее.

— Володя… — Шелепин с трудом удержал серьезное лицо.

— Что Володя? Есть враг — берешь врага. Нет врага — ищешь, пока не найдешь. Главное — не выйти на самих себя.

Шелепин несколько секунд смотрел на него, потом не выдержал и рассмеялся.

— Вот за это тебя и нельзя пускать к идеологии.

— А тебя — к следствию. Ты пока все стороны обдумаешь, преступник состарится.

— Зато потом реабилитировать не придется.

Семичастный поморщился и потянулся к креветкам, но обнаружил тарелку пустой.

— С тобой никакого удовольствия спорить. Обязательно испортишь хороший план фактами.

— По фактам у нас теперь есть кого спросить…

Веселье исчезло так быстро, словно его выключили тем самым потайным тумблером. Тема фактов после появления Петра стала болезненной для обоих. Возвращаться к ней сейчас не хотелось. Семичастный первым нашел выход:

— Надо попросить, пусть еще креветок принесут.

— И пива, — Шелепин кивнул на две сиротливо лежащие во льду бутылки.

— А мы пока в парилку! — Семичастный поднялся из-за стола. — Я тебя там веничком похлещу. Может, молодость вспомнишь. Времена культа личности освежишь в памяти.

К разговору вернулись минут через тридцать.

Прошлись по Украине, припомнили подаренный ей Никитой Крым, потом взялись за Казахстан — целину, Целинный край, переданные Узбекистану южные районы и прочие бесконечные попытки перекроить карту по хозяйственному удобству. Наконец, устав в сотый раз двигать границы Советского Союза — вдоль, поперек и по отраслям, — вернулись к тому, что действительно имело значение.

Президиум ЦК.

Тут расклад был давно понятен и оттого особенно неприятен. Каждый голос имел хозяина, цену и предел надежности. А изменить соотношение сил требовалось быстро — иначе скоро менять станет уже нечего.

Заброшенный будто невзначай вопрос про Андреича окончательно показал: в этой игре Семичастный не помощник. Володя прекрасно умел искать людей, собирать сведения, прижимать и расчищать дорогу. Но тонкие комбинации внутри Президиума были ему чужды.

Значит, этим Александру придется заниматься самому.

Зато этажом ниже работы хватало на двоих. Президиум решал главные вопросы, но за ним стояли Секретариат, отделы и весь огромный аппарат ЦК. Там готовили постановления, собирали сведения, подбирали исполнителей и проводили через номенклатуру тысячи кадровых решений. Быстро дополнительного голоса наверху это не давало. Зато без своих людей в ЦК любая победа в Президиуме оставалась случайной и недолгой.

Это была уже игра в долгую. Но кадры требовалось начинать собирать немедленно.

И главным вопросом оставался Егорычев[6].

Собственно, он был единственным, кого можно было хоть с какими-то шансами тащить в Президиум. Вот только оставить Москву без своего человека — смерти подобно.

— Давно о Егорычеве думаю, — Александр долил себе пива. — Колю надо вытаскивать наверх. Сначала в секретари, а там — как получится — в Президиум.

— А Москву кому оставим?

— Вот в том и вопрос…

Семичастный несколько секунд смотрел в кружку, потом резко поднял голову.

— Сашку Качанова[7] на Московский горком.

— Качанова? — Шелепин задумался. — Погоди, он сейчас где?

— Да можно сказать, все там же. Второй секретарь Краснодарского крайкома. Недавно случайно столкнулись на Старой площади. Жаловался, что в Краснодаре уже все возможные посты перебрал.

— Это как? Я помню, он крайкомом ВЛКСМ заправлял до пятьдесят восьмого. А потом у меня такая круговерть началась…

— Потом райком, второй секретарь горкома, исполком, теперь крайком.

— Ну и дела… Человек полный круг прошел, а мы и не заметили. Давно надо было его в Москву вытаскивать. Только сейчас как? Прямо из вторых секретарей Краснодарского крайкома — в руководители столицы? — Шелепин посмотрел на друга с сомнением. — Володя, ему тридцать семь, и Москву он видел только из окна «Москвы».

— Ты сам говорил: был бы человек.

— Человек подходящий. Но первым его сразу не поставишь. Весь аппарат на дыбы встанет. А вот вторым секретарем горкома — можно попробовать. Или сначала в аппарат ЦК, чтобы освоился, людей узнал, оброс связями. Нагло, конечно, но пройти может.

— Значит, берем? Я с ним осторожно поговорю?

— Не обещай ничего. Прощупай, готов ли он вообще в Москву и понимает ли, во что лезет. А дальше будем готовить место и людей.

— Вот опять…

— Ну что опять? Сам же все понимаешь.

— Понимаю, — Семичастный вздохнул. — Эх! Насколько у нас все проще!

Он оглядел опустевший стол и поморщился.

— Ладно, Саш, давай еще разок попаримся — и по домам. Пятый час сидим. Да и пиво кончилось.

Обратно Шелепин ехал один. За окнами ЗИЛа медленно проплывала вечерняя Москва: редкие прохожие, желтые окна, мокрый асфальт под фонарями. После жаркой бани в салоне казалось прохладно, но Александр не стал просить водителя прибавить отопление.

Хотелось себя пожалеть.

До сегодняшнего вечера положение представлялось трудным. Теперь — почти безнадежным. Перед старым другом он еще хорохорился. Но себе можно было признаться: в Президиуме он практически один.

Если не считать Демичева[8].

Петя был своим. Во всяком случае, достаточно своим, чтобы поддержать в большинстве вопросов. Он присутствовал на заседаниях, участвовал в обсуждении, слышал все доводы и мог вовремя сказать нужные слова. Все же кандидат в члены Президиума — немалая величина. Но формального голоса он не добавлял.

Леонид собирал вокруг себя людей медленно, без шума — и уже многого добился. Кириленко с ним. Устинов все явственнее склонялся туда же. Андреич сохранял независимость, но Шелепина явно считал опаснее Брежнева.

Республиканцы отдельной группой не были, однако в нужный момент голосовали одинаково. Рашидов, Мжаванадзе, Подгорный, Шелест — каждому требовалось одно: чтобы Москва не лезла в его республику. Леонид Ильич это понимал и лишних вопросов не задавал.

Косыгин, Воронов и Микоян Брежнева откровенно не любили. Беда в том, что шелепинцев они любили ничуть не больше.

Вот и весь расклад.

А ниже… Ох, ниже Президиума все выглядело совсем иначе. Егорычев держал Москву, Толстиков — Ленинград, Машеров — Белоруссию. Семичастный сидел в Комитете, Месяцев — на телевидении, Горюнов — в ТАСС, Тикунов — в милиции.

За ними тянулись десятки секретарей обкомов и горкомов, заведующих отделами, председателей исполкомов — людей молодых, обязанных своим продвижением комсомолу и пока еще помнивших, кто вытащил их наверх.

Сила огромная. Через десять лет они могли взять партию без всякой борьбы.

Однако сейчас… Именно сейчас без мощного союзника было не обойтись. Никак. Нужен был не еще один молодой секретарь, которого предстояло годами тащить наверх, а человек с собственным голосом, именем и весом.

ЗИЛ остановился у светофора. На соседней полосе громыхнул пустой автобус.

Косыгин[9].

Мысль пришла неожиданно, но сразу показалась единственно верной.

Придется показывать Петра. Без него Алексей Николаевич не поверит ни одному слову.

Но не прямо сейчас. Ни в коем случае.

Сначала нужно разобраться в том потоке фактов и мнений, который непрерывно шел от Петра. Отделить то, что он знал наверняка, от собственных выводов, догадок и воспоминаний двадцатилетней давности. Перед Косыгиным следовало выглядеть человеком, который хорошо понимает, о чем говорит, а не ошарашенным недоумком, впервые услышавшим обо всем пять минут назад.

Потом нужно понять, что Петр вообще за человек: умеет ли держать язык за зубами, чувствовать собеседника и вовремя останавливаться. А заодно как следует вправить ему мозги, чтобы перед Алексеем Николаевичем он не ляпнул чего-нибудь такого, от чего Косыгина заклинит раньше, чем разговор успеет начаться.

Оставалось еще подгадать момент. Отношения с Косыгиным не те, чтобы просто позвонить, пригласить выпить чаю и между делом показать человека из будущего. Такой внезапный интерес Алексей Николаевич заметит сразу и начнет искать подвох еще до встречи.

Нужен естественный повод. Какой-нибудь хозяйственный вопрос, спор на Президиуме или решение, в котором их позиции неожиданно совпадут. Сначала поговорить о деле, дать Косыгину самому убедиться, что Шелепин пришел не просить поддержки и не затевать очередную аппаратную комбинацию. И только потом, если разговор сложится удачно, осторожно намекнуть, что есть сведения, способные многое изменить.

На все это требовалось время. Время, опять проклятое время!

Не годы — хотя бы два месяца. Два месяца, за которые Леня не заметит нескольких назначений, нескольких осторожных перестановок и приготовлений на Старой площади.

Чем бы таким его занять? Не на заседание и не на неделю. Нужно дело достаточно серьезное, чтобы Президиум возвращался к нему снова и снова, требовал новых заключений, создавал комиссии, дергал ученых, военных и разведку. Чтобы Леонид Ильич сам влез во все с головой и еще других за собой потащил.

Катастрофа в космосе?

Тема для Лени почти идеальная. Космос он любил, воспринимал всерьез и наверняка полез бы во все сам — от докладов Устинова до состава очередной комиссии. Но до известных Петру крупных трагедий оставалось еще несколько лет, а о более ранних неприятностях тот знал лишь в самых общих чертах. Ни даты, ни корабля, ни фамилий. Попробуй предупреди катастрофу, когда неизвестно даже, где ее ждать.

Новая локальная война?

Еще лучше. Тут и военные, и разведка, и внешняя политика. Президиум можно занять на месяцы. Но и здесь Петр мало чем мог помочь. Какие-то перевороты, конфликты и кризисы — все вперемешку, без точных дат и подробностей. Для разговора за столом хватит. Для серьезной операции — нет.

Только через несколько дней ему в голову пришла совершенно безумная идея.

Обсуждать такие вещи в кабинете не стоило. Тихие комнаты, толстые стены и молчаливые телефонные аппараты располагали к откровенности только тех, кто никогда не задумывался, сколько проводов может скрываться под штукатуркой. Даже Председатель КГБ не мог поручиться за отсутствие прослушки. Особенно если устанавливал ее кто-нибудь из его предшественников.

Зато для здоровья полезно почаще бывать на воздухе и заниматься спортом.

В большой теннис Шелепин и Семичастный играли уже много лет, обычно дважды в неделю. Получалось удобно: разминка у стенки, партия, а между ними всегда можно было отойти к дальнему краю площадки, перевести дух и переброситься несколькими словами.

Семичастный лениво подбрасывал мяч на ракетке, когда Александр подошел ближе.

— Володя, ты кино про инопланетян ведь смотрел? Которое «Аватар».

— Про синих? Конечно. Такое разве забудешь.

— Как думаешь, если вырезать людей, машины и все остальное земное, можно будет понять, где это снято?

Мяч соскользнул с ракетки и покатился по корту.

— Погоди… Ты всерьез?

— Совершенно. Подобрать несколько кусков, переснять на пленку и аккуратно подбросить на Запад. В серьезную газету или журнал. «Фигаро» или «Тайм» — разберемся.

Семичастный несколько секунд молча смотрел на него.

— Это же будет бомба.

— На то и расчет.

— Нет, ты не понимаешь. Настоящая бомба! Не очередная тарелка на мутной фотографии, а хорошая цветная пленка. Лес, звери, разумные существа… Да они решат, что получили доказательство существования инопланетной цивилизации!

— Одни решат. Другие объявят подделкой. Третьи начнут искать американский или советский след. Главное, чтобы спор пошел на весь мир.

— А у нас?

— Леня соберет Президиум, поднимет на ноги Академию наук, военных, разведку, космическую промышленность. Устинов потребует выяснить, чья техника, Келдыш — собрать специалистов. Тебя будут по три раза в день спрашивать, что знает Комитет.

— И я, значит, должен отвечать, что Комитет ничего не знает?

— Комитет тщательно разбирается.

Семичастный вдруг расхохотался.

— Саша, да они все забегают, как наскипидаренные! Леонид Ильич ночевать в кабинете останется.

— Мне бы месяца на два.

— А сам что говорить будешь?

— Правду, конечно. Что пленка слишком уж хорошо снята и потому не стоит торопиться объявлять ее подлинной. Что это вполне может оказаться искусной постановкой.

— Не поверят.

— На это и надеюсь. Зато потом обязательно вспомнят.

Семичастный нахмурился.

— А что потом?

— Потом подбросим опровержение. Люди, титры, эмблема киностудии — что-нибудь такое, после чего любому станет ясно: все это сделали на Земле. Пусть и черт знает каким способом.

— Идея безумная.

Шелепин рассмеялся.

— Представляешь заседание? Леонид докладывает о возможном обнаружении внеземной цивилизации. Устинов требует немедленно догнать и перегнать. Кто-нибудь уже предлагает послать приветствие братьям по разуму…

— А ты сидишь и говоришь: товарищи, это просто кино.

Семичастный снова подбросил мяч, но на этот раз поймал его рукой.

— А если специалисты раскусят пленку через два дня?

— Значит, двух месяцев мы не получим. Только и всего.

— А если раскрутят, откуда она взялась?

— На нас выйти не должны. Но если совсем прижмет, объявим операцией по дезинформации вероятного противника. Пусть тратят деньги на экспертизы, разведку и поиски несуществующей планеты.

— За такое свои не простят.

— Сначала пусть докажут, — резко бросил Шелепин.

Фраза вырвалась сама собой. Только договорив, Александр понял: привычная игра, в которой он всегда оставлял себе путь к отступлению, позволявший сохранить хотя бы прежние позиции, осталась в прошлом. Теперь он шел ва-банк, почти не думая о том, что будет, если все сорвется. На кону оказалось слишком многое — рядом с этим должности, репутация и даже собственное будущее начинали казаться мелочью.

Он заставил себя усмехнуться.

— Главное, чтобы мы сами в синих человечков не поверили.

— С хвостами, — напомнил Семичастный.

За их спинами демонстративно кашлянули.

Инструктор стоял у сетки, уперев руки в бока.

— Пойдем уже, — пробормотал Семичастный. — Сейчас опять начнется.

Он вытянул лицо и передразнил:

— Уважаемые товарищи, разговаривать вы можете и на работе. На корте положено играть.

— Если бы только на корте… — вздохнул Шелепин.

[1] М. А. Суслов — член Президиума и секретарь ЦК КПСС, фактически главный партийный идеолог. Курировал пропаганду, печать, культуру и международное коммунистическое движение. Один из наиболее влиятельных и осторожных членов высшего руководства.

[2] Л. Ф. Ильичев — до марта 1965 года секретарь ЦК КПСС и руководитель Идеологической комиссии при ЦК. После смещения Хрущева назначен заместителем министра иностранных дел СССР. На дипломатической работе оставался до 1989 года.

[3] А. Н. Яковлев — участник Великой Отечественной войны, командовал взводом морской пехоты, в 1942 году был тяжело ранен. С 1953 года работал в аппарате ЦК КПСС, в 1958–1959 годах стажировался в Колумбийском университете. В 1965 году назначен первым заместителем заведующего отделом пропаганды ЦК КПСС.

[4] П. М. Машеров — с марта 1965 года первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии. До войны учитель физики и математики, во время оккупации — организатор подполья и командир партизанской бригады. Герой Советского Союза. Погиб в автомобильной катастрофе в 1980 году.

[5] К. Т. Мазуров — с марта 1965 года первый заместитель Председателя Совета Министров СССР и член Президиума ЦК КПСС. До этого почти девять лет возглавлял Компартию Белоруссии. Участник войны, организатор партизанского и комсомольского подполья. В высшем союзном руководстве оставался до 1978 года.

[6] Н. Г. Егорычев — первый секретарь Московского горкома КПСС, член ЦК и Бюро ЦК КПСС по РСФСР, представитель шелепинского круга. В 1941 году добровольцем ушел в народное ополчение. В 1967 году после резкого выступления о недостатках ПВО Москвы был снят с должности и фактически выведен из большой политики.

[7] А. И. Качанов — второй секретарь Краснодарского крайкома КПСС, один из комсомольских выдвиженцев шелепинского круга. В 1969 году был выведен из большой политики и направлен советником в посольство СССР в Монголии.

[8] П. Н. Демичев — секретарь ЦК КПСС, с ноября 1964 года кандидат в члены Президиума ЦК. Ранее возглавлял Московские обком и горком партии, считался представителем шелепинского круга. В дальнейшем занимал пост министра культуры СССР.

[9] А. Н. Косыгин — Председатель Совета Министров СССР с октября 1964 года, член Президиума ЦК КПСС. Один из самых опытных советских хозяйственных руководителей. Возглавлял правительство до 1980 года.

Жутко скучаю без браузера. Руки машинально тянутся обновить страницу, проверить хотя бы почту. Нажимаю на знакомую иконку, но чуда не происходит. И зачем мне оборудовали кабинет, если нет Интернета?

Злодеи! Немедленно верните меня обратно!

Прочь от тишины высоких стен, лепнины, дубовых дверей и тяжелых рам, крашенных белой краской и затянутых допотопными марлевыми ширмами от комаров. В душный офис с пластиковыми стеклопакетами и дешевым кондиционером, не справляющимся с жарой. К вони выхлопухи, тянущейся от застывшей в вечной пробке улицы Малышева, к настойчивой какофонии звонков, гудков, криков и сирен мегаполиса двадцать первого века.

Впрочем… Интернета нет, но появился его эрзац.

После завтрака меня поймал начальник охраны и вручил здоровенную стопку журнальных подшивок. Судя по всему, вожди «партии и всего советского народа» решили хоть как-то утолить мой информационный голод.

Что ж, с паршивой овцы хоть шерсти клок.

Сверху лежал журнал «Бетон и железобетон». Да уж, точно как просил: «про компьютеры и радио». Зато обложка какая солидная, да и бумага по качеству совсем не туалетная. Жаль только, в этой отрасли я разбираюсь примерно на уровне одного корытца раствора, замешенного в юности по случаю очередного ремонта.

Хотя погодите, погодите! Когда родители затеяли строительство, меня запрягли поискать на буржуинских сайтах материалы про пластиковую арматуру. Отцу кто-то предложил ее по дешевке, а он колебался: все же коттедж свой собственный, не хотелось бы испортить фундамент.

Нет, ведь и правда работает метод ассоциаций! Работает!

Я оглядел свое новое хозяйство: пачки бумаги, папки-скоросшиватели, дырокол, набор перьевых ручек. Почти по «Золотому теленку». Как там? Канцелярский прибор «Лицом к деревне»? Или задом к городу?

А, неважно. Берем листик, пишем:

'Композитная арматура. Стекловолокно или базальтовое волокно в полимерной смоле. Желтые или черные прутья. Поставляется длинными хлыстами или в бухтах.

Рекламные обещания: легче стали, не ржавеет, не проводит электричество, плохо проводит тепло, а при равной прочности может быть чуть ли не втрое тоньше стальной. Полный комплект для фундамента помещается на багажнике легковушки, прутья режут чуть ли не кухонными ножницами. Стоимость ниже вдвое, трудозатраты — втрое, расходы на перевозку — до десяти раз. Мотороллер не мой.

Возможные проблемы: нельзя гнуть на стройке по малому радиусу; не тянется, как сталь, а сразу ломается; непонятно, как ведет себя при пожаре и что с ней станет после многих лет в бетоне'.

Щелк дыроколом — и в папку «Строительство и материалы».

Хотел дописать, что отец в фундамент таки пластик залил — коттедж стоит. А в перекрытия побоялся. Хотя зря, как мне кажется: двухэтажный домик — не двадцатиэтажка, ничего бы там не случилось. Но решил не лезть с выводами. Есть доценты с большими умными головами — пусть думают.

Мое дело маленькое — вечером убрать все в сейф и опечатать. Защита, конечно, крайне сомнительная, но все же… Даже здесь, на сверхрежимном объекте, к металлическому монстру не поленились подвести провода сигнализации и напихать внутрь каких-то датчиков.

Так, что там у нас дальше?

«Вестник Академии наук СССР» поначалу порадовал больше. Одно оглавление сразу поманило надеждой: «Новые исследования по теории автоматического управления». Как звучит!

Первые абзацы даже обнадежили. Объект управления, обратная связь, внешнее воздействие, отклонение от заданного значения. Обычный регулятор: если температура упала — добавить нагрев, если скорость выросла — прикрыть подачу, если система промахнулась — поправить.

В мое время такие вещи прятались где-то внутри библиотек, драйверов и готовых программных блоков. Вызываешь нужную функцию, задаешь пару коэффициентов, а дальше умные люди уже позаботились, чтобы ничего не раскачивалось, не запаздывало и не уходило вразнос.

Здесь же ту же самую мысль зачем-то завернули в характеристические многочлены, передаточные функции, корни уравнений и лес греческих букв. Автор с пугающей легкостью переходил от устойчивости системы по Ляпунову к частотным критериям, вводил возмущения в один контур, снимал реакцию с другого и доказывал, что если автомат слишком усердно исправляет ошибку, то начинает исправлять уже собственные исправления.

Спасибо, кэп!

Дальше шли графики, матрицы и формулы, объяснявшие, насколько именно нельзя усердствовать. Вот тут мой энтузиазм закончился. Общий смысл оставался совершенно тривиальным, но способ изложения напоминал инструкцию по открыванию двери, написанную через тензорное исчисление.

Может, внутри и пряталось что-то полезное. Но выковыривать это из математики должны были люди, которым за такое платят зарплату и дают степень.

Короче, «Вестник» вычеркиваем.

Посмотрим на «Знание — сила». Хм… прекрасно пойдет как введение в эпоху для чайников, путешествующих во времени.

«Техника — молодежи». Уже интереснее, особенно если пропустить первый десяток страниц с партийно-агитационной трескотней. Картинки зачетные, особенно ближе к концу журнала.

«Радио». Вот это, пожалуй, ближе всего к моей специализации.

Полистал. Слово «ЭВМ» встречается, но редко. Зато объем информации по любительскому радио убил наповал. Вот, например, «Применение туннельных диодов». Несколько страниц схем, графиков и объяснений, как подобрать сопротивления, удержать рабочую точку на участке с отрицательным сопротивлением и не спалить нежную деталь неправильным питанием.

В принципе ничего запредельного. Схема читалась, назначение узлов угадывалось, а если вдуматься и посидеть вечер с учебником — можно собирать. Наверное, даже заработает.

Но до чего же неинтересно!

В мое время ту же задачу решали готовой микросхемой за тридцать центов. Подключил питание — и забыл, что внутри кто-то героически удерживает рабочую точку.

А тут нужно самому намотать катушку, рассчитать контур, подобрать конденсаторы, протравить плату, установить детали и потом полночи тыкать щупом в схему, выясняя, почему она свистит не на той частоте.

И это считалось нормой. Как будто в СССР каждый половозрелый пацан баловался с паяльником и умел отличать гетеродин от гетинакса. Огромная армия людей добровольно тратила вечера на занятие, которое в эпоху Интернета выглядело как самостоятельное изготовление велосипеда. Причем не из готовых деталей, а начиная с выплавки стали, варки резины и нарезания резьбы на каждом винтике.

Такую бы энергию — да в нужное русло.

Я даже зажмурился от возникшего перед глазами миража: все эти тысячи домашних мастеров вместо очередных приемников и передатчиков собирают простейшие компьютеры на чем-нибудь вроде Z80. Навыки почти те же — схема, плата, пайка, настройка. Не хватало только самих микросхем, документации и человека наверху, который вовремя сообразил бы, куда все движется.

Всего-то десяток лет разницы. Но когда подходящие процессоры появились, массовый энтузиазм уже успели намертво привязать к катушкам, лампам и коротким волнам. Да там и похоронить.

Последними шли стопки «Коммуниста» — толстые книжицы в плотных голубоватых обложках. Мечта бальзаковских дам восьмидесятых, когда за макулатуру давали талоны на «Королеву Марго».

«Технику — молодежи» я отдал Кате, чтобы не скучала, и попросил сделать выборку идей о ближайшем будущем. Терминов нахватается, да и мало ли что зацепит ее взгляд и пройдет мимо моего.

А «Радио» занялся сам.

Практическая польза обнаружилась быстро, хотя совсем не там, где я ее искал.

В одном из номеров прочитал, что новейшая в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году ЭВМ БЭСМ-4 выполняет до двадцати тысяч операций в секунду. Потом между делом похвастался Антонине Валерьевне, что мой ноутбук быстрее всех вычислительных машин мира, вместе взятых, и выдает десятки гигафлопс.

Зря, конечно.

Уже на следующее утро прибежал ее муж с листочком, исписанным цифрами, и подробным порядком математических действий. Наверное, шифры — что еще может принести председатель КГБ? Хотя с тем же успехом это мог быть расчет расхода водки на очередное расширенное заседание коллегии.

Но так или иначе — через пятнадцать минут Семичастный получил таблицу результатов и отбыл с выражением полного счастья на лице. По его словам, специалисты просили на тот же расчет минимум неделю.

Я же остался с неприятным ощущением, что только что бесплатно выполнил месячную норму вычислительного центра союзного значения. Надо было хотя бы попросить новый магнитофон. Или кондиционер.

Легкая жизнь на этом закончилась. Сначала председатель приносил столбцы цифр — сложить, сдвинуть, сравнить, найти совпадения. Потом появились миллионы вариантов каких-то колес, позиций и шагов. Для каждого требовалось получить последовательность чисел, наложить ее на исходный массив и подсчитать, насколько результат похож на осмысленный текст.

Эксель от такого издевательства начал задумываться всерьез. Пришлось даже вспоминать макросы и сооружать несколько вложенных циклов на VBA. Программист из меня примерно как из Семичастного балерина, но алгоритм комитетские математики расписали буквально по действиям.

Первый перебор ноутбук молотил почти четыре часа. Второй — всю ночь.

Утром я обнаружил в таблице несколько строк, резко выбивавшихся из общей серой каши результатов, обвел их красным и показал Владимиру Ефимовичу. Тот долго смотрел на цифры, потом зачем-то переспросил, точно ли я ничего не перепутал, аккуратно переписал выделенные строки и уехал.

Пропал на неделю, а когда появился — пожал мне руку и пообещал новый кондиционер. Похоже, кто-то за границей только что поделился с Советским Союзом большой государственной тайной. Причем, что особенно обидно, совершенно бесплатно.

Оставалось утешать себя старым добрым «Все для фронта, все для победы». Очень хотелось верить, что мои расчеты помогут вытащить из натовского сейфа военный план, а не посадить очередного писателя за неправильно расставленные запятые.

Кстати, о диссидентах.

Владимир Ефимович как-то между делом поинтересовался, что в будущем станут думать о «борцах с режимом».

— Сильно по-разному, — ответил я. — Но всерьез обычно не принимают.

Председатель явно ожидал чего-то похуже. Наверное, памятников на площадях, обязательного изучения в школах и всеобщего прославления в пику партии и госбезопасности.

Пришлось объяснять, что человеку моего времени вообще трудно понять, зачем великой державе с атомной бомбой, миллионной армией и космическими ракетами понадобилось всерьез бороться с несколькими писателями, художниками и прочими безобидными фриками.

— Дело не в писателе, — поморщился Семичастный. — Сегодня он передал за границу рукопись. Завтра вокруг него соберется кружок. Послезавтра иностранная разведка даст деньги, связь, типографию.

Мне оставалось только пожать плечами. Классическая ошибка регулирования, она же — положительная обратная связь: управляющее воздействие не гасит отклонение, а раз за разом усиливает его, пока система не пойдет вразнос.

Ведь именно КГБ своими руками превращает неизвестного сочинителя в крупную политическую фигуру. Не трогали бы его — прочитали бы рукопись три приятеля и две любовницы. Посадили — и вот уже иностранные радиостанции склоняют фамилию по всем падежам, западные газеты печатают портрет, а сам автор превращается в мученика за свободу.

Пушка исправно стреляла по воробью, воробей от грохота взлетал все выше, после чего артиллеристы с удовлетворением докладывали: цель действительно оказалась опасной — вон куда забралась.

Но сильнее всего Семичастного поразила другая моя мысль.

— Много вы платите творческой интеллигенции. Можно даже сказать — непомерно много. В моем времени все устроено скорее наоборот: известные авторы и исполнители еще что-то получают, а остальные перебиваются корпоративами, заказными текстами, халтурой и случайными заработками.

— И все равно недовольны, — мрачно заметил Владимир Ефимович.

Удивительная картина. Имея под контролем телевидение, радио и прессу, несложно формировать общественное мнение без арестов и громких процессов.

Например, людей прежде всего манит неизвестное. За забором трава всегда зеленее, гуще и питательнее. А ведь заграница никакой не рай земной. Чужих, а тем более возможных конкурентов, там любят сильно меньше, чем своих. Депрессивные районы, безработица, трущобы, полуразрушенные дома и туалеты во дворе имеются в любой стране.

Показывай все это без истерики и откровенного вранья. Не карикатурного капиталиста в цилиндре, который давит сапогом голодного рабочего, а правильно отобранную настоящую жизнь: цены, долги, безработицу, тесное жилье, плохие районы, очереди за бесплатной едой. Хорошее тоже показывай — но с нужным комментарием и в правильной пропорции. Объясняй разницу последствиями войны, климатом, историей.

И над запрещенным голосом из-за границы будут смеяться. Хотя и не всегда искренне.

Вроде советские пропагандисты не идиоты. Ну, надеюсь. Но посмотришь местный телевизор — и сразу хочется закрыть глаза, лишь бы не видеть, как любую здравую мысль добивают деревянным голосом, красным знаменем и хором бодрых металлургов.

Но одно дело пропаганда… Советский быт временами казался мне еще более чужим.

Вокруг царит полное ощущение гостиницы. Нигде ни малейшего следа хозяев: ни картин, ни сувениров, ни случайных мелочей, ни подарков. Даже тапочки одинаковые.

Во дворе — ни одного цветка, только ровные кусты и газоны, будто их запроектировали еще раньше самого дома.

Казалось, жильцы вот-вот соберут сумку с грязным бельем и уедут в неизвестном направлении. А на их место вселятся новые постояльцы и будут точно так же есть, спать и ходить по мощеным тропинкам между соснами.

И вдобавок — вечная туалетная тема. Иногда казалось, что я попал не в прошлое, а на другую планету. Вот хотя бы сегодня. Я попытался проскользнуть в санузел мимо Кати, возившейся с прической перед большим коридорным зеркалом, но не успел.

— Петь, погоди! Скажи, а почему ты каждый вечер под душем моешься?

— Привык! — похоже, не один я такой наблюдательный.

— В ваше время так все делают?

— Наверное, да, — помедлил, прикидывая, как бы не обидеть. — Некоторые — даже чаще.

— А зачем? Я читала, что это вредно для волос и кожу портит, сушит. Рекомендуют мыть голову не чаще, чем раз в неделю.

— Знаешь, никогда про это вообще не думал. Но вот, смотри, — наклонил вперед давно нестриженую голову. — Мыл последние лет десять каждый день.

Неожиданно Катя занялась исследованием моей прически на полном серьезе, даже зачем-то подула в затылок. Мне стало неудобно — ну мало ли, вдруг там обнаружится перхоть? Но освободиться удалось, только когда мои руки дотянулись до аппетитных выпуклостей чуть пониже спины девушки. Однако развить успех не получилось — Катя сердито отодвинулась и продолжила допрос:

— Вроде нормальные волосы, и кожа ничего.

— У тебя и так волосы шикарные! — я попробовал отделаться комплиментом. — А кожа — чистый шелк!

— Одежду что, тоже каждый день в стирку?

— Конечно! Ее много, сменить легко. Собралась кучка, сунул в стиралку-автомат, к утру уже все сухое.

— А если прохудится или порвется?

— Выкинуть да новую купить! — я попытался припомнить разные случаи. — Разве что дубленку в ремонт сдать можно, но я так ни разу не делал. Все равно за два-три года из моды выходит.

— Еду готовую продают в магазинах, стирает автомат, одежду не чинят, — девушка один за другим загнула три пальца. — У вас вообще мужчины женятся?

— Да, все, как и тут, — рассмеялся тихо. — Хотя действительно одиночек должно быть больше. Если зарплата или другой доход позволяют. Вот я все еще не женат. Хотя пару раз чуть было…

— Что? — поторопилась перебить Катя.

— Сам не знаю, не сложилось как-то. Пожили месяц-год да разбежались.

— Понятно…

Пока она думала, тихо-тихо протиснулся по коридору и скрылся за дверью санузла. Растяпа! Думать надо, а не забывать плавки на переключателе душа.

Почему-то вспомнился Эйлат на майских праздниках. Совсем недавно это было — и как далеко вдруг оказалось.

Мы столкнулись с ней метрах в пяти под водой, у ослепительного разноцветья рифа «Моисей». Солнечные лучи ломались на поверхности и падали вниз зыбкими золотыми столбами. Между кораллами мелькали синие, желтые, полосатые рыбы, а над всем этим великолепием медленно плыла незнакомая девушка в минимальном купальнике.

Нет ничего забавнее, чем разглядывать девушку под водой. Она почти беззащитна под тонкими тесемками, не может возмутиться из-за трубки во рту и вынуждена отвечать только глазами.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга сквозь стекла масок, а потом одновременно рванули к поверхности.

Я вынырнул рядом, встал вертикально, чуть подрабатывая ластами, сдвинул маску на лоб и приготовился извиняться. Но вместо слов почти вплотную увидел красивое улыбающееся лицо под тяжелой черной гривой мокрых волос.

— Шалом!

Мягкое, певучее, с незнакомыми оттенками гласных.

Она, что меня тогда немного удивило, ни слова не понимала по-русски. Я совершенно не знал иврита. Но это совершенно не помешало нам еще час кружить вокруг рифа.

Целоваться в масках неудобно, а снять их в соленом Красном море — остаться без глаз. Зато руки прекрасно обходились без переводчика. Они быстро нашли общий язык и заменили если не все, то очень многое.

Потом мы долго шли по твердой полосе мокрого песка, где волна каждый раз стирала следы почти раньше, чем мы успевали их оставить. Уворачивались от не в меру азартных игроков в мяч, смеялись без причины и разговаривали на чудовищной смеси английских слов, жестов и выразительных взглядов.

К вечеру оказались в толпе веселящихся бездельников, заполнивших ночной клуб при «Dan Eilat». Музыка гремела, вокруг звенели бокалы, за открытыми дверями чернело море. Какая-то неизвестная, но явно демократичная рыба во фритюре прекрасно пошла под билькаровский розовый брют.

Я по-прежнему не знал, откуда взялась моя девушка, где она живет и как ее зовут. Она только смеялась, когда я пытался выяснить хоть что-нибудь.

Да и плевать.

Под легким топиком и шортами на ней ничего не было. Я знал точно: мокрый купальник, смятый в крошечный комок, лежал на дне спортивной сумочки. Одно это заводило сильнее любого канкана.

Кусочки трикотажа так и остались в сумке, когда мы свалились в бурлящее джакузи на открытой террасе. Пара стобаксовых бумажек легко открыла закрытый на ночь уголок фитнес-зала.

Музыка осталась где-то за стеклом. Исчезли люди, отель, весь залитый огнями берег. Над нами висело огромное черное небо, усыпанное звездами. Внизу далеко шумело море, вода пенилась и переливалась в синем свете, а мокрая кожа казалась почти невесомой.

Остались только звезды, горячая вода и два тела, которым не требовались ни имена, ни общий язык.

Кровать номера меня в ту ночь так и не дождалась.

Под утро я проснулся в куче огромных белых полотенец, пахнущих морем, хлоркой и чужими духами. Девушка уже ушла. На плитке еще темнели влажные следы, быстро высыхавшие под первыми лучами солнца.

Я не знал ее имени.

Она никогда не узнает моего.

С Катей все оказалось куда сложнее. И, возможно, именно поэтому интереснее.

Никогда еще Шелепину не приходилось столько времени проводить в машине. Из Москвы на дачу, с дачи обратно — чуть не каждый день. А что делать? Передоверить кому-нибудь беседы-допросы с пришельцем невозможно. Отложить их можно, но в человеческих ли силах спокойно жить, зная, что совсем рядом тебя ожидает очередная порция будущего?

Хорошо еще, что зимой в «ЗИЛе» установили телефон. Аппарат работал только ближе к центру, но и это было большим подспорьем.

Водителю дорожная суета тоже удовольствия не доставляла. В голову лезли разные мысли:

«Совсем себя Александр Николаевич не бережет последнее время. Все что-то привозит, увозит, будто помощников нет. Вот и сейчас слова не сказал, только рукой махнул да перегородку поднял, словно с товарищами из ЦК говорить собирается. Сам бумаги читает, губами шевелит. Неужто ругается? Не просто так, большой он начальник. Как бы войны какой не случилось. Надо женке сказать потихоньку, чтобы запасов прикупила. Мало ли, а у нас даже соли в кладовке нет».

Вслух, понятное дело, он не произнес ни слова. Такова уж шоферская работа — знай себе крути баранку.

Только у подъезда ЦК Александр Николаевич наконец опустил перегородку.

— Поехали сначала домой. Пообедаю.

И потянул к себе трубку «Алтая», чтобы предупредить домашних.

Обнаружив Веру Борисовну на кухне у плиты, Шелепин зашел к ней, даже не переодевшись, только бросил пиджак на высокую спинку кресла в гостиной.

— Ты чего сегодня такой взъерошенный? — улыбнулась жена и подставила ему щеку для поцелуя. — Осторожно, у меня руки в муке.

— Да вот, гость наш начудил… — Александр Николаевич ослабил узел галстука и, не развязывая, аккуратно стянул его через голову.

— Что-то серьезное?

Вера Борисовна насторожилась и, угадав начало долгого разговора, убавила огонь под небольшой кастрюлей, в которой тушились кусочки телятины.

— Этот паршивец решил облегчить себе жизнь. Чтобы не пересказывать каждый раз все заново, составил хронологию известных ему событий — с тысяча девятьсот сорокового по две тысячи десятый год. Каждому году отвел отдельный лист. Пишет коротко: события, даты, фамилии, пояснения.

— И много уже написал?

— Пока не особенно. Но система у него хитрая. Если точного года не помнит, помечает весь вероятный промежуток. Допустим, событие произошло между семьдесят вторым и семьдесят пятым — значит, делает отметку сразу на четырех листах. Говорит, так потом проще дополнять записи и сопоставлять события.

Вера Борисовна на секунду задумалась, мысленно прикидывая размах затеи.

— Погоди, а почему он вообще начал с сорокового? Это время мы и без него знаем.

— Говорит, его версия истории может быть искажена. Даже пошутил… — Александр Николаевич помрачнел и с заметным усилием вытолкнул слова: — Россия — страна с непредсказуемым прошлым.

— Это как?

— По его мнению, историю у них слишком часто переписывали в зависимости от политической линии. Меняли оценки, замалчивали одни факты, выпячивали другие. В результате даже профессиональные историки не всегда могут отличить правду от позднейших наслоений.

— Так он ведь полностью прав! — удивилась Вера Борисовна. — Будто ты сам не знаешь, как из истории партии сделали «Краткий курс».

— Это еще не все. Погоди, сниму рубашку, а то опять пятно посажу.

Вера Борисовна наполнила чайник водой и поставила на плиту. Открыла газ, поднесла зажигалку к конфорке и большим пальцем оттянула подпружиненный рычажок. Кремень звонко чиркнул, выбросив сноп искр, и газ вспыхнул ровным синим огнем. Дождавшись, пока муж прибавит громкость транзистора и устроится за столом, она попросила:

— Ну не тяни.

— Так вот. Я прочитал его версию…

— И как? Много новых великих людей у нас появилось или исчезло?

— Если убрать фамилии и названия, местами можно подумать, что он вообще написал о другой войне.

— Даже так?

— Именно. Дважды перечитал, потом спросил прямо: кто, по его мнению, победил Германию?

Вера Борисовна посмотрела на мужа — внимательно, почти настороженно.

— Мы. Советский Союз. Кто же еще?

— А он ответил: победили союзники. Все вместе. Мы, значит, немцев кровью заливали, а американцы нас кормили, возили, сверху Германию утюжили и под конец высадились во Франции. Без них, выходит, либо вообще не победили бы, либо положили бы еще полстраны.

— Что, на самом деле? Прямо так и сказал?

— Нет, конечно. Он говорил очень осторожно: основную тяжесть вынес Советский Союз, союзники помогли, сократили наши потери, отвлекли часть немецких сил… Сразу и не поймешь. Но если отбросить красивые слова, смысл именно такой.

— Хм… Ну, объяснимо. Скрыть нашу победу они там не смогли, так хоть на всех размазали.

— Погоди. Я ведь сперва тоже решил, что парень наивно пересказывает американское кино. Спросил, чем именно союзники помогли, кроме тушенки и высадки во Франции, когда наши уже к границе подошли.

— И что он ответил?

— Что я забыл про бомбежки и войну в воздухе, ленд-лиз оцениваю одними танками, Африку с Италией за настоящую войну не держу, а сколько немцы угробили сил и металла, пытаясь подлодками задушить Англию, вообще не считаю.

— В мягких выражениях, разумеется, — почти про себя заметила Вера Борисовна. — Но точных цифр у него нет.

— Конечно, нет. Я уже хотел плюнуть и забыть эту чушь, да он задал один каверзный вопрос: сколько танков можно построить вместо одной океанской подлодки?

— Ну и вопрос…

— Он сам и ответил. Подлодка — сорок средних танков. Около семисот лодок союзники отправили на дно — почти тридцать тысяч. Еще несколько сотен уцелели до конца войны. Итого — по этой логике — под пятьдесят тысяч танков. Больше, чем Германия выпустила за всю войну, даже если считать все самоходки. И добавил, паскудник: вот так Англия «не воевала».

Шелепин резко поднялся, прошел к окну и тут же вернулся, словно в тесной кухне ему не хватало места.

— Танк на верфи не построишь… — медленно начала Вера Борисовна и осеклась.

Петр, разумеется, не предлагал считать лодки танками — он просто показал масштаб. И привычная картина войны поползла по кривым швам.

— Вер, я ведь все это прекрасно понимаю. Не цифры до последней лодки — на кой-черт они мне сдались. Я знаю, как все было на самом деле. И с англичанами, и с американцами, и с ленд-лизом. Знаю, что оставили в учебниках, а что выбросили, чтобы не мешало.

— Тогда чего ты так завелся?

— Потому что он видит то же самое.

Вера Борисовна нахмурилась.

— Он из будущего. Разумеется…

— Да не саму историю! — Шелепин раздраженно рубанул ладонью воздух. — Он видит, из какого дерьма ее слепили и чем потом прикрыли. Где мы промолчали, где переставили ударение, где оставили правду, но так ее вывернули, что вывод получился нужный. Не в историю полез — он в кухню заглянул. В мою кухню, понимаешь?

— Ты войну не переписывал.

— Не войну — так другое. Какая разница? Приемы одни и те же. Я их за версту вижу. И он, сволочь, тоже.

Он с силой дернул к себе стул, но садиться не стал.

— Я сам умею из правды любую картину сложить. Так сложить, что ни одного слова не соврешь — а человек увидит ровно то, что тебе надо. И этот молокосос сидит передо мной и спокойно разбирает такую картину по кусочкам. Будто не государство над ней двадцать лет работало, а какой-то дурак стенгазету нарисовал.

— Саша…

— Что «Саша»? Думаешь, мне стыдно? Ни черта. Государство без этого дня не проживет. Народу не правда нужна — ему нужна картина, в которой он понимает, кто прав, кто виноват и за что завтра идти на работу. Мы такую картину ему и даем.

Он резко оттолкнул стул. Тот с сухим скрежетом проехал по полу.

— Меня другое бесит. Этот щенок смотрит на нее снаружи. Сразу видит, где подклеено, где подкрашено, где гвоздь торчит. И ему даже объяснять ничего не надо.

— Значит, не везде крепко сбили, — сухо заметила Вера Борисовна.

Шелепин зло усмехнулся.

— Вот именно так он на меня и смотрит. Как заказчик на халтурщика.

Он несколько раз прошел от стола к окну, уже не замечая ни чайника, ни еды.

— А это только война. Дальше у него еще сорок пять лет наших решений, речей и побед. Всего дерьма, которое мы потом победами назовем. Он уже видел, где мы соврали, где недоговорили и чем за это заплатили.

— И чем все кончилось, — напомнила Вера Борисовна.

Шелепин остановился.

— Вот именно. Мы еще только собираемся что-то сделать, сказать, написать — а для него это уже брехня из старой книги. Он заранее знает, что сработает, что развалится и над чем через сорок лет будут смеяться.

Последние слова он почти прорычал и ударил ладонью по столу. Чашки подпрыгнули, ложечка звякнула о блюдце.

Вера Борисовна не вздрогнула. Только выключила газ под давно закипевшим чайником.

— Теперь понятно, почему на тебе лица нет…

— И знаешь, что самое мерзкое? Он ведь не допускает и мысли, что я не понимаю, как все это устроено.

— Конечно. Он же не слепой, видит, с кем разговаривает.

Шелепин посмотрел на нее исподлобья.

— Вот именно. Для него я не тот, кто на картину смотрит. Я один из тех, кто ее рисует.

Вера Борисовна разлила чай, подвинула мужу тарелку и, словно ничего не произошло, заговорила о моли в шкафах, подмокшей в ливень дачной кладовой и воскресном обеде.

Шелепин отвечал невпопад. Один раз даже согласился с тем, против чего обычно спорил.

Она посмотрела на него поверх чашки.

— Саш, у тебя ведь еще что-то есть.

— На новой хронологии наш пришелец не остановился. Подготовил план Большого цифрового скачка.

— Мало нам было одного Большого скачка, — Вера Борисовна поставила перед мужем тарелку горячего рассольника. — Поешь. Егоровна только сварила.

— И не говори. — Александр положил в суп сметану и энергично ее размешал. — Кстати, о Китае… Петр описал какие-то совершенно фантастические перемены в политике и экономике. Новую культурную революцию[1], после которой страна станет совсем другой. Причем он думал, что эта революция уже вовсю идет. По его записям получается примерно с шестьдесят третьего по семьдесят третий год.

— Ну… Китай не Америка. Как выращивали свой рис за Великой стеной, так и будут выращивать еще сто лет. Тем более дурак Мао сам прогнал наших специалистов.

— Ты лучше пока прочитай. — Шелепин достал из лежавшей на краю стола кожаной папки десяток плотно исписанных листков. — Вот что этот умник предлагает нам делать.

Вера Борисовна перевернула последний лист, когда Александр уже убрал пустые тарелки и заварил чай.

— Ну как? — спросил он, пододвигая жене чашку с привычными двумя ложками сахара.

— Масштабно, ничего не скажешь. — Вера потянулась за пряником, но муж оказался быстрее. — Грубо, жестоко, местами даже примитивно. Но как-то уж слишком точно он наступил всем на горло, чтобы это была простая наивность.

— Не то слово! Если показать на Президиуме хотя бы первую страницу этого БЦС, дальше можно не читать. Порвут вместе с обложкой. И нас заодно. Надо же было так талантливо наступить сразу на все любимые мозоли товарищей! У армии отнял танковые армады, у флота — океанские корабли, у космоса — Луну и полеты к планетам, у атомщиков — деньги на термояд. А республики вообще предложил разделить на области и поставить всю страну на единый счетчик.

— Зато никого вниманием не обошел, — заметила Вера Борисовна.

— Вот именно. Редкий талант — настроить против себя весь Президиум одним документом.

Вера Борисовна перелистнула несколько страниц назад.

— Не весь.

Шелепин нахмурился.

— Тебя он почему-то обошел стороной.

Александр Николаевич снова посмотрел на листы.

— Хм… А ведь и правда. Мои темы этот сукин сын даже краем не задел.

— И еще написал: «Весь прогресс человечества в следующие пятьдесят лет будет идти через цифровые технологии». Я, правда, не совсем понимаю, что он имеет в виду.

— Определенная логика в этом есть. Самое смешное, что при этом Петр совершенно искренне хочет нам помочь. Вручал мне свою писанину прямо с гордостью.

— Не вам, Саш.

— В смысле⁈

— Я за ним долго наблюдала. И Катю расспрашивала. Петя прежде всего хочет жить по-человечески. Сам, Катя, близкие. А если получится помочь остальным — тем лучше.

Она помедлила.

— Хотя с Катей там, похоже, не все так просто. Что-то у них в последние дни не ладится. Но это сути не меняет: сначала он думает о тех, кто рядом и за кого чувствует ответственность.

— А дальше?

— А дальше начинаются «свои». Только он и сам вряд ли сумеет толком объяснить, кто это. Не партия, не правительство и даже не все население Союза разом. Скорее люди, которых он считает близкими по языку, привычкам, памяти. Граница на карте тут ни при чем.

— Прекрасно. Значит, ему все равно, что будет с Советским Союзом. Лишь бы появились компьютеры и всемирная сеть. Или, как там у него написано, «цифровые технологии».

— Не компьютеры ему нужны, а то, что они дадут. Он прекрасно понимает, как устроен мир и ни малейших иллюзий не питает: без сильной страны своих не защитишь, а значит, и близким спокойно жить не дадут. Но если мы отстанем в этих самых его цифровых технологиях, никакие танки и корабли не спасут. И, между прочим, он вполне может оказаться прав.

— М-да… Пойдем-ка в гостиную, пусть тут Егоровна приберется.

Сидеть у окна, открытого на заставленный цветами балкон, стало недавним тайным увлечением семьи Шелепиных. Началось оно после покупки дивана и кресел производства капиталистической Испании. Упругая зеленовато-коричневая кожа, гладкие изгибы дорогого дерева — новая мебель неотвратимо притягивала к себе всех домашних. Сейчас, впрочем, супругам никто не мешал.

Александр Николаевич закинул ноги на журнальный столик, откинул голову и прикрыл глаза.

— И ради этих самых своих он готов работать на нас?

— Да он уже работает, разве ты не видишь? Не потому, что вас выбрал, а потому, что другого выхода ему не оставили. К тому же он не дурак: отлично понимает, что у Брежнева или американцев было бы не лучше. Просто клетка называлась бы иначе.

Шелепин открыл глаза.

— Можно подумать, его пытают.

— Его вырвали из собственной жизни, заперли на даче и приставили охрану. По-твоему, после этого он должен проникнуться благодарностью к партии?

— Мы его спасли!

— От тех, кто отвез бы его к другому начальнику? Какая ему разница, кто сейчас командует Союзом? Для него вся эта книга давно прочитана.

Шелепин поморщился.

— Значит, будь у него выбор, он бы на меня не работал?

— Конечно, нет.

Ответ прозвучал настолько буднично, что Александр Николаевич спустил ноги со столика.

— Спасибо, утешила.

— Он бы вообще ни к кому не нанимался. Растворился бы в нашем времени, превратил знания в деньги и связи, набрал влияние, а потом занялся переделкой мира. И он уверен, что справился бы не хуже тебя.

— То есть начальников он ни во что не ставит.

— Свое место он оценивает без лишнего оптимизма. Пока сам не может, работает с теми, у кого уже есть власть и ресурсы. Лишнего не потребует, но своего по возможности не упустит.

Вера Борисовна поднялась, подошла к книжному шкафу и вытащила «Айвенго».

— Помнишь наемников у Вальтера Скотта?

— Тех, которые сегодня за одного барона, завтра за другого? Отличное сравнение.

— Не передергивай. Человек нанялся, потому что ему надо жить и кормить близких. Барона он может считать дураком или сволочью, в герб его не верить, но договор исполнит честно. Пока ему платят условленное и не требуют подлости.

— Значит, честный наемник. Что же… А если я все это дам?

— Будет работать. Не из любви к тебе — просто потому, что это разумно.

Вера Борисовна вернула книгу на полку.

— Не понимаю, зачем ты все усложняешь. Он хочет нормально жить, заботиться о близких и оставаться порядочным по собственным меркам. Идеологию видит насквозь, начальству подчиняется только в пределах договора. Вот и весь Петя.

— Какая удобная нравственность. А чего он захочет завтра?

— Изменить мир, конечно. Под себя, под близких, под тех, кого считает своими. Тут он ничего нового не изобрел. Ты делаешь то же самое с помощью партии. Он надеется сделать это с помощью информационных технологий.

— Ну ты сравнила!

Вера Борисовна не ответила сразу. Вернулась в кресло, взяла чашку и провела пальцем по тонкой золотой кайме.

— Представь, что тебя занесло в тысяча девятьсот двадцатый год. Прямо к товарищу Ленину. Гражданская война еще не закончилась, страна лежит в руинах. А ты уже знаешь, что впереди коллективизация, голод, репрессии, потом еще одна война… Сколько на самом деле погибло, Саш?

Шелепин поморщился.

— Точно никто не знает.

— А мировая революция так и не случится.

Вера подалась вперед, уперев локти в колени.

— Только что он из этого услышит? Что сама идея была ошибкой? Или что хлеб у крестьян надо отбирать осторожнее, а на Варшаву наступать умнее?

Александр Николаевич открыл рот, но не ответил. Несколько секунд смотрел в окно, потом раздраженно потер подбородок.

— Скорее второе.

Вера откинулась на спинку кресла.

— Потому что цель для него сомнению не подлежит. Ошибиться можно в сроках, силах, командующих — но не в мировой революции.

— С таким знанием они могут и победить.

— Запросто. Положат еще сто тысяч красноармейцев и возьмут Варшаву. Потом пойдут дальше. На Берлин, на Париж — куда там еще полагалось нести счастье человечеству.

— И все-таки возьмут Варшаву.

— А нужна такая победа? На одном героизме и чужих жизнях? Ты мне лучше скажи: легко посылать в тыл девчонок-диверсантов[2]?

Шелепин резко выпрямился.

— Вера! Это был мой долг!

— Твой долг. А петля — на их шее.

Он вскочил.

— Не смей!

— Я тебя не обвиняю. Тогда была война. Но ты до сих пор отвечаешь теми же словами: долг, страна, необходимость. И всякий раз выходит, что необходимость определяете вы, а расплачивается кто-то другой.

— Хватит валить все в одну кучу!

— А Петя именно так и смотрит. Для него это одна куча. Мировая революция, великая держава, океанский флот, Луна, торжество коммунизма — названия разные, а порядок один. Сначала назначить великую цель, потом решить, сколько чужих жизней за нее не жалко.

— Мы страну защищаем!

— И Ленин защищал революцию. И Сталин — страну. Каждый был уверен, что иначе нельзя. Только великие цели почему-то всегда придумывают наверху, а героями потом становятся те, кого отправили умирать.

Шелепин медленно опустился обратно в кресло.

— Значит, когда он отнимает у нас танковые армады, океанский флот и Луну, он считает, что спасает людей?

— Разумеется. Людей, деньги, заводы, годы работы. А вы считаете, что он отнимает у вас победу.

Шелепин зло усмехнулся.

— Хочешь сказать, мы для Петра такие же?

— Да, Саша. Такие же. Ровно такие же. Ты для Ленина был бы тем же, кем Петр стал для тебя: человеком с неправильными знаниями и опасными советами. Не поверил бы — объявил сумасшедшим. А если бы поверил по-настоящему…

— Расстрелял бы, — закончил Шелепин.

— Конечно. Петр точно знает: ваши идеи не стоят той цены, которую за них заплатят другие.

Шелепин не ответил. Взял папку, несколько минут перелистывал исписанные страницы, затем отложил ее и потянулся за сигаретой.

Вера молча унесла остывший чай и принесла свежий.

— Значит, я для него Ленин в двадцатом году, — наконец произнес Александр Николаевич. — А он объясняет мне, почему не надо идти на Варшаву.

— Примерно.

— И все-таки в его плане немало здравого. Будет величайшей глупостью этим не воспользоваться.

— Ну наконец-то!

Шелепин снова открыл папку.

— Он утверждает, что даже в автомобиле работает десяток маленьких ЭВМ. Управляют двигателем, тормозами, лампочками, еще черт знает чем. Если их ставят в обычную машину, представляешь, что они делают в ракетах, самолетах и на заводах?

— А без них машина уже не поедет?

— Я спрашивал. Ответ тебя удивит: автомобиль можно сделать и без них, но он будет хуже, прожорливее и наверняка значительно дороже. А маленькая ЭВМ в блоке управления тормозами — да-да, одними только тормозами — по быстродействию превосходит БЭСМ-4.

— Это же какого она размера⁈

— Вот. — Шелепин соединил большой и указательный пальцы, оставив между ними расстояние примерно в ширину ногтя.

— Саш, а тебе не кажется…

— Да-да. Надо немедленно создавать программу масштаба атомного проекта. Станки, материалы, специалисты, серийное производство. Главное — люди. Затраты будут колоссальные.

— Леня не станет мешать?

— С чего бы? ЭВМ для него сейчас — игрушка ученых. Еще порадуется, что я занялся ерундой и оставил политику в покое.

— Значит, Петр тебя убедил?

— Если хотя бы половина написанного им правда, мы уже безнадежно отстаем.

Вера улыбнулась.

— И в психушку его не отправишь?

Шелепин бросил на нее недовольный взгляд.

— Пока нет. А жаль. Я ведь сегодня уже собирался позвонить Володе, чтобы он готовил врачей.

[1] Культурная революция в Китае продолжалась с 1966 по 1976 год. Ее непосредственная политическая подготовка началась осенью 1965 года.

[2] Осенью 1941 года секретарь Московского горкома ВЛКСМ Александр Шелепин участвовал в отборе комсомольцев для диверсионной работы в немецком тылу. Среди направленных им в специальную воинскую часть № 9903 добровольцев была Зоя Космодемьянская. Ее гибель и посмертная слава впоследствии стали одной из первых ярких страниц и в биографии самого Шелепина.

Лето катилось к концу.

От скуки спасался работой. Более-менее закончил хронологию СССР и России. Сначала рассчитывал отводить по странице на каждый год — с тысяча девятьсот сорокового по две тысячи десятый, — но записи быстро распухли, полезли в стороны, обросли стрелками, примечаниями и вопросительными знаками. Сегодняшний рекорд — три страницы на один год.

Легче всего, как ни странно, пошли восьмидесятые. Особенно начало десятилетия. Московская Олимпиада и бойкот из-за Афганистана, смерть Высоцкого, Рейган, польская «Солидарность», ирано-иракская война. Чуть позже — первый IBM PC, MS-DOS, Ethernet и начало компьютерной революции, которую СССР почти целиком проспал.

Похоже, все это подробно разжевывали в учебниках. В отличие от девяностых и нулевых, прожитых собственными глазами. Там в памяти остались не даты, а образы и вкусы: очереди за водкой, бесконечные ряды ларьков, малиновые пиджаки, дикая иностранная реклама по телевизору, первые мобильники, «Амаретто», «Рояль», дефолт, чеченские сводки, курс доллара на табло обменников. Все вижу, все помню — а попробуй разложить по годам.

Закончил и торжественно сдал план Большого Цифрового Скачка.

А дальше дело почти встало.

Часами листал журналы, пялился на большую карту СССР и ловил обрывки ассоциаций, всплывавших при виде знакомых названий.

К примеру, что нормальный человек вспомнит, глядя на Архангельск?

У меня так «выскочила» история богатейшего алмазного месторождения[1]. Открыли в тысяча девятьсот восьмидесятом, а сколько-нибудь серьезную добычу так и не наладили до самого моего провала.

И так по всей географии.

Чернобыль. Не сама авария — ее я вписал сразу и отдельно в раздел катастроф, — а то, что первыми тревогу подняли шведы. У них приборы сработали. Советские молчали до тех пор, пока радиоактивное облако не стало международной новостью.

Тольятти — гигантский завод, построенный итальянцами, который сорок лет штамповал потомков одной и той же машины и, судя по всему, собирался заниматься этим вечно.

БАМ — стройка века, которую каждые несколько лет торжественно завершали, вбивали в рельсы золотой костыль, а потом принимались достраивать дальше.

Не знаю, поможет ли такое послезнание Советскому Союзу. На полноценную историю оно точно не тянуло. Получалось содержимое старого чердака: здесь целый шкаф, там одна ножка от стула, дальше обрывок фотографии, а рядом фамилия или название, которые явно что-то значат — только что именно, уже не вспомнить.

Второй отдушиной оставался флирт с Катей и Настей. С последней все было несерьезно и обеими сторонами воспринималось как шутка. А вот роман с Екатериной Васильевной развивался по всем законам жанра — только чудовищно медленно. Не знаю, то ли девушка такая попалась, то ли эпоха выдалась исключительно неудобная.

Мы гуляли по дорожкам дачи, по-пионерски держались за руки, болтали обо всем подряд — от фасонов одежды и стихов до еще не написанной «Таис Афинской» и международной политики будущего. Потом, не всегда, но достаточно часто, начинались поцелуи и толкотня на скамейке.

Я пытался забраться ладонью под чудовищный лифчик, укрепленный косточками, швами и, кажется, требованиями Госплана. Получал по рукам. В отместку рассказывал про нудистские пляжи и купальники, на которые ткани уходило меньше, чем здесь на ленточку в косу.

Особенно весело было наблюдать, как действует на правильно воспитанную советскую учительницу недавно прочитанное «Лезвие бритвы». Книжка даже для моего времени далеко не безобидная. Красота тела, право на желание, свободный выбор — Ефремов подкладывал под основы социалистической нравственности заряд помощнее противотанковой мины.

Она то отталкивала мою руку, то сама прижималась ближе. Краснела от одной шутки и через минуту задавала вопрос, от которого впору краснеть мне. Все двигалось к очевидному финалу, но в последний момент неизменно звучало:

— Нельзя.

И это было именно «нельзя».

Через пару минут Катя снова начинала разговаривать, иногда даже слишком весело, будто ничего не случилось. Мне не семнадцать, да и она давно не девочка. Я прекрасно видел, что нравлюсь ей. Оставалось терпеливо ждать, когда однажды это чертово «нельзя» не прозвучит.

Для ускорения процесса применил прием неспортивный, но проверенный. Выклянчил у повара бутылку «Камю Наполеон» и устроил ужин на двоих. Средство сперва подействовало как положено. Катя раскраснелась, разговорилась, сама полезла целоваться. От нее пахло духами и коньяком.

Я обнял ее крепче.

Она не отстранилась — просто застыла у меня в руках.

Секунду назад живая, горячая женщина — и вдруг кусок льда. Пальцы вцепились в рукав, глаза распахнулись, но смотрели не на меня. Дыхание оборвалось.

— Кать?

Она очнулась рывком. Оттолкнула меня, едва не снесла стул и впечаталась спиной в стену.

— Не надо! — выкрикнула Катя совершенно чужим, сломанным голосом.

Я отступил. Ее трясло, локоть прикрывал лицо, будто она ждала удара. Только через несколько секунд взгляд прояснился. Катя быстро провела ладонью по лицу и вышла. Не убежала, не разрыдалась — просто ушла, слишком прямо держа спину.

В памяти всплыла ее фраза о бывшем муже:

«Руки распускает, как выпьет».

Похоже, коньяком я снял не тормоза, а выпустил наружу старого призрака.

Следующее утро началось обычно — с медленного продирания глаз под кофе и тосты с нежнейшей бужениной. После ее натурального вкуса есть эрзацы вроде колбасы и ветчины — занятие для мазохистов. Хотя московская сырокопченая, надо признать, тоже имела свои прелести…

Едва успел допить чашку, как в ворота втянулся кортеж: три охранные «Волги» и два «ЗИЛа». Время сразу понеслось галопом. Закручивалось что-то посерьезнее очередного кинопоказа: как я уже знал, такие лимузины полагались только боссам уровня — членам Президиума ЦК КПСС.

Пришлось тащиться в кабинет. Под бдительным оком начальства следовало изображать вид занятый, полезный и слегка придурковатый.

Вместе с Шелепиным вошел невысокий пожилой мужчина в обычном партийном костюме. Выглядел он усталым: тяжелые веки и щеки заметно обвисли, крупный мясистый нос словно тянул лицо вниз, уши смешно оттопыривались. Редкий седой ежик торчал вверх, ничуть не скрывая висков.

Ничего похожего на парадные портреты из учебников.

— Петр Воронов, — Александр Николаевич представил меня, затем повернулся к гостю. — Алексей Николаевич Косыгин.

— Добрый день. Очень приятно.

В голове мелькнуло:

«Так вот ты какая, звезда советской экономики».

Он был ниже меня сантиметров на двадцать, но умудрялся смотреть сверху вниз. С брезгливым интересом, как мать семейства на большую жабу. Может, ему не понравились рубашка с джинсами? Так другой одежды у меня не было. Не сподобился проваливаться в этот колхоз при полном параде.

Дядька оказался кремень. В перенос во времени сначала не поверил вообще — как Парижская академия в метеориты. Пришлось запускать ноутбук, выворачивать сумку и показывать все подряд: телефон, документы, пластиковые карточки, деньги, маркировку на технике. Тут бы и отмороженный фанатик сдался.

Косыгин нашел новый путь для сомнений.

С тем, что вещи изготовлены не сейчас, он еще готов был согласиться. Но из этого вовсе не следовало, что я действительно провалился из будущего, а Советский Союз через четверть века развалится. Пришлось разбирать права, даты выпуска программ, копирайты, служебные надписи в ноутбуке — все мелочи, которые сложно придумать заранее и слишком дорого — точнее, невозможно — подделать ради одного спектакля.

Не убедил. Но хотя бы заставил задуматься.

Точку поставили «Жмурки». Замечательное все-таки кино сняли, специально для выноса мозга партократам. После него Косыгин перестал искать простое объяснение и впервые посмотрел на меня как на факт, которого не должно существовать.

Отдал Косыгину очередную редакцию истории СССР и будущего СНГ — с тысяча девятьсот сорокового по две тысячи десятый год. Когда-нибудь этот труд наверняка станет музейной редкостью. Если, конечно, новая история вообще оставит от него хоть что-нибудь актуальное.

Пока Косыгин читал, я по просьбе Шелепина показывал ему, как резать авишки, править жипеги и вообще издеваться над картинками.

Масса опций и крутилочек произвела должное впечатление. Бесплатный Windows Movie Maker для простейшего монтажа домашних роликов существовал, конечно, но пользоваться им считалось почти неприличным. В мире ломаного софта цена программы значения не имела: раз уж ставить, то сразу что-нибудь самое дорогое и навороченное — Sony Vegas или Adobe Premiere.

Мне больше нравился последний, хотя запускал я его от силы раз десять — обрезать отпускное видео, склеить несколько кусков, подложить музыку и выложить ролик во «ВКонтакике».

Наконец Алексей Николаевич отложил последнюю страницу.

— Молодой человек, теперь расскажите, что в будущем писали об экономике Советского Союза, — произнес он. Мягкие складки на щеках дрогнули, но глубоко посаженные светло-серые глаза оставались серьезными. — И в особенности о тех мерах, которые вы связываете с моей фамилией.

— Сразу предупреждаю: собственного мнения у меня нет. Экономику специально не изучал, могу пересказать только учебники, статьи и то, что слышал от людей.

— Я уже понял, — проскрежетал он. — Говорите как помните, без предисловий.

Я перевел дух, как перед нырком.

— В будущем это называли реформой Косыгина — Либермана. Хотя, насколько понимаю, сам Либерман был лишь одним из экономистов, предлагавших похожие меры.

Косыгин слегка кивнул, пока не поправляя.

— Оценки встречались две. Согласно первой, реформа была успешной. Восьмую пятилетку — с тысяча девятьсот шестьдесят шестого по семидесятый — называли «косыгинской» и даже «золотой». Кажется, она считалась самой удачной за всю послевоенную историю СССР. Промышленность выросла почти наполовину, национальный доход — примерно на сорок процентов. За точность цифр не ручаюсь.

— Пятилетний план еще не утвержден, — заметил Алексей Николаевич. — Но основные решения уже приняты. Менять направление никто не собирается.

Я покосился на него, пытаясь понять, не допустил ли очередную глупость.

— Продолжайте, — разрешил Косыгин. — Пока прогноз мне нравится.

— Потом реформа начала выдыхаться. Одни писали, что ее испортили еще при внедрении: предприятиям дали новые показатели и фонды поощрения, но цены, снабжение и плановые задания оставили старыми. Другие считали, что партийный аппарат испугался потери контроля.

— Аппарат всегда боится потери контроля, — негромко заметил Шелепин.

Косыгин не отреагировал.

— В конце шестидесятых реформу начали сворачивать. Кажется, свою роль сыграла Чехословакия. Там шла программа реального хозрасчета Дубчека, потом началась Пражская весна, ввод советских войск… После этого наверху, похоже, решили, что слишком большая самостоятельность предприятий может плохо кончиться. К началу семидесятых от первоначального замысла осталось немного.

— А дальше? — коротко спросил Косыгин.

— Ваши предложения по хозяйственным вопросам часто раздражали Брежнева, и хода им почти не давали. Темпы роста снижались… А потом вы куда-то исчезли из учебников. Наверное, ушли на пенсию.

— Когда? — резко перебил Косыгин.

— Точно не помню.

— Вспоминайте.

— Кажется, примерно в это время прошла Московская Олимпиада. Значит, тысяча девятьсот восьмидесятый. Плюс-минус год.

Алексей Николаевич замолчал, быстро что-то подсчитывая.

— Пятнадцать лет, — наконец произнес он.

Потом чуть качнул головой:

— Нет. Еще целых пятнадцать.

— Будущее можно изменить, — я попробовал сгладить неприятный эффект. — Все будет по-другому. В любом случае о вас потом писали хорошо. Чуть ли не как об идеальном премьере, который действительно пытался сделать жизнь людей лучше. Улицы вашим именем называли, корабли.

— А нужно ли? — Косыгин наклонился ближе. — Вторая точка зрения, значит, хуже?

— Намного.

Я продолжил, мучительно выскребая из памяти хотя бы общий, до примитивности упрощенный смысл когда-то прочитанного.

— Насколько я понял, предприятиям предложили больше смотреть на прибыль и конечный результат. Звучит разумно. Только настоящего рынка у них не было: цены назначали сверху, конкурентов не было, товаров вечно не хватало.

— И что из этого следует?

— То, что хороший отчет оказался важнее хорошего товара. Заводу выгоднее было выбить цену повыше, заменить модель на более дорогую, заложить в нее побольше затрат. Все равно купят — выбора-то нет.

Косыгин нахмурился.

— Цены утверждает государство.

— Вот именно. Значит, надо не понравиться покупателю, а убедить начальство. Где надавить, где договориться. В результате по отчетам прибыль росла, зарплаты тоже, а в магазинах лучше не становилось.

— Значит, показатели были неверными, — сухо заметил Косыгин.

— Наверное. Главное, покупатель во всей этой истории стоял где-то в самом конце. Ему оставалось либо ждать в очереди, либо искать блат, либо идти к спекулянтам.

Я вспомнил рассказы отца.

— Получил человек машину — и в тот же день может продать ее на рынке вдвое дороже. Иногда втрое. Значит, официальная цена просто врет. И примерно так со всем, что люди действительно хотели купить.

— Отдельные злоупотребления, — жестко произнес Косыгин. — С ними можно бороться.

— Можно. Только пересажать придется половину страны.

Алексей Николаевич ничего не ответил.

— Постепенно все это обросло фарцовщиками, цеховиками, блатом на складах и прочей торговой мафией. Деньги у людей были, товары вроде производились, а купить все равно нечего. И чем дальше, тем хуже.

О том, что в развале страны некоторые обвиняли половинчатые реформы Косыгина, я промолчал. Просто не знал, правда это или очередное удобное объяснение задним числом.

— И чем все закончилось? — излишне безразличным голосом спросил Алексей Николаевич.

— Страна… — я замялся, пытаясь подобрать верные слова. — Не голодала, но беднела, серела, и сама повседневная жизнь становилась унизительной. Расцвел алкоголизм, вновь ввели талоны — по сути ту же карточную систему.

Я поколебался, уместен ли тут юмор, но не удержался.

— Как тогда шутили: не страшно, что попали в жо… в тупик. Страшно, что начали в нем обустраиваться.

Косыгин дернул уголком рта.

— В некоторых городах выдавали книжки, где на многие годы вперед расписывали право купить пальто, мебель, холодильник или машину. Я такую сам видел в музее — из Верх-Нейвинска, бывшего Свердловска-44. Карточки не на хлеб — на нормальную жизнь.

Все же до чего предсказуемы советские руководители. Стоит им узнать о грядущем провале, как они меняются в лице, вскакивают, начинают мерить шагами комнату или, наоборот, впадают в прострацию.

Товарищ Косыгин исключением не оказался. Он резко поднялся из-за стола, подошел к окну и рывком распахнул створки. Марлевая ширма вывалилась в сад, но Алексей Николаевич даже не заметил. Повернувшись к нам порозовевшим сквозь редкие волосы затылком, он долго смотрел на серо-коричневую речку, поблескивавшую метрах в ста от дома.

Шелепин не вмешивался. Только вышел в коридор, заказал водки с закуской.

Крепкий, однако, старикан этот Косыгин — сталинская закалка. Александр Николаевич после первого разговора попросту сбежал и вернулся только через несколько дней. Переваривал. Этот уже минут через двадцать снова подсел к столу, с ходу опрокинул заблаговременно наполненную рюмку и закусил рыбной нарезкой, артистично цепляя на вилку поочередно ломтики осетрины и семги.

— Все же прав был Глушков, — тяжело вздохнул Косыгин. — Эффективно управлять страной можно только с помощью ЭВМ.

— Это кто? — осторожно спросил я. — Кажется, читал когда-то «Беседы с академиком Глушковым». Про АСУ и искусственный интеллект.

— И ничего более? — премьер не смог скрыть удивления. — В будущем его работы не получили развития?

— Ни малейшего, — я пожал плечами. — Хорошо, если специалисты фамилию такую слышали. АСУ давно сдали в металлолом. Да и при жизни вся автоматизация обычно кончалась печатанием жировок для бухгалтерии, отчетами экономистов и, если особенно повезет, учетом на складе.

Косыгин нахмурился, но перебивать не стал. Поэтому я покопался в памяти и подлил чуть позитива:

— Разве что железнодорожный «Экспресс» получился настоящим. Билеты продавал, развивался и дожил до моего времени. Пожалуй, единственное заметное, что действительно выросло из советских систем. Все остальное пошло уже совсем от других корней. То есть все компьютеры, сети, программы — из-за границы.

— А искусственный интеллект?

— Смотря что им считать. Разумной машины не появилось. Роботов, как у Азимова, тоже. Зато расплодились узкие программы: одна играет в шахматы, другая распознает лица, третья переводит текст, четвертая ищет нужное среди миллиардов страниц. Каждая по отдельности вроде умная, а по душам поговорить не с кем.

— В шахматы? — удивился Косыгин. — И что, играют хотя бы на уровне разрядников?

Я рассмеялся.

— Недавно скачал поиграться ломаный Fritz. Не сомневаюсь, он порвет любого вашего чемпиона мира как Тузик грелку.

Шелепин мгновенно сделал стойку, как сеттер перед уткой. Кивнул на «Dell».

— Здесь?

— Да, конечно. Еще и база примерно на полтора миллиона партий. Включая те, которые еще только сыграют.

Шелепин замолчал. Стойка исчезла, но взгляд стал отсутствующим — начал считать ходы уже на другой доске.

Косыгин поморщился.

— Александр Николаевич, оставьте шахматы на потом.

— Разумеется, Алексей Николаевич, — спокойно согласился Шелепин.

Мало мне подработки киномехаником — теперь придется изображать гениального гроссмейстера… по переписке.

— А при планировании народного хозяйства такие программы применялись? — вернулся ко мне Косыгин.

Вот этот вопрос явно был для него главным. Ну конечно! У коммунистов же родимчик незалеченный на преимуществах планового хозяйства перед «неуправляемой стихией рынка».

— Проблема не только в мощности компьютеров. Нельзя просто написать программе: «Сделай все зае… людям хорошо». Сначала кто-то должен решить, что именно считать хорошим. Больше квартир или танков? Дешевые ботинки или качественные? Это уже не вычисления, а политика.

Косыгин хотел что-то возразить, но я продолжил:

— И рынок — это не какая-то злобная стихия. Это прежде всего инструмент исследования реальности… Нет, объекта управления. Покупатели каждый день показывают, что им нужно, заводы пробуют новое, цены меняются, неудачные товары исчезают. Грубо, дорого, несправедливо — зато непрерывно.

— А плановая система, по-вашему, этого не может?

— Может. Если объект управления простой. Казарма, например. Но страна — это система с миллионами независимых элементов, запаздывающей обратной связью и постоянно меняющимися параметрами. А вы пытаетесь задать ей управляющее воздействие сразу на пять лет, толком не зная даже текущего состояния.

Косыгин побагровел.

— Точнее, располагаете категорически недостаточной информацией, — поспешно поправился я.

Кажется, я слегка перестарался. Еще секунду назад передо мной сидел уставший старик с рюмкой в руке. Теперь — председатель Совета министров СССР, которому какой-то придурок только что заявил, что он всю жизнь занимался глупостью.

Я покосился на Шелепина. Тот смотрел сурово, как и полагалось по соображениям партийной солидарности, но что-то мне подсказывало: на самом деле ему чертовски весело.

Косыгин медленно отодвинул тарелку.

— Вы полагаете, я этого не понимаю?

Голос звучал негромко, почти спокойно. От этого стало еще неуютнее.

— Разве вы ничего не слышали об ОГАС — Общегосударственной автоматизированной системе управления?[2] Ее предлагает Глушков.

— Нет, — признался я. — Вернее, что-то когда-то попадалось, но смутно. И в реальности эта система совершенно точно не существовала.

Алексей Николаевич подался вперед. Похоже, это задело его даже сильнее.

— По замыслу данные должны поступать непосредственно с предприятий. Не через полгода, после министерств, главков и десятка согласований. Постоянно, в единую сеть вычислительных центров. Именно она и должна обеспечить ту самую обратную связь, отсутствие которой вы только что так красочно… описывали.

Ого! А старикан-то и правда сечет фишку!

Мое уважение к Косыгину одним прыжком поднялось от «бюрократ партийный, обыкновенный» до «отлично понимает, о чем говорит».

— Ваш рынок сообщает об ошибке тогда, когда сырье уже израсходовано, товар произведен и убытки понесены, — продолжил давить Косыгин. — Очень дорогой способ узнать, что решение было неверным.

Наверняка, про себя он мерзко хихикнул. Во всяком случае, посмотрел на меня как на насекомое, уже приколотое к картону. Оставалось только подписать табличку.

— А предприятия будут сообщать всю правду о себе? — нашелся я. И сразу попытался развернуть удар обратно: — У них точно есть все данные о состоянии системы?

Косыгин замолчал.

Вот теперь, кажется, я попал по живому.

— Разумеется, данных одних предприятий недостаточно, — отрезал он. — Нужны сведения о товарообороте и денежном обращении.

Я задумчиво посмотрел на него. Судя по нерадостной гримасе, Алексей Николаевич уже понял, что зашел в тупик и следующим будет добивающий вопрос: не развяжется ли у государства пупок. Но я промолчал — и без того наговорил на путевку к урановым рудникам.

Шелепин незаметно наполнил рюмку старшего товарища. Кажется, он всерьез опасался за его здоровье. Не забыл и себя, а потом — невероятное дело — собственной высокопоставленной рукой плеснул на донышко и мне. Как бедному родственнику.

Не дожидаясь остальных, Косыгин машинально опрокинул рюмку и несколько секунд без всякого интереса ковырял вилкой рыбную нарезку.

— Я передам вам материалы по ОГАС, — наконец проскрипел он.

Прозвучало так, будто меня решили не документами снабдить, а вызвать на допрос с пристрастием.

— С удовольствием изучу.

Ну а что? Правду говорить легко и приятно.

На этом топ-менеджеры Советского Союза совещание по вопросам экономики свернули. Переглянулись, вылезли из-за стола и направились к выходу. Хорошо хоть на прощание удачи пожелали, не побрезговали — а то могли бы и вовсе забыть.

Теперь неделю или две будут усваивать полученное. Перебирать факты, сравнивать с собственными планами, прикидывать, как кровати двигать. А потом снова явятся ко мне за очередной дозой будущего.

Характерно, что уехали оба в одном «ЗИЛе». Охранные машины пристроились спереди и сзади, второй лимузин покатил следом пустым.

Я проводил кортеж взглядом из окна. На столе остались недоеденная осетрина, пустые рюмки и несколько листов, исчерканных Косыгиным. Убирать чужое пиршество не входило в мои обязанности. Я сгреб ноут, бумаги, запер все в сейф и собрался погулять.

Вроде просидели всего часа два, а ощущение — всю ночь таскал на вокзале мешки с народным хозяйством.

Не успел.

Дверь распахнулась, в кабинет влетела Катя. Щеки горят, глаза блестят. С разбегу повисла у меня на шее, обняла так, будто ей за ночь залили новую прошивку, и сунула в руку украшенный сургучом, но уже вскрытый конверт.

— От Толика сегодня получила!

Я послушно вытащил листок.

«Дорогая Катя, спасибо тебе за письмо, очень рад, что у тебя все хорошо…»

У них тут уже переписка наладилась, оказывается.

Впрочем, чему удивляться? Это для меня бумажное письмо — нечто среднее между голубиной почтой и пиратским посланием в бутылке из-под рома. А для Кати — первое, что приходит в голову, когда хочется поговорить с братом.

Писал Анатолий осторожно, словно за плечом у него стояли сразу три цензора и любопытный палач. Капитана ему дали, премию выписали, причем немалую, но из Н-Петровска не выпустили. Мой «РАВчик» он теперь собственноручно превращал в аккуратный набор японских запчастей.

Именно собственноручно. Расширять круг посвященных никто не собирался, поэтому новоиспеченный капитан в одиночку снимал агрегаты, аккуратно раскладывал их по ящикам, подписывал детали и готовил все это к отправке — разумеется, после опломбировки со всех углов — в несуществующее на карте место.

Представил: безлунная ночь, конспиративные телеги, суровые люди в черных плащах… Улыбнулся.

А потом мысленно дал себе по лбу.

Это для меня Анатолий так и оставался чекистом, который когда-то «передал солонку». А для Кати он был родным братом. Сидел один черт знает где, знал слишком много и находился на положении настолько шатком, что капитанские звездочки вполне могли оказаться просто красивыми значками на крышке гроба.

Про машину я вспоминал постоянно. Про человека при машине — почти ни разу.

Молодец, Петр.

— Ну вот, — сказал я как можно увереннее. — Помнишь, я говорил, что все будет хорошо? Закончит разборку — и, глядишь, сюда переберется. Или начальство еще что-нибудь придумает.

Катя сразу заулыбалась. Хотя ничего такого я, кажется, никогда не говорил. Даже порозовела. Я решил, что судьба предоставляет шанс, и полез целоваться уже совсем без пионерской скромности.

И — о чудо — наконец-то получил нормальный человеческий ответ.

[1] Месторождение алмазов имени М. В. Ломоносова расположено примерно в 100 км от Архангельска. Открыто в 1980 году, запасы — около 194 миллионов карат.

[2] ОГАС — проект Виктора Глушкова по созданию единой сети вычислительных центров для управления экономикой СССР. Полностью реализован не был.

В Москву Косыгин и Шелепин поехали на одной машине. Поговорить предстояло о многом, но сил на прогулки по лесу уже не оставалось. Всего два часа разговоров вымотали сильнее, чем иное ночное заседание Совмина.

Едва устроившись на широком диване и положив старомодную борсалиновскую «федору» на полку за спиной, Алексей Николаевич откинулся на мягкую кожу и прикрыл глаза.

«Боже, как болит голова».

Рядом молча сидел Шелепин. Не торопил, не задавал вопросов — только поднял отделявшую водителя перегородку и отвернулся к окну. Алексей Николаевич был ему за это признателен. Сначала следовало самому разобраться в услышанном, понять, во что он готов поверить и на что согласиться. А уже потом решать, можно ли совместить собственную позицию с привычной партийной логикой — или хотя бы с замыслами «Железного Шурика[1]».

В голове словно работала перегруженная ЭВМ, лихорадочно пытавшаяся свести воедино слишком много несовместимых условий.

А тут, в машине, хоть ненадолго можно было расслабиться, далеко вытянуть ноги по ковру — все равно носки модных туфель не доставали до страпонтенов[2].

«Все же Людочка молодец», — подумал Косыгин, машинально разглядывая подарок дочери.

Она выписывала себе из иностранных магазинов одежду, которой не найти даже в кремлевских распределителях, и отца не забывала. Вот только с дачей на Николиной горе перестаралась. В трехэтажной махине появились спортзал, бильярдная и баня, а охрана теперь едва ли не каждый день стирала с ворот надпись «буржуи».

Вся в мать.

Мысли сами собой потянулись в прошлое.

Прямо перед глазами встала ранняя осень в Новосибирске, еще теплая, но уже пропитанная мелкой моросью. Алексей, двадцатидвухлетний инструктор областного союза потребительской кооперации, переполненный радужными планами, выскочил из здания Сибкрайисполкома на Красный проспект и буквально налетел на по-буржуйски одетую пухленькую девушку. Сшиб ее с узкого дощатого тротуара прямо в раскисшую дорожную грязь.

Высокие двухцветные сапожки — темный носок, светлое голенище, частая шнуровка почти до колен — утонули чуть не до первых крючков.

Юность не обидчива. Уже вечером они сидели в зале «Транспортника» на Вокзальной улице и под дребезжащие звуки разбитого пианино смотрели заковыристую семейную драму «Love Never Dies» с очаровательной Мэдж Беллами. Старое американское кино, завезенное еще через Дальневосточную республику и не разрешенное к показу в РСФСР, стало первым мостиком между сыном питерского токаря и Клавдией Кривошеиной, падчерицей состоятельного нэпмана-пивовара.

Симпатия быстро стала взаимной. Против ожиданий, родители девушки приняли молодого «голозадого» кооператора неплохо. Пивное дело отчима Клавы держалось крепко: небольшая пивоварня, пара лавок, договоры с трактирами. Доходов хватало, чтобы содержать всех восьмерых детей от двух браков.

Впрочем, господин Кривошеин не строил иллюзий на будущее.

Местным хлебникам и маслозаготовителям при новой власти пришлось туго. Налоги душили, государство контролировало железную дорогу, а без нее вывезти серьезные объемы зерна или масла из Сибири совершенно невозможно. Пиво же продавалось здесь, на месте, поэтому семейное дело пока держалось.

— Дальше Сибири не сошлют! — невесело шутил Кривошеин за чаем с медом.

Но на судьбу полагаться не собирался. Сыновей старался определить в надежное дело, дочерей выдать замуж — и желательно подальше. Пока еще были деньги, связи и возможность выбирать.

Его циничные слова о невеселом будущем России крепко запомнились будущему премьеру СССР.

С тех пор они с Клавой шли по жизни вместе, осторожно обходя подводные камни. Позади остались рождение дочери, отъезд в Ленинград — почти бегство от сгущавшихся над сибирской кооперацией туч. Спасибо Эйхе[3]: вовремя посоветовал молодым работникам не цепляться за места, а ехать учиться. Возможно, и сам не представлял, насколько своевременным окажется этот совет.

Затем — Текстильный институт, стремительная карьера по хозяйственной линии, председательство в Ленинградском горисполкоме. Потом война.

И вот теперь, ближе к седьмому десятку, снова предстояло сделать выбор. Возможно, самый важный в жизни.

Хотя чем можно напугать человека, под контролем которого в начале Великой Отечественной эвакуировали тысячу пятьсот двадцать три предприятия? Да, именно тысячу пятьсот двадцать три — итоговую цифру Косыгин помнил без всяких справок. Потом был блокадный Ленинград: ледовая дорога, снабжение города, эвакуация людей, решение, принятое вопреки сомнениям и страхам, — провести трубопровод по дну Ладоги.

Тогда все было просто: сделай или умри.

При Сталине любой приказ подкреплялся персональной ответственностью, от которой невозможно было уклониться. Теперь приказы остались, а ответственность расползалась между министерствами, главками, Госпланом и совнархозами. Каждый отвечал за свой показатель — и никто за конечный результат.

Да и началось это раньше, не после смерти Сталина. Народное хозяйство стремительно усложнялось и все хуже помещалось в узкие рамки плановых цифр. Министерства превращались в закрытые отраслевые вотчины, которые прятали резервы, выбивали фонды и взаимодействовали друг с другом не благодаря системе, а вопреки ей.

Что проку в коммунистических идеях, если людям нечего купить?

Делить справедливо научились. Только делить по-прежнему было почти нечего. Чтобы убедиться, достаточно зайти в обычный магазин или на рынок. Алексей Николаевич иногда так и делал — без предупреждения, пугая местных начальников едва ли не до обморока. Двадцать мирных лет прошло, а великолепия, которым встречал покупателей дореволюционный «Елисеевский», все не наступало и не наступало.

Да что «Елисеевский» — самые простые вещи становились проблемой. В детстве хорошая плитка шоколада «Жорж Борман» стоила пятнадцать копеек. И это когда отец — токарь-отпиловщик завода «Лесснер» — получал больше сотни рублей в месяц. Теперь шоколад продавался не везде, а выбор товаров в обычном продмаге мог зависеть от случая, знакомства или удачно подвернувшейся поставки.

Косыгин лучше многих в руководстве видел, что прежний источник роста иссякает. Диктатура пролетариата породила чудо индустриализации тридцатых-пятидесятых годов, но стояло оно на ограблении крестьянства. Да и не только крестьянства — предельное напряжение коснулось каждого. В войну это спасло страну. Но жить десятилетиями так, будто война никогда не кончалась, люди не смогут и не станут.

Нужен был другой источник роста.

Тяжелая — она же, по сути, оборонная промышленность более-менее двигалась, подгоняемая пинками Кириленко и непрерывным впрыском ресурсов. Иначе нельзя — без ракет и атомного оружия СССР растопчут. Но на товары народного потребления неизменно уходили лишь жалкие остатки.

Их производство катилось под откос так уверенно, что с «цеховиками» ЦК порой просто боялся бороться всерьез: прикрой незаконные мастерские, спекуляцию и торговлю из-под полы — и жизнь людей станет еще беднее.

Еще недавно спасением казалось серьезное улучшение планирования при помощи ЭВМ «по Глушкову». Косыгин и сам загорелся этой идеей, особенно после того, как ЦСУ составило отчетный межотраслевой баланс по восьмидесяти трем отраслям.

Казалось: еще немного, еще чуть-чуть — и полный, научно рассчитанный план вытянет индустрию из трясины несогласованных решений.

Но чем подробнее становились предложения кибернетиков, тем больше возникало вопросов. Откуда машина возьмет правильные данные, если каждый директор заинтересован приукрасить отчет? Кто заставит министерства раскрывать резервы? Как центральная сеть узнает о потребностях людей, если торговля сама получает сведения с опозданием и привыкла просить не то, что нужно, а то, что дадут?

Чутьем старого хозяйственника Косыгин понимал: сама по себе вычислительная сеть не исправит систему, в которой каждый участник старается обмануть остальных. Рассказ пришельца из будущего всего лишь подтвердил эти опасения. ОГАС могла стать ценнейшим инструментом учета и связи, но превращать ее в механизм прямого управления всей экономикой было опасно.

Не опасно, поправил себя Алексей Николаевич. После всего, что вывалил на них этот шустрый сопляк, — бессмысленно и глупо.

Еще недавно спасением казался компромиссный путь хозрасчетных отношений — в основном уже разработанный и готовый к утверждению на сентябрьском пленуме ЦК. Предприятия получат больше самостоятельности, будут заинтересованы в прибыли, качестве, снижении затрат.

Но теперь выяснилось: все это — дорога благих намерений, ведущая в ад.

Еще и Чехословакия.

Петр говорил, что волнения там окажутся серьезнее венгерских, а проживший немалую часть жизни в СССР Дубчек почему-то станет одним из главных героев кризиса. После танков на улицах Праги отношения внутри социалистического блока разделятся на два четких периода — до и после. И Косыгин понимал: чертов попаданец прав. Формально союз сохранится, но прежнего доверия и партнерства уже не будет.

Что остается?

Еще при Маленкове[4] возникали робкие предложения разделить хозяйство на секторы. Отдать артельщикам-кооператорам обувные мастерские, столовые, шашлычные, ремонт, мелкие услуги. Потом постепенно передать им производство второстепенных товаров и кустарные промыслы, а тяжелую индустрию оставить под прежним государственным планом.

Хрущев подобные идеи отодвинул в сторону, толком не рассматривая.

Может быть, зря?

Но не так все просто. Еще десять лет назад интуиция Косыгина предупреждала: стоит встать на этот скользкий путь, и сползание не остановится. Частный сектор, как водоворот, станет затягивать отрасль за отраслью — просто потому, что там быстрее принимают решения, легче меняют ассортимент и лучше чувствуют спрос.

Через приоткрытые щелочки потекут ресурсы, рабочие, инженеры. Не сразу, не открыто — но неизбежно. Чем это кончится для тяжелой промышленности?

В то же время где-то на дне сознания Алексея Николаевича, встретившего революцию смышленым подростком, билась неприятная мысль: если система все равно не выдержит, может быть, лучше не ждать, пока она рухнет сама, заваливая обломками всех и каждого?

Но как?

Вводить новый НЭП на пятидесятом году советской власти? Стоит лишь произнести такое на Президиуме — и через полчаса тебя запишут если не во враги народа, то как минимум в сторонники реставрации капитализма. Упертые сталинисты разорвут любые доводы в клочья своей любимой «непобедимой теорией».

Кстати, один из самых каменнолобых сейчас сидел слева.

И что интересно — за весь день ни разу не вспомнил ни своего любимого Маркса, ни непрерывно усиливающуюся классовую борьбу. Неужели и правда за ум взялся, когда факты приперли к стене? Да разве такое вообще возможно⁈

— А ты, Саша, за последнее время сильно изменился, — задумчиво произнес Косыгин, повернувшись к собеседнику.

— Неужели так заметно? — Шелепин явно обрадовался концу затянувшегося молчания. — Иногда думаю: насколько проще было бы ничего этого не знать. Или сразу закрыть вопрос — вместе с незваным гостем.

— М-да… Такую реформу загубил, паршивец! Как он ее назвал? Косыгинской? Три года работы — и все впустую.

— Сам бы рад многого не слышать. Но теперь пренебречь этими сведениями было бы преступлением.

— Кто еще знает о вашем… — Алексей Николаевич покрутил кистью, подыскивая достаточно нейтральное определение. — Дорожном происшествии?

— Полностью — только Володя Семичастный.

— Даже так? — Косыгин поднял брови. — Вы прямо настоящую конспирацию устроили. И долго собираетесь скрывать все от товарищей по Президиуму?

— Пока сами не поймем, что именно им сообщать и какое решение предлагать. Ситуация, мягко говоря, необычная.

— Пожалуй, разумно.

Снова повисла пауза. Косыгин откинулся на спинку дивана и боковым зрением наблюдал за собеседником. Теперь очередь была за Шелепиным. Пусть сам объяснит, куда собирается вести партию и страну.

В политические игры Алексей Николаевич без крайней необходимости не лез. Слишком часто проходил по самому краю. Во время «Ленинградского дела» каждый день ждал ареста. Его тогда не тронули, а вот Кузнецова, мужа двоюродной сестры Клавы и первого секретаря Ленинградского обкома, расстреляли. Жену отправили по этапу. И он, член Политбюро ЦК ВКП (б), ничем не смог помочь близким людям.

Поэтому сейчас особенно хотелось понять, где проходит граница для «Железного Шурика».

Шелепин ожиданий не обманул. Начал пафосно, почти как с трибуны:

— Пока ясно одно: нельзя допустить разложения партии! — Но, встретившись взглядом с Косыгиным, сразу сбавил тон. — Еще не поздно это остановить.

— Задача у вас непростая, — заметил Алексей Николаевич. — Леонида Ильича вы теперь в покое не оставите.

— Не оставим.

— Любыми средствами?

Шелепин насторожился.

— Убийств и грязных провокаций не будет.

— Я ничего подобного и не предлагал, Саша.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Хочу понять, с кем разговариваю.

Шелепин несколько секунд смотрел на него, затем медленно кивнул:

— Надеюсь, в партии еще достаточно настоящих коммунистов, чтобы решить вопрос без крайностей.

— Вынесете все на Президиум? Или сразу на съезд? Покажете Петра и привезенные им вещи?

— Если иного выхода не останется — покажем. Но сначала постараемся решить вопрос внутри руководства. Коллегиально, по-ленински.

— Значит, будете интриговать, — хмыкнул Косыгин.

— Называй как хочешь. Сейчас мы точно знаем: при Брежневе любую экономическую реформу утопят в замечаниях, оговорках и поправках. Партия разложится, а люди, которые сегодня клянутся ей в верности, завтра первыми ее предадут.

— Ладно, ладно, — поморщился Алексей Николаевич. — Мы не на митинге.

— Да, Алексей, предадут! — упрямо повторил Шелепин. — Вчера славили Сталина, потом так же дружно его прокляли. Сегодня лижут задницу Никите, завтра будут лизать Леониду. А когда станет выгодно — отрекутся от партии и от всего, чему клялись служить. Вот что надо остановить!

Косыгин, резко повернувшись и заглянув Шелепину в глаза, отчеканил, выделяя слова:

— Да какая, к херу, разница, чью задницу они будут лизать⁈ Брежнева уберете. Хорошо. А дальше что? Вы же ни хера не понимаете, что делать со страной после его ухода!

Шелепин осекся.

— Ты мне не про чистоту рядов заливай, — продолжил Алексей Николаевич, уже тише, но от этого только жестче. — Я вашу херову политику в гробу видал! Ком-му-низм им строить… за который мы боролись, пока вы под стол пешком ходили. В деталях расскажи, в цифрах, по отраслям! Объясни, как собираешься людей кормить, одевать, обеспечивать жильем. Чтобы есть было что, и жить где, и детей растить!

Косыгин подался вперед.

— Еще одну целину поднимешь? Или Обь с Иртышем повернешь в Среднюю Азию? Снова выйдешь на трибуну и пообещаешь, что осталось только чуть-чуть поднажать?

— Дисциплина. Борьба с хищениями. Техническое перевооружение, — начал Шелепин, не позволив себе отвести взгляд. — Петр говорил, что в начале семидесятых резко вырастут доходы от нефти. Их можно направить на модернизацию промышленности, строительство жилья, закупку оборудования…

На этом запас готовых ответов иссяк.

Не признаваться же, что о хозяйстве они с Семичастным почти не говорили. Обсуждали людей, голоса, расстановку сил в Президиуме, командные посты после Брежнева. Кто возьмет идеологию, кто правительство, кого поставить во главе Москвы и Ленинграда. Будто стоило правильно рассадить товарищей по кабинетам — и заводы сами начнут выпускать нужные товары, колхозы накормят страну, а строители перестанут сдавать дома без крыш и водопровода.

— Са-ша… — Косыгин устало откинулся на спинку дивана. — Ты хоть сам слышишь, что говоришь?

— Прекрасно слышу. Ты рассуждаешь так, будто хозяйство существует само по себе. Без власти, дисциплины и контроля все твои расчеты — бумага. Кто заставит министров и директоров их выполнять?

— Вот в этом вы все и застряли, — отрезал Косыгин. — Все думаете, кого заставить, чем припугнуть и кого посадить. Словно стоит выбрать правильного начальника и дать ему палку потолще — сразу появятся мясо, квартиры и хорошие станки.

— Без начальника и палки твои директора растащат все по карманам и напишут в отчетах, что перевыполнили план.

— Так они уже растаскивают! При всей вашей херовой дисциплине и народном контроле! — Косыгин снова повысил голос. — Тебе час назад русским языком объяснили: другой работающей системы они не нашли. Никто. Ни американцы, ни немцы, ни японцы. Даже китайцы в конце концов полезли в рынок по самые уши.

— Петр не экономист.

— Зато я экономист! — рявкнул Косыгин. — И потому понимаю, о чем он говорил. Частная собственность, рынок, конкуренция — можешь называть как угодно. Хотя бы хозрасчетом, если от честного слова у тебя партийный билет в кармане сворачивается. Но без личного интереса человек не станет работать лучше только потому, что ты с трибуны приказал.

— Станет, если будет понимать ответственность.

— Перед кем? Перед тобой? Перед парткомом? Перед прокурором? Ты ему десять показателей спустишь — он одиннадцатый найдет, на котором тебя наебать. Страх заставляет выполнить приказ. Думать он не заставляет. И производить то, что нужно людям, тоже.

— А рынок, значит, заставит? Сам по себе? Без государства, без плана, без контроля?

— Не передергивай. Я не предлагаю разогнать Госплан и открыть лавку на Красной площади. Я говорю: механизм должен работать не только тогда, когда над каждым директором стоит следователь.

Гнев ушел так же быстро, как появился. Косыгин отвернулся к окну и несколько мгновений следил за бегущими вдоль дороги деревьями.

— Впрочем, сохранить нынешнюю систему можно.

Шелепин насторожился.

— Каким образом?

— Очень просто. Вернуть страх.

Косыгин говорил теперь спокойно, почти равнодушно:

— Не выговоры. Не снятие с должности. Настоящий страх. Чтобы директор знал: сорвал план — сядет. Министр прикрыл очковтирательство — сядет вместе с директором. Секретарь обкома покрыл воров — пойдет следом. А если ущерб велик — можно и к стенке. Тогда механизм заработает.

— Ты предлагаешь…

— Жесткую личную власть, — договорил Косыгин. — Нет, не жесткую. Жестокую. Как при товарище Сталине. Только без бессмысленной мясорубки.

Ладонь Шелепина, лежавшая на кожаном сиденье, стала влажной.

Косыгин уважал Сталина — и этого никогда не скрывал. Ценил его волю, силу, способность одним приказом поднять на ноги всю страну. Возможно, и преклонялся перед этим. Сам он тоже не отличался мягкостью: давил, ломал, снимал с должностей без долгих разговоров.

Но готов ли был снова поставить страх во главе государства?

Шелепин вдруг понял, что разговор обернулся против него. Он рассчитывал показать Косыгину, чем закончится реформа, и тем самым склонить его к совместным действиям. Не из дружбы, не из симпатии к «комсомольцам» — из желания спасти собственное дело.

Но старик не клюнул. Теперь уже он проверял: кто придет после Леонида Ильича, с какой программой и какой ценой намерен добиваться своего.

Шелепин слишком хорошо знал, что скрывалось за спокойными словами о персональной ответственности. После XX съезда через его руки прошли архивы, справки, списки расстрелянных, протоколы допросов и приговоры, подписанные людьми, которые потом громче всех проклинали культ личности. Приходилось поднимать старые дела, искать уцелевших, отвечать на запросы родственников — и тут же заметать следы. Бумаги жгли сперва ящиками, потом грузовиками.

А еще был Мавзолей.

Тело Сталина выносили ночью, без народа, без музыки, по-воровски. От человека, перед которым еще недавно вставала вся страна, избавлялись как от опасной улики.

Шелепин тогда видел слишком много страха. Страха живых перед мертвым.

И вдруг перед глазами встала Зоя — девчонка с упрямо сжатыми губами, которую он когда-то отправлял в немецкий тыл. Она шла умирать не затем, чтобы через двадцать лет победители снова начали расстреливать друг друга в подвалах.

— Нет, — твердо сказал Шелепин.

Косыгин не шевельнулся.

— Второго Сталина не будет, — продолжил Александр Николаевич. — Ни расстрельных списков, ни ночных арестов, ни одного человека над партией. И авантюр Никиты не будет. Коллегиальное руководство надо не отменять, а сделать настоящим.

— Даже если без страха экономика не удержится?

— Значит, будем искать другой путь.

— А если не найдете?

Шелепин сжал кулак, но по сиденью не ударил.

— Тогда будем ошибаться, ругаться, менять решения и начинать заново. Но страну в лагерь ради красивых цифр в плане я не превращу.

Косыгин долго смотрел ему в лицо.

— А я, признаться, ждал другого ответа от «Железного Шурика».

— Разочаровал?

— Удивил. Без шуток.

Алексей Николаевич откинулся на спинку и впервые за весь разговор позволил себе едва заметно расслабиться.

— И знаешь, Саша… пожалуй, больше я тебя так называть не буду.

Они снова замолчали.

Но теперь это было уже другое молчание.

Прохладный воздух тихо шипел в раструбе кондиционера, не заглушая легкого шелеста шин. За окном будто нарочно промелькнула высокая стела коневодческого совхоза «Новый путь».

— Наверное, я в самом деле начал по-другому думать после всего происшедшего, — Александр Николаевич энергично потер затекшую шею. — Один факт чего стоит: Союз развалился, а республики разбежались. Еще вчера одна страна — потом границы, армии, дележ заводов.

— Если этот прохиндей ничего не напутал, — мрачно отозвался Косыгин.

— А с чего ему врать именно об этом? — возразил Шелепин. — Сами вырастили местных князьков, сами отдали им кадры, милицию, печать. А когда центр ослаб — они и потащили каждый в свою сторону.

— Мы даже толком не знаем, как именно все произошло.

— Зато знаем, чем кончилось. Этого достаточно, чтобы не ждать сложа руки. Каждый республиканский аппарат должен знать: он часть Союза, а не государство внутри государства. Кадры надо менять, связи с Москвой укреплять, националистов давить до того, как они полезут на площади.

— Вот уже и «давить», — сухо заметил Косыгин. — Недолго ты продержался без крепкой руки.

Шелепин зло покосился на него:

— Не путай государственную власть с расстрельными подвалами. Если власть не способна защищать собственную страну — это не власть, а клуб по интересам.

Косыгин промолчал. Ответ ему понравился, хотя показывать это он не собирался. Да и заговорил Шелепин о республиках не случайно. Уже примерял услышанное к нынешней расстановке сил. Прямо бить по Брежневу пока рано — значит, начнет с окружения: выбивать опоры, менять состав Президиума, освобождать места для своих.

Первым, скорее всего, окажется Подгорный. Секретарь ЦК, член Президиума, бывший хозяин украинской партии — заметная фигура в окружении Леонида Ильича. И при этом пустое, самодовольное, обросшее земляками и взаимными обязательствами чучело[5]. Опасное не умом, а положением. Неизбежная мишень.

Когда Саша его сковырнет, впору будет подарить бутылку хорошего коньяка — и выпить вместе.

Но радоваться было рано. Одно дело убрать Подгорного и ему подобных, ослабив Брежнева. Совсем другое — позволить «комсомольцам» перекроить руководство под себя.

— Ты точно отдаешь себе отчет, — продолжил Алексей Николаевич, — что настоящий хозрасчет нельзя будет запереть в пределах, которые мы сегодня нарисуем?

— Почему?

— Потому что мы это уже проходили, Саша. НЭП тоже начинали с оговорок: здесь разрешим, сюда не пустим, партия все удержит. Не удержали. Частник потянул за собой торговлю, торговля — кредит, кредит — наемный труд. Черта все время двигалась, пока не пришлось либо признать дорогу, либо ломать ее к чертовой матери. Сломали.

Косыгин чуть повернул раструб кондиционера, направляя прохладный воздух в сторону.

— С хозрасчетом будет то же самое. Только страна теперь сложнее, заводов больше, а ломать второй раз может оказаться нечего.

— Под контролем сильной партии рынок не страшен. А если кто попробует купить за деньги власть — тому руки отрубим. Петр сказал: даже нищий Китай сумел выбраться наверх. Значит, и мы сумеем.

— Сказал. Как именно — не сказал, — отрезал Косыгин. — Так что не строй из двух строчек готовую программу. Ясно пока только одно: одними заклинаниями о социалистической собственности они не обошлись.

Шелепин дернул щекой, но спорить не стал.

— Значит, придется разбираться самим.

— Придется. Но для начала надо получить возможность хоть что-нибудь изменить.

Алексей Николаевич выждал несколько секунд.

— Ты понимаешь, как трудно будет подвинуть Леню?

— Понимаю. — Шелепин протянул руку. — Но иного выхода нет.

Косыгин не сразу, но все же ответил на рукопожатие.

— Что ж, пусть будет так. Возможно, мы совершаем ошибку. Но в главном ты прав. Да и дело уже не в одном Брежневе. Вокруг него собирается такая свора, что еще немного — и будет поздно. Этого допустить мы не имеем права.

До Старой площади больше не сказали ни слова. Каждый уже перебирал в уме фамилии, должности и первые шаги.

Демонстративный совместный приезд двух членов Президиума к подъезду ЦК, разумеется, заметили. Косыгин и Шелепин вышли из одной машины, коротко попрощались у входа и разошлись по своим кабинетам. Этого оказалось достаточно.

По розовато-красным ковровым дорожкам широких коридоров полетели слухи и сплетни. Они шутя распахивали двойные дубовые двери, просачивались в приемные, перегружали коммутатор кремлевской АТС, сталкивали лбами вчерашних союзников и за несколько минут хоронили карьеры, еще утром казавшиеся несокрушимыми.

До решающего XXIII съезда партии оставалось чуть больше девяти месяцев.

[1] «Железный Шурик» — прозвище А. Н. Шелепина, возникшее по аналогии с «Железным Феликсом». Оно закрепилось за ним после назначения председателем КГБ благодаря молодости, жесткости, стремительной карьере и репутации человека, готового без колебаний наводить порядок и ломать сопротивление аппарата. Сам Шелепин это прозвище не любил.

[2] Страпонтены — складные дополнительные сиденья. В ЗИЛах того времени они были выполнены из стали, обшитой кожей, и одновременно служили дополнительной защитой пассажиров.

[3] Р. И. Эйхе — председатель Сибирского крайисполкома в 1925–1929 годах, затем первый секретарь Сибирского и Западно-Сибирского крайкомов ВКП (б). В 1930-е годы активно проводил коллективизацию и участвовал в массовых репрессиях. Арестован в 1938 году, расстрелян в 1940-м, посмертно реабилитирован.

[4] Г. М. Маленков — Председатель Совета Министров СССР в 1953–1955 годах. Предложенная им перестройка экономической политики во многом напоминала некоторые идеи раннего Горбачева.

[5] Косыгин и его сотрудники за глаза называли Подгорного и его супругу «чучелами».

Идея с фильмом поначалу показалась Александру Николаевичу почти неприличной.

Не опасной — именно неприличной. Детской выходкой, недостойной секретаря ЦК. Подсунуть западным газетчикам синих людей, летающих на крылатых ящерах, и ждать, пока они перепугают друг друга до полусмерти.

Однако чем дольше Шелепин обдумывал замысел, тем меньше находил в нем смешного.

Стоимость операции — ничтожна. Риск — очень, очень мал. Если пленка не заинтересует журналистов или специалисты быстро признают увиденное искусной мистификацией, никто ничего не потеряет. Но куда заманчивее другая версия: кто-то переснял на обычную земную пленку экран, на котором воспроизводилась запись, полученная с внеземного устройства. В этом случае Леонид Ильич, не один год занимавшийся ракетами и космосом, получит такую «игрушку», от которой его будет не оторвать неделями.

Во время очередного разговора с Петром — если многочасовой разбор каждой страницы записей о будущем вообще можно было назвать разговором — вопрос сорвался с языка почти сам собой:

— Из этого твоего фильма про синекожих можно сделать короткий фильм? Минут на десять, для зарубежных друзей. Только про чужую планету.

Петр оторвался от раскрытого скоросшивателя и вопросительно посмотрел на него.

— Можно. А что именно нужно?

— Чтобы выглядело не как кино, а как запись с другой планеты.

Шелепин произнес это нарочито спокойно, словно просил подобрать несколько фотографий для доклада. Объяснять настоящую цель пока не хотелось. Сначала следовало понять, получится ли вообще что-нибудь стоящее.

— Значит, совсем без людей, — сразу уловил мысль Петр. — Без земной техники, оружия и всего узнаваемого. Почему бы и нет…

Он тут же повернул к себе ноутбук, ткнул указателем в один из рассыпанных по экрану значков.

— Сейчас попробуем.

На экране возникло окно с непонятными шкалами, полосками и десятками мелких кнопок.

Шелепин помедлил, затем передвинул стул поближе.

Сначала работа выглядела совершенно несерьезно. Петр двигал по экрану узкую полоску с мелкими картинками, останавливал изображение, отмечал начало и конец фрагмента, перетаскивал куски с места на место, что-то растягивал и сжимал одним движением указателя.

— Это что? — спросил Александр Николаевич, показывая на длинные полосы внизу экрана, где Петр только что что-то передвигал.

— Здесь изображение, под ним звук. Полоска сверху показывает время. Ставлю отметку, разрезаю и вытаскиваю нужный кусок сюда.

Петр несколько раз щелкнул указателем, и на пустой дорожке появился первый фрагмент.

— Вот и весь монтаж.

Они начали с первых кадров.

На экране медленно проплывал лес — слишком яркий, слишком густой, весь пронизанный синими и зелеными огнями.

— Оставить, — сразу решил Шелепин.

— Сейчас человек войдет.

— Лучше без него.

Петр потянул стрелочкой указателя за край фрагмента, и человек исчез, будто его никогда не существовало.

Шелепин невольно подался ближе к экрану. Неправдоподобно легко.

Он не раз бывал в монтажных — при подготовке хроники, телевизионных передач, отчетных фильмов. Десять минут плотной нарезки могли собирать неделями. Сначала часами просматривали рулоны, записывали номера нужных кадров, ставили метки восковым карандашом. Потом пленку резали, склеивали, снова заправляли в аппарат. Не понравился переход — отыскивали прежний кусок среди десятков обрезков, расклеивали соединение и начинали заново. И так раз за разом.

Следом показалось стадо огромных шестиногих животных.

— Эти годятся? — спросил Петр.

— Да, оставь.

— Они потом нападают.

— Нападение тоже. О, стрельба… Нет, стрельбу убрать.

Так и пошло.

Синекожие фигуры среди светящихся растений — оставить, пока они не подходили слишком близко. Крупные планы Шелепин отбрасывал: человеческая мимика, знакомые движения глаз и губ заставляли видеть не чужое существо, а загримированного актера. Пятипалые руки и ступни вырезали особенно тщательно — рядом попадались существа с четырьмя пальцами на руках и ногах, и разница сразу требовала объяснения.

Полеты на крылатых животных годились лишь издали. Вблизи становились заметны ремни, рукояти и слишком привычная посадка всадников. Летающие скалы Шелепин распорядился убрать сразу: одно невероятное еще можно принять за неизвестную природу, но когда чудеса громоздятся одно на другое, начинается сказка.

Постепенно Александр Николаевич вошел во вкус. Одним словом он перекраивал чужой мир: людей вычеркивал, зверей оставлял, чудеса урезал до правдоподобия. Пандора послушно теряла все лишнее, и Шелепину уже не терпелось увидеть, что останется в конце.

Петр уточнял границы, резал и переставлял фрагменты.

Часа через полтора счетчик готовой нарезки подобрался к десяти минутам.

— Все, — сказал Петр, чуть отодвигая свою ЭВМ. — Дальше пойдут те же леса, звери и полеты. Я и не ожидал, что подходящих сцен окажется так мало.

— Давай посмотрим.

Петр запустил ролик.

Первые секунды Александр Николаевич смотрел с напряженным интересом. Чужой лес ожил: в глубине перекликались животные, по широким листьям шлепали тяжелые капли, что-то шуршало в траве.

Потом из-за шелеста поднялась музыка. Едва слышная поначалу, она становилась все громче, будто заранее знала, что сейчас произойдет. На экране стадо сорвалось с места — вступили барабаны. Камера понеслась следом, оркестр набрал силу.

Шелепин поморщился.

Из зарослей вылетел хищник. Струнные взвизгнули, тяжелый музыкальный удар пришелся точно на прыжок.

— Стой.

Петр остановил воспроизведение.

— Кино, — с досадой бросил Александр Николаевич. — Сразу видно, что кино. Так не пойдет.

Он едва сдержал рвущееся наружу раздражение. Еще минуту назад замысел казался почти совершенным, а теперь на экране осталась дорогая, великолепно сделанная постановка. Музыка заранее предупреждала об опасности, подгоняла стадо, заставляла ждать прыжка. Даже лес звучал не сам по себе: каждый шорох был вычищен, усилен и поставлен точно туда, где должен был подействовать на зрителя.

Шелепин спросил почти машинально, лишь бы не ставить на затее крест:

— Без звука можно?

Петр пожал плечами, щелкнул указателем по значку рядом с дорожкой.

— Сделал.

И снова запустил ролик.

Изменение оказалось разительным. Исчезло главное, что выдавало постановку с головой. На экране остались хищник, бесшумно вырвавшийся из леса, стадо, без единого звука сорвавшееся с места, крылатые твари, падающие с утесов и раскрывающие перепонки над облаками.

Шелепин прищурился, всматриваясь в экран.

Теперь он смотрел уже не как зритель — пытался поставить себя на место эксперта. Следил, как сгибаются ноги шестиногих животных, с запозданием дрожат листья после их прохода, как синекожее существо переносит вес тела перед прыжком и тень скользит по перепонке крыла. Всматривался в дальний фон, отмечал, где движение выглядит живым, а где — слишком гладким.

Огрехи попадались, но он уже знал: исправить их можно за минуты. Гораздо важнее другое — чужой мир не рассыпался в дешевую фальшивку.

— Теперь бы все это переснять на пленку…

Сказал — и тут же наткнулся на стену.

Камера. Оператор. Потом проявка, пробы, новая съемка. Даже самый надежный комитетчик рано или поздно увидит синие рожи и сложит два с двумя. А дальше проще сразу прийти на Президиум с повинной и честно объяснить товарищам, зачем секретарь ЦК решил поиграть в инопланетян.

Александр Николаевич досадливо откинулся на спинку кресла. Нет, не выйдет.

Однако Петр его заминки даже не заметил:

— Так дайте каталоги техники. Подберу что-нибудь подходящее. И для пленки понадобится оборудование… Наверное, еще одну комнату придется занять.

Шелепин медленно повернул к нему голову. Петр уже осматривал кабинет, словно речь шла не о тайной операции международного масштаба, а об очередном ремонте на даче.

— Сам справишься?

Старая комсомольская привычка сработала сама собой: раз человек без страха берется за груженую телегу, надо подтолкнуть — вдруг вывезет.

— Это же только на твоей ЭВМ все просто. Нажал на кнопку — и готово. А тут… оператор, проявщик, оборудование, гора химреактивов и еще пол-Мосфильма.

Петр небрежно пожал плечами:

— Да что там такого…

Шелепин внимательно посмотрел на него. Кажется, Петр еще не понял, во что ввязывается.

Тем лучше.

— Ну, раз берешься, придется обеспечить, — произнес он уже совсем другим тоном. — Каталоги получишь. Комнату тоже. А дальше посмотрим, что там у тебя «такого».

Он уже поднялся, когда в голове мелькнула еще одна мысль. Пока смутная, но слишком интересная, чтобы ее отбрасывать.

— И кстати… рассчитывай все же на запись со звуком.

Когда Шелепин вернулся к этой теме через несколько дней, Петр выглядел не на шутку смущенным.

— Вот что понадобится, — сказал он, протягивая пару исписанных листов. На этот раз без привычной легкой наглости. — Возможно, не все. Но без проб не разобраться…

Александр Николаевич быстро пробежался глазами:

«Камера Auricon Pro-600 Special[1], 16 мм. Kodak Tri-X Reversal Film 7278 — десять катушек. Бачок, перемотки, реактивы, весы, термометры, мерная посуда, штатив, экспонометр, сушильный шкаф. Kodak Pageant Sound Projector или аналогичный переносной проектор — на время испытаний. Экран, запасная лампа, монтажная лупа».

Набегала приличная куча оборудования и химии. Кладовщики, водители, охрана, прислуга — возникнут вопросы, поползут слухи. Он уже собирался отложить лист, но задержал руку.

Да какие, к черту, вопросы?

Племянник оказался большим любителем кино. Увидел хорошую камеру, загорелся, решил научиться снимать и проявлять пленку. Молодой балбес, невеста до свадьбы не дает — вот и мается дурью. Для окружающих такое объяснение выглядело не просто правдоподобным, а очевидным.

— С этим понятно, — произнес Шелепин и постучал пальцем по длинному перечню. — Что-нибудь придумаем.

Потом посмотрел на второй лист.

Тот оказался заметно короче первого.

«Цветная обращаемая кинопленка Kodak Ektachrome Commercial Film 7255, 16 mm. Обработка — только в профессиональной лаборатории».

— А эта? — Александр Николаевич ткнул пальцем в строчку Kodak Tri-X Reversal Film.

— Черно-белая, — тяжело вздохнул Петр. — За обработку цветной я не возьмусь. Там процесс совершенно иного уровня: точная температура, несколько растворов, строгое время на каждом этапе, куча химии.

— Значит, придется привлекать специалистов?

Петр развел руками:

— Где хотите, там и проявляйте. Мне для настройки хватит черно-белых проб.

Профессиональная лаборатория означала людей. Не одного техника, а целую цепочку: приемка, проявка, контроль результата. И каждый мог увидеть синие лица, чужой лес, крылатых тварей.

Александр Николаевич медленно положил лист на стол.

Жаль. Почти получилось.

Он еще раз перечитал короткую приписку: «Обработка — только в профессиональной лаборатории».

А кто сказал, что проявлять пленку надо здесь? Да и зачем ее вообще проявлять заранее?

— Для настройки хватит черно-белой, говоришь?

Петр кивнул.

Вот теперь действительно все сходилось.

Через месяц в редакцию «Шпигеля» доставили плоскую банку Kodak.

К крышке был приклеен простой машинописный лист:

«Прошу отнестись к содержимому серьезно. Это единственный экземпляр на планете. Пленка экспонирована, но не проявлена. Обработка указана на этикетке. Немедленно изготовьте несколько копий и храните их раздельно».

Последняя фраза насторожила дежурного редактора: психи так не писали.

Банку передали в одну из лучших гамбургских лабораторий. После проявки оттуда позвонили не рядовому сотруднику, а лично главному редактору. Смотреть пленку рекомендовали немедленно.

В небольшой просмотровой собрались издатель и главный редактор журнала, руководитель международного отдела, юрист и несколько приглашенных экспертов — специалист по комбинированным съемкам, инженер телевидения и физик из Гамбургского университета.

Первые секунды на экране держалась чернота. Потом из темноты проступил необыкновенный лес. Высокие стволы, светящиеся растения, движение среди корней. Стадо шестиногих животных прошло по равнине, поднимая пыль. Синекожая фигура перепрыгнула с ветви на ветвь и исчезла в листве. Огромное крылатое существо сорвалось со скалы и ушло вниз, в облака.

В просмотровой стояла полная тишина.

— Господа, — заговорил главный редактор, когда экран погас. — Пленка поступила анонимно, в непроявленном виде. Продолжительность — девять минут сорок семь секунд. До сегодняшнего дня ее содержимого не видел никто, кроме сотрудников лаборатории, проводивших обработку, и присутствующих здесь. Прошу пока не строить догадок. Сначала — что именно мы можем установить.

Киноэксперт поднялся и подошел к экрану, словно рассчитывал найти на белом полотне ответ.

— Покажите еще раз. С самого начала. И приготовьтесь останавливать по моей команде.

При втором просмотре пленку то возвращали назад, то продвигали всего на несколько кадров. Эксперты подходили к экрану, указывали на контуры фигур, суставы, движение листвы на дальнем плане, согласованность теней. Дольше всего разбирали бегущее стадо: пыль взлетала под копытами, скрывала ноги животных, оседала на траву и тянулась за ними неровным шлейфом.

Киноэксперт долго молчал.

— Следов известных мне способов комбинированной съемки я не вижу, — наконец сказал он. — Но утверждать, что это снято с натуры, тоже не могу. Известными мне средствами такой материал изготовить нельзя.

Примерно теми же словами высказались остальные.

Каждый новый эксперт расширял круг посвященных и не приближал редакцию к ответу. Вскоре сохранять материал в тайне стало бессмысленно. Оставалось либо передать его властям и навсегда потерять в закрытых архивах, либо опубликовать все, что удалось установить.

«Шпигель» выбрал второе.

Ближайший номер в спешке переверстали. Несколько подготовленных материалов сняли, освободив место для фотографий, заключений экспертов и осторожных редакционных комментариев. Он вышел с черной обложкой. На ней светилось лицо синекожей женщины и крупными белыми буквами стоял единственный вопрос:

«WER HAT DIESE SENDUNG EMPFANGEN[2]?»

Редакционная статья была подчеркнуто осторожной. Никаких инопланетян, тайных баз и сенсационных разоблачений. Только установленные факты.

Остальное журналисты оставили читателям. Те не подвели.

К полудню у редакции собралась толпа. Телефоны захлебнулись от звонков. Одни требовали немедленно передать пленку ученым, другие — правительству, третьи советовали сжечь ее вместе со зданием редакции. Люди сообщали о встречах с синекожими существами, таинственных сигналах и пропавших родственниках. Один почтенный врач уверял, что лечил такого пациента еще в сорок восьмом году, но не может раскрыть подробности из-за врачебной тайны.

В тот же вечер западногерманское телевидение объявило специальный выпуск и показало пленку целиком.

На следующий день качественные копии и разрешение на их демонстрацию запросили несколько крупнейших каналов Европы, еще через сутки — американские телесети. Запись расходилась быстрее, чем лаборатории успевали изготавливать новые экземпляры. За неделю «Шпигель» заработал на телевизионных показах и повторном тираже больше, чем обычно приносили несколько выпусков журнала.

Одни каналы ставили пленку в вечерние новости, другие прерывали обычную программу и объявляли специальный выпуск. Перед показом выступали ученые, после — ведущие еще долго и во все стороны склоняли знакомую формулу: «Известными средствами такой материал изготовить нельзя».

Версий хватало. Самой популярной, разумеется, стала инопланетная: где-то на Земле приняли передачу иной цивилизации или нашли космический аппарат с сохранившейся записью.

Газеты соревновались в заголовках:

«Телевидение с Альфы Центавра?»

«Кто поймал передачу чужой планеты?»

«Найден марсианский зонд?»

«Пентагон скрывает контакт?»

Впрочем, встречались варианты попроще: «Бюргер Клаус нашел в саду спутник с фильмом» — и прочее, прочее…

Правительства пошли проверенным путем: озадачили экспертов и спецслужбы. Те быстро подтвердили навязший у всех в зубах вывод. Поиск отправителя оказался еще более безнадежной задачей. Марка пленки была массовой, способ пересъемки — вполне обычным, а использованную камеру удалось определить лишь приблизительно: одна из множества распространенных шестнадцатимиллиметровых моделей. Упаковка и письмо вообще не оставили ни одной полезной зацепки.

Хуже того, никто не смог ответить на неизбежный вопрос — cui prodest? Кому и зачем понадобилось присылать пленку, не предъявляя требований, не извлекая прибыли и даже не заявляя об авторстве?

Поэтому официальные заявления разных стран звучали едва ли не одинаково: «Правительство не располагает сведениями…»

Расследования, разумеется, не прекратились. Чем глубже специалисты изучали запись, тем больше возникало вопросов. Установили, что исходное изображение воспроизводилось на экране неизвестного типа, а при быстром движении распадалось на правильные квадратные участки. Искажения выглядели не случайными и наводили на мысль о записи, прошедшей через канал с ограниченной пропускной способностью или неизвестную систему обработки.

Легче от этого никому не стало.

Миллиардов на пробивание проходов между мирами никому не выделили — даже разогретому прессой Конгрессу требовалось хоть какое-то объяснение, куда именно следует копать. Зато радиоастрономы, связисты и исследователи внеземного разума немедленно доказали, что без новых антенн человечество останется глухим перед лицом Вселенной. Военные занялись квадратными искажениями изображения: вдруг неизвестный способ передачи данных пригоден для разведки и наведения ракет.

Лунную программу пленка почти не затронула — там уже тратили столько, сколько физически успевали освоить. Зато сторонники дальних автоматических станций ссылались на синих человечков при каждом обсуждении бюджета.

Жулики оказались предприимчивее государства. Контактеры, пророки и основатели новых религий объявлялись ежедневно. Одни принимали пожертвования на межзвездный передатчик, другие уже беседовали с синими человечками во сне. Последователи Хаббарда тоже попытались пристроить сенсацию к собственному учению, но затерялись среди конкурентов с куда более свежими откровениями.

Специалисты морщились. Но деньги на опровержения брали охотно.

В Москве пленку получили сразу по нескольким каналам: из посольства, от внешней разведки и вместе с очередной подборкой западной прессы.

В КГБ сенсацию встретили без особого воодушевления. Тут хорошо знали, чем заканчиваются дела с формулировкой: «Известными средствами изготовить такой материал невозможно». Но, разумеется, подготовили заключение — со всеми положенными подписями и печатями.

На заседании Президиума Шелепин, к удивлению большинства присутствующих, занял самую скептическую позицию. Назвал пленку искусно устроенной мистификацией и предложил не отвлекать страну от реальных оборонных задач погоней за синими человечками.

Косыгин его поддержал. Без лишнего усердия, ровно настолько, чтобы не вызвать вопросов. Только заметил, что даже очевидная подделка может скрывать неизвестный способ обработки и передачи изображения, а потому техническую сторону следует изучить без шума и газетной истерики.

Леонид Ильич долго перелистывал увеличенные кадры.

— А если это все-таки передача? — спросил он наконец.

Никто не ответил.

Именно сомнение оказалось опаснее веры. Объявить пленку подделкой Брежнев не мог: специалисты не могли объяснить, как она изготовлена. Признать возможность чужой передачи — тем более.

В итоге приняли самые обычные решения. КГБ поручили искать источник и проверить версию об операции дезинформации. ГРУ — изучить американские и натовские космические программы. Академии наук — подготовить заключение о возможности приема искусственного сигнала. Устинову — выяснить, не скрывается ли за пленкой новый способ моделирования и передачи изображения.

Заботы нашлись для всех.

Каждое поручение немедленно порождало рабочую группу, каждая комиссия — подкомиссию, каждая справка — еще три справки. Ответов не становилось больше, зато папки росли исправно.

Военных сами по себе синие человечки беспокоили мало. Никакого десанта завтра не ожидалось, а значит, боевую готовность можно было не менять. Зато они внимательно следили, чтобы деньги не потекли от стратегических ракет и противовоздушной обороны к радиоастрономам, сторонникам лунной программы и прочим любителям дальнего космоса.

На столе Брежнева появилась толстая папка. Каждый день в нее добавлялись новые заключения, справки и проекты решений — и конца бумажному половодью не предвиделось.

Похожие папки заводили в Вашингтоне, Лондоне, Париже и Бонне.

Шелепину требовалась пара спокойных месяцев.

Он их получил — ценой главной загадки ХХ века.

Александр Николаевич медленно вытягивал пленку из открытой банки. Гладкая коричневатая лента скользила между пальцами, ловила свет люстры и бесшумно ложилась на ковер. Виток за витком. Метр за метром.

На ней синие существа носили земные рубашки и брюки, держали винтовки и разговаривали на английском языке. Вывод напрашивался сам собой: американцы уже встретились с инопланетянами, успели их одеть, вооружить и научить языку.

Вашингтон будет все отрицать. Лондон и Париж — требовать объяснений. Конгресс — слушаний. Москва — срочных докладов разведки. Каждый американский полигон превратится в тайную базу пришельцев, а любое молчание Пентагона — в окончательное доказательство контакта.

Для аппаратной шалости получалось чересчур много внешней политики.

Последний виток выскользнул из банки. Александр Николаевич задержал его под светом еще несколько секунд и отпустил.

[1] Auricon Pro-600 Special — профессиональная 16-мм кинокамера, широко применявшаяся в телевизионной хронике и документальном кино. Позволяла записывать изображение и оптическую фонограмму непосредственно на одну пленку.

[2] Wer hat diese Sendung empfangen? — «Кто принял эту передачу?»

За час до встречи с Кучавой Александр Николаевич пробежал взглядом по странице рабочего блокнота и несколько секунд смотрел на закрытую дверь.

Митрофана Ионовича он знал давно. Встречались на заседаниях, приемах, в кулуарах съездов. Много раз беседовали с глазу на глаз. Более чем достаточно, чтобы понимать: обычный разговор ничего не даст. Кучава вежливо выслушает, согласится, скажет все положенное — и увезет настоящие мысли обратно в Тбилиси.

Требовалось с самого начала дать понять: сегодня его вызвали не ради обычного доклада. Для этого не хватало какой-то мелочи, почти незаметной детали, которая должна повернуть весь разговор в нужную сторону.

«А чего я, собственно, гадаю?»

Он снял трубку вертушки, набрал номер зама:

— Павел Васильевич[1], подскажи одну вещь. Кучава чай как пьет, не помнишь?

На другом конце провода ненадолго замолчали.

— Крепкий. С вареньем любит.

— С каким?

— Кизиловое поставь, если найдется. Но дело не в варенье. Сам предложи, посиди с ним немного попроще.

— Хм. Надо же, кизиловое… Ладно, спасибо тебе.

Статный щеголь-грузин всегда выделялся среди окружающих партийных функционеров. Пиджак по-особому сидел на широких плечах, прямые жесткие борта словно были скроены вместе с ним. Долгая работа в Совмине, профсоюзах и частые заграничные командировки придали жестам Митрофана Ионовича едва заметный лоск, который в московских коридорах власти выглядел едва ли не чужеродно.

Прежде их отношения оставались строго служебными. Шелепин с прямой спиной и тяжелым взглядом выслушивал доклад Кучавы, задавал короткие вопросы, сухо отдавал распоряжения. Александр Николаевич подозревал, что именно эта манера — подчеркнуто формальная, почти следовательская — помогла ему заслужить еще во времена КГБ нелюбимое прозвище Железный Шурик. Не жестокость и даже не особая твердость характера, а вечное ощущение, будто человек напротив уже вызван для объяснений.

Сегодня требовалось совсем другое.

Шелепин встретил Митрофана Ионовича в паре шагов от своего стола, крепко пожал руку и, слегка приобняв за плечи, подвел к приставному столу, образующему ножку буквы «Т». Посадил не через широкую столешницу, а напротив себя.

— Чаю, Митрофан Ионович?

На лице Кучавы ничего не изменилось, только в глазах на мгновение мелькнуло удивление.

Секретарь принесла чай и вышла. Шелепин собственноручно подвинул розетку с темно-красным вареньем к гостю, налил себе и лишь после этого устроился на стуле напротив.

Кучава взял ложечку, присмотрелся.

— Кизиловое?

На этот раз маска все-таки дрогнула.

— Слышал, тебе нравится, — улыбнулся Александр Николаевич.

— Нравится, — признал он уже без прежней сухости. — Только в Москве редко попадается настоящее.

— Попробуй. Может, хоть на этот раз не обманули.

Кучава зачерпнул немного варенья, попробовал и одобрительно кивнул:

— Хорошее.

— Как долетел?

— Нормально. Над Кавказом потрясло немного, дальше спокойно.

— А в Тбилиси как?

— Жарко. Вчера гроза прошла, только хуже стало — парит.

— Здесь тоже дышать нечем, — заметил Александр Николаевич. — Хотя солнца толком не видели.

Поговорили о погоде, о затянувшемся ремонте тбилисского аэропорта, вспомнили нескольких общих знакомых. Кучава осторожно поинтересовался Ковановым, Шелепин передал, что Павел Васильевич по-прежнему собирается выбраться в Грузию, но никак не находит времени.

За второй чашкой разговор сам собой перешел на Вьетнам.

— Американцы, похоже, решили увязнуть всерьез, — заметил Кучава, размешивая варенье в чашке. — Сто двадцать пять тысяч — уже не помощь союзнику.

— И не предел, — ответил Шелепин. — Джонсон пообещал посылать еще, сколько запросит Вестморленд.

Митрофан Ионович усмехнулся:

— Большая страна. Может позволить себе долго не замечать ошибку.

— Чем больше страна, тем дороже обходится момент, когда замечать все-таки приходится.

На этом международная политика иссякла. Они допили вторую чашку, и Кучава первым потянулся к лежащей рядом папке.

— Ну что же, Александр Николаевич… теперь, пожалуй, о наших делах.

Он раскрыл папку, выровнял перед собой листы и почти сразу вернулся к привычному тону докладчика.

Первые фразы легли привычно: об укреплении социалистической законности, возросшей принципиальности коммунистов и отдельных недостатках, все еще встречавшихся в работе местных органов. Но уже на второй или третьей он словно услышал себя со стороны. После кизилового варенья, разговоров о тбилисской жаре и американцах во Вьетнаме заготовленные обороты прозвучали неуместно казенно. Кучава едва заметно замедлил речь, еще не решив, как перестроиться.

Шелепин не дал ему времени.

— Погоди, Митрофан Ионович. Давай проще. Что там у тебя на самом деле?

Кучава принялся перебирать бумаги, выигрывая несколько секунд на размышление. Старая сталинская школа приучила его быть готовым к любому повороту разговора. В папке из темно-коричневой кожи под крокодила лежали три версии одной записки: полная, благополучная и парадная.

Обычно выбрать нужную не составляло труда. Докладчик сидел по другую сторону огромного начальственного стола, и прежде чем передать бумаги, можно было без спешки отделить подходящую пачку.

Но сейчас руки Александра Николаевича оказались слишком близко.

— Давай я сам посмотрю, — сказал Шелепин и положил ладонь на край папки.

Мгновение пальцы Кучавы еще лежали на обложке. Затем он без видимого сопротивления разжал их, и Александр Николаевич придвинул бумаги к себе.

Разложил перед собой три пачки. Первые страницы отличались лишь отдельными словами и цифрами. Он быстро просмотрел одну, взял вторую, затем раскрыл третью и снова вернулся к началу.

В кабинете стало тихо.

Количество случаев, дошедших до постов КПГК, различалось не на проценты и даже не вдвое. В полной записке их оказалось почти в десять раз больше, чем в парадной.

Александр Николаевич медленно поднял глаза.

Кучава встретил его взгляд спокойно, но прежней расслабленности уже не осталось. Еще лет десять назад такое расхождение в документах могло закончиться не выговором и даже не снятием с должности. Оба прекрасно это помнили.

Дверь открылась некстати. Секретарь внесла новый чайник и поставила его на приставной стол. На секунду Шелепину захотелось отправить ее обратно вместе с подносом. Потом он одернул себя.

Разговор только начинался.

Митрофан Ионович прекрасно понимал язык подобных жестов. Если бы Шелепин хотел устроить разнос, разговор бы продолжился за большим столом — сухими вопросами по каждому пункту.

Но новый чайник остался между ними.

Александр Николаевич неторопливо налил обе чашки, поставил одну перед гостем и снова взял полную записку.

— Давай с самого начала, — предложил он. — Только теперь без лишней скромности.

Кучава несколько секунд размешивал варенье, обдумывая ответ.

— Скромность тут ни при чем. Ты же понимаешь, Александр Николаевич: половину этих сигналов проверить невозможно. А если каждый выносить наверх, работать будет некогда.

— Каждый не надо. Достаточно тех, за которыми стоят подходящие документы и надежные люди.

— Люди часто ошибаются.

— А документы?

— Документы помогают им ошибаться правильно.

Шелепин усмехнулся. Наконец они заговорили на одном языке.

Дальше пошло легче. Не совсем откровенно — откровенность в ЦК давно считалась разновидностью неосторожности, — но уже без парадных цифр и заранее отполированных формулировок.

В полной записке речь шла не только о приписках, недостачах и незаконных премиях. Через десятки вроде бы мелких эпизодов проступала куда более неприятная картина. Директора предприятий делились с работниками исполкомов. Торговля прикрывала подпольное производство. Милиция не замечала складов и цехов. Районные и городские секретари вмешивались в проверки, причем всякий раз исключительно в интересах старых товарищей, родственников или земляков.

— Отдельные комбинаторы, жулики и шантажисты, — задумчиво произнес Шелепин, перелистывая страницы, — не просто обогащаются. Они уже добрались до высоких руководящих постов и теперь прикрывают друг друга партийным билетом.

Кучава не ответил сразу.

— Отдельные, — наконец согласился он.

За последние годы протекционизм, местничество и родственные связи успели сплестись в республике так тесно, что стоило потянуть за одного директора — рядом почти непременно обнаруживались секретарь райкома, начальник милиции или работник Совмина. А иногда все вместе, да еще с кем-нибудь повыше.

— Обычной проверкой такую паутину не возьмешь, — продолжил Александр Николаевич. — Пока районная комиссия запросит документы, половина нужных бумаг сгорит, а вторая окажется составлена задним числом.

— Не сгорит, — мягко поправил Кучава. — Просто выяснится, что архив затопило.

Они обменялись короткими улыбками.

— Значит, начинать надо снизу, — продолжил Шелепин. — С предприятий. Через посты контроля, без предварительного согласования с местными комиссиями.

Теперь насторожился уже Кучава.

Председателями областных и городских комитетов партийно-государственного контроля обычно являлись соответствующие секретари. Обойти их означало не просто нарушить привычный порядок — это уже тянуло на открытую войну.

— Некоторые товарищи могут не понять, — осторожно заметил он.

— Объясним потом. Когда появятся результаты.

Кучава отпил чай, пряча улыбку за краем чашки.

Шелепин перевернул еще одну страницу.

— Одних контролеров недостаточно. Здесь золото, валюта, контрабанда. Это уже преступления иного уровня. Нужны те, кто умеет работать тихо и не обязан докладывать каждому местному начальнику.

— Инаури[2]?

— Семичастный с ним свяжется. Из Москвы пришлют небольшую группу в помощь. Формально — по незаконным валютным операциям и контрабанде.

Митрофан Ионович понимающе кивнул.

Инаури почти двенадцать лет возглавлял грузинский КГБ и знал местную номенклатуру, пожалуй, лучше, чем она сама себя. При этом принадлежал прежде всего союзному Комитету и уже доказал, что в решающий момент способен выполнить московский приказ. Всего полгода назад именно его люди изолировали в Пицунде Никиту Сергеевича, пока в Москве решалась судьба Первого секретаря.

— Алексей Николаевич человек надежный, — заметил Кучава.

— Думаю, возражать он не станет.

Оставалось решить, кому можно доверить работу на местах. Тут Кучава стал заметно осторожнее. Фамилии называл не списком, а по одной, каждый раз ненадолго задумываясь и поясняя, чем именно человек заслуживает доверия. Один не был связан с местными группировками, другой отличался редкой для своей должности нелюбовью к подаркам, третий уже пытался дать ход неудобному делу и едва не поплатился партийным билетом.

Шелепин слушал, изредка задавал короткие вопросы и делал пометки в своем блокноте.

— А Шеварднадзе[3]? — как бы между прочим спросил он.

Митрофан Ионович поднял глаза.

— Эдик сейчас в министерстве. Работает хорошо.

— Слышал. Молодой, энергичный. Милицию знает, партийную работу тоже. Полезный человек.

— Очень полезный, — согласился Кучава после едва заметной паузы.

— Таких надо двигать, Митрофан Ионович. А то иной раз держат человека на втором плане, пока он не разучится работать.

Уже под конец Шелепин поинтересовался здоровьем Василия Павловича Мжаванадзе[4]. Посетовал на тяжесть руководящей работы, попросил при случае передать привет и пожелать дальнейших успехов.

Кучава принял пожелание с безупречно серьезным видом.

Попрощались тепло. Уже у двери Александр Николаевич снова положил ладонь Кучаве на плечо:

— Ты главное не торопись. Сперва факты. Хорошие, твердые факты.

— Разумеется.

— Но и затягивать не надо.

На этот раз Кучава улыбнулся открыто:

— Понимаю.

Он задержал руку Шелепина в своей на короткое мгновение дольше, чем требовало обычное прощание, и вышел.

Первые результаты не заставили себя ждать. И такие, что Митрофан Ионович не стал доверять их телефону — прилетел из Тбилиси сам.

Началось все с жалобы, которую при обычных обстоятельствах никто не стал бы читать дальше первых строк.

В небольшой город Махарадзе — бывший Озургети, районный центр среди чайных плантаций и невысоких гурийских холмов — каким-то шальным ветром занесло молодого члена партии Руслана Иванова. Фамилия для тех мест почти экзотическая, биография невнятная: то ли за девушкой приехал, то ли просто искал, где устроиться. В конце концов он нанялся дубильщиком на местный кожевенный завод, перерабатывающий «крупнорогатое население» окрестных пастбищ в дамские туфельки, сумочки и прочие сопутствующие товары.

Работа тяжелая, мокрая и вонючая. Кожи отмокали в чанах, цеха пропахли известью, гнилью и химикатами так прочно, что запах не отстирывался с одежды. Местные на такое место не рвались, поэтому платили сравнительно неплохо. Правда, Иванову почему-то доставался только оклад. Премии проходили мимо, хорошие смены тоже, а начальство всякий раз находило причину напомнить чужаку, что незаменимых людей нет.

С коллегами он не сдружился, но выпивал вместе со всеми. Во время одной такой посиделки инженер полез за папиросами и выронил из кармана несколько золотых монет.

Руслан сделал вид, что ничего не заметил.

А на следующий день написал заявление по партийной линии. Не из принципиальности — инженер успел ему крепко насолить. Но изложил все старательно: где сидели, кто присутствовал, сколько монет упало на пол и как хозяин поспешно сгреб их обратно.

В местный горком не понес. На заводе работал брат одного из городских руководителей, и Руслан не сомневался, чем закончится такая принципиальность. Жалобу отправил прямо в районный комитет партийно-государственного контроля.

Там ее прочитали, посмеялись и отложили в сторону. Вызывать инженера и тем более лезть с проверкой на завод из-за обиды какого-то пришлого дубильщика никто не собирался. Несколько золотых монет сами по себе ничего не доказывали. Семейная вещь, наследство, подарок — мало ли откуда они взялись у уважаемого человека.

Но совсем хоронить жалобу не стали. Все же золото, заявитель — коммунист, а в республиканский отчет требовалось что-то вписать. Не давать же ход серьезным рассказам о солидных товарищах — не поймут. Поэтому заявление аккуратно включили в сводку и отправили наверх, твердо рассчитывая, что там оно затеряется среди десятков и сотен похожих сигналов.

Как всегда.

Но после возвращения Кучавы из Москвы все упоминания золота, валюты и контрабанды неожиданно потребовали поднять из архивов.

Жалоба Иванова попалась одной из первых.

— Вот с этого и началось, — сказал Митрофан Ионович, выкладывая перед Шелепиным тонкую папку.

— С трех монет?

— С пяти. Иванов хорошо запомнил.

Проверку поручили районному инспектору КПГК — пожилому работнику горкома, который уже не помнил, когда в последний раз действительно что-нибудь проверял. Узнав, на какой завод придется идти, он попытался отказаться: заболело сердце, поднялось давление, нашлись неотложные семейные обстоятельства.

Отказа не приняли.

В Махарадзе инспектор приехал не один. На вокзале к нему присоединились двое незнакомых мужчин из Тбилиси, представившихся сотрудниками Комитета государственной безопасности. Еще трое прибыли позднее и держались в стороне.

Формально они проверяли незаконные операции с золотом. На деле за спиной растерянного контролера уже стояла небольшая группа Второго главного управления союзного КГБ по борьбе с контрабандой и валютными преступлениями.

Вчера инспектор боялся попросить у директора книгу учета сырья. Сегодня вошел в кабинет, положил на стол предписание и потребовал остановить отгрузку готовой продукции.

Директор сперва рассмеялся. Потом увидел «корочки» и перестал.

Права у партийно-государственного контроля действительно были огромными. Комитет мог требовать документы, опечатывать помещения, проводить ревизии, передавать материалы следственным органам. Только на местах этими правами почти не пользовались: тот, кого проверяешь сегодня, завтра пожалуется твоему первому секретарю, а послезавтра будет решать, оставлять ли тебе партийный билет.

Но теперь требование проверить жалобу шло из Тбилиси, рядом стояли присланные из Москвы комитетчики, а в протоколе позднее появилась сухая строка: «На просьбу директора предоставить телефон ему был задан вопрос: 'Кому именно вы собираетесь сообщить о проводимой операции?»

Источник повышенного благосостояния отдельных товарищей нашли за несколько часов. Слишком уж нехитро была устроена схема и слишком многие на заводе знали, куда уходит лишняя кожа. Судя по всему, не догадывался один Руслан Иванов.

Сначала проверяющие спустились в двоильный цех. Мастер долго уверял, что машины настроены строго по технологии, но стоило принести журналы учета сырья и сопоставить их с толщиной готового спилка, как объяснения закончились.

По документам все сходилось. Верхний слой шел на обувь и галантерею, нижний — на строительные рукавицы и защитную одежду для сварщиков и металлургов. Только на деле нижний спилок прогоняли через машину еще раз. Неприлично тонкий бахтармяный слой отправляли государству, а остававшийся посередине материал в отчетах вообще не существовал.

На вопрос о нелегкой, полной неожиданных поворотов судьбе недостающего материала мастер привычно сослался на отходы.

Тогда чекист, до того молча стоявший у двери, положил перед ним ключ, найденный в столе.

Через полчаса проверяющие уже входили в навечно закрытый на ремонт спортивный зал соседней школы. Внутри гудели горячие прессы. На длинных столах лежали листы спилка с тиснением под крокодила, рядом громоздились лекала и связки готового кроя. В раздевалках обнаружились рулоны подкладки, фурнитура и несколько сотен готовых сумочек.

Собирали их надомники — главным образом работники того же завода и их родственники. Одни выносили детали после смены, другие получали работу через мастеров, третьи приносили готовые изделия обратно в школьный спортзал.

Сумочки шили по образцу серийных, но тиснение под крокодила делало их заметно наряднее. В магазинах такой товар не залеживался. Директора брали партию за двадцать — тридцать процентов от официальной розничной цены, а дальше каждый выкручивался как умел: часть сумок проводили под видом фабричных, часть продавали из-под прилавка без всякого учета.

Главного инженера взяли буквально «на горячем» — у горячего пресса. Сперва он держался уверенно, требовал позвонить директору и грозил дойти до ЦК. Потом ему показали изъятые золото, кассовые записи и предварительный расчет стоимости похищенного сырья.

Старший группы негромко назвал статью[6] и возможную меру наказания. Инженер переспросил. Ему повторили — медленно, по словам. После этого разговор пошел легче.

За месяц предприятие приносило организаторам около двадцати тысяч рублей чистыми. Примерно половина уходила тем, без кого подпольный цех не смог бы проработать и недели: заводскому начальству, торговле, милиции, проверяющим и партийным работникам.

Само дело было устроено почти как акционерное общество. Доля имела цену, ее можно было купить, продать или передать родственнику. Один процент оценивался в две тысячи рублей. Владельцам ежемесячно выдавали прибыль — строго по числу паев.

Почти четверть предприятия принадлежала первому секретарю Махарадзского райкома.

— Лично ему? — переспросил Шелепин, оторвавшись от протокола.

— Формально брату жены, — ответил Кучава. — Но деньги забирал его водитель.

Кроме долей существовала и обычная система выплат. Кому-то раз в месяц вручали конверт с тремястами — пятьюстами рублями. Кому-то хватало пары сумочек для жены и дочери. Один милицейский начальник предпочитал золотые монеты. Директор школы получал деньги за продолжавшийся третий год ремонт спортивного зала.

После первых признаний заводское дело начало расти само. Каждая фамилия приводила к новой, каждый обыск — к следующей записной книжке. Протоколы быстро заполнялись стрелками, долями и суммами, камеры — людьми, еще вчера уверенными, что неприятности закончатся одним телефонным звонком.

Но звонки больше не помогали.

Когда показания инженера подтвердили бухгалтер, директор завода и два заведующих магазинами, следователь вынес постановление о заключении под стражу первого секретаря райкома.

Районный прокурор отказался давать санкцию.

Через час ему позвонили из прокуратуры республики.

Еще через полчаса подпись стояла на месте.

Арест первого секретаря райкома казался событием почти неслыханным. Но главным потрясением стало другое: уже на первом допросе он понял, что Тбилиси его не спасет. А если Тбилиси молчит, значит, Москва уже все решила.

И принялся называть фамилии.

Вырвавшись за пределы Махарадзе, расследование покатилось дальше, словно лавина по горному склону — быстрее, чем ожидал Кучава. Слишком уж давно республика жила по правилам, имевшим мало общего с советскими законами.

Инаури выделил людей, которые не зависели от районного начальства и докладывали непосредственно в Тбилиси. Шеварднадзе подключил милицию: обеспечивал обыски, охрану изъятых документов и задержания тех, кто еще вчера мог одним телефонным звонком выставить проверяющих с предприятия.

Цеховики были готовы к обычной ревизии, но не к операции, в которой один обыск начинался прежде, чем становилось известно о результатах предыдущего. В Махарадзе еще прятали золото и переписывали книги учета, а группа уже ехала к заведующему магазином в Кутаиси. Пока тот пытался дозвониться родственнику в Тбилиси, комитетчики вскрывали склад его партнера.

Местная номенклатура прекрасно знала, как спасать своих. Только привычный порядок внезапно перестал работать. Просьбы отложить проверку оставались без ответа. Предупреждения запаздывали на часы и дни. Люди, которые прежде послушно теряли документы и забывали нужные фамилии, теперь понимали: защитники могут не успеть — и спешили заговорить первыми.

Очень скоро на районном уровне делу стало тесно. В протоколах появились работники республиканских министерств, руководители торговли, сотрудники милиции и родственники партийных секретарей. Каждая новая фамилия подтверждалась не одним показанием, а деньгами, подарками, записями в блокнотах и свидетельствами людей, которые не успели договориться между собой.

Остановить расследование теперь мог только Тбилиси. Но сам Тбилиси уже оказался одной из его целей.

Мжаванадзе несколько раз пытался выяснить через Москву, кто санкционировал столь необычное рвение контролеров и чекистов. Ответы приходили безукоризненно успокаивающие: проверяются отдельные сигналы о контрабанде, незаконных валютных операциях и злоупотреблениях на предприятиях; оснований для беспокойства руководства республики нет.

Последняя фраза беспокоила сильнее всего.

До Брежнева просьбы Василия Павловича, разумеется, доходили. Фронтовая дружба для поколения победителей значила немало. Но теперь вмешаться одним звонком было невозможно. Шелепин и Семичастный в любой момент могли положить на стол целую пачку новых протоколов — с золотом, валютой и фамилиями партийных работников.

Да и поддержки в Президиуме у Мжаванадзе оказалось куда меньше, чем он рассчитывал. Косыгин видел в его окружении обычных воров, присосавшихся к государственному карману. Суслов прекрасно видел политическую подоплеку, но не находил ни одного приличного повода защищать людей, превративших партийные должности в семейную собственность.

Разобраться же в ситуации привычным аппаратным путем Москва не успевала. После показа невообразимого фильма о синих человечках вся прежняя система взаимных уступок и негласных договоренностей рассыпалась. Совещания следовали одно за другим, военные требовали немедленных решений, ученые спорили о возможном и невозможном. Старые планы пересматривались, новые еще не существовали.

На этом фоне несколько арестованных директоров и районных секретарей казались неприятной, но все же местной историей.

Александр Николаевич полагал, что запустил расширенную, но вполне обычную проверку. Он хотел получить несколько бесспорных дел против Мжаванадзе и добиться согласия Президиума ЦК на смену первого секретаря. Что именно за это время «нарубят» в Тбилиси, его не интересовало.

На самом деле первый камень уже выскользнул из кладки.

Стена еще стояла, почти не изменившись с виду. Но совсем скоро камни посыплются один за другим, и придется изрядно потрудиться, чтобы самому не оказаться под начавшимся обвалом.

Он не учел одного.

Для него Мжаванадзе был фигурой на большой московской доске. Для Кучавы, Шеварднадзе и их людей — лишь вершиной системы, внутри которой им предстояло жить.

Шелепину нужна была отставка одного человека.

Кучаве и его людям нужна была республика. Пока Москва рассматривала первые аресты как средство давления на Мжаванадзе, в Тбилиси уже превращали расследование в расчистку будущей власти.

Разумеется, вслух подобных слов никто не произносил. Формально расследовали хищения, валютные преступления, контрабанду и злоупотребление служебным положением. Каждый отдельный арест был законен, каждое постановление подкреплялось показаниями и документами.

Только направление движения выбирали уже не следователи.

Александр Николаевич пока не знал, что вслед за кожевенным заводом найдутся десятки подпольных производств: швейные цеха, мастерские, склады неучтенного сырья, целые сети магазинов, годами торговавших товаром неизвестного происхождения. Не знал, что под Сухуми милиция наткнется на мастерскую, где не только переделывали старое оружие, но и пытались собирать новое. Брать ее придется ночью, с автоматчиками и солдатами ближайшей части — не ради настоящего боя, а потому, что никто не сумеет заранее сказать, сколько стволов окажется внутри.

Отдельной нитью потянутся подарки, годами поступавшие в дом Мжаванадзе. Меха, золото, драгоценные камни, редкие заграничные вещи. Особое место в показаниях займет старинное бриллиантовое украшение, якобы переданное Виктории Федоровне одним из подпольных миллионеров.

К осени вокруг Василия Павловича не останется людей, которым он мог доверять. Одних арестуют. Другие поспешат отмежеваться. Третьи начнут вспоминать разговоры, подарки и распоряжения, о которых годами предпочитали молчать.

За несколько дней до сентябрьского Пленума ЦК КПСС его найдут в служебном кабинете с простреленной головой[7]. Пистолет будет лежать рядом. Записки не обнаружат.

Официальное сообщение назовет причиной смерти внезапное тяжелое заболевание.

Неофициальных версий появится множество. По одной, генерал-лейтенант не выдержал позора и угрозы ареста семьи. По другой, ему объяснили, что собственная смерть станет последней услугой, которую он может оказать близким. Самая мрачная утверждала, будто сделать правильный выбор бывшему фронтовому замполиту помогли люди Инаури.

Доказательств не будет ни у кого.

Так или иначе, на декабрьском пленуме ЦК КП Грузии уже не придется снимать первого секретаря или выслушивать его объяснения. Делегатам останется лишь осудить ошибки покойного, признать масштабы разложения и единогласно избрать новое руководство.

Первым секретарем станет Митрофан Ионович Кучава.

Петра Родионова[8] вернут в Москву на почетную должность — заместителем директора Института марксизма-ленинизма. Не в наказание, разумеется, — партия просто найдет ему новое ответственное направление работы.

На его место Москва направит Василия Трушина[9] — первого секретаря Московского горкома ВЛКСМ, одного из молодых руководителей шелепинской комсомольской обоймы.

Как и всякому второму секретарю республиканского ЦК, ему предстояло не столько руководить Грузией, сколько представлять в ней Москву: следить за кадрами, удерживать местное руководство в рамках союзной линии и вовремя замечать, если новая команда начнет слишком быстро превращаться в копию прежней.

Эдуард Шеварднадзе войдет в руководство республиканского ЦК. Получит людей, полномочия и репутацию человека, который не побоялся начать войну с коррупцией. Блестящая карьера — еще недавно он не решился бы даже мечтать о подобном.

В другой истории ему достался приз значительно крупнее — власть над всей Грузией, кресло министра иностранных дел Советского Союза и место среди людей, решавших судьбу мира. Здесь его судьба оказалась куда скромнее.

Впрочем, Эдуард Амвросиевич никогда не узнает, от чего именно его уберегли.

[1] М. И. Кучава, член Президиума ЦК КП Грузии, председатель Комитета партийно-государственного контроля ЦК КП Грузии и Совета Министров Грузинской ССР.

[2] А. Н. Инаури, председатель КГБ при Совете Министров Грузинской ССР. В октябре 1964 года обеспечивал изоляцию Н. С. Хрущева в Пицунде и его отправку в Москву.

[3] Э. А. Шеварднадзе, министр охраны общественного порядка Грузинской ССР. В реальной истории позднее стал первым секретарем ЦК КП Грузии, затем министром иностранных дел СССР и президентом Грузии.

[4] В. П. Мжаванадзе, первый секретарь ЦК КП Грузии, кандидат в члены Президиума ЦК КПСС, генерал-лейтенант.

[5] Двоильная машина предназначена для разделения натуральной кожи по толщине на несколько слоев.

[6] Законодательство СССР предусматривало смертную казнь за ряд особо тяжких преступлений, в том числе за хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах и некоторые незаконные валютные операции, включая сделки с золотом.

[7] В реальности В. П. Мжаванадзе оставался первым секретарем ЦК КП Грузии до 1972 года. После отставки переехал в Москву, получил квартиру, персональную пенсию и сохранил ряд номенклатурных льгот.

[8] В реальности П. А. Родионов стал заместителем директора Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС после возвращения из Грузии. Произошло это в 1971 году.

[9] В. П. Трушин, с 1964 года первый секретарь Московского горкома ВЛКСМ. В описываемой истории его назначение вторым секретарем ЦК КП Грузии является альтернативным.

Очередной визит Семичастного начался с опломбированного ящика, который ребята в одинаковых ботинках молча внесли в кабинет и поставили в углу. Владимир Ефимович лично проверил печати и с видом человека, поручающего ответственное государственное дело, предложил мне самому выбрать из содержимого что-нибудь полезное для советской промышленности. А заодно передал очередную порцию цифр для обсчета чертовых шифров — чтобы жизнь не казалась малиной.

Задача прозвучала обманчиво просто.

После обзаведения гвоздодером и продолжительной борьбы с неожиданно основательной упаковкой — деревянным ящиком, изнутри обшитым запаянной жестью, — я выяснил: там лежало все, что Анатолий при уничтожении «RAV»-чика опознал как электронику и сложил отдельно. Магнитола, блоки управления, датчики, реле, мотки проводов с разъемами и еще с десяток устройств, назначения которых я либо не знал вовсе, либо представлял лишь в самых общих чертах.

Из всего этого следовало выбрать что-нибудь достаточно передовое, чтобы принести пользу, но не настолько сложное, чтобы специалисты заподозрили неладное.

После некоторых колебаний остановился на парктронике. Главным доводом стала естественная страховка: два одинаковых комплекта — передний и задний. Даже если специалисты угробят первый образец — а именно это они и сделают, — в запасе останется второй.

Никакой особой технической сложности я в устройстве не видел. Четыре ультразвуковых датчика сходились на блок управления, к которому подключалась семисегментная светодиодная шкала. Она показывала расстояние до препятствия отдельно для левой и правой стороны. Плюс, разумеется, звуковая пищалка.

Раскрыл коробочку. Внутри оказалась зеленая плата размером чуть меньше пачки сигарет, притянутая к пластиковому дну четырьмя саморезиками. Для настолько примитивного устройства она выглядела неприлично большой.

Впрочем, моему «RAV»-чику уже десять лет. Значит, устройство вполне могли разработать еще в девяностых, а потом годами выпускать без изменений. С автомобильной электроникой такое случалось постоянно: пока решение не докажет надежность в жару, мороз, грязь и тряску, в машину его не поставят.

Мелочевка лежала прямо на поверхности платы. Только разъемы, электролиты и несколько крупных деталей оставались выводными.

Вдоль одного края выстроились четыре одинаковых белых разъема — по одному на каждый датчик. От них разбегались почти одинаковые входные цепочки: подстроечные резисторы, мелкие конденсаторы и россыпь крошечных сопротивлений, а чуть дальше — две восьминогие микросхемы. Скорее всего, усилители или компараторы, превращавшие слабое эхо в четкие импульсы.

У противоположного края стояли разъем питания и колодка кабеля к индикатору. Рядом сгрудились несколько электролитических конденсаторов, пара транзисторов и маленький трехвыводной стабилизатор. Тут все выглядело более-менее понятно: питание, фильтрация и защита от автомобильных двенадцати вольт.

Основное хозяйство располагалось в центре. Рядом с блестящим металлическим прямоугольником кварца сидели две шестнадцатиногие микросхемы, окруженные россыпью крошечных резисторов и керамических конденсаторов. Между деталями разбегались тонкие дорожки, большей частью скрытые под зеленым лаком. С обратной стороны ничего не было — только точки переходных отверстий да редкие аккуратные наплывы припоя.

Вот эти две микросхемы и вызывали наибольшие подозрения. Одна наверняка была контроллером, вторая — памятью, дешифратором или какой-нибудь вспомогательной логикой. На просторной, довольно примитивной плате они казались чужеродными — слишком уж современными.

По уму их следовало снять.

Я несколько минут сидел над открытой коробочкой, разглядывая серо-коричневые корпуса и уговаривая себя не заниматься глупостями. В конце концов, что там могло быть? Несколько мегагерц, сотня-другая байт оперативной памяти, пара килобайт программы[1]. Едва ли больше — незачем.

В местных журналах термин «интегральная схема» попадался мне постоянно. Печатные платы, судя по «Радио», даже пионеры травили на кухнях. Может, такой контроллер всего лишь поможет специалистам сэкономить несколько лет?

Я уже отложил плату в сторону, когда вспомнил: маркировка могла оказаться и на самом кристалле. А то и что-нибудь похуже — какая-нибудь пасхалка от разработчиков.

Как бы чего не вышло…

Пришлось искать паяльник, припой, канифоль и медную оплетку. Потом затачивать жало и прогревать ножки одну за другой, стараясь не сорвать дорожки. Заодно снял кварц — не потому, что он сам по себе представлял особую опасность, а чтобы не оставлять лишних подсказок.

Так и отдал: разбирайте, копируйте, получайте патенты или что там полагается изобретателям в стране победившего социализма[2]. Небось еще какой-нибудь офицер вроде Анатолия получит орден за вербовку особо ценного агента и провоз секретной схемы через монгольскую границу — под видом украшения для национального костюма.

Ответ пришел через два дня — и совсем не такой, как я ожидал.

Не успел допить традиционный чай с пирожными после ужина, как приехал Владимир Ефимович. В кителе, при погонах и с таким лицом, будто я собственноручно продал американцам координаты всех советских ракетных шахт.

— Пойдем, прогуляемся, — бросил он вместо приветствия.

— Чай будете?

— Пойдем, — повторил он. — Немедленно.

Странные они. То спокойно чаевничают в кабинете, обсуждая вещи, от которых у нормального человека волосы встают дыбом, то вдруг отправляются нарезать круги по дорожкам. Видимо, у чекистов выработался условный рефлекс, как у служебных собак: хорошие новости сообщать за столом, а за дурные выговаривать на свежем воздухе. Нет бы сесть рядом… чай, опять же, тут неплохой.

Но спорить не стоило. Сейчас Владимир Ефимович выглядел так, что лишнее слово могло закончиться переездом в куда менее уютное, зато исключительно надежно охраняемое место.

Едва отошли от дома, Владимир Ефимович резко остановился.

— Ты хоть понимаешь, что за хрень нам подсунул?

Я на секунду завис. Потом догадался: не иначе специалисты забраковали парктроник как безнадежно устаревшее барахло. Оно и понятно — тут привыкли к ракетам, спутникам и прочим вершинам техники, а я подсунул дешевый китайский ширпотреб.

— Нормальный образец! — возмутился я. — Если он уже никуда не годится, запаяю контроллер обратно. Это несложно. Там-то специалистам точно будет что изучать.

Владимир Ефимович схватился за голову.

— Запаяю обратно, — передразнил он. — Прожектер безголовый! Я тебя самого куда-нибудь запаяю! Инженеры из НИИ-35[3] вторые сутки не расходятся по домам. Начальника отдела пришлось силой отправить спать. Остальные требуют немедленно вызвать представителей Министерства обороны, пишут докладную в Военно-промышленную комиссию и твердо намерены дойти до ЦК.

— О, так штука-то полезная, — оживился я.

— Полезная⁈ Ты действительно не понимаешь, что натворил?

Он вытащил из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Даже в полутьме было видно: исписан плотно, мелким почерком, с обеих сторон. На полях — стрелки, цифры и какие-то наскоро набросанные схемы.

— Вот малая часть того, что они выяснили за двое суток. Основа — стеклотекстолит неизвестной марки, очень высокого качества. Плата двусторонняя, отверстия металлизированы. Слой меди необычайно ровный, без разрывов и наплывов. Ширина дорожек для опытного производства достижима, но серийно так делать пока не умеют.

— Пока, — на всякий случай уточнил я.

Семичастный пропустил шпильку мимо ушей.

— Вся поверхность, кроме контактных площадок, закрыта прочным изоляционным составом. Он защищает медь от влаги и окисления, выдерживает нагрев при пайке.

— Обычная паяльная маска. На любой плате такая.

— Мне плевать, обычная она или праздничная! Ты должен был сказать, что она там есть!

Он ткнул пальцем в лист, едва не проткнув бумагу.

— Большинство деталей установлено прямо на поверхности. Пайка везде одинаковая, вплоть до количества припоя. Следов ручной работы нет. Как именно это сделано, они пока не понимают, но технология явно автоматическая.

— Ставят роботом на пасту и запекают в печи.

— Кулинары, блядь! А раньше сказать нельзя было?

— Какие подробности вы от меня хотите? Я один раз ролик на «YouTube» видел, лет пять назад. Там платы красиво ехали по ленте под музыку.

— Значит, вспомнишь музыку, цвет ленты и сколько у рабочего было пуговиц на халате!

— А если он был китаец в футболке?

— Не умничай! Они уже вскрыли один восьминогий корпус. Размочили пластик, добрались до кристалла…

— Операционный усилитель или компаратор.

— Они и без тебя это поняли! — Семичастный снова повысил голос. — Там десятки транзисторов, резисторов… И никакой индивидуальной подстройки.

— Ну и что? Интегральные схемы уже существуют, я в журналах видел название.

— Название он видел! Там одна понятная схема, но выполненная на уровне, которого они даже в опытных образцах не встречали. И главное — все вокруг показывает, что это обычная серийная деталь.

Он свернул лист в тугую трубку и несколько раз хлопнул ею по ладони.

— Не лабораторный образец для ракеты. Не штучное чудо природы. Стандартный корпус, машинный монтаж, никакой ручной подгонки. Такими платами кто-то способен срать серийно!

Вот тут неприятный холодок между лопатками все-таки появился.

Я рассчитывал, что специалисты обрадуются новой мелочевке и года два будут спокойно пытаться сделать что-нибудь похожее. А они, собаки лесные, зашли совсем с другой стороны.

— С назначением разобрались? — уже не без тревоги спросил я.

— Основная версия — блок системы сближения. Возможно, часть головки наведения. Четыре одинаковых канала объясняют разнесенными датчиками или антеннами.

— Даже не ошиблись…

— Только не понимают, почему обработанные сигналы сходятся к центру платы. Для подключения внешнего вычислителя расположение крайне странное, списывают на особенности компоновки ракеты — в тесноте всякое бывает. Но куда сильнее их беспокоит отсутствие согласующей логики. Очень хотят увидеть, что там было.

— Все же удачно я его выпаял… — пробормотал я.

— Что именно? — мгновенно вцепился Семичастный.

— Да там и правда вычислитель был, — объяснил я. — Только совсем простенький. Несколько мегагерц, пара килобайт программы. Сотня-другая байт оперативной памяти. Таймеры, счетчики, ввод-вывод…

Семичастный медленно сложил лист. Потом развернул. Потом снова сложил.

— И ты собирался отдать им всю плату?

— Сначала — да.

— Пиздец…

Тут меня сорвало:

— А что вы от меня хотите⁈ Чтобы я с первого взгляда определял уровень советской микроэлектроники по годам, месяцам и неделям? Мне дали ящик барахла, гвоздодер и предложили выбрать что-нибудь полезное. Без возможности задать хоть один нормальный вопрос!

— Ты знал, что там вычислитель!

— Знал. Маленький контроллер из дешевой автомобильной пищалки! Единственное ее назначение — не впилиться задом в стену или мусорный бак. Откуда мне было знать, что из-за этой ерунды половина института перестанет спать?

— Не перекладывай на других собственное головотяпство!

— А я и не перекладываю. Как-то обошелся без ваших инструкций, специалистов и ценных советов. Сам сообразил, сам выпаял.

— А мог не сообразить.

— Но сообразил же!

Мы остановились посреди дорожки почти вплотную друг к другу.

Страшно, конечно. Передо мной стоял председатель КГБ, генерал-полковник, один из самых могущественных людей страны. По одному его слову человек мог исчезнуть из Москвы, из должности, а при большом невезении — и из нормальной жизни.

Но председателей КГБ страна еще назначит. Инженеров, академиков и генералов подготовит сколько потребуется.

А попаданец из две тысячи десятого года здесь один.

И, похоже, Владимир Ефимович это отлично понимал. Его лицо снова стало неподвижным, голос — тише, но от этого только опаснее:

— Еще один такой прокол — и переедешь с этого курорта на закрытый объект. Там будут и специалисты, и справочники, и круглосуточный режим работы. Без прогулок, кино и прочих излишеств.

— Постараюсь, — пожал плечами я. — Но чем дольше вы держите меня в изоляции от реальной жизни, тем больше будет ошибок.

Владимир Ефимович попробовал надавить взглядом, но первый испуг уже прошел. Моего прокола здесь вообще не было. Наоборот, я, можно сказать, спас его задницу. Он это прекрасно понимал — и теперь видел, что понял и я.

Более того, пугать Семичастный мог сколько угодно. Решал здесь Шелепин, а теперь к нему добавился еще и Косыгин. И для них у Шахерезады оставалось достаточно сказок.

Несколько секунд Семичастный молчал, потом сунул лист обратно во внутренний карман и уже спокойнее произнес:

— Ладно. Давай попробуем с другой стороны. Ты, кажется, просто не представляешь, от чего мы сейчас отталкиваемся.

Он достал из кармана странный квадратик сантиметра в три, отдаленно похожий на древний процессор «Pentium». По красно-коричневой поверхности вместо маркировки были небрежно накатаны полоски проводников толщиной едва ли не в миллиметр.

— Вот, смотри, как выглядят интегральные схемы в наше время. Это триггер[4]. Микропленочная схема, считается перспективной.

— Один? — Я покрутил изделие в руках. Никаких привычных ножек с обратной стороны — только контактные площадки по краям.

— А это — печатные платы.

Мне сунули страшненькую конструкцию из грязно-коричневого слоистого пластика. Фольга только с одной стороны, толстые дорожки навевали мысль о ручной разводке. Детали торчали на длинных ножках, пайка висела каплями размером со спичечную головку.

— Пиздец, — честно оценил я увиденное.

— Догадался наконец, попа-данец! — Семичастный уже смеялся.

У-ф-ф! Кажется, пронесло!

Вообще его впору пожалеть. Рассчитывал решить вопрос по-легкому: подкинуть пару готовых образцов специалистам, а они дальше сами что надо скопируют и премии себе выпишут.

Оказалось, копировать надо не детали, а всю промышленность вокруг них. Материалы, станки, чистые помещения, способы пайки, контроля и массовой сборки. Каждая мелочь тянула за собой еще десяток неизвестных технологий.

И людей, которые все это умеют.

Полный вынос партийного мозга. Тем более что во всех этих масках, пастах и компараторах Семичастный наверняка разбирался еще хуже меня.

Но разбираться предстояло почему-то мне.

— Иди и пиши предложения по микросхемам и печатным платам! — свернул разговор Семичастный. — Александру Николаевичу они нужны не позже понедельника.

Снова задание в стиле: иди и сам придумай, как сделать хорошо.

— Прессой хоть обеспечьте, — огрызнулся я напоследок. — Только не очередным «Вестником Академии наук», а свежими американскими журналами по электронике. Иначе я опять буду угадывать нынешний уровень техники по звездам.

Утром на моем столе волшебным образом материализовалась стопка американских журналов. Electronic Design, Electronics, IEEE Spectrum, отдельно — проспекты Fairchild, Texas Instruments, Motorola, IBM и General Electric.

Хотелось биться головой о стену. Зачем, ну зачем я потратил столько времени на идиотское «Радио» и тому подобную благоглупость, когда рядом — только руку протяни — целый океан информации?

Несколько дней я спал урывками. Еду и кофе таскали прямо к кабинету — точнее, оставляли у входа в наше крыло, куда не пускали ни прислугу, ни охрану. Персонал даже проникся: родственничек, оказывается, не только пирожные ест — еще и работает. И вроде бы даже немного похудел.

Оно того стоило. Выписки множились, журналы быстро обрастали закладками.

Взять хотя бы статью «Computer Design of Microelectronic Circuits». Они уже не просто думают, а используют ЭВМ для проектирования микроэлектроники. «Integrated Circuits Spawn Problems for Systems» — интегральные схемы не только уменьшают размеры, но и создают новые проблемы: согласование уровней, тепло, питание, соединения, надежность, контроль и ремонт. То есть речь шла уже не о рекордах отдельных лабораторий, а о перестройке всей отрасли под новые возможности.

И тут же — реклама: «The PDP-8 is a powerful, integrated-circuit computer. It sits on a desk…». На письменном столе. Уже сейчас, не в будущем. Не сенсация, не секретный доклад для президента, а обычный товар, который легко заказать за доступный прайс.

Я даже нашел тот самый восьминогий компаратор µA709 фирмы Fairchild — одноканальный аналог того, что стоит в парктронике[5]. И чего, спрашивается, местные специалисты ночи не спали? Шли бы в библиотеку да читали: все уже не только придумано, но и выпускается серийно.

Но настоящая находка ждала в свежем апрельском номере Electronics.

Я глазам не поверил, когда увидел «Cramming More Components onto Integrated Circuits» за авторством «нашего всего» — Гордона Мура. Он, оказывается, и правда существует — руководит исследовательской лабораторией Fairchild. Прямо здесь и сейчас.

Мужик — просто зверь!

Уже сейчас прогнозирует ежегодное удвоение числа элементов на кристалле и примерно шестьдесят пять тысяч — к тысяча девятьсот семьдесят пятому году. Заодно предсказывает домашние компьютеры или терминалы, автоматическое управление автомобилями и персональную связь.

Да мне вообще ничего придумывать не надо!

Вот она, готовая программа — напечатана черным по белому. Остается положить журнал перед Шелепиным, ткнуть пальцем в график и объяснить: Мур не фантазирует. Именно так все и будет.

Море — песок. Мур — пророк.

Дальше пусть Алексей Николаевич берет откровение в крепкие партийные руки и несет его в советское болото. Сначала убеждает: «Это правда. Надо верить». А коли не поможет — тем же журналом по затылку. Раз за разом, пока простая мысль не пробьется сквозь ведомственные лбы: микроэлектроника будет расти не по пятилеткам, а ежегодным удвоением.

Чтобы глаза разули. Чтобы перестали гнуть пальцы, делить сферы влияния и мериться академическими регалиями. Для начала хотя бы научились повторять то, что американцы уже сделали. А потом — успевать осваивать следующий уровень раньше, чем устареет предыдущий.

Даешь Силиконовую долину в СССР методом комсомольской стройки!

Ну и Шелепину не помешало бы получать от референтов выписки не только из журнала «Коммунист»…

Впрочем, это я погорячился.

Начнут ему вовремя докладывать, что на самом деле творится в мире, — и на кой-черт ему тогда нужна Шахерезада?

Я еще раз пролистал статью Мура и оглядел стопку журналов, испещренных закладками и карандашными пометками.

Нет, нужна.

В этих подшивках на каждое настоящее открытие приходился десяток тупиков, преувеличений и рекламных обещаний. Каждый второй автор уверял, что именно его разработка изменит мир.

И только я знал, кто из них прав.

[1] Для понимания масштаба: серийная бортовая цифровая вычислительная машина ЦВМ-264, созданная в 1964 году в ленинградском ОКБ «Электроавтоматика», имела быстродействие 62 тысячи операций в секунду, ОЗУ объемом 512 байт и ПЗУ на 16 килобайт. Наработка на отказ составляла около 200 часов, масса — 330 килограммов, потребляемая мощность — 2 киловатта.

[2] В СССР изобретателю выдавали не патент, а авторское свидетельство. Секретные разработки также оформлялись авторскими свидетельствами, но сведения о них не публиковались.

[3] НИИ-35 был головным отраслевым институтом по разработке полупроводниковых приборов и технологий их производства. Здесь создавали диоды, транзисторы, СВЧ-приборы и первые отечественные функциональные интегральные схемы, а затем передавали разработки заводам для серийного выпуска. К 1965 году институт уже назывался НИИ «Пульсар», однако старое обозначение еще долго сохранялось в документах и разговорной речи.

[4] В простейшем триггере могло быть около сорока элементов, включая не менее трех транзисторов. Точное количество зависело от схемы и примененной технологии.

[5] Главный герой ошибается. µA709 — одноканальный операционный усилитель, а не компаратор. Он требовал внешней частотной коррекции, был сравнительно капризен в применении и значительно уступал микросхемам, которые к концу 1990-х массово использовались в автомобильной электронике. Сходство ограничивается общим назначением и восьмивыводным корпусом.

— Саша, пора вставать!

А еще: «Вж-ж-ж», — хуже будильника прожужжала кофемолка, и в спальню просочилась тонкая струйка утреннего аромата.

— Веруся, ну, пожалуйста, еще чуть-чуть… — пока не послышались влажные шипящие плевки электрокофеварки, можно урвать минутку сна.

— Саша! Ты же секретарь ЦК!

— Да подожди, успею!

— Кофе готов, — одеяло медленно поползло вниз. — Еще минута — и применю страшное оружие!

— Только не воду! А-а-а!

Привилегия жен — видеть руководителей огромной страны в растянутой майке и модных импортных трикотажных трусах. Красных, обшитых по шву белой тесьмой. А еще — наблюдать ту пародию на гимнастику, которую они исполняют после туалетно-гигиенических процедур.

— Да не торопись, потом брюки наденешь, еще прольешь… — шутя ворчала Вера Борисовна. — Поглажено все, не переживай.

— Верусь, ну хватит командовать.

— Садись за стол наконец. Сегодня яичница по-болгарски. Помидоров вчера в заказе принесли — не съесть. И каких!

— М-м! Ты у меня чудо!

Через двадцать минут домашний Саша уже исчез.

Собирая бумаги в толстую кожаную папку, Александр Николаевич снова пробежался глазами по записям, которые вчера забрал у Петра, и пробормотал сквозь зубы:

— Вот Володька, балбес. Ну кто за руку-то тянул?

Взял и отнес один из артефактов специалистам, привычно свалив всю ответственность на «попаданца». Хотя тот честно предупредил, что в электронике разбирается на уровне обычного потребителя. Ну кому, спрашивается, как не председателю КГБ, положено десять раз подумать, прежде чем тащить такой образец специалистам? Под какой легендой и что делать, если они увидят в нем не занятную иностранную игрушку, а технологию, на годы опережающую все известное?

Как там Петр говорит? «Фарш нельзя провернуть назад».

Теперь директор НИИ-35 требует исследований, людей, оборудования, денег. Лезет в ЦК. Рано или поздно найдет любопытное ухо повыше. И его обладатель непременно поинтересуется: откуда вообще у КГБ взялось устройство, которого нет ни у американцев, ни у англичан?

Не вовремя. Очень не вовремя. Пока еще нельзя просто положить руку на МЭП и сказать остальным: мое. Не лезьте. Придется нести в массы… старое доброе: разделяй, поощряй и наказывай.

Александр Николаевич задержал в руке лист, на котором пришелец из будущего кратко выписал отрасли, где безотлагательно нужны микросхемы и ЭВМ. Прочитал еще раз… и внезапно понял. Будет величайшей глупостью выносить этот список на обсуждение. Гораздо интереснее найти хоть одну отрасль, где без них можно обойтись.

Может, в леспромхозе?

— Ты разве не ушел? — возмущенно прервала мысли Вера Борисовна. — Опаздываешь. Всегда сам говорил: люди ждут, неудобно.

— Убегаю! — Он поспешно захлопнул папку. — Ничего, без меня не начнут!

И правда, машина давно стояла под окном.

Время! Хорошо, что советский этикет не предусматривает открывания пассажирской двери водителем. Ждать, пока он выйдет, обойдет тушу лимузина… когда можно чуть ли не на бегу дернуть ручку и провалиться в привычный уют «ЗИЛовского» дивана.

Безусловно, советская промышленность еще долго сможет обходиться без развитой электроники. Станки будут работать, самолеты летать, телефоны звонить, бухгалтеры сводить ведомости. Только чуть медленнее, тяжелее, дороже, менее надежно. По отдельности — сущая мелочь. Даже не всегда самая важная.

Но таких мелочей оказывались миллионы.

И где-то ближе к двадцать первому веку выяснится, что отставание стало фатальным уже не для отдельной отрасли, а для всей страны. Едва ли не любой зарубежный товар окажется хоть немного легче, точнее, надежнее или дешевле отечественного. По мелочи. Шаг за шагом.

А что в итоге?

Война с бывшей союзной республикой — и командир вместо военной связи звонит артиллеристам по импортному сотовому телефону через сеть, построенную целиком на чужом оборудовании.

Петр все придумал? Хорошо бы… да только тот самый телефон Шелепин не только видел, но и держал в руках. И даже выстраивал на его экране шарики в немудреной игре.

Не зря — ох, не зря! — еще при Трумэне американцы продавили создание КОКОМ[1]. Раньше для него все выглядело довольно примитивно: не хотят давать русским станков и приборов, которые можно использовать для производства оружия. Теперь смысл становился куда яснее. Они перекрывали доступ именно к ключевой технологии. Той самой, которая позволяет выйти на следующий виток технического прогресса.

Ударили в самую больную точку, проклятые капиталисты.

А поколение победителей этого просто не заметило. Они подняли страну из разрухи, привыкли мыслить большими, понятными задачами. Нужна атомная бомба — дать сколько потребуется денег и урана, найти лучших ученых, провести исследования, построить заводы. Нужна межконтинентальная ракета — собрать людей под конкретную цель, развернуть производство.

И ведь получалось!

С атомом справились — спасибо Сталину. Ракетную тему успели вовремя разглядеть, тут война — грех говорить! — помогла, да и трофейная «Фау» пришлась как нельзя кстати.

Электроника оказалась для них… просто непонятой. Это если говорить аккуратно. Но если не врать себе — все проще: сборище близоруких болванов. Проворонили ключевую технологию!

И я такой же.

Категорически недостаточно построить секретный завод, сделать на нем «лучшую в мире микросхему» или «лучшую в мире ЭВМ» и считать задачу решенной. Микроэлектроника должна проникнуть повсюду — в станки, связь, самолеты, ракеты, бухгалтерию, научные приборы, бытовую технику. А главное — обновляться не пятилетками, а…

Шелепин вспомнил и с непонятным удовольствием повторил вслух то, что упорно втолковывал Петр:

— Удвоением каждые полтора года.

Старая площадь рядом. Еще пара минут — и придется вылезать из уютной кожаной норы обратно в ЦК, где каждый встречный смотрит чуть дольше, чем положено, а потом делает выводы такой глубины, что отчет МИДа о приеме посла рядом с ними — нелепая отписка.

Он затушил сигарету, пригладил ладонью волосы, поправил узел галстука. В стекле перегородки на секунду мелькнуло знакомое лицо — спокойное, собранное, уверенное. Именно таким его и должны видеть.

Машина мягко остановилась у подъезда.

В кабинет необходимо попасть заранее, чтобы не пришлось несолидно протискиваться мимо собравшихся посетителей. Начальник всегда на работе! И у секретаря должна иметься возможность хоть минут десять помариновать людей в приемной: «Александр Николаевич сейчас работает с бумагами, но скоро освободится».

А самому — несколько минут подремать с чашкой кофе.

Перед глазами почему-то встали кадры со вчерашнего закрытого кинопросмотра — увешанные жестяными украшениями африканки из фильма «Ecco» итальянца Gianni Proia. Неплохо снято, зря жалел время. Тем более что посещение подобных мероприятий в здешних коридорах считается хорошим тоном.

«Все как в жизни», — грустно усмехнулся своим мыслям Шелепин. — «Приплыли бледнолицые колонизаторы к туземцам, поменяли бусы и зеркальца на землю, ценную древесину, фрукты, драгоценности. Мудрые вожди в орлиных перьях и шкурах леопарда прекрасно понимали, что их нагло обманывают. Но что делать? Их же собственные жены отправят в страну предков, если не получат блестящих игрушек. А самим такие безделицы не сделать. И соседнее племя не может. И враги с того берега реки не справятся. Даже враги врагов из-за далеких гор покупают у тех же пришельцев».

Насмешка природы. Дикарей завоевали все тем же песком, что и СССР. Только обработали песок чуток по-другому.

Отвратительное бессилие…

Но каравеллы современных конкистадоров еще только заложены на стапеле. Значит, еще не поздно. Не обязательно вечно менять драгоценные стволы черного дерева на бусы и зеркала. Можно покупать станки и заводы, нанимать заморских корабелов и инженеров, учить своих. А еще лучше — заманить фабрикантов зеркал к себе.

Вот только Никита Сергеевич хотел совсем другого. Посадить страну в боевые пироги, раскачивать их у своего берега и орать через океан: «Только суньтесь!» А для убедительности — раздать всем копья и заставить гребцов верить, что проклятые бледнолицые непременно испугаются первыми.

Во славу отцов и старших братьев, которые немыслимой ценой дошли до вражеской столицы и вернулись к своим очагам героями, увешанными скальпами, часами, швейными машинками и прочими законными трофеями.

Волюнтарист!

Большая война с Америкой в любом случае обернется катастрофой. Даже десяток разбитых в радиоактивные руины городов противника — да хоть все! — слабое утешение, если собственная страна следом рассыплется в руины.

М-да… Куда, однако, заводят фантазии. Секретарь ЦК должен быть осторожным даже в мыслях.

Звонок секретаря напомнил — пора!

— Александр Николаевич, все собрались.

— Пусть проходят.

Первым вошел Александр Иванович Шокин, с марта — министр электронной промышленности СССР. Не случайный назначенец, получивший в наследство ведомство, созданное еще при царях. Это министерство он несколько лет пробивал сам и теперь относился к отрасли как к собственному делу — выстраданному и выбитому потом и нервами.

Приглашение на совещание к члену Президиума ЦК по поводу странного образца, который сотрудники НИИ уже успели между собой окрестить «марсианским», ничего хорошего министру не обещало. Тем более что Шелепин до последнего времени особого интереса к электронной промышленности не проявлял. Не то что к своему КПГК.

Особенно настораживали новые разговоры о его сближении с Косыгиным, про которого в МЭП поговаривали, что новое министерство он считает слишком дорогой игрушкой и охотнее направил бы деньги туда, где отдачу можно получить быстрее — в легкую и пищевую промышленность. Может, врали. Но аппаратные слухи тем и неприятны, что проверять их обычно приходится собственной должностью.

Следом вошел директор НИИ-35 Анатолий Федорович Трутко[2], а за ним — Борис Владимирович Малин[3], начальник отдела интегральных схем.

При виде последнего Шелепин едва заметно поморщился.

Не из-за самого Малина. Специалист он был сильный, пробивной и, судя по справке, в своей области один из лучших. Хуже другое — его отец.

Владимир Никифорович Малин еще совсем недавно заведовал Общим отделом ЦК. Не самая заметная для посторонних должность, зато в аппарате прекрасно понимали ее вес: через этот кабинет годами проходили документы высшего руководства партии. При Хрущеве Малин-старший находился совсем рядом с первым лицом, а теперь его аккуратно отодвинули в Академию общественных наук.

Формально Шелепин к этой перестановке отношения не имел. Но Малин-младший мог видеть ситуацию иначе. Теплых чувств к Александру Николаевичу это в любом случае не добавляло.

Впрочем, гадать о чужих обидах сейчас было некогда. Трутко привел Малина не случайно. Если разговор действительно пойдет об интегральных схемах, директору нужен рядом человек, который отвечает за них непосредственно и сможет подписаться под каждым техническим выводом. А если начнут задавать неудобные вопросы — тем более.

Шокин сел первым. Трутко устроился справа от него, Малин положил перед собой тонкую папку и сразу раскрыл блокнот. Сразу видно: люди пришли не оправдываться, а докладывать.

Шелепину это понравилось.

Он дождался, пока секретарь прикроет дверь, и только тогда начал:

— Расскажите, пожалуйста, в нескольких словах, что именно вы обнаружили.

Шокин не торопясь повернул голову к Трутко.

— Анатолий Федорович, начните вы. Только без общей части.

— Предоставленный по линии Комитета госбезопасности образец опережает все известные нам технологии как минимум на десятилетие, — без долгих предисловий сказал Трутко. — По крайней мере, по совокупности примененных решений. Отдельные элементы нам знакомы, но вместе, в таком исполнении и с такой плотностью монтажа… ничего подобного мы не видели.

Шелепин не ответил. Наклонился, достал из нижнего ящика стола тяжелую стопку американских журналов и фирменных проспектов, положил перед собой.

Electronic Design. Electronics. IEEE Spectrum. Fairchild, Texas Instruments, Motorola, IBM, General Electric. Свежие номера, густо испещренные бумажными закладками и карандашными пометками.

На несколько секунд все трое замолчали. Примерно так смотрят на динозавра, неожиданно обнаруженного в коровнике.

Шокин первым перевел взгляд со стопки на Шелепина. Трутко чуть подался вперед. Малин лишь задержал глаза на знакомых обложках.

— Хорошо, — спокойно сказал Александр Николаевич. — Тогда давайте разберемся точнее. Что из увиденного вами уже существует у американцев, а что действительно уходит настолько далеко вперед?

— Больше всего нас удивила не схема, а то, что изделие серийное: все решения предельно отработаны, упрощены и сведены в единую технологию.

— Почему вы так решили?

— Монтаж рассчитан на один технологический цикл: нанесли припой, расставили детали, прогрели всю плату. Никакой индивидуальной пайки каждого соединения.

Трутко придвинул к Александру Николаевичу лежавший в папке увеличенный фотоснимок платы и показал несколько участков.

— И посмотрите, сколько здесь разных типов корпусов и размеров. Их очень мало. Посадочные места унифицированы, детали подобраны под один способ монтажа. Даже само расположение элементов подчинено не удобству конструктора, а удобству сборки. Такую плату проектировали не для монтажницы с паяльником, а для конвейера.

Трутко помедлил.

— Скорее всего, это часть головки самонаведения. Четыре одинаковых приемных канала, обработка сигнала… очень похоже. Но тогда совершенно непонятно другое: зачем ее так явно доводили под массовое производство?

— Есть версия, что производство изначально занималось радиовзрывателями, — веско сказал Шелепин. — А потом на той же самой базе начали делать… ну, как раз то, о чем вы сами подумали.

Специалисты переглянулись.

Малин первым снова посмотрел на плату. Трутко чуть нахмурился. Версия оказалась неприятно правдоподобной.

Радиовзрыватели — это десятки миллионов изделий. Перейти от тех образцов, которые специалисты получали «по линии КГБ» еще в пятидесятых, к новому технологическому уровню вероятный противник вполне мог. А когда значение зенитной артиллерии стало падать — приспособить отработанное массовое производство для головок самонаведения.

Даже не столько из необходимости, сколько потому, что однажды созданную промышленную машину требовалось чем-то загрузить.

— Я правильно понимаю, — нарушил молчание Шелепин, — ничего принципиально невозможного вы здесь не видите? И в единичном экземпляре такую плату сможете повторить?

— Нет, — сразу отрезал Трутко.

Но через несколько секунд нехотя поправился:

— Вернее… не так. Повторить всю конструкцию буквально — нет. Для многих элементов придется отдельно разрабатывать технологию, создавать новые участки и линии. Даже защитное покрытие платы у нас другое. Но если говорить о принципе… да, ничего физически невозможного здесь нет.

Шелепин слушал, но взгляд уже машинально ушел к лежавшей на краю стола стопке американских журналов. Electronic Design, Electronics, IEEE Spectrum, проспекты Fairchild и Texas Instruments — все ощетинилось закладками Петра.

Шокин это заметил.

Еще немного — и секретарь ЦК решит, что вся проблема сводится к более аккуратным платам и удобным деталям. А ведь директор НИИ-35 пытался сказать совсем другое.

— Анатолий Федорович, — спокойно перебил министр. — Хватит пока про плату. Покажите Александру Николаевичу главное. То, что мы сегодня действительно не можем повторить даже в опытном производстве.

Шелепин сразу перевел взгляд на Шокина.

— Вот. Именно это я и хочу понять.

Трутко сразу повернулся к Малину:

— Борис Владимирович, будь добр, дай фотографии кристаллов.

Малин раскрыл папку и положил перед Шелепиным два больших черно-белых снимка.

— Здесь одна из интегральных схем образца. Корпус растворили, кристалл сфотографировали через микроскоп. А рядом, в том же масштабе, — наша предсерийная ТС-100[4].

Объяснять ничего не требовалось. На советском кристалле отдельные элементы располагались свободно, между ними оставались заметные промежутки. На чужом рисунок был стянут в плотную сеть тонких линий и крохотных областей.

Шелепин наклонился ближе. Потом неожиданно потянулся к стопке журналов и вытащил отмеченный закладкой проспект Fairchild.

— А вот такого операционного усилителя, µA709, у вас случайно нет? Было бы крайне интересно сравнить.

Теперь уже Малин придвинул журнал к себе. На секунду в его лице мелькнуло что-то совсем не начальственно-спокойное. Не удивление даже — профессиональный голод.

— Нет. Эту разработку я еще не видел.

— Совсем свежая. Поставки обещают с ноября, а заказы уже принимают. Без всякой секретности.

Малин пробежал глазами характеристики. На этот раз медленнее. Потом посмотрел на фотографию вскрытого кристалла и заметно нахмурился.

— Если данные верны… по характеристикам они уже подошли довольно близко. Насколько именно — без самого кристалла не скажу.

— А разрыв во времени теперь как оцениваете? — сразу спросил Шелепин.

— Уже не десять лет, — нехотя признал Малин. — Если Fairchild действительно получил эти параметры в серийном монолитном приборе… по функциональному уровню речь может идти о нескольких годах. Двух, трех, может быть пяти.

Шелепин несколько секунд смотрел на него молча.

Потом медленно закрыл проспект.

— Два-три года. Семьдесят долларов по каталогу.

Трутко нахмурился:

— Александр Николаевич, мы говорили об изделии в целом…

— Да я уже понял, о чем вы говорили! — рявкнул Шелепин. — Плата, лак, пайка, корпуса, конденсаторы. Все страшно, все впервые, везде годы работы. А начинаешь разбирать по кускам — одно уже существует, другое разрабатывается, третье американцы вообще продают по каталогу!

Он хлопнул ладонью по проспекту Fairchild так, что подпрыгнула авторучка.

— Лучше объясните, какого черта вы работаете черепашьими темпами⁈

Шокин молчал, только чуть плотнее сжал губы. Ну вот, еще один большой начальник нашел виноватых.

Пять лет он выгрызал для отрасли площади, оборудование, людей. А теперь секретарь ЦК, еще недавно не интересовавшийся электроникой, прочитал пару американских журналов и принялся объяснять, как надо работать.

— Платы умеете делать. Планарная технология вам известна. Американскую печать читаете. Зеленоград строите. Все понимаете! — Шелепин повысил голос еще на полтона. — А потом спокойно рассказываете мне: десять лет…

Он выдернул из стопки апрельский Electronics.

— Вот господин Мур почему-то ждать не собирается. Пишет: сложность микросхем удваивается каждый год. И к семьдесят пятому обещает шестьдесят пять тысяч элементов на кристалле. Вы же наверняка эту статью читали!

— Конечно читали, — ответил Малин. — Но прогноз очень смелый…

— Да плевать мне, насколько он смелый!

Вот теперь злость стала настоящей.

— Пока вы будете пять лет добираться до сегодняшнего уровня, американцы при таком темпе уйдут еще на несколько поколений вперед! Такие платы будут ставить уже не только в специальную аппаратуру — в телевизоры и холодильники. А что к тому времени окажется в их ракетах, я даже представлять не хочу!

Шокин наконец не выдержал.

— Александр Николаевич, а вы думаете, мы последние пять лет чем занимаемся?

Голос он не повысил, но осторожности в нем стало заметно меньше.

— В пятьдесят восьмом под новые полупроводниковые предприятия нам давали что придется. В Новгороде — бывшую совпартшколу. В Таллине — спичечную фабрику. В Херсоне — «Сельхоззапчасть». В Запорожье — ателье бытового обслуживания. В Брянске — макаронную фабрику. В Воронеже — швейное предприятие. В Риге — коммерческий техникум.

Он коротко рубанул ладонью по столу.

— Мы не заводы получали, Александр Николаевич. Мы получали сараи. А потом сами искали оборудование, людей, технологии, переделывали помещения, учили рабочих. План семилетки по реконструкции так и не выполнен полностью. Нормальное финансирование начало поступать только несколько лет назад.

Шелепин больше не перебивал.

— Зеленоград потому и появился, что так дальше нельзя, — продолжил Шокин. — Мы как раз пытаемся собрать в одном месте материалы, технологию, оборудование, схемотехнику, опытное производство. Вы спрашиваете, почему медленно? Потому что электронную промышленность пять лет строили по остаточному принципу, а теперь требуют догнать отрасль, которую американцы развивают совсем другими средствами.

Повисла короткая пауза.

Шелепин еще несколько секунд смотрел на Шокина, потом неожиданно откинулся на спинку кресла.

— Вот. Наконец-то заговорили о деле.

Голос стал ровным, словно минуту назад никто не орал.

— Других специалистов у страны все равно нет. Значит, составьте список всего, что мешает работать быстрее: люди, оборудование, валюта, площади, материалы. Не мелочитесь. Второй раз просить будет поздно.

Он постучал ногтем по графику Мура.

— А потом уже я спрошу, почему у них эта кривая идет вверх быстрее нашей.

Шокин смотрел на него и внезапно перестал слышать следующие слова.

Перед глазами встал другой кабинет и другой разговор — в самом конце страшного тридцать седьмого.

Ему было двадцать восемь. Молодой конструктор с завода точной электромеханики, отвечавший за зенитную часть системы управления огнем для первого советского крейсера «Киров». Корабль уже был готов, а приборов все не было. Заводы перекладывали ответственность друг на друга, сроки срывались. И однажды вечером на очередное совещание в Кремле вместо привычного Молотова пришел Сталин.

Шокин назвал полтора года. И то понимал, что говорит скорее из чувства самосохранения: по-настоящему требовалось больше.

Сталин выслушал объяснения и задал один вопрос:

— А почему вы все пытаетесь делать сами?

После чего начал перечислять заводы, куда можно передать отдельные узлы, подсказал, у кого искать помощь, как раскидать работу по кооперации. А под конец отрезал срок втрое — полгода.

— Сделаете в срок — будете награждены по-царски. Не сделаете — пеняйте на себя.

Шокин тогда набрался храбрости попросить разрешения обращаться к названным предприятиям от имени Сталина.

— Если это вам поможет — обращайтесь.

В мае тридцать восьмого двадцативосьмилетний конструктор стал заместителем начальника и главным инженером Главного управления промышленности военных приборов и телемеханики Наркомата оборонной промышленности. Весной следующего года получил орден Ленина. Потом появилась огромная по тогдашним меркам квартира — сорок четыре квадратных метра жилой площади в новом доме у Патриарших — и служебный ЗИС-101. Не «эмка», не «газик» — настоящий ЗИС.

В январе тридцать девятого его перебросили в Наркомат судостроительной промышленности — главным инженером главка.

Потом началась война.

Приборы управления артиллерийским огнем, прежде всего зенитным. Гирокомпасы. Новая техника, которую требовалось не только придумать, но заставить выпускать серийно, когда не хватало людей, станков, материалов, времени.

После войны легче не стало. Пришла радиолокация, а вместе с ней — новая война, уже аппаратная. Иногда она казалась Шокину опаснее настоящей.

Однажды дошло до фельетона Мариэтты Шагинян в «Правде». Обычно после такого люди исчезали из больших кабинетов навсегда. Шокин не исчез. Более того, история кончилась настолько необычно, что газете пришлось давать опровержение. Пожалуй, тогда Александр Иванович окончательно понял: в аппарате мало быть правым. Нужно еще пережить собственную правоту.

С конца пятидесятых Шокин пытался доказать, что стране нужна не очередная лаборатория и даже не новый завод, а целая отрасль: институты, конструкторские бюро, опытные производства, серийные заводы, материалы, свое технологическое оборудование.

Атомную бомбу наверху понимали. Ракету понимали. Самолет понимали. Огромную машину, которая летит, взрывается или несет боеголовку, можно было показать пальцем.

Микроэлектронику — нельзя.

В начале шестьдесят второго удалось выбить небольшую выставку прямо в перерыве заседания Президиума ЦК. Шокин рассказывал, что когда-нибудь телевизор можно будет сделать размером с папиросную коробку. Большинство смотрело… Примерно так, как и следовало ожидать от людей, привыкших измерять успехи тоннами чугуна и центнерами зерна.

Хрущев тоже не поверил — бросил что-то вроде: «Ну, это ты врешь». Но, в отличие от остальных, заинтересовался. Этого было достаточно.

Четвертого мая Шокин устроил ему в Ленинграде уже настоящий спектакль. Подгадал совещание по судостроению, подключил Староса[5], ВПК, старые связи. В СКБ-2 рядом с привычной громоздкой аппаратурой показали малую управляющую машину УМ1-НХ и крохотный радиоприемник. Старос, обладавший редким для советского инженера талантом коммивояжера, продавал будущее так, словно за дверью уже стоял склад готового товара.

Вот это Никиту Сергеевича проняло.

И Шокин положил перед ним проект решения о Центре микроэлектроники.

Через три месяца — восьмого августа шестьдесят второго — вышло постановление ЦК и Совета Министров. Строившийся город-спутник у Крюкова отдавали микроэлектронике. Пять новых институтов должны были заниматься теорией, схемотехникой, технологией, специальными материалами и машинами для самой электронной промышленности. Рядом — опытные заводы. Им разрешили вытаскивать нужных специалистов со всей страны.

Говорили даже о четырех тоннах золота, выделенных Хрущевым на закупки и строительство. Может, цифра со временем обросла легендой. Но по сравнению с тем, что Шокину приходилось выгрызать раньше, это действительно выглядело царским подарком.

Через год город получил имя Зеленоград.

А в шестьдесят третьем там сделали «Микро»[6] — уже не показной макет для Хрущева, а настоящий тонкопленочный приемник. В шестьдесят четвертом «Ангстрем» начал выпускать его десятками тысяч. Его возили за границу, показывали американцам, продавали за валюту. Маленькая коробочка наконец сделала для начальства то, чего не могли сделать сотни докладных записок: позволила показать будущее не на бумаге, а на ладони.

— Александр Иванович?

Шокин моргнул.

Картины прошлого растаяли. Перед ним снова сидел сорокасемилетний секретарь ЦК.

— Я спросил: что именно вам потребуется?

Сколько подобных бесед он уже видел? Сотни? Тысячи?

Сначала разнос — повод при желании всегда найдется. Потом голос мягче, посулы щедрее, рукопожатие на прощание крепче. Да он и сам не раз разговаривал с директорами точно так же.

Тем более обещать помощь на Старой площади умели особенно хорошо. Если речь шла о резолюции на бумаге — тем более. Деньги тоже давали охотно — и порой действительно выделяли. Настоящие проблемы начинались потом: Госплан не дает фондов, смежник срывает поставку, министерство не отпускает специалиста, валютная заявка годами лежит без движения.

Александр Иванович посмотрел на лежавший перед Шелепиным американский журнал. Спросить прямо? И услышать в ответ привычные слова?

— Фонды, валюта, оборудование — не проблема, — сказал Шелепин. — Но сперва составьте программу, у которой есть шанс… хотя бы не отстать…

Шокин мысленно усмехнулся: вот и обошлись без вопроса.

Вечное и неизменное «но».

Сперва программа. Ее всегда можно вернуть на доработку: не те сроки, не те цифры, недостаточно обосновано. Потом еще раз. И еще. А там уже можно совершенно искренне объяснять с высокой трибуны, что отрасли никто, никогда и ни в чем не отказывал.

Однако член Президиума ЦК, вопреки ожиданиям, продолжил:

— А когда упрешься в министерство, Госплан, совнархоз или еще какую-нибудь стену — не трать месяц на переписку. Один раз попробуй договориться сам. Не получилось — звони мне.

Брови Шокина неудержимо поползли вверх.

Нет, серьезно⁈

Не «вы». Ты.

Не «подготовьте предложения». Звони мне.

Краем глаза он заметил, что Трутко с Малиным тоже перестали шевелиться.

— Лично вам?

— Лично мне. И можешь сразу говорить, что вопрос согласован с Шелепиным.

Александр Иванович уже собирался что-то ответить, когда секретарь ЦК добавил:

— Образцы будут. Самые передовые. Есть у меня… некоторые возможности.

[1] КОКОМ — Координационный комитет по многостороннему экспортному контролю, созданный в 1949 году западными странами по инициативе США. Ограничивал поставки в СССР и другие социалистические страны вооружений, оборудования и технологий двойного назначения.

[2] Анатолий Федорович Трутко — советский ученый и организатор электронной промышленности, специалист по полупроводниковой технике, директор НИИ-35 — головного института по полупроводниковым приборам. Проходил стажировку в США, был хорошо знаком с американскими работами в области интегральных схем.

[3] Борис Владимирович Малин — советский специалист в области микроэлектроники, в 1960–1970 годах начальник отдела интегральных схем НИИ-35. Один из участников работ по созданию первых советских кремниевых интегральных схем и организации микроэлектронной промышленности.

[4] ТС-100 — серия первых советских кремниевых планарных интегральных схем, разработанная в НИИ-35 в 1962–1965 годах. Включала шесть типовых схем сложностью до 37 элементов на кристалле; по уровню соответствовала американским интегральным схемам начала 1960-х. В 1965 году в НИИ-35 уже действовало опытное производство, серийный выпуск с военной приемкой был освоен позднее

[5] Филипп Георгиевич Старос (Альфред Сарант, 1918–1979) — американский инженер, сотрудничавший с советской разведкой и бежавший в СССР. Руководил ленинградским КБ-2, занимался вычислительной техникой и микроэлектроникой; один из участников создания советского Центра микроэлектроники и разработки малой ЭВМ УМ1-НХ.

[6] «Микро» — советский микроминиатюрный транзисторный радиоприемник размером 45×30×13 мм и массой около 27 г. Серийно выпускался зеленоградским заводом «Ангстрем» с 1964 года; использовался в том числе как наглядная демонстрация возможностей советской микроэлектроники.

С микросхемами и Большим цифровым скачком я замахнулся обогнать историю сразу на десяток-другой лет. Оставалась сущая мелочь — не порвать по дороге последние штаны. Причем совсем не в метафорическом плане, а вполне себе в бытовом.

Еще в деревне белье и носки от ежедневной стирки хозяйственным мылом приобрели подозрительный белесый оттенок. На даче, конечно, имелась собственная прачечная, но разрушительный процесс не остановился. Похоже, стирают тут все той же адской химией. Более того, следом за бельем начали сдавать единственные джинсы и рубашка. Слава коммунизму, хоть кроссовки пока держались — до них мыло еще не добралось.

Намеки пролетали незамеченными, а прямо задавать вопрос мне не хотелось — было интересно, когда хозяева соизволят заметить очевидное. Госпожа Шелепина дотерпела до полуоторванного рукава. Еще пару дней, кажется, надеялась, что его кто-нибудь подошьет или он магически прирастет обратно к пройме. Потом все-таки сдалась.

Сложных конспирологических вариантов не искали — попросту поехали с Катей, Верой Борисовной и неизменным товарищем Смирновым по обычным магазинам. Для легендарной «сотой» спецсекции ГУМа — о которой мне уже успела нашептать официанточка Настя — мы явно не вышли мордой. Даже Красной площади с Мавзолеем не показали. Вроде центр где-то рядом, дома солидные, движение плотное — но ни одного понятного ориентира.

Ладно, дареной селедке плавники не считают.

Универмаг с размашистой неоновой надписью «Синтетика» порадовал поистине советскими размерами. Эдакая одноэтажная застекленная кишка вдоль жилой пятиэтажки длиной в целый квартал. Полсотни бутиков образца две тысячи десятого года сюда влезли бы без труда — вместе с кофейнями, банкоматами и половиной парковки.

Внутри — огромные секции, подозрительно мало покупателей, продавщицы в клетчатых фирменных сарафанах с монументальной вышивкой «УМС» и белых кофточках. Очередей практически нет. Небольшая толчея обнаружилась только возле белых мужских рубашек.

Протиснулся, пощупал ближайшую.

М-да.

Жесткая, скользкая ткань, на ощупь напоминающая одновременно занавеску в ванной и упаковку от букета. Зато к названию магазина теперь никаких претензий: обещали синтетику — получите, распишитесь.

Носить такое на собственном туловище — бр-р-р! — извращение.

Катя с Верой Борисовной ушли куда-то в женские дебри, оставив меня вдвоем с молчаливым Смирновым, даже имени которого я до сих пор не знал. Впрочем, невелика потеря. Ходит за мной, как привязанный, смотрит сурово, разговаривать с работницами торговли не мешает — идеальный мужчина.

В отделе костюмов было спокойно.

Осмотрелся: три фасона.

Да ладно⁈

Не три фирмы. Не три стойки. Не три ценовые категории.

Зато с размерами порядок — несколько длинных рядов, аккуратно разобранных по номерам и трем ростам. На никелированных вешалках — здоровенные круглые бирки. Советская торговля решила проблему выбора радикально: нечего человеку мучиться. Вот черный, вот серый, вот еще серый. Следующий!

Первый отмел сразу. Чисто черный, двубортный — в таком либо на похороны, либо в гроб. И цена как раз подходящая: сорок пять рублей. Судя по количеству пустых вешалок, народ тут голосует рублем и массово готовится к смерти.

Второй — «тройка» из какого-то фактуристого серого материала в черную крапинку. Вид солидный. Настолько солидный, что мне немедленно захотелось стать завхозом районной больницы, воровать наволочки и каждый вечер пересчитывать казенные простыни с неистребимыми серыми штампами. Такими же, как на постельном белье у Шелепина.

Третий оказался неожиданно приличным: темно-серый, однотонный, неглубокий вырез, узкие лацканы, две пуговицы. Никаких особых художеств. Ткань на ощупь показалась добротной и даже не пыталась ударить током.

На ценнике — ПШО «Большевичка», сто пять рублей.

Берем.

Примерка затянулась.

Не знаю, по каким именно гражданам Советского Союза строили здешние лекала, но ко мне они явно отношения не имели. Если пиджак сходился в плечах, рукава заканчивались где-то на полпути к запястьям. Если рукава доходили до положенного места, внутри оставалось пространство для второго Петра.

Мучительно хотелось обойтись джинсами и каким-нибудь интересным блейзером. Но в СССР человек без пиджака выглядел примерно как собака без ошейника. Может, и домашняя, может, даже породистая — но подозрительная и опасная, того и гляди цапнет.

Пришлось выбирать.

После четвертого захода в примерочную продавщица перестала относиться ко мне как к покупателю и начала смотреть как врач на интересный клинический случай. В конце концов удалось выпросить пиджак одного роста и брюки другого из одинаковых комплектов. Женщина долго сверяла артикулы, ярлыки и что-то записывала карандашом, всем видом показывая, что ради моей кривой фигуры социалистическая система учета только что пошла на тяжелейшее должностное преступление.

Теперь на меня можно было смотреть без содрогания — но только издали. Вблизи возникало стойкое ощущение, что костюм достался от умершего при проклятом царизме дядюшки.

Особенно бесили длиннющие, почти сюртучные полы. При моих метре девяносто пиджак начинал расходиться где-то выше пупка. Впрочем, плевать. Пиджак нормальные люди все равно носят вечно расстегнутым. Правда, здешние товарищи почему-то упорно застегивали его, едва вставали со стула, — но это уже их личная проблема.

Хуже с брюками. Еще сантиметра три длины явно не хватало. То ли здешняя мода предполагала демонстрацию носков, то ли у меня в две тысячи десятом сформировалась буржуазная привычка мести штанинами асфальт.

Продавщица, впрочем, от вопроса только отмахнулась. Вывернула штанину и ткнула пальцем в широкий подгиб:

— Да посмотри сам, тут такой запас! Выпустишь сколько надо.

И действительно — внутри пряталось сантиметров пять ткани.

С рубашками неожиданно повезло. Оказывается, толкались именно за синтетическими. А обычный хлопок висел в другом отделе и пользовался примерно нулевой популярностью. Видимо, слово «комфорт» в шестьдесят пятом понимали несколько иначе.

Выбрал три простые белые, по крою ничем особенно не отличавшиеся от знакомых по будущему. Даже производство — КНР. Вот тебе и разрыв с маоистским Китаем: идеологические противоречия — сами по себе, а рубашка — это другое.

К ним добавил по паре клетчатых — с длинным и коротким рукавами.

Галстуки оказались подозрительно узкими, но это уже наверняка веление моды. Впрочем, тоже плевать. Всю жизнь важен был не фасон тряпочки, а способ, которым эту тряпочку человек добровольно затягивает у себя на шее.

Прикинул черный, в мелкую белую клетку, завязал «виндзором». Ничего. Жить можно. Второй взял с широкими диагональными полосами, переходящими из белого в синевато-стальной. Тут больше подошел кривой от рождения «four-in-hand». Сам галстук от этого красивее не стал, но конкурентов ему в пределах отдела все равно не наблюдалось.

С обувью случилась настоящая катастрофа.

Десятка полтора моделей поначалу даже обнадежили… Пока не присмотрелся.

Толстая подошва из черной волнистой микропористой резины. Здоровенные округлые носы. Шнуровка, которой можно привязать прицеп к трактору. Некоторые экземпляры выглядели так, будто обувная фабрика выполняла скрытый квест: изготовить средство защиты стопы от противопехотной мины.

Как это носить? С портянками?

Рядом стояли галоши с чудовищным алым подкладом. Не две сиротливые пары для престарелого профессора — целый ассортимент. В стольном городе Москве. В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году.[1]

Единственная пара туфель, хоть немного похожая на обувь, жала в подъеме. Импорт — ЧССР, тридцать восемь рублей. Никакой марки снаружи, только размер, выбитый на кожаной подошве. Коробка тоже без затей — белый картон и наклеенный сбоку магазинный ярлык.

Я прошелся туда-сюда, потом еще раз. Левая нога начала подавать сигналы бедствия.

Продавщица несколько секунд наблюдала за мучениями и наконец снизошла до профессионального совета:

— Вы дома кипятка внутрь налейте и на старый носок наденьте. Полдня походите — будут как влитые.

Сказано было таким тоном, будто только законченный идиот может не знать простейших правил обращения с новой обувью.

М-да. Совсем как термофлексовые ботинки на жесткий сноуборд запекать. Только вместо специальной печки — чайник, шерстяной носок и вера в победу человека над кожей.

Взял. В конце концов, если уж я собрался обогнать историю на десяток лет, начать следовало с собственных мозолей.

Задумался об осени, подобрал легкий темно-коричневый плащ с широким поясом. Под него — трилби в тон, с лентой и аккуратным бантиком слева, плюс колючий шарф в бело-серую клетку. Других расцветок почему-то не нашлось.

Подумав, добавил еще одну шляпу — серую, под костюм. Они мне всегда нравились, но выйти в таком головном уборе на улицу в двадцать первом веке я бы не рискнул, да и в машине шляпа только мешает. А тут — пожалуйста. Нормальная мужская одежда, никто вслед пальцем не показывает.

Отшлифовал комплект сатиновыми «семейными» трусами, дюжиной хлопковых носков, платками, парой дешевых тренировочных комплектов из мягкого трикотажа — заранее было видно, где через месяц вытянутся коленки, — и чем-то вроде тонкого синтетического свитера с молнией на груди.

Привычных футболок не обнаружил: майки-алкоголички — сколько угодно, а нормальной простой футболки почему-то нет. Зато кальсоны с начесом позабавили. Надевать такое в здравом уме и твердой памяти… не дождетесь.

Последним приобретением стал кожаный ремень с массивной металлической пряжкой и каким-то непонятным рельефным знаком. Тут случилось настоящее чудо узнавания. Точно таким же на меня когда-то наводил страх отец. Ни разу им не ударил, но этот «инструмент воспитания» почему-то запомнился крепче школьной программы.

Оплачивала покупки госпожа Шелепина, доставая деньги из толстой пачки десяток в банковской упаковке. За товаром приходилось сначала идти в отдел — за выпиской на клочке бумаги, потом к минибудке-кассе, затем обратно с чеком — советская торговля явно считала, что покупатель должен заслужить покупку физическими упражнениями.

Сумма потянула на триста двадцать два рубля с копейками. Сколько это по здешним меркам, я пока представлял смутно, но Вера Борисовна покосилась на меня с таким выражением, будто я лично допустил перерасход государственного бюджета.

Неужели ухнул на себя месячную зарплату целого секретаря ЦК?

Хочется верить, что к зиме с деньгами у меня что-нибудь наладится. Тут на самом видном месте висела роскошная норковая шубка за четыре тысячи рублей.

Кате бы пошла.

А что? Сначала заработать на компьютерную революцию, потом — на шубу. Да у меня приоритеты крупного государственного деятеля!

Хотя девушка и без норки раскраснелась от смущения и счастья. Набрала шмоток явно больше, чем я, пришлось помогать утрамбовывать в багажник «Волги» перевязанные бумажным шпагатом свертки.

Улучила минутку, наклонилась и шепнула в ухо горячим дыханием:

— Тут без малого на четыреста рублей набралось! Зарплата за квартал, даже с премиями! — Потом отступила на шаг и, уже громче, добавила: — Да еще все такое модное, красивое! Смотри!

И притопнула каблучком.

— Красиво. Тебе очень идет…

Только теперь заметил, что обновку она уже успела надеть: бледно-розовые туфельки, низкий салатный каблук-рюмочка, хлястик с бантиками…

Бр-р-р.

Мечта провинциалки образца шестьдесят пятого года. В следующий раз обувь буду выбирать сам. Пусть считает меня реакционером и душителем прогрессивной моды, но от сочетания розового с салатным меня начинает не по-детски мутить.[2]

Вечер после «похода за зипунами» начался как обычно. Для совы — вернее, для филина — наступал второй рабочий день, примерно с восьми вечера до часу ночи.

Кое-как раскидал покупки по шкафу и комоду, поплелся в кабинет. Ноутбук без Интернета постепенно превращался в слишком дорогую игрушку, а принтера не было вовсе, поэтому Большой цифровой скачок приходилось двигать вперед при помощи бумаги и карандаша.

Из пачки с красной виньеткой вытащил знакомый с детства «Koh-i-Noor 2М». Желто-оранжевые грани, золотистая пимпочка на конце — такое ощущение, что эту модель начали выпускать еще при Франце-Иосифе и продолжат до массового внедрения мозговых имплантов. Заточил бритвочкой «Нева», подтянул чистый лист и задумался о тщетности бытия и технического прогресса.

На этом глубоко философском моменте дверь открылась.

Вошла Катя.

Длинное вечернее платье, туфли на шпильках, уложенные волосы, подкрашенные глаза и губы. И знакомый с детства резковатый запах духов — примерно так пахли мамины подруги, когда собирались «в ресторан».

Все-таки одежда меняет человека удивительно быстро.

Девушка-помощница, с которой мы уже без малого два месяца вместе ели, работали и гуляли, осталась где-то за дверью. Передо мной стояла Екатерина Васильевна — взрослая, красивая и, судя по всему, прекрасно понимающая, какое впечатление производит.

А ведь наш роман за это время успел перейти в какое-то странное состояние. Начиналось все бодро: целовались на дорожках, обнимались, руки временами забредали далеко за пределы приличий. Потом несколько раз прозвучало твердое «нельзя», и я постепенно сдал назад.

Так мы и докатились до страшного: дружбы.

А теперь «дружба» пришла ко мне в вечернем платье и на шпильках.

— Катя… Нет, простите. Екатерина Васильевна, вы сегодня сногсшибательны.

Щеки дрогнули, но засмеяться она не позволила.

— Благодарю вас, Петр Юрьевич.

— Подождете пять минут?

— Постараюсь пережить.

До своей комнаты я дошел быстро, обратно — еще быстрее. Новая белая рубашка, костюм, тонкие носки, чертовы чешские туфли, которые уже успели объяснить ногам, кто в доме хозяин. Галстук затянул на ходу.

Потом завернул на кухню.

Местный повар после подаренного ему буклета японского ресторана, найденного среди барахла из «RAV»-чика, считал меня где-то третьим человеком на Земле — после Бога и Шелепина.

— Шампанское? Французское есть, — понимающе предложил повар. — Или коньяк?

Слово «коньяк» сработало как пощечина. В памяти тут же всплыл чужой, сломанный голос Кати, и я отказался даже от того, за чем пришел, — от шампанского. Одного эксперимента хватило.

— Нет. Что-нибудь без алкоголя найдется? Только не компот.

Повар задумался, потом полез в дальний шкаф и достал две небольшие бутылки темного стекла.

Знакомые белые буквы на красном заставили меня улыбнуться.

— Coca-Cola?

Откуда такое чудо, уточнять не стал. На этой даче иногда попадались вещи, происхождение которых лучше было не расследовать даже из праздного любопытства.

— Давайте обе. И шоколад.

В кабинет вернулся уже чинно, едва заметно поскрипывая новыми подошвами. Рубашка застегнута до последней пуговицы, белый платок тонкой полоской торчит из нагрудного кармана — подсмотрел сегодня на манекене. Спина прямая, выражение лица надменное.

Наверное, именно так на советском плакате должен выглядеть матерый британский капиталист перед окончательным разоблачением.

Катя выдержала еще секунду, оценивая представление, и… рассмеялась.

Я не выдержал — захихикал следом.

Поставил на ноутбуке «Still Loving You». Не саму песню — альбом. Там хватало спокойных вещей, а искать что-то специально было лень.

Открыл колу, налил в фужеры. Пена полезла через край и добила остатки британского лорда.

— За что пьем? — спросила Катя.

Я посмотрел на нее поверх фужера.

— За то, что иногда все-таки полезно не понимать друг друга.

— Это почему?

— Иначе было бы слишком скучно.

Она фыркнула, но чокнулась.

Музыка играла тихо. Я зачем-то начал переводить строки — сначала дурачась, с пафосом, почти как ведущий иностранной эстрады на советском телевидении. Где-то на середине до меня дошло, что песня попалась под руку явно не случайно.

If we'd go again All the way from the start…

Последние слова я уже шептал, едва касаясь губами ее уха.

Катя сидела у меня на коленях. Пахла духами, сладкой колой и чем-то еще, совершенно своим. Поцелуи после шоколада получались липкими и немного горькими. Руки постепенно вспоминали старые маршруты — и впервые никто их не останавливал.

С особым удовольствием стащил и запустил в стену проклятые чешские туфли.

Неожиданно выяснилось, что вся эта старомодная конструкция из платья, чулок, застежек и непонятных крючочков обладает собственным очарованием. Возможно, просто потому, что до сих пор подобные вещи я видел только на старых фотографиях.

А теперь фотография ожила.

Под самый конец Катя крепче прижалась ко мне и горячо прошептала:

— Сегодня можно все.

После этого даже мне хватило ума ничего не уточнять.

Проснулся ближе к обеду.

Солнечный луч пробивался через щель между шторами прямо на пол Катиной спальни, где в совершенно непотребном беспорядке валялась одежда. Моя и ее — уже не разобрать. Сама хозяйка лежала рядом под одеялом и осторожно пыталась освободиться из-под моей руки.

— Отвернись, пожалуйста.

Я послушно уставился в окно. Даже руки за спину заложил — образец порядочности и самоконтроля.

За спиной зашуршало одеяло, потом ткань… ну как тут не подсмотреть?

И тут меня ждало настоящее открытие. Сначала на Кате появились какие-то совершенно монументальные трусы. Потом пояс с резинками для чулок. Следом — тот самый бронированный кружевами бюстгальтер, который я давно подозревал в принадлежности к средствам индивидуальной защиты.

— Это что, специальный наряд, чтобы по утрам потенцию гасить?

Последнее, к сожалению, произнес вслух.

Катя резко обернулась и машинально прикрыла грудь рукой.

— Не подглядывай!

И тут же, уже с любопытством:

— А в будущем что, не так одеваются?

— Еще как не так. Но там нет таких симпатичных девушек.

Трюк дешевый, зато проверенный.

Катя мгновенно перестала сердиться.

— А как?

Вот она, великая сила женской моды. Секунду назад стеснялась показаться полуодетой, теперь подсела рядом, забыв и про одеяло, и про приличия.

— Ну, для начала трусы меньше… раз эдак в десять. Никаких поясов с резинками и чулок — вместо них колготки. Лифчики простые… без всей этой инженерной мысли. Да и носят их не всегда.

Катя слушала уже без всякой стыдливости, только глаза становились все круглее.

— И это считается прилично?

— Вполне. У нас подобное, — я неопределенно показал рукой, — уже не повседневное белье, а так… чтобы мужчину подразнить.

— Но все же надевают?

— Ага. Совсем ненадолго.

На этот раз она покраснела уже совсем по другой причине.

— Дурак, — сказала беззлобно и толкнула меня в плечо.

Я поймал руку, притянул ближе.

— Зато теперь знаешь, что выбрасывать ничего не надо.

Она фыркнула, но не отодвинулась.

Поцелуй затянулся… К «обедозавтраку» мы выбрались намного позже обычного.

Судя по взглядам, о ночных событиях знала вся прислуга. Каким образом — загадка. В наше крыло посторонним заходить запрещалось, убирались мы сами, двери толстые, стены не картонные. Похоже, советская разведка начиналась не с Дзержинского, а непосредственно с домработниц.

Да и черт с ними, пусть завидуют молча.

Настоящее же открытие случилось за чаем.

Оказывается, Катя давно ждала меня по вечерам.

Я же после нескольких твердых «нельзя» решил проявить цивилизованность: днем флиртовал, целовал, иногда получал по рукам, а после ужина честно уходил работать.

Катина логика оказалась еще проще: днем нельзя, вечером нормальный мужчина сам должен догадаться.

— Так почему не сказала?

Она посмотрела на меня как на идиота.

— Еще чего.

Два месяца зря потеряли.

[1] В середине шестидесятых галоши еще вполне носили поверх обычной обуви в дождь и слякоть. В том числе в Москве и даже поверх модельных туфель.

[2] Главный герой здесь ничего не понимает в женской моде. Описанная модель основана на зарубежной обуви 1964 года и по меркам середины шестидесятых, вероятно, выглядела весьма модно.

Одним из важнейших вопросов для формирующегося на глазах союза Николаевичей оставался китайский. Хотя спорить тут было, в сущности, не о чем: и цели, и методы Косыгин с Шелепиным понимали одинаково. Требовалось лишь согласовать конкретные шаги.

Еще недавно Китай был крупнейшим партнером и союзником Советского Союза по коммунистическому блоку. Тысячи советских специалистов обучали китайцев, строили заводы, электростанции и комбинаты[1]. Передавались технологии, документация, оборудование и оружие. Дошло до помощи в создании собственной атомной бомбы — еще немного, и китайцам должны были передать даже ее образец вместе с технической документацией. Только в пятьдесят девятом Хрущев в последний момент дал задний ход.

После XX съезда отношения между двумя странами начали стремительно ухудшаться, прежний союз фактически сменился открытым противостоянием. Причины раскола Алексей Николаевич считал прежде всего личными. Мао Цзэдун не простил Хрущеву разоблачения культа Сталина и разговора с Пекином с позиции «старшего брата». Никита Сергеевич отвечал взаимностью, воспринимая Великого Кормчего как опасного фанатика, готового ради торжества мировой революции рискнуть атомной войной. И не стеснялся уязвить даже мелочью — чего стоит назначение послом учителя Червоненко[2].

После снятия Хрущева многое, казалось, можно было начать заново. И Косыгин, и Шелепин выступали за скорейшее политическое примирение с КНР, хотя подходили к вопросу с разных сторон.

Алексей Николаевич смотрел прежде всего как хозяйственник. Советскому Союзу требовались продовольствие, ткани, обувь, некоторые виды сырья. Китаю — машины, оборудование, технологии, специалисты. Не слишком совершенная по западным меркам, зато надежная и недорогая советская техника прекрасно подходила для огромной бедной страны.

Так уже было в конце сороковых и начале пятидесятых. Почему бы не вернуть отношения хотя бы к этому уровню?

Шелепин рассуждал иначе. Для него Китай прежде всего оставался важнейшим политическим союзником. Огромная страна на восточной границе могла либо связывать силы США и их союзников, либо сама превратиться в источник угрозы для них. Поэтому еще в бытность Председателем КГБ Александр Николаевич старался не позволить окончательно оборваться контактам с китайскими органами безопасности. Семичастный продолжил ту же линию.

Более того, в середине июня шестьдесят пятого года Шелепин поставил на Президиуме вопрос о новом договоре с КНР[3]. Предлагалось прямо заявить, что вооруженное нападение на Китай будет рассматриваться как нападение на Советский Союз.

Инициативу не поддержали.

Не потому, что отношения с Пекином считались безнадежными, а скорее наоборот — опасались показать слабость и создать впечатление, будто Москва любой ценой ищет примирения.

Алексей Николаевич относился к подобной осторожности скептически. Он лично знал Лю Шаоци[4] и Чжоу Эньлая[5], встречался с Дэн Сяопином[6] и другими руководителями КНР. Особенно хорошо складывались отношения с Чжоу. Премьеры могли спорить часами, жестко и временами неприятно, но прекрасно понимали язык друг друга.

Именно на таких личных контактах и держалась тонкая ниточка межгосударственного общения.

До появления Петра Косыгин был уверен, что рано или поздно отношения нормализуются сами собой. Ведь это выгодно обеим сторонам.

К тому все и шло. После провала Большого скачка Мао передал значительную часть повседневного управления страной Лю Шаоци и его соратникам. Из Москвы это выглядело как естественный и постепенный отход старого вождя от дел. Тем более что Мао уже перевалил за семьдесят, пора бы и подумать о заслуженном отдыхе.

Да и его авторитет казался подорванным безвозвратно. Кустарные деревенские домны, хозяйственные авантюры и прочая борьба с воробьями закончились катастрофой. Разгребать последствия пришлось прагматикам. На предприятиях возвращались материальные стимулы. Инженерам и квалифицированным рабочим разрешали платить значительно больше рядовых сотрудников. На селе снова терпели частные участки и рынки, старались не вмешиваться в каждую хозяйственную мелочь.

Для Косыгина все это выглядело прежде всего признанием поражения Мао. После громких обещаний одним рывком перескочить в коммунизм китайскому руководству пришлось вернуться к обычной хозяйственной логике. Реальность оказалась сильнее лозунгов. Более того, Косыгин находил в действиях Лю и Дэна немало общего с собственными планами.

В Президиуме ЦК КПСС смотрели на происходящее, мягко говоря, сложнее. Маоистские эксперименты по живому здесь, позабыв собственные «хозяйственные успехи», всегда считали идиотской авантюрой. Однако слишком явное отступление в сторону частного хозяйства тоже восторга не вызывало. Одно дело — исправить перегибы, совсем другое — под видом хозяйственной необходимости снова разводить собственников и рынок.

Споры о допустимых пределах хозяйственного отступления не отменяли главного: Косыгину при Лю и Дэне возможность политического примирения с Москвой казалась куда реальнее, чем при безраздельном господстве Мао. Поэтому любой дружественный жест Пекина теперь воспринимался как добрый знак.

Даже грандиозный скандал на кремлевском приеме седьмого ноября прошлого года удалось кое-как замять. Тогда маршал Малиновский[7], нажравшись как свинья, заявил Чжоу Эньлаю, что они уже избавились от Хрущева, а китайцам теперь неплохо бы поступить так же с Мао.

И все же после снятия Никиты Сергеевича разговаривать стало легче. В феврале, возвращаясь из Вьетнама, Косыгин несколько часов провел в Пекине на переговорах с Мао, Лю Шаоци, Чжоу Эньлаем, Дэн Сяопином и другими членами китайского руководства. Ни о каком примирении речи пока не шло, но еще недавно даже такой разговор казался труднодостижимым.

Все изменил рассказ Петра.

Он мало что знал о китайской политике шестидесятых. Из длинного списка членов ЦК КПК узнал несколько фамилий, большую часть событий и дат помнил смутно или не помнил совсем.

Но хватило и этого.

Мао Цзэдун останется у власти до самой смерти в середине семидесятых. Перед этим он развяжет чудовищную внутреннюю кампанию, которую назовут Культурной революцией[8]. Лю Шаоци будет объявлен врагом, лишен всех постов и погибнет.

Дэн Сяопин попадет в опалу, однако переживет Мао, вернется к власти и начнет реформы, благодаря которым Китай к две тысячи десятому году превратится во вторую экономику мира.

Линь Бяо[9], нынешний министр обороны, станет официальным преемником Мао, а затем погибнет в самолете над Монголией при попытке бегства в Советский Союз после какой-то крайне мутной истории с переворотом.

Еще Петр помнил жену Мао — Цзян Цин[10] — и так называемую банду четырех[11]. После смерти Великого Кормчего их арестуют и обвинят во многих преступлениях Культурной революции.

При этом сам по себе культ Мао удивительным образом переживет катастрофу.

После длительных расспросов удалось грубо определить время начала событий. Петр твердо знал, что столкновение на острове Даманский произошло в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году и было уже одним из последствий глубокого советско-китайского раскола.

Следовательно, Культурная революция должна была начаться совсем скоро — в шестьдесят пятом или шестьдесят шестом.

После этого Косыгин и Шелепин не сомневались в выводе. Если позволить Мао разгромить Лю и его сторонников, Советский Союз потеряет Китай как минимум на десятилетия.

Пострадает Вьетнам. Уже сейчас через территорию КНР шли советские грузы для Ханоя. В случае окончательного разрыва каждый состав придется превращать в предмет сложных переговоров.

Еще хуже станет положение Москвы в Азии и Африке, где китайцы и без того все активнее обвиняли СССР в ревизионизме и пытались перетянуть на свою сторону местные коммунистические движения.

А главное — положение само собой не исправится. Еще много лет Китай будет считать Советский Союз главным противником и в противовес ему начнет сближаться с Соединенными Штатами.

Такого Алексей Николаевич понять не мог.

— После Мао все должно было бы закончиться, — сказал он как-то Шелепину. — Хрущева уже нет. Старые обиды забудутся.

Шелепин покачал головой.

— Не забудутся. По Петру — не забудутся.

Косыгин некоторое время молчал.

— Ладно. Этот ребус мы сейчас все равно не разгадаем. Что делать-то будем?

— Можно предупредить…

— Кого?

Тут всерьез задумались оба.

Проблема состояла в том, что для подобных сведений требовалось личное доверие, причем на самом высоком уровне. Иначе сообщение без понятного источника просто увязнет в проверках, согласованиях и подозрениях. А к доверию нужен еще и прямой контакт. Не снимешь же трубку и не позвонишь в Пекин просто поболтать.

Так круг возможностей стремительно сузился до одного имени: Чжоу Эньлай.

— Он ведь не станет держать такое при себе, — заметил Шелепин.

— Конечно нет, — согласился Косыгин. — Скорее всего, сообщит и Мао, и Лю. Такое вполне в его характере.

— Кто предупрежден…

— Тот вооружен.

Внезапной чистки уже не получится. А дальше Чжоу, который терпеть не может бессмысленных кризисов, наверняка попробует усадить их за стол. Ведь еще не поздно.

Шестнадцатого июня новым послом Советского Союза в Объединенной Арабской Республике[12] был назначен Дмитрий Пожидаев[13], до этого возглавлявший африканское направление в Министерстве иностранных дел. Кандидатура оказалась на редкость удачной. Шелепин и Семичастный хорошо знали его как человека проверенного, которому можно доверить устное поручение исключительной секретности. Для такого дела это значило куда больше любых характеристик из МИДа.

Уезжал он с обычным набором инструкций и одной личной просьбой. В ближайшие дни в Каир должен был прибыть Чжоу Эньлай, и Пожидаеву предстояло без лишней огласки встретиться с китайским премьером.

Кроме привычных уверений в искреннем уважении, следовало передать куда более важное: советское руководство располагает сведениями о назревающем остром конфликте внутри высшего руководства КПК.

По имеющейся информации, в ближайшее время может начаться крупная внутрипартийная кампания, направленная прежде всего против товарищей Лю Шаоци и Дэн Сяопина. Одновременно ожидается резкое усиление позиций товарища Линь Бяо. Кампания, предположительно, будет проходить под названием «Культурная революция».

Алексей Николаевич просил особо подчеркнуть, что товарищ Шелепин считает сведения заслуживающими самого серьезного отношения и опасается, что борьба внутри китайского руководства может нанести тяжелый ущерб как самому Китаю, так и советско-китайским отношениям.

Никаких предложений о том, как следует поступить китайским товарищам, Пожидаев передавать не должен был. Требовалось только сообщить известное, а дальше китайские товарищи решат сами, что с этим делать.

Через несколько дней в Москву пришло короткое подтверждение: встреча состоялась, поручение выполнено, Чжоу Эньлай сообщение выслушал внимательно.

Косыгин счел этого достаточным. Главное сделано — китайское руководство получило предупреждение. Дальше следовало отойти в сторону и дать им самим разобраться со своими проблемами.

Полученная информация не открыла Мао ничего принципиально нового. К началу лета конфликт с Лю Шаоци и его сторонниками уже давно вышел за рамки спора о методах хозяйственного управления[14]. Но теперь исчезло главное преимущество Председателя — время.

Сторонники «прагматического крыла» ЦК контролировали значительную часть партийного аппарата, правительство и столицу. Центральная печать тоже оставалась в руках Отдела пропаганды Лу Динъи[15]. В обычной борьбе внутри ЦК Мао рисковал проиграть, зато мог не торопясь укреплять позиции в армии, расставлять своих людей и ждать удобного повода.

Теперь Лю был предупрежден и мог ударить первым.

Да он и ударил. Уже в начале июля по верхушке ЦК начались осторожные консультации о созыве внеочередного пленума. Официально — для обсуждения положения в партии и хозяйстве. Неофициально прощупывали совсем другой вопрос: хватит ли голосов, чтобы вывести Мао из оперативного руководства.

Формулировку отстранения готовили предельно мягкую: освободить товарища Мао Цзэдуна от текущей работы по состоянию здоровья, сохранив за ним пост Председателя и все положенные почести.

Для любого другого политика это могло выглядеть достойным выходом.

Мао увидел повторение судьбы Хрущева.

И тут Великий Кормчий показал, что слова про величие не были пустым звуком. Он сделал то, чего от него меньше всего ожидали: отказался бороться с большинством в ЦК за большинство в ЦК.

Раз аппарат был против него, следовало вынести борьбу за пределы аппарата.

Для этого у Мао имелось два огромных преимущества.

Первым оставалась армия.

Линь Бяо несколько лет методично превращал Народно-освободительную армию в особую политическую силу, где авторитет Председателя стоял едва ли не выше партийной дисциплины. Изречения Мао изучали на занятиях, его статьи печатали огромными тиражами, а маленький сборник цитат постепенно становился обязательной частью солдатского снаряжения.

Вторым преимуществом была молодежь.

Партийный аппарат мог контролировать газеты, министерства и комитеты. Но невозможно было приказом ЦК отменить тот факт, что для миллионов китайских студентов Мао оставался человеком, который победил японцев, Гоминьдан и создал новый Китай.

Значит, следовало заставить аппарат защищаться не только от решений внутри партии, но и от давления снизу.

Мао торопился.

Уже во второй половине июля он перешел в наступление. Начал демонстративно встречаться со студентами и молодежными активистами, одну за другой бросая в толпу темы, до того обсуждавшиеся только внутри партийной верхушки. На этот раз обошлось без осторожных намеков на хозяйственные ошибки. Речь шла о перерождении самой партии, о руководителях, которые забыли годы войны, привыкли к персональным машинам и хорошей жизни, испугались трудностей и потащили Китай назад — к капитализму.

Фамилий Мао поначалу не называл. Они и не требовались.

Слова разлетались по пекинским университетам быстрее официальных стенограмм. Особенно хорошо разошлась простая формула:

— Если человек идет по капиталистическому пути, высокий партийный пост не должен защищать его от критики.

Результат превзошел ожидания.

Сначала появились дацзыбао. Большие листы бумаги с написанными от руки обвинениями приклеивали к стенам университетов, общежитий, партийных комитетов. Поначалу все выглядело привычной молодежной горячностью: профессор занизил оценку, декан зажал место в общежитии, секретарь парткома получил новую машину.

Но нужные слова были уже брошены: «Капиталистический путь», «Перерождение», «Ревизионизм». Через несколько дней речь пошла не о плохих преподавателях, а о людях, которые якобы прикрывали их в городских и центральных органах партии. Отдельные листовки уже прямо требовали проверить руководителей Пекинского горкома и отдела пропаганды ЦК.

Очень скоро добрались и до верхушки. Дэн Сяопину досталось персонально. Припомнили его любовь к бриджу, дорогие привычки и жизнь, слишком мало похожую на ту, ради которой двадцать лет назад люди уходили в горы с винтовками.

Лю Шаоци ответил быстро.

В университеты направили рабочие группы из опытных партийных работников. Им предписывалось разбирать жалобы, отделять реальные злоупотребления от сведения личных счетов, пресекать самосуд и, главное, не позволять студенческой активности превращаться в борьбу против партийных органов.

Пэн Чжэнь взял под жесткий контроль Пекин. Лу Динъи — центральную печать. Дэн Сяопин через Секретариат ЦК потребовал от провинциальных комитетов не допускать самовольных политических кампаний и немедленно докладывать обо всех попытках нападений на партийных работников.

На первый взгляд, меры были совершенно обычными.

Но для Мао они означали одно: Лю не просто услышал предупреждение из Москвы — он уже начал строить оборону.

Тогда Председатель сделал следующий шаг.

Он открыто встал на сторону тех, кого рабочие группы пытались остановить. Он потребовал, чтобы молодежи позволили самостоятельно создавать революционные организации и выбирать руководителей. Партийным комитетам запрещалось разгонять собрания только потому, что на них критиковали начальство.

— Бунт против неправды — дело правое.

Через несколько часов эта фраза жила сама по себе. Ее переписывали кистью на листах бумаги, мелом выводили на стенах общежитий, повторяли в аудиториях и столовых.

Улица получила право на собственную политику.

В Пекинском университете студенты попытались вывести на «суд масс» одного из преподавателей. Рабочая группа вмешалась, преподавателя отбили, нескольких зачинщиков задержали. На следующий день перед зданием собралась уже тысяча человек. Еще через сутки — несколько тысяч. Затем к ним начали присоединяться учащиеся других вузов.

На стенах появились первые обвинения уже против самих рабочих групп:

«Кто защищает идущих по капиталистическому пути?»

«Кто боится голоса народа?»

«Кто превратил партию в крепость чиновников?»

Пэн Чжэнь потребовал восстановить порядок. Лю согласился — в университеты вошла милиция.

Именно этого Мао и ждал.

Милиция сработала аккуратно — толпу вытеснили из корпуса, задержали наиболее буйных, остальных разогнали по общежитиям. Уже к вечеру Пекинский университет внешне снова выглядел спокойно.

Но армейская «Цзэфанцзюнь бао» открыто встала на сторону молодежи. В редакционной статье говорилось, что революционный порыв нельзя душить административными мерами, а тем более использовать против него органы общественной безопасности.

Через день тему подхватили несколько провинциальных изданий, ориентировавшихся на Линь Бяо. Пэн Чжэнь потребовал прекратить самодеятельность. Лу Динъи отказался перепечатывать армейскую статью в центральной прессе. Дэн Сяопин настоял на том, что решения Секретариата обязательны для всех партийных организаций без исключения.

В ответ Мао публично спросил, с каких пор армия должна получать разрешение у чиновников на защиту революции.

Спор, который еще неделю назад шел внутри нескольких кабинетов, за считаные дни выплеснулся на всю страну. И тогда впервые прозвучало слово, которого до сих пор старались избегать даже самые горячие сторонники Председателя.

Хунвейбины[16].

Сначала так назвала себя небольшая группа учащихся одной из пекинских школ. Красная гвардия — название звучало одновременно по-военному и по-революционному, а потому понравилось мгновенно. Через несколько дней такие же группы начали появляться в других учебных заведениях. Красные повязки шили кто из чего мог. Портреты Председателя рисовали от руки. Цитаты выписывали из газет и армейских брошюр. Собрания начинались с чтения его последних выступлений.

Никакой единой организации еще не существовало. Не было штаба, общего руководства, даже одинаковых правил приема. Пока хунвейбины больше напоминали шумную молодежную стихию — наглую, опасную, но еще не превратившуюся в настоящее орудие террора. Тем более что рабочие группы Лю изо всех сил пытались удерживать движение в разумных рамках.

Но задержанный утром студент вечером возвращался в общежитие героем. Исключенного из комсомола на следующий день встречали аплодисментами в соседнем вузе. Любая административная мера превращалась в новое доказательство существования «ревизионистской верхушки», боящейся молодежи.

Самое неприятное происходило далеко от университетских аудиторий.

Линь Бяо не отдавал приказов поддерживать хунвейбинов. Во всяком случае, письменных. Но политические управления военных округов быстро поняли настроение министра обороны. Солдатам разрешали посещать митинги. В армейских клубах обсуждали статьи о борьбе с ревизионизмом. Отдельные командиры открыто отказывались помогать милиции при разгоне молодежных собраний.

В Пекине прекрасно понимали, чем заканчиваются мелочи, когда за ними стоят люди с оружием. Лю потребовал срочного совещания высшего руководства.

Мао не приехал, прислал письмо.

Короткое, злое и намеренно двусмысленное. Председатель обвинял «некоторых товарищей» в попытке задушить революционную инициативу масс, предупреждал об опасности превращения партийного аппарата в самостоятельную силу и требовал немедленно прекратить преследование молодежных организаций.

Подготовка внеочередного пленума тем временем перестала быть тайной. Заседание назначили на вторую половину августа. Через Секретариат шли консультации с членами ЦК, уточнялись позиции руководителей провинций и военных, готовилась повестка.

Мао ответил совсем иначе.

Он объявил, что любой пленум, собранный без его согласия в условиях «массового революционного подъема», будет попыткой узурпации власти партийным аппаратом. А Линь Бяо добавил к политическому спору совсем неприятную подробность: несколько наиболее надежных частей Пекинского военного округа получили приказ перейти на усиленный режим службы. Официально — для обеспечения порядка в столице.

Дэн Сяопин потребовал разъяснений через Генеральный штаб.

Начальник Генштаба Ло Жуйцин[17] его поддержал.

Ответ пришел предельно формальный: распоряжения отданы по линии Центрального военного совета в рамках его полномочий. Формально придраться было не к чему. Неформально всем стало ясно — Линь Бяо заранее расставляет вооруженные фигуры на пекинской доске.

Еще хуже было другое. В армии все заметнее расходились политические симпатии. Одни командиры безоговорочно ориентировались на Мао и Линя, другие предпочитали держаться обычной командной цепочки и ждать распоряжений сверху. Пока приказы выполняли все. Но вопрос, кто именно имеет право их отдавать, уже возник.

Для армии это был чрезвычайно плохой признак.

До сих пор политический кризис можно было решить пленумом, перестановками и десятком громких отставок. Теперь же в него втягивалась сила, у которой имелись танки, артиллерия и несколько миллионов человек под ружьем.

До пленума оставалось четыре дня.

И тогда Мао снял последние тормоза.

На площади перед десятками тысяч студентов и школьников Председатель объявил, что революционная молодежь имеет право сама разоблачать тех, кто, прикрываясь партийным билетом и высоким постом, ведет Китай по капиталистическому пути. Рабочие группы он назвал щитом ревизионистов, а попытки милиции разгонять собрания — подавлением революционной инициативы масс.

Сигнал быстрее других понял министр общественной безопасности Се Фучжи[18], давно и без особых сомнений ориентировавшийся на Мао. Пекинской милиции приказали не вмешиваться в «революционные действия масс» без прямого распоряжения сверху.

После митинга Пекин взорвался.

Многотысячные толпы хунвейбинов двинулись к университетам, редакциям, городским и центральным партийным учреждениям. Срывали таблички, ломали двери, вытаскивали чиновников на улицу. Одних заставляли часами стоять на коленях в бумажных колпаках, других били прямо на ступенях собственных комитетов.

Вот теперь разрозненные отряды и превратились в дикую человеческую стаю, которую никто уже не контролировал. Старые личные счеты сводились с необыкновенной легкостью, плохая оценка на прошлом экзамене или срезанная премия вполне могли стоить не только поста, но и жизни.

К вечеру счет погибшим шел на десятки.

Служебный «Хунци» («Красное знамя») Дэн Сяопина остановила толпа. Машину узнали сразу. Кто-то запрыгнул на капот, кто-то разбил боковое стекло и попытался открыть дверь.

Охрана отбивалась несколько минут, потом раздались выстрелы. Двое хунвейбинов упали на мостовую. Этого хватило.

После этого остановить толпу стало невозможно. Телохранителей буквально смяли. Дэн Сяопина вытащили из автомобиля и несколько десятков метров волокли по улице под крики о предателе и убийце революционной молодежи.

К приезду врачей он был мертв.

Но это только подстегнуло хунвейбинов. Они двинулись к Чжуннаньхаю[19] — за Лю Шаоци.

Но там толпу встретила вооруженная охрана. Ворота не открыли — даже революционной молодежи никто не позволял самовольно врываться в главный правительственный комплекс страны.

Впрочем, Лю там уже не было. Узнав о гибели Дэна, он покинул центр Пекина еще до того, как хунвейбины перекрыли основные дороги. Куда именно уехал Председатель КНР, в тот вечер не знали даже многие его сторонники.

Внеочередной пленум ЦК так и не открылся. Несколько приехавших в Пекин членов ЦК были избиты, десятки оказались блокированы в гостиницах и государственных учреждениях, остальные начали спешно покидать столицу.

За один день вопрос о том, хватит ли Лю голосов для смещения Мао, потерял всякий смысл. Теперь значение имело другое.

Кому подчиняются войска.

Из Москвы за происходящим наблюдали с искренним недоумением.

Хотя первое время все шло примерно так, как и рассчитывал Косыгин. Лю зашевелился, началась подготовка внеочередного пленума, позиции Мао дрогнули. Казалось, пенсионный компромисс для него неизбежен.

А потом Китай словно сорвался с цепи.

Митинги. Погромы. Убитые. Гибель Дэн Сяопина. Исчезновение Лю Шаоци. Сорванный пленум. Армия, начинающая выбирать, чьи приказы выполнять.

Косыгин дочитал последнюю сводку и положил бумаги на стол.

— Вот и помогли.

[1] С 1950 по 1959 г. с помощью СССР было построено и реконструировано более 400 промышленных предприятий, в том числе 12 металлургических комбинатов, 44 электростанции и др. Передано Китаю более 24 000 комплектов технической документации и более 4000 патентов.

[2] С. В. Червоненко до партийной карьеры работал учителем, директором школы и до 1948 — старшим преподавателем Черкасского пединститута. К моменту назначения послом в КНР, однако, уже был секретарем ЦК КП Украины. В Китае работал послом с 1959 по апрель 1965 года.

[3] Предложение реально. По воспоминаниям А. И. Микояна, в середине июня 1965 года на Президиуме обсуждалась инициатива заключить новый договор с КНР с обязательством рассматривать нападение на Китай как нападение на СССР. Среди сторонников нормализации он прямо называет Шелепина.

[4] Лю Шаоци — Председатель КНР, заместитель Председателя ЦК КПК, после провала Большого скачка один из главных руководителей хозяйственного восстановления страны.

[5] Чжоу Эньлай — Премьер Государственного совета КНР. В феврале 1965 года участвовал в переговорах с Косыгиным в Пекине; в июне того же года действительно находился с длительным визитом в ОАР.

[6] Дэн Сяопин — Генеральный секретарь ЦК КПК. До Культурной революции Секретариат под его руководством являлся одним из наиболее мощных рабочих органов партийного аппарата.

[7] Инцидент с Р. Я. Малиновским произошел 7 ноября 1964 года на кремлевском приеме. Чжоу позднее приводил этот эпизод как свидетельство истинного отношения Москвы к Мао. Степень опьянения маршала разные источники описывают по-разному.

[8] В реальной истории открытая фаза Культурной революции началась весной 1966 года. Ее непосредственная предыстория, однако, относится уже к 1964–1965 годам: конфликт Мао с Лю вокруг «социалистического воспитания» и хозяйственного курса к этому времени был вполне реальным.

[9] Линь Бяо — маршал, министр обороны КНР. В годы перед Культурной революцией активно насаждал культ Мао в НОАК; позднее был официально объявлен его преемником.

[10] Цзян Цин — четвертая жена Мао Цзэдуна, одна из наиболее влиятельных фигур радикального крыла Культурной революции.

[11] «Банда четырех» — Цзян Цин, Чжан Чуньцяо, Яо Вэньюань и Ван Хунвэнь. Арестованы вскоре после смерти Мао в 1976 году.

[12] Объединенная Арабская Республика была создана в 1958 году объединением Египта и Сирии. После выхода Сирии из союза в 1961 году Египет сохранил название ОАР и пользовался им до 1971 года.

[13] Д. П. Пожидаев до перехода на дипломатическую работу служил во внешней разведке НКВД. 16 июня 1965 года назначен послом СССР в ОАР. В августе 1967 года был отозван из Каира, а позднее был сослан на пост посла в Бурунди. Прямая связь с разгромом «шелепинской группы» не доказана, но такая версия выглядит вполне реалистично.

[14] Это не исключительно авторское допущение. В декабре 1970 г. на вопрос Эдгара Сноу, когда Мао принял решение о том, что Лю Шаоци должен уйти с руководящих постов, Мао Цзэдун признался, что такое решение он принял в январе 1965 года

[15] Лу Динъи — заведующий Отделом пропаганды ЦК КПК. Вместе с Пэн Чжэнем принадлежал к влиятельной аппаратной группе, разгромленной в самом начале реальной Культурной революции.

[16] В реальной истории первые группы хунвейбинов появились весной 1966 года, в частности среди учащихся средней школы при Университете Цинхуа. Массовым движение стало после открытой поддержки Мао летом 1966-го. В романе этот процесс вследствие изменившихся событий начинается примерно на год раньше.

[17] Ло Жуйцин — начальник Генерального штаба НОАК и бывший министр общественной безопасности. В реальной истории в декабре 1965 года был разгромлен в ходе внутрипартийной борьбы; его устранение существенно укрепило позиции Линь Бяо в армии.

[18] Се Фучжи — министр общественной безопасности КНР с 1959 года, один из наиболее последовательных сторонников Мао. Во время реальной Культурной революции активно поддерживал хунвейбинов и призывал органы безопасности не мешать «революционным массам» расправляться с противниками.

[19] Чжуннаньхай — правительственный комплекс в центре Пекина, резиденция высшего руководства КНР и КПК. Его охрана находилась в ведении специальной центральной системы безопасности, тесно связанной с Мао.

Шлифовка известной мне истории подходила к концу.

Поначалу рассчитывал отводить по странице на каждый год, но быстро выяснилось, что так не получится. Одни события укладывались в несколько строк, другие требовали длинных пояснений. Война во Вьетнаме потянула на отдельную пачку листов. Китай — тоже. Экономические реформы, нефть, Ближний Восток, Афганистан, Польша, Чернобыль, перестройка — куда ни ткни, за каждым названием тянулся длинный хвост причин и последствий.

Записывал все, что удавалось вспомнить, по возможности указывая источник и степень надежности самого воспоминания. Увы, твердых фактов оказалось куда меньше, чем хотелось.

Катя за соседним столом переписывала очередную порцию начисто — через копирку, сразу в двух экземплярах: Косыгину и Шелепину.

— Сколько там еще будущего осталось?

Я покосился на сейф, где скоросшиватели уже заняли две полки и покушались на третью.

— Основное закончил.

Она посмотрела на бумаги.

— А ты точно уверен, что все это сделает жизнь в СССР лучше?

Вот тут пришлось задуматься всерьез.

С компьютерами все понятно. Если нормальные микросхемы появятся на десять лет раньше — кому от этого плохо? Станки станут точнее, связь надежнее, расчеты быстрее. То же самое с лекарствами, бытовой техникой, дорогами, холодильниками и дурацкими шариковыми ручками, которые даже импортные все равно текут в кармане. Даже с экономикой более-менее ясно: меньше дефицита, больше нормальных товаров, выше зарплаты.

Подвох тут, конечно, найти несложно. Любой технический прогресс оплачен потом, слезами, а иной раз и кровью. Новые машины оставляют людей без работы, новые лекарства сначала испытывают на ком-то живом, новые производства калечат природу, новые виды энергии рано или поздно превращаются в оружие.

Но здесь моя совесть спокойна. Тормозить развитие техники куда вреднее и опаснее, чем ускорять его.

Со всем остальным выходило сложнее. Пепел сомнения то и дело постукивал в грудь, напоминая, что мир перекраивают не только чернилами на бумаге.

Я достаточно насмотрелся на хозяев дачи, чтобы перестать считать их картонными злодеями из учебника истории. Они действительно хотели стране добра. Работали как проклятые, часто до инфарктов, переживали за заводы, урожаи и чужие жизни. Деньги мешками не воровали, дворцы на Лазурном Берегу не покупали, детей миллиардерами сделать не собирались.

Вот только представления о добре у них свои. О зле — тем более.

Они привыкли рисовать реальность сразу для миллионов. Где будут строить города. Что будут выращивать колхозники. Какие книги читать детям. С кем дружить стране и кого считать врагом. Кому дать больше, у кого отнять, кого поднять наверх, а кого убрать с дороги — отнюдь не ласковым словом.

Красок у них и раньше хватало — революция, Маркс, Сталин, Днепрогэс и Курская дуга, собственный опыт и собственные ошибки.

Но я принес им палитру будущего.

Сколько из того, что они теперь нарисуют, будет на моей совести?

Получалась мерзкая штука. Рассказываешь все — даешь им слишком много власти над будущим. Не рассказываешь — сам начинаешь эту власть присваивать. Решать, что именно им можно знать, а что лучше оставить при себе. Какое событие попытаться предотвратить, а какое — пусть идет своим чередом. Кому спасти жизнь, а кому — не повезло.

И ведь промолчать — тоже решение. Иногда такое же необратимое, как рассказать.

— Трудно быть богом, — почему-то произнес я вслух.

— Ты сейчас про что?

Я только теперь сообразил, что Катя все еще ждет ответа.

— Вспомнил Стругацких. Ты, наверное, читала?

Оказалось, что нет, не успела. Я порадовался — не надо ничего объяснять прямо сейчас, а потом, глядишь, и позабудет.

А я тем временем аккуратно пробил дырки в последних листах.

На ближайшие годы этого должно было хватить.

Если, конечно, хозяева дачи не решат прямо завтра перекроить половину земного шара комсомольскими темпами и коммунистическими методами.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.