Сила приносит свободу

Побеждай и станешь звездой,

А может обретешь покой.

© Ария, Колизей.

В начале осени зарядил мелкий холодный дождь, вмиг напомнивший, что за окном совсем не Турция. Река перестала казаться морем, а метровая полоска грязного песка с галькой — прожаренным солнцем пляжем. Только местный пищеблок по-прежнему поддерживал ощущение настоящего зарубежного «олл-инклюзива»: любые кулинарные фантазии исполнялись бесплатно и с накрахмаленным сервисом.

Свои «записки о будущем» я закончил. Набралось под тысячу плотно исписанных листов, куда я постарался втиснуть все, что помнил о семидесяти годах истории СССР и остального мира.

Вроде бы самое время радоваться передышке и чуть ли не целыми днями валяться в постели с любимой женщиной. Только чем дальше, тем настойчивее лезла в голову старая аналогия: запас сказок у Шахерезады 2.0 явно подходил к концу. Пора было осваивать многотомное фэнтези — пока султан не вспомнил о своей сабле.

Спать не хотелось. Осторожно вытащив плечо из-под головы Кати, я встал и подошел к окну.

Серая хмарь не оставляла ни малейших надежд на прогулку и купание. Да и вода в последние дни стала совсем не по-курортному холодной. Поэтому неожиданные крики, донесшиеся откуда-то из глубины дома, на таком унылом фоне показались даже чем-то любопытным.

— Горим! Горим! — взывал громкий женский голос, хотя настоящей паники в нем не чувствовалось.

Следом, под быстрый перестук каблуков, кто-то прокричал:

— Пожар у нас! Выходите скорее!

И правда, слегка потянуло дымом.

Паниковать вроде рано: второй этаж, под окном мягкий газон — тут сгореть можно только после литра водки, да и то надо специально постараться. Но посмотреть, что случилось, и при случае помочь не помешает. Хотя там, наверное, и без меня от охраны не протолкнуться — все же государственная дача члена Президиума ЦК КПСС, товарища Шелепина, а не колхозный санаторий.

Впрочем, раз уж запах дыма добрался до спальни, пора было шевелиться. Пока дело и впрямь не дошло до героических прыжков из окна.

Недолго думая, я сдернул одеяло.

— А ну верни⁈ — возмутилась жена, даже не попытавшись понять, что произошло.

— Вставай, соня! — я, не стесняясь, задержал взгляд на открывшейся картине. — Тут пожарную тревогу объявили!

— Петь, ну отвернись! — Катя потянулась так, что незагоревшие части ее тела соблазнительно подались вперед. — Иначе…

Прошло всего две недели с тех пор, как она перебралась в мою комнату, а консервативная комсомольская мораль уже понесла тяжелые потери. Хотя не сомневаюсь: женщины со времен пещер и мамонтов прекрасно умели говорить одно, а делать совсем другое.

— Не дразни меня! — я посмотрел вниз и тяжело вздохнул. — Вот и как теперь одеваться? У них там, между прочим, на самом деле что-то горит.

Оставалось надеяться, что ничего серьезного и не придется срочно спасать ноутбук с прочими мелочами будущего из «режимной» комнаты. Впрочем, об этом в первую очередь должна думать охрана. Самостоятельный вынос техники, чего доброго, расценят как попытку побега с отягчающими — потом оправдывайся.

Место возгорания обнаружилось, только когда мы обошли главное здание дачи и вышли к пристройке, где, кроме мастерской, котельной и прочих хозяйственных служб, обитал обслуживающий персонал. С домом ее соединяла длинная застекленная галерея, и, судя по отсутствию открытого пламени, непосредственно даче пока ничего не угрожало.

Серый дым валил из нескольких окон и дверей сразу, местами сочился из-под крыши. Несколько охранников с матом таскали откуда-то из сада ведра и выплескивали воду внутрь заполненных дымом помещений. Остальные занимались именно тем, чему их учили: перекрыли подходы, следили за окнами и лесом, кобуры расстегнуты, один вообще держал пистолет в руке. Ну как же иначе — пожар пожаром, а американский шпион наверняка только этого и ждет, сидит сейчас в ближайших кустах с канистрой бензина, рацией и планом дачи.

Зато официанткам и кухаркам до вероятного противника дела не было. Они таскали из пристройки узлы, коробки и какую-то посуду, спасая все, до чего успевали добраться.

Картину организованного бедствия довершали два солдата в выцветшем х/б. Судя по заляпанной штукатуркой одежде — стройбатовцы. Оба стояли посреди вытоптанного до грязи газона и затравленно следили за происходящим. Перед одним валялась главная улика — здоровенный шпатель с оплавленным краем.

Парочка настолько напоминала Равшана и Джамшута, что я не удержался:

— К батарее наручниками пристегивать пробовали?

— Вась, тащи браслеты! — моментально оживился один из охранников.

— Мужики, да я пошутил! — пришлось срочно сдавать назад. — Тут и батареи-то нет.

— Ничего, — у «ребят в одинаковых ботинках» наконец появилось понятное и привычное дело. — К забору у въезда пристегнем. Пусть посидят, пока машина не приедет.

Слово за слово, выяснились подробности. Вызванная для планового ремонта помещений «сладкая парочка» умудрилась при расчистке штукатурки перерубить проводку. Да так удачно, что предохранители — а скорее, кустарные жучки — не спасли, и следом заполыхал электрощиток. Когда запах дыма дошел до бравых стройбатовцев, те не придумали ничего лучше, как плеснуть в очаг возгорания таз грязной воды. Естественно, даже не подумав отключить электричество.

Пыхнуло знатно. Свет вырубился полностью, скорее всего, вышибло вставки на подстанции. Хуже другое: огонь не погас, а ушел внутрь многочисленных деревянных перегородок, и теперь до него никак не удавалось добраться.

Из десятка огнетушителей сработал один, да и тот только покашлял пеной. Настоящий соцреализм — никаких диссидентов для развала страны не требуется.

С водой тоже вышла беда. Скважинный насос после отключения электричества предсказуемо встал. Резервный генератор имелся, как и положено на таком объекте, но штатно запитать от него насос уже не получалось — электрощиток вместе с частью проводки превратился в обгорелый клубок.

Красота. Все высокой политикой интересуются, переписку Энгельса с Каутским изучают, мировую систему переустраивают. А у себя третьего дня выяснили, что пожар тушить нечем.

От установленного в отдельной пристройке насоса веяло древностью и немецким качеством. Со стороны сооружение сильно напоминало привод паровозного колеса в миниатюре, только вместо цилиндра толкателя к монументальной конструкции из почерневшего от времени металла был пристроен сравнительно новый асинхронный электродвигатель.

Не удивлюсь, если выяснится, что основу этого чуда заложил безвестный помещик еще к годовщине первой пролетарской революции 1871 года[1].

Для контраста стоявший в чулане неподалеку от электрощитка бензогенератор «УД-2»[2] выглядел только что привезенным с завода. Все чин чином — разводка по стене, переключатели, пульт с амперметром, вольтметром, частотомером и даже мегаомметром для проверки изоляции. На самом видном месте красовался шильдик: год выпуска — тысяча девятьсот шестьдесят пятый, мощность — восемь лошадиных сил, или четыре с половиной киловатта.

Сэкономили на даче вождя народа, не иначе. У моих родителей в куда более скромном коттедже стоял «Hitachi» на шесть киловатт, и даже его порой не хватало на машинерию двадцать первого века.

Интересно, почему у охраны ничего не получилось с генератором? Вгляделся в сумрак, который не могли разогнать ни распахнутая настежь дверь, ни грязное стекло крохотного окошечка. Ну да, как можно сделать иначе? Силовой кабель от УД-2 уходил к бывшему электрощитку, теперь превратившемуся в спутанную кучу обгоревших проводов.

Махнул охраннику, с подозрением наблюдавшему за моими действиями. Хорошо хоть, кто я такой и что мне позволено, он толком не знал, поэтому насупленно молчал.

— Кто этим хозяйством занимается?

— Не знаю.

— Прекрасно. Тогда тащи старшего. Командира, начальника смены — кто у вас тут главный. И быстрее, черт возьми!

Охранник исчез за дверью и тут же материализовался обратно уже с начальством. Такой же штатский костюм, только на плечах проступали невидимые звездочки. Старлей, а то и целый капитан.

Опытный, можно сказать, дрессированный. С ходу доложил — четко по форме и совершенно бессмысленно по содержанию:

— Включить возможности нет, линия сплавилась.

— А раньше генератор как запускали?

— Рукояткой крутили.

Офицер ткнул пальцем в аккуратно закрепленную в держателе железяку, подозрительно похожую на «кривой стартер».

— Так почему тогда насос напрямую не запитать? — удивился я. — Генератор же переносной!

— С чего вы взяли? — теперь уже удивился офицер.

И правда, этого я недоглядел. Кто-то основательно подошел к монтажу: тяжелую раму намертво притянули к залитым в бетон шпилькам. Даже резиновые проставки для снижения вибрации не забыли, а уходящую в стену выхлопную трубу заботливо обернули асбестом. Надежно, на века, полностью по идиотской инструкции.

— Лом есть? — не стал долго думать я. — И пара бойцов покрепче.

Через несколько минут «шайтан-машина» стояла рядом с насосом.

Идиотский разъем вместе с пультом управления сковырнул все тем же ломиком, благо, под ним не было никакой электроники, только реостаты из толстой проволоки и термовыключатели. Выкинул лишнее и соединил все напрямую.

— Крути!

Охранник с «кривым стартером» уже стоял наготове. Несколько энергичных оборотов — и движок бодро затарахтел. Уже хорошо. Щелкнул тумблером, пошло питание.

— Не в ту сторону крутится! — почти сразу заметил кто-то умный. Не иначе, успел за дежурства насмотреться на работу насоса.

— Сейчас!

Понятно, не угадал с чередованием фаз. Быстро отключил питание, перекинул местами два провода.

— Еще раз!

Движок снова затарахтел.

— Так нормально?

И почти сразу со стороны кухни заорали:

— Вода пошла! Сейчас мигом все зальем!

— Тогда чего стоим? Шланги тащите! И перегородок не жалейте — если дымится, ломайте к чертовой матери!

У-ф-ф! Теперь можно было перевести дух. Чекисты они такие: без команды отлично умеют охранять пожар. Зато после получения ценных указаний начинают приносить пользу.

К приезду пожарных со всем уже справились. Команду на территорию режимного объекта даже не пустили — приняли у ворот, поблагодарили за «оперативность» и отправили обратно. К вечеру только едкий запах гари в помещениях прислуги да вытоптанный до грязи газон напоминали о пожаре. Но это уже никого особенно не волновало.

Ужин получился привычно роскошным, повар опять побаловал суши. За прошедшие месяцы он успел где-то добыть нори, правильный рис, уксус, палочки и даже подходящую посуду, так что прежняя самодеятельность постепенно превратилась во вполне приличную японскую кухню. Теперь удивлял и самого Шелепина, и его гостей. Ну и нас с Катей заодно — не пропадать же доброй еде.

Хозяева навещали дачу практически каждый день. Причина была простая — вместе с ноутбуком в прошлое «провалилась» немалая коллекция художественных фильмов. Так что никакой пожар вечернему кинопоказу не помешал. Все прошло по плану, словно пожар тоже числился где-то в расписании хозяйственных мероприятий.

На этот раз супруги Шелепины — а заодно и Катя — смотрели «Две тысячи двенадцатый». Два с половиной часа далеко не лучшего блокбастера, но, как известно, на бушующий огонь и потоки воды можно взирать бесконечно. Падающие небоскребы, авианосцы и самолеты, расходящаяся под ногами земля, цунами через горы — полный набор голливудских средств массового поражения психики.

Год назад я едва досмотрел этот фильм. Но для шестьдесят пятого года происходящее на экране выглядело не спецэффектами, а хроникой из какого-то совсем дурного будущего. Проняло даже члена Президиума ЦК КПСС. Вера Борисовна после особенно удачного цунами перестала тянуться к пирожным.

А вот с Катиными ночными кошмарами пришлось изрядно помучиться. Впрочем, древнее лекарство всех времен и народов не подвело и на этот раз. До подушки я добрался только часа в два и, несмотря на смутное ощущение приближающихся перемен, спал как убитый.

Ночью мне приснился биткоин.

Золотые монеты с буквой «B» медленно крутились в черноте, перескакивали с компьютера на компьютер и высыпались прямо из лотка CD-ROM. Никаких банков, налоговых инспекторов и прочих людей, которым непременно хочется знать, откуда у тебя деньги и куда ты их собрался потратить. Только Интернет, биткоин-адреса и торжествующие вопли форумных анархистов: «Свободные деньги свободных людей!»

С утра, вспоминая звонкий поток золотых кругляшков, я не мог сдержать улыбки. Сама по себе идея мне нравилась: красиво, свободно и без лишних посредников. Пытался читать документацию, но уже странице на третьей уперся в предел собственного математического невежества. Ставил клиент, ковырял настройки, даже пару недель оставлял компьютер что-то там майнить на ночь. Кажется, один раз он даже что-то нашел. Потом надоело.

На завтрак будить Катю не стал, уж больно сладко она спала. Тихо выбрался из комнаты и спустился в столовую — разжиться чашкой кофе. Похоже, не одного меня потянуло с утра на что-нибудь бодрящее: за столом уже сидел Александр Николаевич.

— Чего такой довольный? — он отложил газету и потянулся к чайнику.

— Сон смешной приснился. Из моего времени.

— Опять про кино?

— Хуже. Про деньги.

Александр Николаевич поднял брови.

— Это уже интереснее.

— В будущем появилась такая штука — биткоин. Деньги без банка и государства. Нет ни центрального эмитента, ни единого расчетного центра. Выпуск заранее ограничен правилами системы, причем предельное количество монет известно с самого начала. Пересылать их можно напрямую через сеть — хоть соседу, хоть на другой конец мира.

— Подожди. Кто тогда ведет счета?

— Никто. В этом весь фокус. Все операции записываются в общую цепочку, копии которой одновременно хранят тысячи компьютеров.

По тому, как Александр Николаевич чуть нахмурился и перестал кивать, стало ясно — где-то на общей цепочке записей я его потерял. Пришлось резко понизить уровень абстракции.

— Допустим, покупаю пару пицц за десять тысяч биткоинов — это, кстати, реальная сделка, она произошла прямо перед моим провалом. Никакие монеты продавцу я, конечно, не передаю. Просто посылаю в сеть транзакцию — сообщение примерно такого смысла: «эти монеты теперь принадлежат владельцу такого-то открытого ключа». А чтобы никто не смог сделать это от моего имени, транзакцию я подписываю своим закрытым ключом.

Легче не стало. Я попытался объявить биткоин забавной технической игрушкой — чем он, собственно, и был, — и свернуть разговор на другую тему. Но вождь партии и народа проявил неожиданное упрямство. Подвинул ко мне раскрытый блокнот и положил сверху ручку.

— Нарисуй.

С третьей попытки у меня даже получилось нечто, отдаленно похожее на правду.

Александр Николаевич задумчиво провел пальцем по линиям и задал вопрос:

— Получается, эту твою транзакцию все видят?

— Точно! — обрадовался я, надеясь таки добраться до кофе. — Узлы сети проверяют, что биткоин действительно мой и подпись настоящая. Если все сходится, транзакцию принимают и включают в общую цепочку — блокчейн. После этого биткоин считается записанным за продавцом пиццы.

— А эти ключи… Получается, ты знаешь открытый ключ продавца? И этого достаточно?

— Конечно, — подтвердил я. — Иначе я просто не пойму, кому отправлять. Можно считать, что это его адрес или номер счета. Открытые ключи вообще не секрет — они спокойно гуляют по сети. Секретными остаются только закрытые.

— Ты точно ничего не путаешь?

— Нет. У меня даже немного этих биткоинов на ноутбуке лежит. Только толку сейчас никакого — сети-то нет.

Шелепин снова посмотрел на нарисованную схему.

— Погоди. Ключ известен всем?

— Открытый — да.

— Тогда какой же он ключ? Если противник его получил, секрет раскрыт.

— Нет. В этом и фокус. Открытый ключ позволяет проверить подпись, но закрытый из него получить нельзя.

Кофе стремительно отдалялось. Пришлось снова придвинуть блокнот и вооружиться ручкой.

— Вернее, получить можно попытаться. Только считается, что на это не хватит никакого разумного времени вычислений. Какая-то безумная математика с эллиптическими кривыми.

— Интересно…

Александр Николаевич снова уставился в рисунок. Судя по лицу, понятнее ему не стало ни на йоту. Я в очередной раз обругал себя за то, что вообще вспомнил про чертовы монетки.

— Да так работает не только биткоин! — попробовал я зайти с другой стороны. — На криптографии с открытыми ключами половина Интернета держится. Заходишь, например, на сайт банка — браузер проверяет его сертификат, договаривается о защищенном соединении, и дальше можно передавать пароли, номера карточек, документы. Я этим каждый день пользовался и даже не задумывался, что внутри происходит.

— И ключ банка тоже известен всем?

— Открытый — разумеется. Браузер сам получает его вместе с сертификатом. Секретный остается у банка. Правда, там обычно другие алгоритмы, без этих биткоиновских кривых… или не всегда без них, черт их разберет. Я же сети строил, а не шифры придумывал.

Александр Николаевич снова уткнулся в схему. Теперь уже не с непониманием, а будто пытался вытащить из моих каракулей что-то полезное.

— А у тебя на компьютере это есть?

Вот теперь вопрос прозвучал неприятно конкретно.

— Наверняка есть. Только в коде я сам черта с два что найду. Там же тысячи файлов и миллионы строк.

И тут меня осенило.

— А вот документация! Ее к каждой серьезной софтине наваливают столько, что убить можно. Там должны быть и принципы, и форматы, и примеры. Но без диплома математика…

Шелепин еще раз посмотрел на испещренный стрелками листок, потом на меня.

— Ладно. Завтрак-то остывает.

Я даже не сразу поверил своему счастью.

— Но ты все же посмотри у себя, что есть по этой теме. Выпиши отдельно все, что сумеешь понять человеческим языком: открытый ключ, закрытый, подпись, эти кривые… как их?

— Эллиптические.

Он наконец потянулся к чайнику.

— А Володе я сам передам. Это уже по его хозяйству.

Кажется, кофе мне все-таки удалось спасти.

Ближе к обеду полез в ноут искать что-нибудь про эти чертовы ключи. Первым делом открыл PuTTY — знакомая штука, ей я постоянно лазил на серверы. Потом вспомнил про лежавший рядом PuTTYgen — генератор ключей. Точно — открытый, закрытый, все как рассказывал Александру Николаевичу.

Но толку немного: что там внутри софта происходит, непонятно.

Что еще стоит? OpenSSL?

Этой штукой я пользовался не раз, когда очередной сервер начинал материться чем-нибудь вроде There is a problem with this website's security certificate. Подключиться напрямую, посмотреть, что сервер на самом деле отдает, кем подписан сертификат, когда у него кончается срок и не забыли ли опять приложить промежуточный.

Открыл, вызвал справку. Пробежался по знакомым словам…

— Во как…

RSA[3]. DSA[4]. Diffie — Hellman[5]. Генерация ключей. Подписи. Шифрование.

Кажется, я удачно зашел.

На этом и успокоился. А зря…

Семичастный приехал ближе к вечеру, без формы, в обычном темном костюме. Поздоровался на ходу, бросил на стол сложенный вчетверо листок из шелепинского блокнота и сразу спросил:

— Ну что, накопал что-нибудь?

Я уселся за стол, открыл Dell, развернул к Владимиру Ефимовичу экран, снова открыл OpenSSL.

— Вот смотрите. Тут можно самому сделать пару ключей. Один закрытый, второй открытый.

Быстро набрал в текстовом файле: «собрание актива завтра в 23.00».

— Представим, что это послание вам.

Сгенерировал ключи, открыл файл с публичным.

— Вот этот можете забрать себе. Копировать сколько угодно. Хоть в «Правде» печатать.

Семичастный усмехнулся:

— А дальше?

Набрал по подсказке справки длинную абракадабру с rsautl, encrypt, pubin и именем открытого ключа. Enter. Никаких фанфар — рядом просто появился новый файл message.enc.

Открыл его блокнотом. Мешанина нечитаемых значков.

— Вот. Зашифровалось. Причем именно открытым ключом.

— А обратно?

— Этим же — никак.

Я попробовал для наглядности. OpenSSL закономерно выругался.

Для обратной операции пришлось заменить encrypt на decrypt и подсунуть уже закрытый ключ — разумеется, показывая и объясняя каждый шаг. Через секунду рядом появился третий файл с исходным текстом.

Лицо Председателя КГБ стало… странным.

— Но как⁈

Я пожал плечами.

— Вот этого как раз и не знаю.

Пришлось лезть уже не в короткую справку командной строки, а в документацию OpenSSL. Долго бродили по дебрям описаний: сертификаты, функции, параметры, ссылки на другие разделы — глаза быстро начали стекленеть. Но наконец в разделе про EC_KEY попалось нечто осмысленное.

Я переписал самое понятное. Эллиптическая кривая: y² = x³ + ax + b. Закрытый ключ — случайное целое число. Открытый — точка на кривой, полученная умножением точки-генератора на это число. Для себя сократил: Q = dG. Ниже — ECDSA: подпись создается закрытым ключом, проверяется открытым. Еще выписал EC_POINT_mul, конечные поля и список хешей. Что именно означала половина этих слов, я по-прежнему представлял весьма смутно.

Кажется, Владимир Ефимович понимал еще меньше меня. Довольно быстро он сказал:

— Хватит.

Сгреб листочки, аккуратно сложил их пополам и сунул во внутренний карман пиджака.

Через пять минут «Чайка» уже выезжала за ворота.

Похоже, кому-то сегодня предстоит бессонная ночь.

* * *

[1] Классическая теория марксизма-ленинизма признает Парижскую коммуну 1871 года первым примером диктатуры пролетариата и первой пролетарской революцией.

[2] УД — Ульяновский двигатель. Четырехтактный, воздушного охлаждения. Семейство УД серийно выпускалось в СССР как стационарные малолитражные бензиновые двигатели.

[3] RSA — криптосистема с открытым ключом, предложенная Рональдом Ривестом, Ади Шамиром и Леонардом Адлеманом в 1977 году. Может использоваться для шифрования и цифровой подписи.

[4] DSA — Digital Signature Algorithm, алгоритм цифровой подписи. В отличие от RSA, предназначен именно для подписывания и проверки подписи, а не для шифрования сообщений.

[5] Diffie — Hellman — метод согласования общего секретного ключа по открытому каналу. Опубликован Уитфилдом Диффи и Мартином Хеллманом в 1976 году и стал одной из основ современной криптографии с открытым ключом.

Очередное сентябрьское заседание Президиума ЦК КПСС начиналось вполне традиционно. К одиннадцати часам все участники собрались в бывшем сталинском кабинете[1]. Слева от входа вдоль стены тянулся длинный стол для заседаний, покрытый темно-зеленым сукном. Именно за ним когда-то собиралось сталинское Политбюро. Никакого формализма или помпезности, минимальный официоз создавала только краткая совершенно секретная рабочая запись заседания, которую от руки вел сидевший чуть в стороне недавно назначенный заведующий Общим отделом ЦК Константин Черненко.

Тяжелые деревянные панели стен, разбитые на некрупные квадраты, шторы с оборками на широких низких окнах, высокий потолок с простоватой люстрой, пестрый ковер, который когда-то выбрал Сам. Казалось: еще немного — и опять раздадутся мягкие неровные шаги прогуливающегося за спиной вождя. Потянет табаком от знаменитой трубки, прозвучит глуховатый голос с кавказским выговором.

Иногда ощущение чужого присутствия становилось неприятно отчетливым. Еще секунда — и придется обернуться. Но Александр Николаевич вовсе не спешил прогонять вставшего за спиной призрака. Щекочущий нервы «безопасный страх» обострял чувства. Свет делался чуть ярче, слух улавливал малейшие оттенки интонаций, пальцы были готовы играть с «записочками» соратников[2] едва ли не сами по себе.

Первые вопросы шли своим чередом. Минут двадцать ушло на предстоящий приезд товарища Новотного. Уточняли маршрут чехословацкой делегации, прикидывали, сколько дней оставить на Москву, стоит ли везти гостей в Горький и кто именно должен сопровождать их по республикам. Несколько раз возвращались к формулировкам совместного сообщения — слишком теплые слова могли не понравиться соседям, слишком холодные обидели бы самих чехов.

Следом добрались до нового Положения о социалистическом государственном производственном предприятии. Тут разговор неожиданно затянулся. Спорили о правах директора, фондах материального поощрения, премиях и ответственности руководителей. Микоян ехидно заметил, что директору сначала дают больше самостоятельности, а следующими тремя пунктами объясняют, как именно он обязан ею пользоваться. Косыгин, ради которого, похоже, и была отпущена шпилька, даже не улыбнулся.

Потом пригласили Малиновского.

Маршал вошел не один — следом появились председатель Госкино Романов и начальник Главного политического управления Епишев. Черненко принял у них толстую папку, раздал подготовленные материалы.

— Есть предложение снять для зарубежного проката большой художественный фильм о завершающем этапе войны[3], — без долгих вступлений рубанул Малиновский. — Вернее, три фильма. Сорок третий, сорок четвертый и сорок пятый годы. От Курской дуги до Берлина. А то еще несколько «Самых длинных дней»[4] — и выяснится, что Европу освободили без нас.

— И во что нам обойдется такое напоминание? — сразу оживился Косыгин.

Председатель Госкино Романов словно только этого и ждал.

— По предварительному расчету — несколько миллионов рублей на весь цикл. Основные расходы — пленка, натурные съемки и массовые сцены. Военную технику и личный состав предоставит Министерство обороны. Подробная смета в материалах.

— Без учета армии? — зацепился Косыгин.

— Да. Техника, личный состав, горючее — отдельно.

— Не беспокойся, Алексей, танки после съемок вернем, — невозмутимо добавил маршал.

— То есть дешево не будет, — подвел итог Брежнев.

Суслов поинтересовался, кто будет отвечать за историческую часть. Епишев сообщил, что Министерство обороны готово выделить консультантов из числа непосредственных участников операций, а спорные эпизоды предварительно согласовывать с ГлавПУРом.

— Только не превращайте художественный фильм в заседание Военного совета, — заметил Микоян. — Его за границей смотреть будут.

Романов поспешил заверить, что именно поэтому к работе и собираются привлечь крупных режиссеров и сценаристов.

Брежнев полистал лежавшие перед ним материалы.

— Что ж, по существу возражений нет?

Не возразил даже Суслов. Победу следовало правильно оформить для экспорта.

— Тогда предложение принять. Смету уточнить вместе с Совмином и Министерством обороны, состав участников согласовать с товарищами из братских стран. Проект решения подготовить.

Черненко записал последние слова. Малиновский поднялся, вслед за ним — Романов и Епишев.

— Спасибо, товарищи, — коротко бросил Брежнев.

Дверь за приглашенными закрылась.

Леонид Ильич перевернул лист повестки.

— Дальше.

— Информация Комитета государственной безопасности, — подсказал Черненко.

— Зови Семичастного.

Владимир Ефимович ждал своей очереди уже больше часа. На заседания Президиума его приглашали не впервые, и порядок давно стал привычным: приехать заранее, сдать материалы сотруднику Общего отдела, потом сидеть в приемной, листать свежие газеты и гадать, сколько времени товарищи потратят на предыдущие вопросы.

На этот раз ожидание Семичастного совершенно не раздражало.

Красная папка лежала на коленях, и время от времени он машинально проводил ладонью по гладкому дерматину. Хотелось открыть ее еще раз, хотя содержание трех коротких справок Владимир Ефимович уже знал едва ли не наизусть.

Вышедший Малиновский на секунду задержался у двери.

— Давно сидишь?

— Час с небольшим.

— Повезло, — хохотнул маршал. — Мы быстро.

Следом появились Епишев с Романовым. Поздоровались на ходу и направились к выходу. Через несколько секунд из кабинета выглянул Черненко:

— Владимир Ефимович, проходите.

Семичастный встал, привычным движением одернул китель и шагнул за тяжелую дверь. У стола коротко поздоровался, занял свободное место с краю, положил перед собой тонкую красную папку и дождался кивка Брежнева.

— Товарищи, органами государственной безопасности впервые получено устойчивое чтение действующей шифрованной дипломатической линии одной из стран — участниц НАТО.

В огромном кабинете стало заметно тише.

Даже Шелепин, заранее знавший, о чем пойдет речь, перестал вертеть между пальцами сложенную записочку и внимательно посмотрел на друга.

Семичастный раскрыл папку.

— Речь пока не идет о всей дипломатической переписке или тем более военной связи. Вскрыт один канал. Но полученные сведения уже проверены по независимым источникам и подтвердились.

Он вынул три листа и разложил перед собой.

— Первое сообщение было перехвачено за двое суток до переговоров в Москве. В нем послу давались указания по позиции правительства и пределам допустимых уступок. Второй документ — запись беседы в Министерстве иностранных дел. Третий — справка товарища Громыко о совпадении основных положений.

Черненко поднялся, забрал листы и начал передавать их по столу.

Теперь Семичастный мог не торопиться.

Первым заговорил Микоян:

— Насколько надежно?

— Текст восстановлен не полностью. По отдельным группам специалисты оставили варианты. Но содержание сомнений не вызывает.

— Они знают? — спросил Суслов.

— Нет. Это не агентурный материал. Шифр вскрыт расчетным путем.

Брежнев резко поднял голову.

— Совсем без агентуры?

— Совсем. Ни источника, ни добытых ключей, ни доступа к аппаратуре. Только перехват и расчет.

После этих слов значение доклада резко изменилось. Без агентуры это был уже не удачный разведывательный эпизод, а принципиально новая возможность.

Косыгин дочитал справку Громыко и отложил лист.

— Почему раньше не могли?

Семичастный ответил без заминки:

— Объем перебора слишком велик. В их аппарате[5] шесть сменных колес, десятки штифтов, положение каждого колеса, система зацепов, порядок движения. Все это образует ключ. Противник установки регулярно меняет. Раньше мы изредка добирались до правильного варианта, но к тому времени сведения уже теряли оперативную ценность.

Косыгин чуть поднял брови.

— А теперь?

— Применили новый метод машинной обработки. Не стали перебирать весь ключ целиком. Сначала по накопленному массиву отсеяли заведомо неверные сочетания, затем отдельно проверили оставшиеся параметры. В результате вместо миллионов вариантов специалистам осталось несколько сотен.

— А дальше?

— На четыреста семнадцатом варианте получили резкий выброс. Проверили еще раз — тот же результат. Потом проверили соседние значения. Дальше специалисты разобрались сами.

Шелепин едва удержал лицо. «Получили резкий выброс» звучало куда солиднее слов Петра: «Вот здесь график почему-то вверх полез».

— Значит, дело только в скорости счета? — спросил Устинов.

— Нет, Дмитрий Федорович. И вот это самое интересное. — Семичастный положил ладонь на раскрытую папку. — Машина дала возможность проверить одну идею наших математиков. Похоже, они нащупали общий принцип, позволяющий резко сокращать перебор. Если результат подтвердится на других системах, речь пойдет уже не об этом конкретном шифре, а о целом классе машинных шифров.

Теперь заинтересовался даже Суслов:

— Насколько это серьезно?

— Метод уже сработал. Специалисты считают, что случайностью такой результат быть не может. Сейчас проверяем его на других системах. Если получим то же самое — придется пересматривать сами основы дешифровальной работы.

Семичастный на секунду замолчал.

— И шифровальной тоже.

Он покосился на ручку Черненко.

— Леонид Ильич, тут есть еще одно обстоятельство. Подробности я предпочел бы не заносить даже в рабочую запись.

Черненко вопросительно посмотрел на Брежнева.

Тот несколько секунд молчал.

— Хорошо. Подробности не записывай. В протокол — только решение.

— Предлагаю создать при Восьмом главном управлении специальную расчетно-математическую группу. Формально — в составе главка. Фактически — в прямом подчинении председателя Комитета. Человек десять-пятнадцать. Отдельное делопроизводство, без рассылки материалов по управлениям.

— Какое решение требуется от Президиума?

— Санкционировать такой порядок работы. И разрешить при необходимости привлекать специалистов из других организаций, не раскрывая им общей задачи. Работу придется разбить на отдельные участки. Каждый будет знать только свой. Полную картину — не больше трех человек.

Брежнев обвел взглядом стол.

— Возражения есть?.. Тогда делай. За режим отвечаешь лично.

Шелепин не поднял глаз от бумаг. Все шло именно так, как они с Семичастным договорились.

Особая группа решала сразу несколько проблем. На нее можно было списывать слишком удачные расчеты, неожиданные идеи, любые результаты, происхождение которых лучше было не объяснять. А главное — вокруг настоящей, большой тайны будущего постепенно возникала вторая, легальная тайна Комитета, достаточно серьезная и правдоподобная, чтобы остановить на себе чужое любопытство.

Что делать с Петром дальше, Шелепин пока не решил. Держать на даче бесконечно невозможно. Когда-нибудь придется либо осторожно вписать его в эту систему, либо, наоборот, увести от Комитета еще дальше. Вариантов хватало, а торопиться с выбором не требовалось.

Главное уже сделано: теперь у них было куда прятать не только Петра, но и результаты его существования.

Еще несколько минут ушло на уточняющие вопросы. Затем Семичастного отпустили, и Президиум вернулся к обычной текучке.

К позднему вечеру через повестку прошло добрых полсотни пунктов. Большинство — без споров, иные занимали считаные минуты. Последних приглашенных отпустили, за столом остались только свои. Теперь можно было перейти к тому, что посторонним слышать не полагалось.

— По повестке — записка товарища Шелеста от второго августа[6], — Брежнев подвинул к себе бумаги.

Первый секретарь ЦК КПУ критиковал работу Минвнешторга и предлагал предоставить Украине право самостоятельно выходить на внешний рынок. Повод выглядел вполне хозяйственным: на международных форумах представители стран, не торговавших напрямую с Советским Союзом, обращались к украинской делегации с предложениями заключать соглашения непосредственно с республикой. Ссылались при этом на высокий международный престиж Украины — одной из стран — учредителей ООН. Именно так Шелест обосновывал свое предложение.

Письмо пришло в Москву, когда Брежнев отдыхал в Крыму. Замещавший его Николай Викторович Подгорный — давний покровитель и союзник Шелеста — не вынес вопрос на Президиум, а разослал записку на заключение в ВСНХ СССР, Госплан и Минвнешторг.

Получилось хуже, чем если бы он просто положил бумагу под сукно.

Новиков, Ломако и Патоличев, даже не сговариваясь между собой, дали предложению Шелеста внешне корректную, а по существу резко отрицательную оценку.

Первым взял слово Анастас Иванович Микоян.

— Меня, признаться, удивило само появление такой записки. Предложение противоречит принципу монополии внешней торговли СССР. Мы этот спор еще сорок с лишним лет назад закончили.

Брежнев, до того молча перелистывавший заключения ведомств, повернулся к Подгорному:

— Я о письме вообще не знал. Коля, зачем ты его разослал на заключение? Надо было сначала сюда вынести.

Николай Викторович нахмурился, но отвечать за Шелеста не стал.

— Пусть Петр сам объяснит.

Шелест сидел напряженно, положив обе ладони на стол.

— Получил заключения — сам удивился, что товарищи увидели в письме такой политический смысл. Я этого не имел в виду. Исходил только из деловых интересов. Записку подготовили товарищи из МИДа Украины. На Президиуме ЦК КПУ ее не обсуждали, хотя о том, что я пишу в Москву, товарищи знали.

Он помедлил и произнес уже тише:

— Сейчас понимаю, что предложение ошибочное. Письмо готов взять обратно.

Микоян кивнул.

— Вот это другое дело. Оценку ведомства дали резкую, но по существу правильную. А тебе, Петр, надо вернуться в Киев, собрать Президиум, рассказать товарищам, что здесь произошло, провести настоящую самокритику и сделать выводы.

Шелест молча кивнул.

Казалось, неприятный разговор исчерпан. Брежнев уже потянул к себе лист повестки, Подгорный облегченно откинулся на спинку стула.

— Подожди, Леонид, — неожиданно попросил слова Демичев. — Здесь дело намного серьезнее.

Шелест дернулся всем корпусом и впился взглядом в Демичева.

— Что значит — серьезнее?

Демичев продолжил спокойно, словно только и ждал этого вопроса:

— У нас накопилось слишком много сигналов о националистических настроениях на Украине. И не только среди интеллигенции. В аппарате ЦК КП Украины русских становится все меньше.

— Неправильно, — резко бросил Шелест. — Откуда такие сведения?

— Из аппарата ЦК и от товарищей, которые работают на Украине.

— Тогда назови цифры.

— А как ты предлагаешь считать — по паспорту? Речь не о том, сколько у тебя Ивановых и Петренко. Речь о том, какую политику проводит аппарат.

Шелест хотел возразить, но Демичев не дал ему перехватить разговор:

— Хорошо, цифры проверим. Но вот другой пример. Недавно сын Ивана Франко[7] и один врач обратились к депутатам Совета Национальностей с предложением, чтобы украинский язык преподавался во всех школах и вузах республики независимо от желания родителей.

— Петр Нилович, — вмешался Микоян, — при чем здесь ЦК Украины? Письмо написали несколько интеллигентов. Они даже не работники аппарата.

— А кто должен заниматься политическими настроениями интеллигенции? Я?

— Заниматься — да. Отвечать за каждое письмо, которое кто-то написал депутату, — нет.

Шелест благодарно подхватил:

— Правильно. Людям рот не заткнешь. Они могут предлагать что угодно.

— Вот именно что могут, — отрезал Демичев. — В последнее время почему-то все чаще.

Он перевернул лист в своей папке.

— В Киеве переименовали Московскую, Советскую и еще ряд улиц. Дали им имена украинских писателей.

— Когда? — насторожился Шелест.

Демичев назвал даты.

Петр Ефимович отвел глаза.

— Ничего об этом не знаю. Вернусь — проверю.

Вот теперь за столом зашевелились. Про письмо нескольких интеллигентов можно не знать. Не заметить переименование улиц столицы республики — мягко говоря, сложнее.

Кто-то задал вопрос, кто именно принимал решение. Демичев начал искать справку. Шелест потребовал сначала проверить факты. Подгорный вмешался, напомнив, что хозяйством Киева занимается горсовет, а не ЦК республики. Микоян снова возразил против попытки свести все украинские проблемы к одному национальному вопросу.

Но разговор уже ушел от записки о внешней торговле.

Вместо одного неудачного письма на столе постепенно возникал совсем другой вопрос — кто и как на самом деле управляет Украиной.

Наконец Леонид Ильич оборвал расползающийся спор и посмотрел на Шелепина. Тот до сих пор почти не вмешивался, лишь изредка делал короткие пометки. Перед ним лежало несколько заранее приготовленных листов.

— Александр Николаевич.

Шелепин расправил бумаги и посмотрел сначала на Шелеста, потом на Подгорного.

— С оценкой письма я согласен. Но, по-моему, одной запиской дело здесь не исчерпывается. Нельзя ограничиться критикой, как предлагает Анастас Иванович. Есть основания считать, что это не случайная ошибка, а следствие гораздо более общей линии.

Он чуть подвинул к себе бумаги.

— И ответственность за нее несет не только Шелест. Николай Викторович, к тебе это тоже относится.

Подгорный возразил сразу:

— Подожди, Саша. Какое отношение я имею к содержанию письма? Мне его прислали — я направил на заключение.

— Вот именно. Направил. Значит, счел предложение настолько серьезным, что три союзных ведомства должны были его рассматривать.

— Я был занят, посмотрел бегло. Это моя ошибка, я ее не отрицаю.

— Саша, не своди со мной личные счеты! — резко бросил Шелест[8].

Шелепин даже не повернул к нему головы.

— А вот теперь о личном. На каком основании Подгорный фактически курирует Украину как второй секретарь ЦК? Из-за этого туда уже невозможно вмешаться ни одному отделу без оглядки: а что скажет Николай Викторович?

— У нас нет второго секретаря ЦК, — сразу поправил Микоян.

— На бумаге нет, Анастас Иванович, — отрезал Шелепин. — А на деле?

Он поднял лежавшие перед ним листы. На полях уже стояли пометки, отдельные цифры были подчеркнуты.

— Вот данные по межреспубликанским поставкам. Уголь, металл, прокат, отдельные виды оборудования. Когда продукция идет внутри Украины, планы выполняются и перевыполняются. Когда в другие республики — начинаются недопоставки, переносы, просьбы пересмотреть фонды.

Он назвал несколько предприятий и цифр. Немного — ровно столько, чтобы присутствующие успели понять закономерность.

— Особенно интересно работает Совет Министров Украины[9]. Петр, в прошлом году ты добился уменьшения поставок мяса в общесоюзный фонд. В республике торговля после этого, конечно, улучшилась. Только мясо это откуда-то пришлось брать другим.

Шелест нахмурился:

— Мы исходили из положения с обеспечением населения.

— Все исходят из положения своего населения. Для этого Союз и существует, чтобы каждый не начинал тянуть одеяло на себя.

Брежнев прочитал вслух переданную ему записку Рашидова:

— Украина потребляет сорок пять килограммов мяса на душу населения. Узбекистан — двадцать три. Армения — двадцать пять.

Сам Рашидов промолчал, не поднимая глаз от бумаг.

— Подгорный недавно предложил министру кинематографии СССР поехать в Киев и обсудить там идеологические вопросы, — снова вступил Демичев. — Получается интересный порядок: союзный министр едет в республику получать указания по идеологии.

— Не посылал я туда министра! — Подгорный резко повернулся к нему. — Прошу проверить. Прямо по документам проверить!

Несколько голосов наложились друг на друга. Брежнев постучал карандашом по столу.

— Товарищи. По одному. Саша, продолжай.

— В Севастополе при вручении награды Черноморскому флоту — флоту русской славы — все выступления шли на украинском языке.

— Неправда, — тут же отрезал Подгорный. — Я сам там был. Шелест говорил по-русски, Лутак говорил по-русски, остальные тоже. На украинском было только приветствие ЦК КП Украины.

Шелепин хотел ответить, но его опередил Мазуров:

— А зачем вообще приветствие ЦК Украины Черноморскому флоту обязательно читать на украинском?

Подгорный повернулся к нему:

— А почему нет? Это государственный язык союзной республики.

— В Севастополе?

Последнее прозвучало неприятно громко.

Шелепин не дал спору разгореться:

— Вопрос не в одном приветствии. На Украине сорок миллионов населения. Девять миллионов — других национальностей, из них около восьми миллионов русских. В Крыму русские составляют большинство. Почему тогда передачи по радио и телевидению идут на украинском языке в ущерб русскому?

На этот раз Подгорный не ответил сразу.

Шелепин отложил бумаги.

— Я не утверждаю, что каждый приведенный случай сам по себе является проявлением национализма. Где-то местничество, где-то хозяйственный эгоизм, где-то просто плохая работа. Но когда в каждом спорном случае результат один — интересы республики оказываются выше общесоюзных, — это уже не случайность. Это линия. Необходимо направить одного-двух членов Президиума ЦК на Украину, созвать Пленум ЦК КП Украины и по-настоящему разобраться в этих делах. По результатам принять развернутое решение и дать политическую оценку ошибкам Шелеста и Подгорного.

Это уже не имело никакого отношения к письму Шелеста. На стол Президиума лег вопрос о власти на Украине — и, следом, о политическом будущем Подгорного. Причем еще час назад никто не собирался обсуждать ни то ни другое.

Шелепин потянул к себе маленький бланк «К заседанию Президиума». Быстро написал несколько слов, перевернул листок и толкнул по зеленому сукну к Косыгину.

Алексей Николаевич прочитал записку, что-то приписал снизу, перевернул и отправил обратно тем же путем.

Подгорный заметил обмен.

— Что вы там все переписываетесь? — раздраженно бросил он. — Если есть что сказать, говорите вслух.

— Коля, не начинай, — оборвал Брежнев.

Но настроение за столом уже изменилось. Никто не торопился поддерживать Шелепина, однако и защищать украинское руководство желающих не находилось. Слишком многое прозвучало, слишком легко каждый отдельный эпизод укладывался в неприятную общую картину.

Первым попытался вернуть разговор в привычные рамки Микоян:

— Я все же считаю, что торопиться с такими выводами нельзя. Проверка нужна, пленум можно провести. Но сначала надо разобраться на месте.

— Именно это я и предлагаю, — спокойно ответил Шелепин.

— Когда хотят разобраться — сначала проверяют, потом делают выводы. А ты вывод уже сделал и теперь предлагаешь послать людей его подтверждать.

Брежнев ухватился за возможность сбавить накал:

— Правильно Анастас говорит. Надо послать товарищей, разобраться. Потом вернемся к вопросу.

Казалось, нашлась формула, которая позволяла закончить неприятный разговор без немедленных кадровых решений.

И тут Косыгин положил карандаш на стол.

— Не думаю, что этого достаточно.

Брежнев повернулся к нему.

Алексей Николаевич говорил негромко и совершенно буднично, словно речь шла об очередном заместителе министра:

— Предлагаю освободить товарища Шелеста от обязанностей первого секретаря ЦК КП Украины. На другую, менее ответственную работу. ЦК КП Украины рекомендовать избрать первым секретарем Владимира Васильевича Щербицкого[10].

Шелест застыл. Подгорный несколько секунд смотрел на Косыгина, потом сквозь зубы бросил:

— Алексей, ты что, блядь, предлагаешь? Снять первого республики прямо здесь?

— Да. Если мы считаем все сказанное серьезным — откладывать незачем.

Брежнев молчал.

Вот этого он не ожидал.

Щербицкий был его человеком. Не формально, не по какой-нибудь записке отдела кадров — по-настоящему своим, днепропетровским, проверенным годами совместной работы. Леонид Ильич сам давно собирался продвинуть Владимира Васильевича на первое место в республике, аккуратно подводил к этому людей и обстоятельства.

И теперь Косыгин одним движением вырвал у Брежнева его собственный козырь и положил на стол как свой — причем в самый невыгодный момент. Да еще так, что со стороны все выглядело едва ли не услугой.

Теперь у Леонида Ильича не осталось хорошего хода. Поддержит — Николаевичи запишут украинскую перестановку себе в победы. Начнет тормозить — Щербицкий неизбежно узнает, кто в решающий момент попытался закрыть ему дорогу наверх.

Шелепин сидел спокойно, положив ладонь на закрытую папку.

Все было ясно без слов. Записочки, подготовленный доклад, мгновенное предложение Косыгина — Николаевичи уже не интриговали. Они открыто начинали войну. И Украина — это уже совершенно очевидно — была первым ходом. Гораздо важнее другое: куда они ударят дальше и какие силы уже успели собрать за его спиной?

А первый ли?

Мысль неприятно царапнула: Грузия.

Леонид Ильич впервые за весь вечер ощутил настоящее раздражение не на Шелепина, не на Косыгина — на самого себя. Все лежало перед глазами, только складывать факты в одну картину он начал слишком поздно. Проклятый цейтнот. Да еще эта чертова пленка с синими людьми свалилась некстати…

А что еще?

Леонид Ильич заставил себя остановиться. Именно этого нельзя делать — видеть заговор в каждом взгляде. Так недолго самому превратиться в Никиту последних лет, который искал врагов даже среди официантов.

— Леонид? — негромко напомнил о себе Косыгин.

Брежнев положил ладонь на бумаги. От решения уже не уйти.

— Кто за?

Руки поднялись не сразу. Первым — Косыгин, рядом Шелепин. Почти сразу к ним присоединился Воронов. Потом Мазуров и Полянский. Кириленко посмотрел на Брежнева и руку придержал.

Пять. Слишком много. Косыгин с Шелепиным только что показали, что способны собрать половину Президиума еще до того, как Брежнев обозначил свою позицию. А Кириленко… ведь чуть не ушел за ними.

Подгорный не выдержал:

— Леня, ты-то понимаешь, что происходит⁈ Без проверки, без пленума ЦК Украины первого секретаря снимаем!

Вот теперь несколько взглядов разом повернулись к Брежневу.

— Понимаю, Коля.

Леонид Ильич поднял руку.

Кириленко сразу сделал то же самое. За ним — Суслов.

Подгорный осекся. До этой секунды он, видимо, еще надеялся, что Леня — союзник, почти друг — остановит дело. Ведь пять голосов — не большинство, а повод продолжить спор и отложить решение.

Брежнев выдержал секунду.

— Кто против?

Подгорный поднял руку сразу. Шелест — следом, уже без всякого выражения на лице.

— Воздержался?

Руки подняли Микоян и Шверник.

— Понятно, — после короткой паузы произнес Николай Викторович. — Вот как вы решили… Суки. Значит, следующим я.

— Коля, не начинай, — поморщился Брежнев. — Сейчас решаем вопрос по Шелесту. Твою работу никто на голосование не ставил.

— Пока, — негромко уточнил Шелепин.

— Саша! — резко оборвал его Леонид Ильич. — Хватит.

Шелепин промолчал.

Шелест уперся взглядом в стол. Формально окончательное решение еще предстояло принять ЦК Компартии Украины, но цену слову «рекомендовать» знали тут все[11].

Подгорный, напротив, сдаваться не собирался.

— Тогда требую отдельно записать: с политической оценкой моей работы не согласен. Ошибку с рассылкой письма признаю, все остальное считаю необоснованным.

— Запишем, — спокойно сказал Брежнев.

Это уже был другой Подгорный. Не растерянный друг, ожидающий помощи, а член Президиума, которому только что показали направление следующего удара.

Леонид Ильич перевел взгляд на Черненко:

— Оформляй решение по Шелесту и рекомендацию ЦК Украины. По остальным вопросам — подготовить предложения после проверки.

На этом заседание фактически закончилось. Позже, уже после аппаратной обработки, решение приобрело привычный сухой канцелярский вид:

'… О записке первого секретаря ЦК КП Украины т. Шелеста П. Е. от 2 августа 1965 г.

Президиум ЦК КПСС считает, что предложение т. Шелеста П. Е., изложенное в его записке об организации непосредственных внешнеэкономических связей Украины с зарубежными странами, является неправильным и политически ошибочным. Президиум ЦК отклоняет это предложение…' [1 2]

Но одной внешней торговлей решение не ограничилось. ЦК КП Украины предписывалось в ближайшее время созвать Пленум и рассмотреть допущенные руководством республики политические ошибки. Отдельным пунктом шла рекомендация освободить Шелеста от обязанностей первого секретаря и избрать на его место Владимира Васильевича Щербицкого.

Подгорного в постановлении не упомянули.

Пока.

[1] Рабочий кабинет И. В. Сталина находился на втором этаже Сенатского дворца Кремля. Отдельный зал заседаний Политбюро и знаменитая «Ореховая комната» на третьем этаже относятся уже к более поздней, брежневской перестройке кремлевских помещений.

[2] На заседаниях Президиума участники действительно обменивались короткими рукописными записками «К заседанию Президиума».

[3] 6 сентября 1965 года министр обороны СССР Р. Я. Малиновский, председатель Госкино А. В. Романов и начальник ГлавПУРа А. А. Епишев действительно направили в ЦК КПСС письмо с предложением поставить масштабный фильм «Освобождение Европы», из которого позднее выросла киноэпопея Ю. Н. Озерова «Освобождение».

[4] «Самый длинный день» (The Longest Day, 1962) — масштабный американский фильм о высадке союзников в Нормандии. В письме Малиновского, Романова и Епишева он был прямо назван среди англо-американских картин, которые, по формулировке документа, «извращают ход Второй мировой войны».

[5] Hagelin CX-52 — реальная механическая шифровальная машина семейства pin-and-lug, выпускавшаяся с начала 1950-х годов. Имела шесть шифровальных колес, 32 планки барабана и усложненную систему нерегулярного движения колес.

[6] Письмо П. Е. Шелеста от 2 августа 1965 года и последовавший разбор на Президиуме ЦК КПСС реальны. А. И. Микоян подробно описал обсуждение, включая рассылку письма Подгорным в ВСНХ СССР, Госплан и Минвнешторг, выступления Демичева и Шелепина и большинство приведенных далее фактов и реплик. В реальной истории это заседание состоялось в августе 1965 года; в романе обсуждение сознательно перенесено на сентябрь.

[7] В воспоминаниях Микояна назван просто «сын Ивана Франко». По контексту речь, вероятнее всего, идет о Тарасе Ивановиче Франко (1889–1971), сыне писателя Ивана Франко, литературоведе, писателе и педагоге, в 1950–1963 годах сотруднике Института литературы АН УССР.

[8] Жена первого секретаря ЦК КП Грузии В. П. Мжаванадзе была родной сестрой жены П. Е. Шелеста. Поэтому после уже начавшейся в романе атаки Шелепина на грузинское руководство реплика о «личных счетах» имеет и вполне конкретный семейно-политический подтекст.

[9] Этот эпизод основан на воспоминаниях А. И. Микояна. По его словам, Шелепин «сильно критиковал Председателя Совмина Украины за нарушение союзных порядков» и приводил подготовленные заранее данные о срывах поставок угля, металла и другой продукции из Украины в остальные республики.

[10] В. В. Щербицкий был давним днепропетровским соратником Брежнева. В реальной истории 15 октября 1965 года он вновь стал председателем Совета Министров УССР, а в декабре был избран кандидатом в члены Президиума ЦК КПСС.

[11] На практике «рекомендация» Москвы практически означала назначение. Даже в декабре 1986 года пленум ЦК Компартии Казахстана формально избрал рекомендованного центром Г. В. Колбина; политический сбой проявился уже после этого — в массовых протестах Желтоксана.

[12] Начало постановления приведено по реальному решению Президиума ЦК КПСС от 21 октября 1965 года. В действительности далее Президиум принял к сведению признание Шелестом своей ошибки и постановил «ограничиться обсуждением этого вопроса на Президиуме ЦК». Кадровых последствий не последовало.

К выходным выяснилось, что моя кинотека исчерпана окончательно.

Три десятка фильмов казались огромным запасом, пока все не пересмотрели по два раза, а некоторые и по три. Больше всех пострадал «Шрек» — его Катя готова была крутить едва ли не ежедневно, а Вера Борисовна дважды требовала показать заново сцену с драконом, потому что в прошлый раз «не успела как следует рассмотреть». Но даже самые хорошие фильмы имеют неприятное свойство заканчиваться.

Музыка спасала хуже. Ее можно слушать фоном, но сидеть перед ноутбуком и два часа подряд разглядывать заставку проигрывателя — развлечение на большого любителя. Тем более не было у меня всякой попсы семидесятых-восьмидесятых: «Модернов», «Абб» и прочей дешевой дряни. Не подготовился к провалу в коммунистическое средневековье. В основном старый рок: «Scorpions», «Rammstein», «Linkin Park», «Queen», «Apocalyptica». Из российского — «Ария», «ЧайФ»…

Лучше не рассказывать, какой эффект эти группы произвели на местный партийный бомонд. Разве что матом не ругались! Причем явно не из политической конъюнктуры — им на самом деле было противно слышать «сумасшедшую какофонию». Попытался объяснить, что тяжелый рок войдет в моду буквально вот-вот, а лет через пять тяжелыми гитарами уже трудно будет кого-то особенно удивить, и на записях, наверное, можно будет сделать неплохие деньги.

Последний аргумент все же был услышан: мне выделили здоровенный катушечный магнитофон «Magnecord 1022» производства США и гору пленки. Теперь я неторопливо перегонял на него все с Dell'а, для пущей конспирации помечая каждую запись датой «минус пятьдесят».

В общем, сколько ни сетуй: «И предков скучны нам роскошные забавы, их добросовестный, ребяческий разврат», а добровольно-принудительно пришлось приобщаться к местной культуре. Иначе говоря, после обеда мы с Катей уселись перед обычным советским телевизором.

На экране шло что-то молодежно-развлекательное.

Поначалу я даже не понял, что именно смотрю. Две команды студентов отвечали на вопросы, разыгрывали сценки, пели, таскали по студии какой-то хлам и временами всей толпой куда-то бегали. Правила, если они существовали, менялись быстрее, чем я успевал их понять. Зал при этом заходился от восторга, словно перед ним выступали как минимум Джим Керри с Аткинсоном.

Больше всего происходящее напоминало институтский капустник, которому по недоразумению дали всесоюзный эфир.

Потом камера задержалась на худом молодом парне с микрофоном.

Я присмотрелся.

— Погоди… Это Масляков⁈

— Ну да, — удивилась Катя.

Только тут до меня дошло: это же КВН!

Название я, разумеется, знал. Более того, несколько раз видел передачу уже в своем времени — огромный концертный зал, профессиональные команды, дорогие авторы и матерые комедианты, которые годами зарабатывали на изображении веселой институтской молодежи. Абсолютно не мой жанр, но сделано добротно.

Я еще некоторое время пытался понять, что именно так веселит зал. Зато Катя, подобрав под себя ноги, уже увлеченно следила за происходящим, почти постоянно улыбалась и время от времени искренне смеялась.

— Тебе правда нравится? — не выдержал я.

— А что?

— Пытаюсь понять, почему это показывают по Центральному телевидению, а не в актовом зале института.

Она покосилась на меня с подозрением, но спорить не стала. На экране как раз один из участников запнулся посередине заранее подготовленной фразы, оглянулся на товарищей и выкрутился какой-то совершенно посторонней шуткой. Зал взорвался.

Заулыбалась и Катя.

— Ну вот! — я ткнул пальцем в экран. — Он же текст забыл!

— Ну и пусть, ведь смешно вышло.

Пришлось присмотреться внимательнее.

Нет, отдельные номера и реплики были вполне удачными. Даже очень. Молодежь попадалась взрывная, язык подвешен, иногда проскакивали такие ответы, что я сам не мог сдержать улыбки. Но как телевизионный продукт КВН выглядел полным кошмаром.

— Нет, серьезно, — продолжил я через несколько минут. — У вас что, другого смотреть нечего?

Катя мгновенно ощетинилась:

— Почему сразу «у вас»?

— Не цепляйся. Я про телевидение.

— Мне нравится. У нас в школе все смотрят.

— Серьезно?

— Конечно. Весело, и ребята обычные. Не артисты.

Вот уж достоинство. В голове тут же закрутился вихрь идей — ведь я не сходя с места мог расписать как минимум десяток успешных телевизионных проектов будущего. Да хотя бы «Поле чудес». Колесо, слово по буквам, три участника, призы — весь формат на полстраницы. Меняй людей и задания хоть каждую неделю, а передача остается той же десятилетиями. Интересно, в Штатах уже придумали что-нибудь подобное или у них примерно такое же УГ?

Вскоре в холл заглянула Вера Борисовна. Услышала смех Кати или просто шла мимо — неважно. Остановилась у дверей, посмотрела на экран, потом на нас.

— КВН смотрите?

— Пытаюсь понять феномен, — пожаловался я. — Катя утверждает, что это хорошая передача.

— А разве плохая?

Через пару минут Вера Борисовна уже сидела рядом и явно болела за одну из команд. Вот и еще одна… Неужели даже она не видела, как телевидение делают за границей?

Не найдя ответа, решил не мудрить и спросил прямо:

— Вера Борисовна, а вам доводилось смотреть зарубежные телевикторины? Американские, например?

— Конечно. Мы с Сашей на Шаболовке бываем[1]. Коля Месяцев иностранные передачи своим показывает, иногда и мы остаемся.

До меня не сразу дошло, что именно она сказала.

— И не просто смотрят, — продолжила она, заметив мое удивление. — Редакторы, режиссеры потом разбирают, что у них хорошо, что плохо.

Я невольно покосился на экран. Кажется, она заметила и с улыбкой добавила:

— Американские викторины тоже смотрели. Некоторые сделаны великолепно. Только Коля говорит, что они слишком гладкие: ведущий, вопрос, ответ, следующий вопрос. Все заранее разложено по полочкам. А в телевизоре должно хоть что-нибудь происходить по-настоящему.

На экране как раз несколько студентов с совершенно серьезными лицами пытались соорудить из стульев и длинной доски нечто непонятное. Зал хохотал.

— По-настоящему… — выдавил я. — Вот ведь…

Вот тут-то и обнаружилось, где партийные идеологи недокрутили идею.

— Импровизация — штука серьезная. Пускать ее на самотек могут только любители.

Пока, на уровне колхоза, такое сходит с рук: зрителю хватает самого чуда живого человека на экране. Но прогресс неумолим.

— Петя, в Штатах еще в пятьдесят шестом запустили викторину Twenty-One[2]. Двое сидели в отдельных кабинах и по очереди отвечали на вопросы: чем вопрос сложнее, тем больше очков. Кто набирал двадцать одно — выигрывал.

Тут Вера Борисовна довольно прищурилась и улыбнулась.

— Так вот, когда один чемпион надоел продюсерам, ему просто велели проиграть другому. И не только ответы подсовывали — объясняли, как одеться, где выдержать паузу, когда поволноваться перед камерой. Даже стрижку подбирали под нужный образ.

— Ого… Ничего себе. Уже в пятьдесят шестом! — Я несколько секунд переваривал услышанное. — Правда, пока грубо. Ответы заранее, победитель назначен… до нормальной технологии еще далеко.

— Грубо⁈ — Вера Борисовна явно не ожидала такой реакции. — Петя, там же грандиозный скандал был! До Конгресса дошло, участников под присягой допрашивали. Потом специальный закон приняли, чтобы результаты конкурсов больше не подтасовывали.

Начала она почти торжествующе, но к концу фразы вдруг запнулась.

— Петя… — осторожно произнесла она. — Ты ведь совсем о другом думаешь?

— Конечно. Победителя назначать — и правда дешевое жульничество. А вот человека перед камерой готовить заранее никто запретить не сможет. Иначе такие передачи навсегда в самодеятельности и останутся.

И тут империя, то есть Вера Борисовна, нанесла ответный удар:

— А ты сам какие передачи смотришь?

Что называется, не в бровь, а в глаз.

— Да никакие, — пришлось признаться. — Я вообще телевизор не смотрю. Новости врут, причем даже не особенно стесняются. Шоу минут десять еще забавно смотреть, потом скучно. Иногда, конечно, случаются удачные вещи, но специально ждать их у экрана? Зачем? Фильмы смотрю с компьютера, когда захочу.

Вера Борисовна явно ожидала чего угодно, только не такого ответа. Но сориентировалась мгновенно:

— А новости откуда узнаешь?

— Да отовсюду. Сайты, форумы, Twitter, Живой журнал… В аське кто-нибудь ссылку кинет, дальше сам смотрю, кто и что написал.

По ее лицу стало понятно: знакомых слов она не услышала.

— Это все в твоем Интернете?

— Ну да.

И тут я осекся.

Получалась забавная штука. Последние полчаса я с умным видом доказывал, что телевизионная самодеятельность обречена. Рано или поздно придут профессионалы, отрепетируют реакции, подготовят варианты, вычистят паузы, научатся изображать настоящий экспромт намного лучше самого настоящего экспромта.

Они и пришли.

А я в результате перестал смотреть телевизор и читал черт знает кого. Не журналистов, не телевизионщиков, даже не любителей — просто случайных людей из Интернета.

И только теперь меня прошило: КВН взлетел не вопреки своей кустарности, а благодаря ей. Я ведь успел посмотреть местное телевидение. Новости — та же газета «Правда», только диктор шевелит губами. Репортажи — передовики улыбаются, заводы перевыполняют, урожаи растут, правильные люди говорят правильные слова. Развлекательные передачи тоже выглядели так, будто их сначала утвердили на партсобрании. Впрочем, почему «будто»?

А тут вдруг обычные студенты. Забывают текст, несут чушь, неудачно шутят, сами смеются и иногда вообще не понимают, что делать дальше. На фоне толстого слоя лака любой живой сбой выглядел событием, достойным внимания.

Кажется, пора срочно сворачивать тему.

— Так что не знаю, как делать хорошее телевидение. Но теперь точно знаю одну вещь: если на экране все слишком правильно, человек рано или поздно начинает искать тех, кто еще может ошибаться.

— Я же говорила, — не отрываясь от экрана, удовлетворенно заметила Катя. — Просто обычные ребята.

Для нее на этом вопрос, похоже, был исчерпан.

А вот Вера Борисовна задумалась.

Разобравшись с великой тайной КВН, я поступил единственно разумным способом — принялся вспоминать телевизионные форматы будущего, способные пережить встречу с лучшими в мире советскими идеологами.

Первым в голову полезло «Поле чудес». Колесо, слово по буквам, три участника, призы. За ним — «Миллионер», «Своя игра» и совершенно бестолковая, но почему-то нежно любимая родителями «Что? Где? Когда?». На этом фантазия неожиданно иссякла.

Пришлось признать, что для человека, собравшегося осчастливить Центральное телевидение опытом XXI века, подготовился я слабовато.

И тут я вовремя вспомнил парктроник.

Нет уж. Хватит с меня великих изобретений, которые американцы выпускают серийно третий год. Улучил минутку и попросил Александра Николаевича раздобыть американские и английские тележурналы за последние несколько лет — массовые, с программами и описаниями передач, и к ним — пару профессиональных изданий.

Через несколько дней привезли увесистые подшивки: американские «TV Guide», «Broadcasting» и «Television», английские «Radio Times» и «TV Times» — номера подряд за последние полгода, а кое-где и за год.

«TV Times» Катя тут же прибрала к рукам. Английский она пока ковыряла со словарем, зато фотографии, реклама и наряды телеведущих перевода не требовали. А листать все это было на порядок интереснее просмотра программы ЦТ.

Я же первым раскрыл «TV Guide».

Минут через двадцать добавил «Broadcasting».

Через час начал тихо материться.

Американцы, оказывается, не сидели без дела. Особенно обидно получилось со «Своей игрой». Я-то считал ее продуктом сравнительно свежей телевизионной мысли, а ее прямой предок «Jeopardy!», оказывается, уже пару лет в эфире. Ну а цепочка вопросов с растущим выигрышем — практически как в «Миллионере» — встретилась сразу в двух или трех вариантах[3].

А дальше я просто потерял счет.

Люди угадывали слова, цены, профессии и личности, отвечали на вопросы, рисковали выигрышем, соревновались поодиночке, парами и командами. За дверями прятались призы, в конвертах — задания, какие-то колеса крутились, лампочки мигали, деньги росли и исчезали.

Куда я, черт побери, вообще полез?

Передо мной лежала целая индустрия, которая уже лет пятнадцать занималась профессиональным придумыванием именно того, что я собирался за вечер накидать по памяти.

Осталось «Поле чудес». С ходу аналог не нашелся. Но после журналов поверить в то, что ее не придумали? Да не может быть! Такая редкостная тупость наверняка кому-нибудь пришла в голову лет десять назад. Просто не пошла широко, вот я ничего про нее и не нашел[4].

Я попытался вспомнить, что там было самое интересное.

Барабан. Якубович. Буквы. «Приз!» Какой-то мужик тащит банку соленых огурцов. Бабушка вручает ведущему шерстяные носки. Тетка в чукотском балахоне поет. Половина деревни передает приветы второй половине. Между делом угадывают слово, которое нормальный зритель разобрал еще три буквы назад.

Ну конечно!

Да там вообще не игра была главным. Как там сказала Катя? «Весело, и ребята обычные. Не артисты». Вот и отгадка… А в Штатах это колесо небось еще годах в тридцатых списали в утиль. Вспомнил, что тогда телевидения толком еще не было, и добавил про себя: еще на какой-нибудь ярмарке в Коннектикуте.

Оставалось «Что? Где? Когда?».

С ней получилось еще страннее. Ничего совсем уж похожего в журналах мне не попалось. Викторин — море, командных игр тоже хватало, но чтобы несколько человек минуту сообща ломали голову над вопросом какого-нибудь телезрителя, а потом один отвечал за всех, — вроде бы нет.

После предыдущих открытий верилось с трудом. Наверняка уже было. Где-нибудь в Пибоди, штат Канзас, по четвергам на местном радио — между прогнозом погоды и рекламой тракторов.

Надо было бы на этом успокоиться, да выходило как-то неудобно: люди старались, искали, везли журналы, а я, выходит, вообще ничего не сделал. Так что следующие три дня мы с Катей честно шерстили принесенные подшивки. Я читал описания и разбирался в правилах, она выискивала по фотографиям все, что хоть немного походило на игру: столы, табло, кабинки, колеса, толпу участников. Английский у нее шел пока медленно, зато к третьему дню «answer the question», «choose a category» и «win the grand prize» уже переводить не требовалось.

В конце концов мне это все надоело — я взял несколько листов и расписал по памяти «Что? Где? Когда?». Без сценариев — только правила, волчок, скрипичные ключи и тупые приколы типа выноса «черного ящика». Если понравится — пусть хоть калоши разыгрывают. Советскому человеку приз всегда найдется.

Однако сказать, что время прошло совсем бездарно, нельзя. Неожиданно для меня самого, а вскоре и для местного начальства, выяснилась простая вещь: не обязательно каждый раз лезть в дебри микроэлектроники, затевать великие политические перестройки и вообще пытаться одним прыжком перескочить через тридцать-сорок лет технического прогресса.

В будущем хватало очень полезных вещей, для которых здесь, в шестьдесят пятом, уже есть все необходимое. Требовалось самое малое — вовремя их заметить.

Вот взять хотя бы музыку. «Magnecord» без особой пользы успел пережевать километры пленки, когда я наконец удосужился внимательно посмотреть, что еще, кроме рока, завалялось на Dell'е. Покопался в дереве каталогов — и наткнулся на Ванессу Мэй. Похоже, все началось с ее перформанса со Scorpions и их мегахита «Still Loving You». Почему-то я тогда решил, что она с ними играла постоянно. Зацепило, скачал кучей — несколько альбомов так и осели рядом.

Позвал Антонину Валерьевну на роль контрольного слушателя — она на шелепинской даче оказалась главным музыкальным авторитетом: когда-то училась в консерватории, потом закончила певческую школу и вообще могла рассуждать о музыке на куда более продвинутом уровне, чем «нравится — не нравится».

Первой поставил «Токкату и фугу». Баха она узнала сразу — странно было бы иначе. Даже я, при клиническом отсутствии слуха, угадал бы эту мелодию с пяти нот. Как в той американской «Name That Tune», на которую наткнулись в журналах.

Антонина Валерьевна послушала с минуту и вдруг усмехнулась.

— Забавно. «The Toys»[5] сейчас примерно тем же занимаются.

— Кто? — я уставился на нее широко раскрытыми глазами.

— Американская группа. Старый менуэт переделали в современную песенку. Ее сейчас вовсю крутят, похоже, хитом будет. Только там все прилично, а здесь…

Она прислушалась еще немного.

— Здесь хулиганят уже всерьез.

Антонина Валерьевна дослушала до конца, ткнула пальцем в ноутбук:

— Еще есть?

Еще было. Я поставил «Storm», потом «Contradanza», еще и еще. Через час она вынесла вердикт:

— Это надо показывать на «Мелодии».

— Неужели есть шансы? — Я даже слегка удивился. Все-таки «Storm» — слегка не советский формат.

— Сложно сказать заранее. Но слушать точно будут. Особенно молодежь. Похоже, как раз начинается мода брать классику и делать из нее современную музыку. Только не настолько нагло.

Оставалось только развести руками — если начальство даст добро, почему нет? Тут не микросхема — всего-то скрипка, Бах, Вивальди. Откуда взялась запись, пусть Семичастный объясняет — это уже по его части. Мое дело — перегнать на «Magnecord», чтобы пленка приобрела положенное шипение и прочие достоинства аналоговой эпохи. Работы — часа на два, включая перерыв на кофе.

И тут меня посетила мысль нобелевского уровня… Фильмы. В них же, зараза, музыка есть.

Три десятка авишек, которые еще утром казались окончательно выдоенной коровой, внезапно предстали совсем в другом свете. В титрах частенько по несколько минут идет чистая мелодия, без разговоров, выстрелов и прочего экшена. Где-то песня, где-то оркестр, где-то просто удачная тема. Из всего этого добра наверняка можно выпилить еще пару десятков приличных вещей.

Даже если поверх кто-то все-таки болтает — в чем беда? Выдать за «шпионскую добычу», снять музыку на слух, расписать и записать заново. Песне написать русский текст. Оркестровую вещь отдать киношникам. Что-нибудь совсем необычное — снова попытаться протащить через «Мелодию».

Я уже потянулся к папке с фильмами, мысленно поздравляя себя с очередным великим открытием, — и тут вспомнил про игры.

Вот ведь идиот!

«Контрстрайк» и «Цивилизация» уже произвели должное впечатление. Генерал-полковник Семичастный три ночи подряд гонял «юниты» по карте, пока Антонина Валерьевна силком не оттащила его от монитора. Товарищ Шелепин после небольшой «пробы» от соблазна удержался. Наверное, у него в ЦК и без компьютера было в кого «пострелять».

Но ведь в играх полно музыки! И ее даже выпиливать не требуется — лежит готовыми файлами, иногда десятками треков сразу.

Вот тебе и «кинотека исчерпана окончательно».

Выходит, все это время я сидел на огромном музыкальном складе и слушал Scorpions.

[1] Закрытые просмотры зарубежных телепрограмм для работников Центрального телевидения действительно практиковались; иностранные передачи профессионально разбирали, а зарубежные форматы заимствовали и перерабатывали.

[2] «Twenty-One» — американская телевикторина NBC, выходившая с 1956 года. Продюсеры заранее сообщали участникам вопросы и ответы, режиссировали паузы, жесты и даже внешний образ. Чемпиона Герберта Стемпеля заставили намеренно проиграть Чарльзу Ван Дорену. После разоблачений дело дошло до слушаний в Конгрессе, а в 1960 году законодательство США специально запретило тайное предопределение результатов радио- и телевизионных конкурсов.

[3] В 1950-е годы в США произошел настоящий бум телевизионных викторин. Одним из самых знаменитых шоу стало «The $64,000 Question» (1955), выросшее из радиовикторины «Take It or Leave It»: участник отвечал на серию вопросов с постоянно увеличивающимся денежным выигрышем. Успех передачи породил множество подражаний и вариантов подобных игр.

[4] Петр ошибается. Американская телевизионная игра «Wheel of Fortune», сочетавшая игру в слова по принципу «Виселицы» с большим призовым колесом, появилась только в 1975 году.

[5] «A Lover's Concerto» группы «The Toys» вышла в США летом 1965 года и 11 сентября дебютировала в Billboard Hot 100. Осенью она поднялась до второго места Billboard и первого места Cash Box; продажи превысили два миллиона экземпляров. Мелодия основана на Менуэте соль мажор BWV Anh. 114 из «Нотной тетради Анны Магдалены Бах». В то время произведение обычно приписывали Иоганну Себастьяну Баху; ныне его автором считается Кристиан Петцольд.

Эх, махнуть бы сейчас в Крым, в Чаир.

Не в песенный Чаир, где в бывшем имении великой княгини Анастасии Николаевны «распускаются розы», а в нынешний — на цековскую госдачу номер семь. С утра выйти на террасу, вдохнуть еще не прогретый солнцем воздух, пахнущий морем и хвоей. Не торопясь позавтракать, спуститься к воде. А потом стартануть от пирса на белом двадцатиметровом катере вдоль побережья — так, чтобы брызги били в лицо, а выгоревший на солнце палубный настил вздрагивал под ногами на каждой разбиваемой днищем мелкой волне.

В одну руку — бутылочку «Сочинского оригинального» с непривычной квадратной красно-синей этикеткой. Пусть Вера устроится рядом и с многозначительным видом покачивает фужером с переливающимся на солнце янтарно-красным мускатом. Намекает, что пить пиво в этом краю — моветон, а уж прямо из горлышка — вообще преступление.

Вернуться к обеду, искупаться прямо с пирса, потом растянуться где-нибудь в тени и до вечера решать единственную государственную проблему: что заказать к ужину. Никаких записок. Никаких заседаний. Никакого Суслова.

Несбыточные мечты.

За окном вместо моря лежала душная сентябрьская Москва, а на столе вместо покрытой холодным потом бутылки пива дожидалась очередная пачка цэкашных бумаг. Сквозь щели между шторами лезло непривычно жаркое для начала сентября солнце: столбик термометра давно перевалил за двадцать пять градусов. Хорошо, что весной в окна врезали здоровенные ящики кондиционеров «Daikin». Хоть шумят — зато прохладно. Не то что раньше — к вечеру в пиджаке, как после сауны. Интересно, кто когда-то придумал, что кондиционер — идеологически вредное буржуазное излишество?

Впрочем, в последнее время в ЦК «баня» независимо от погоды. Завтра ожидалось очередное заседание, и к нему Суслов подготовил паскудненькую записку. Предлагал взять интеллигенцию на испуг, а проще говоря: посадить двух литераторов по семидесятой статье за антисоветскую агитацию и пропаганду.

Нашелся борец с инакомыслием. Впрочем, сам хорош. Мало нам с Сусловым, Серовым[1] и прочими было Манежа, где помогли Никите Сергеевичу устроить разгром выставки, особенно работ молодых художников из «Новой реальности». Так и тут: уже кандидатов на посадку наметил — критика Андрея Синявского[2] из «Нового мира» и поэта-переводчика Юлия Даниэля[3].

Конечно, за такую дурость, как публикация антисоветской стряпни за границей, лет пять по семидесятой дать однозначно не помешает. Как минимум мозгов прибавится. При Сталине получили бы за свои художества десятку без права переписки, и на этом все закончилось бы. Тому же Борису Корнилову[4] контрреволюционные стихи в обвинение вписали — а потом и к стенке. Никто потом митингов в его защиту не устраивал.

Но времена изменились. Сейчас за пару писулек людей убивать не принято — никто не поймет. Даже Косыгин.

И наплевать бы на них… да только Петр в «записках» упоминал эту парочку хоть и мимоходом, зато именно в связи с началом советского диссидентского движения. И добавлял, что совершенно не понимает, зачем вообще с такими бороться: в будущем про них и им подобных вспоминают разве что специалисты. Да и сам он, кроме случайно попавшихся на глаза фамилий, ничего толком не знает. За что боролись, чего добились и чем все закончилось — неизвестно.

Выходило странно. Были мало кому известные писаки — а государство само вытащило их на свет и сделало знаменитыми. Зачем?

Но и игнорировать нельзя — просто так абзац в учебнике истории не выделят. Тут Андреич по-своему прав. Сейчас их двое, а сколько появится завтра? Ведь потащат рукописи за границу пачками, сволочи. Безнаказанность до хорошего не доведет.

Другое дело Буковский[5]. Молодой псих, которого Комитет уже успел таскать по больницам, а за пределами узкого круга московской фронды пока мало кто знал, оказывается, в конце «нулевых» пытался баллотироваться на пост президента России! А дальше вообще чудеса: в семидесятых его меняли на целого Генерального секретаря Компартии Чили. Даже частушка появилась, по которой его и запомнил Петр — «поменяли хулигана на Луиса Корвалана».

Ведь уму такое непостижимо!

Шелепин снял трубку вертушки и набрал номер Председателя КГБ.

— Семичастный слушает.

— Привет, Володя! Не жарко тебе сегодня?

— О, здорово! Нет, мне японские холодильники в окна воткнули раньше, чем вам в ЦК. Мы же их проверяли, чтобы капиталисты чего шпионского не подсунули.

— Опять на ходу подметки режете.

— Шурик, это же не наш метод[6]!

— Ладно, — Шелепин невольно улыбнулся и сразу перешел на серьезный тон. — Скажи лучше, по Синявскому и Даниэлю у тебя все готово?

— К аресту — хоть сегодня. Установили надежно: Абрам Терц — Синявский, Николай Аржак — Даниэль.

— Чем доказали?

— Третьего дня из Франции получили фотокопию машинописного «Искупления» с правкой рукой Даниэля. Провели экспертизы. Академик Виноградов авторство подтверждает. Да там и без него хватает: друзья, соседи, коллеги, случайные знакомые. Синявский на какой-то пьянке сам бегал с криком: «Я — Абрам Терц!». В каждом деле по пачке показаний.

— Значит, кто накропал — сомнений нет.

— Ни малейших.

— А теперь покажи мне, где у тебя цель подрыва или ослабления Советской власти.

В трубке на несколько секунд стало тихо.

— Саша, ты же прекрасно понимаешь…

— Нет, Володя. Семидесятую статью я тоже читал. Там не написано: «за произведения, которые не понравились Михаилу Андреевичу». Там цель нужна[7].

— Псевдонимы. Тайная передача за границу. Печатались в антисоветских издательствах. В текстах Советскую власть, мягко говоря, не хвалят.

— Это все есть. А цель?

— Так можно любое дело развалить, если к каждому слову цепляться, — недовольно проворчал Семичастный. — Эксперты дадут заключение, прокуратура сформулирует обвинение, суд разберется.

— Суд-то разберется. Я про другое спрашиваю. Сам их читал?

— Нет. Это ты у нас ИФЛИ заканчивал. Гигант мысли, отец русской демократии.

— Я прочитал. По мне, там половина — литературный авангардизм, вторая половина — интеллигентский вывих мозга при весьма среднем литературном таланте. Антисоветчины там хватает. Опасности для государства — не обнаружил.

— Ну ты даешь! Мы что, зря полгода работали? — В голосе Семичастного послышалась ненаигранная обида.

— Да не волнуйся, не зря, — успокоил его Шелепин. — Теперь хотя бы точно знаем, кто, что и куда таскал. Вот это меня как раз интересует. Кто принимал рукописи за границей?

— Разные люди. Основной канал через Францию. Там эмигрантские издательства, редакции. Посредников сейчас устанавливаем.

— Деньги получали?

— Следов не нашли. Издательства им что-то наверняка должны, но чтобы валюта сюда приходила — никаких следов. Но погоди, тебе-то зачем? Для семидесятой деньги вообще без надобности.

Александр Николаевич неожиданно замер.

Да ведь тут ничего нового! Сколько лет комсомол точно так же искал за границей нужных людей, помогал газетам, молодежным союзам, организовывал поездки, конференции, фестивали. Разумеется, совсем с другими целями — но механизм-то…

Механизм тот же.

И тут совершенно некстати вспомнились Петровы записи про НКО, фонды и гранты, которые раз за разом всплывали перед очередными беспорядками будущего. Александр Николаевич тогда отметил их как один из привычных инструментов внешнего влияния — только рассчитанный уже на другую эпоху.

А что, если эпоха уже пришла?

— Володя, а кто у тебя вообще занимается такими деньгами?

— Валютой? Десятый отдел Второго главка. А что?

— А рукописями и зарубежными связями этих двоих?

— Первая служба Второго главка. По идеологической линии. Там несколько подразделений задействовано[8].

Шелепин машинально потянул к себе лежавший на краю стола карандаш и несколько раз перекатил его между пальцами.

Идиоты! Рукописи — в одну папку, иностранцев — в другую, деньги — в третью. Каждый занят делом, все при работе. А что получается в целом — никто не видит. И ведь обвинить некого… Гхм. Как там Петр шутит: главное в любом расследовании — не выйти на самого себя.

Кстати! Американцы ведь неплохо умеют бороться с советским влиянием. Еще с послевоенных времен постоянно всплывали какие-то трения.

Он нахмурился, пытаясь вытащить из памяти давно ненужную деталь.

— Володя, у американцев ведь есть какой-то закон насчет работы на иностранные организации. Наших еще заставляли по нему регистрироваться. Как называется?

— FARA[9]? Foreign Agents Registration Act.

— Точно. Закон о регистрации иностранных агентов.

— Вспомни, пожалуйста… Вернее, не вспоминай. Пришли мне сегодня же перевод действующей редакции и нормальную справку. Кого они считают иностранными агентами, что требуют при регистрации, какие сведения потом надо сообщать и чем карают за нарушение. Отдельно — все случаи, когда закон применяли против наших организаций и граждан.

— Сделаем. Только я все равно не понимаю, к чему ты клонишь.

— Я тоже пока не понимаю, — честно признался Шелепин. — Поэтому и хочу сначала почитать.

— Нашел проблему, — хмыкнул Семичастный. — Посадить всегда проще.

— Эх, Володя, — Шелепин тяжело вздохнул. — У тебя в данном случае самая простая позиция. Но финансовую сторону все-таки подними. Не ради семидесятой. Мне теперь самому интересно, как там все устроено: издательства, посредники, гонорары.

Справку принесли ближе к вечеру.

Ничего особенно интересного в ней не было — перевод американского закона, несколько страниц пояснений и толстенькая подборка по случаям его применения. Александр Николаевич собирался только пролистать бумаги перед уходом, но через полчаса велел референту отменить последнюю встречу и принести чай.

Американцы подошли к делу творчески.

Под действие закона попадала работа не только на иностранное правительство. Иностранной стороной могла быть политическая партия, организация, фирма, даже частное лицо. Дальше начиналась бюрократия: регистрация, сведения о том, на кого и на каких условиях работаешь, о полученных средствах и самой деятельности.

Шелепин перечитал абзац еще раз и подчеркнул карандашом несколько строк.

Не надо доказывать, что журналист или общественный деятель шпион. Не надо разбираться, искренне он ругает Соединенные Штаты или получает инструкции из Москвы. Работаешь в интересах иностранной организации — будь добр сообщить государству, кто она такая, чего от тебя хочет и откуда приходят деньги. А соврал или скрыл — отвечай уже не за взгляды, а за нарушение установленного порядка.

Какой интересный принцип…

Александр Николаевич снова подвинул к себе записку Суслова, потом выдернул из стопки чистый лист и провел сверху вниз две линии, разделив его на три части.

В первой написал: «Не трогать». Ниже после короткого раздумья добавил: Сегодня — двое. Завтра — двадцать. Допустить нельзя.

Во второй: «Ст. 70». Арест. Показательный процесс. Лет на пять. Шум. Иностранная пресса. Сами сделаем их известными?

Он задумчиво постучал карандашом по третьей, пока пустой части листа.

И наконец вывел: «FARA?» И несколько коротких строк: Регистрация. Связи. Деньги. Отчетность. Ответственность за нарушение порядка — не за текст.

Перечитал написанное и поставил после последней строки большой вопросительный знак. А в самом низу листа написал крупнее: «Цель: чтобы следующих не появилось».

Самому крутить эту схему дальше смысла не имело. Практическая идеологическая работа — как раз епархия Демичева[10], пусть теперь посмотрит свежим взглядом.

Шелепин вложил исписанный лист в папку поверх американской справки, посмотрел на часы и привычно потянулся к вертушке.

— Петр? Не поздно?

— Ох, ну хоть ты опять на больное не дави…

— Значит, не поздно. Есть одна занятная бумага по завтрашнему вопросу. Американская практика.

— Неужели и ты в эту кашу с писаками полез?

— Нет уж, не затянете, — отшутился Шелепин. — Сейчас тебе папку занесут. Посмотри, пожалуйста. Там их закон о регистрации иностранных агентов, FARA, и я рядом кое-что набросал.

— Хочешь предложить вместо семидесятой?

— Не знаю, сам пока до конца не разобрался, да и вопрос скорее твой. Но, кажется, из этого может получиться неплохое решение на перспективу.

— Спасибо, обязательно посмотрю.

— До завтра.

На следующий день обсуждение записки Суслова поначалу шло именно так, как и ожидал Шелепин.

Михаил Андреевич обстоятельно изложил суть дела, перечислил доказательства авторства и передачи произведений за границу, отдельно остановился на их антисоветском содержании. Закончил коротко: предложил санкционировать арест Синявского и Даниэля с последующим привлечением обоих к ответственности по семидесятой статье.

Брежнев листал лежащий перед ним проект постановления, Мазуров что-то черкал в блокноте. Микоян сидел, прикрыв глаза, будто вопрос его вообще не интересовал. Косыгин перебирал бумаги.

Вопрос полагали решенным. Да и зачем обсуждать то, что работает? За последние десять лет сколько раз уже приходилось одергивать отбившуюся от рук интеллигенцию. Пастернака дружно осудили, Манеж пережили, особо ретивых литераторов и художников таскали по собраниям, снимали с работы, исключали из партии и творческих союзов. Интеллигенты ворчали, конечно. Писали письма, жаловались друг другу на кухнях, отдельные горячие головы за рюмкой апеллировали к воображаемой мировой общественности. Потом успокаивались.

Сейчас тем более — речь шла всего лишь о двух малоизвестных писаках. Посадят — остальные наконец поймут, где заканчивается оттепель и начинается государственная дисциплина.

Михаил Андреевич уже потянулся к следующей бумаге, когда Демичев негромко сказал:

— У меня есть возражение.

Суслов медленно повернул голову.

— По существу?

— Именно по существу. Оставить писанину Синявского и Даниэля без последствий нельзя, тут я полностью согласен. Но прежде чем решать, как именно их наказывать, хорошо бы понять, какого результата мы хотим добиться.

— Пресечь антисоветскую деятельность, — сухо ответил Суслов. — Что здесь непонятного?

— Эту — пресечем. А следующую?

Демичев быстро перелистнул несколько страниц в папке и остановился на помеченном карандашом месте.

— Сегодня у нас два писателя. Если просто сделать вид, что ничего не произошло, завтра рукописи за границу понесут чемоданами. Это очевидно. Но я не уверен, что показательный уголовный процесс решит задачу лучше.

— А что ты предлагаешь? — с некоторым удивлением спросил Брежнев. Ему, по большому счету, предложение Суслова тоже не нравилось. Но ничего лучше никто до сих пор не предложил.

— Посмотреть, как подобную проблему решают наши противники.

В наступившей паузе отчетливо заскрипело по бумаге перо Черненко[11].

— В Соединенных Штатах с тридцать восьмого года действует закон о регистрации иностранных агентов — FARA. Смысл простой: работаешь в интересах иностранцев — обязан сообщить государству, с кем, на каких условиях, какие деньги получаешь. Скрыл или солгал — уголовное преследование за нарушение закона. Без сложных процедур: есть факт — готов состав преступления.

— Знаем такой, — неожиданно отозвался Микоян. — С «Амторгом»[12] они нашей крови попили достаточно.

— И ты предлагаешь то же самое у нас? — спросил Брежнев.

— Не буквально. Но принцип, по-моему, правильный. Нам нужен особый порядок учета связей советских граждан с иностранными учреждениями и лицами. Сейчас ради двух вредителей работает Комитет, прокуратура, эксперты, а мы обсуждаем их на Президиуме. Слишком много чести. Такие связи надо заранее поставить в жесткие правовые рамки и под государственный контроль. Тем более за рубежом трудно будет кричать о притеснениях — у них самих этот принцип действует десятилетиями.

— А с этими что делать? — сразу спросил Суслов.

Демичев помедлил.

— По крайней мере, я бы не торопился с семидесятой.

— Нет, Петр, — неожиданно вмешался Косыгин. — Михаил правильно спрашивает. Даже если мы решим идти этим путем, новый закон появится хорошо если через полгода. А сегодняшние двое его не нарушали.

— Именно. — Суслов впервые за весь разговор заметно оживился. — Значит, они сознательно передали антисоветские пасквили за границу, там их напечатали, а мы после этого объявим: извините, товарищи, нужный закон еще не придумали. Поэтому можете идти домой.

— Вот это действительно слабое место, — спокойно признал Демичев. — Новый порядок сработает только на будущее.

Косыгин постучал пальцем по столу.

— Тогда давайте определимся, чего мы хотим добиться. Если эти двое действительно представляют серьезную угрозу государству, двумя судами проблема явно не исчерпывается. Врагов так не обезвреживают. Если не опасны — зачем самим делать из двух щелкоперов политические фигуры?

— Чтобы другим неповадно было, — отрезал Суслов.

— А будет?

Суслов посмотрел на него через толстые стекла очков.

— Алексей Николаевич, государство обязано реагировать на открытый вызов.

— Реагировать — безусловно. Я спрашиваю, почему именно так.

Шелепин наконец отложил карандаш. Косыгин сам вывел разговор ровно к той развилке, над которой Александр Николаевич просидел вчера полвечера.

— Тут, по-моему, самое неприятное и начинается. Не трогать нельзя, это Михаил Андреевич совершенно правильно сказал. Но если уж сажать ради устрашения, надо понимать, хватит ли нескольких лет лагеря, чтобы напугать остальных.

— Ты что предлагаешь? — Брежнев резко повернулся к нему.

— Пока ничего. Мы слишком долго не обращали внимания на растущие сложности в вопросах идеологии и оказались неготовы. Противник загнал нас в ловушку. Не трогать — нельзя. Но если мы считаем происходящее серьезной угрозой государству, надо иметь мужество и бороться с ней соответственно.

— То есть? — насторожился Мазуров.

— Соответственно угрозе. Придется идти до конца.

На несколько секунд повисло молчание.

— Никто этого не хочет, — первым произнес Косыгин. Голос у него вдруг стал холодным и совершенно безжизненным.

— Согласен, — кивнул Шелепин. — Значит, настолько серьезной угрозой мы этих двоих все-таки не считаем.

Он дал этой мысли несколько секунд улечься и продолжил:

— Тогда второй вариант отпадает. Остается искать третий. Петр Нилович, похоже, нащупал нужное направление — и это уже немало. Но Михаил Андреевич прав в одном: для этих двоих новый закон уже опоздал.

Суслов не упустил возможности вернуть разговор из опасных рассуждений к конкретному решению:

— Предлагаю не смешивать два дела. По иностранным учреждениям поручить Демичеву совместно с КГБ и прокуратурой подготовить предложения. А Синявского и Даниэля привлечь к ответственности по действующему законодательству.

Брежнев сразу кивнул:

— Вот это разумно. По новому порядку подготовьте предложения отдельно. А по этим двум решение принимать надо сейчас.

Косыгин помолчал и нехотя согласился:

— Ладно. Сейчас другого выхода действительно не видно. Только я по-прежнему не уверен, что результат нам понравится.

Шелепин кивнул:

— Я не хочу идти против большинства. Но сомнения Алексея Николаевича разделяю.

Синявского и Даниэля арестовали с разницей в несколько дней. Доказательства авторства и передачи произведений за границу были исчерпывающими. Операция прошла образцово, без малейших эксцессов, и поначалу казалось, что Суслов оказался совершенно прав.

Москва не взбунтовалась. Заводы продолжали выполнять план, студенты ходили на лекции, писатели — в Центральный дом литераторов. Даже в привычных кухонных разговорах ничего особенно нового не происходило. Ругали власть, вспоминали Сталина и Хрущева, пересказывали сплетни. Все как всегда.

Опасения насчет ненужной популярности оказались не напрасны. До ареста псевдонимы Абрам Терц и Николай Аржак были известны главным образом в узкой литературной среде. Теперь машинописные копии их произведений начали искать, читать и передавать знакомым. Но волна расходилась медленно, и поначалу казалось, что скоро сама собой уляжется.

И тут произошло небывалое.

Пятого декабря, в День Конституции, у памятника Пушкину собрался митинг[13]. Совсем небольшой — по первым данным Семичастного, около пятидесяти-шестидесяти человек. Еще недавно подобное выступление, скорее всего, закончилось бы раньше, чем участники добрались до площади. Теперь они дошли, развернули плакаты и даже успели потребовать гласного суда и соблюдения Конституции.

Мероприятие, конечно, быстро разогнали. Двадцать восемь участников задержали, остальных установить — дело недолгое.

Первый звонок Семичастного застал Брежнева в кабинете на Старой площади. Через полчаса там уже сидели едва ли не все члены Президиума. Объяснять, зачем позвали, не пришлось: весь ЦК уже кипел этой новостью. Слух оказался быстрее телефона.

Митинг.

Само слово звучало дико. Забастовка рабочих еще укладывалась в голове — Новочеркасск помнили все. Стихийная драка, беспорядки после футбола, недовольство ценами — случалось. Но здесь люди заранее договорились, пришли в назначенное время в центр Москвы и развернули политические плакаты.

По столу уже ходили два листка, торопливо исписанные помощником Брежнева со слов Семичастного: число собравшихся и задержанных, тексты плакатов, несколько фамилий.

Суслов снял очки и приблизил к глазам второй лист.

— Пятьдесят-шестьдесят человек.

— Не в количестве дело, — негромко сказал Демичев.

Михаил Андреевич поднял на него взгляд, но спорить не стал.

Шелепин молча перечитал черновую сводку еще раз. «Гражданское обращение», приглашения, требование гласности суда, ссылки на Конституцию и Уголовно-процессуальный кодекс.

— Есть одна важная деталь, товарищи, — сказал он. — Момент будто опытный враг подбирал.

Брежнев посмотрел вопросительно.

— У нас связаны руки — завтра Пленум. Нам остается только держать лицо и изображать, будто три десятка отщепенцев с плакатами у Пушкина — мелкая выходка, не стоящая внимания. Начнем после этого всерьез сажать — сами признаем, что испугались.

— Передушить бы этих гнид к чертовой матери! — сорвался Суслов.

— Вот именно, Михаил, — неожиданно спокойно ответил Шелепин. — Три месяца назад тебе мешали два писаки.

— Саша, все равно лучшего варианта сейчас нет, — устало сказал Брежнев. — Что сделано, то сделано. А это, конечно, никакой не митинг. Два десятка психов с плакатами, не больше.

— Вот и весь результат, — тихо сказал Шелепин. — Хотели получить сталинское послушание, заплатив хрущевскую цену.

Слова прозвучали мрачно, как приговор. Не людям у Пушкина — старому удобному правилу: припугнуть одного, чтобы молчали остальные. Настоящую цену прежнего страха никто за столом платить не собирался. А дешевый заменитель, похоже, больше не работал. Значит, придется учиться управлять по-другому.

Брежнев медленно перевел взгляд с Суслова на Демичева.

— Ладно. Петр, тот новый порядок, о котором ты говорил, у вас готов?

Демичев ответил без паузы:

— Готов. Мы с Комитетом и прокуратурой еще на прошлой неделе закончили. Проект у тебя лежит.

Брежнев нахмурился, припоминая.

— Видел. Пока не успел внимательно посмотреть. Что там, если совсем коротко?

— Если бы такой порядок действовал раньше, Синявский и Даниэль давно бы сели года на два или три по обычной уголовной статье. Это с учетом первого раза и чистосердечного признания. Повторно, по сговору или в крупных размерах — до пяти, с конфискацией незаконно полученного.

— А если бы они все честно заявили?

— Тогда уголовного преступления нет, — пожал плечами Демичев. — Получай свой зарубежный гонорар законным путем, в рублях по установленному курсу, плати подоходный налог. А вот захочет ли после этого советское издательство печатать такого автора, Союз писателей держать его в своих рядах, а государственное учреждение принимать на ответственную работу — совсем другой вопрос.

Брежнев несколько секунд обдумывал услышанное.

— То есть формально не запрещаем, зато все видим. А если что не так, волчий билет — практически гарантирован.

— Именно. Человек заранее знает правила. Хочет работать с иностранцами — пожалуйста. Только пусть понимает, чем рискует. На одни зарубежные гонорары особенно не разживешься. Не Достоевский все-таки — пока вокруг таких шум, напечатают, а больших тиражей подобная литература не дает.

Суслов отложил лежавший перед ним листок.

— Разумное зерно есть.

Леонид Ильич посмотрел на часы.

— Хорошо. Сейчас не будем решать на бегу. После Пленума спокойно разберем проект отдельно. Петр, подготовь доклад сам. Володя с прокуратурой пусть дадут все необходимое.

Демичев кивнул, ничем не выдав чувств. Только внутри приятно екнуло. Такие вещи в ЦК вслух не объясняли — их полагалось понимать самому. Суслов медленно надел очки и опустил взгляд в бумаги. Этого было достаточно. Вопрос, который еще осенью считался безусловно сусловским, теперь поручили Петру Ниловичу.

Задержанных несколько часов продержали на допросах и в ту же ночь начали отпускать по домам. Уже позже нескольких студентов выгнали из институтов, других потаскали по партийно-комсомольским собраниям и начальственным кабинетам. Только некоторых, особо активных вроде Буковского, органы сумели прижать куда серьезнее. Но для большинства цена выступления оказалась вполне обозримой.

А когда цена известна, всегда найдется человек, готовый ее заплатить.

[1] Владимир Александрович Серов (1910–1968) — художник, один из ведущих представителей официального соцреализма, президент Академии художеств СССР в 1962–1968 годах. За конформизм получил прозвище «Высеров». При разгроме выставки в Манеже 1 декабря 1962 года рядом с Хрущевым находились Суслов, Серов и сам Шелепин, причем воспоминания участников приписывают Шелепину весьма активное участие.

[2] Андрей Донатович Синявский (1925–1997) — литературовед и критик, публиковавший художественную прозу за рубежом под псевдонимом Абрам Терц. В реальной истории арестован 8 сентября 1965 года, в феврале 1966 года приговорен к семи годам лагерей.

[3] Юлий Маркович Даниэль (1925–1988) — поэт, переводчик и прозаик, публиковавшийся за рубежом как Николай Аржак. Арестован 12 сентября 1965 года, приговорен к пяти годам лагерей.

[4] Борис Петрович Корнилов (1907–1938) — советский поэт, расстрелян 20 февраля 1938 года. Его стихи действительно подвергались специальной экспертизе и характеризовались в следственном деле как контрреволюционные, однако формальным основанием смертного приговора было обвинение в участии в антисоветской троцкистской террористической организации. Реабилитирован в 1957 году.

[5] Владимир Константинович Буковский (1942–2019) к осени 1965 года уже был известен органам и успел провести около двух лет в психиатрической системе. Он участвовал в подготовке «митинга гласности», однако на саму площадь 5 декабря не попал: 2 декабря его задержали и вновь поместили в психиатрическую больницу. В 1976 году Буковского обменяли на лидера чилийских коммунистов Луиса Корвалана. В 2007 году группа сторонников действительно пыталась выдвинуть Буковского кандидатом в президенты России, но ЦИК отказал в регистрации.

[6] «Это не наш метод» — реплика из фильма Леонида Гайдая «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика». Картина вышла в прокат летом 1965 года, поэтому в начале сентября цитата совершенно свежая.

[7] Статья 70 УК РСФСР действительно требовала для антисоветской агитации и пропаганды цели подрыва или ослабления Советской власти. Санкция предусматривала лишение свободы от шести месяцев до семи лет либо ссылку на срок от двух до пяти лет. Поэтому придирка Шелепина к формальному составу не выдумана, хотя в реальной судебной практике наличие такой цели, разумеется, устанавливалось весьма свободно.

[8] Функции борьбы с «идеологическими диверсиями» находились во Втором главном управлении, в том числе в созданной в 1963 году Службе № 1. Валютой, контрабандой и сходными вопросами к этому времени занимался 10-й отдел Второго главка.

[9] Foreign Agents Registration Act — американский Закон о регистрации иностранных агентов, принят в 1938 году. Важно, что до поправок 1966 года FARA был шире и в первую очередь ориентировался на раскрытие источников иностранной пропаганды.

[10] Петр Нилович Демичев с марта 1965 года возглавлял Идеологическую комиссию ЦК и как секретарь ЦК занимался вопросами идеологии, культуры и науки. Интересно, что американское посольство в феврале 1966 года передавало сведения о недовольстве Демичева чрезмерно резким началом газетной кампании против Синявского и Даниэля и предполагало, что его позицию могли переиграть на уровне Президиума.

[11] Константин Устинович Черненко с лета 1965 года возглавлял Общий отдел ЦК КПСС. Поэтому его присутствие при работе Президиума и роль человека, фиксирующего происходящее на бумаге, вполне уместны.

[12] Американская торговая корпорация «Амторг» долго сопротивлялась требованиям зарегистрироваться по FARA. В 1949 году Министерство юстиции США добилось регистрации; против самой корпорации и шести ее руководителей было выдвинуто обвинение, после выполнения требований закона дело против должностных лиц прекратили.

[13] На «митинг гласности» у памятника Пушкину 5 декабря 1965 года, по докладной записке КГБ, пришло около 50–60 человек; 28 были задержаны. Основным требованием был гласный, то есть открытый, суд над Синявским и Даниэлем и соблюдение конституционной законности. Задержанных после допросов отпустили.

Как обычно, Шелепин с Косыгиным приехали неожиданно.

Впрочем, последнее время слово «неожиданно» применительно к этим двоим постепенно теряло смысл. Если на дачной парковке появлялись сразу два черных ЗИЛа, оставалось только убрать со стола чашки, закрыть ноут и готовиться к очередному экзамену по истории человечества.

Не успел я поздороваться, как из тонкой коричневой папки появился лист бумаги, исписанный аккуратным мелким почерком.

Увидев его, я сразу понял: спокойного вечера не будет.

— Рассказывай про приватизацию.

— Так я уже…

— Подробнее и не торопясь, может, что-то упустил.

Пришлось вспоминать все заново.

Начиналось все красиво. Каждому гражданину России выдали приватизационный чек — ваучер. Большая нарядная бумажка, старательно изображавшая ценную: узоры, номера, государственная символика, здоровенные цифры посередине — десять тысяч рублей. Мне тоже достался. И сестре. Родителям — еще по одному.

Для школьника чек выглядел сокровищем.

Да и по телевизору рассказывали соответствующе. Теперь, дескать, каждый гражданин станет настоящим собственником. Народное имущество наконец перестанет быть ничьим. Миллионы хозяев, новая экономика, справедливый раздел богатства, созданного несколькими советскими поколениями.

Особенно запомнились знаменитые две «Волги». Чубайс объяснял, что по реальной стоимости имущества один ваучер соответствует чему-то вроде двух автомобилей.

— Кто-нибудь получил? — поинтересовался Шелепин.

— Получил. Только не «Волги». Родители говорили, с каждого вышло примерно на две бутылки водки. Они, конечно, другое купили — мне новые кроссовки, сестре туфли и плащ. И радовались: хоть не совсем бумажка пропала.

Александр Николаевич понимающе улыбнулся — иного он, судя по всему, и не ожидал.

— А кроме продажи? — спросил Косыгин.

— Вообще, варианты были, — признался я. — Можно отнести ваучер в ЧИФ — чековый инвестиционный фонд, много было про них красивой рекламы. Но отец сказал, что они все жулики, и не ошибся, кстати.

— Что-то еще можно было сделать?

— Лучше всего — в свое предприятие. Если директор порядочный и обстоятельства удачно сложились, могло выйти неплохо. У матери знакомая хорошо успела вложиться в здание проектного института, где работала… Правда, потом у них директора убили, а доли все равно скупили за бесценок. Но уже не за копейки. Родители, помню, сетовали: мент и учитель — не густо наприватизируешь.

— М-да…

Видимо, Косыгин на секунду представил приватизированные штатный пистолет и школьный журнал.

— Вот и продали.

— Скупщикам? — уточнил Шелепин.

— А кому еще? Государство гражданина вроде как облагодетельствовало, — пожал плечами я. — Вот твоя доля общенародной собственности, дорогой ты наш. Практически бесплатно. Распоряжайся как хозяин. А дальше он своими руками отдает бумажку хмырю у вокзала. Кто виноват? Конечно, этот самый хмырь.

Косыгин только кивнул. Эту часть механизма работы госаппарата ему объяснять явно не требовалось.

— Дальше более-менее понятно — чековые аукционы. Золотое время для тех, кто хоть что-то понимал и имел ресурсы.

— Контроль над предприятием получал тот, кто сумел собрать достаточно чеков?

— В общем, да. Вернее, достаточно чеков, чтобы потом получить серьезный пакет акций. Но я не уверен в деталях. Все шло быстро и как-то нелепо, что ли… будто всей страной Воронью слободку жгли. Каждый тащил из нее что мог, пока не сгорело. Да, верно, так по сути и было.

— А нефть, металлургия, крупнейшие заводы — их тоже так раздали? — удивился Косыгин. — И государство отдало над ними контроль?

— Не все и не сразу. Добра у государства оставалось еще до черта. Причем в девяносто пятом половина промышленности выглядела так, что нормальный человек еще подумал бы, доплатят ли ему за такой подарок: долги, фонды изношены, неплатежи, производство падает, зарплату месяцами не дают. Даже нефть тогда не казалась волшебным денежным краном. Но постепенно добрались и до самого вкусного. Когда ваучеры кончились, то есть году к девяносто пятому, придумали залоговые аукционы.

— Вот с этого места подробнее, — сразу остановил меня Косыгин. — В записках у тебя тут какая-то несусветица получилась.

— Схема простая. Правительству нужны деньги. Пакет акций крупной компании отдают банку в залог за кредит. Если кредит вернуть — акции возвращаются государству. Если нет — остаются банку[1].

— Обычный залог, — пожал плечами Косыгин.

— Ага. Только, насколько я понимаю, возвращать деньги никто особенно и не собирался. В этом весь фокус и был.

Косыгин нахмурился.

— Это я уже читал.

Он вытащил из папки знакомый листок моих «записок», нашел несколько жирно подчеркнутых строк.

— Потому и спрашиваю. Решил, что ты либо что-то перепутал, либо не понял.

— В чем именно?

— Вот здесь. — Ноготь ткнул в строчку. — Ты написал, что перед этим Министерство финансов держало в тех же банках государственные средства.

— Да. Вроде суммы даже были сопоставимы с кредитами.

— Именно в это я и не поверил.

Алексей Николаевич еще раз пробежал глазами текст, словно надеялся, что за последние несколько дней слова сами переставились в более разумном порядке.

— Значит, государство размещает деньги в частном банке. Потом занимает у этого банка деньги под залог собственной нефтяной компании.

— Примерно так.

— Свои деньги.

Я развел руками.

— Если совсем грубо — да.

— Потом заем не погашает.

— Ни один, насколько помню.

Косыгин замолчал.

На лице не было ни удивления, ни возмущения — только тяжелая работа мысли. Он явно еще раз пытался натянуть происходящее хотя бы на какую-нибудь знакомую хозяйственную схему.

Не получилось.

— Я поэтому и приехал, — наконец сказал он. — Думал, найду пропущенное звено. Какое-нибудь обязательство банков, инвестиционную программу, скрытый долг государства… хоть что-то.

— Всех деталей не знаю, — попытался отпетлять я.

— Детали уже ничего не исправят.

Он аккуратно положил лист обратно на стол.

— Выходит, государство не приватизировало предприятия. Оно само заплатило банкам за то, чтобы они их забрали.

— Мне отец прямо так и говорил. А он двадцать лет преступников ловил.

Косыгин еще раз посмотрел на лист.

— Хозяйственного смысла не вижу. Если бюджету нужны деньги — пакет можно продать. Если нужен хозяин — продать с обязательствами. А здесь…

Косыгин замолчал, явно не находя приличного определения. Шелепин помог:

— Значит, смысл не хозяйственный. Обычное хищение государственного имущества. В особо крупных[2].

Нынешние лидеры СССР отлично умеют ставить простые расстрельные диагнозы.

Да вот беда, если бы Николаевичи копнули поглубже, то в расследовании причин довольно быстро вышли бы на самих себя. Не лично, конечно. На систему, которую они строили и которой управляли.

К девяностым партийная элита страны натурально «дотрахалась до мышей».

Десятилетиями система отбирала тех, кто умел «встроиться в систему»: красиво отчитаться о выполнении спущенного сверху безумного плана или доказать, почему во всем виноват поставщик из соседней области. Ну а деньги… если заводу они действительно были нужны, их дописывали в ближайшем РКЦ[3].

А потом этим людям за одну ночь поменяли правила игры и сказали: все, товарищи, теперь вы капиталисты. Идите зарабатывайте.

Мышь не виновата, что ей выдали седло и приказали тянуть пушку.

В голове рисовалась знакомая школьная картинка про варваров в Риме. Захватить-то захватили, жить хочется, дворцы красивые. Только канализацию кто чинит? Акведук? Где брать зерно для города? Кто собирает налоги, платит легионам, ремонтирует дороги? Пока разбирались, значительная часть сложнейшей машины древнего мира просто рассыпалась. Прошли тысячелетия, а куски самого сердца античного Рима так и лежат руинами посреди современного города — теперь туда туристов за деньги водят.

В России вместо Рима имелся, например, мой почти родной Уралмаш.

Не завод — натуральный город. Десятки тысяч работников, кварталы цехов, километры железнодорожных путей, склады, котельные, подстанции, транспорт. Плюс наследство социализма: жилье, поликлиники, детские сады, училища, Дворец культуры, базы отдыха и еще черт знает сколько всего, что считалось естественной частью большого предприятия.

И все это каждое утро надо открывать, охранять, освещать, отапливать и ремонтировать. Людям — платить зарплату, станкам — давать металл, цехам — электричество.

А заказов нет.

Военные, металлурги, шахтеры и нефтяники, ради которых Уралмаш десятилетиями клепал свои огромные машины, сами сидят без денег. Государственный заказ рухнул. Старые хозяйственные связи порвались. Покупатель получил оборудование, но не заплатил. Сам завод должен поставщикам. Производство падает, себестоимость растет, долги множатся быстрее кроликов.

Нужно искать рынки в Индии и Китае, считать валютные риски, брать кредит под черт знает сколько процентов, увольнять тысячи человек, закрывать цеха, продавать имущество, отбиваться от бандитов, создавать службу маркетинга и одновременно угадывать, что вообще понадобится мировой тяжелой промышленности через пять лет.

Да тут не каждый Якокка выплывет, куда там «красным» директорам.

Уралмаш, кстати, не умер — его в конце концов подхватил Каха Бендукидзе. Человек явно не дурак и в капитализме разбирался куда лучше прежнего заводского начальства. Купил за копейки, это правда. Потом годами резал, перестраивал, собирал вокруг завода целый холдинг. И что в итоге? Сам вышел из этой истории с какими-то десятками миллионов долларов[4]. За десять лет возни с одним из крупнейших машиностроительных комплексов мира — пара годовых зарплат хорошего западного топ-менеджера.

Вот и вся сказка про баснословно дешевую советскую собственность. Купить за бесценок мало. Попробуй еще заставь эту гору бетона и железа зарабатывать.

Поэтому последнее косыгинское «хищение в особо крупных» я воспринимал без особого энтузиазма. Перестрелять жуликов — дело нехитрое. Только слоны после этого из мышей не вырастут.

Впрочем, объяснять двум членам Президиума ЦК, что начинать следствие придется с них самих, я все же не рискнул.

После залоговых аукционов Косыгин минуту молча листал свои записи, потом перевернул сразу несколько страниц.

— Ладно. С тем, как делать не надо, разобрались. Теперь давай наоборот. Ты писал про какие-то азиатские страны, которые за двадцать-тридцать лет выбрались из нищеты.

— «Азиатские тигры».

— Вот их и давай. Только подробно.

Отделаться общими словами не вышло. Косыгин принялся потрошить каждого «тигра» от усов до кончика хвоста.

На Южной Корее застряли больше чем на час. Страна сейчас, в шестьдесят пятом, крайне бедная, полезных ископаемых толком нет, над головой висит далеко не доброжелательный Север. Власть — по сути военная, президент Пак Чон Хи. А дальше — уже по моим воспоминаниям — начинается самое интересное: частные фирмы, пятилетние планы, банки под контролем государства, чеболи и бешеный упор на экспорт. Потом на этом вырастут «Самсунг», «Хендэ» и прочие индустриальные монстры[5].

— Постой, — прервал он меня в очередной раз. — Собственность у них частная, а основные кредиты распределяет государство?

— Насколько понимаю — примерно так и выходит.

— Тогда хозяин там не вполне свободен. Ему дают дешевый кредит не за красивые глаза.

— Насколько помню, как раз экспортерам давали какие-то особые льготы. Дешевые кредиты, налоговые послабления… В общем, чем лучше продавал за границу, тем охотнее тебя поддерживали.

Алексей Николаевич перечеркнул что-то в записях.

— Вот это уже интересно. Получается, государство распределяет кредит, но результат ему проверяет чужой рынок. Кто сумел вытащить деньги из иностранца — тому дают расти дальше.

С Тайванем вышло иначе. Гоминьдан, Чан Кайши, военное положение и тоже никакой особой демократии. Но вместо нескольких гигантских концернов — масса мелких и средних частных предприятий. Государство держит у себя важную тяжелую часть, помогает промышленности, строит инфраструктуру, тащит иностранный капитал.

— У них сейчас как раз экспортную зону в Гаосюне готовят, — заметил Косыгин[6].

— Вот. А дальше остров постепенно превратится в огромную фабрику. Сначала ширпотреб и простая сборка, потом электроника, а еще через пару десятилетий — микросхемы мирового уровня.

— Опять экспорт…

В списке напротив Тайваня появилась вторая галочка.

Сингапур пришлось сначала искать на карте. Маленькая точка только что вылетела из Малайзии, природных ресурсов вообще никаких. Даже с водой проблемы. Зато правительство Ли Куан Ю с самого начала решило тащить в страну иностранные компании вместе с деньгами, оборудованием, инженерами и рынками сбыта. Государство расширяет порт, промышленные площадки, жилье, готовит рабочую силу и делает все, чтобы завод можно было открыть быстро и без обычного бюрократического ада. Через несколько лет туда полезут американские электронщики[7].

— Иностранный капитал?

— По уши. Его туда специально заманивают.

Косыгин ничего не ответил, только записал что-то на полях.

С Гонконгом общая картина окончательно перестала складываться. Британская колония, огромный порт, торговля, банки — исторические ворота в Китай. Только после прихода коммунистов торговля с материком сильно просела, и бывший перевалочный пункт внезапно принялся штамповать на экспорт одежду, игрушки, пластмассу и прочий ширпотреб. Причем без корейских пятилеток, государственного кредита и заботливого руководства промышленностью. Частник крутился практически как хотел.

Косыгин некоторое время смотрел на исписанный лист.

— И какого черта ты свалил их в одну кучу?

— По результату… Не я придумал. У нас их всех в одну стаю записали.

Я еще раз глянул на список.

— Можно Китай добавить.

— Я уже добавил, — Косыгин ткнул карандашом в край листа. — И он только сильнее все портит. Партия остается, банки государственные, огромный госсектор никуда не девается. При этом частник, иностранный капитал, свободные зоны, экспорт.

— Ну да.

— Значит, ни частная собственность сама по себе, ни государственная, ни размер предприятий, ни способ финансирования общего ответа не дают.

Косыгин недовольно махнул рукой и снова уткнулся в лист, отбрасывая различия и выискивая то, что повторялось снова и снова. В конце осталось всего пять пунктов to do:

1. Несменяемая власть или отложенная демократия.

2. Частная собственность и широкая хозяйственная свобода.

3. Дешевый, дисциплинированный труд.

4. Опора на промышленный экспорт.

5. Чужие деньги, станки и технологии.

Шелепин ткнул карандашом в первую строчку:

— Начало мне нравится.

— Тебе всегда начало нравится, — буркнул Косыгин. — А меня четвертая строка интересует. Мы у капиталистов валюту сырьем берем. Они — фабриками.

И тут до меня дошло. Какая, к черту, загадка девяностых?

Из всего списка в России девяностых толком заработал один пункт — разрешили частную собственность. Еще половину третьего получили от «проклятого совка»: миллионы дешевых инженеров, техников и квалифицированных рабочих. И все!

Почему?

Я поднял глаза на сидящих напротив руководителей Советского Союза.

Ответ оказался неприятно близко.

А еще сверху на весь этот цирк уселись зарубежные «друзья», объяснявшие капитализм людям, у которых для него не было ни институтов, ни привычек. Принялись учить дикарей, захвативших Рим, торговать фьючерсами на кирпич и хеджировать поставки египетской пшеницы. Вместо починки акведука и охраны Капитолия.

Хочется верить, что большинство советов давалось искренне и даже правильно… Хотя есть сомнения. В любом случае, рекомендации шли из другой вселенной. «Отпустите цены», «приватизируйте», «уберите дотации», «откройте рынок». А как заплатить рабочим Уралмаша, где взять длинный кредит, кто найдет заказы в Индии, выбьет деньги из неплательщика и не даст директору распродать станки на металлолом — рынок, видимо, должен был придумать сам.

Я покосился на Косыгина.

Тот уже в третий раз перечитывал список, но довольнее от этого не становился. Скорее наоборот. Даже мне было понятно, что он думает: направление вроде нащупали, а прямо сейчас что делать-то? Не объявлять же на Пленуме: «Будем строить Южную Корею». Санитаров ведь товарищи вызовут.

— И ведь времени нет, — негромко сказал Алексей Николаевич. — Сентябрьский Пленум на носу.

Он помолчал, потом зло усмехнулся:

— Хотя Леонид Ильич старательно помогает. В марте «прибыль» из доклада уже вычистили, заменили «чистым доходом», а кусок про цену, прибыль и кредит вообще выбросили[8]. Теперь те же слова ему и здесь глаза режут. Еще немного — останется одно повышение руководящей роли партии.

Шелепин недобро усмехнулся:

— Зато идеологически безупречно.

Косыгин снова посмотрел на пять пунктов.

— Реформу примем. На пару лет толчок, может, и даст. Допустим, даже не дадим ее обкорнать. И что? Через пять лет я опять получу таблицу со ста тремя процентами выполнения плана. И ради этого с Ленькой грызться?

Он поднял глаза куда-то поверх моей головы.

— А стало людям жить лучше или хуже — кто мне скажет?

— Так у них и спросите.

На меня посмотрели оба. Еще бы — мебель вдруг заговорила.

— Ну проведите соцопрос, да и все, — попробовал я оправдаться за вмешательство в государственные мысли. — Плевое же дело. У нас в будущем всерьез выясняли, блондинок народ больше любит или брюнеток. Больше тысячи человек опросили, полторы сотни городов и деревень. Даже лысых отдельно посчитали[9].

Шелепин медленно провел ладонью по своей начинающей отступать шевелюре.

— Полезное исследование.

— Очень. Там еще по возрасту, доходам и образованию разбивали.

Косыгин коротко хмыкнул:

— Богато живете.

— Опросы у нас и сейчас проводят, — заметил Шелепин. — В «Комсомольской правде» у Грушина этим занимаются. Еще при Никите начали[10].

— Ну вот! Значит, вообще ничего изобретать не надо.

— Не торопись, — остановил Косыгин. — Там сегодня про одно спрашивают, завтра про другое. То анкету в газете напечатают и ждут, кто ответит, изредка анкетеров посылают. Каждый раз по-разному. Это общественное мнение. А мне хозяйство нужно.

Шелепин пожал плечами:

— Так для хозяйства твое ЦСУ семьи обследует. Бюджеты, питание, покупки. Не первый год.

— Именно, — кивнул Косыгин. — Пятьдесят две тысячи семей по Союзу[11]. Годами ведут. Там не мнение — там доходы, расходы, что купили, что съели.

Пятьдесят две тысячи семей. Ну ничего себе масштаб. У нас на всю Россию полторы тысячи человек опросят — и потом неделю размахивают результатами по телевизору. А тут пятьдесят две тысячи, да еще годами. Выходило, что по части изучения населения Советский Союз вообще впереди планеты всей.

Но что-то неприятно царапнуло сознание.

— Погодите. Вы сказали — годами?

— Ну да.

— Одни и те же семьи?

Косыгин посмотрел с недоумением.

— Зачем другие? Одни и те же ведут постоянно. Иначе как изменения смотреть?

— И на предприятиях знают, какие семьи?

— Разумеется, знают. Часть сведений там же получают. Зарплату, например.

Я уставился на него примерно как баран на новые ворота.

Армия статистиков. Горы бумаги. Люди годами ходят по квартирам, записывают каждую буханку хлеба и пару ботинок. И вся эта махина выдает горы цифр по выборке, которой нельзя доверять.

Да они идиоты.

Наверное, последнее слово как-то проявилось у меня на лице.

Шелепин медленно прищурился.

— Что тебе не нравится?

— А местное начальство знает, зачем этих людей обследуют?

— Конечно. Изучение семейных бюджетов, уровня потребления, материального положения. Для планирования.

Хотелось найти свободную стену и удариться об нее головой.

— Как только у местного начальства появится хоть тень подозрения, что эти данные используют для оценки его работы… Отобранные семьи станут самыми успешными в стране. Премию дадут. В хороший цех переведут. Квартиру подвинут. Жену устроят. Путевку достанут. Если надо — колбасу лично домой принесут. А через год ваше деб… уважаемое ЦСУ совершенно честно доложит: благосостояние выросло.

Косыгин медленно положил карандаш.

— Значит, как только директор поймет…

Я решил поскорее сменить фокус с «дебилов» на что-то конструктивное.

— Поэтому для таких замеров в будущем делают нормальную вероятностную выборку. То есть случайный отбор по всей исследуемой территории, каждый раз новых людей[12].

— А если врать будут? — спросил Шелепин.

— Соврут наверняка. Все. Но если порядок опроса не менять, ошибка тоже будет примерно одинаковой. Вам же не надо знать, что ровно тридцать семь целых две десятых процента вчера ели мясо. Вам надо увидеть, что было сорок, а стало двадцать пять.

Повисла пауза.

Шелепин больше не улыбался. Они с Косыгиным коротко переглянулись.

Тут уже и до меня начало доходить, о чем именно сейчас задумались начальники СССР: в моем времени государство совсем не зря бесконечно кого-то опрашивало. Рейтинги, ожидания, настроение потребителей, отношение к реформам — новости были забиты такими цифрами.

Статистика — пульт управления страной.

— Алексей… — Шелепин первым нарушил молчание. — А мы ведь завтра с Ленькой из-за реформы драться собирались.

— Собирались, — равнодушно отозвался Косыгин. — «Прибыль» ему не нравится. «Кредит» не нравится. Еще три слова вычеркнет…

Он неожиданно махнул рукой.

— Да и хер с ними.

Шелепин несколько секунд смотрел на него. Потом вдруг поднялся.

— Поехали.

Косыгин небрежно сгреб исписанные листы в папку и встал следом.

Даже не попрощались.

На парковке почти одновременно ожили моторы обоих ЗИЛов, но в последний момент Косыгин свернул к машине Шелепина и сел рядом с ним.

Я остался на террасе с холодным чаем, пустой вазочкой из-под печенья и странным ощущением, что Леонид Ильич даже не догадывается, насколько сильно за этот час подешевел его сентябрьский Пленум.

[1] Залоговые аукционы прошли в ноябре — декабре 1995 года. Формально банк получал пакет акций в залог и право управлять им, а при непогашении кредита — реализовать залог; на практике банки-победители и связанные с ними структуры получили контроль над пакетами.

[2] Статья 93.1 УК РСФСР, введенная в 1962 году, предусматривала за хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах от восьми до пятнадцати лет лишения свободы либо смертную казнь с конфискацией имущества.

[3] Петр употребляет привычный ему термин неточно. Расчетно-кассовые центры — РКЦ — появились в нынешнем виде лишь в 1990–1991 годах при формировании двухуровневой банковской системы. В советские десятилетия предприятия обслуживали районные и городские отделения Госбанка; сам Госбанк являлся одновременно банком кредитования народного хозяйства и расчетным центром страны.

[4] Каха Бендукидзе приобрел на чековом аукционе первый пакет — около 17 % акций — примерно за 500 тыс. долларов, затем довел долю до контрольной и на базе Уралмаша формировал ОМЗ. При продаже своей доли в ОМЗ в 2005 году его личная выручка оценивалась примерно в 29–41 млн долларов.

[5] Первая южнокорейская пятилетка реализовывалась в 1962–1966 годах. Банковская система находилась под сильным государственным контролем; льготное кредитование экспорта было важнейшим инструментом промышленной политики, а экспортные результаты использовались как критерий кредитоспособности предприятий.

[6] Реплика Косыгина о Гаосюне исторически возможна именно осенью 1965 года. Законодательная основа экспортной зоны была принята в январе 1965-го, подготовительное управление создано 20 марта; сама зона открылась 3 декабря 1966 года.

[7] Совет экономического развития Сингапура — EDB — создан в 1961 году; тогда же началось создание промышленного района Джуронг. Уже с 1962 года правительство активно искало иностранных промышленных инвесторов. Массовый приход экспортных производств и электроники развернется в конце 1960-х.

[8] При сравнении архивного рабочего варианта доклада мартовского Пленума ЦК КПСС 1965 года с опубликованной стенограммой историки обнаружили более двадцати изъятий. В частности, был убран вывод о необходимости полнее использовать «цену, прибыль, кредит», а слово «прибыль» в тексте заменялось «чистым доходом».

[9] Реальный опрос ВЦИОМ 7–8 февраля 2009 года: 1600 человек в 140 населенных пунктах 42 регионов России. Мужчины действительно несколько чаще выбирали блондинок; лысых или бритых наголо выделяли отдельной строкой. Заявленная ВЦИОМ статистическая погрешность — не более 3,4 %.

[10] Институт общественного мнения «Комсомольской правды» Бориса Грушина начал работу 19 мая 1960 года. Методика еще формировалась: использовались газетные анкеты, почтовые опросы и полевые анкетеры; сам Грушин позднее прямо признавал, что первое исследование нельзя было считать репрезентативным для населения СССР.

[11] С 1952 года ЦСУ регулярно обследовало около 52 тыс. семей рабочих, служащих и колхозников. Семьи посещали не реже двух раз в месяц; сведения о зарплате и премиях получали также по месту работы, а предприятиям, исполкомам и профсоюзам предписывалось содействовать обследованию. Сеть строилась по территориально-производственному принципу: сначала отбирались предприятия, в них — работники, чьи семьи и попадали в обследование.

[12] Вероятностная выборка не означает «опросить случайных прохожих». Смысл в том, что единицы генеральной совокупности отбираются по заранее установленной вероятностной процедуре, а не по усмотрению местного начальника или интервьюера. Для простой случайной выборки максимальная теоретическая ошибка при 95-процентной доверительной вероятности составляет примерно ±2,5 % при 1500 респондентах и ±8 % при 150.

Кажется, Шелепин продал меня в рабство.

Когда именно он сплавил меня Косыгину и за какой прайс, не знаю. Возможно, выменял на семейную путевку в Чаир или ящик хорошего коньяка. Впрочем, мог отдать и даром — лишь бы кто-нибудь другой разбирался с моими «великими» идеями. Опытный хозяйственник бесхозным имуществом пренебрегать не стал и сразу пристроил меня к делу.

Причем винить некого — нарвался сам. Имел как-то глупость передать Алексею Николаевичу эскиз мыши: резиновый шарик, два перпендикулярных валика, на каждом диск с прорезями и пара сдвинутых оптодатчиков, прижимной ролик, две кнопки, указатель на экране. Вроде бы ничего принципиально сложного даже для нынешней элементной базы. Механику сделать, импульсы посчитать, направление определить, дальше пусть программа аккуратно двигает стрелочку.

Ответ Алексей Николаевич не поленился привезти лично:

— На вот, из Киева прислали… Отзыв на твой прожект.

Слово «прожект» уже настораживало.

В шапке бланка Института кибернетики АН УССР значилось: «Заключение о ручном координатном устройстве для ЭВМ».

Ниже шел аккуратный машинописный текст.

'Предлагаемый механический манипулятор технически осуществим, однако решает задачу искусственно усложненным способом. Перемещать по столу отдельное устройство, чтобы вслед за ним перемещался указатель на экране, едва ли рационально, когда оператор может указать нужное место непосредственно световым пером.

Практических преимуществ не обнаружено. Разработку считаю нецелесообразной.

В. М. Глушков'.

И подпись с ракетным выбросом финального штриха.

Я молча шлепнул себя пятерней по лицу.

Алексей Николаевич только хмыкнул. Мышью он уже пользовался и наверняка прекрасно помнил, что на вопрос о световом пере я честно ответил: «А что это вообще такое?»[1]

Но вслух показал себя вполне оформившимся троллем:

— Значит, лучше академика понимаешь, как будут развиваться ЭВМ?

В ответ на мой недобрый взгляд открыл принесенный портфель и выложил из него сперва небольшую коробочку, а следом — несколько толстых папок с какими-то бумагами.

— Проверим, насколько хорошо ты понимаешь настоящее.

После чего скрылся, не оставив на прощание даже улыбки.

На крышке коробки красовался странный красный вензель и надпись «MICRO». Сбоку — «6 Transistor». Внутри оказалось и вправду микро: отечественный радиоприемник в экспортном исполнении.

Размер впечатлил — чуть меньше спичечного коробка. Зарядка для аккумулятора-таблетки и та раза в два больше. Пара грубоватых крутилок, здоровенный выносной наушник… М-да. Над дизайном явно старались. Хотя чего еще требовать от устройства, которое целиком можно потерять в кармане?

Разобрал. Ферритовая антенна, кое-как обмотанная медным проводом, гнездо аккумулятора и плата сантиметра два на три. Вполне привычный стеклотекстолит. Шесть металлических «шляп» транзисторов на месте — хоть тут не обманули. Посередине здоровенный электролит, рядом с которым вся микроэлектроника выглядит слегка комично. Монтаж страшный: капли припоя, проводочки, выводы щедро залиты каким-то вишневым лаком.

Вытащил плату, перевернул.

Снизу на частоколе выводов сидела вторая пластинка — чистая, аккуратная, с ровными дорожками. Совсем как привет из моего времени.

Умеют же, когда хотят!

Пригляделся. Да никакая это не печатная плата. Материал похож на стекло[2], отверстий нет, деталей тоже. Только дорожки и какие-то прямоугольники на поверхности. Что за чертовщина? Тогда какого хрена все шесть транзисторов торчат отдельно, как роща тополей на Плющихе?

Полез в документацию.

А-а-а. Вот оно что. Тонкопленочная схема, новейшая технология «Ангстрем»: часть сопротивлений, емкостей и соединений нанесена прямо на подложку, а транзисторы остались обычными, навесными.

Да… это вам не Семичастный с его «чайка-менеджментом»: вот железка, вот бумажка, к утру разберись. Косыгин подошел к вопросу по-хозяйски: характеристики, выпуск, себестоимость, экспорт, зарубежные аналоги — все аккуратно разложено по папкам. Под каждой корочкой первым лежал листок описи — и подпись ответственного клерка.

Начал разбирать, и тут… хорошо, что уже сидел.

Оказывается, «Ангстрем» выпустил таких приемников около восьмидесяти тысяч штук. Производство уже передают в Минск, чтобы гнать серию дальше. Экспорт — Франция, Англия. Планов громадье.

Взгляд вернулся на цифру: сколько, сколько⁈ Серьезно?

Картина мира хрустнула и начала разваливаться. Что-то тут было категорически не так.

Я достал устройство из коробки. Размотал жутко некрасивый, грубый провод, будто от настольной лампы. Вставил чудовищный и размером, и видом штекер в гнездо[3]. С грехом пополам нацепил скобку держателя — тут не аккуратный вкладыш будущего, вся конструкция реально висит рядом с ухом.

Встал, прошелся туда-сюда, покрутился у зеркала трюмо. Попробовал включить — без толку, конечно: сперва надо зарядить аккумулятор.

Попробовал представить целевого потребителя.

Вот иду я по улице, молодой, красивый. А на ухе болтается… дедушкин слуховой аппарат. И это самое ухо через десять минут болит — уже чувствуется. Ловит станции он, наверняка, тоже не слишком хорошо[4]. Природу не обманешь: антенна крохотная, схема простенькая, это вам не FM будущего.

Не, я понимаю — такое можно продавать. Как экзотическую игрушку или недорогой сувенир из мира страшных коммунистов: «смотрите, оно даже работает». Но восемьдесят тысяч?

Да вы издеваетесь! Не верю!

Выпуск — до штуки. Себестоимость — до копейки. Процент годных — пожалуйста. Сколько отгружено — нате вам табличку. Полез искать главное — продажи… Не нашел. Кажется, чуда не произошло. Любят в СССР ошибаться промышленными сериями… Будут десять лет распихивать «неведому зверушку» по магазинам, а результаты аккуратно заметать под коврик[5].

Поругался — часть вслух, благо никто не слышит, часть про себя — да полез разбираться в аналогах. Их какой-то умный косыгинский бюрократ даже в удобную табличку свел.

Без динамика и сравнимого размера — только Sinclair Micro-6. Только он, оказывается, совсем не готовый приемник, а какой-то конструктор «спаяй сам» — похоже, для детей старшего школьного возраста.

А дальше… а дальше шли обычные транзисторные коробочки. Да, меньше обычного размера, но это уже не спичечный коробок, а пара пачек сигарет… а то и папирос.

Интересен разве что Standard Micronic Ruby. Вот он действительно маленький. Побольше «Микро», зато это, черт возьми, нормальный радиоприемник. Встроенный четырехсантиметровый динамик, супергетеродин, экологически вредные, но жутко выносливые ртутные батарейки — на сто двадцать часов работы.

Ну почему, почему вместо «не имеющего аналогов» уродца не наладить выпуск миллионов простых, надежных и удобных приемников? В них же тоже можно всунуть демонстрацию достижений тонкопленочной технологии. И придумывать ничего не надо, просто бери и адаптируй под свои возможности.

Взял листочек и накатал честное мнение о творящемся безобразии. Как говорится, хотели мнение темпорального отморозка — жрите, не обляпайтесь.

Хотел уже пойти на обед, да понял — папок многовато. Развязал тесемки на тех, что еще не трогал. А там… Ну, Николаич, ну сукин сын! Подогнал подарочек: машина инженерных расчетов МИР[6]. Новейшая, готовящаяся к серийному производству разработка того самого глушковского, антимышинного Института кибернетики АН УССР.

Подтянул поближе телефон, набрал кухню:

— Мне занесите, пожалуйста, чего-нибудь. Никак не успеваю.

Начал с фотографий. Выглядело все на удивление прилично. Никакой жуткой стены железных шкафов с кучей стрелочных приборов и огромных бобин магнитной ленты, как любили показывать в ретрофильмах.

Всего лишь здоровенный металлический стол с большой тумбой, на нем пишущая машинка, она же клавиатура и одновременно протомонитор. Ну и табло с лампочками — это, понятно, для диагностики: смотреть состояние регистров и прочих внутренностей, если загрузка не добралась до вывода на печать.

Может, зря бочку на уважаемого академика качу? В конце концов, попробуй тут додумайся до преимуществ мышки, когда монитор — редкая и дорогущая экзотика, которую к бюджетной машине никто не собирается подключать.

Открыл страничку параметров.

Память — четыре тысячи двенадцатиразрядных ячеек. Время выборки — две с половиной микросекунды. Быстродействие — двести-триста арифметических операций в секунду на пятиразрядных числах.

М-да. Вопрос знатокам из викторины «Что? Где? Когда?» — что именно она выбирает за две с половиной микросекунды? Откуда именно? Какие операции считают? И, главное, почему именно пятиразрядные числа⁈ Эта ЭВМ у себя в тумбе пальцами одной руки действует?

Постойте, постойте… я вернулся к фотографии. Где-то я совсем недавно видел характеристики другой машины для инженерных расчетов…

Пошел к полкам, вытянул подшивки штатовских компьютерных журналов. Сел листать… Ну конечно! Вот же она!

Electronics, двадцать второе февраля. IBM 1130 — новейшая машина специально для научных расчетов. Аренда — от шестисот девяноста пяти долларов в месяц. Фотография знакомая: здоровенный стол, тумба, пишущая машинка. Практически родственник. Но толком ничего нет. Дешевле, быстрее, прекраснее всех — обычный рекламный буллшит.

Полистал дальше. Ага, апрельский Computers and Automation. Тут уже не реклама, тут цифры. Память — четыре или восемь тысяч шестнадцатиразрядных слов на ферритах. Цикл — три и шесть десятых микросекунды.

Я покосился на папку МИРа. Шестнадцать разрядов веселее, в старшем варианте и памяти вдвое больше, но ничего космического. А вот цикл… Это то же самое, что их «время выборки», или нет? Скорее нет: ферриты же после чтения приходится восстанавливать.

Рухнул обратно в техническое описание, кое-как разыскал чуть ли не в примечании на полях: полный цикл памяти — шестнадцать микросекунд. Ну… зато хоть сразу понятно, почему пришлось так далеко лезть в бумаги про МИР.

В цифрах осталось самое важное — быстродействие. Полистал подшивки дальше. Вот, наконец, нормальная таблица для IBM: сложение — восемь микросекунд, умножение — двадцать пять и семь десятых, деление — семьдесят шесть. Восемь микросекунд… Я прикинул столбиком: сто двадцать пять тысяч сложений в секунду.

Снова посмотрел на МИРовские двести-триста операций «на пятиразрядных числах». Да куда же это чудо-юдо приспособить? А-а-а! Пятиразрядные — это же не пять бит. Пять обычных десятичных цифр! Число вроде 12345.

Так уже интереснее. Точно. У МИРа внутри вообще десятичная арифметика, причем разрядность числа не прибита гвоздями к машинному слову. Само число занимает последовательность двенадцатиразрядных символов — хочешь пять разрядов, хочешь десять, хочешь двадцать, пока памяти хватает.

Ладно. Тогда сто двадцать пять тысяч против трехсот делить в лоб нельзя. У IBM восемь микросекунд — сложение двух шестнадцатибитных целых. А инженерные расчеты на целых далеко не уедут.

Вот оно что, оказывается. Плавающая точка у этой IBM программная. Значит, каждое нормальное действие с дробным числом раскладывается в пачку обычных команд: разобрать число, посчитать мантиссу и порядок, потом собрать обратно. Не восемь микросекунд — скорее сотни. То есть не сто двадцать пять тысяч операций в секунду, а одна-две тысячи.

Совсем другой разговор.

Вот только настораживал меня пуще всего не показатель быстродействия, а список того, что МИР вообще считал своей штатной математикой: работа с естественными формулами, синусы, логарифмы, корни, суммы рядов. И даже определенный интеграл имелся — задаешь функцию, пределы, точность, получаешь число. Эдакий Mathcad, за каким-то чертом опущенный едва ли не на уровень процессора.

Вот тут я завис уже всерьез.

Для начала призвал на помощь остатки институтских знаний. Синус машина из воздуха не берет. Хоть по старому доброму Тейлору: сперва загнать угол в удобный диапазон, потом несколько раз умножить и сложить. Поднял глаза к потолку, прикинул… хорошо если сотня синусов в секунду получится. А интегралов, поди, еще меньше выйдет[7].

То есть на суровой математике МИР, похоже, IBM 1130 обгонит. Вот только… а много ли ее в реальном пользовательском коде? Даже в навороченной инженерной программе львиная доля работы — не синусы и логарифмы, а простые сложения, умножения, сравнения, переходы, перебор массивов, пересылка данных. А уж ввод-вывод вообще живет своей жизнью.

И тут пазл реальности наконец-то полностью сошелся. Я совершенно четко понял, что такое МИР на самом деле.

Никакая это не ЭВМ. Это… разожравшийся на академических харчах арифмометр.

Любимая по школе «Электроника МК-51», только с тумбой и печатной машинкой. Нет, как техническая штука, наверное, даже здорово. Особенно для шестьдесят пятого. Но если именно так академик Глушков представляет себе персональную вычислительную машину будущего… тут ничего уже не поможет.

Мышка, говоришь?

Ха-ха-ха.

Да он же просто не понимает, что прото-Mathcad на обычном компьютере уже сегодня кроет по возможностям весь его аппаратный цирк как бык овцу. Пусть синусы и интегралы на IBM 1130 пока считаются немного медленнее. Наверно. А это точно критично по сравнению с универсальностью?

Подшивки журналов сами легли под руки. Даже долго шариться не пришлось. Апрельский Electronics, Mathatron 8−48M. Массивная настольная фиговина — «twice the size of a typewriter», с выводом результатов на бумажную ленту.

Сразу видна близкая к МИРу генетика — формулу можно набирать в естественном виде, с обычной десятичной записью чисел, скобками и нормальным порядком действий. Восемь регистров, сорок восемь шагов программы, циклы и переходы. А в версии 8−48M еще и готовая математика: синусы, логарифмы, квадратные корни, определитель матрицы три на три, решение пары линейных уравнений. В специальных вариантах — статистика, корреляция и геодезические расчеты.

При этом Mathatron уже «на полке» и стоит вполне терпимые пять килобаксов.

Сходил, принял от Насти поднос с обедом. Все как в лучших отелях — судки под крышками, салфетки, обалденный запах. Густой борщ с приличным куском мяса и отдельной розеткой сметаны, на второе — жареная телятина с молодой картошкой и зеленым горошком. Рядом пристроились салат из помидоров, несколько ломтиков черного хлеба и запотевший графин компота.

Желудок немедленно потребовал прекратить издевательство над организмом. Но оторваться от задачи я уже не мог. Вернул крышки на судки и отставил в сторону.

Подождет еще чуток.

Продолжил изучать список опций американской протоперсоналки… и уже второй раз порадовался, что сижу.

Более пятидесяти готовых прикладных программ!

И все — бесплатно, то есть даром.

Это не очередная «лучшая в мире» библиотека синусов, логарифмов и прочей математической мелочевки, которую любой уважающий себя компьютер имеет по определению. Здесь американцы перечисляли вполне человеческие занятия.

Математика и статистика. Решение систем уравнений, множественная регрессия — выбрал нужную программу, ввел данные, получил результат. Прямо так и написано: пользователю не требуется объяснять машине, как решать задачу.

Гражданское строительство. Расчет дорог, мостов и тоннелей. Планирование стройки методом критического пути. Геология и нефтеразведка — обработка результатов изысканий. Энергетика — расчет распределения нагрузок в электрических сетях. Издательское дело — подготовка газетного, журнального и книжного текста для автоматического набора.

Даже мелкой торговле дали инструмент: учет работы развозных маршрутов. Хлеб, молоко, прочая транспортная и складская логистика.

Ну а если случилось чудо и не подходит ничего готового — пожалуйста, вот FORTRAN. Причем написанное для этой маленькой машинки можно потом перенести на большую System/360, и оно там будет работать.

Я отложил журнал.

В IBM продавали не компьютер. То есть компьютер, конечно, тоже. Железная тумба, четыре тысячи слов памяти, дисковод, принтеры и перфокарты. Но вместе с ним покупатель получал еще пятьдесят с лишним ответов на вопрос: «А на кой-черт он мне нужен?»

В отличие от…

Желание что-то искать дальше резко пропало. Будто пришел в автосалон выбрать машину получше, насладиться обсуждением достоинств и недостатков каждой модели с грамотным менеджером-продавцом… А там с одной стороны — «Запорожец», с другой — Porsche 911. И вроде что-то общее есть: фары спереди, двигатель сзади, в салоне три педали и руль. А никакого удовольствия от сравнения почему-то не появляется.

Я отодвинул бумаги подальше и поставил перед собой поднос. Обед оказался, как всегда, отличный. Телятина — нежная, молодая картошка щедро сдобрена маслом и укропом, помидоры пахнут летом.

После первой же ложки борща понял, что зверски проголодался. Ел быстро, не отвлекаясь, организм радовался. А вот я сам не очень: вкус куда-то пропал.

Пояснительную записку для Алексея Николаевича писал уже на следующий день. Решил, что если «по горячим следам», то напорю глупостей.

Но к утру злость никуда не делась. Наоборот — разложилась по пунктам, обзавелась цифрами, примерами и выводами.

Вчера хотелось просто спросить: «Какого черта просрали все полимеры?»

Сегодня я уже мог на двенадцати страницах объяснить — какого именно черта.

Самое смешное — поставил точку, решил перед чистовиком передохнуть. Катя уже заскучалась, в лес зовет — хоть немного прогуляться, пока зима не началась. Сгреб бумаги в стопку… и обнаружил снизу одну вообще не открытую папку.

Возясь с идиотскими тесемками, пробормотал:

— Надеюсь, там какая-нибудь чепуха.

И правда — полная чепуха. Перечень всех ЭВМ, производящихся и готовящихся к производству в СССР.

Я перевернул первую страницу. Потом вторую.

Бедная Катя. Похоже, опять ей коротать день и вечер за третьей The Sims. С другой стороны, пусть хоть в игре построит нам нормальный дом.

Сюрпризы начались прямо с каталога. Я-то как-то привык считать, что все, что не лезет на стол, — большая ЭВМ которой скоро место в музее. Но нет, оказывается, местная вычислительная фауна уже успела разделиться на слонов и собак. Просто до хомяков дело пока не дошло.

Разбираться в загадках министерских резонов я не стал и сразу разложил весь зверинец по понятным мне полкам.

Для начала «отчислил» из списка ЭВМ все, что совсем не ЭВМ. Контроллеры, управляющие системы… Тут каждое НИИ лепит свой ни с чем не совместимый «аналоговнет». Ну, если не считать некоторые инженерные калькуляторы на стероидах.

Далее, конечно, большие ЭВМ, будущие мейнфреймы и суперкомпьютеры. Те, ради которых приходится строить собственный вычислительный храм — машинный зал, питание, охлаждение, жрецы вычислительного культа и очередь желающих посчитать что-нибудь крайне сложное и полезное. В первую очередь, разумеется, как половчее уничтожить себе подобных.

В СССР сюда попадали БЭСМ, «Весна», М-220, «Минск», «Уралы», «Раздан».

По возможностям — полный цирк: от нескольких тысяч операций в секунду у «Минска» до сотен тысяч у «Весны» и заявленного миллиона у БЭСМ-6. С длиной слова тоже кто во что горазд — 37, 45, 48 бит. Как-то объективно сравнить все это нереально, да и незачем[8].

Вторая и последняя ступенька — малые универсальные ЭВМ. В перспективе — серверы, иногда целые стойки. То, что можно поставить прямо в лаборатории, КБ или рядом с установкой. PDP-8[9] из американских журналов ложился сюда как икона стиля.

С этим классом в СССР вышло неожиданно пусто. Полноценная «Наири», да уже снимаемая из производства странная троичная «Сетунь». Поразительная картина, которую никак нельзя объяснить чисто технически.

Вот прямо просится в советский вариант to-do list: не мучайте мозг, скопируйте PDP, наладьте нормальную серию — и будет вам счастье. Лет на десять. Пока персоналки не прихлопнут наглухо весь этот дикий зоопарк.

А еще лучше — не выводить очередной гибрид ежа с гадюкой. Взять одну из уже существующих больших линий, хоть «Минск», хоть «Урал», и сделать младшую совместимую модель. Такую, которую можно поставить прямо в лаборатории, не строя вокруг нее кондиционированный стадион.

Задумчиво полистал параметры М-220 — одной из самых прожорливых по электричеству машин в списке. Сто квадратов машинного зала, двадцать киловатт без учета охлаждения, сорок пять рабочих разрядов, двадцать семь тысяч операций в секунду. Опытный образец собрали в прошлом году, а сейчас Казанскому заводу спустили план на первые двенадцать штук[10].

Двадцать семь тысяч звучит не слишком грозно, зато это нормальная длинная арифметика с плавающей точкой.

Посмотрим, что там в журналах вероятного противника. Кажется, скоро я их наизусть выучу. PDP-8, конечно, выглядит как красавчик, но на серьезной математике советский монстр порвет его, как тузик грелку. Зато есть SDS 9300[11], серийная с прошлого года. Примерно с холодильник, если брать штатовский двухдверный, всего четыре киловатта. Плавающая арифметика: сложение — четырнадцать микросекунд, умножение — двенадцать с четвертью.

Я посчитал. Потом пересчитал. Затем проматерился.

Выходило, М-220 уже сейчас проигрывает по вычислениям серийному мини. Не опытному образцу из лаборатории, не рекламным обещаниям на следующую пятилетку — железке, которую уже год как продают. А ведь рядом маячили CDC 160A[12], свеженькая DDP-116[13], да хоть та же PDP-8, не остановятся же на ней. Они послабее, особенно на плавающей точке, зато размеры, цена, энергопотребление…

И это сейчас.

Пока Казанский завод развернет серию, пока ЭВМ изготовят, примут, погрузят в пломбированный вагон, довезут до заказчика, смонтируют, подключат новую электростанцию, выловят производственный брак, обучат персонал…

Где-то я уже читал такую историю. Точнее — старый фантастический рассказ[14]. Там к далекой звезде отправили корабль на пределе возможностей. Экипаж годами лежал в ртутных ваннах под перегрузкой, люди гибли и калечились, Земля принимала страшные радиограммы — но корабль упрямо полз к цели. А пока он летел, люди успели придумать совсем другой способ межзвездных путешествий. И когда герои наконец добрались до планеты, там их уже встречали потомки. Великий подвиг за время исполнения превратился в никому не нужную чепуху.

С большими ЭВМ начинало пахнуть примерно тем же.

Можно героически пять лет вылизывать очередную модель, выжимать из ферритов последние микросекунды, городить хитрую систему команд, экономить каждый регистр — и получить великолепный аппарат. А потом обнаружить, что за эти же пять лет появились новые транзисторы, интегральные схемы, память стала быстрее и дешевле, и куда более простая машина следующего поколения обгоняет твой шедевр грубой вычислительной мощностью.

В отчет, кроме прочего, выписал буквами покрупнее: самое опасное в быстро растущей технологии — не сделать плохую вещь. Самое опасное — слишком хорошо, а значит, дорого сделать вещь, которая успела устареть, пока ее делали.

Через два дня Алексей Николаевич появился снова. На сей раз без подарков — только со своей обычной коричневой папкой, больше похожей на небольшой портфель.

Я как раз закончил переписывать набело последние страницы и протянул ему всю пачку.

— Готово. Только предупреждаю: получилось несколько… эмоционально.

— Разберемся…

Косыгин устроился у стола, достал карандаш и начал читать.

Первые страницы прошли быстро. Иногда карандаш оставлял на полях короткую черту, пару раз Алексей Николаевич возвращался к таблицам. Потом чтение заметно замедлилось.

— Жестко рубишь, — заметил он наконец. Никакого одобрения в голосе не чувствовалось.

— Старался быть вежливым, — попытался я сгладить, лихорадочно соображая, что именно его задело.

— «Представляется ошибочным», «не имеет долгосрочной перспективы», «ведет к неоправданной специализации аппаратной части»… Рад видеть, что традиции деловой переписки в будущем не утрачены.

Еще через страницу Косыгина заметно перекосило.

— Это тут на кой-хер?

Он повернул ко мне лист.

«Использование служебного положения для удовлетворения личного научного интереса».

Кажется, меня будут бить. Может быть даже ногами.

— Ты знаешь, кто заказывал эту разработку? Кто утверждал задание? Почему выбрали именно такое направление?

— Нет, — повинился я.

— Тогда причем здесь служебное положение? И личный интерес?

Слова вроде обычные, а вот тон… таким впору морозить мои красные уши.

— Не подумал. — Я постарался придать лицу максимально покаянное выражение.

Косыгин помолчал. Похоже, спокойствие давалось ему с трудом.

— Критикуй решения сколько хочешь. Особенно если можешь доказать. Но обвинять людей без фактов не смей даже думать! Если хочешь знать, МИР уже принят Госкомиссией, готовится серийный выпуск. Это решение не одного академика — оно прошло через десяток инстанций.

Возражать тут было не о чем. В сути своих выводов я не сомневался, а вот самому Косыгину сейчас наверняка было не слишком весело. И он кругом прав: МИР ведь не сам собой вырос в киевском институте — проект обсуждали, согласовывали, выделяли деньги, готовили серию. И сам Алексей Николаевич был одним из тех, кто считал это правильным.

Выходило, я только что на двенадцати страницах объяснил Председателю Совмина, на что именно он потратил народные деньги… Гхм. В следующий раз надо бы сначала думать, кому именно собираюсь объяснять ошибки. А то ведь скрутят голову как куренку — и будут по-своему правы.

Алексей Николаевич дочитал оставшиеся страницы, сложил листы и наконец убрал карандаш.

— В остальном интересно. Только читать тяжело.

— Почему? — непритворно удивился я.

— Почерк у тебя отвратительный. Надо дать тебе пишущую машинку, а Катю обучить на машинистку.

— Только машинку академикам на доработку не отдавайте.

Косыгин недобро посмотрел на меня поверх очков. Угол его рта заметно дернулся.

Вот и пойми — злится или смеется.

[1] Идею компьютерной «мыши» Дуглас Энгельбарт сформулировал еще в 1961 году, первый рабочий прототип был изготовлен Биллом Инглишем в SRI в 1964-м. Уже в 1965 году в ходе сравнительных испытаний мышь показала лучшие результаты, чем световое перо и другие манипуляторы. Патент был подан в 1967 году, а широкую известность устройство получило после публичной демонстрации Энгельбарта в 1968-м. Световое перо было создано в MIT еще в 1952 году для проекта Whirlwind (работало с экраном осциллографа). В конце 60-х стало умеренно-популярно с мониторами ЭВМ, но быстро было вытеснено «мышкой». В 1969 установлено на МИР-2.

[2] Ситалл — стеклокристаллический материал. В «Микро» на ситалловую подложку через трафареты наносили несколько слоев материалов, образующих проводники, сопротивления, контактные площадки и емкости; транзисторы монтировались отдельно.

[3] В «Микро» не стали разрабатывать специальный наушник: использовали уже выпускавшийся малогабаритный телефон ТМ-2М от слуховых аппаратов. Отсюда и довольно нелепые для радиоприемника провод, крупный штекер и крепление возле уха.

[4] «Микро» работал на ДВ и СВ по схеме прямого усиления на шести транзисторах. Чувствительность около 5 мВ/м и избирательность 6–10 дБ были довольно скромными. Для сравнения, массовые портативные супергетеродины тех лет давали примерно 0,8–2 мВ/м и 20–30 дБ избирательности.

[5] Достоверную статистику именно розничных продаж «Микро» автору найти не удалось. Утверждения о больших очередях во Франции и Англии восходят к поздним воспоминаниям одного из разработчиков — И. Н. Букреева и вызывают обоснованные сомнения. В любом случае, вывод Петра о коммерческом провале — именно его вывод, а не установленный исторический факт.

[6] В реальной истории МИР принят Госкомиссией в 1965 году, серийный выпуск начался на Киевском заводе ВУМ в 1966-м. К 1970 году изготовлено более двухсот МИР-1 и МИР-2. Серия МИР-3 производилась после 1974 года. В том же 1974-м Hewlett-Packard выпускает карманный HP-65 за $795, с сотней шагов программы, магнитными карточками и готовыми пакетами для науки, инженерии, статистики, навигации и т. д.

[7] Для IBM 1130 с циклом памяти 3,6 мкс штатная библиотечная функция синуса выполнялась за 3,0 мс в стандартной и за 5,4 мс в расширенной точности — соответственно около 333 и 185 вычислений в секунду. То есть, тут МИР все же отстает.

[8] Для сравнения: «Минск-22» — 37-разрядное слово и около 5–6 тысяч операций в секунду; «Весна» — 48 бит и до 250–300 тысяч операций в секунду. Разработка БЭСМ-6 в 1965 году находилась на завершающей стадии; целевая производительность составляла около миллиона операций в секунду.

[9] PDP-8 появилась в 1965 году и стоила около 18 тысяч долларов. Базовая машина имела 4096 двенадцатибитных слов памяти и выполняла до примерно 333 тысяч простых сложений в секунду.

[10] В план Казанского завода на 1965 год были включены 12 машин; фактически заказчикам к концу года сдали две, остальные находились на разных стадиях наладки.

[11] SDS 9300 фирмы Scientific Data Systems была объявлена в 1963 году и к 1964-му находилась в производстве. Центральная часть занимала примерно 6×8×2 фута плюс отдельная консоль, потребляла около 4 кВА и не требовала специального кондиционирования. Уже в 1966 году SDS начала заменять семейство 900 новыми машинами Sigma на интегральных схемах. То есть к моменту развертывания серийного выпуска М-220 ее компактный американский конкурент сам уже уходил в прошлое.

[12] CDC 160A — компактная двенадцатибитная ЭВМ начала 1960-х. К сентябрю 1965 года семейство CDC 160/160A/160G насчитывало более четырехсот установленных машин.

[13] DDP-116 фирмы Computer Control Company появился в 1965 году, стоил $28 500 и считается первым коммерческим шестнадцатибитным мини-компьютером. Было продано 172 машины; последующие модели этого семейства разошлись уже гораздо большими тиражами.

[14] Андрей Дмитрук, «Аурентина», 1978. По сюжету звездолет «Титан» летит четырнадцать собственных лет; на Земле проходит 103 года. Четверо членов экипажа погибают, многие получают тяжелые травмы, при релятивистских перегрузках люди вынуждены лежать в ртутных ваннах. К моменту прибытия человечество уже освоило принципиально иной способ межзвездных путешествий.

Не прошло и пары недель, как поводырь-надзиратель-водитель Смирнов повез меня на лесную заимку «собирать грибы с Алексеем Николаевичем и Виктором Михайловичем». Ладно, хоть предупредил заранее. Я надел кофту, джинсы и кроссовки вместо ставшего уже привычным костюма.

Кто именно скрывался под именем Виктор Михайлович, Смирнов не сообщил, а спрашивать у него подобные вещи было бесполезно. Не хочешь — не говори, чего загадочность-то разводить? Еще меньше я понимал, зачем при сборе грибов я понадобился лично Косыгину. Впрочем, за последние месяцы успел привыкнуть: если Алексей Николаевич приглашает куда-нибудь «просто поговорить», лучше заранее предупредить Катю, чтобы раньше ужина не ждала.

К таинственной заимке вела извилистая, на удивление хорошо заасфальтированная лесная дорога. По сторонам стеной стояли высоченные сосны. Проезжая часть оказалась такой узкой, что для разъезда машин через каждые пару сотен метров устроили специальные карманы.

За очередным поворотом неожиданно вырос полноценный КПП — пара основательных рубленых будок-переростков, между которыми зажали ворота из потемневших от времени досок. На каждой створке по центру была набита жестяная звезда, небрежно выкрашенная суриком.

Диковатая архитектура соцреализма навевала мысли о секретной военной части и бойцах НКВД с трехлинейками. Однако иллюзия продержалась недолго. После пары коротких гудков из будки вышла улыбчивая тетка в серой гражданской кофте, неспешно отперла ворота и махнула Смирнову рукой — проезжай.

За КПП ничего особенно секретного не обнаружилось. Та же дорога еще километра два петляла между соснами, иногда подходила к самой реке, потом опять уходила в лес.

Наконец за очередным поворотом между деревьями показались крыши.

На берегу живописно раскинулся классический приют для корпоративных вечеринок: небольшой административно-гостиничный корпус в неожиданном стиле альпийского шале, столовая мест на полсотни и огромная бревенчатая баня. По полянам были разбросаны беседки разных размеров, некоторые сразу с мангалами.

У одного такого уже колдовал повар — по крайней мере, так я решил, увидев на голове мужчины невысокий белый колпак. Рядом на тележке из нержавейки лежал аккуратный ряд шампуров с мясом.

Смирнов ловко сдал меня местной обслуге и куда-то исчез.

«ЗИЛ» с основными гостями появился примерно через полчаса. К этому времени я успел изучить прекрасно оборудованный для рыбалки берег, заглянуть в пустую беседку над водой и переодеться в выданные мне начищенные до блеска кожаные — наверное, офицерские? — сапоги и желто-зеленую штормовку.

Лимузин мягко остановился у гостиничного корпуса.

Первым выбрался Косыгин. Вместо обычного костюма — узорчатый свитер, темные брюки и совершенно диковинная тирольская шляпа, правда, без перьев. Увидеть Председателя Совмина в таком виде было само по себе занятно.

Следом показался его спутник.

Я сначала просто отметил знакомое лицо. Высокий лоб, крупный нос, очки, зачесанные назад темные волосы…

Стоп.

Совсем недавно эта физиономия смотрела на меня со страницы «Вестника Академии наук СССР». Над статьей про теорию автоматов, которую я честно пытался читать абзаца три или четыре.

Глушков. Вот, значит, какой Виктор Михайлович.

Мог бы догадаться. Хорошо, что теперь я знал его имя-отчество. Плохо, что Предсовмина никак не успокоится. Еще пара таких встреч — и вместо грибов позовет на бокс или вольную борьбу. Причем сразу в качестве участников.

Пригляделся внимательнее. Больше всего в облике академика бросался в глаза огромный высокий лоб, из-за которого сужающееся книзу лицо казалось непропорционально маленьким. Потом взгляд невольно цеплялся за массивный, чуть гротескный нос. На этом фоне даже толстая оправа очков и крупные губы как-то терялись. Черные волосы были зачесаны назад и в стороны, но лежать смирно явно не желали и местами распадались небрежными прядями.

Глушков, похоже, тоже не совсем понимал формат мероприятия, поэтому оделся по возможности универсально: тяжелые ботинки, костюмные брюки, рубашка с галстуком, поверх нее тонкий серый пуловер. Можно идти за грибами, а если вместо грибов внезапно случится совещание в министерстве — тоже не опозоришься.

Алексей Николаевич коротко представил меня как журналиста Петра Воронова, сына хорошего друга.

Пришлось соответствовать легенде.

— Всегда мечтал познакомиться с таким известным человеком, как Виктор Михайлович, — промямлил я.

Впрочем, Косыгин и Глушков задерживаться не стали. Присев на скамейку, ловко намотали принесенные местным завхозом портянки, натянули сапоги, штормовки и, не прекращая беседовать о чем-то своем, бодро поперлись в лес с корзинками наперевес.

Вот только меня премьер небрежным жестом отправил к мангалу. Вероятно, приглядывать за шашлыком вместе с поваром, охранниками и водителями.

М-да. Достойная компания… Зачем только переодевался?

Хотя какого лешего!

Корзинку в руку — грибов в лесу и на меня хватит.

Смирнов на секунду завис, явно прикидывая, должен ли пресечь самодеятельность. Даже сделал пару шагов следом, потом передумал и остался у мангала. Видимо, прекрасно знал, что территория огорожена и охраняется так, что потеряться здесь я могу, а исчезнуть — уже нет.

Что способно успокоить нервы лучше осеннего леса? Его тихая умиротворенность может вправить мозги даже мартовскому зайцу, не то что двадцативосьмилетнему инженеру из будущего.

Небольшие лужки вдоль реки, покрытые ровным, будто расчесанным ежиком отавы, перемежались островками молодого березняка, задорно желтевшего на фоне густой синеватой хвои сосен. Под ними поникшая после первых заморозков трава едва скрывала богатые россыпи обабков. Можно было выбирать только самые крепкие, не отходя от слегка размокшей тропы дальше пары шагов.

Ни комаров, ни мух — благодатное время. Можно присесть на поваленную сосну и просто дышать запахом подопревших листьев, сырой земли и хвои. Достать из кармана мобилку и неспешно почитать свежий e-mail… Вот так всегда. Одна непрошеная мысль — и все умиротворение насмарку.

Пришлось положиться на куда более древние инстинкты и заняться тем, к чему человеческий организм приспособлен лучше всего. А именно — собирательством.

Очень скоро первобытная жадность выбила из головы все умные мысли. Хорошо еще, что корзинка оказалась небольшой — скорее декоративной, чем рассчитанной на серьезную добычу.

Такое впечатление, что пикники на природе вечны. За сорок пять лет совершенно ничего не изменилось. Все те же шампуры с чуть подгоревшим мясом, помидоры, огурцы, круглый белый и черный хлеб. Даже на треть опустевшая поллитровка водки с пары шагов ничем не отличалась от привычной из двадцать первого века.

— О, журналист грибов набрал! — весело встретил меня Глушков. — Все вопросы придумал?

— Держи, — Косыгин одним плавным движением разлил беленькую по трем маленьким граненым стаканчикам. — Заскучали мы уже без молодежи.

— Спасибо! — я устроился на свободной стороне квадратного, сколоченного из толстенных досок стола. — Даже не знаю, с чего начать. Тут такие грибы шикарные, что все мысли растерял.

— Приходилось на ЭВМ работать? — бодро спросил академик, сочно захрустывая водку густо посоленным огурцом.

Я на секунду задумался, сколько именно мне сегодня разрешено знать самому о себе.

— Приходилось. Но с готовыми программами. Сам программировал очень мало.

— Ну ничего. Скоро производство развернем как следует, будут ЭВМ на каждом крупном заводе, — потеряв ко мне профессиональный интерес, Глушков потянулся к шашлыку.

На несколько минут разговор прекратился — шашлык оказался слишком хорош.

Мясо было нежное, судя по всему — телятина. Никакого сравнения с дешевыми корпоративами будущего: местный повар не зря ел свой хлеб с маслом.

Наконец, когда первый голод отступил, я продолжил:

— Виктор Михайлович, как вы думаете, в каком направлении будут развиваться ЭВМ?

— Прежде всего станут умнее, — Глушков присолил очередной огурец. — В конечном счете машине будет достаточно показать бумагу с напечатанным на ней заданием на привычном математическом языке. Дальше она сама разберет постановку, решит задачу и выдаст ответ[1].

Ну конечно!

Именно этого я и ожидал после знакомства с МИРом. Совершенный инженерный калькулятор должен когда-нибудь научиться сам читать формулы с листа. Хотя с распознаванием они, конечно, хлебнут по полной. До чего-то действительно рабочего еще лет двадцать. Но это уже детали.

— А дальше? — спросил я. — Что еще должна уметь такая машина?

— Дальше надо избавлять человека от необходимости приспосабливаться к машине, — Глушков пожал плечами, будто речь шла о вещи совершенно очевидной. — Сейчас инженер вынужден изучать машинный язык, готовить программу, следить за формой записи. Это неправильно. Машина должна сама разбираться в постановке задачи. Сначала математической, затем — в более общем виде. Человеку следует объяснять ей, что он хочет получить, а не расписывать по шагам, как это сделать.

Черт. А ведь формулировка-то актуальная. Именно к этому все в будущем и идет… Идет, но так и не пришло. Ну и маленький нюанс: до результата еще полвека развития софта, сетей, баз данных да несколько миллионов программистов.

Скорее играя, чем всерьез, я поднял брови:

— Прямо на обычном языке?

— А почему бы и нет? Сначала, конечно, в ограниченной форме. Машина должна понимать не всякую болтовню, а постановку задачи. Но направление именно такое.

Я уважительно кивнул.

— Тогда не понимаю другого. Вот у IBM к машине дают готовую программу, скажем, Coordinate Geometry для расчета автомобильной дороги. Инженеру вообще не нужно объяснять машине математику — он вводит исходные данные в привычном виде и получает результат. Чем ваш подход лучше?

Глушков не ответил сразу.

Огурец так и остался в руке. Академик быстро посмотрел на меня, потом — на Косыгина. Тот совершенно невинно занимался шашлыком.

— Coordinate Geometry? — переспросил Виктор Михайлович уже без прежней снисходительности. — Откуда вы о ней знаете?

Вот тут я понял, что слегка переборщил для роли журналиста.

— Читал в американской рекламе IBM. Для машины сто шестьдесят два. На одиннадцать тридцать, думаю, тоже перенесут.

— И что именно она рассчитывает?

Ага. Проверка.

— Координатную геометрию трассы. Прямые, дуги, пересечения, координаты точек… Инженер-дорожник работает с привычными ему понятиями.

Улыбка с лица Глушкова исчезла. Он аккуратно положил вилку на край тарелки и поправил очки.

— Вот именно, — зло отрезал он. — Программист этой самой IBM здесь вообще лишний. Он не знает объекта, но лезет между инженером и машиной, подгоняет задачу под свои методы и заранее решает, что считать важным. Тогда как с МИРом специалист обойдется без посредника — сам точнее поставит задачу и задаст правильные ограничения.

— Не я это придумал, — поспешно открестился я. — Это общий подход, принятый в некоторых странах: отдельная программа для каждой задачи.

Академик, похоже, решил доказать мне, что и сам способ решения можно постепенно переложить на машину. В ход пошли рекурсивные определения, формальные преобразования выражений и какие-то извращения с автоматическим построением вычислительной процедуры… На второй фразе взгляд у меня окончательно остекленел, и я вернулся к своим мыслям.

С одной стороны — к логике академика не придерешься. Я сам не раз видел, как специализированный софт подсовывал неоптимальное решение при разводке сети. Или норовил заложить запас строго в пользу определенного вендора. А уж «допиливать» руками приходилось… да как бы не каждый проект.

С другой… одно дело заметить, что программа считает не то. И совсем другое — с нуля описать сложный объект уравнениями, ограничениями и критериями оптимальности. Тут уже совсем другой уровень квалификации. Я вот, например, точно не справлюсь.

А еще — и это очень важно — не надо забывать, что процентов семьдесят-восемьдесят работы вообще ведется тупо в Excel. Потому что мало рассчитать — надо еще показать заказчику, подрядчику, поставщику, закупщику, потом загнать все в смету и распечатать в пяти разных формах.

Инженеру за IBM достаточно загрузить данные в другую готовую программу. А что делать бедолаге за клавишами МИРа? Каждый раз самому составлять решение под очередную задачу? Приколхозить перфоратор со считывателем и набивать шкаф коллекцией собственных лент?[2]

— Виктор, погоди, совсем испугал Петю умными словами, — Алексей Николаевич наконец вмешался и поднял стопарик. — Давай лучше за твой МИР.

Пока разливали, пока закусывали… Мое ли дело что-то доказывать академику? Вон Косыгин сидит — будто происходящее его вообще не касается. А у самого уши разве что не шевелятся.

— Алексей Николаевич говорил, вы хотите объединить вычислительные центры страны в одну сеть, — я резко сменил топик. — Это и есть ОГАС? Как она вообще должна работать?

Глушков подачу принял с явным удовольствием. Спор про МИР ему, похоже, уже надоел, а вот ОГАС была территорией, где академик чувствовал себя хозяином.

— Не совсем. Сеть вычислительных центров — только основа. Смысл ОГАС в том, чтобы собрать в единую систему учет, планирование и управление народным хозяйством.

Он взял огурец и начал чертить им по столу невидимую схему.

— Внизу предприятия. Там собирается первичная информация: выпуск продукции, остатки материалов, оборудование, потребность в сырье, выполнение плана. Предприятие или несколько предприятий обслуживает низовой вычислительный центр. Часть задач решается на месте, там же обрабатывается первичная информация. Дальше данные поступают в опорные вычислительные центры, там обобщаются и обрабатываются. Самые крупные задачи передаются выше — в головной центр.

— Это понятно, — не слишком вежливо перебил я. — А горизонтальные связи на одном уровне? Опорный центр может передать данные другому напрямую, или все обязательно через Москву?

Глушков на секунду замолчал.

— Разумеется, напрямую. Иначе зачем вообще строить сеть? Опорные центры должны быть связаны между собой широкополосными каналами со скоростью передачи до миллиона бод. Более того, часть общесоюзных задач предполагается распределять между ними.

— То есть административную иерархию сеть повторять не обязана?

— Конечно нет. Структура управления может меняться. Сеть должна оставаться.

Ну хоть не все через Москву. Хотя погодите, погодите… но как?

— Напрямую? Хорошо. Допустим, один опорный центр в Ташкенте, второй в Риге. На какой физике будет канал?

Кажется, академик даже чуть удивился тупизне моего вопроса.

— Через Единую автоматизированную систему связи, конечно. Вычислительный центр подключается к соответствующему узлу, а Министерство связи организует необходимый тракт между узлами.

— Какой тракт? Выделенный?

— Для больших постоянных потоков — конечно. Широкополосный некоммутируемый. Для менее загруженных направлений можно использовать обычные телефонные и телеграфные каналы.

Ага. То есть Минсвязи по требованию собирает между двумя ВЦ постоянный тракт. Скорее всего что-то типа Е1. Один раз скоммутировали на промежуточных узлах, вывели концы в вычислительные центры — и дальше он висит годами.

Ну а чего я ожидал?

— Сколько планируется опорных центров?

— В первом варианте около трех десятков. Дальше посмотрим по нагрузке и развитию сети.

— Каналы, наверное, что-то вроде Е1?

Глушков чуть нахмурился.

— Не знаю такого обозначения.

Да они что, тут еще в TDM не умеют? Но я точно читал, в Штатах T1 вовсю уже строят[3]. Ладно, выкручусь…

— Европейский вариант, примерно как Т1. Тридцать плюс два тайм-слота, два мегабита.

Взгляд академика сразу прояснился.

— Министерство связи обещает выделять нам широкополосные тракты целиком. На концах ставится соответствующая аппаратура.

Но как? Если Е1 у них нет? Или они тут уже изобрели свой вариант PDH[4] с блекджеком?

— То есть Минсвязи вам выдаст синхрон? — Я тут же спохватился. — Хотя какой, к черту, синхрон… Плезиохрон?

Заслужил за догадливость лишний взгляд. Плевать, одним больше, одним меньше.

— Да, в перспективе… Пока придется использовать существующие групповые тракты.

Все понятно. До середины семидесятых Минсвязи будет телиться и тестировать свой выкидыш сумрачного разума, потом, собезьянничав у Европы, разродится нормальной PDH, а на излете СССР появится честный SDH[5], который все это хозяйство и прихлопнет.

Но это потом.

А пока связисты будут с плачем и жалобами в ЦК выдергивать из своей ЧРК[6] целую групповую полосу. Что ОГАС будет туда засовывать — уже не их забота. Причем как это будет в деталях на уровне железа, никто не понимает. Пока есть только академический черный ящик: сюда засунули машинные данные, там получили обратно.

Ну, удачи.

Хм… А кстати, что именно они там передавать собираются?

— Хорошо. А данные по этому каналу в каком виде пойдут?

— В цифровом коде, разумеется. Через аппаратуру передачи данных, — Глушков пожал плечами. — На передающем конце она преобразует выдачу ЭВМ в сигнал линии, на принимающем — обратно. Для больших массивов можно вообще организовать прямую перепись с магнитной ленты на магнитную ленту[7].

— То есть одним непрерывным потоком, прямо с ленты? — у меня глаза чуть не полезли на лоб.

— Разумеется, нет, — теперь уже Глушков посмотрел на меня с недоумением. — Информационными массивами. Передали массив, проверили достоверность, затем следующий.

Вот теперь стало совсем интересно.

— Хорошо. Передали. На другом конце проверили. Ошибка?

— Запросили повтор.

Ладно. С двумя ВЦ проблем нет. Но ведь академик в проекте сеть рисует. Полносвязная структура на тридцать узлов — четыреста тридцать пять линий. Столько СССР не вывезет, даже если перестать запускать ракеты и отправить Королева прокладывать коаксиал. А значит…

— Появятся транзитные узлы, на которых придется делать или коммутацию каналов, или прием и передачу массивов. Как это будет реализовано?

Глушков на секунду задумался.

— Должен быть обеспечен сквозной тракт. Опорные центры размещаются в узловых пунктах Единой автоматизированной системы связи. Как именно собирается соединение — задача связистов. Сам вычислительный центр промежуточные пункты не видит.

— А переключение путей автоматическое или вручную?

— Сейчас диспетчерское. В перспективной сети предполагается автоматизация.

Я машинально потянулся за шампуром, но так и оставил его на тарелке. Хотелось молча уткнуться лицом в ладонь.

В его картине мира транспортной сети как собственного объекта управления вообще нет! Он, как математик, представляет соединение узлов ОГАС набором черных ящиков с входами и выходами. Для него все это куча отдельных каналов между ВЦ, которыми управляют где-то там, в Минсвязи. Руками, по телефону — неважно. Это просто внешний механизм, другой уровень абстракции.

А я-то хотел ему задвинуть про распределенную сеть а-ля ARPANET. Даже решил, что можно слегка сдвинуть временные рамки и сказать: вот, мол, уже в Штатах делают. Потом — про пакетную маршрутизацию, децентрализацию…

М-да.

Хотя, в принципе, можно и задвинуть. Он в ответ толкнет мне что-нибудь про Гильбертовы пространства — и мы чудно пообщаемся. Каждый на своем языке.

Для него же ВЦ во Владивостоке ничем не отличается от своего магнитофона в стойке! Ну, конечно, кроме длины провода. И взаимодействовать он с ним собирается примерно так же: дали канал — гони массив.

Что-то здесь было не так. Причем настолько фундаментально не так, что я пока даже не мог нормально сформулировать — что именно.

— А качество у этих трактов какое? — спросил я как можно более небрежно.

Глушков вопрос понял и сразу поморщился.

— Десять в минус четвертой. На коммутируемых хуже. Поэтому предусматривается специальная кодозащитная аппаратура.

— Да с таким BER…[8]

Скорость между опорниками математический гений уже упоминал, миллион элементов в секунду. При десяти в минус четвертой — сотня ошибок каждую секунду. Ну тут и думать не надо, совершенно точно ничего никуда не пойдет.

— Именно поэтому и предусматривается кодозащита! — резко бросил академик. — Я вам только что сказал.

— А после нее?

— Десять в минус шестой.

Ну, два порядка кодозащитой снять и правда реально. Если постараться — и три можно. Ничего сверхъестественного. Вопрос в другом:

— Виктор Михайлович, десять в минус шестой — это вероятность необнаруженной ошибки после контроля или вероятность ошибочного приема одного элемента?

…И хватит на меня смотреть как на говорящую лягушку.

— На элемент, конечно, — аж возмутился академик.

— То есть уже после кодозащитной аппаратуры на миллионе бод у вас в среднем останется одна ошибка в секунду?

— В среднем, — сухо подтвердил Глушков. — Поэтому после приема предусматривается дополнительный машинный контроль.

— А какой?

Вопрос, конечно, дурацкий. После приема блока, готов спорить, контроллер связи проверит контрольную сумму. Но пусть скажет сам, а то вдруг они умудрились и с CRC[9] подружиться.

Академик не подвел:

— Контрольные суммы. При обнаружении ошибки передача повторяется.

— И какой размер блока, который вы подтверждаете и при необходимости передаете повторно?

Глушков чуть нахмурился.

— Это зависит от характера информации.

— Я про канальный уровень. Сколько данных аппаратура считает одной единицей обмена?

— Конкретные параметры аппаратуры передачи данных будут определяться в эскизном проекте.

— Хорошо, давайте на пальцах. Пусть блок будет килобайт. Восемь тысяч элементов — при десяти в минус шестой вероятность поймать ошибку меньше процента. Нормально. Четыре килобайта — уже около трех процентов, жить можно, но уже неприятно.

— Килобайт? — Глушков чуть приподнял бровь. — Вы все по байтам считаете?

— Удобно же, — что ему терминология из моих любимых журналов не нравится? — Значит, для примера пусть килобайт. Его надо как-то начать и закончить, приложить контроль, а при ошибке запросить повтор. Уже получается служебная обвязка.

— Ничего принципиально сложного.

— Конечно. На короткой линии.

Я ткнул вилкой куда-то в сторону леса.

— Теперь отправим этот килобайт из Москвы во Владивосток. На миллионе бод восемь тысяч разрядов уйдут примерно за восемь миллисекунд. Быстро.

Я ткнул вилкой в стол.

— А потом ждем ответа. Сигналу надо несколько десятков миллисекунд только в одну сторону. Потом аппаратура должна принять блок, проверить его, сформировать подтверждение — и столько же обратно. В итоге восемь миллисекунд передаем, потом раз в восемь дольше просто ждем. От вашего миллиона бод останется хорошо если процентов десять.

— Останавливать ради этого весь поток совершенно незачем! — возмутился Глушков.

— Хорошо. Пока подтверждение вернется из Владивостока, вы успеете отправить еще блоков десять-пятнадцать. Где их держать? Как нумеровать? Как понять, какой именно надо повторить? А если само подтверждение придет с ошибкой[10]?

— Это конечный автомат[11], — отрезал Глушков. — Задача вполне решаемая.

— Можно, — я кивнул. Знать бы еще, что такое конечный автомат. — Только для подобного скользящего окна вам возле линии понадобится буферная память, управляющая логика, счетчики, таймеры, интерфейс с ЭВМ… Знаете, что у вас в результате получится?

— Что?

— «Урал-11». По одному с каждого конца.

А что? Зря я, что ли, косыгинские папки штудировал?

— Зачем тут ЭВМ⁈ — взорвался академик. — Такое делается специализированной аппаратурой!

— Не спорю. Выкинем арифметику и все лишнее. Оставим память, управление и интерфейсы с каналами.

— Владивосток у нас один, — уже просевшим голосом огрызнулся Глушков.

— Чита, Новосибирск, Ташкент… Но ладно, — легко согласился я. — Мы ведь пока только с двумя нижними уровнями познакомились. Физика, канал… А дальше еще сеть, маршрутизация, управление потоками[12]…

Я осекся.

Глушков смотрел на меня очень внимательно.

— Какими еще, к черту, уровнями⁈

Мда. Разболтался.

— Ну… условно. Чтобы не смешивать разные задачи.

— Физический уровень, канальный, сетевой? — медленно повторил он. — Это чья классификация?

За столом стало как-то подозрительно тихо.

— В некотором роде это классификация Петра, — пришел мне на помощь Алексей Николаевич. — Так будет проще.

Глушков перевел взгляд на него, потом снова на меня.

— В некотором роде?

— Виктор Михайлович, — Косыгин невозмутимо подцепил вилкой помидор, — давай считать, что журналисту иногда тоже разрешается что-нибудь придумать.

Ну что ж, раз легализовали — надо продолжать.

— Хорошо. Физику вы полностью отдали связистам. Значит, вариантов два: либо строить свою параллельную структуру, либо каждый раз через диспетчеров Минсвязи собирать сквозной канал между нужными ВЦ.

Академик как-то сразу помрачнел. Ну еще бы. Америку я ему точно не открыл. Эту развилку он наверняка прокручивал уже не первый раз. Собственная сеть связи — еще одна всесоюзная стройка. Пользоваться существующей — намертво привязать себя к возможностям и порядкам Минсвязи. Я просто ткнул пальцем ровно туда, где и без меня болело.

— А вы, я смотрю, очень настойчиво хотите переложить коммутацию из сети связи на сами вычислительные центры.

Ну хоть понял, к чему я веду, и то хорошо.

— На самом деле у вас просто нет другого выхода, — мрачно усмехнулся я.

Ведь ARPANET[13] стартовал совсем не потому, что кому-то захотелось защитить красивую диссертацию. В Штатах у связистов ровно те же две беды: дураки и AT T.

— Хотите не хотите, а свой сетевой уровень неизбежен как… адресация и маршрутизация между узлами.

Академик несколько секунд молчал.

— Тогда каждый блок должен содержать адрес назначения.

Ого. Как быстро сообразил.

— Не только. Там еще…

— Хватит, — вдруг негромко сказал Косыгин.

Мы оба повернулись к нему.

— Алексей Николаевич…

— Я сказал — хватит. Виктор Михайлович, тебе уже есть над чем подумать. Петя, а ты, судя по всему, уже много чего лишнего рассказал.

Не поспоришь.

Глушков, впрочем, сдаваться не собирался.

— Мы только подошли к самому интересному.

— Вот и хорошо, — невозмутимо возразил Косыгин. — Значит, будет с чего начать в следующий раз.

Я посмотрел на корзинку с подберезовиками, потом на совершенно безмятежного Предсовмина и понял, что сегодняшний тихий воскресный пикник закончился уже давно.

Работой. Причем, как обычно, моей.

В конце ноября на стол Косыгина снова легли бумаги по ГСВЦ. Уже без прежней первой буквы «Е» — «Единая», которая за осень каким-то удивительным образом потерялась в коридорах согласований. Объяснение нашлось без труда: на сентябрьском Пленуме ликвидировали совнархозы и восстановили отраслевые министерства.

Какое отношение административное подчинение заводов имело к единству вычислительной сети, толком не знал никто.

Вообще говоря, ЕГСВЦ — тогда еще единая и с положенной буквой «Е» — была детищем Глушкова. Не персонально, конечно, а возглавляемой им научно-технической комиссии, созданной по линии Государственного комитета по координации научно-исследовательских работ СССР[14]. Предэскизный проект подготовили довольно быстро, а вот хозяина будущей системе назначить так и не смогли.

На эту роль всерьез претендовали двое. ЦСУ исходило из простой логики: «Это общегосударственный учет — отдайте сеть нам». Госплан отвечал примерно тем же: «Это планирование экономики — сеть должна быть у нас».

У Глушкова все выглядело гораздо бодрее. В шестьдесят пятом предполагалось начать создание первой очереди — десяти опорных вычислительных центров стоимостью двести-триста миллионов рублей. Параллельно — опытная сеть Москва — Минск — Ленинград — Киев. Плюс к этому предлагалось создать отдельный Госкомитет при Совмине, чтобы у системы наконец появился один хозяин.

В новой редакции все выглядело куда спокойнее.

Вместо начала создания первой очереди теперь предлагалось поручить ЦСУ и Министерству радиопромышленности разработать к первому июля следующего года аванпроект Государственной сети вычислительных центров.

А потом Госплан, ГКНТ, Госснаб, Госстрой, Минприбор и Академия наук представят свои предложения. Сведут замечания. Согласуют разногласия. Появится еще одна редакция…

Раньше на этом месте Алексей Николаевич начал бы ругаться. Вызвал бы Старовского. Потом Калмыкова. Поднял бы Келдыша. Вынес бы вопрос на Президиум ЦК. Потребовал бы сохранить сроки первой очереди и отдельно решить вопрос о хозяине сети.

Теперь он дочитал проект до конца и поставил: «Согласен».

И закрыл папку.

Иногда самый выгодный завод — тот, который вовремя не начали строить.

[1] В. М. Глушков действительно считал одним из направлений развития вычислительной техники переход от программирования в машинных командах к непосредственной постановке задачи человеком. Приведенная фраза — из статьи Глушкова в сборнике «Проблемы кибернетики», № 2, 1959 год. Речь шла не столько о современном распознавании текста, сколько о машине, способной принять математическую постановку задачи в форме, близкой к привычной для специалиста, и самостоятельно построить процедуру вычисления.

[2] В серии МИР устройства ввода и вывода на восьмидорожечную перфоленту появились только в 1967 году.

[3] T1 — первая массовая американская цифровая система многоканальной телефонной передачи, введенная Bell System в эксплуатацию в 1962 году. Она передавала поток 1,544 Мбит/с, объединяя 24 телефонных канала методом временного разделения — TDM: каждому каналу по очереди выделялся свой короткий временной интервал. Европейская система, позднее получившая обозначение E1, работала похожим образом, но имела скорость 2,048 Мбит/с и 32 временных интервала, из которых 30 обычно использовались для телефонных разговоров.

[4] PDH — Plesiochronous Digital Hierarchy, плезиохронная цифровая иерархия. «Плезиохронная» буквально означает «почти синхронная»: разные цифровые потоки имеют номинально одинаковую частоту, но работают от собственных генераторов и немного расходятся по такту. Из нескольких первичных потоков собирались потоки следующего уровня — например, европейские 2,048 Мбит/с объединялись в 8,448, затем 34,368 и 139,264 Мбит/с. Такая иерархия десятилетиями была основой цифровой магистральной телефонии.

[5] SDH — Synchronous Digital Hierarchy, синхронная цифровая иерархия. В отличие от PDH, вся сеть здесь работает от согласованной системы тактовой синхронизации, а структура цифрового потока позволяет сравнительно легко извлекать и добавлять отдельные каналы без последовательного разбора всей иерархии. Международные стандарты SDH появились только в конце 1980-х; базовый поток STM-1 имел скорость 155,52 Мбит/с.

[6] ЧРК — частотное разделение каналов, основной принцип построения тогдашних аналоговых многоканальных линий связи. Каждый телефонный разговор переносился в собственную полосу частот, после чего каналы объединялись в стандартные группы. Двенадцать телефонных каналов образовывали первичную группу, пять таких групп — вторичную на 60 каналов, пять вторичных — третичную на 300 каналов.

[7] Идея прямой передачи больших массивов между вычислительными центрами принадлежит самому Глушкову. Позднее он вспоминал, что главные центры предполагалось соединять широкополосными каналами так, чтобы данные с магнитной ленты, например во Владивостоке, можно было непосредственно переписывать на ленту в Москве без промежуточного участия операторов и переноса носителей. По его замыслу это должно было резко упростить протоколы обмена.

[8] BER — Bit Error Rate, вероятность ошибочного приема отдельного бита или, более строго, отношение числа ошибочно принятых двоичных элементов к общему числу переданных. Бод вообще обозначает число переданных символов в секунду, а не битов; при простом двоичном кодировании один символ несет один бит, поэтому числа совпадают.

[9] CRC–Cyclic Redundancy Check, циклический контроль избыточности. Передаваемый блок рассматривается как длинное двоичное число, над которым выполняется специальное деление по правилам двоичной алгебры; полученный короткий остаток добавляется к блоку. CRC сам по себе обычно не исправляет ошибку — он сообщает, что блок испорчен и его следует передать заново. Теория циклических кодов для обнаружения ошибок была подробно опубликована Петерсоном и Брауном еще в 1961 году.

[10] В дальнейшем подобные схемы получили название протоколов со «скользящим окном».

[11] Конечный автомат — математическая модель устройства, которое в каждый момент находится в одном из конечного числа состояний и переходит из одного состояния в другое в зависимости от поступающих сигналов. Теория автоматов была одной из основных областей научных интересов Глушкова.

[12] Позднее эта логика была формализована в многоуровневых сетевых моделях, в том числе семиуровневой модели OSI. Петр пользуется знакомой ему классификацией задолго до появления ее стандартной формы.

[13] ARPANET — американская экспериментальная компьютерная сеть, первые четыре узла которой заработали в 1969 году. Первые магистральные линии ARPANET работали со скоростью 50 кбит/с — примерно в двадцать раз медленнее миллиона бод, заложенного в проект советской сети, но даже там пришлось рядом с каждой большой ЭВМ ставить специальный коммуникационный компьютер IMP — Interface Message Processor, созданный на базе Honeywell DDP-516. IПервые IMP имели около 24 КБ магнитной памяти — 12 тысяч 16-разрядных машинных слов и брали на себя прием и передачу сообщений, буферизацию, контроль ошибок и сетевую служебную обработку, чтобы не нагружать этим основную ЭВМ.

[14] ГК по КНИР СССР — Государственный комитет по координации научно-исследовательских работ. В феврале 1964 года при нем создали комиссию под руководством В. М. Глушкова для разработки предэскизного проекта ЕГСВЦ. 2 октября 1965 года комитет преобразовали в ГКНТ СССР.

Искусственный интеллект — это, конечно, круто. Наверное, настоящий прорыв случится году этак к две тысячи двадцать пятому. Вот туда бы Глушкова — пришелся бы академик ровно ко времени. Да и способность машины самостоятельно решать системы уравнений наверняка принесет огромную пользу народному хозяйству СССР.

Когда-нибудь.

А пока я готов был обменять весь искусственный интеллект мира на нормальный текстовый редактор. Жаль только, нет тут ни того, ни другого.

Уму непостижимо, сколько времени в шестьдесят пятом уходит на изготовление самого обыкновенного листка с буквами. Прежде чем строить ОГАС с мегабитными каналами и учить машину понимать человеческую речь, Глушкову стоило бы научить ее исправлять опечатки и складывать ячейки.

Хотя… может, ему просто нравились машбюро? По мне, так толпы симпатичных девушек за пишущими машинками явно приносили советской экономике пользу. В основном демографическую.

Совет Алексея Николаевича перейти на печатную машинку поначалу даже воодушевил. В самом деле, чего я мучаюсь? Не каменный же век на дворе.

Первой привезли «Башкирию-7». Здоровенный грязно-белый агрегат с широченной кареткой выглядел так, будто при необходимости из таких складывают баррикады. Клавиши требовали убеждения силой, механизм грохотал так, что дребезжали стекла, а конкретный экземпляр вдобавок оказался заслуженным ветераном секретарской службы: западали клавиши, сцеплялись рычаги, капризничала каретка.

Через два дня после очередного воспитательного удара кулаком «Башкирия» капитулировала окончательно.

Замену искали чуть не неделю и наконец привезли гэдээровскую «Erika 10». Компактная, аккуратная, легкая клавиатура, мягкий ход механизма.

Сел — и можно работать. Минут двадцать.

Потом пальцы начинали искать «Del», стрелки и особенно спасительное «Ctrl-Z». Ошибся — ковыряй бумагу. Вспомнил хорошую фразу — перепечатывай страницу. Захотел поменять местами два абзаца — поздравляю, у тебя новое хобби на ближайшие полчаса.

Спасением стала Катя.

Оказывается, еще в старших классах их учили машинописи. Она села за «Эрику» и через несколько минут уже строчила всеми десятью пальцами раз в десять быстрее меня, да еще без вечного «тьфу, бл… опять!».

Хотя виноват, конечно, я сам. Четыре месяца рассуждал про ЭВМ, ОГАС и технологии будущего — и ни разу не догадался посадить за клавиатуру человека, который умеет печатать.

Кажется, скоро начну комплексовать: «Что за дурной прогрессор? Столько времени в прошлом, а весь вклад в технический прогресс — стараниями госпожи Семичастной выпущена пластинка Ванессы Мэй!»

Кстати, критики приняли ее без особого восторга, но вполне благожелательно. Отметили необычное исполнение, звуковые эффекты, кто-то даже отдельно похвалил удивительно качественно сведенный звук — вот уж не знаю, что именно они там услышали. Однако продажи от этого быстрее не пошли. Спрос держался ровный, без малейшего намека на ажиотаж. Похоже, чтобы новое явление по-настоящему оценили в СССР, оно сначала обязательно должно получить одобрение где-нибудь на Западе.

С собственным бытом успехи выглядели не намного внушительнее.

Накатывали холода. Пока хватало плаща, но Подмосковье — отнюдь не Пхукет, и перспектива встретить настоящие морозы в летних туфлях постепенно переставала казаться забавной. На дальнейшее спонсирование гардероба Верой Борисовной я особенно не рассчитывал — масштаб предыдущего похода по магазинам произвел на нее слишком сильное впечатление.

При этом зарплату мне — что характерно! — никто даже не предлагал. То есть спасти Советский Союз я, безусловно, обязан. Но желательно своими силами и за свой счет.

Устав дожидаться милости от природы, я набросал план собственной легализации.

Хотя, конечно, легализовать требовалось не меня. Несложно нарисовать паспорт, диплом, трудовую книжку и хоть родословную до Рюрика. У Семичастного для этого целое ведомство имеется.

Гораздо сложнее легализовать все остальное. Тут нужна настоящая прачечная. Та самая, классическая — по лучшим американским стандартам.

Все по заветам товарища Аль Капоне: занес чемодан грязных долларов через черный ход — а с парадного уже можно забирать честную выручку от автомойки, семейного ресторанчика или какого-нибудь ночного клуба.

Только у меня вместо денег — технологии.

На входе совершенно невозможная железка из две тысячи десятого. На выходе — приличная советская разработка с чертежами, техническим заданием, ответственными товарищами и мутной историей происхождения где-нибудь между зарубежной выставкой в Нью-Йорке и подвигами ученых закрытого городка рядом с Нижним Тагилом.

Никакого будущего. Никакого попаданца. Честно заработано. И налоги заплачены.

Как сделать? Тоже понятно: листья прячут в лесу, технологии — в НИИ.

Perfectly normal, thank you very much. Обычная шарашка. План, профком, партком, совещания по понедельникам, секретарша — ведьмочка Стеллочка… Стоп. Это уже про другую Прачечную.

Но принцип все тот же: тонна совершенно нормальной советской макулатуры и капелька настоящего волшебства.

Главное — не докатиться до The Atrocity Archives.

Назвать можно просто: «НИИ XXI век». А что? Скромно и без претензий. Подумал еще немного и перечеркнул. Все-таки в наглости надо знать меру. Вписал: «Интел». Коротко, солидно и вполне похоже на приличное советское сокращение.

Что можно украсть у будущего, пока оно не успело оформить авторские права? Микросхемку — этим. Кусок обшивки сиденья «RAV»-чика — другим. Крыло Рогалло — спортсменам. Фотографию «А380», которая валялась у меня где-то в спаме, — авиастроителям. Не как чертеж самолета будущего, разумеется. Просто показать издали и невинно спросить:

«Товарищи, а если вот так?»

Пусть потом двадцать лет доказывают на ученых советах, кто именно первым догадался.

Можно еще шинникам рисунок протектора подсунуть, мебельщикам — фотографию какого-нибудь икеевского шкафа, строителям — стеклопакет, медикам… Кстати, а куда дели аптечку из «RAV»-чика? Там ведь тоже наверняка какая-нибудь дрянь из будущего завалялась. Салфетка, пластырь, таблетка — а потом окажется, что за эту мелочь через десять лет Госпремию дадут.

Так… где блокнот? Записать обязательно.

Сноуборд, пожалуй, оставлю себе. Хорошее хобби, ничего секретного и для здоровья полезно. Пусть хоть одна технология будущего достанется лично прогрессору, а не очередному министерству.

Но самое прекрасное — со стороны «заклятых друзей» из ЦК вопросов тоже не возникнет.

Шелепин организовал под себя небольшую контору «для изучения зарубежной техники» — а по факту всего интересного, что сумели добыть чекисты, — и посадил во главе своего человека. Наверняка родственника. Кума. Свата. Брата. Внучатого племянника. Незаконного отпрыска студенческих времен. Нужное подчеркнуть.

Дело насквозь понятное и житейское. Все так делают.

Удобный момент подвернулся через несколько дней. Александр Николаевич вернулся из Чаира загорелый, отдохнувший и подозрительно довольный жизнью. Дал ему хотя бы пообедать, переждал обязательный разговор с Верой Борисовной и уже после чая подловил на балконе.

— Опять что-то придумал? — Шелепин с улыбкой посмотрел на листок в моей руке. — Ну давай, показывай.

— Проект моей дальнейшей эксплуатации на благо Родины.

— Давно пора, — совершенно серьезно ответил Шелепин. — Я уже начал думать, что вы с Катей собрались до пенсии у меня на даче жить.

Он откинулся в кресле.

— Рассказывай.

Минут десять я честно выкладывал всю конструкцию технопрачечной. Александр Николаевич слушал внимательно, не перебивал, иногда кивал — и с каждой минутой выглядел все довольнее. Поначалу я принял это за одобрение. Потом стало неуютно.

Так обычно смотрят на человека, который изобрел велосипед и теперь старательно объясняет, зачем на спицах нужны катафоты.

Шелепин дождался конца моей речи, еще раз пробежал глазами план, аккуратно сложил его пополам и только тогда пояснил:

— Молодец. Только мы с Володей это еще до отпуска придумали. Причем проще.

Вот те раз.

Пока я пытался совместить собственную гениальность с внезапно открывшейся реальностью, тон Александра Николаевича стал совсем деловым:

— Есть научно-техническая разведка. Она и сейчас добывает за границей документацию, образцы, сведения о новых разработках. Свои эксперты там тоже имеются. Мы добавим еще одну, особую группу. Состав — полностью закрытый.

— А реально…

— Ты, Катя и Анатолий.

Шелепин начал загибать пальцы.

— Получили образец. Разобрали. Сфотографировали. Убрали все признаки происхождения. Оценили, кому и в каком виде можно передать. Дальше это уже материал научно-технической разведки. Где происхождение можно показать — покажем. Где нельзя — источник особо секретный. И все.

Просто. Дешево. Даже работать будет… Вот только исключительно с готовым железом.

Но рядом с идеей НИИ — полное дерьмо! Запас готовых вещей конечный: «RAV»-чик уже разобран на куски, ноутбук не вечный.

— Подождите, — попробовал я зайти с другой стороны. — Но отраслевой институт наверняка захочет задать вопросы.

— Вот пусть и пишет группе.

— А отвечать буду я?

— Конечно. Знаешь ответ — ответишь. Не знаешь — так и напишем: дополнительную информацию получить не удалось.

Не-не. Так дело точно не пойдет.

— Боюсь, получится не слишком эффективно, — осторожно начал я. — Очень многое я просто помню: вот так было удобно, вот это прекрасно работало, а вот этим пользовались все.

— Например?

— Да хоть клавиатуру взять. Я точно знаю, какой она должна быть. Но образца нет — не «Dell» же ради этого разбирать.

— Сделаешь проект.

— Не вытяну. И даже если нарисую — его же начнут подгонять под свою технологию, согласовывать, улучшать. Через месяц получим какую-нибудь двадцатикилограммовую дуру, которая переживет ядерный взрыв. А печатать на ней будет невозможно.

— А зачем тебе для этого свой НИИ? — перебил Шелепин. — Посадим рядом пару конструкторов, сделают макет, ты ткнешь пальцем, что не так. Не понравятся — пришлем других.

Он пожал плечами:

— Ты пока показал, что тебе нужна мастерская. Не институт.

— Клавиатура — простейший случай. Тогда каждую новую вещь придется начинать с нуля. У меня полно идей, где я знаю конечный результат, но понятия не имею, как именно его получили.

— Значит, специалисты разберутся. Для этого они и специалисты.

— Хорошо. Дадите постоянных специалистов. Им понадобится мастерская. Потом — КБ, снабжение, испытания, макетный участок. Придется заказывать детали на заводах, привлекать людей из других институтов…

Я развел руками.

— Александр Николаевич, через год у вас все равно получится НИИ. Только почему-то внутри КГБ, а каждый заказ на корпус, пружинку или лист пластика придется отдельно маскировать под нужды государственной безопасности.

Шелепин замолчал. Не возражал — считал.

— Ваша группа отлично подходит для легализации артефактов, и ее трогать вообще не надо. Принимает настоящее железо из будущего, чистит происхождение и решает, кому что показывать.

Я кивнул на свой план.

— А НИИ начинается там, где готового образца уже нет. Там идею надо заново превратить в вещь, проверить, несколько раз испортить, переделать и довести до состояния, которое уже можно без меня отдавать промышленности. И нужен сильный постоянный коллектив, который со временем начнет понимать не отдельные мои подсказки, а саму продуктовую философию.

Пальцы Шелепина несколько раз прошлись по краю сложенной бумаги.

— Значит, группу оставляем. А наружу выводим отдельную контору…

Он еще несколько секунд обдумывал сказанное, потом молча подтянул план к себе.

— Хорошо. Я подумаю.

После шелепинского «я подумаю» кто-то словно нажал кнопку ускоренной перемотки.

Первым материализовался Семичастный. Лично приехал и вручил нам с Катей новые паспорта с гербом СССР на обложке. Даже поздравил:

— Ну вот, теперь вас хотя бы задерживать можно по-человечески. С документами.

Меня оставили Петром Юрьевичем Вороновым, только дату рождения сдвинули на пятьдесят лет назад. В результате я мгновенно постарел на пять лет. Неприятно, конечно, но могло быть хуже. Полагаю, в КГБ при желании умели и омолаживать.

С Катей обошлись радикальнее.

Екатерина Васильевна внезапно стала Вороновой и обзавелась штампом о браке. Я долго рассматривал дату. Женили нас именно в тот вечер, когда я под колу переводил ей «Still Loving You». Поговорка «…а теперь, как приличный человек, ты обязан жениться» перестала быть шуткой.

Следом появился диплом о высшем образовании, трудовая книжка со штампами каких-то номерных учреждений и несколько страниц собственной автобиографии — очевидно, для заучивания. Из документов выходило, что Петр Юрьевич Воронов давно и совершенно законно существует, где-то учился, где-то работал и вообще прожил вполне насыщенную жизнь.

Узнал о себе много нового.

Но самое интересное лежало дальше.

Выписка из приказа сообщала, что моя скромная персона назначена директором вновь организованного Научно-исследовательского института «Интел». Еще недавно институт существовал у меня в голове и на одном исписанном листке. Теперь имел печать, банковский счет, утвержденную смету, штатное расписание и директора с соответствующей записью в трудовой книжке.

Заодно учреждению присвоили приличествующий всякой секретной конторе номер: п/я А-721.

Я уже немного освоился в местных реалиях и знал важнейшее правило: официальное название и номер почтового ящика в документах смешивать категорически нельзя. Поэтому перед началом любых работ с внешней организацией первым делом требовалось выяснить, знакомы ли стороны по линии НИИ или по линии п/я.

Зачем — тайна посильнее государственной.

Оба названия все равно знали все, кому хватало любопытства раскрыть уши. Но порядок есть порядок. Наверное, именно на таких мелочах и держалась мировая система социализма.

Отдельно нашлось служебное удостоверение директора. Фотография моя, фамилия моя, должность настоящая. Вчера без документов я был практически инопланетянином, сегодня уже мог с важным видом размахивать корочкой на любой проходной.

В довершение директорской экипировки прилагался настоящий черный кожаный портфель. Печать, бланки, банковские реквизиты, образцы подписей, телефоны нужных ведомств, какие-то формы, справки и прочая макулатура, без которой директор научно-исследовательского института, как выяснилось, ничем не отличался от обычного пролетария.

Изучение содержимого затянулось до глубокой ночи.

Особенно порадовало штатное расписание: сто ставок. К нему прилагался коротенький список уже оформленных сотрудников — ровно пять фамилий.

Директор Петр Юрьевич Воронов.

Старший лаборант Екатерина Васильевна Воронова — Кате вернули оставленную в Н-Петровской школе трудовую книжку, уже украшенную новыми штампами.

Главный бухгалтер Софья Павловна.

Заместитель директора по режиму Анатолий Васильевич Назаров.

При виде этой строчки Катя бросилась меня обнимать. Еще бы: единственный родной человек, посвященный во всю эту чертовщину, теперь не оставался где-то на Урале, а перебирался поближе к нам. Заодно снимался неприятный вопрос, какая вообще судьба ждала молодого офицера КГБ, которому совершенно случайно показали слишком много.

Последним шел водитель Рудольф Петрович.

Да, машину тоже выделили — новенькую черную «Волгу» ГАЗ-21Р. Не ЗИЛ, конечно, директорскому самолюбию еще было куда расти, но не поскупились. Директор без машины тут вообще как собака без ошейника. Причем буквально — голову даю на отсечение, скромный погонщик автомобилей носит под гражданским пиджаком погоны никак не ниже старшего сержанта КГБ.

Остальные девяносто пять вакансий выглядели многообещающе. Инженеры, техники, лаборанты, конструкторы, секретарь-машинистка, хозяйственная часть. Особенно умилили предусмотренные заранее уборщицы. Институт еще даже не въехал в собственное здание, зато государство уже точно знало, сколько человек будет мыть полы.

Отдельно лежал список из трех объектов, предложенных Государственным комитетом Совета Министров СССР по науке и технике — ГКНТ.

Все — за пределами Москвы. Поначалу я даже слегка обиделся. Директор секретного института, знакомства на уровне Президиума ЦК — и опять выселяют из столицы.

Потом перечитал собственные требования и успокоился.

Мне нужны не три кабинета с видом на Садовое кольцо. Нужны гараж, мастерские, склад, место под будущий опытный участок и желательно забор вокруг всего этого счастья. А еще через несколько месяцев потребуется куда-то селить приезжих специалистов.

Попробуй получить такое в Москве без жестокой грызни в больших кабинетах.

Да и шпионам сложнее. Новый п/я в промышленном городке Подмосковья растворится среди заводов, КБ и НИИ куда легче, чем внезапно возникшая секретная контора в столице.

Нашлись в портфеле и деньги. В отдельном конверте лежали триста сорок рублей, а поверх — расходная ведомость, где требовалось расписаться: двести сорок мне, сто Кате. Аванс в размере месячных окладов — в счет первой зарплаты. Мой директорский оклад составлял двести сорок, Катин, старшего лаборанта, — сто[1].

Слава КПСС! Ни тебе отдельной премии за политический консалтинг, ни подъемных, ни компенсации за «RAV»-чик, разобранный на благо Родины, ни гонорара за бесплатные кинопоказы для партийной верхушки.

Ладно хоть совсем без копейки в кармане за порог не выставили.

[1] Петр еще не знает что 340 рублей — сумма месячных окладов без удержаний. Деньги выданы авансом при оформлении на работу. Подоходный налог, налог на бездетность и членские взносы будут рассчитаны при первой штатной выплате зарплаты; поскольку аванс равен полному окладу, возникшую разницу бухгалтерия удержит из следующей выдачи. На руки получится примерно 280 рублей.

М-град оказался обычным подмосковным промышленным городком тысяч на семьдесят населения. До Москвы — километров сорок, электричкой чуть больше часа.

Когда-то тут стояли несколько деревень и железнодорожная станция, потом вокруг них выросли заводы, склады, бараки и рабочие поселки. После войны все это постепенно сшили в один город. Основу местной жизни составляли электромеханический завод, кабельное производство, железнодорожные мастерские и здоровенная ТЭЦ, рядом с которой мне теперь предлагали пристроить еще и мой НИИ.

Центр выглядел вполне солидно: несколько кварталов довоенных трехэтажек, сталинки вокруг площади с горкомом, универмаг, гостиница, ресторан и обязательный Владимир Ильич на постаменте. Дальше начиналась новая жизнь — целые поля строительных кранов и кирпичных коробок будущих хрущевок. Еще дальше город постепенно растворялся в деревянных улицах бывших деревень, огородах и сараях.

С развлечениями похуже, но, на удивление, не пустыня. Два кинотеатра, заводской Дом культуры, еще пара клубов попроще, стадион, парк с летней эстрадой и танцплощадкой. Имелись библиотека, музыкальная школа, Дом пионеров и даже городской ресторан, где по вечерам играла живая музыка.

Впрочем, за настоящей культурой местные все равно ездили в Москву.

Для секретного НИИ место подходило почти идеально. Новая контора на фоне заводов и КБ никого особо не удивит, зато любой незнакомец, слишком настойчиво интересующийся ее делами, очень быстро попадет под самую страшную систему наружного наблюдения в мире — с бабушками вместо видеокамер.

Улицы оказались непривычно пусты даже после хилого московского потока из «Волг», «Побед» и «Москвичей».

За окном промелькнул еще десяток домов, потом главная улица резко свернула вправо, взобралась на небольшой железнодорожный переезд и неожиданно раздалась чуть ли не до размеров проспекта. Правда, всего метров на триста — ровно до широкой проходной местной ТЭЦ.

Широкие газоны по обеим сторонам дороги густо засадили молодыми тополями. Справа за ними тянулось длинное, изрядно обветшавшее двухэтажное здание времен индустриализации. При одном взгляде на него мгновенно вспомнился НИИЧАВО из «Понедельника…».

Ворота были под стать сюжету книги — здоровенный металлический щит ржаво-серого цвета. Оборванный кабель привода нелепо торчал из стены рядом с электродвигателем. Через метровую щель между не до конца закрытыми створками выглянул старик-вохровец в серой телогрейке и высокой фуражке неопределенного цвета.

Черная «Волга» объяснила ему все раньше, чем мы успели остановиться. Вахтер мгновенно перестал изображать неприступную крепость, распрямился, резко навалился на тяжелую створку, освобождая проезд.

Потом еще и слегка поклонился, явно подавляя древний рефлекс сорвать с головы фуражку перед барином.

Признал, родимый!

Вышел из «Волги», огляделся… Папку объекта я листал уже раз десять, но одно дело — схемы и цифры, другое — увидеть все это живьем.

Бывшая ремонтно-механическая база строительного управления № 8 треста «Мосэнергострой». Участок — гектар с небольшим. Два основных корпуса, склады, хозяйственные постройки. Полезной площади — больше трех тысяч квадратов.

Теперь цифры воспринимались совершенно иначе.

В глубине заваленного кучами щебня двора стоял высокий двухэтажный корпус недавней постройки. Весь первый этаж занимали шесть широких ремонтных боксов. За воротами темнели смотровые ямы, под потолком тянулся рельс тельфера, вдоль стен сохранились верстаки и силовые щиты.

Немного привести все это в чувство, добавить станки, освещение, нормальную вытяжку — и получится вполне приличный опытный цех. Макеты собирать, корпуса делать, мелкую серию гонять.

С длинным корпусом вдоль дороги оказалось еще интереснее.

Снаружи он выглядел отчаянно: облезшая штукатурка, черные потеки под карнизом, рассохшиеся рамы, кое-где стекла заменены фанерой. Кровельное железо на двускатной крыше давно превратилось в коллекцию ржавчины, сурика и битумных заплат.

Но внешний вид — мелочи. Реально меня беспокоили стены. В передаточной папке объекта имелись площади, планы этажей, год постройки, износ и даже километры какой-то инженерной тарабарщины, а вот из чего все это великолепие собрано, составитель предусмотрительно не сообщил. Я морально готовился обнаружить деревянный каркас, засыпку из шлака и прочие достижения эпохи индустриализации, после которых проще поднести спичку и начать заново.

Но тут повезло.

Наружные стены — нормальный кирпич. Межэтажное перекрытие — железобетон. Над вторым этажом дерево, но там холодный чердак, так что переживем. Дальше вообще подарок. Внутренние перегородки оказались в основном деревянными. Дранка, штукатурка, убогие косяки и такие же двери. Можно снести все оптом и нарезать заново как надо.

Мысленно представил: на втором этаже — конструкторский зал человек на двадцать, рядом поменьше для электронщиков, несколько лабораторий, кабинеты и пара переговорок. На первом — измерительная, макетная, склады, тяжелое оборудование и спецчасть. Там же можно будет незаметно спрятать комнату для ноутбука и прочих вещей, которых официально не существует.

Ремонта — до черта.

Но места — с огромным запасом. Сюда не сотня человек — все две влезут без особых мучений, а вместе с опытным цехом во дворе получится уже не временная шарашка, а вполне серьезный и самодостаточный НИИ. Даже странно, как такой объект вообще попал в список. Два других рядом не стояли — ни по площадям, ни по возможностям.

Слишком хорошо.

Я еще раз посмотрел на облезлый корпус, гаражи, собственную подстанцию и ТЭЦ через дорогу. Пожал плечами:

— Дают — бери, бьют — беги.

До горисполкома оказалось несколько минут езды. Он занимал трехэтажный дом с колоннами на той самой центральной площади.

Рудольф остановил «Волгу» почти у самых ступеней.

Я выбрался наружу, прихватил новый черный портфель и отправился представляться местной власти. В приемной хватило удостоверения. Девушка за столом куда-то позвонила, и через пару минут меня уже допустили до председателя. Хоть тут все по-простому, без длинных ритуалов.

Николай Петрович оказался крепким мужчиной лет пятидесяти, коротко стриженным, уже основательно седым. На темном пиджаке — два ряда орденских планок, у правого виска белел старый неровный шрам, уходивший под волосы.

Приподнялся навстречу, пожал руку крепко, без лишней церемонии.

— Петр Юрьевич Воронов. Директор НИИ «Интел».

— Присаживайтесь. Область запрашивала материалы по базе. Значит, все-таки приехали смотреть?

Выложил бумаги.

Николай Петрович начал листать их довольно равнодушно. Потом задержался на приказе о создании института, вернулся к первой странице и медленно прочитал длинную шапку Государственного комитета Совета Министров СССР по науке и технике.

— Это новый? Который вместо комитета по координации?

— Да. Теперь называется так.

Николай Петрович еще раз посмотрел на шапку.

— Удобно вас пристроили.

Я пожал плечами.

— А куда еще? У меня задачи ни в одно министерство толком не укладываются.

Кажется, Николай Петрович уже примерял ко мне самую очевидную версию. Молодой, неизвестно откуда взявшийся директор. Свеженький союзный НИИ. Новая черная «Волга»… Комсомольский мажор от правильных родителей — первое, что приходило в голову.

Он перелистнул еще несколько страниц и задержался на листе с сухим «Предприятие п/я А-1721».

Бровь едва заметно дернулась.

Похоже, предполагаемые родители только что пошли на повышение. Теперь им полагалось работать где-нибудь в ЦК, Совмине или на Лубянке.

— На объекте уже были?

— Только оттуда.

— И как впечатление?

— Отличные площади. Другие варианты даже сравнивать смешно.

Николай Петрович поднял глаза.

— Другие?

— Мне три объекта предложили. Но ваш точно лучший.

— Вас состояние не смутило?

— Состояние паршивое. Конструктив хороший. Крышу перекрыть, окна поменять, сети перебрать, внутри все вычистить. Стены кирпичные, межэтажное перекрытие железобетонное, электричество есть, тепло через дорогу. А новый корпус — отличная основа под опытный цех.

Николай Петрович чуть прищурился.

Похоже, от комсомольского мажора он ожидал несколько иного отношения к зданию, где половина штукатурки уже самостоятельно покинула стены.

— Значит, берете?

— Даже думать нечего. Меня только удивляет, что его так легко отдают. Есть какая-то серьезная причина, о которой я не знаю?

Николай Петрович усмехнулся.

— Да нет тут особой тайны. «Мосэнергострой» расширение ТЭЦ закончил. Технику вывезли, людей перебросили на следующие объекты. Оставить базу себе — значит держать здесь охрану, отопление, ремонтировать крышу, а работать на ней некому и делать нечего.

— А самой ТЭЦ?

— Энергетики сразу отказались. Своих мастерских хватает, а эти боксы под строительную технику им ни к чему. Возьмешь базу — получишь лишние здания, которые надо отапливать, охранять и ремонтировать. Они и нам ее пытались всучить — да куда? Под жилье участок не пойдет: ТЭЦ, железная дорога, промзона. Для городского хозяйства слишком велика, да и далековато…

Я кивнул.

Логика понятна, но привыкнуть к ней пока никак не получалось. В будущем гектар земли, три тысячи квадратов помещений с готовыми коммуникациями назывались активом. Причем весьма дорогим.

Здесь — лишней головной болью.

Николай Петрович добрался до штатного расписания.

— Сто человек. А сейчас сколько?

— Пока пятеро. Половину, надеюсь, наберу здесь, может, и больше получится. Но редких специалистов все равно придется искать по всей стране. Конструкторов, электронщиков, технологов…

Николай Петрович перевернул еще страницу и остановился на выписке из решения Мособлисполкома.

— Вот. «М-скому горисполкому обеспечить жилой площадью руководящих работников и первоочередных специалистов вновь организуемого НИИ».

Он недовольно поджал губы.

— «Первоочередных специалистов»… А кто у вас первоочередной, я так понимаю, определять будете вы.

— Прямо сейчас — я с женой, она тоже у меня работает. Заместитель по режиму — с женой и ребенком. По остальным пока даже состава семей не знаю.

— И не надо. Дадите жилотделу список и сведения по семьям. Они сами подберут варианты.

Он сделал пометку на полях лежавшей перед ним бумаги.

— Для вас тоже несколько квартир посмотрят. С женой выберете, что подойдет. Остальным — по обстоятельствам.

Вот и прекрасно. Я ожидал куда более длинной процедуры. А тут достаточно обозначить проблему — дальше ею займется жилотдел.

Ладно, с нынешними как-нибудь разберемся. А дальше?

— Меня больше волнует, как людей собирать. Здесь найду кого смогу, но часть специалистов наверняка придется тащить из других городов. А у них семьи, дети…

— Без квартиры не поедут, — закончил за меня Николай Петрович.

Он поднялся, слегка придерживая ладонью бок, снял со стеллажа толстую амбарную книгу, вернулся за стол и принялся неспешно перелистывать страницы, время от времени ведя пальцем по строчкам.

Наконец вынес вердикт:

— Если все по плану пойдет, десяток квартир месяца за три-четыре, думаю, вытянем. На первое время вам хватит… Но дальше так дело не пойдет: на следующий год надо через ваш комитет заявлять лимиты на жилищное строительство.

— Какие лимиты?

— Капитальные вложения. Комитет входит долей в городское строительство, мы под эту долю закрепляем за институтом жилплощадь.

— А-а. Понятно. Если я капвложения на полсотни квартир получу — дадите?

Николай Петрович несколько секунд как-то очень странно смотрел на меня.

— Если комитет даст лимиты — сделаем. Строить есть где.

— Ну и отлично.

В конце концов, всего-то пара подъездов. Да неужто для целого Госкомитета при Совмине это проблемой станет?

Добавил:

— И с нашей стороны постараемся городу не только хлопоты доставлять. Когда развернемся, если у вас возникнет серьезная техническая проблема — коммуналка, транспорт, что-нибудь еще — говорите. Не обещаю, что возьмемся за все подряд, но посмотрим.

— Это уже хорошо, — кивнул он.

С жильем вроде разобрались.

— Теперь ремонт, — сказал я. — До холодов там хотя бы крышу закрыть надо, окна поменять и отопление проверить и запустить.

— Знаю, — отозвался Николай Петрович. — Крыша на старом корпусе течет уже второй год. Отопление рабочее, весной проверяли. По электрике хуже — после строителей там черт ногу сломит.

Ого. Объект он, оказывается, знал куда лучше, чем я предполагал.

— Тогда половину рассказывать не надо. Внутри хочу почти все перегородки снести и собрать заново. Электрику полностью переделать. Новый корпус — под опытный цех, но это когда руки дойдут, не раньше весны.

— Четвертое СМУ «Мособлстроя» весь новый район строит. Пятиэтажки, школа, детсады. У них здесь и люди, и техника, и своя база.

— Краны я видел…

Да что уж — я их специально ездил смотреть. Там такая стройка, что мелочи вроде моего ремонта и не заметят. Вот только с какой радости им брать еще один объект? Заставить? В принципе, реалистично. После прямого окрика с партийных высот сделают, никуда не денутся. Вопрос когда и как.

Николай Петрович не торопил, явно ждал, как я буду выкручиваться… ну или хотя бы когда пойму всю сложность момента.

А что у меня есть? Кроме орудия бюрократической магии — Большой Круглой Печати? Лапы и хвост? Хм… погодите, погодите, дорогие товарищи.

— Думаю, тут можно договориться. У меня шесть отапливаемых ремонтных боксов. Да вы же их наверняка видели. Территорию все равно придется охранять, хозяйственную часть — комплектовать. Просто сделаю это немного раньше. До лета боксы мне точно не понадобятся, а там посмотрим, как дело пойдет.

Быстрого ответа не последовало. Похоже, внутренняя административная биржа председателя сводила спрос с предложением и проверяла мою ликвидность.

Котировки, видимо, сошлись.

— Давайте сделаем так. Я поговорю с начальником СМУ. Завтра пусть пришлет на базу инженера. Тот заодно посмотрит крышу, окна, сети, объем внутренних работ. После этого будем решать, как все это увязать.

О, клюнуло. Считай, согласился. Осталось только аккуратно подсечь.

— Если не получится — ничего страшного, буду искать другой вариант. Мне в Москве отдельно сказали по таким мелочам наверх не бегать, а сначала стараться решать на месте.

— Так и сказали — наверх не бегать?

— Ну да. Институт твой — вот и хозяйствуй.

Тут Николай Петрович откинулся на спинку кресла и взглянул на часы.

— Ох, мы с вами заговорились. А вам еще в горком надо успеть. Иван Сергеевич сегодня до пяти.

Ну конечно. Я и забыл, что советская власть — гидра о двух головах. Причем еще неизвестно, у какой из них зубы острее.

Он собрал мои бумаги, выровнял стопку и протянул обратно.

— По жилью я предупрежу. По остальному будем на связи.

— Спасибо, Николай Петрович.

Мы поднялись одновременно. На этот раз руку он пожал уже не так официально, как при знакомстве.

— Работайте, Петр Юрьевич. Хороший институт городу пригодится.

— Постараемся не разочаровать.

Расстались мы куда теплее, чем встретились.

Телефон у Николая Петровича зазвонил уже под вечер.

— Слушаю.

— Ну что, Петрович, — раздался хорошо знакомый голос первого секретаря горкома. — Крепко сидишь?

— Пока держусь, — осторожно ответил он.

— Ты, главное, не стой, а то еще упадешь, — нервно хохотнул тот. — Воронов у тебя был?

— Был. Базу берет.

— У меня тоже отметился.

Теперь уже усмехнулся Николай Петрович.

— И как он тебе?

— Да я потому и звоню. Ты вообще в курсе, что он беспартийный?

— Ну ни хера себе…

— И в комсомоле никогда не состоял.

В трубке повисла тишина.

Беспартийные директора встречались. Редкие, как уссурийские тигры, и обычно уже матерые ученые — доктора, профессора, академики, десятилетиями выгрызавшие себе имя в науке. Таких система с трудом, но терпела: мало ли у большого ученого странностей.

Но тридцатилетний руководитель только что созданного союзного НИИ, без заметной научной биографии, зато с почтовым ящиком, режимом и прямым подчинением Госкомитету при Совмине, ни в какие разумные рамки не лез.

— Он при тебе ни на кого не ссылался? — осторожно поинтересовался Иван Сергеевич.

— Нет. Но как-то между делом заметил, что в Москве велели по мелочам наверх не бегать. «Институт твой — вот и хозяйствуй».

— Наверх?.. Интересно, что для него верх.

— И что он тогда мелочью не считает… — задумчиво отозвался Николай Петрович. Потом добавил:

— Вот что у меня не вяжется: хозяйствовать он собирается всерьез. Не кабинет себе выбирал — стены, перекрытия, электрические мощности смотрел. Опытное производство упоминал. Со строителями комбинацию предложил толковую. А теперь собирается получить от Госкомитета капвложения на полсотни квартир для будущих специалистов.

— Аж сразу полсотни?

— Угу. И, судя по всему, даже мысли не допускает, что ему могут отказать.

— И ведь такой выбьет, — хмыкнул Иван Сергеевич. — Только это уже точно не наш с тобой уровень.

Дальше говорили уже о своих делах: о сдаче нового дома, вечной проблеме с автобусами и предстоящем пленуме горкома. К Воронову больше не возвращались.

Из жилотдела нас встретила сухонькая женщина лет сорока пяти с толстой папкой под мышкой и таким выражением лица, будто квартиры в городе принадлежат лично ей, а отдельные несознательные граждане, типа нас, только мешают их правильно распределять.

— Лидия Павловна, — представилась она. — Николай Петрович просил показать вам несколько вариантов.

Устроилась впереди рядом с Рудольфом, раскрыла папку и сразу назвала первый адрес.

Начали, разумеется, с самого лучшего.

Граница нового микрорайона ощущалась буквально физически — вокруг вдруг стало светлее и просторнее. Дорога расширилась едва ли не вдвое и пошла между новенькими пятиэтажками из белого силикатного кирпича. Свежий ровный асфальт, непривычно широкие тротуары. По их краям тянулись полосы голой земли будущих газонов, из которых через равные промежутки торчали прутики свежепосаженных деревьев. Нижняя часть стволов побелена, многие привязаны мочалом к деревянным колышкам. Кто-то уже подумал, как улица будет выглядеть через десяток лет.

— Молодежная, — подсказала Лидия Павловна. — По плану через весь район пойдет. Главная будет. Вон даже остановки уже сделали — скоро автобус пустят.

Мы миновали несколько кварталов, когда она показала водителю:

— Тут направо заверните и сразу во двор. Дом номер восемь.

Двор оказался большим и еще не обжитым. Хотя прутики уже вкопали и детские площадки поставили — грибочки над песочницами, в которых весело копошилась детвора. Посередине двое рабочих сколачивали из толстых досок коробку корта, а между кучами свежей земли и штабелями бордюрного камня мальчишки азартно гоняли мяч.

Нашлась и небольшая парковка, засыпанная мелким гравием. Пара «Москвичей», горбатый зеленый «Запорожец». Черная «Волга» смотрелась среди них как гусь среди уток.

Лидия Павловна шустро выбралась из машины и засеменила к подъезду шестому или седьмому, даже не оглянувшись, идем мы следом или нет. Мы миновали скамейку с бумажкой «Окрашено», перебрались через кучу обрезков досок и, протиснувшись между поставленными под лестницей колясками, поднялись на третий этаж.

Хрущевка. Я вырос в такой — только не в трешке, а в двушке, которую, по-честному, стоило бы назвать полуторкой. Тут все как там… и чуть другое. Потолок два сорок, я достаю его ладонью, восемь кафельных плиток над железной раковиной на кухне. Обои… ох, как бы не стошнило, в мелкую розу.

Откуда-то понесло запахом вареной картошки. Еще немного — и накроет сенсорным кризисом. Осталось только представить мокрые варежки на батарее.

— Пятьдесят семь метров, все окна во двор, — зачастила Лидия Павловна. — Южная сторона. Заезжай и живи!

Катя млела. Ей нравилось тут все. Она даже провела ладонью по гладкому боку новой, еще ни разу не включенной газовой плиты, будто проверяя, настоящая ли она.

Мечта, внезапно ставшая совершенно реальной. Нужно только сказать «да».

Я тяжело вздохнул.

Мне тут и смотреть не на что. И так все знаю — только мебель расставь.

— Хорошая квартира, — через силу признал я. — Но давайте сперва посмотрим остальные.

— Эта точно лучшая, — с некоторой гордостью заявила Лидия Павловна.

— То есть другие… — Тут до меня начал доходить весь трагизм ситуации. — Этого же проекта?

— Конечно… — Лидия Павловна посмотрела на меня уже с некоторым недоумением, будто не вполне понимала, чего еще можно желать от квартиры, и добавила: — Есть еще четырехкомнатная, но вам она не положена. И вариант в немецком доме недавно освободился — коммуналку расселили. Но там первый этаж и состояние… запущенное.

Звучало и правда не слишком заманчиво. Но слово «немецкий» хотя бы обещало потолки повыше этих двух сорока.

— Давайте все же посмотрим, — сказал я, уже почти смирившись с горшком ручкой вовнутрь.

Немецкий дом в М-граде оказался не один. Оштукатуренные в ядовито-желтый цвет двухподъездные трехэтажки занимали несколько кварталов рядом со старым центром — тем самым, что вырос при электромеханическом заводе в годы индустриализации.

Вид у них был обычный — в меру усталый, в меру ухоженный. Двадцать лет для дома — юность. Но тут отчетливо видно: детство было тяжелым. Оконные рамы — каждая на особинку, кажется, их делали на разных заводах. Фасады в трещинах, пусть и аккуратно замазанных раствором, ступени у подъездов — сбиты и подлатаны цементом. Где-то меняли водосточную трубу, где-то латали цоколь.

— Пленные строили, — объяснила Лидия Павловна, отпирая высокую широкую дверь. — Раньше тут три семьи жили. Недавно всем отдельные квартиры дали.

Внутри оказалось страшно, как в наркоманском притоне.

Стены грязные, исчерканные карандашом, краской и чем-то черным: имена, даты, матерщина, кривые сердечки и рожи. На полу — мусор, окурки, битое стекло. Местами прямо поверх обоев шла наружная проводка, в каждой комнате висел здоровенный счетчик. Еще один, наверное, общий — в коридоре.

Унитаз расколот, ванна без эмали. Газовая плита покрыта слоем жира с палец толщиной. По углам мечутся стаи тараканов.

Катя остановилась еще в коридоре.

А я подошел к окну. За одним — старый заросший двор, густой, уже почти лес. За другим, выходящим на улицу, — спокойный проезд и двухэтажный магазин каких-то тряпок. Никакой стройки, грузовиков и голой земли.

Отскреб носком туфли грязь с пола: паркет.

Поднял голову — метра три с половиной, никак не меньше. По периметру лепнина — дешевая, стандартная, местами побитая, но все же. Подоконники широкие и целые. Рамы добротные, только отмыть и покрасить.

— И какая тут площадь? — поинтересовался я.

— Восемьдесят два квадрата, — сообщила Лидия Павловна и первой повернула к выходу. — Пойдемте отсюда…

— Минутку, — попросил я.

Добрался до кранов — напор нормальный, вода чистая, запахи отсутствуют. Потом еще раз посмотрел на древние счетчики и вышел на лестницу. Стояк нашелся сразу — честные три фазы, медь квадратов на шесть. Тут еще не научились экономить с государственным размахом и не закладывали в стены алюминий. В отличие от…

— А в подвал попасть можно?

Лидия Павловна посмотрела на меня с удивлением, примерно как на гадящего вомбата — вроде сурок сурком, а помет кубиками. Только пробормотала:

— Наверно у дворника…

Реальность оказалась еще проще — подвал был попросту открыт. Высокий, со следами заложенных кирпичом окон, совершенно сухой. Даже батареи отопления есть. Перекрытие первого этажа — бетон, залитый между металлическими балками. На удивление чисто, если не считать сваленных в углу метел и лопат да самостоятельно сколоченных ларей под картошку.

На выходе меня поймала Катя.

— Неужели ты всерьез?

— Кать, ты сейчас смотришь на тараканов и разбитый унитаз. А я вижу восемьдесят два метра, которые никуда не денутся. Если нормально отремонтировать… Ты поверь, в мое время за эту квартиру три таких хрущевки отдадут и еще спасибо скажут.

То, что в нормальный ремонт как раз поместятся две типовые трешки, я уточнять не стал. Да и какой смысл — тут пока ремонты крайне недороги и примерно настолько же безнадежно страшны.

Оставив Катю приходить в себя, я обратился к ничего не понимающей жилконторовской тетке:

— Лидия Павловна, мы берем эту квартиру. Но плиту и всю сантехнику, включая смесители, надо заменить сразу. Согласитесь, на фоне остального это сущая мелочь.

Исполком сопротивляться не стал. Даже больше того, они, видать, в шоке от дикого выбора, не только заменили требуемое, но и вставили новые стекла взамен побитых и вывезли мусор. Да еще кафель на кухне положили — тут стандарт хрущевки меня все-таки догнал: восемь голубых плиток над раковиной.

С паршивой овцы хоть шерсти клок… Тем более что все эти мелочи, к моему немалому удивлению, существенно подняли Кате настроение.

Войну с тараканами доверять местной СЭС я побоялся: хочешь сделать хорошо — возьми в штат эксперта по геноциду синантропных членистоногих. В данном случае — Екатерину Васильевну. Технология простейшая: хозмаг, пара килограммовых пакетов ДДТ, перчатки электрика — других резиновых не нашлось — и рассыпать по полу, преимущественно вдоль плинтусов, труб и прочих щелей…

…А потом повар шелепинской дачи два дня отпаивал нас молоком. Пользы никакой, но человек хотя бы честно старался.

И вообще, кажется, он был единственным, кто не радовался нашему скорому отъезду. Он искренне любил свою работу, а значит — и людей, способных ее ценить. Но делать из пищи культ совсем не в духе советских начальников. Им привычнее тяжелые, длинные застолья с водкой, речами и богатой, но безликой закуской. Нет, чтобы посидеть за ужином часика полтора, пробуя за беседой десяток блюд под бутылочку сухого.

Пришлось на прощание показать Семеновичу болгарский томатный суп с подкопченной килькой.

Идея его неожиданно увлекла. Еще бы: из дешевой рыбешки, которую советский человек привык видеть в консервной банке под ласковым прозвищем «братская могила», получалось вполне приличное блюдо для барского стола.

Уж не знаю, насколько подобное святотатство придется по вкусу местным партаппаратчикам. Хотя Семенович хвастался, что суши среди здешнего поварского комьюнити уже пошли как пожар. Значит, и у кильки появился шанс прокатиться вверх на социальном лифте.

Переехали мы в начале октября. Не такого я ожидал, но получилось как получилось. Триста сорок рублей, еще недавно казавшиеся мне и Кате приличной суммой, оказались совершенно смешными деньгами.

Зимнее драповое пальто с небольшим каракулевым воротником — сто тридцать рублей. Еще и поискать пришлось по магазинам, а потом за червонец подгонять у портного. Чешские ботинки на меху — полтинник. Обошелся бы дешевыми, да встречают по одежке. И без того пришлось отложить покупку шапки — про нее всегда можно сказать: «В машине оставил».

После такого удара по бюджету денег едва хватило на матрас, постельное белье, пару табуреток и стол. Тарелки, кружки и ложки покупали уже строго по числу едоков. Одну сковородку, один чайник. Пару брусков приличного туалетного мыла «случайно» прихватили с шелепинской дачи. А ведь надо еще что-то есть кроме картошки… и пить кроме кипяченой воды.

Меня это бесило куда сильнее Кати. Она в происходящем вообще не видела трагедии, но поддевать меня при каждом удобном случае не забывала.

— Ну и чего ты опять злишься? — удивлялась она, раскладывая наши две тарелки на голом столе. — Матрас есть, стол есть, тепло, вода, газ. Остальное наживем. С такой-то зарплатой.

— Наживем, как же. Скупердяи хреновы.

— А я тебе говорила — бери квартиру на Молодежной. Вон у Толика с Тоней места поменьше, зато все под рукой, живут как люди. Шторы повесили, мебель расставили. Вчера звонила — еще и телевизор купили. А мы тараканов дохлых из-под плинтусов выметаем.

— Через год про Молодежную поговорим. Или через два.

— Знаю, знаю. Когда паркет отмоем…

У Анатолия и мебель уже давно куплена, и пальто, и быт устроен. Да и получает он больше меня — к окладу двести десять добавляется семьдесят рублей за капитана КГБ в действующем резерве, еще и за выслугу что-то капает. В итоге более трехсот грязными. Шестипроцентного налога на бездетность у него нет, зато есть трехпроцентные партвзносы. Минус подоходник — бухгалтер меня уже расстроила — получится на руки рублей двести шестьдесят. Против моих «чуть меньше двухсот».

Да Катя и сама все это прекрасно понимает, а на покупке небюджетного пальто вообще она настаивала. Но все это, конечно, не мешает ей постоянно меня троллить.

И с ремонтом дело двигалось плохо. Лишние счетчики я, конечно, снес, проводку в относительный порядок привел. А потом… Потом я как-то внезапно осознал, что две комнаты и кухня покрашены масляной краской. Слоев эдак пять.

В моем времени это вообще не проблема — есть отличные фактурные обои и составы, которые приклеят их хоть к лысине черта. Тут на местные обои смотреть страшно, а их исследование в Толиной квартирке показало, что нормально совместить этот адский треш с чем-нибудь, кроме качественной штукатурки, нереально. И вообще, бумага на стене — не наш путь.

В порыве энтузиазма я разжился паяльной лампой, широким шпателем и ведром — налить воды и поставить рядом, если что, тушить деревянные перегородки. За выходные мы с Катей расчистили одну стену, после чего я решил, что проще дождаться зарплаты и нанять людей.

Тем более что свободного времени у нас обоих не осталось. Катя с утра сидела на телефоне, изображая одновременно секретаря и помощника бухгалтера, вела входящую-исходящую переписку и параллельно печатала какое-то совершенно дикое количество бумаг — приказы, заявки на снабжение, письма, справки, выписки…

Меня чуть более чем полностью занимал другой ремонт — только площадью побольше и за государственный счет.

НИИ пока существовал скорее в приказах и штатном расписании, чем в природе. СМУ чинило крышу, меняло окна и пыталось привести здание в состояние, пригодное для нахождения внутри людей. Параллельно надо было набирать этих самых людей, искать мебель, оборудование, выбивать снабжение и отвечать на бесконечные вопросы, большинство из которых почему-то требовали личного решения директора.

В этот день ближе к обеду Рудольф разыскал меня на чердаке. Я как раз препирался с прорабом насчет шлаковой засыпки. Тот предлагал разровнять старую, я почему-то хотел, чтобы слой утепления имел проектную толщину не только на чертеже. Тем более что ТЭЦ рядом, шлака завались, а вдоль наружных стен я вообще предлагал подсыпать еще сантиметров пять-десять — тепло лишним не бывает.

— Петр Юрьевич, обедать поедем?

На кабельном кормили вполне прилично и очень недорого. Хорошо, что перед выходом полез в карман — обнаружил там двадцать копеек, ключи и пару каких-то гаек.

«Стрелять до получки» у собственного водителя? Не-не, не настолько. И так чуть со стыда не сдох, когда третьего дня занимал у Анатолия четвертной.

— Завези меня на обед домой. Катя сегодня что-то особое обещала приготовить.

Рудольф кивнул без вопросов.

Расстояния в М-Граде смешные, про пробки не слышали. Минут через десять я уже входил в подъезд. Перед нашей квартирой происходило что-то странное.

В нашу дверь ломился кот, вернее, котенок-старшеклассник. Классическая дворовая расцветка: серо-коричневая шерсть, темные полосы и пятна. Худющий, зато с великолепным длинным хвостом и пышными усами.

Не сидел рядом и жалобно мяукал, как приличное бездомное животное, а именно ломился: вставал на задние лапы, скреб передними по краске, потом отступал, снова бросался на дверь и возмущенно орал.

Без всякого смущения животина прошла в прихожую, остановилась, представилась:

— Мяу-у-у!

После чего проследовал, паразит, прямо на кухню. Как будто не впервые пришел, а вернулся из длительной командировки и теперь собирался проверить, чем тут кормят.

Выгнать кота не смогли ни я, ни Катя — рука не поднялась. Так и прижился, никого особенно не напрягая. Лотки, засыпки и прочие достижения кошачьей цивилизации — не в этой пятилетке. Если надо на улицу — на подоконник, через форточку — на ветку яблони. Если обратно, а окно закрыто — орал до победного. Громкости хватало, чтобы ночью разбудить не только нас, но, подозреваю, и соседей этажом выше.

Имя возникло само собой — Баг. Влез неизвестно откуда, удалить не получается, зато система продолжает работать. Пусть и с ошибками.

Иногда кот приползал избитый, порванный конкурентами, покусанный собаками, поклеванный воронами. Голодный, но гордый и, как ни странно для такого дикаря, ласковый. Свернется у Кати на коленях — мурчит. В постель залезет — спит на спине, широко раскинув лапы, будто квартира, матрас и мы при ней оформлены лично на него.

От прочих хвостатых обитателей квартир и дворов Бага отличала странная любовь к чистоте. В первый же день он долго ходил по краю наполненной водой ванны, осторожно пробовал воду лапой, потом вдруг решил, что исследования завершены, и… прыгнул внутрь. Прямо к купающейся Кате.

Вопль был такой, что я прибежал из кухни.

Пришлось мыть обоих.

Сначала — животное: ему было сложно объяснить правила соблюдения субординации. Потом — Катю. Следом — меня вместе с Катей, предусмотрительно выставив любопытную скотинку за дверь.

Неплохо развлеклись, надо сказать.

Вторую странность Баг проявил во время кормежки. Оказалось, из рыбы, мяса и огурца он без раздумий выбирает огурец, с урчанием съедает и требует добавки. До остального добирается, лишь убедившись, что овощной отдел закрыт.

Уже через месяц мы застали на кухне у миски двух хвостатых: нашего Бага и незнакомую кошечку. Черная с белыми пятнами красотка оказалась стеснительной и приходила нечасто, только в компании своего кавалера. Мало того что кормится сам, так еще и девушку в ресторан водит за наш счет.

Очень надеюсь, что обойдется без выводка котят. Такое количество живности — да еще, чего доброго, с наследственной склонностью к овощной диете — нам ни за что не прокормить.

Ведь именно с овощами в СССР оказалось неожиданно плохо.

Вернее, осенью дело обстояло вполне терпимо: обычные продукты средней полосы можно было найти в магазинах М-Града. Выглядело донельзя натурально: грязная бугорчатая картошка, кривая морковь, местами погрызенная какой-то живностью капуста, теряющийся в шелухе лук, мелкие, зачастую червивые яблоки. Но после истории с ДДТ никаких иллюзий насчет «экологически чистого социалистического земледелия» у меня не осталось. В нитратах, пестицидах и прочей химии я как раз не сомневался. Разве что в генных модификациях… Хотя и тут эпоха «Монсанто» все ближе.

Зато цены радовали — картошка десять копеек за килограмм, капуста семь, морковь двенадцать, яблоки — в зависимости от сорта, копеек двадцать-тридцать. Катя покупала все сама, поэтому до поры я вообще не задумывался, каким именно чудом Госплан материализует овощи у нас на кухне.

Однажды чудо дало сбой. Катя намертво зависла за «Эрикой», сунула мне список и попросила купить картошки и капусту. Делов-то…

С виду магазин выглядел прилично: высокий зал, пол и стены в мраморе, два прилавка. За первым торговали соками — трехлитровые банки стояли рядами, тут же сок наливали в розлив из высоких стеклянных конусов в граненые стаканы. Березовый — восемь копеек за стакан, томатный — десять. Имелись газировка, орехи исключительно в скорлупе, что-то соленое и прочая мелочь.

Двое пацанов, пристроившихся у края прилавка, щедро сыпали соль с тарелки в томатный сок — по десять копеек за стакан. Не удержался, последовал их примеру. На вид напиток оказался подозрительный: желтоватый, с какими-то черными точками. Зато на вкус — выше всяких похвал.

Второй отдел оказался полной противоположностью.

Толпилась очередь человек в десять. За прилавком работали две тетки в грязноватых белых халатах, причем довольно шустро — куда там «Макдональдсу». Ассортимент помогал: всего пяток позиций, да и народ в основном брал картошку.

С ней вообще было просто. Картошку здесь даже механизировали. Из большого бункера клубни по короткому транспортеру подавались на чашку весов. Продавщица включала ленту, следила за стрелкой и на нужном весе останавливала. Сумму тут же отбивала сидевшая рядом кассирша; после оплаты — рычаг, заслонка, и вся куча летела в подставленную сумку.

Вот он, коммунизм в действии. Наглядное равенство возможностей.

Бесполезно просить выбрать покрупнее и почище. Все из одной кучи: с комьями земли, мелочь с грецкий орех, попадалась и гниль. Впрочем, до весны еще далеко, так что нормальной картошки все же было заметно больше.

Покорно отстоял очередь и наконец добрался до прилавка.

— Кило картошки, вилок капусты, пожалуйста.

— Куда вам?

— В ваш пакет, — привычно ответил я.

— Кульков нет!

Вот ничего себе. Стоял зря, что ли?

Оглядел очередь. Народ действительно тарился в свое. Мелькали потрепанные сумки из кожзама, похожие на рыболовную снасть авоськи с огромными ячейками, самосшитые из тряпки и брезента бесформенные мешки с ручками. Похоже, выдавать покупателю одноразовую тару тут вообще было не принято.

— Может, что-нибудь придумать? Сумку дома забыл.

— Ладно, — вошла в положение продавщица и быстро свернула кулек из пары листов плотной оберточной бумаги. — Капусту так возьмете.

Пришлось брать.

На обратном пути обратил внимание, что многие женщины шли по улицам с двумя сумками — подозрительно крупной дамской и второй, хозяйственной. Иногда здоровенной, настоящей «мечтой оккупанта». Удивляться не стал: роскошь использования автомобильного багажника для снабжения семейства продуктами была в СССР доступна немногим.

Ближе к ноябрю овощное изобилие заметно усохло. Яблоки еще держались, но качество быстро деградировало. Виноград и помидоры сошли с прилавков. До меня, привыкшего на вопрос «Когда появляется первая клубника?» отвечать: «В восемь утра», наконец дошло, зачем Катя с таким упорством делала запасы на зиму: варила варенье, превращала яблоки в джем, солила помидоры, огурцы и капусту.

Я-то думал, ей просто нравится хозяйствовать и обустраивать дом.

Оказалось — жизненная необходимость.

Но хуже всего обстояли дела с любимыми котом огурцами. Соленые были. Бочковые, здоровенные, в мутноватом рассоле; продавались на вес. Иногда попадался маринованный венгерский «Глобус».

Нам-то с Катей ничего, а вот Баг такой эрзац категорически не признавал. Обнюхивал предложенный кусочек, смотрел с нескрываемым осуждением и уходил есть рыбу.

Держался кот до ноября, но аккурат к празднику сломался. Стащил со стола кусок соленого огурца, сжевал и потребовал еще. Так к сорок восьмой годовщине Октября Баг признал преимущества социалистической консервации.

Четверг начался с поломки ЭВА-2 — новейшего чуда советской промышленности для измерения влажности древесины. Три с половиной килограмма на аккумуляторах, из электроники — разве что выпрямитель зарядки. В остальном — иголки, которые надо втыкать в доски, переключатель и микроамперметр.

Ломаться там особо нечему — контакты, переключатель да провод. Но чинить у всех на виду — не директорское дело. Да и такие вещи при социализме лучше делать тихо, можно сказать, в секрете. Главное, чтобы ничего не узнал прораб СМУ-4 — долговязый детина, откликавшийся на Семена Семеныча и уже успевший проникнуться к ЭВА-2 должным уважением.

Этот замечательный во всех отношениях прибор я раздобыл не из любви к измерениям. Еще по СКС хорошо знал простую истину: в любом разговоре про деньги, сроки и качество нужна объективка. То есть цифры. А то, что здесь вместо денег в обороте были доски, цемент и взаимные одолжения, сути не меняло.

В договоре можно сколько угодно писать «СКС категории 6, сертификация ста процентов линий в конфигурации Permanent Link по ANSI/TIA/EIA-568-B.2−1» и приложить еще страницу страшных букв — NEXT, Return Loss, ACR. Подрядчик прекрасно знает: у конечного заказчика проверить все это просто нечем, да и некому. Компьютер в розетку воткнулся, лампочка загорелась — значит, сеть работает.

А что с ней будет через три года — вопрос уже философский.

Поэтому чуть ли не первой серьезной покупкой моей фирмы стал поюзанный «Флюк». Стоил как крыло «Боинга» и большую часть времени лежал без дела. Но при этом отлично работал: достаточно было устроить так, чтобы он попался подрядчику на глаза аккурат после подписания договора, но до начала монтажа.

После этого качество работ почему-то резко росло само собой.

Со СМУ я решил действовать примерно тем же способом. Первым делом полез в СНиПы и довольно быстро нашел несколько удобных мест, за которые можно было цепляться. Самым веселым оказалась влажность древесины — оказывается, ее нормировали, причем весьма жестко.

В то же время еще по строительству отцовского коттеджа я знал: правильно сухая строительная доска в природе встречается примерно с той же частотой, что снежный человек и честный гаишник.

Значит, нужен инструмент или хотя бы «одобренный наукой» способ. Без особой надежды, в числе прочих, продиктовал Кате короткий запрос в Госкомитет:

«В связи с производством ремонтно-строительных работ прошу оказать содействие в обеспечении НИИ „Интел“ переносным прибором для оперативного определения влажности древесины непосредственно на объекте. При отсутствии такого прибора прошу сообщить рекомендуемый порядок контроля».

Она тут же настучала два экземпляра через копирку на «Эрике». Подмахнул первый экземпляр, кинул в папку исходящих, копию — подшить в дело. Честно говоря, ожидал, что в ответ предложат возить образцы в лабораторию, к сушильному шкафу, весам и прочему счастью.

Через пару недель Рудольф, поневоле ставший еще и нашим курьером, привез чемоданчик с ЭВА-2. Похоже, особого ажиотажа вокруг этих штук не наблюдалось. Опытный плотник или столяр и без прибора сразу скажет, сырая доска или нет. А точные проценты ему в повседневной работе не нужны примерно никогда.

Так что сильно переживать за дохлый аппарат я не стал — сменил пальто на телагу, повесил кейс на плечо и полез на чердак.

Главная лестница делила длинное здание примерно пополам. Крышу СМУ-4 ремонтировало сразу с двух концов. У обоих торцов прошлые хозяева пристроили наружные пожарные лестницы, поэтому вышло удобно — плотники поднимались каждый со своей стороны и постепенно двигались к центру. Теперь две бригады почти встретились: до лестничной клетки оставалось всего несколько старых пролетов.

Справа уже практически готовая крыша, слева тоже, а прямо передо мной проходила четкая граница между старым и новым. Темное, местами почерневшее дерево сменялось свежими стропильными ногами, круто поднимавшимися к коньку метра на четыре, и светлой обрешеткой. Шифер пока лежал не везде, поэтому вся конструкция была открыта до последней врубки.

Сторонясь рабочих, я добрался по брошенным на шлак мосткам до новых опор и принялся с умным видом тыкать иголки, морщиться и качать головой. Стрелка ЭВА-2 не шевелится — да и не надо. Тут и без прибора видно — лес сырой. Откуда ему быть сухим, когда на улице каждый день морось, того и гляди снег повалит. Все прекрасно понимают, как оно бывает на самом деле, но в СНиПах зачем-то продолжают рисовать красивые цифры, совсем как в договорах на СКС в нулевых.

Такая воспитательная работа уже не раз приносила плоды. Например, на прошлой неделе упражнения с влагомером сподвигли Семеныча пустить приличные, но «сомнительные» доски не в несущие конструкции, а на ходовые трапы. А до этого он собирался пристроить туда совсем уж бросовый горбыль. Кроме того, возле слуховых окон плотники вывели короткие участки наружу, по скатам, чтобы потом кровельщики не выбирались сапогами прямо на шифер. В типовом проекте места для такой роскоши не нашлось.

И тут ленивую утреннюю умиротворенность как рукой сняло.

Прямо посреди стропильной ноги обнаружился стык. Не трещина, не сучок и не какая-нибудь случайная пакость древесины. Выходит, Семен Семеныч слегка перепроектировал мне крышу. Хотя сделано, надо признать, по-плотницки аккуратно: косой прируб, длинные боковые накладки, пара стяжных болтов и гвоздей от души. Не развалится завтра и, скорее всего, простоит не хуже цельной.

Я осмотрелся и легко нашел второе такое стропило, потом третье и четвертое.

Семен Семеныч появился минут через пять — подозрительно быстро для человека, которого никто не звал.

— Петр Юрьевич, вы чего тут опять?..

Я молча ткнул пальцем в стык.

Он даже смотреть не стал.

— Все, блядь, кончился длинномер, Петр Юрьич. Что было — эти стропилы и добили. На базе коротье одно лежит, нахуй никому не нужное. А длинный мне хуй кто даст до зимы. Крыша стоит раскрытая, мать ее. Через неделю снег ебанет — потом сами же прибежите: Семеныч, какого хуя не закрыл?

— Хороший повод менять несущую конструкцию без согласования.

— Да нихуя ей не будет, блядь! — он хлопнул ладонью по накладке. — Накладки вон какие. Раньше сама стропила сгниет нахуй, чем этот стык разойдется.

— Ну, Семен Семеныч… — протянул я.

А ведь правда, повалит снег — и что делать? Писать в Москву? Да туда сейчас полстраны пишет ровно по тому же поводу: не дали, не привезли, не успели. Причем уже лет двести пятьдесят как.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга — Семеныч первым отвел глаза.

— Инженер твой где?

— Громов? Так внизу где-то.

Вот циркач. Все предусмотрел и, чтобы времени не терять, сразу инженера приволок — обмерить художества, пересчитать и приготовить бумагу на согласование. Значит, и правда длинного леса нет, иначе бы так не готовился. Но сдавать позицию просто так — совсем не по-советски.

— Зови его сюда. И пусть рабочие чертежи захватит.

Семен Семеныч насторожился.

— Да чего тут стоять-то? Пошли в кабинет. Там чертежи, там и решим.

— Потому что здесь, над лестницей, все равно будет венткамера. Две вытяжки, приточка с калорифером, воздуховоды через перекрытие и крышу. Проектировщики до нее еще не добрались, а мы с твоим Громовым сейчас доберемся.

— Да ты чего, Петр Юрьич⁈ Совсем, что ли? Без проекта-то? — Семеныч аж задохнулся от возмущения. — Кто мне эту хуйню потом подпишет⁈

— А несущие конструкции менять можно? — вкрадчиво напомнил я. — Тебе же лучше. Венткамера — значит, здесь все равно пустую коробку собирать придется. Стойки из середины убрать, нагрузку с конькового прогона передать на обвязку. Вот туда твое коротье как раз и уйдет.

Семен Семеныч замолчал, посмотрел на стропила, потом на меня. Лицо у него стало кислым — дошло. Длинномера не надо, но работы — раза в три больше.

— А эти четыре?

— Если инженер подпишется, а проектировщики согласуют изменение — оставим. Если нет — в переделку.

— Петр Юрьевич…

— Семен Семеныч, без обид. Еще один такой сюрприз — я составляю акт и пишу в Москву телегу, что СМУ-4 из-за отсутствия пиломатериала нужной длины самостоятельно меняет несущие конструкции. Пусть потом твое начальство объясняет Госкомитету, почему это нормально.

Семен Семеныч выругался вполголоса, сплюнул в сторону и потопал вниз за Громовым. Подпишут. Все они подпишут, никуда не денутся.

К половине первого мы наконец слезли с чердака. Стыки пока оставались на месте, коротье обрело светлое будущее в обрамлении будущей венткамеры, а Семен Семеныч — лишние несколько дней плотницких работ. По-моему, договорились удачно.

Перед обедом оставалось заглянуть еще в одно место — к сантехникам.

С отоплением до сих пор все шло подозрительно гладко. Радиаторы снимали, промывали, подозрительные разбирали на секции; совсем дохлые отправляли в лом. Откровенно гнилые трубы меняли на новые. Работа грязная, тяжелая, но совершенно неинтересная. Сделать и забыть лет на десять.

Сегодня прогресс ощущался как никогда сильно — по всему зданию отопление уже обретало законченный вид: большая часть батарей вернулась под окна. Рената Сафина, молодого бригадира примерно моего возраста, я нашел под лестницей, в тесном полуподвале среди труб, задвижек и прочего чугунного хозяйства.

Мы поздоровались. Ренат глянул на свои грязные рукавицы и вместо рукопожатия просто кивнул.

— На следующей неделе отопление запускаем?

Бригадир энтузиазма не разделил.

— Запустить можно. Только я бы пока не спешил.

— Это как? Вода не потечет? — не удержался я от тупой шутки.

— Потечет. В том-то и дело. Два стояка у нас старые остались. Держат, не текут, но раз уж систему все равно слили, я бы их поменял. И на обратке один кусок не нравится. А уж что тут сделали с элеватором…

— А что с ним? — озадачился я.

Элеватор у меня до сих пор ассоциировался исключительно с зерном.

— Кому-то было холодно, сопло рассверлили. — Ренат кивнул на пузатую чугунную хрень, зажатую между трубами, задвижками и манометрами. — Сетевой воды теперь идет больше, обратку подсасывает хуже. Греет, конечно. Только черт знает как. Надо бы замеры сделать, сопло пересчитать…

— А можно все это позже? — прервал я атаку перфекционизма. — Мне бы этой зимой унитазы не разморозить.

— Унитазы еще ладно, — без тени улыбки возразил он. — Трубы где-нибудь прихватит — вот тогда побегаем.

— Вот поэтому тепло и запускаем.

Ренат посмотрел на меня так, словно ответ был совершенно очевиден.

— Если сейчас дадим — до весны уже никто ничего менять не станет. Ради трех труб опять систему сливать? Так и останутся. Потом еще на год. Потом еще.

Эх, бригадир… Да с таким отношением к слову «временно» тебя здесь за пару лет сожрут и косточки выплюнут. Нельзя в строительном управлении всерьез переживать за каждую трубу. Здесь план, сроки, фонды и великое слово «недоделки». Которые обязательно устранят. Когда-нибудь в следующей пятилетке.

Но вот ведь какая штука…

— Знаешь, есть идея. Нет, отопление запускаем, тут без вариантов. А потом сядем и придумаем, как сделать так, чтобы следующим летом про эти трубы не забыли.

Вообще-то я пришел проверить, не сорвется ли запуск. Оказалось, сантехников приходится, наоборот, оттаскивать от объекта, пока они не решили заменить все железо до последнего сгона.

Для бригадира СМУ это и правда недостаток.

Для будущего зама по хозяйству НИИ «Интел» — то, что доктор прописал.

Обедать поехал домой. Не из-за экономии — с деньгами дела чуть-чуть поправились. Спасибо буху: раскопала, что при назначении на работу с переездом можно выписать подъемные аж в размере оклада. Ну и я, конечно, стесняться не стал.

Часть денег уже успела превратиться в двух отделочниц, которых совершенно свободно «сосватал» мне Семеныч. Халтура за наличные у строителей — святое, примерно как у артистов «елки». У одной как раз начинался отпуск, вторая набрала отгулов, и за неделю работы они запросили восемьдесят рублей на двоих.

После собственноручно ободранной стены цена казалась подозрительно низкой. Я согласился раньше, чем они успели передумать.

Когда я вошел, женщины как раз обсуждали с Катей дальнейший фронт работ.

— Екатерина Васильевна, батареи как? Серебрянкой, как были?

— Нет! — закричал я прямо из прихожей.

Все трое обернулись.

— Только не серебрянкой, — уже спокойнее пояснил я. — Забудьте про серебрянку.

Одна из отделочниц пожала плечами.

— Тогда белой можно.

— Ты уверен? — нерешительно возразила Катя. — Вроде всегда серебрянкой…

— И не белой. А в тон к штукатурке стен. Что у нас там?

Катя повела меня в большую комнату. Возле окна на расчищенной стене сохли четыре пробы. Три первых явно не задались — то желтизна, то серость. Зато четвертая получилась точно как надо: теплый светло-бежевый фон с редкой коричневой крапинкой.

Никакой химии из будущего — известковое тесто, немного гипса, мелкий просеянный песок, охра для цвета и чуть-чуть мелкой каменной крошки. Не дефицит даже в СССР.

Я потрогал поверхность ладонью. Матовая, чуть шероховатая, без всякой попытки изображать дворец — просто нормальная живая стена.

И вот тут меня в очередной раз накрыло непонимание: они же все умеют.

Не где-нибудь в Италии. Не мастера из секретной кремлевской бригады. Две совершенно обычные тетки из заштатного СМУ прекрасно знают, как смешать раствор, подобрать цвет, сделать фактуру и получить стену, на которую приятно смотреть.

Так откуда, черт побери, взялись миллионы квадратных метров бумажных розочек[1]?

Вслух я, понятное дело, сказал другое:

— Вот. Таким же цветом и батареи. Только чтоб без блеска, матовые.

— Сделаем, — пожала плечами старшая из отделочниц.

Едва успел поесть и растянуться на несколько минут на матрасе, как позвонил Анатолий. Как всегда — ничего по телефону. Их там, похоже, в Комитете специально зомбируют: все только лично. Даже если речь идет о покупке велосипеда ребенку.

Делать нечего — пришлось вставать. Тем более Рудольф уже дремал в машине под окном.

Задача у Толи простая только на словах: построить «секретную часть» так, чтобы она и правда оставалась секретной. То есть достаточно надежной для хранения артефактов из будущего, но при этом совершенно точно не выглядела как место, где хранят что-то важнее подшивок журнала «Коммунист» за прошлые пять лет.

Режимная часть институту полагалась в любом случае. Секретные документы, сейфы, допуски, печати на пластилине, спецпочта — обычный быт оборонного НИИ. Значит, железная дверь, решетки, сигнализация и пара кладовок никого не удивят. Наоборот, без них начнут спрашивать, что это у вас за шарашка.

Вот только оставалась одна «мелочь» — директор, то и дело пропадающий на несколько часов в этой самой секретной кладовке. Такое не спрячешь никакими стенами. Через месяц каждая уборщица будет совершенно точно знать, что в дальнем чулане Петр Юрьевич либо собирает атомную бомбу, либо поставил кровать и завел любовницу.

Первой и очевидной нашей с Анатолием идеей стало «раздувание» объема. Так в проекте режимной части появился кабинет начальника — самого Анатолия, — монстроподобный РЭМ[2], фото- и кинолаборатория, неплохая библиотека специальной периодики, две комнаты для работы с документами, секретный архив и отдельное хранилище магнитных лент, перфолент и перфокарт.

На этом фоне директор становился более-менее объясним. Но не совсем — не хватало какой-то важной детали, после которой вся эта подозрительная история превратилась бы в скучную и понятную рутину.

Я понадеялся, что рано или поздно «озарит», Анатолий погрузился в знакомую стихию — сталь, бетон и инструкции. Спецстены, спецдвери, спецзамки, спецконтингент… еще немного — и к кладовке придется пристраивать собственную спецпогранзаставу.

И тут у него что-то не заладилось.

Минут через десять Рудольф остановился на директорском месте, прямо у дверей института. Сам он, судя по совершенно довольному лицу, собирался продолжить послеобеденный сон. Следом во двор заехал наш «разгонный» УАЗ, выбитый Анатолием по линии областного управления КГБ специально для режимной части. Очень полезная машина — одним своим появлением она почему-то всерьез напугала Семеныча.

Собрались посовещаться… только не в кабинете — там с некоторых пор холодно. Так что устроились прямо в УАЗике.

— Посмотри сам, можно на эту технику всерьез рассчитывать? Что-то наши ребята про нее нехорошо говорят.

Толя протянул мне инструкцию.

— «Сигнал 3М-1», — прочитал я. — Прибор охранной сигнализации.

Один шлейф, срабатывание на закоротку и обрыв, на конце шлейфа диод. Сопротивление не меряет, резервного питания не предусмотрено.

— Да этот клинцовский выкидыш инженерной мысли разве что на овощной ларек ставить. Его же пьяные пионеры шутя обойдут!

Анатолий погрустнел:

— Ничего другого нет. Говорили про какую-то «Гамму» пензенскую, но там что-то сложное и большое, для охраны целого завода. Нам такое не подойдет… Да и не дадут.

Тут он прав на все сто — локально мы никого серьезнее вахтера с берданкой поставить не сможем. Сразу в глаза бросится, прямо как маяк. Ну разве что еще пару дворняг прикормить…

Идея была в другом. На окраине М-Града, за ТЭЦ, километрах в трех от института с прошлого месяца стоит отдельная рота войск правительственной связи КГБ: закрытая территория, узел ВЧ, антенны, гаражи.

И вот какое удивительное совпадение: по отдельному распоряжению Комитета одна машина теперь круглосуточно стоит готовой к выезду, а при ней — сержант и трое солдат с автоматами. Задача наших дверей — продержаться пять минут, а дальше шпиону мало не покажется.

Нужна сущая мелочь — как-нибудь сообщить этим четверым, что пора ехать.

— Придется что-то придумывать самим, — после недолгого раздумья сделал вывод я.

— А с этим что? — Толя кивнул на инструкцию к «Сигналу».

— Использовать, конечно. Еще и шлейфы раза два-три переложить с руганью на тупых монтажников, чтобы все накрепко запомнили: электроника… ммм… целых два реле стоят на страже секретов партии и народа. Свое мы будем делать отдельно — прямой провод до части связисты через АТС нам шутя соберут, что-нибудь кустарное сообразим. Ты, главное, шлейфы заложи в стены и к дверям, как мы рисовали. Но…

— Тебе опять мало?

— Да. Надо спокойно смотреть в глаза нашим… кураторам. Значит, потребуется еще один полностью независимый канал. И я, кажется, знаю, где его искать. Тут вообще мне все придется делать лично. Ну, конечно, с твоей помощью.

Все же штатовские журналы — это просто чудо. Они, пока нет нормальной секретной части, остались в шелепинском сейфе вместе с ноутом, и я остро страдал от отсутствия свежего контента. Но кое-что все же помнил.

В июньском Electronics World рекламировали «Mini-Guard Intrusion Alarm» — ультразвуковой доплеровский объемный датчик, сразу со встроенным резервным аккумулятором. Стоил каких-то смешных сотен баксов, весил фунтов восемь и выглядел дальним предком того, что я привык использовать в XXI веке. Их и надо-то две-три штуки. Неужели в ЦК не найдется такой смешной суммы?

А как подключить… Перед глазами всплыла строчка из рекламы: «easily connected to local bells or remote radio alarm systems». Значит, где-то в тех же журналах обязательно должна водиться готовая коробка с антенной: замкнулся контакт — тревога сама улетела по радио куда надо. Не может быть, чтобы капиталисты продавали объемник с таким выходом, а вторую половину системы предлагали покупателю паять на кухне. Они же не звери.

И не надо ничего колхозить: это небезопасно, да и проверять на единственном ноутбуке из будущего, насколько талантливы местные инженеры, после знакомства с «Сигналом» мне почему-то расхотелось.

— В общем, — подвел я итог, — по третьему контуру что-нибудь придумаем. Да он и нужен будет не сразу. Пока шпионы про НИИ узнают — года три пройдет. За это время мы с тобой такой бастион учиним, что все завидовать будут. Если, конечно, узнают.

На этом и порешили. Довольный Анатолий ушел в будущую секретную часть портить нервы сварщикам. Арматуру там уже месяц как резали, гнули и собирали в каркасы, а это дело такое: стоит отвернуться — и обязательно что-нибудь сдвинут, недовяжут или забудут заложить в стену.

Ну а меня ждали очередные «смотрины».

Не в М-Граде, в Москве. Собственного кабинета у меня там, разумеется, не имелось. Зато у родного Госкомитета их было много, как у того короля. На Горького, одиннадцать — огромный каменный дом, тяжелые двери, бесконечные коридоры, таблички управлений и отделов — место идеальное. Раз в неделю на полдня мне отдавали «в пользование» две комнаты где-то в глубине административного муравейника: одну — мне, другую — кандидатам.

Перед кабинетом сидела дородная кадровичка неопределенного возраста, проверяла документы, собирала анкеты и запускала людей по одному. Мне оставалось изображать серьезного директора нового НИИ и задавать умные вопросы.

Получалось, сказать честно, весьма средне. Кажется, это был пятый заход. Может, шестой — я перестал считать. Сценарий тоже устоялся. Кадровики Госкомитета набивали соседнюю комнату разными странными людьми, я брал очередную папку и первым делом, даже не открывая анкету, задавал вопрос, который экономил всем массу времени.

— Сразу предупреждаю: институт не в Москве.

Первый кандидат насторожился:

— А где?

— М-град. Километров сорок. Отдельную квартиру дадим.

— У меня квартира в Москве.

— Тогда дальше можно не мучиться.

Он помедлил секунду, потом поднялся.

— Наверное, действительно…

Пожали руки и расстались совершенно довольные друг другом.

В первый раз я еще пытался уговаривать. Рассказывал про новый институт, перспективы, оборудование, отдельное жилье. Теперь бросил. Москвича, который уже обзавелся хотя бы комнатой в общаге, сорока километрами Подмосковья не соблазнишь. А пробовать — только терять время.

Второй кандидат на вопрос про М-Град даже не поморщился.

— Квартира действительно будет?

— Да, если приживетесь.

Вот теперь имело смысл открыть папку. Двадцать семь лет, инженер второй категории, четыре года после института. Работал в какой-то лаборатории заводской автоматики. Триггеры, счетчики, релейно-транзисторные блоки — набор слов выглядел многообещающе. Правда, из служебной характеристики следовало, что особых звезд с неба товарищ не хватал.

— Что сами сделали? От начала и до конца.

Он задумался.

— Блок контроля оборотов.

— Уже хорошо. А что там внутри?

Из объяснения я понял примерно треть, но, конечно, послушал с интересом. Транзисторы, формирователь, какой-то пороговый каскад.

— Сколько штук сделали?

— Один.

— А если понадобится тысяча, что потребуется?

Кандидат даже на секунду не задумался.

— Ну… чертежи оформить. И передать в производство.

Плохо, но не смертельно. Если его посадить под дельного начальника — может и прижиться. Да только нет у меня начальника, который понимает, почему прекрасно работающая на столе коробочка после запуска в серию внезапно превращается в совсем другую коробочку.

Фамилию все же отметил карандашом. Не «взять», не «отказать», а «если совсем прижмет». Очень полезная кадровая категория.

Третий оказался как раз тем, кого я просил отдельно и срочно: инженер-конструктор по строительной части.

С М-Градом у него проблем не было. Женат, двое детей, живут у родителей жены в двух комнатах на семерых. Отдельная квартира подействовала лучше любого рассказа о передовой науке.

Я даже приободрился.

— Прямо сейчас мне нужна одна довольно простая вещь. Подвесной потолок.

Кандидат сразу потянул к себе лист бумаги.

— Какой пролет? Из чего несущая конструкция?

— Никакой несущей конструкции. Вернее… сейчас покажу. Сетка примерно шестьсот на шестьсот. Оцинкованный профиль, несущие идут в одну сторону, между ними поперечины. Все на легких подвесах. Снизу кладутся быстросъемные плиты.

Он внимательно посмотрел на мой корявый эскиз и молча потянул к себе карандаш. Через минуту рядом начал рождаться нормальный советский потолок.

Я с ужасом смотрел, как на бумаге один за другим появляются болтовые соединения, знаменитый двадцать пятый уголок, подвесы из прутка, гайки, контргайки и винтовая регулировка по высоте. Еще немного — и на этом потолке можно будет вешаться всем институтом.

— Двадцать пятый уголок тяжелый, — только и нашелся я.

— Тогда двадцатый, — охотно согласился конструктор и сразу исправил цифру.

— Поперечины должны защелкиваться. Без сварки и болтов. Вставил, щелкнул — готово.

— Зачем? — искренне удивился он. — Плиты у вас и так съемные. А каркас зачем разбирать? Один раз собрали, выставили по уровню — и пусть двадцать лет висит.

Попробуй возразить, ведь по-своему прав. Плиты снимаются, коммуникации доступны — чего еще надо? Вот только я этих «Армстронгов» собрал, наверно, километры. И немалую часть — своими руками. Щелк-щелк — и решетка готова, без гаек, сварки и вечного подвига монтажника. Вот только объяснить строителю, почему надо именно так, а не иначе, оказалось куда сложнее.

Еще минут десять мы героически пытались понять друг друга. Я твердил про тонкую штамповку, унификацию и сборку голыми руками. Он упорно возвращал сварку, анкеры и запас прочности.

В общем, говорили на разных языках. Сам виноват: попросил конструктора-строителя — получил конструктора-строителя.

Дальше пошел привычный кадровый винегрет. Один электронщик оказался хорошим ремонтником, но за десять лет так ничего сам и не разработал. Второй последние пять лет в основном оформлял чужие схемы и страшно гордился участием сразу в трех «важнейших темах». Третий хотел непременно начальником лаборатории — хотя на вопрос, кем собирается руководить, слегка растерялся. Четвертый был свежим выпускником, бодрым, умным и совершенно зеленым: брать такого сейчас означало сначала найти ему настоящего инженера, а потом уже работу.

Папка «если совсем прижмет» пухла на глазах. Папка «брать» по-прежнему оставалась подозрительно тонкой. Если точнее — пустой.

Следующей оказалась женщина. Лет тридцати с небольшим, темные волосы собраны на затылке, строгий серый костюм. Села спокойно, без обычного напряженного ожидания.

— Сразу предупреждаю: институт не в Москве.

— Петр Юрьевич, я из Баку. Сорок километров от Москвы меня как-нибудь не испугают.

Полез в анкету.

Аскерова Лейла Камилевна, тридцать три года. Инженер-конструктор второй категории Бакинского радиозавода. Восемь лет стажа. Корпуса, шасси, панели, монтажные рамы, крепление блоков — сплошная механика вокруг электроники.

Нужный специалист… Через год, когда у нас вообще появится что запихивать в корпуса.

— А что именно вы делали?

— Раньше «Рекорд-12». Последние два года — телевизоры поновее: сначала «Аэлита», сейчас «Гранит». Шасси, панели, крепление кинескопа и блоков, штампованные детали, монтаж. Чтобы все это можно было собрать на конвейере и потом разобрать при ремонте.

Черт! Надо брать, однозначно. Прямо то, что нам надо. Но чем ее занять сейчас? Корпус IBM PC/AT на двадцать лет вперед проектировать?

Надо было еще немного подумать, и я задал первый пришедший в голову вопрос:

— Защелки, пружинные язычки, направляющие?

— Да, можно сказать и так, — улыбнулась она. — А что вы собираетесь делать?

Я машинально посмотрел на лежащий сбоку эскиз потолка.

Лейла проследила взгляд.

— Это что?

— Да так… одна строительная проблема. Никак не могу объяснить строителям, что подвесной потолок не обязан весить как танк.

Она протянула руку.

— Можно посмотреть?

Через пять минут случилось маленькое чудо. Я впервые за все эти собеседования разговаривал с человеком почти на одном языке. Не в смысле терминов — тут она меня уделывала вчистую, — а в смысле самой задачи. Легче, проще, меньше деталей, быстрее сборка. Несколько замечаний Лейла бросила сходу, и они оказались настолько дельными, что я машинально полез за карандашом записывать.

Впервые за полтора месяца по дороге из Москвы домой я ехал и улыбался. Один человек. Всего один. Точнее — одна. Но, черт возьми, она стоила всех этих часов, папок и странных кандидатов.

Четверг удался.

[1] Подобные штукатурки вовсе не экзотика. Например, «Рецептурно-технологический справочник по отделочным работам» изданный Стройиздатом в 1965 году, отдельной главой разбирает обычные, специальные и декоративные штукатурки, включая составы с минеральными наполнителями. И одновременно Госстрой СССР официально с ними боролся: в 1964 году появились СН 268−64 «Указания об ограничении применения штукатурки в строительстве жилых и общественных зданий и сооружений», а с 1 июля 1965 года — СН 304−65 с еще более универсальным названием «Указания об ограничении применения штукатурки в строительстве». Причина — борьба с трудоемкими и неэкономичными «мокрыми процессами» ради индустриализации строительства.

[2] РЭМ — ротационная электрографическая машина, один из первых советских копировально-множительных аппаратов. «Ксероксом» в современном смысле эта техника была только по принципу работы: напольная машина размером примерно с большой шкаф и массой около тонны, потреблял 6 кВт. Обслуживали такую технику обычно два человека.

Наверное, коммунисты очень любят праздники. Не успели доесть остатки ноябрьского праздничного пайка, как партия начала готовиться к следующему мероприятию.

Циркуляр из Госкомитета мне пришлось читать, сидя на матрасе — нормального письменного стола в квартире пока все еще не было.

'В связи с подготовкой к XXIII съезду КПСС Государственный комитет Совета Министров СССР по науке и технике предлагает подведомственным организациям представить предложения по памятным изделиям научно-технического характера для вручения делегатам съезда.

В предложении надлежит указать назначение и краткое описание изделия, ориентировочную стоимость, предприятие-изготовитель, необходимый срок освоения производства, а также возможность выпуска партии в количестве до 5000 экземпляров не позднее 15 марта 1966 года.

Предложения представить в Государственный комитет до 20 ноября с.г.'.

Что должен сделать нормальный директор полусуществующего НИИ? Ну конечно, сделать большие глаза и аккуратно подшить во входящие. После чего — забыть как про дурной сон. Пусть прогибается кто-нибудь другой, большой, красивый, разноцветный.

Если бы…

Прямо с утра меня поднял телефонный звонок:

— Петр Юрьевич, доброе утро. Не сильно рано? Шелепин говорит.

— Александр Николаевич?.. Доброе утро. Уже нормально.

Я подпрыгнул на матрасе и окончательно проснулся. Два месяца начальник обо мне не вспоминал, а тут вдруг звонит лично, с утра пораньше, да еще и на «вы». Впрочем, последнее как раз понятно — мало ли кто сейчас висит на местной линии. Но ничего хорошего такой звонок все равно не обещал.

— Вот и прекрасно. Письмо из Госкомитета насчет подарков к съезду получили?

— Получил… Вчера.

— Тогда имейте в виду: я разговаривал с Владимиром Алексеевичем и отдельно попросил посмотреть, что предложит ваш институт. Не обязательно что-нибудь великое. Просто хорошая вещь — современная, полезная и такая, какой сейчас ни у кого нет.

— Александр Николаевич, у меня в институте пока сотрудников можно за одним столом посадить. Если стол найдем.

Шелепин засмеялся.

— Я и не прошу вас изготовить пять тысяч штук собственными силами. Придумайте. А если идея окажется стоящей, кому ее производить — найдем. Заводов в Советском Союзе хватает.

Похоже, отпетлять все-таки не удастся. Придется в который раз изображать убежденного ленинца…

— Ну что ж, Александр Николаевич. Деваться мне, похоже, некуда. К двадцатому что-нибудь придумаю.

— Вот и договорились. Только не предлагайте какую-нибудь бессмысленную дорогую игрушку. Делегаты домой поедут, вещью пользоваться должны, а не ставить ее в сервант рядом с почетной грамотой.

— Постараюсь.

— Не сомневаюсь. Всего доброго, Петр Юрьевич.

— До свидания, Александр Николаевич.

В трубке щелкнуло.

Ну вот. А я уже успел забыть про этот чертов циркуляр.

Весь день я ходил как потерянный, пытался придумать, что вообще можно подарить пяти тысячам человек. Причем, судя по прозрачному намеку насчет моих «игрушек», Шелепин ждал от меня электронику. А ведь первой идеей и правда был новый фильм из жизни гномов, эльфов и прочих сказочных… полуросликов. Каждому участнику — по персональной фотографии орка! Первым секретарям — кольца назгулов[1]!

Перебрал десятки вариантов. Калькулятор? Не смешно, после МИРа я слишком хорошо понимаю, как они сейчас выглядят. Электронные весы? Тензодатчик сделать можно, а вот превратить его показания в красивые цифры на нынешней рассыпухе — едва ли проще калькулятора. Радиоприемник? Уже есть «Микро», тоже, поди, был подарком к какому-то юбилею. Кнопочный телефон? Теплее, но его уже серийно выпускают на Западе, я рекламу видел. А партия и народ в лице секретаря ЦК явно ждут настоящего прорыва, а не советского варианта давно известной заграничной вещи.

На второй день я сдался и пошел искать Анатолия.

— Толь, мне в хранилище надо. Посмотреть, что у нас от машины осталось.

Он оторвался от созерцания заливки очередной стены высококачественным бетоном и внимательно на меня посмотрел.

— Зачем?

— Подарок к съезду придумываю, Александр Николаевич лично позвонил, попросил. А у меня прямо ступор — совершенно ничего в голову не приходит… Может, ты поможешь?

— Нет-нет, — тут же открестился он. — Меня в это не втягивай. Я лучше сейчас Владимиру Ефимовичу звякну, получу добро.

Ехать, конечно, пришлось в Москву.

Куда именно, Анатолий не объяснял, да я не спрашивал. «Волга» свернула с большой улицы в какой-то совершенно безликий проезд и остановилась у четырехэтажного серого здания за кирпичным забором. Ни вывески, ни герба, ни часового с автоматом — обычная контора, каких в столице тысячи.

У ворот Анатолий показал удостоверение. Сидевший за стеклом сержант сверился со списком, посмотрел на меня и спросил:

— Сопровождаемый с вами?

— Со мной.

Больше вопросов не было. Ни паспорта, ни фамилии у меня не спросили.

Внутри оказалось серьезнее. У дежурного офицера уже лежала отдельная карточка Анатолия с большой четкой фотографией. Удостоверение проверили, сверили номер, потом долго сравнивали живого Толика с собственной эталонной физиономией. Меня снова проигнорировали — примерно как «славянский шкаф».

Дальше по коридорам нас повел молчаливый старлей. Прежде чем добрались до нужной двери, миновали два поста. Причем один, уже на нужном нам этаже, выглядел весьма серьезно: солдатик за простым столом… а за его спиной — толстая бетонная стена с узкой амбразурой. В темноте за ней шевелилось что-то явно не игрушечное.

Ну да, заходи кто хочешь, бери что хочешь.

У двери старлей демонстративно уселся на стул и отвернулся.

Замочную скважину закрывал небольшой поворотный стальной язычок. В закрытом положении его конец ложился в круглую пломбировочную чашку, заполненную темной мастикой. Язычок был прихвачен ею намертво, а сверху четко отпечаталась личная печать Анатолия. Он наклонился, несколько секунд рассматривал оттиск, потом удовлетворенно хмыкнул.

— Печать не повреждена, — объявил он громко.

Старлей за спиной коротко отозвался:

— Принял.

Анатолий повернул язычок, ломая затвердевшую мастику, открыл замочную скважину, вставил ключ и отпер дверь.

Хранилище оказалось неожиданно большим и хорошо освещенным. Под потолком негромко гудела вентиляция. Кроме стеллажей тут был и стол, и стулья, и даже — совершенно непонятно зачем — узкая железная кровать с аккуратно сложенным серым одеялом.

Ничего не лежало на виду, все — в разнокалиберных деревянных ящиках. На видном месте — журнал учета. Я набросился на него как голодающий на куриный бульон.

— Если тебе всякие электрические штуки, то начинай с десятой страницы, — меланхолично заметил Анатолий.

Надо признать, прошлые месяцы он не бездельничал — остатки «RAV»-чика и прочие провалившиеся со мной мелочи были разобраны, описаны, пронумерованы и разложены по опломбированным ящикам с немыслимой для меня аккуратностью.

Одна страница, вторая… усилитель звука, стеклоподъемники с механизмами, электроприводы замков дверей, фонари и плафоны автомобильные — комплект, звуковой сигнал электрический, панель приборов со спидометром, тахометром и указателями…

О, коробка пластмассовая черная, 110×65×25 мм, темное окно, три кнопки, провод с разъемом. Снята с верхней части панели приборов. Назначение не установлено.

Да это же антирадар!

Взял карандаш и под внимательным взглядом Анатолия вписал рядом название, а ниже в двух словах — что именно эта штука ловит и зачем нужна.

Уже подумывал, не выдать ли электроприводы замков за запоры для письменного стола с дистанционным управлением. Полная дичь, конечно, но на принцип «честно старался, но не смог» хватит.

И тут палец дошел до строчки: «Часы с цифрами».

А это еще что такое? Откуда взялись? Мысленно представил салон и хлопнул себя по лбу. Да они же стояли в самом центре панели — крупный зеленый индикатор. Я смотрел на них столько лет каждый день, что в конце концов вообще перестал замечать.

Как подарок в настольном варианте годятся отлично. Полезная вещь, выглядит современно, да еще и электронная внутри — Александр Николаевич должен быть счастлив. Оставалась сущая мелочь: понять, можно ли их повторить в разумные сроки.

С помощью Анатолия нашел нужный ящик, выкопал часы из кучи фар, габаритов и прочей мелкой автомобильной электрики. Отдельно разыскал сумку с инструментами, вскрыл корпус.

Через четверть часа у меня на ладони лежала плата размером с пачку сигарет. С одной стороны — пустотелый стеклянный параллелепипед с частоколом выводов по краям. Ничего слишком технологичного, наоборот, никогда не думал, что в моей машине ездит древняя «радиолампа»[2].

С другой — весьма древняя на вид микросхема с маркировкой MM5378: здоровенная дура на восемнадцать ног, размером чуть ли не с мой мизинец[3]. По меркам будущего — динозавр, а значит, вряд ли там внутри спрятано что-нибудь запредельно сложное. Такую должны повторить.

План обрел реальность. Берем ящик из полированного дерева, ну там карельской березы или корня самшита. А лучше: пусть братский Вьетнам подгонит бамбука — сделаем из него доски типа разделочных, какие продают в две тысячи десятом. Авось не всех хороших столяров на Колыму при Сталине сослали.

Монтируем туда цифровой индикатор, блок питания, эту самую микросхему с необходимой обвязкой — и все, часы делегатам готовы. Можно еще по-пижонски зарядить снизу полоску светящимися электронными буквами «XXIII съезд КПСС».

— Похоже, это то, что нам нужно. И как это я сразу не догадался?

Все красиво укладывалось в оговоренную с Шелепиным схему. Мы с Анатолием осматриваем очередную железку, убираем все, что может прямо указать на время и место ее происхождения, описываем назначение и известные характеристики. После этого предмет перестает быть куском моего «RAV»-чика и официально превращается в материал научно-технической разведки с особо закрытым источником.

Дальше в дело вступает НИИ «Интел». Именно оттуда образец бюрократически правильно уходит в нужный отраслевой институт вместе с заданием: изучить, определить принцип работы, оценить возможность воспроизводства. Для тамошних специалистов все выглядит совершенно нормально — разведка где-то добыла интересную иностранную штуку, а наш НИИ поставили между Комитетом и исполнителем, чтобы лишний раз не светить источник и тех, кто с ним работает.

Оставалось проделать положенную процедуру с платой часов. Еще раз внимательно осмотрел ее, соскреб все буквы и цифры, хоть немного похожие на дату, название фирмы или модель. Что спрятано внутри самой микросхемы — уж извините, не моя забота.

Ну а подходящую по размеру коробочку Анатолий нашел сам.

Дальше все выглядело подозрительно просто. Отвлек ненадолго Лейлу от работы по потолку, и она быстро выдала комплект очень симпатичных эскизов в цвете. Деревянный корпус, темное окно индикатора, яркие зеленые цифры — выглядело настолько убедительно, будто часы уже существовали хотя бы в нескольких экземплярах.

Что до электроники, то и тут не стал усложнять — простейшая схема: источник питания и прямоугольник с надписью «Макет». В пояснительной записке указал: «Макет электронной части прилагается. Возможность воспроизводства и освоения серийного выпуска требует дополнительной технической оценки». Все это упаковал и отправил с Рудольфом в Госкомитет. Кому именно там поручат работу — забота уже не моя.

Все как Шелепин прописал.

Недели через три меня поймал неожиданный звонок:

— Петр Юрьевич? Малин, Борис Владимирович, НИИ «Пульсар». Добрый день.

— Добрый. Слушаю вас.

— К нам из Госкомитета поступил ваш материал по электронным часам. Мы с ним уже некоторое время работаем и дошли до места, где без согласования с вами дальше двигаться неудобно. Хотел кое-что уточнить.

Вот, значит, куда Госкомитет часы пристроил. Хотя, с другой стороны, а кому еще?

— И как?

— Если идти точно по вашему заданию — то плохо. Аналогичную микросхему к марту мы совершенно точно не сделаем. Тем более пять тысяч штук.

— Жаль… — протянул я.

На самом деле — ничуть не жаль. Предложение от НИИ «Интел» есть? Есть. Серьезное? Да, более чем. А что промышленность СССР «не шмогла» — так пусть с нее и спрашивают. Уверен, Fairchild за такой артефакт заплатила бы щедро и не торгуясь. А через полгода выкатила бы свой чип в продажу[4].

— Тут другое, Петр Юрьевич, — продолжил Малин. — Эту тему я бы бросать не стал. Скажите, второго такого образца у вас случайно нет?

Погодите, погодите! Они что, даже вскрыть нормально не смогли и все сломали⁈

— Увы. Он единственный, — сухо отрезал я. — А что с ним случилось?

— Ничего… Все, что можно было снять снаружи, мы уже сняли. Дальше нам нужно работать с самим кристаллом: топология, размеры элементов, структура отдельных участков…

А, вот в чем дело! Какой аккуратный, мягкий заход… Будто я не понимаю, забрать у них этот чип теперь можно только с применением тяжелого оружия. Артиллерии, например.

— Я думал, вы его уже давно вскрыли…

На том конце на секунду стало тихо.

— То есть вы не возражаете? — в голосе Малина отчетливо проступил с трудом сдерживаемый профессиональный голод.

— Ну разумеется. Собственно, для этого и передавал.

— Тогда, может быть, вы сами к нам приедете? Я как раз покажу, что мы уже нашли и что собираемся делать дальше.

Вот теперь я заинтересовался всерьез.

Черт с ними, с часами. Намного важнее было понять, на каком именно уровне сейчас сидит «Пульсар» и где у него начинается непробиваемая стена. Я могу еще долго таскать им куски будущего, но толку от этого немного, если каждый раз промахиваться лет на десять вперед или на три техпроцесса вбок.

Нужно самому посмотреть: что они уже способны повторить, что могут дотянуть за год-два, а что пока лучше вообще не показывать. Тогда и следующие вбросы можно будет делать не наугад.

— Борис Владимирович, если я завтра заскочу, нормально?

— Если вам удобно, приезжайте часам к двум. Мы как раз успеем подготовиться.

В «Пульсаре» меня ждали.

Малин оказался высоким, худощавым, коротко подстриженным мужчиной лет тридцати с небольшим. Темные волосы торчали коротким ершиком, серый костюм сидел аккуратно, а строгий взгляд совершенно не вязался с молодым лицом.

— Петр Юрьевич?

— Он самый.

Он пожал мне руку, внимательно посмотрел и наконец улыбнулся.

— Простите. Я почему-то представлял вас куда постарше.

— Да и я вас, — улыбнулся в ответ. — Может, сразу на ты?

Я до ужаса боялся напороться на твердолобого мастодонта типа Глушко, а тут — сверстник, можно сказать. Да неужели мы с ним не найдем общего языка?

— Пойдем ко мне. Я там все приготовил.

Перед дверью Малин остановился у секретарского стола.

— Зина, сделай нам два чая, пожалуйста.

Кабинет оказался вполне просторным. Письменный стол у окна, пара телефонов и тяжелая, плотно забитая окурками пепельница. Шкафы с папками и книгами, а ближе к стене — стол для совещаний с полудюжиной стульев. На нем уже лежала знакомая плата и целая россыпь фотографий. Некоторые были склеены из нескольких снимков в огромные мозаики.

Мы устроились рядом, через угол. Малин сразу придвинул ко мне самый большой снимок.

— Ну, смотри. Вот что получилось после вскрытия.

На фотографии был весь кристалл целиком — темный прямоугольник с крупными площадками по краям и плотным узором дорожек внутри. На соседних листах отдельные участки были увеличены так, что превращались уже в совершенно непонятную мешанину полос и прямоугольников.

Я с полминуты изучал снимок, старательно изображая осмысленный интерес.

— С назначением и схемой, я так понимаю, вы разобрались?

— Ну да. Часы и часы, — небрежно отмахнулся Борис. — Функционально мы все восстановили еще до вскрытия. Генератор, делитель частоты, счетчики часов и минут, дешифраторы, управление индикацией. Ничего особо интересного.

— Тогда расскажи, где именно у вас начинаются проблемы.

Борис постучал пальцем по фотографии.

— Вот здесь — в технологии. Если тебе нужны именно часы, я бы вообще не стал это повторять, а сделал бы на нашей биполярной базе. Два-три десятка корпусов, если отказаться от кварца и длинного делителя от двух мегагерц, а опорную частоту брать прямо из сети. Зато понятно, как проектировать и где потом выпускать. К лету можно было бы получить первые образцы.

М-да.

Картина маслом: «Не ждали». Я-то смотрел на древнюю восемнадцатиногую дуру и радовался, что наконец попал примерно в нужное время. По крайней мере, так казалось по журналам. А промахнулся, похоже, опять лет на пять. Да где же они находятся-то? И как выкручиваться? На рептилоидов все свалить?

Но раз терять нечего, решился на еще одну попытку:

— А когда все это можно будет поместить на один кристалл, ну примерно как тут?

Борис помолчал. Кажется, он прямо сейчас мысленно, с матом, записывал меня в начальственные сынки, которых слишком рано посадили в директорское кресло.

— Сейчас — никак. А дальше… — он пожал плечами. — Если плотность будет расти теми темпами… которые нам недавно пообещали, года через три-четыре, наверное, доберемся. Может, раньше. Только такой прогноз я тебе подписывать не стану.

Вошла Зина с подносом, поставила два стакана, сахарницу и тарелку с печеньем. Малин поблагодарил, дождался, пока за ней закроется дверь, и закурил.

Я неспешно размешал сахар.

— Борис, а как эта технология называется?

— МОП.

Ну вот, какой вопрос, такой и ответ. Как было ничего непонятно, так и осталось.

Хотя… погодите-ка.

— А если по-английски?

Он чуть удивленно посмотрел на меня.

— Metal-oxide-semiconductor. MOS.

Ложечка замерла в стакане.

— А CMOS?

Борис задержал на мне взгляд. Вопрос вроде совершенно невинный, а человека будто подменили. Улыбка исчезла, лицо напряглось — словно внутри натянулся оголенный нерв. Тронь — и рванет.

— Complementary MOS. Комплементарная МОП. На одном кристалле транзисторы с каналами обоих типов — p и n. Знакомое сокращение?

— Знакомое. До смешного знакомое…

Вот теперь все встало на место.

CMOS-память я видел в старом сетевом железе столько раз, что эти четыре буквы давно превратились для меня в одно слово. Как RAM, BIOS или TCP. Ни разу не пришло в голову спросить, что именно за ними стоит.

Вот, значит, откуда растут ноги.

Молодцы тут, в «Пульсаре». Вцепились в свою биполярную базу и дальше нее не смотрят. Хотя нет — наверняка смотрят. Просто одно дело смотреть, а другое — выбить людей, оборудование и пару лет на совершенно новую технологию, когда все вокруг вопят «Пятилетку — в четыре года, в три смены, на двух станках, за одну зарплату!»

— Кажется, понял, — сказал я. — Нет, Борис. Биполярку нам не надо. Ни в кристаллах, ни в голове.

Ведь я точно помнил — никакой биполярки в будущем не используется[5]. А тут уже маячит CMOS! Да на одной памяти можно мир провернуть.

Малин поморщился, услышав явно не новую для него шутку.

— Петр, давай еще раз. Ты через Госкомитет прислал образец электронных часов. Мы его исследовали. Я говорю: это изделие можно быстро и гарантированно сделать на нашей технологии. Теперь ты заявляешь — не надо.

— Да просто же все! — кажется, тут о стоимости вообще никто не думает. — Часы с одним кристаллом в массовом производстве — дешевы и выгодны. Отличный товар. Часы с двадцатью корпусами, да еще привязанные к сети, — дороги, поэтому совершенно бессмысленны. Значит, рано я пришел с идеей. Лет пять еще подождать надо.

— Та-ак… А ведь Трутко-то прав оказался!

Кажется, я что-то не то сморозил… Только что?

— Забавно получается, — Малин ткнул в фотографию. — Тот — совсем. Этот — уже почти…

— Рано, не рано… — начал злиться я оттого, что совершенно не понимал, куда он клонит.

— Была у нас недавно похожая история, — будто между прочим заметил Борис. — И тоже МОП… вернее, КМОП, что особенно интересно. Тоже сильно впереди нашего уровня. И следующие образцы нам тогда пообещал один очень высокий товарищ…

Неужели… Блять, ну и подстава.

Да это же они микросхему из парктроника ковыряли! А там, значит, КМОП — я и не знал. Тут надо совсем идиотом быть, чтобы не сложить два плюс два. Они и сложили.

Вот и вляпался в шелепинские игрища как пацан.

Придется выжимать лимонад.

— Кто же виноват, что КМОП для вас оказался слишком сложен, — развел руками я. — Была надежда, что с более простой технологией справитесь.

Борис затянулся, выпустил дым в сторону окна и несколько секунд молча смотрел на меня. Потом уголок его рта едва заметно дрогнул.

— А засунешь ли, отец Кабани, руку в ящик с дыркой еще раз? — неожиданно спросил он. — Может, что-нибудь попроще вытащишь?

Вот как не вовремя братья ТББ написали!

— Ящик не мой, Борис. Но если дадут еще раз сунуть руку — постараюсь не хватать первое, что попадется. Вот только… сложнее — обещаю твердо. Проще — не подпишусь.

Малин молча докуривал сигарету. Я не мешал — пил чай и ждал.

Наконец он с силой вбил окурок в пепельницу.

— Ну а с часами что?

— Закрыть и забыть, — хмыкнул я. — Пока не будет вот этого. — Я шлепнул по стопке фотографий. — А вот МОП… нет, МОП бросать никак нельзя. Давай я попробую открыть через Госкомитет отдельную тему?

Борис поднял на меня глаза.

— Какую именно?

— А ты сам название придумай.

Малин на секунду задумался.

— Рабочее? Да что тут думать… «Исследование и разработка базового технологического процесса изготовления кремниевых интегральных схем на МОП-структурах».

— Сделаю. Но чтобы через пару лет… ну хотя бы мегабайт… тьфу, килобит памяти на одном кристалле сделать.

— А оговорки у тебя интересные…

[1] Испытание 50-мегатонной «Царь-бомбы» на на Новой Земле 30 октября 1961 года было приурочено к XXII съезду КПСС; участники испытаний позднее прямо называли его «подарком» съезду.

[2] Vacuum Fluorescent Display (VFD), или вакуумный люминесцентный индикатор (ВЛИ). Первый многоэлементный цифровой VFD такого типа появился в Японии в 1967 году. Не путать с электролюминесцентным индикатором (ELD), применявшимся значительно раньше.

[3] Петру повезло: часы оказались не родными — их когда-то переставили с более старой модели Toyota, где использовалась значительно более простая часовая микросхема.

[4] Fairchild к середине 1960-х уже владела коммерческой МОП-технологией и быстро наращивала степень интеграции. Такой образец позволил бы ей не открывать направление с нуля, а резко сократить путь до более сложной БИС. Полгода до серии — слишком смело; до опытного аналога — вполне реально.

[5] Биполярная технология не исчезла: она сохранилась в аналоговой, высокочастотной и особо быстродействующей электронике, а позднее — и в комбинированных BiCMOS-процессах. Однако основой массовой цифровой техники стали MOS- и CMOS-технологии.

С утра, вернее, к полудню воскресенья — как только проснулся — обрадовала Катя. Оказывается, на Новый год к нам в гости собирались приехать ее родители. Уже купили билеты на поезд, позвонили с почты, чтобы встречали в четырнадцать двадцать тридцать первого декабря на Павелецком.

Тесть и теща, можно сказать, приговор!

Как я радовался, что в свердловской однушке Анатолия — куда он наконец вытащил родителей со Светкой из барака — не было телефона. Настоящее достижение советской связи: человек вроде бы существует, а дозвониться до него нельзя.

Не помогло. Заказали междугородный, дозвонились. Откуда только номер узнали… не иначе, Катя в письме обмолвилась.

Уехать бы в командировку в тайгу, к медведям недели на три. Медведи, по крайней мере, не спрашивают, когда дети, сколько получаешь и почему жену плохо кормлю. Да только кто же меня отпустит живого?

Радовало одно: в СССР не было идиотских новогодних каникул по пять — семь дней. Работали до вечера тридцать первого, первого приходили в себя, а дальше страна снова дружно строит коммунизм. Так что надолго не загостятся.

Тут неожиданно возник вопрос государственной важности: на чем встречать?

Вот машина служебная — это хорошо или плохо?

Голова не болит за парковку, починку и заказ дефицитных запчастей. Не надо помнить, что каждые полторы тысячи километров машину пора гнать в гараж и шприцевать двадцать одну точку каких-то шкворней и тяг[1]. При моем темпе — чуть ли не два раза в месяц. Пусть уж этим занимается специально обученный человек с ведром солидола, у него работа такая.

Это тебе не «RAV»-чик, который можно отдать раз в год в сервис, а все остальное время ездить.

Ну и культура в СССР такая, что на директора за рулем будут смотреть, как на белого слона. Причем не просто белого, а самостоятельно запрягшегося в телегу.

Для государства от этого сплошной вред: к каждой начальственной заднице зачем-то приставлен отдельный здоровый мужик. Сидит целыми днями, курит, читает газеты, решает кроссворды. Машина директору нужна, тут спору нет. Так или платите ему достаточно, чтобы сам купил и содержал, или выдайте служебную — бензин, ремонт, страховку за счет конторы, как в Штатах. А шоферку пусть он сам крутит, как везде в мире принято. Надо будет подкинуть Шелепину эту нехитрую мысль. Глядишь, одним постановлением вернет народному хозяйству сотню-другую тысяч трудоспособных мужчин.

Но оставался вопрос: родителей жены на казенной машине встречать можно?

Коммунистическая совесть помучила меня минуты две и сдалась. Начальство тут на служебках ездит в баню, на дачу, за женами, любовницами и, подозреваю, иногда — по рабочим делам.

Смущал только Рудольф Петрович. Водитель не просто постукивал — натуральные рапорты писал. Я даже представил очередной: «31 декабря. Павелецкий вокзал. Встречены родители супруги. Погружено два чемодана и подозрительное количество домашней снеди».

Ну и что? Шелепин созовет Президиум из-за нецелевого использования багажника?

Да пошли они. Машину дали — пусть работает.

Тридцать первого к половине третьего я уже торчал у нужного вагона на Павелецком, высматривая в толпе будущую родню. И долго искать не пришлось: вот именно так я себе и представлял новых родственников.

Теще — Нине Петровне — очень подходил термин «простая русская женщина». Не полная, но и не худая, за тяжелым черным пальто точнее не понять. Круглое усталое лицо в обрамлении завитых русых волос выглядывало из-под цигейковой шапки. На ногах чернели валенки с галошами.

Уже в машине меня поразили ее руки — покрасневшие от мороза, изработанные, узловатые, все в глубоких морщинах. Вот этими руками она всю жизнь таскала, стирала, чистила, нормировала что-то на заводе, летом заготавливала еду на зиму. И когда-то сняла обручальное кольцо, чтобы накормить заболевшую Катьку.

Историю я слышал раньше. А руки увидел только сейчас.

Ох и побила ее жизнь. Не надо моей жене такой судьбы. Ни за что.

Тесть — Василий Никанорович — вывалился из поезда с чемоданом в здоровой руке, уже слегка навеселе. Эдакий невысокий худой живчик, которому даже толстое пальто не придавало солидности. Неожиданно симпатичное вытянутое лицо с тонкими чертами сразу объясняло, в кого уродились Катя и Анатолий.

Правая рука заканчивалась культей — та самая авария у печи, расплескавшая сталь и убившая напарника. Еще одна Катина история внезапно обрела плоть, пальто и запах дешевого коньяка.

Годы не украсили и тестя: оставили серость на щеках и какую-то въевшуюся усталость во взгляде. Зато разговорчивости не убавили ни на грамм. До машины он успел похвалить Москву, обругать носильщиков, цены в буфете и железную дорогу в целом. Причем последнюю — за то, что поезд пришел вовремя, но вагон поставили черт знает куда.

Я начал понимать, почему Нина Петровна все время смотрит на мужа с тихой настороженностью.

Впрочем, на день-два меня хватит. Тем более Катя донельзя довольна — шутка ли, почти год родителей не видела, только письма да открытки. С матери глаз не сводит, отца под локоть держит и улыбается так, что мне даже стыдно ворчать.

У черной «Волги» Василия Никаноровича будто выключили. Он окинул машину взглядом, помолчал секунду и только потом протянул:

— Ну, Катька… молчала, зараза. Директор, говорит. А какой директор — не говорит.

До дома добрались уже в темноте, без приключений.

И тут высокий директорский статус, обозначенный черной «Волгой», враз кончился. Квартира встретила гостей голой лампочкой на проводе, серым неотмытым паркетом и почти полным отсутствием мебели. Денег пока хватило только побелить потолки, оштукатурить стены да привести в человеческое состояние двери с окнами. Паркет лежал старый, серый и битый, местами еще в пятнах краски. Вместо кровати в спальне по-прежнему валялся матрас. Даже приличного стола не имелось.

Нина Петровна обошла комнаты с таким выражением, будто пыталась понять, куда именно мы успели продать всю обстановку. Потом потрогала новую штукатурку — и немного успокоилась. Видать, признала: не пропили, ремонтируем.

Пришлось срочно экспроприировать имущество у Анатолия. От него привезли телевизор, стол и несколько стульев. Без телевизора я бы обошелся, а вот встречать Новый год всемером вокруг матраса выглядело уже чрезмерным авангардом.

Скоро подготовка к празднику шла полным ходом. Катя с Тоней таскали посуду в гостиную, что-то резали, варили и заправляли. Пятилетний племянник бегал и всем мешал, а Нина Петровна разрывалась между кухней и мужем, стараясь кормить его в том же темпе, в каком тот пил.

Мы с Василием Никаноровичем и Анатолием занялись не менее важным делом — открыли бутылку армянского «Праздничного». Несмотря на название, больше подходящее тортику из кулинарии, напиток оказался удивительно, даже парадоксально хорош. Не иначе, на заводе бочками ошиблись при разливе[2].

Вообще-то покупал я его как расходный материал для хозяйственной дипломатии. За каждым кабелем и подшипником в Госкомитет не побежишь. По бумагам все выделено, оплачено и где-то даже имеется, а на конкретной базе сегодня почему-то нет. Или есть, но машина будет через неделю. Или машина есть, зато бухгалтер уже ушел.

Подобные дефекты плановой экономики удивительно хорошо лечились алкоголем. Кто попроще — кладовщик, мастер, нужный человек на складе — обходился водкой. Но завскладом, начальник базы или снабженец из главка уже ощущали свое положение и предпочитали коньяк. Обычную «Столичную» им совать было как-то даже невежливо.

Случай подвернулся пару недель назад. Зашел в буфет Госкомитета, а там на полке коньяк с дурацким названием «Праздничный». Мужик впереди заметил, куда смотрю, и коротко посоветовал:

— Берите. Хороший.

Цена тоже намекала, что не совсем бурда. Вот я и купил пять бутылок — на большее не хватило денег. Да и буфетчица начала как-то недобро коситься.

Сейчас, после первой же рюмки, стало ясно: концепцию придется пересматривать. Для смазки государственного механизма найдется что-нибудь попроще. Отдавать такое завскладам — уже не хозяйственная необходимость, а нецелевое использование ценного ресурса.

К десяти кухня неожиданно опустела. Дамы втроем оккупировали пустую комнату и устроили там гардеробную, парикмахерскую и косметический салон одновременно. Нам велели не лезть.

Еще одна традиция, которую я никак не мог понять. Полдня бегать по квартире в халатах и фартуках, жарить, резать, таскать тарелки, а потом обязательно надеть праздничное платье, туфли на каблуках и накраситься так, будто Новый год предстоит встречать не дома, а в лучшем ресторане Парижа.

Катя появилась минут через сорок.

Месяц назад я собственноручно выкинул ее бигуди со словами: «Плевать на ретромоду». Как выяснилось, победа была временной — существовали обходные технологии. На голове опять возвышалась сложная конструкция из локонов и начеса. Веки поблескивали голубоватым перламутром. Платье сидело великолепно.

Черт. Получалось красиво.

Можно сколько угодно издеваться над модой шестидесятых, но конкретно моей жене она почему-то шла.

Следом вышла Тоня. Та же история.

Мужской половине для наведения праздничного лоска косметика не требовалась. Пара рюмок на кухне — и лица уже разгладились, разговоры потеплели, а мир вокруг стал заметно добрее.

Одолженный у Анатолия стол по моим понятиям тянул человека на четыре, но тут шестеро взрослых как-то уместились. Тесно, локоть к локтю, но уместились. Племянника за общий стол даже не пытались сажать — он давно обосновался у телевизора.

Спасало то, что здесь вообще все было меньше привычного мне — тарелки, блюда, салатники. Да и ели физически меньше. Не в смысле голодали — просто порции другие. Кусочек мяса, пара ложек салата, немного закуски. Потом еще подложат, если захочется. Поэтому на столе, который я бы дома счел тесным для четверых, совершенно спокойно помещались шестеро, еда и выпивка.

Первый тост был за встречу, второй — за наступающий, третий возник сам собой. После него Василий Никанорович окончательно освоился и принялся сводить воедино накопленные за день впечатления. Черная «Волга», квартира, коньяк, стол явно не из ближайшего гастронома — после нескольких рюмок результаты ревизии потребовали объяснений.

— Эх, богато ты живешь, Петя. Повезло Катьке!

— Она тоже старается, — вот будто мало мне развлечений, так еще разговор «о смысле жизни».

— Да я не про то. Хорошо живете, — он обвел стол здоровой рукой. — «Волга» служебная, квартира вон какая, икра черная… Правда, мать?

— Пап, ты квартиру видел? — не выдержала Катя. — У нас кровати даже нет, на матрасе спим.

— Будет кровать. Не об том разговор!

— Вась, ты курочки поешь, — Нину Петровну волновал, похоже, один вопрос: как подольше сохранить человеческий облик мужа. — Дай положу.

— Не мешай. Я с зятем разговариваю.

Куриная нога все-таки оказалась у него на тарелке.

— Вот скажи, Петя, сколько ты получаешь?

— Оклад двести сорок. На руки меньше двухсот выходит.

Василий Никанорович уважительно хмыкнул.

— Неплохо.

— Директор все-таки.

— А работяга у тебя сколько? Обычный. Токарь, слесарь.

Я задумался. Ни одного токаря или слесаря в НИИ не было и в помине. Но порядок цифр представлял — тарифы и разряды по Союзу не слишком различались.

— Смотря какой разряд. Рублей девяносто — сто десять. Хороший токарь со всеми премиями может и сто двадцать — сто тридцать принести.

— Так и есть, — подтвердил Анатолий. — Сотню с лишним должен хоть как иметь. Если план идет и премию не срежут.

— Во! — Василий Никанорович махнул в мою сторону вилкой. — И у нас Ванька сто двадцать получает. Шестой разряд, между прочим. А иной месяц и больше.

— Тогда в чем проблема?

— В том и проблема! Он на свои сто двадцать после смены колбасу ловит, а ты черную икру через работу получаешь.

— Через Госкомитет, — уточнил я. — И тоже за свои.

— Да называй как хочешь. У Ваньки тоже рубли настоящие. Только чтобы на них что-нибудь купить, ему еще очередь полагается — бесплатно.

— Вась, ну хватит, — вмешалась Нина Петровна. — Новый год все-таки. И Ваньку своего не слушай, он половину наврет, вторую забудет.

— Ничего он не врет!

— На прошлой неделе с юбилея его домой кто тащил?

Теща молча придвинула к нему тарелку с несчастной курицей.

А ведь тесть кругом прав — и это он еще видел только то, что торчало наружу. Я за последние месяцы успел насмотреться на местную систему куда ближе: от многого в советском быте и хозяйстве меня откровенно тошнило. Но не место и не время объяснять, что на самом деле все еще хуже.

Взял рюмку.

— Ладно. За то, чтобы у Ваньки тоже все было.

Выпили.

Я тут же потянулся к черной икре, намазал масло на хлеб и не пожалел сверху доброй ложки. Все-таки экзотика, ни разу в жизни не пробовал — ни там, ни здесь. Купить, конечно, мог, да как-то не сложилось.

— Вась, ты икру-то попробуй, — как бы между делом сказала Нина Петровна. — Настоящая или подсунули Петеньке неизвестно что? Ты же разбираешься.

Вот это сработало. Василий Никанорович немедленно соорудил себе бутерброд раза в полтора толще моего, откусил, пожевал с видом знатока.

— Нормальная, — вынес вердикт. — Хорошая даже.

Нина Петровна довольно кивнула.

Василий Никанорович покосился на жену, похоже, тоже понял, что его только что элементарно провели.

— Ты, мать, особо не командуй. Не бабское дело мужику указывать. И вообще, зятек, запомни: бабу в кулаке держать надо. Дашь слабину — на шею сядут.

— Вась, ну что ты несешь? — Нина Петровна даже покраснела. — Петенька вон человек образованный, директор, а ты при нем языком мелешь.

— А что директор? Свой мужик. — Василий Никанорович повернулся ко мне. — Ты ведь партийный, Петя?

— Нет. Беспартийный.

Он даже перестал жевать.

— Директор — и беспартийный?

— Так уж получилось. И пока вступать не собираюсь.

— Да ну! — Василий Никанорович от удивления опрокинул стопку и, опять не закусив, протянул ее за добавкой. — Вон оно как…

— Серьезно, — засмеялся я. — Вон Анатолий у нас парторг, не даст соврать.

— Чистая правда, — подтвердил тот. — Не заманили пока Петра Юрьевича в наши стройные ряды.

— Зря, — неожиданно серьезно сказал тесть. — Без партии нам никуда. Верное дело. Вона, Димка с Володькой уголь со склада налево пристраивали. Димке два года дали, а Володьку товарищи на поруки взяли. Характеристика хорошая, коллектив просит, оступился, мол.

— Погоди, если одному срок, а другого на поруки, значит, не совсем одинаково они в деле сидели.

— Одинаково! — отрезал Василий Никанорович. — Вместе таскали, вместе продавали. Только Димка беспартийный, а за Володьку партком встал.

Анатолий усмехнулся:

— Пап, ты дела не видел. Там что угодно могло быть. Один больше взял, другой меньше, один признался, другой отпирался.

— Могло, — неожиданно легко согласился отец. — Только почему-то партийный на свободе остался. Вот это я точно видел.

Анатолий спорить не стал.

— Ну… такое тоже бывает.

— Вот! — тесть победно поднял вилку. — И я про что! Партия, она как семья, своих не бросает.

— Будет тебе, утомил! — Нина Петровна дернула мужа за рукав. — Расхорохорился.

Но Василия Никаноровича уже несло.

— Вот я одного не пойму. Начальник ты, машина у тебя, Госкомитет этот самый, квартира… а в партии не состоишь.

Он вдруг замолчал.

— Погоди-ка. Воронов… В Президиуме тоже Воронов есть. А я думаю: с чего это молодой парень директором ходит да еще без партбилета.

— Папа, Вороновых полстраны, — устало сказала Катя.

— Полстраны-то полстраны…

Он многозначительно поднял палец.

— А председатель Совмина РСФСР — один.

Объяснять семейную генеалогию человеку, который только что самостоятельно назначил мне родственника в Президиуме ЦК, я счел занятием бесперспективным.

— Папа, ну что ты несешь?

— Катерина, не встревай, когда батька говорит! — Василий Никанорович положил здоровую руку мне на плечо. — Хороший ты мужик, Петя. Себе на уме, слов зря не бросаешь. Но в партию все равно вступи. Так оно надежнее.

И уже дочери:

— А ты смотри, девка, держись за мужа.

— А не спеть ли нашу любимую! — нарочито бодро предложил Анатолий. — Запевай, Катька!

— Вечер тихой песнею над рекой плывет… — заторопилась Катя, и все дружно подхватили. — Дальними зарницами светится завод…

Я-то раньше все гадал: как они умудряются часами сидеть за праздничным столом без телевизора, музыки и вообще какого-либо внятного развлечения?

Оказалось — очень просто.

Они поют. Песню за песней. Куплет за куплетом. Часами.

Закончилась одна — кто-нибудь тут же вспоминал следующую. Остальные подхватывали с середины первой строчки, словно всю жизнь только этого и ждали. Потом наливали, закусывали и начинали снова.

К половине двенадцатого я уже откровенно скучал.

От участия удалось отбиться только отговоркой, что слов не знаю. После третьего требования «да ты хоть припев!» отполз вместе со стулом поближе к телевизору и сделал звук погромче.

Там хотя бы что-то происходило.

Магомаева семейство благополучно перекрыло собственным хором. А потом увлеклось настолько, что едва не пропустило уже сам Новый год. Без пяти двенадцать пришлось разгонять очередную песню, искать шампанское и возвращать всех из «белых цветов» обратно в тысяча девятьсот шестьдесят пятый.

Куранты все-таки поймали.

Чокнулись шампанским, перецеловались, прокричали что положено. Наступил тысяча девятьсот шестьдесят шестой.

Дальше опять пошли песни.

Что характерно, выпили к этому моменту совсем немного. Стопки мелькали весь вечер, тостов было не сосчитать, а коньяка на шестерых ушло бутылки полторы. Просто Василий Никанорович приехал уже подготовленным и собственную норму выполнял с заметным опережением.

К этому времени я уже озверел настолько, что решил отомстить. Тяпнул еще коньяка, порылся в памяти и вспомнил Лозу. «Веселье новогоднее» — не песня, а протокол типичного семейного праздника.

Сначала слушали просто из вежливости — голос у меня ну очень так себе. Потом Вася заперся в ванной, тетя Тоня вступила в борьбу, а следом Толя глупо пошутил.

Катя посмотрела на меня с явным подозрением.

— Ты точно это не сейчас придумал?

Василий Никанорович махнул рукой:

— Давай дальше. Хорошая песня.

Так как оригинальный Лоза кончился, я продолжил «бонусными» куплетами, которые не сочинял в моем детстве только ленивый — от вполне приличных до откровенно похабных.

Как Нина спрятала коньяк,

Как Вася сделал вид: пустяк,

Как вынул из заначки свой второй,

Как Нина молча подошла,

Как незаметно отняла,

А Вася клялся: это был не мой.

На последней строчке Василий Никанорович не выдержал.

— Вот! Вот это правильно! — он расхохотался, размахнулся здоровой рукой и снес собственный бокал. Шампанское ушло ему прямо на брюки. Следом за бокалом качнулась тарелка, добавив сверху майонеза и чего-то рыбного.

Нина Петровна тяжело вздохнула.

— Вась, снимай.

— Да высохнет.

— Снимай, говорю.

Через несколько минут брюки уже висели в ванной, а Василий Никанорович снова сидел за столом в рубашке и семейниках, будто именно так и предполагалось программой праздника. В голове немедленно начал складываться еще один куплет…

Но Анатолий посмотрел на часы.

— Все, хватит культурной программы. Собирайтесь, пойдем на елку!

Анатолий с Тоней разбудили сына, и мы, захватив оставшиеся полбутылки коньяка и оставив родителей дома, пошли на елку к местному Дворцу культуры.

После новогодних парков и площадей моего времени зрелище выглядело откровенно бедно. Большое зеленое дерево, гирлянды из цветных лампочек, несколько снежных фигур неопределенной сказочной принадлежности да две здоровенные горки, залитые водой и раскатанные до синеватого льда. Из динамиков над входом в ДК орала музыка. Ни тебе палаток, ни шашлыков, ни аттракционов, ни сцены с ведущим. Даже Дед Мороз куда-то делся.

Зато народу набежало — туча.

Отсутствие индустрии развлечений никого не волновало. На горках вперемешку катались дети и взрослые. На санках, фанерках, кусках картона, а чаще просто на заднице. Снизу все это принимала плотная куча народа, которая с руганью и хохотом разлеталась в стороны перед очередным человеческим снарядом.

— Петь, пошли! — Катя уже тянула меня за рукав.

— Куда? На горку? Мы же убьемся.

Через минуту выяснилось, что это слабый аргумент. Какой-то совершенно незнакомый мужик в распахнутом пальто услышал разговор, сунул мне в руки кусок фанеры и авторитетно постановил:

— Давай, начальник, не задерживай движение!

Еще через несколько секунд мы с Катей летели вниз вдвоем, совершенно неуправляемо вращаясь поперек склона. Внизу снесли чьи-то санки, получили матом от их владельца, извинились и тут же полезли обратно. Со второго раза стало весело. С третьего — очень весело.

Анатолий спустился стоя и закономерно закончил путь в сугробе. Тоня долго отказывалась, потом съехала с сыном и визжала громче него. После этого мальчишку уже невозможно было оттащить от горки.

Коньяк пошел по рукам совершенно естественно. Наши полбутылки мгновенно перестали быть нашими — зато взамен откуда-то появилась водка, потом еще чей-то коньяк, а неизвестная женщина в белом пуховом платке сунула Кате пару мандаринов на закуску. Никто особенно не выяснял, кто с кем пришел.

— За Новый год!

— За шестьдесят шестой!

— Чтоб лучше прошлого!

Рядом уже водили что-то среднее между хороводом и оргией. Из динамиков пели одно, человек тридцать вокруг елки — совершенно другое. Милиционер у дверей ДК спокойно курил и вмешиваться явно не собирался: пока никто не дрался и не убился насмерть, Советская власть считала ситуацию штатной.

Наверное, впервые за весь вечер я перестал сравнивать происходящее с две тысячи десятым.

Никакой программы. Никаких артистов за бешеные деньги, ресторанных столиков, фейерверков по расписанию и натужного веселья. Елка, снег, музыка из хриплого динамика и несколько сотен людей, которым для праздника хватало друг друга.

Домой добрались ближе к четырем — вымороженные до ощущения полной трезвости.

В квартире было тихо. Нина Петровна уже спала. Брюки Василия Никаноровича аккуратно висели в ванной, а сам хозяин брюк так и остался на кухне: в рубашке и семейниках, на трех сдвинутых стульях, заботливо накрытый сверху одеялом.

Храпел так, что дверь слегка подрагивала.

Живой. Значит, праздник удался.

* * *

[1] Централизованную систему смазки подвески, скопированную с американского Ford, на ГАЗе так и не смогли довести до приемлемой надежности. Поэтому уже в 1960 году от нее отказались и вернулись к обычным пресс-масленкам со шприцеванием узлов консистентной смазкой.

[2] «Праздничный» — один из престижных армянских коньяков Ереванского коньячного завода, выпускавшийся с 1957 года. Относился к группе КС, готовился из спиртов выдержкой свыше пятнадцати лет, крепость — 42 %. В открытую продажу не попадал: распределялся по ведомственным каналам среди руководящих работников, дипломатов и творческой интеллигенции — композиторов, режиссеров и прочей советской элиты.

Молчаливое противостояние в Президиуме ЦК КПСС уже можно было ощущать без приборов. Несмотря на понесенные аппаратные потери, позиции Леонида Ильича в ЦК оставались очень сильны, и его номенклатура сдавать их без боя не собиралась. Это было хорошо заметно по консервативным секретарям обкомов. Оказавшись в Москве, они по-прежнему старались попасть на прием как к Шелепину, так и к Брежневу. На всякий случай.

Но международные дела не собирались дожидаться XXIII съезда. Поездок за границу избежать не удавалось, поэтому соперникам пришлось договориться. На середину января тысяча девятьсот шестьдесят шестого года были запланированы одновременные поездки: товарища Шелепина — во Вьетнам, а товарища Брежнева — в Монголию[1].

Оставить Москву друг другу они опасались даже на неделю — хорошо помнили, чем закончился для Хрущева отдых в Пицунде.

Остались позади подготовительная суета и тяжелейший перелет из Ташкента через Индию — согласовывать полет через революционный Китай никто не хотел — и жестокая болтанка над Гималаями. «Ил-18» — бортовой номер 75717[2] — уже давно достиг Юго-Восточной Азии и начал снижаться к аэродрому Зялам[3].

Внизу раскинулся яркими огнями Ханой, но Шелепин не обращал внимания на красивое зрелище. Он продолжал перебирать записи в блокноте. Там скупо и иносказательно было перечислено все, что пришелец из будущего помнил об этой стране и текущей войне. Пригодились даже обрывки знаний с военной кафедры. По своей ВУС Петр имел отношение к ПВО и еще помнил общую схему работы зенитных ракетных комплексов, принципы наведения и основные способы борьбы с помехами.

Армия США уйдет из Вьетнама в тысяча девятьсот семьдесят третьем году, но причиной станет не ее поражение в какой-то битве типа Дьенбьенфу[4]. В отличие от разгромленных французов американцев никто не сбросит в море и не заставит капитулировать на поле боя. Более того, военных возможностей нанести Северному Вьетнаму куда более тяжелое поражение у США хватало с избытком.

Вот только серьезно обострять отношения с СССР и КНР Белый дом так и не решится. Или, скорее, не сочтет нужным. Вторжение на Север могло слишком легко превратить очередную локальную войну во вторую Корею — только уже с ядерным оружием за спиной всех участников.

На этом фоне американские солдаты и офицеры будут чувствовать себя по-идиотски, неся вполне приличные потери: более пятидесяти тысяч американцев убитыми и сотни тысяч ранеными — это не шутка. Закончится все острейшим политическим кризисом, «вьетнамский синдром» будет преследовать США еще двадцать лет.

Но в результате ничего хорошего не получит и СССР. Разве что вполне удачный опыт применения зенитных комплексов — увы, вместе с прекрасно усвоенными американцами приемами борьбы с ними. Да жалобы некоторых ветеранов на несправедливую «оплату по чекам», несколько десятков погибших специалистов и военно-морскую базу в Камрани, быстро ставшую скорее головной болью и попросту брошенную уже после распада Союза. Совместное коммунистическое развитие длилось недолго и не оставило после себя ни развитой торговли, ни заметной сети совместных предприятий.

Зато американские туристы в две тысячи десятом году стали охотно посещать места былых боев, палили по мишеням из «АК-47» и «М-16» да прикидывали места для строительства заводов[5].

После семьдесят третьего Индокитай погрузится в череду страшных войн, жертвы которых будут измеряться миллионами человек. Более того, в конце семидесятых начнется пограничная вьетнамо-китайская война, или «первая социалистическая», о которой Петр, к сожалению, не смог сказать ничего, кроме одного слова — «странная».

«Как улучшить положение СССР в нынешней войне?» — в очередной раз задавал себе вопрос Александр Николаевич и сам же отвечал: «Да никак!»

И без того ситуация идеально работала на Советский Союз почти до конца семидесятых. Что будет дальше — не так и важно, к тому времени история прочно встанет на новые рельсы.

Значит, нет нужды что-то менять в отношениях с «героически борющимся вьетнамским народом». Нужно успокоить Хо Ши Мина и генерала Зиапа, пообещать еще оружия, специалистов, поддержку в ООН. А самому заняться тем, что действительно могло изменить расстановку сил внутри ЦК КПСС. Тем более что почва для этого имелась благодатнейшая — на соседнем кресле дремал уставший Устинов[6].

Вьетнам навалился сразу, стоило встать на верхнюю площадку трапа. Только совсем не так, как ожидал Шелепин. Вместо тропической жары — промозглая сырость, влажный прохладный воздух, запах мокрой земли и прелой листвы. Казалось, этой сыростью пропитано все — бетон аэродрома, одежда, даже кожаный портфель в руке.

Через десять минут костюм отсырел, воротник рубашки неприятно лип к шее, и Шелепин с тоской подумал, что после недели вьетнамских дорог лучшую пару, пожалуй, все равно придется выбросить.

Впрочем, к тому времени, когда закончились приветствия, тосты и последние обязательные разговоры, Александру Николаевичу было уже совершенно все равно и на костюм, и на сырость, и на весь Северный Вьетнам. Он добрался до кровати, лег — и уснул раньше, чем голова коснулась подушки.

— Да куда же его опять несет на ночь глядя? — сквозь зубы выругался Устинов и покрепче ухватился за поручень подпрыгнувшего на неровно засыпанной воронке газика. — Опять ночевать черт знает где.

— На позиции шестьдесят третьего дивизиона, — ответил Толубко[7], поудобнее устроившись на заднем сиденье. — У них много сбитых, и ракет тратят не более трех на каждую победу.

— Никогда не замечал за Шелепиным такой привычки — смотреть все самому, — продолжал ворчать Устинов, впрочем, без особого недовольства. — Даже меня загнал.

— Еще и с личным составом общается, — начал генерал, но, вспомнив известный всей «оборонке» стиль руководства собеседника, заканчивать не стал.

— Странно действует вьетнамская сырость на Железного Шурика, — хмыкнул Устинов.

Продолжать настолько острополитическую беседу Толубко не рискнул, а там и водитель свернул с дороги на грунтовку.

На следующем десятке километров стало не до разговоров. Несколько раз доходило до того, что бойцам охраны приходилось выталкивать застрявший ГАЗ-69 из тропической грязи. На Устинова навалилась усталость: последние дни лишь железная воля позволяла ему не отставать от более молодых спутников.

Объезд четырех полковых групп ПВО, начатый после переговоров с Хо Ши Мином и Во Нгуен Зиапом, затянулся почти на неделю. Пяток газиков с начальством да несколько грузовиков с подарками и охраной без передышки мотались по джунглям Северного Вьетнама.

Американская авиация не мешала. Начатую еще в декабре паузу в бомбардировках Вашингтон благоразумно продлил на время визита советской делегации, так что по ДРВ можно было относительно спокойно передвигаться даже днем[8].

Первоначальный план был вполне традиционным, понятным всем еще с военных времен. Личный состав заранее собирали в местах постоянной дислокации, проводили короткий митинг, вручали награды, поздравляли с боевыми успехами и раздавали посылки-подарки — например, четыре килограмма черного хлеба и банку селедки. Потом следовал праздничный ужин с вином или шампанским, а после отъезда начальства бойцам выставляли водку.

Дмитрий Федорович за свою жизнь участвовал не в одной сотне подобных мероприятий. Но товарища Шелепина стандартный сценарий не устроил уже в первый день. Он перенес сбор на утро, до неприличия кратко провел торжественную часть с вручением орденов и медалей «ребятам в спортивных кофтах»[9]. Затем последовали праздничный, но безалкогольный обед и выезд «в поля» — на ракетные позиции.

Так и повелось. Как будто искал, к чему придраться. И ведь, как быстро выяснилось, не зря.

Безусловно, начало боевых действий оказалось сверхудачным для ПВО Вьетнама — комплекс СА-75М «Двина» показал себя с самой лучшей стороны. По отчетам ракетчиков, на один сбитый самолет уходило всего две-три ракеты. Один из расчетов вообще отличился и доложил о четырех самолетах, сбитых тремя ракетами[10].

Вражеская авиация была вынуждена перейти на малые высоты, пряталась в складках местности и несла существенные потери от ствольной зенитной артиллерии. Так что привезенные из Москвы награды ракетчики заслужили честно.

Но противник попался далеко не слабый. Авиация США быстро изменила тактику, усовершенствовала средства электронного противодействия и научилась охотиться уже на сами дивизионы. Число сбитых самолетов падало, расход ракет почти удвоился, появились серьезные потери от ракетно-бомбовых ударов.

Обозначилась неприятная тенденция — вот только сообщать о ней в своих отчетах генералы не спешили[11].

Бывший комсомольский вожак без труда находил подход к юным лейтенантам. И они без особой оглядки рассказывали такое, что Толубко «шел пятнами», тщетно скрывая досаду и раздражение. Кто же мог подумать, что член Президиума ЦК КПСС полезет настолько глубоко в тактические и технические дебри?

Не слишком радовался услышанному и Устинов: он немало сил положил на создание серии С-75, поэтому вскрытые проблемы больно ранили его самолюбие. Однако Шелепин не устраивал разносов и не давил по партийной линии, как это обычно бывало при подобных проверках. Наоборот — спокойно записывал что-то в блокнот, не забывая вслух отмечать достоинства советского оружия. Даже пару раз шутил, что ракета 11Д надежна, как первичная парторганизация.

За очередным поворотом колонна свернула прямо в джунгли, под кроны огромных деревьев. Бывшая пешеходная тропа, протоптанная тысячами вырезанных из автопокрышек сандалий, едва угадывалась под глубокими колеями «Трумэнов». То тут, то там торчали невысокие пеньки — следы спешно прорубленного прохода для тяжелых полуприцепов.

Позицию дивизиона было сложно рассмотреть даже метров с пятидесяти — летчики США быстро научили ракетчиков не жалеть сил на маскировку даже ради одного боя[12]. Ракеты на ПУ прикидывались полуповаленными деревьями, опутанными лианами. Загнанную между тремя деревьями кабину управления можно было принять за местную хижину, если бы не раскрытая коробка кабельного ввода-вывода. Для защиты от осколков ее окружили двойной стенкой из бамбука, забив промежуток землей. Вдали чуть слышно стучали невидимые дизели. Кабели закопали, щели перекрыли бамбуковым накатом и замаскировали зеленью, между машинами насыпали земляные траверсы.

Личный состав, бросив ремонтные работы, торопливо построился. Майор, в легких брюках и рубахе с сине-зелеными разводами, явно смущенный своим видом, подбежал с докладом. На позиции все осталось как было за минуту до приезда начальства: на импровизированных козлах — антенна со свежими заплатами поверх осколочных пробоин от противорадиолокационного «Шрайка»[13], под деревом — разобранные блоки станции, паяльники и клубки проводов.

«Меняет война людей!» — подумал Устинов, выбираясь из машины. — «Думали, начальство ограничится митингом да наградами. А тут — прямо к дивизиону. И хоть бы кто ради показухи ремонт свернул».

Такое трепетное отношение к технике радовало Дмитрия Федоровича. Он вообще считал, что в будущей войне машины будут значить не меньше людей, и не жалел сил на оснащение армии СССР лучшим оружием, какое только могла дать промышленность.

Генерал-полковник Толубко не стал затягивать построение. Кратко поздравил солдат и офицеров, затем приказал продолжать работу и не обращать внимания на делегацию. Уже через несколько минут Шелепин сидел среди расчета, спрашивал, отвечал, весело и непринужденно шутил. Заметив оставшегося у машины Устинова, тут же привстал и помахал рукой, приглашая к себе.

— Дмитрий Федорович, присаживайтесь к нам.

Устинов подошел к столу.

— Ну, показывайте, чем тут хвастаетесь.

Шелепин поднял со стола толстый жгут проводов.

— Из сбитого «Фантома» вытащили. Смотрите, маркировка через каждые два дюйма.

Устинов надел очки и несколько секунд рассматривал находку.

— Хм. А ведь удобно. Ишь, додумались.

— Когда у нас проводку в СНР[14] после «Шрайка» осколками посекло, три дня восстанавливали! — осмелился пожаловаться техник-лейтенант. — С такой разметкой часа за четыре управились бы.

— Четыре часа — это ты загнул, — возразил товарищ. — Там одной перебитой обвязки на полдня было.

Дмитрий Федорович поднял глаза поверх очков.

— Ладно, с проводами разберемся. Главное — самолеты-то падают. Значит, комплекс свое дело делает.

Командир дивизиона согласно кивнул.

— Делает, Дмитрий Федорович. Только хотелось бы еще лучше. Вот бы своими глазами посмотреть, как падает «Б-52». Говорят, полнеба в горящем керосине. Красота!

Один из молодых лейтенантов вдруг помрачнел.

— В декабре, перед самой паузой, четверка стервятников прошла, деревню тут недалече разбомбили. «Ананас»[15] гадский прямо во двор, где дети играли, попал. Совсем немного мы не успели.

Шелепин несколько секунд молчал.

— Совсем распоясались. Ничего, за это еще ответят. И за деревню тоже.

— Думаю, наша промышленность сможет изготовить подобное. Устинов еще раз провел пальцем по маркировке. — Заберу образец с собой. Не возражаете?

— Конечно, товарищ Устинов! — техник-лейтенант заметно оживился. — Если нужно, еще достанем. Фантомы пока не кончились.

— Ну, ну, молодцы! Развоевались! Вы аккуратнее, берегите себя.

В коридорах ЦК Дмитрий Федорович давно отвык от такой непосредственности. Здесь ему вдруг стало легко и спокойно.

— С проводами разобрались, — сменил тему Шелепин. — А вот скажите: как с помехами сражаетесь?

Офицеры переглянулись. Тут хвастаться было особенно нечем.

Отвечать пришлось командиру. Он подробно рассказал про американские EB-66[16], которые шли вместе с ударными группами и забивали экраны РЛС шумовыми помехами. Пожаловался на подвесные станции, появлявшиеся на самих ударных самолетах, и на дипольные отражатели: облако металлических полосок забивало экран множеством отметок и легко срывало автоматическое сопровождение. В ручном режиме работать еще можно было, но для этого требовались опытные операторы, а вьетнамские расчеты пока только набирались опыта.

— Если так пойдет дальше, нам придется атаковать не те цели, которые нужно, а те, которые еще удается увидеть, — невесело закончил майор.

— И какие меры борьбы предлагаете? — Шелепин ничуть не удивился: похожую историю он слышал уже несколько раз.

Майор помедлил.

— Есть одна задумка. Сделать бы имитатор пуска.

— Чтобы противник не знал, действительно ракета пошла или его только пугают? — Шелепин потянулся за блокнотом. — Командиру полка докладывали?

— Пока нет. Только здесь между собой обсуждали.

— Мысль дельная. Обязательно передайте по команде — пусть разработчики посмотрят.

Шелепин сделал еще одну пометку и на секунду задумался.

— А вот если американцы доберутся до ответчика самой ракеты? Станция ведь по нему видит, где она находится. Попробуют забить его помехой?

Третьего января в ГУМ уже можно было заходить без риска быть затоптанным насмерть.

Перед Новым годом я сюда даже не пытался сунуться. Один раз посмотрел с Красной площади на людской поток, втягивавшийся в двери, и решил, что подарок Кате вполне может подождать несколько дней. Она, к моему удивлению, отнеслась к такой постановке вопроса спокойно. Возможно, потому что сама тридцать первого декабря простояла почти два часа в очереди за какими-то особенно правильными конфетами и ушла, не одолев и половины расстояния до прилавка.

Теперь стало куда как спокойнее. Народу хватало, однако по галереям уже можно было идти самостоятельно, а не дрейфовать в направлении, выбранном окружающей толпой.

Что до самого подарка, тут возникла обычная проблема: Катя упорно отказывалась говорить, чего хочет.

— Если я тебе скажу, какой же это подарок?

Самое простое — подарить что-то дорогое, ювелирное и небольшое. Даже если ошибешься — все равно приятно. Положить подальше — и, глядишь, лет через двадцать-тридцать на что-то сгодится.

Беда в том, что на такие красивые жесты нет денег. Поэтому в ход пошел второй мужской трюк — пойти в магазин вместе. А там — либо купить что-то просто полезное и с подарком пока повременить, либо дождаться сакраментального: «Купи, купи, хочу!» — что благополучно закроет тему.

Первый этаж мы прошли почти целиком. Парфюмерию Екатерина изучала долго, ткани еще дольше, а около посуды пришлось применить административный ресурс главы семьи и наложить вето на сервиз.

— Кать, его даже поставить некуда.

— Так ведь уже скоро мебель будет. Может, с этого аванса возьмем?

— А если опять денег не хватит?

И вообще, устал объяснять: кухня из отдельных странных шкафчиков, какой ее представляла жена, права на существование не имеет. Нужно делать сразу хорошо — нормальные нижние тумбы, единую рабочую поверхность, мойку, плиту, шкафы сверху. Сервант со стеклянными дверцами относится к другой философии быта: отдельная витрина для «выставочного» сервиза, которым никто не пользуется, но все видят, что он есть.

Задержались у часов — редкое разнообразие. Кажется, именно здесь находится то, в чем СССР реально достиг коммунизма. Наручные, карманные, настенные, настольные — и почти в каждой категории не одна-единственная модель, а две-три на выбор. А то и целый десяток — как в будильниках. По местным меркам уже натуральное изобилие.

Катя почти сразу прилипла к настольным.

— Нам бы домой что-нибудь такое, — Катя наклонилась к стеклу. — Все равно часов нет.

— Так ставить некуда, — необдуманно повторил я шаблон сервиза.

— Опять? — вскинулась Катя. — Да я уже замучилась бегать искать наручные!

Тут не возразишь. Крохотные дамские часы — особенно не самые дорогие, вроде Катиных — домашнюю работу переносят плохо. Мыть посуду, стирать или возиться с уборкой, не снимая их, — верный способ угробить механизм. А сняла — потом ищи, куда положила.

— Так давай купим, — тут же согласился я. — Вон, смотри, вроде подходящие.

Ближе всего стояла «Весна» — широкая, низкая, в темном деревянном корпусе. Желтоватый циферблат, справа и снизу дерево разбавляли полоски светлого пластика — дизайнер явно старался идти в ногу со временем. Но, на мой вкус, получилось глуповато.

Катя порадовала — задержалась у них секунды на три и пошла дальше.

Стоявший рядом «Маяк» был будто из иного мира. Круглый темный циферблат с золотистыми стрелками словно вставили в толстую глыбу граненого хрусталя. Свет из-под стеклянной крыши ГУМа ломался в гранях и рассыпался по витрине мелкими бликами.

Красиво. Даже на мой испорченный вкус — красиво. И неожиданно роскошно для обычных настольных часов.

На ценнике значилось двадцать восемь рублей.

— Вот эти мне нравятся, — сказала Катя.

Мне тоже. Еще немного — и выбор можно считать сделанным.

— Погоди, тут еще какие-то странные.

«Свет» выглядел неожиданно современно. Низкий деревянный корпус расходился широким ромбом, внутри сидел светлый угловатый циферблат с вытянутыми метками и крупными цифрами. Снизу показывалось число, по сторонам — день недели и месяц. В моем времени такие вещи снимали для каталогов про идеальные шестидесятые — рядом с девушками с короткими геометрическими стрижками и в мини, креслами с высокими спинками на тонких косых ножках и крупной геометрией на шторах и обоях.

После хрустального «Маяка» вещь выглядела не богаче — гораздо более стильной.

Я посмотрел на ценник: «Часы настольные электромеханические „Свет“ — тридцать восемь рублей». Хотел уже обидеться на лишний червонец и вернуться к «Маяку», когда слово «электромеханические» наконец миновало периферию сознания и ударило по мозгу.

— Электромеханические? Серьезно? Берем!

Катя удивленно покосилась на меня.

— А «Маяк»?

— Представь, что мы закончили ремонт: простые линии, плавные формы, никакой тяжеловесной парадности. «Свет» туда встанет как родной. А этот будет торчать посреди всего, как хрустальная салатница.

Катя перевела взгляд с «Маяка» на «Свет».

— А эти, значит, подходят?

— Идеально.

Разобрать часы удалось только на следующий день. Не потому, что сложно. Просто Катя после магазина отнеслась к покупке неожиданно серьезно: сама нашла им временное место на подоконнике, протерла корпус и предупредила, чтобы я даже не думал их трогать.

Пришлось ждать, пока она ненадолго уйдет в магазин.

Положил на стол полотенце, чтобы не поцарапать дерево, перевернул «Свет» и аккуратно снял заднюю крышку. Минуты две просто смотрел внутрь.

Потом начал безудержно ржать.

Электромеханические!

Черт возьми, как звучит-то! Электричество, механика, технический прогресс, шестидесятые наступают широким фронтом.

А внутри стоял самый обыкновенный часовой механизм. Пружинный барабан, колесики, анкер, баланс — все как доктор Бреге прописал. И сбоку к этой конструкции был пристроен маленький электромоторчик с редуктором, который всего-то раз в час подтягивал пружину. На этом вся электромеханика и заканчивалась.

Жаль, нельзя так же раз в минуту подтягивать электронные цифры на экранчике «RAV»-чика…

Или можно⁈

В голове построилась схема. Вместо стрелок — диски с прорезями. К ним оптопары: шесть штук на минуты, четыре на часы. А если подумать — может, и семи в сумме хватит… Хотя нет, если без памяти, то двенадцать часов по шестьдесят минут — семьсот двадцать состояний. Даже девяти мало.

Дальше простая логика, и можно подключать индикаторы. Часовой механизм — вещь массовая. Из «Света» надо только выкинуть все лишнее и дорогое, а еще лучше вообще взять какой-нибудь копеечный будильник. Ну а схему… схему и спаять можно. Микросхемы простой логики уже выпускают — если верить Electronics World.

На следующее утро, еще из дома, я сделал два звонка. Первый — чтобы забрать у «Планара» совершенно ненужный им индикатор. Второй — Анатолию: попросил покопаться в хламе на секретном складе. Кажется, была там старая мышка на шарике. В ней как раз должны стоять оптические датчики на дисках. Наверняка что-то подобное в СССР уже делают, но готовый образец перед глазами точно не помешает.

Попутно Малин дал шикарный совет, к кому лучше обратиться насчет стекляшки. Есть, оказывается, в Минске бывший директор новосибирского НИИ-617 — Валентин Николаевич Авдеев[1]. Членкор, великолепный электронщик, стержневые радиолампы[2] делали под его руководством. Почему-то в шестидесятом его от руководства институтом отодвинули, и теперь он заведует лабораторией электроники АН БССР. Так что от интересной железки, надеюсь, не отмахнется.

Не откладывая, заказал через ноль семь Минск. Надеюсь, членкор жаворонок, а не сова. И не прогадал — не прошло и получаса, как соединили. Поговорили мы формально, скорее даже холодно. Но в консультации он не отказал, а мне пока больше ничего и не требуется.

После разговора позвонил в Управление делами Госкомитета и попросил заказать билеты на себя и Анатолия на послезавтра. Мягкий вагон, обязательно два места в двухместном купе — по режимным соображениям. На этом транспортная проблема перестала существовать.

Чем дальше, тем больше убеждаюсь: советское начальство устроилось в СССР на редкость удобно. Стране от этого, правда, легче не стало.

Нет ничего удобнее ночного поезда. Никакой самолет и близко не стоит. Вечером зашел с перрона, лег на свежее белье, закрыл глаза… Утром открыл — уже Минск. Настоящий пространственный портал.

По славной советской традиции попасть в лабораторию оказалось проще всего с заднего двора.

Парадный вход у здания Академии, конечно, существовал. Наверняка там даже сидела вахтерша и строго выясняла, к кому и зачем. Но Валентин Николаевич по телефону велел заходить со двора — через служебный подъезд.

Двор образовывали несколько грязно-желтых пятиэтажных корпусов. Вдоль стен лежали какие-то ящики, металлические рамы, бухты кабеля и прочие результаты деятельности науки, которые было жалко выбросить, но совершенно некуда деть. У нужного подъезда к этой коллекции добавились два ржавых стеллажа. Между ними оставалась узкая протоптанная в снегу дорожка.

Анатолий оглядел двор, дверь без охраны и меня с портфелем.

— Очень режимно, — сообщил он.

— Это же Академия наук, — отшутился я. — Они врага знаниями отпугивают.

Коридор на третьем этаже был широкий — в проекте. В жизни вдоль обеих стен стояли шкафы, стойки приборов, какие-то тележки, вакуумные посты и несколько агрегатов, назначение которых я даже не взялся угадывать. Пройти можно было спокойно, разойтись вдвоем — уже с некоторой дипломатией.

Зато мертвым местом лаборатория точно не выглядела. С самого утра горел весь свет, хлопали двери, кто-то спорил за стеной. Ровно гудел какой-то привод, дальше по коридору шипела горелка, время от времени щелкали реле. Из одной комнаты доносился металлический перестук — там явно мучили что-то механическое.

Анатолий с каждым шагом становился все мрачнее. По его лицу читалось, что Академия наук БССР дожила до 1966 года исключительно по недосмотру Комитета государственной безопасности.

Дверь с табличкой «Заведующий лабораторией В. Н. Авдеев» оказалась обита черным дерматином и приоткрыта. Сам кабинет был куда скромнее среднедиректорского, но совсем не пустой: два стола, телефон, шкафы, стопки журналов, папки, несколько свернутых чертежей и небольшая стеклянная витрина с десятком каких-то ламп на подоконнике. За столом поднялся сам хозяин — на вид около пятидесяти, широколицый, темноволосый, тщательно выбритый.

И вот тут Авдеев меня удивил.

Кажется, впервые среди советских электронщиков мне попался человек, которого можно было заподозрить в наличии собственного портного. Темный костюм сидел отлично, белая рубашка была безукоризненной, галстук подобран не по принципу «нашел утром на стуле».

Надеюсь, нас за бомжей он не принял. По крайней мере, с лестницы сразу не спустил.

Впрочем, особой теплоты встреча не обещала. По телефону Валентин Николаевич был холодновато-вежлив, лично оказался примерно таким же. Руку пожал, Анатолию кивнул, усадил. На упоминание Малина отреагировал коротким:

— Да, знаю.

Не друзья, значит. Ну и ладно. Мне требовалась не дружба.

Первые минут пять разговор напоминал прием у очень хорошего врача, который пока не решил, действительно ли пациент болен или просто любит занимать время специалистов. Кто я такой, чем занимается институт, почему вопрос нельзя решить через профильное предприятие, что именно мне требуется от его лаборатории.

Особенно Валентину Николаевичу не понравилось выражение «посмотреть одну стекляшку».

— Все говорят, что у них интересная, — сухо заметил он.

Пора было прекращать игру в слова. Поставил портфель на стол, открыл замки и достал индикатор из «RAV»-чика.

Авдеев ничего не сказал. Взял стекляшку за основание, поднес к настольной лампе и начал рассматривать. Не спеша. Сначала снаружи — колбу, ножку, выводы. Потом повернул боком и долго всматривался во внутренности. Наконец достал из ящика лупу.

Мы с Анатолием сидели молча.

Минуты через две мне стало понятно, что торопить его бессмысленно. Валентин Николаевич последовательно прошелся по каждому выводу, пытаясь проследить, куда тот уходит внутри, несколько раз менял угол света, один раз даже протер стекло носовым платком.

Только после этого отложил лупу.

— Параметры известны? Напряжения, токи, назначение выводов?

За это Малину стоило мысленно сказать спасибо. Вместе с индикатором он предусмотрительно сунул мне листок с результатами своих издевательств над ним: распиновка, накал, сетка, аноды, ток одного сегмента. Даже маленькую схемку нарисовал.

Я достал бумагу.

Авдеев быстро пробежал ее, потом вернулся к началу и пошел уже медленнее. На строчке с напряжением анодов задержался.

— Это измеряли на работающем приборе?

— Понятия не имею, — честно пожал плечами я.

— Надо включать…

Для этого пришлось перейти в лабораторию. Членкор освободил кусок стола, подтянул источники питания и приборы. Помощников звать не стал.

Но подавать напряжение сразу не торопился. Сперва взял омметр, прозвонил нить накала, проверил остальные выводы на замыкания, еще раз сверился с рисунком Малина. Лишь после этого взялся за источники.

Начал с накала. Напряжение поднимал медленно, одновременно следя за током. Нить внутри колбы я видел и раньше, но только сейчас обратил внимание, насколько она тонкая. Авдеев несколько раз рассматривал ее через лупу, сверялся с показаниями и только потом подключил сетку и один из анодов.

За стеклом вспыхнула знакомая зеленовато-голубая полоска — не особенно яркая под лампами лаборатории, но чистая и ровная по всей площади.

— Светит равномерно, — негромко заметил Авдеев. — Уже хорошо. По крайней мере, с распределением электронов по площади они справились.

Он подключил соседний сегмент, потом третий, каждый раз поглядывая на приборы.

— И ток почти одинаковый. Тоже хорошо. Теперь посмотрим, насколько низко можно опуститься по аноду.

Полоски начали тускнеть. Авдеев еще немного убавил напряжение, задержался, потом вернул прежнее.

— Вот это уже интересно. При таком напряжении обычный катодолюминофор много света не даст. Значит, специально подбирали низковольтный. И подобрали неплохо.

Следующим он взялся за сетку. Свечение ослабло, исчезло, снова появилось.

— Теперь посмотрим, насколько она управляет потоком и что происходит с равномерностью.

Он еще несколько раз изменил напряжение. Сегменты то гасли, то появлялись снова, но светящаяся поверхность оставалась ровной.

— Неплохо. Даже удивительно неплохо. Запирает уверенно, и по площади почти не плывет.

Я кивнул с самым понимающим видом. На самом деле именно в этот момент впервые начал представлять, зачем внутри стекляшки вообще нужна сетка.

Питание он выключил, только вдоволь наигравшись.

— Самое неприятное здесь вот это, — он постучал карандашом по стеклу примерно там, где проходила едва различимая нить. — Катод висит перед изображением. Сделаете толще — будете смотреть на проволоку вместо цифры. Сделаете холоднее — не хватит эмиссии. Перегреете — быстро сдохнет.

Мне пришлось промолчать. Тонкая, толстая… По мне, если проволоку без лупы не видно, она уже достаточно тонкая. Но подозреваю, у членкора на этот счет имелось другое мнение.

— Сетка тоже очень удачная. Почти не видна, а поле выравнивает неплохо. И опять все упирается в геометрию: шаг, толщина перемычек, расстояние до катода и анодов. Чуть промахнулись — получите разную яркость по площади.

— То есть ее тоже просто скопировать нельзя?

— Почему нельзя? Скопировать можно все, что видишь. Вопрос — сколько образцов испортишь, пока поймешь допуски.

Он перевел взгляд с нити на сетку, потом на сегменты анодов.

— Здесь вообще каждая вещь по отдельности известна. Прямой накал известен. Плоские сетки известны. Катодолюминесценция известна. Ничего волшебного.

— А вместе?

— За этой вашей «стекляшкой» стоят несколько поколений доводки для крупной серии. Годы работы, если не десятилетие[3]. И работали над ней не два-три человека, а большой, сильный коллектив с хорошей технологической базой. Тут уже выброшены решения, которые не сработали, подобраны материалы, режимы, допуски. Кто-то уже заплатил за все ошибки, которые нам теперь не придется повторять.

Индикатор медленно повернулся в его пальцах.

— И все-таки не понимаю одного. Почему такая вещь оказалась у меня на столе?

— Малин сказал, что если кто и разберется, то вы.

Авдеев коротко усмехнулся.

— Вот как. Значит, Борис Владимирович вернул старый должок…

Он мазнул глазами в сторону скучающего Анатолия.

— Откуда эта штука у вас, вы, конечно, не скажете. А вот зачем она вам?

— Мне поручили подготовить подарок к съезду. Пять тысяч электронных часов.

Несколько секунд он молчал.

И вдруг захохотал.

Не усмехнулся, не рассмеялся из вежливости — именно захохотал, громко и совершенно неприлично. Откинулся на спинку стула, снял очки, вытер выступившие слезы. Что именно его так развеселило, я понимал прекрасно. Но такой откровенной реакции от человека, до сих пор державшегося сухо и сдержанно, точно не ожидал.

Наконец Авдеев кое-как взял себя в руки.

— Простите, Петр Юрьевич… Правда, простите. Просто вам дали атомную бомбу и поручили с ее помощью сжечь один танк.

«Да у меня этих бомб — как гуталина…» Вслух я сказал другое:

— Вот и отлично. Бомба — вам, танк — мне.

Я снова полез в портфель и выложил перед ним папку.

— Это тоже вам.

Сверху лежало письмо Госкомитета в Академию наук БССР с просьбой оказать НИИ «Интел» научно-техническое содействие в разработке цифрового индикатора для электронных часов к XXIII съезду КПСС. Ниже — акт приема-передачи образца для проведения исследований в лаборатории электроники АН БССР, с отдельно оговоренным разрешением на разрушающие исследования. Последним шел проект технического задания.

Авдеев сначала прочитал письмо, потом акт. Проект ТЗ читал уже заметно внимательнее. Вернулся к первой странице, нашел строчку про ориентировочную потребность и еще раз просмотрел формулировку задания.

— Интересно получается…

Палец прошел по строкам.

— Пять тысяч записаны. Съезд записан. Значит, работа срочная и вполне официальная. Можно ставить вопрос о материалах, подключать смежников, обосновывать опытную партию. А вот обязанности изготовить пять тысяч к сроку здесь нет. Только исследование, воспроизведение и подготовка предложений по дальнейшему производству.

— Часы мне тоже нужны… — деланно обиделся я. — Хотя бы штук пятьдесят. Одни бумаги наверх не понесешь. Надо будет и результат работы на стол поставить.

Авдеев медленно положил письмо поверх остальных бумаг.

— Очень красиво, Петр Юрьевич. Очень.

И ведь не скажешь правду: «Да оно как-то само так получилось».

[1] Валентин Николаевич Авдеев (1915–1972) — советский специалист по электровакуумной технике, член-корреспондент АН СССР с 1958 года. В 1949–1960 годах возглавлял новосибирский НИИ-617, в 1961–1970 годах — лабораторию электроники АН БССР в Минске. Занимался конструированием и технологией производства электронных приборов.

[2] Так называемые стержневые радиолампы, отличавшиеся малыми размерами, экономичностью и высокой механической прочностью, были разработаны под непосредственным руководством В. Н. Авдеева. В том числе создавались приборы семейств «Молекула-2» и «Молекула-3»; такие лампы применялись в военной и специальной аппаратуре.

[3] Здесь Авдеев ошибается в сроках, но не в оценке зрелости конструкции. В реальной истории разработка собственно вакуумно-люминесцентного индикатора началась в Японии в 1965 году; первые рабочие образцы появились в 1966-м, а серийный однозначный VFD — в 1967-м. Однако в нем сошлись результаты многолетних работ по электровакуумным приборам, сверхтонким катодам, плоским сеткам и низковольтным люминофорам. Кроме того, привезенный Петром индикатор — не ранний образец 1967 года, а значительно более позднее серийное изделие, уже прошедшее несколько поколений технологической доводки.

Мао Цзэдун оказался не тем человеком, которого можно было отправить на пенсию постановлением пленума. Особенно — по состоянию здоровья.

Именно эту формулировку Лю Шаоци и его сторонники выбрали как самую мягкую. Никаких обвинений, никаких публичных разбирательств, никаких попыток перечеркнуть почти сорок лет партийной истории. Товарищ Мао остается Председателем ЦК КПК, величайшим руководителем китайской революции, его портреты остаются на стенах, труды изучаются, имя произносится с тем же уважением. Просто за семьдесят — возраст почтенный, здоровье требует беречь, а ежедневное управление огромной страной можно доверить товарищам помоложе.

После августовской крови эта формула уже никого не могла обмануть.

Пленум сорван. Дэн Сяопин погиб. Лю Шаоци исчез из Пекина. Несколько членов ЦК были избиты, десятки партийных работников прятались по гостиницам, военным городкам и ведомственным дачам. По столице все еще ходили отряды хунвейбинов, хотя после первых суток милиция снова начала осторожно появляться на улицах.

Но те, кто еще неделю назад собирался отправить Председателя на почетный отдых, никуда не делись. Да и кровь на улицах Пекина плохо видна из далеких провинций. Мао требовалось ответить. И тут он сумел удивить всех — и врагов, и друзей.

Через девять дней после сорванного пленума Мао приехал в Ухань — прямо в самое сердце осторожно складывающейся вокруг Лю Шаоци оппозиции. Не с войсками, не с приказом об арестах и даже не с речью.

Он приехал купаться.

Прием был не новый. Девять лет назад Мао уже превращал свои заплывы по Янцзы в политическое представление: несколько раз переплывал реку, осматривал с воды строившийся мост, а потом написал знаменитое стихотворение «Плавание». Тогда это было демонстрацией силы нового Китая и грандиозных планов Председателя. Теперь старый трюк пригодился снова — только ставки стали совсем другими.

К полудню набережные были забиты людьми. Партийные организации присылали рабочих колоннами, студентов никто особенно и не собирал — они бежали сами. Из ближайших воинских частей приехали грузовики с солдатами. На воде появились лодки, катера, спасательные команды и несколько тысяч пловцов, которым посчастливилось попасть в число участников.

Портреты Мао торчали над головами, словно красные паруса. Кричали лозунги. Над рекой из репродукторов гремел «Алеет Восток»[1].

Наконец толпа дрогнула, головы повернулись в одну сторону — появился Мао.

Белый халат, полотенце через плечо, простые тапочки на босу ногу. Никакого кителя, никаких орденов. Просто невысокий полный старик, который шел к воде, улыбался и время от времени поднимал руку в ответ на рев толпы. А что до морщин — с расстояния в сотню метров их не видно.

Мао остановился у самой воды, что-то сказал сопровождавшим, сбросил халат и через несколько секунд вошел в Янцзы[2].

Сначала охрана окружила его плотным кольцом. Потом течение растянуло пловцов. Мао то работал руками, то переворачивался на спину и просто позволял реке нести себя вниз. Рядом держались молодые спортсмены. Катера шли немного в стороне, стараясь не создавать волну.

С берега все это выглядело совсем иначе: Председатель плыл, и за ним плыли тысячи. Еще десятки тысяч бежали вдоль реки, пытаясь не потерять кумира среди пловцов и лодок.

Крики перекатывались вдоль берега быстрее течения.

— Вон Председатель!

— Да здравствует товарищ Мао!

Через час Мао вышел из воды бодрым и улыбающимся, словно только что закончил обычную утреннюю прогулку. Ему набросили на плечи халат. Врач попытался приблизиться, но Председатель отмахнулся и вместо этого подошел к приготовленному микрофону.

— Некоторые товарищи говорят, что я стар.

По берегу пробежал смешок.

— Говорят, что я болен. Что мне трудно работать. Что пора отдыхать.

Теперь уже смеялись открыто.

Мао повернулся к реке и широко махнул рукой.

— Янцзы большая?

Рев ударил по набережной:

— Большая!

Мао выждал несколько секунд.

— Значит, еще поработаем.

Мао не стал произносить длинную речь. Не назвал ни одной фамилии. Не сказал ни слова о Лю Шаоци, Дэн Сяопине или сорванном пленуме. Не стал оправдываться за погибших в Пекине.

В этом не было нужды.

Уже вечером фотографии мокрого улыбающегося Председателя пошли в редакции. Если Председатель способен за семьдесят плавать по Янцзы, то кто и на каком основании решил, что он неспособен руководить партией?

Фотографии Мао принесли Лю Шаоци еще вечером.

— Хорошо выглядит, — мрачно признал он.

После бегства из Пекина Лю почти неделю не появлялся на публике. Это было разумно с точки зрения безопасности и совершенно губительно политически. За эти дни пекинские листовки успели объявить его больным, арестованным, бежавшим за границу и даже убитым. Особенно популярной оказалась версия о советском самолете, якобы тайно вывезшем Председателя КНР[3] в Москву.

Теперь прятаться дальше нельзя.

Соратники совещались недолго. Лю подвел итог:

— Никаких митингов, никаких обращений к широким массам. Есть Центральный комитет. Есть Политбюро. Есть государственные органы. Если мы сами признаем, что решения теперь принимаются на площадях, партия закончилась.

Первую фразу сообщения для печати Лю сформулировал собственноручно: «Председатель Китайской Народной Республики товарищ Лю Шаоци с большой радостью воспринял сообщения о прекрасном здоровье Председателя ЦК КПК товарища Мао Цзэдуна».

Дальше все укладывалось в простую формальную логику:

Погиб член высшего руководства партии Дэн Сяопин. Совершены нападения на членов ЦК и работников центральных органов. Назначенный внеочередной пленум так и не открылся. В столице происходили массовые беспорядки. Следовательно, Политбюро обязано немедленно собраться, дать произошедшему предварительную оценку и назначить новую дату сорванного пленума ЦК.

Вопрос о месте не стоял. После бегства из Пекина Лю оказался в Ухане не случайно. Здесь его приняли местные партийные руководители, здесь командование военного округа не позволило хунвейбинам хозяйничать так же свободно, как в столице. Сюда постепенно стекались уцелевшие сторонники Лю, связные из провинций, работники центрального аппарата.

Никакого второго правительства пока не существовало. Никто не объявлял о расколе партии или неподчинении Пекину. Только вот возвращаться в столицу Лю уже не мог. Скорее всего, его бы почтительно встретили, поселили в Чжуннаньхае[4] — и больше оттуда не выпустили. А здесь у него появились связь, аппарат и, что намного важнее, вооруженные люди, готовые не только остановить толпу, но и не позволить увезти Председателя КНР в Пекин.

Поэтому предложение сформулировали предельно просто:

— Политбюро должно собраться в Ухане. Товарищ Мао вчера сам показал всей стране, что Ухань для него вполне безопасен. Пусть приезжает.

Одновременно Лю сделал ход публично.

Никакой площади. Никаких красных знамен, речей перед многотысячной толпой и восторженных пловцов на Янцзы. Обычный зал, длинный стол, несколько членов руководства рядом. За спиной Лю — большой портрет Мао. Выглядело все нарочито буднично. Будто никакой борьбы за власть не происходило, а центральные органы просто пытались продолжить работу, прерванную пекинскими беспорядками.

На короткую встречу пригласили корреспондентов «Синьхуа»[5], «Жэньминь жибао»[6] и центрального радио. Первый вопрос задал представитель «Синьхуа». Случайным он, конечно, не был:

— Товарищ Лю Шаоци, как вы оцениваете вчерашний заплыв Председателя Мао и состояние его здоровья?

Лю ответил без паузы:

— Товарищ Мао находится в прекрасной форме. Я искренне этому рад.

И продолжил:

— Поэтому я не вижу никаких причин откладывать заседание Политбюро. Оно должно собраться в ближайшие дни и решить вопрос о пленуме Центрального комитета. Я предложил товарищам провести заседание здесь, в Ухане.

На следующий день страна получила два совершенно разных образа власти.

На одном снимке мокрый Мао улыбался толпе на берегу Янцзы. На другом, в том же городе, Лю Шаоци сидел за длинным столом под портретом Мао и требовал вернуть спор туда, где его положено было решать, — в Политбюро и Центральный комитет.

Мао обращался к массам. Лю — к партии.

Со стороны все выглядело почти пристойно. Один плавает, другой созывает заседания, оба величают друг друга товарищами и желают здоровья. На самом деле после пекинской бойни цена всех этих слов измерялась уже не голосами в ЦК.

А штыками.

Лучше всего это доказал сам Мао. Еще неделю назад его собирались отправить на почетный отдых. Теперь он внезапно приехал прямо в Ухань — город, где вокруг Лю уже складывался второй центр власти. И никто не посмел его задержать.

Сразу после приезда его еще можно было изолировать и представить случившееся как внутреннее решение партии. Но тут одного приказа мало. Нужна заранее собранная надежная часть — рядом, в самом Ухане, — способная за считаные минуты окружить резиденцию, перекрыть связь, разоружить охрану Мао и взять самого Председателя.

А потом стало поздно. Мао вышел к Янцзы.

Но и Лю Шаоци стоял далеко не с пустыми руками.

За последние годы именно через него и Дэн Сяопина шла значительная часть повседневной работы партии. Дэн погиб, но вместе с ним не исчезли Секретариат, центральный аппарат, привычные связи с провинциями и люди, которым совсем не улыбалось отдавать страну на растерзание хунвейбинам. Пэн Чжэнь[7], Лу Динъи[8], часть секретарей ЦК и руководителей региональных бюро вовсе не обязательно были «людьми Лю». Просто пока их интересы совпадали.

В Ухане к аппаратной поддержке добавилось кое-что повесомее. Первый секретарь Хубэя Ван Жэньчжун[9] одновременно был первым политическим комиссаром Уханьского военного округа, а войсками округа командовал Чэнь Цзайдао[10]. Армией Лю они себя, конечно, не считали. Но именно поэтому их поддержка стоила особенно дорого: это были не заговорщики, а действующая военная власть огромного региона.

И наконец, оставался Ло Жуйцин[11] — начальник Генерального штаба, член Секретариата ЦК и человек, отношения которого с Линь Бяо к этому времени стремительно портились. Он тоже не присягал Лю Шаоци. Ему вообще не требовалось никому присягать. Достаточно было не позволить Линю превратить Генеральный штаб в собственную канцелярию.

У Мао были имя, Линь Бяо, собственная охрана и огромный авторитет в армии.

У Лю — аппарат, Ухань и Ло Жуйцин, который пока еще вовсе не собирался отдавать Линю Генеральный штаб вместе со всей армией.

Но существовал еще третий центр: Чжоу Эньлай оставался в Пекине. Его защищал не столько пост, сколько биография. Он был в руководстве партии еще тогда, когда нынешние генералы только учились воевать; участвовал в Наньчанском восстании, руководил военной работой партии, прошел с этими людьми подполье, походы и войну. Слишком многие в старой партийной и военной верхушке знали его десятилетиями — не как «премьера при Мао», а лично.

Убрать такого человека означало не освободить кресло. Это означало одним движением напугать людей, которых сейчас меньше всего хотелось толкать к Лю.

Он не собирал вокруг себя сторонников, не созывал пленумов и не посылал студентов громить противников. За ним просто оставался Государственный совет — огромный кусок еще работающего государства. Министерства. Железные дороги. Связь. Гражданская авиация. Внешняя торговля. Снабжение. Та самая скучная государственная машина, о которой вспоминают лишь тогда, когда она останавливается.

Мао мог приказать перебросить войска. Но их еще требовалось посадить в эшелоны. Лю мог объявить решение ЦК. Но его еще требовалось передать в провинции. Генералы могли сколько угодно грозить друг другу дивизиями. Эти дивизии надо было кормить, снабжать топливом и возить по стране.

Мао он был нужен, чтобы страна продолжала работать. Лю — чтобы в Пекине оставался человек, с которым еще можно разговаривать. А сам Чжоу слишком хорошо понимал: стоит открыто выбрать одну сторону — и половина его силы исчезнет.

Все трое на публику старательно изображали единое руководство одной страны.

Но за фасадом уже начиналась знакомая китайская история. Китаю вообще было не привыкать к тому, что в столице сидит одно правительство, в провинциях командуют генералы, а приказ центра действует ровно до тех пор, пока местный начальник согласен его выполнять. Старая военная верхушка прекрасно помнила такую жизнь. Многие сами начинали воевать еще в те годы, когда Китай представлял собой лоскутное одеяло из владений генералов, партий и правительств.

Коммунисты полтора десятилетия собирали страну обратно — и теперь она вдруг начала расползаться по старым швам. Хуже того, даже понять, где именно проходят эти швы, было невозможно.

У Мао были генералы, ненавидевшие Линь Бяо. У Лю — партийцы, которые скорее позволили бы себя арестовать, чем подняли оружие на Мао. Один и тот же командующий мог боготворить Председателя, презирать министра обороны и при этом считать Лю единственным человеком, способным навести порядок. Другой — поддерживать Мао на заседании ЦК и категорически отказаться вести свои части против Уханя.

Страна еще не раскололась. Но по всему Китаю люди при власти уже делили будущие лагеря, примеряли друг к другу армии и решали, кого придется уничтожить, если договориться не получится.

В конце октября Мао забрал Канцелярию ЦК.

Ян Шанкунь[12] руководил ею почти двадцать лет. Через его стол шли документы Политбюро, шифровки, связь с провинциями, подготовка заседаний, поездки и доступ к высшему руководству. В мирное время — хозяйство. В нынешней обстановке — нервный узел партии.

Его сняли одним днем, без публичных обвинений и даже без настоящего скандала. Просто предложили отправиться секретарем в Гуандун, а в его кресло посадили Ван Дунсина — начальника охраны Мао и человека, в чьей личной преданности Председателю никто не сомневался.

Телефоны остались прежними. Шифры не изменились. Сотрудники сидели за теми же столами. Но пользоваться этой связью теперь мог только Мао. Для всех остальных она перестала быть и надежной, и секретной.

Дальше процесс покатился сам.

Мао менял тех, до кого мог дотянуться в Пекине: работников Канцелярии ЦК, пропагандистов, охрану, редакторов, людей в силовых ведомствах. Лю через Ухань удерживал своих в провинциальном аппарате и вытаскивал из столицы тех, кто еще успевал уехать. Чжоу прикрывал министров и заместителей, без которых Государственный совет просто переставал работать. В армии командующие спешно переставляли политкомиссаров, начальников штабов и командиров частей — пока это не успел сделать кто-нибудь другой.

Чем дальше, тем чаще за спиной очередного назначенца оказывались не только печать и телефон, но и вооруженная охрана. Столкновения случались, и без убитых не обходилось. Однако такие случаи пока удавалось списывать на самоуправство исполнителей: сорвавшихся хунвейбинов, слишком ретивую охрану, нервного командира, не так понятый или слишком буквально исполненный приказ.

В конце ноября Линь Бяо решил, что дальше тянуть нельзя.

Тридцатого числа он отправил к Мао жену, Е Цюнь[13], с письмом и материалами на начальника Генерального штаба Ло Жуйцина. Сам Линь предпочел остаться в стороне. Жена должна была передать бумаги лично, без секретарей и лишних свидетелей, а заодно объяснить то, что в письме писать не стоило.

Мао принял ее сразу. Разговор затянулся на несколько часов. Старые служебные конфликты один за другим превращались в политические обвинения: Ло мешает Линю руководить армией, прикрывает ненадежных командиров, все сильнее замыкает Генштаб на себя. А главное — никто уже не мог уверенно сказать, чью сторону он займет, если Пекин и Ухань окончательно разойдутся.

После этого судьба Ло была практически решена.

В начале декабря его вызвали на совещание в Шанхай. Город выбирали не ради географии, Ло выдергивали из Генштаба. В Пекине он был начальником армии, окруженным своими заместителями, связью и документами. В Шанхае — просто одним человеком в комнате, где состав участников определял Мао.

Ло ехать отказался[14].

Формально все выглядело прилично: обстановка в армии не позволяет начальнику Генерального штаба покинуть Пекин, товарищу Мао он готов доложить лично в столице в любое удобное время.

Впервые один из высших военных руководителей Китая просто сказал Мао: нет.

Ответ последовал быстро. Ло сняли с должности.

Только должность не освободилась.

На следующий день в Генштаб приехал Ян Чэнъу[15], назначенный исполняющим обязанности начальника. С ним — несколько офицеров из аппарата Линь Бяо и усиленная охрана. Дальше ворот их просто не пустили.

— Генерал Ло Жуйцин находится на рабочем месте. Пропускать вас не приказано.

Еще через полчаса к штабу подошло подразделение охраны, присланное людьми Линя. Навстречу вышли солдаты Генштаба. Уже с автоматами. Сначала спорили офицеры. Потом кто-то попытался оттолкнуть часового. Кто-то передернул затвор.

Первый выстрел так и не удалось потом приписать ни одной стороне.

Через несколько секунд у ворот стреляли уже очередями. Люди падали прямо под красными табличками Генерального штаба Народно-освободительной армии Китая. Одна из машин загорелась, остальные поспешно сдали назад.

Все закончилось меньше чем за десять минут.

На асфальте осталось несколько десятков убитых и раненых. Все — китайцы. Все — коммунисты. Все носили одну и ту же форму.

На этот раз списать случившееся на хунвейбинов не получалось. Мао снял начальника Генерального штаба. Генштаб ответил автоматным огнем.

Самого Мао в Пекине уже не было.

После уханьского заплыва он в столицу не вернулся. Несколько недель перемещался по югу, а к концу осени обосновался между Ханчжоу и Шанхаем. Официально — работал, отдыхал, встречался с руководителями провинций. На деле держался подальше от города, где слишком многие важные кабинеты занимали люди, которым он больше не доверял.

Теперь предусмотрительность окупилась.

Столица внезапно стала слишком опасным местом даже для Мао Цзэдуна.

Не потому, что там уже готовили его арест. Хуже. Никто теперь не мог гарантировать, чей приказ выполнит следующий караул.

Поэтому Мао остался в Шанхае. Здесь у Председателя имелось то, чего все меньше оставалось в Пекине: люди, которым он доверял лично. Цзян Цин[16], Чжан Чуньцяо[17], Яо Вэньюань[18], знакомые редакторы, пропагандисты, партийные работники.

Сам город целиком Председателю не принадлежал. В местном парткоме и даже командовании гарнизона хватало людей совсем не его лагеря. Но для ставки этого и не требовалось. Вместе с Мао прибыла Центральная охрана — достаточно сильная, чтобы попытка внезапно захватить самого Председателя превратилась в бой. А дальше… Шанхай входил в Нанкинский военный округ. Командовал им Сюй Шию[19] — старый генерал, на поддержку которого Мао имел все основания рассчитывать. И это уже были не несколько сотен охранников, а настоящая армия.

К Новому году в Шанхай перебрался Линь Бяо. Один за другим приезжали Кан Шэн[20], Е Цюнь, доверенные генералы, секретари провинций. Приезжали ненадолго, иногда на несколько часов, получали указания и исчезали обратно. Никто не называл происходящее новым центром власти. Тем более — новым правительством.

В Ухане происходило примерно то же самое вокруг Лю Шаоци. Туда стекались партийные работники, которым возвращение в столицу начинало казаться слишком рискованным. Там готовили документы, связывались с провинциями, пытались собрать Политбюро и все еще старательно называли происходящее восстановлением нормальной работы партии.

Пекин остался посередине. Точнее, хозяев в нем оказалось слишком много. Чжоу Эньлай продолжал руководить правительством. Ло Жуйцин по-прежнему сидел в Генеральном штабе, несмотря на собственную отставку. Назначенный вместо него Ян Чэнъу тоже никуда не исчез. Канцелярия ЦК принадлежала людям Мао. Министерства подчинялись Чжоу. Военные учреждения постепенно разбирались между Линем и Ло.

Пока еще работали поезда. Звонили телефоны. Министерства рассылали циркуляры. Газеты выходили каждый день.

Но приказы из Шанхая, Уханя и Пекина уже противоречили друг другу. Пока местные руководители еще выкручивались: тянули время, просили подтверждений, ссылались на отсутствие связи или просто клали обе бумаги под сукно. Но долго так продолжаться не могло.

Момент выбора приближался к каждой провинции отдельно. Рано или поздно на стол ложились два взаимоисключающих приказа, из которых один все-таки приходилось выполнять. И ставкой при этом становилось уже не только лишь удобное кресло.

В начале января китайский кризис добрался до Москвы совершенно практическим способом. Очередной эшелон с советскими военными грузами для Северного Вьетнама вторые сутки стоял в Чжэнчжоу[21].

Причина была абсурдной до смешного. Только смеяться в МИДе никто не собирался. Государственный совет КНР требовал пропустить состав дальше. Ухань тоже против транзита не возражал, но командование военного округа потребовало согласовать движение воинского груза по своей территории.

Дело было за сущей малостью — Советскому Союзу предстояло напрямую договариваться с Уханем, минуя Пекин. Технически все решалось за час. Политически — не решалось вообще. Ну в самом деле, что отвечать на вопрос: вы там совсем охренели, договариваетесь через нашу голову?

Громыко позвонил Косыгину сам. Через час они уже сидели друг против друга за длинным столом в кабинете предсовмина.

— Так и будем каждый состав отдельно проталкивать? — Косыгин отложил бумаги.

— Нет. Поэтому и приехал. Нам нужны люди в Ухане постоянно.

Косыгин откинулся на спинку кресла. Уханьский вопрос висел над Москвой уже не первый месяц. Лю сидел там прочно, оттуда шли распоряжения, туда стекались партийные кадры, там, наконец, стояли немалые войска. Делать вид, что ничего не происходит, становилось все труднее. Но признать Ухань отдельным центром означало собственными руками закрепить раскол Китая. И заодно вмешаться во внутренний кризис с совершенно непредсказуемыми последствиями.

Он перелистнул записку обратно к первой странице. Название можно придумать какое угодно. Суть от этого не менялась: постоянные советские люди в Ухане означали прямой официальный канал с Лю. Пусть уж Громыко первым скажет, как именно предлагает это оформить.

— Под каким видом?

— Временная группа по транзиту помощи Вьетнаму. Во главе советник нашего посольства, при нем представитель МПС и переводчик. Остальных, если понадобится, добавим потом.

— Значит, группа сидит в Ухане и решает вопросы напрямую на месте.

— Именно. Формально — только по вопросам транзита.

Косыгин хмыкнул:

— А потом выяснится, что вопросы возникают каждый день и советник посольства уже знает половину уханьского руководства по имени. Нет, Андрей Андреевич, это уже не Совмин и не МИД. Тут нужен Президиум.

— Согласен. Поэтому прежде и пришел к тебе.

— Тогда готовьте записку в ЦК. С Андроповым согласуйте[22]. С моей стороны возражений не будет.

К вечеру следующего дня МИД направил в ЦК короткую записку с приложенным проектом постановления. Спорили уже не о застрявшем эшелоне. Всем было понятно, что речь идет о первом постоянном советском присутствии при Ухане. Одни опасались фактического признания раскола КНР, другие напоминали, что без прямых контактов транзит во Вьетнам очень скоро встанет окончательно. В конце концов спор свели к формулировке.

В итоге нашли вполне советскую.

«Согласиться с предложением МИД СССР о временном направлении в г. Ухань оперативной группы во главе с сотрудником Посольства СССР в КНР для решения практических вопросов, связанных с транзитом советских грузов в Демократическую Республику Вьетнам».

Следом шел пункт значительно важнее:

«МИД СССР исходить из того, что указанное мероприятие носит исключительно технический характер и не означает изменения позиции Советского Союза по вопросу о единстве Китайской Народной Республики».

Через несколько дней в Ухане уже постоянно работала небольшая советская группа во главе с советником посольства. Формально она занималась исключительно транзитом грузов во Вьетнам. На деле советский дипломат ежедневно встречался с людьми Лю Шаоци и решал с ними вопросы, которые через Пекин уже не решались.

Никакого отдельного советского представительства в Ухане, разумеется, не появилось.

[1] «Алеет Восток» («Дунфан хун») — китайская революционная песня, к середине 1960-х тесно связанная с культом Мао Цзэдуна.

[2] Мао действительно неоднократно плавал в Янцзы у Уханя в 1956 году и тогда же написал стихотворение «Плавание». Знаменитый массовый заплыв, использованный как демонстрация его здоровья и политической силы, в реальной истории состоялся 16 июля 1966 года. Мао провел в воде около 65 минут; в проходившем в тот день массовом заплыве участвовали около пяти тысяч пловцов.

[3] В КНР существовали два разных высших поста, переводимых на русский словом «Председатель». Мао Цзэдун был Председателем ЦК КПК — руководителем партии. Лю Шаоци с 1959 года занимал пост Председателя КНР — формального главы государства.

[4] Чжуннаньхай — правительственный комплекс в центре Пекина, где находились резиденции и рабочие помещения высшего руководства КНР и КПК.

[5] «Синьхуа» — государственное информационное агентство Китайской Народной Республики.

[6] «Жэньминь жибао» («Жэньминь жибао», «Народная газета») — центральная партийная газета КПК.

[7] Пэн Чжэнь — член Политбюро и Секретариата ЦК КПК, первый секретарь Пекинского горкома. В реальной истории стал одной из первых крупных жертв начавшейся «культурной революции».

[8] Лу Динъи — член Секретариата ЦК и кандидат в члены Политбюро, многолетний руководитель партийной пропаганды; с 1965 года одновременно министр культуры КНР. В реальной истории весной 1966 года Лу Динъи был отстранен от работы, а затем вместе с Пэн Чжэнем, Ло Жуйцином и Ян Шанкунем объявлен участником «антипартийной группы».

[9] Ван Жэньчжун — первый секретарь Хубэйского провинциального комитета КПК и первый политический комиссар Уханьского военного округа.

[10] Чэнь Цзайдао — генерал НОАК, командующий Уханьским военным округом с 1955 года. В реальной истории во время Уханьского инцидента 1967 года местное военное командование вступило в острый конфликт с присланными из Пекина сторонниками радикального крыла «культурной революции».

[11] Ло Жуйцин — начальник Генерального штаба НОАК, член Секретариата ЦК и Центрального военного совета. К 1965 году его отношения с министром обороны Линь Бяо резко ухудшились. В декабре 1965 года Ло был подвергнут разгрому на специальном совещании в Шанхае и вскоре лишился военных должностей.

[12] Ян Шанкунь почти двадцать лет руководил Канцелярией ЦК КПК. В реальной истории решение о его переводе в Гуандун было сообщено ему 5 ноября 1965 года, а 10 ноября новым начальником Канцелярии ЦК официально назначили Ван Дунсина.

[13] Е Цюнь — жена Линь Бяо. 30 ноября 1965 года Линь действительно направил ее к Мао с материалами против Ло Жуйцина и поручил сделать предварительный устный доклад.

[14] В реальной истории Ло Жуйцин приехал на декабрьское совещание в Шанхай и подвергся там организованной атаке сторонников Линь Бяо.

[15] Ян Чэнъу — генерал НОАК, с 1959 года заместитель начальника Генерального штаба. В реальной истории после разгрома Ло Жуйцина в декабре 1965 года был назначен исполняющим обязанности начальника Генерального штаба.

[16] Цзян Цин — жена Мао Цзэдуна. В 1965 году активно участвовала в подготовке кампании против пьесы «Разжалование Хай Жуя», ставшей одним из непосредственных предвестников «культурной революции».

[17] Чжан Чуньцяо — один из руководителей шанхайского партийного аппарата и пропаганды, впоследствии один из главных деятелей радикального крыла «культурной революции».

[18] Яо Вэньюань — шанхайский публицист. Его статья с критикой исторической пьесы «Разжалование Хай Жуя», опубликованная 10 ноября 1965 года, стала одним из сигналов к началу политической кампании, переросшей в «культурную революцию».

[19] Сюй Шию — один из наиболее известных полевых командиров НОАК, участник коммунистического движения с 1920-х годов. Прошел Красную армию, войну с Японией и гражданскую войну. В 1948 году Мао лично назначил его командовать штурмом Цзинаня. В 1955–1973 годах командующий Нанкинским военным округом, в который входил район Шанхая.

[20] Кан Шэн — один из руководителей партийных органов безопасности и внутрипартийных чисток, которого иногда называли «китайским Берией». В реальной истории к началу «культурной революции» он уже был членом Политбюро и секретарем ЦК, а в августе 1966 года вошел в Постоянный комитет Политбюро, заняв седьмое место в партийной иерархии.

[21] Чжэнчжоу — столица провинции Хэнань. В 1965 году Хэнань вместе с Хубэем входила в Уханьский военный округ. 30 марта 1965 года СССР и КНР заключили соглашение о железнодорожном транзите советской помощи Северному Вьетнаму через территорию Китая.

[22] Юрий Андропов в это время был секретарем ЦК КПСС и курировал связи с коммунистическими партиями социалистических стран. В феврале 1965 года он входил в советскую делегацию А. Н. Косыгина на переговорах в Пекине с руководством КНР.

Начало года застало ремонт здания НИИ «в интересном положении». То есть примерно на треть готовым. Крышу СМУ-4 сделало и сдало — тут они молодцы. А вот остальное…

Наружная штукатурка даже не начата; внутренние перегородки и коммуникации снесены до состояния огромных пустых залов, а полы… для полов только-только завезли новые доски. Потолок начерно побелили — и на том спасибо, большего мне от него пока не требовалось.

Формально проект будущей планировки и коммуникаций, конечно, имелся. Только вот нарисовано там совсем не то, что я собирался строить. На меня уже начали косо посматривать — как, спрашивается, работать дальше, если неизвестно, где завтра встанут стены? Да и грязи от будущих «мокрых процессов» ожидалось предостаточно.

А что делать? Я и правда совершенно не представлял, что именно понадобится институту через год. Да что там через год — хотя бы через полгода.

Единственной отрадой для моей измученной души оставалась секретная часть. Там уже все было полностью готово: капитальные оштукатуренные стены, новый пол, усиленные — на загляденье — двери. Даже со вторым контуром сигнализации в конце концов разобрались без лишнего уродства, хотя стоило это немало пота и чуть-чуть крови.

Штатный «Сигнал» установили электромонтеры местного отдела вневедомственной охраны. Демонстративно, на входную дверь и четыре окна «полусекретной части» — той, где уже есть кабинет Анатолия и когда-нибудь появятся РЭМ, библиотека и прочие мелочи.

Настоящую охрану я собрал отдельно. Три шлейфа — двери и окна, оболочка и, самое главное, хранилище — каждый по своей выделенной паре уходил прямо в часть КГБ. Там каждый заводился на свой мост Уитстона: в одном плече стоял сам шлейф с оконечным сопротивлением, в другом — эталон. В нормальном состоянии мост был сбалансирован; обрыв уводил его в одну сторону, короткое замыкание — в другую. Трехпозиционное поляризованное реле в диагонали моста соответственно показывало норму, обрыв или короткое.

Три выделенки телефонисты собрали шутя — чего им, в пределах одной АТС. Неудобство оставалось одно — постановка и снятие по звонку. А в нерабочее время открыть внутреннюю зону можно было только после приезда наряда из части и проверки личности.

Наконец после проверки системы спецом от Семичастного мы получили «добро» на перевозку ноутбука и наиболее востребованных мелочей. Я было расслабился… но ненадолго. Бедный Dell загрузили каким-то безумным объемом вычислений, пришлось даже оставлять его работать на ночь. Ну и выводить на работу «старшего лаборанта» Катю, которая еще со времен шелепинской дачи уверенно управлялась с вводом-выводом данных. А заодно — с The Sims.

Ну а себе я пока занял помещение, отведенное под РЭМ. Светло, тепло, чисто… еще и место есть, куда посадить секретаршу Людочку. Я уже успел убедиться: позиция в мире победившей бюрократии совершенно необходимая, а может быть, даже ключевая.

Утро понедельника началось с Королева.

На столе у Людочки лежала вчерашняя «Правда» с траурной рамкой и фотографией человека, которого еще неделю назад большая часть страны вообще не знала в лицо.

Я прекрасно помнил, что предупреждал. Не дату — только то, что главный конструктор скоро умрет во время какой-то вроде бы неопасной операции.

Не помогло.

Кто виноват? Шелепин мало давил на врачей? Или врачи слишком верили в собственные решения? А может, организм и правда не выдержал, несмотря на все возможные меры? Теперь точно и не узнать. От этого становилось особенно мерзко. С нормальными людьми можно было бы просто поверить: сделали все, что смогли. А с Шелепиным так не получалось. Слишком уж хорошо я представлял, как легко он умеет решать, что для страны полезно, а что — нет. И что именно он считает страной.

А тут еще работы — завались. И ничего в голову не идет, кроме лица в черной рамке.

Звонок с проходной обрадовал:

— Тут пришел человек, работу спрашивает.

Надо сказать, что у нас — как и во всякой приличной советской конторе — рядом с проходной стоял плакат «Требуются», где значился стандартный список вечнодефицитных профессий: уборщица, электрик, слесарь, токарь-фрезеровщик, машинистка.

— Пусть проходит.

В двери протиснулся здоровенный детина лет тридцати. Первое, что бросилось в глаза, — черные, чуть вьющиеся волосы, лезущие на воротник пальто. Это в две тысячи десятом году считалось вполне нормальным, а тут я еще ни разу не встретил мужчины с волосами, скрывающими уши! Да что там, даже ортодоксальная по моим меркам «волосатость» The Beatles считалась в СССР вызовом коммунистической морали.

На фоне патлатой гривы терялась узкая аккуратная бородка. За стеклами очков в толстой черной оправе виднелись огромные голубые глаза.

На плечах поблескивало потертое кожаное пальто явно недостаточного размера, а из расстегнутой у ворота пестрой рубахи выглядывала круглая серебряная бляха со знакомой «куриной лапкой» — символом мира. Привычного пиджака не было заметно, зато на ногах — почти настоящие джинсы!

М-да… принесло неформала на мою голову. Причем какого-то досрочного: знать бы еще, откуда такие берутся в шестьдесят шестом году.

— Здравствуйте, — пробасил Федор. — Электрик нужен?

— Присаживайтесь, расскажите о себе, пожалуйста.

— Всю биографию? — посетитель чуть прищурил глаза. — Или…

— Или! — задумчиво подпер подбородок кулаком.

— Слесарем КИП работал на Дмитровском фарфоровом. Радиомонтажником на заводе Петровского, потом — наладчиком. Машинистом на Октябрьской ТГ102 водил. Ну и еще много где, но по мелочи…

— Так почему электрик-то?

— Мне все равно, что делать: будет зарплата — будет работа. Хоть в космос лететь.

— Образование какое? — прищурившись, посмотрел из-под бровей: самоуверенность хороша только в разумных пределах.

— ЛИИЖТ. Электротехнический факультет.

Увидев в моих глазах явное непонимание, добавил:

— Ленинградский институт инженеров железнодорожного транспорта. Специальность — автоматика и телемеханика на железных дорогах.

— Ничего себе покидало по стране…

Я уже привык, что инженеры с «высшим» в тысяча девятьсот шестьдесят шестом — изрядная редкость, почти элита. Они не пытаются пристроиться «менеджерами по продажам» в ларьки, как на заре двадцать первого века. И уж точно не стремятся попасть в электрики по объявлению.

Наверняка не просто так.

— В чем подвох? — решил я спросить напрямую.

— Так это… путешествовать люблю. На гитаре играть, ну и вообще…

Первый хипарь в СССР? Ну ничего себе, повезло!

— Make Love, Not War[1]? Хиппи?

Глаза Феди стали круглыми и попытались догнать по размеру оправу очков.

— Вы тоже это слышали? А кто такой хиппи?

— Нет, не слышал, — съехал я с темы. Только бродяг-электриков мне и не хватало. Впрочем, выгонять человека с таким дипломом, даже не проверив, было бы глупо.

— С УАТС-49 разобраться сможете?

— Сотка? А что с ней?

— Да, пока на сотню номеров. В ящиках стоит, новая — заняться некому.

— Если комплектная — соберу, но непременно надо пару человек на подхват. Стативы выставим, питание наладим, кросс прозвоним. Абонентскую сеть уже тянули?

— Нет. Пока проект готовим.

Вот это уже было интереснее. По крайней мере, объем и последовательность работ он представлял без подсказок. Значит, руками поработать успел.

А может… я вытащил из стола папку с часами. Нашел эскиз, тот самый, с оптронами.

— Есть вращающийся минутный диск, шесть дорожек. Каждую читает своя оптопара, на выходе получаем двоичный код текущей минуты. Дальше логика дешифратора должна преобразовать его в десятки и единицы и зажечь нужные сегменты. Пока только индикация.

Федор покрутил схему в руках, нахмурился, провел пальцем по линиям. Я уже решил, что придется ограничиться АТС, но тут он вдруг спросил:

— А зачем тут использован двоичный код? Дешифратор же здоровый получится. Даже если новые микросхемы достать, все равно корпусов двадцать выйдет, да еще обвязка всякая. Гораздо проще сразу с диска снимать состояние сегментов. Фотопар понадобится больше, зато дешифратор вообще выкидываем.

Я с трудом удержал покерфейс. Мысленно обматерить себя самыми погаными словами это не помешало. Идея-то простая до неприличия — догадался бы и ребенок! Только пришелец из будущего как последний идиот уперся в двоичный код. Привык, что любое преобразование — один чип, а оптроны и прорези — сложная и дорогая механика.

Тут, в шестьдесят шестом, все наоборот… и часы только что стали не просто реальными, а весьма простыми. Можно сказать, электроники в них теперь нет вообще.

— Что же, — протянул я руку, делая вид, что все это было проверкой. — Есть ставка инженера. Сто двадцать в месяц.

Федор посмотрел на протянутую ладонь, пожал ее своей здоровенной пятерней и пробасил:

— Мне бы просто электриком. Чтоб полтораста выходило.

О таком меня бухгалтер уже предупреждала. Хороший рабочий тут запросто получал больше инженера, поэтому спорить я не стал.

— Полтораста сразу не обещаю. Разряд подтвердят — поставим какой положено, а с премиями у нас пока бардак. Потом будут. Но, — я на всякий случай подсунул морковку, — есть возможность помочь с жильем. И обещаю точно: скучно у нас не будет.

— Жилье есть, комнату у частника снял. А не скучно — это я люблю.

После обеда заглянула Лейла. Она меня уже несколько дней мучила — просила установить «окончательную» спецификацию на подвесной потолок.

Поначалу я не заморачивался — нарисовал «Армстронг» с шагом два фута или шестьсот десять миллиметров. Надежная инженерная методика: не думать, а повторять то, что уже работает. Однако понимания не нашел. Имперский размер вызвал у конструктора классовую ненависть. Еще немного — и пришлось бы объяснять, почему я преклоняюсь перед загнивающим Западом.

Пришлось пойти навстречу: «делаем опытный модуль на полметра, а там посмотрим».

Слесаря СМУ-4 купили остатками досок после обрешетки крыши. Не в смысле взятки — наоборот, все совершенно законно. Он заплатил за материал на садовый домик в кассу «Интела», мы перечислили СМУ-4 деньги за опытный образец.

И недели не прошло — все сделали, уже в металле. Теперь перед нашими глазами висел квадрат три на три. Профили согнуты, поперечины защелкиваются, любую плиту можно поднять рукой. Пока, правда, вместо минераловатных плит в ячейках лежала фанера — но принцип работал.

Походил вокруг, подергал со всех сторон… Никакой причины следовать западу. Поднял глаза к потолку перед финальным вердиктом… И уперся в светильник на трубочках дневного света. Модный, рижского завода, сам подбирал — четыре лампы и пластиковый рассеиватель в виде сот.

Под недоуменным взглядом Лейлы подтолкнул стол под светильник, скинул офисные туфли и полез наверх. Снял решетку, провернул трубку, вытащил и приложил деревянный складной метр.

— Шестьсот четыре!

— Плюс патроны, — автоматически продолжила она мою мысль. — Понятно. Придется переделывать комплект.

Резко развернулась и поцокала каблучками прочь.

Я только и успел, что крикнуть вслед:

— Рассеиватель не нужен. Решетку сделайте из хромированных полос и просто кладите на направляющие. Лампы — отдельно, выше. И панель под вентиляцию не забудьте! И плафоны для обычных лампочек!

А дальше… дальше меня закрутила текучка. Точнее, самая сложная ее разновидность — кадровая. Всего одна позиция — снабженец. В моем будущем снабжение было функцией отдела закупок; я и не подозревал, что это может быть отдельной профессией. И вот поди ж ты…

Я было попробовал обычным путем, через Госкомитет. Неделю мне исправно подсовывали снабженцев. Реально же приходили кладовщики, товароведы, экспедиторы, экономисты… был даже один инженер по снабжению. При слове «надо достать» они сразу и безнадежно грустнели.

Наконец кадровичка сжалилась и объяснила доходчиво:

— Петр Юрьевич, хороший специалист без работы не сидит. Тем более в Москве. В вашу дыру он поедет только по большой любви, за хорошую квартиру или… хотя, и за квартиру не поедет.

Вернулся я в «Интел» в весьма скверном настроении. Вот ведь проблема на ровном месте. Деньгами не решается, квартирой не решается… Еще и Анатолий «обрадовал» вопросом чуть не с порога:

— Не знаешь, случайно, где можно стеллажи в хранилище заказать?

Тут меня и прорвало:

— Толь, в нормальной стране стеллажи просто заказывают по каталогу. Еще и тендер устраивают… А в этой — достают. Мне сегодня так прямо и сказали: снабженца в вашу дыру достать труднее, чем ракету на Луну запустить.

Сказал и поехал домой — отпаиваться чаем с ромашкой.

Через три дня снабженец нарисовался в НИИ сам.

Федосей Абрамович Шварц, сорок семь лет. Послужной список такой, что сам маршал Малиновский позавидует[2]: предприятия, тресты, главки, стройки, снова предприятия. В М-град приехал на собственном новеньком «Москвич-408».

Я еще раз посмотрел на штатное расписание и скромный оклад.

— Федосей Абрамович, а зачем вам мы?

Он помолчал, потом пожал плечами.

— А куда мне деваться, Петр Юрьевич? Попался я. Хорошо попался.

— Вот, значит, как…

Надо, пожалуй, почаще жаловаться Анатолию, решил я. Похоже, у него до Председателя не лестница, а отдельный лифт.

— Вы не переживайте. Мое — значит мое. — Федосей Абрамович чуть улыбнулся. — А что за вас такие большие люди похлопотали — так это мне сильно повезло. Могли ведь и не похлопотать. Так что на пять лет я ваш.

Вот так у «Интела» появился снабженец.

Работой я его загрузил прямо тут же, еще до оформления документов. Уж очень нужны мне были плиты взамен армстронговских. Что подобное уже кто-то делает, я даже не предполагал. Максимум надеялся найти завод, который возьмется изготовить их под заказ.

Конечно, имелся и план «Б» — делать самим. Лить из гипса, прессовать минеральную вату со связующим, пилить ракушечник — вариантов хватало. Но все они начинались со слов «освоить производство». Скажем мягко, это мне не нравилось. А точнее — вызывало головную боль, аллергию и непреодолимое желание уничтожить половину человечества.

Теперь можно было хоть на фронте снабжения выдохнуть свободно. И не мне одному. Лейла, которая, покрутившись пару месяцев в нашем неустроенном сарае, начала терять энтузиазм, при виде Абрамыча ожила буквально на глазах. В СМУ-4 на меня начали смотреть не с жалостью, а с уважительным недоумением. В горисполкоме бумаги задвигались сами, а не после пятого звонка. Федор и тот, уж на что хиппи, заметно повеселел.

Появилось время заняться действительно важным — а именно электричеством. Но советская бюрократия — надо признать, в данный исторический момент очень гибкая и нестрашная — все же положила на самом простом пути бетонный блок.

Проект капремонта здания появился еще осенью. «Интел» тогда еще существовал только в виде портфеля бумаг, поэтому заказывал его Госкомитет — через ведомственную проектную организацию. Дальше проект выпустили, обсчитали, согласовали с СМУ-4 и утвердили по линии Госкомитета. Ну а строило по нему СМУ-4, то есть совершенно обычная советская история. Разве что скорость исполнения превышала среднюю.

Потолок на фоне этой кипы бумаг — сущая мелочь — три листа. Поэтому Лейла сделала чертежи, я поставил «Согласовано», а дальше она просто провела их через тех же проектировщиков как официальное изменение проекта. Тоже, кстати, далеко не первое, а скорее — сто первое. Ну а затем СМУ-4 как подрядчик поставило свою визу… подозреваю, дальше заголовка никто ничего не читал.

Так вот. Пустить по этому лайтовому пути электрику не получилось. Это уже полноценный раздел проекта: расчеты, схемы, рабочие чертежи, защита, заземление и их собственные подписи под всем этим хозяйством. Вот проектировщики и отказали, причем, можно сказать, в грубой форме: «Оснований для внесения представленных изменений в рабочий проект не имеется».

Понять могу — простить нет.

Найти проектировщика под мои странные желания, наверное, реально. Но это непросто и затянется на совершенно неприличный срок. А оставить все как нарисовали по шаблону — значит лишить идею подвесных потолков доброй половины смысла.

Пришлось хвататься за что попало. Для начала — за Федора. Он оказался ближе всех. Оттащил его от монтажа УАТС, подвел к «демо» подвесного потолка и провел ликбез в стиле «как нам реорганизовать Рабкрин». Объяснил концепцию — все съемное, кабельросты, светильники как модули, спуски в коробах, полное отсутствие штроб. Силовые группы — звездой. И главное: один распределительный щит — одно крыло — один этаж.

Федор походил вокруг потолка, потом отошел в центр зала, туда, где должен был стоять распределительный шкаф. Потыкал пальцем по предполагаемым кабинетам.

— Монтировать-то просто, да сколько кабеля пойдет!

Пришлось слегка лукавить:

— Еще вопрос, больше ли. Освещение пойдет почти по прямой, а в силовой сети вообще не нужен запас в проводах — только место в лотках. Понадобилась новая линия — за час положили. Причем именно тем сечением, какое нужно. Перенесли установку на десяток киловатт в другой угол — проложили к ней новую линию нужного сечения. Приняли сотрудника, поставили стол — и все сразу вывели ровно туда, куда надо, до сантиметра. И двести двадцать, и сорок восемь, если вдруг надо, и телефон с локалкой…

— Но как быть с перегородками? — вновь огляделся вокруг Федор.

— Так они пойдут не до перекрытия, — пояснил я. — Более того, из пространства над плитками будем забирать воздух вытяжным вентилятором. Классический return-air plenum.

— Подождите. То есть отдельной вытяжной сети вообще не будет? Весь потолок работает как один короб?

— Именно, — подтвердил я. — Сечение огромное, скорость потока смешная, разрежение по всему крылу почти одинаковое. А приточка — дырка с заслонкой в стене за батареей. Тем более все это уже есть…

Федор посмотрел на меня как-то странно. Поначалу я никак не мог понять, что так его зацепило, пока он сам не пояснил:

— В жизни не видел конторы, где вентиляция нормально работает. Не бывает такого. Всегда или сломана, или толку никакого, или шумит как Ту-104 на взлете. А у вас тут… один вентилятор и все… вытяжных коробов нет, идиотских шиберов тоже. Кажется, оно настолько простое и неубиваемое, что даже при большом желании испортить трудно.

— Вот боюсь, заставят делать по проекту, — пожаловался я.

— Короба дешевые, места много, — небрежно отмахнулся Федор. — Сдадим, потом отсоединим. Пусть себе висят.

— Вот бы так же просто с электрикой…

Федор задумался, глядя куда-то мимо меня.

— Как-то раз я сталкивался с похожей ситуацией, — начал он. — На станции делали пневмообдув стрелок. Проектировщик протянул магистраль как ему привычно, а там по месту получалась низина метров на двадцать. Наверняка вода бы в ней собиралась, а зимой замерзла — и все, считай половина стрелок без воздуха.

— Объяснили ему?

— Конечно, и не раз. И так, и эдак. А он уперся дурнем, и твердит свое: «Согласовано», ничего знать не хочу.

Федор усмехнулся.

— Ну мы подумали и добились, чтобы заказчик прямо в задании написал жестко: магистраль должна идти двумя плечами, без несливаемых понижений, с отводом конденсата в таких-то точках. Еще схему приложили.

— И сработало?

— Ругался, говорят, долго. Но делать-то нечего — документ есть, изволь выполнять. Переделал как нужно.

Красота идеи предстала передо мной во всем великолепии. Заказчик может и дурак, который решил из административно-бытового корпуса устроить заводской цех, но пока его желания не противоречат нормам — это его выбор. Жаловаться? На что? Хочет открытую прокладку по лоткам — имеет право. Хочет все снижения в коробах — тоже. А то, что потом все это окажется за съемным потолком, уже не его забота.

Но Федор-то, Федор! Он же, по сути, меня спас. Хвалить его, впрочем, поостерегся.

Все получилось куда проще и естественней. Мы вернулись в кабинет, разложили планы и принялись писать техническое задание. Причем сразу так подробно, чтобы проектировщикам осталось пространство для творчества где-нибудь в области выбора шрифта.

Федор тянул как локомотив. Щиты, фидеры, группы, лотки, освещение, розетки, заземление, резерв — каждый пункт после его обработки находил свое место. Примерно через неделю, уже ближе к концу работы, я понял, что, по большому счету, я ему больше не нужен.

Электрик и директор? Да как бы не так. Проект вытянул будущий главный инженер.

[1] По утверждению американского фольклориста Гершона Легмана, фразу «Make Love, Not War» он впервые произнес на лекции в 1963 году. В печати лозунг достоверно появляется в США в 1965-м. К началу 1966 года вполне мог успеть докатиться и до СССР.

[2] Родион Яковлевич Малиновский успел повоевать в Первую мировую, попасть с Русским экспедиционным корпусом во Францию, воевать в Русском легионе чести в составе 1-й Марокканской дивизии французской армии, пройти Гражданскую войну, Испанию, Великую Отечественную и войну с Японией. С 1957 года — министр обороны СССР.

Шесть пухлых папок за последние несколько дней успели побывать во всех возможных сочетаниях. Шелепин раскладывал бумаги по темам, по ведомствам, по годам, снова смешивал и начинал сначала. Старые сводки Комитета партийно-государственного контроля, материалы КГБ, выжимки из рассылок ЦК по космической тематике, справки Совмина и, конечно, записки «попаданца» — обрывочные, местами наивные, зато пугающе точные там, где будущее уже успело подтвердить его слова.

Теперь, вдобавок ко всему, сверху лежала свежая «Правда». Огромный заголовок кричал о новом триумфе советской науки — мягкой посадке «Луны-9». Рядом — трехстраничная выжимка из заключения комиссии по смерти Королева[1]. Фактов там много, пользы — никакой.

Шелепин положил перед собой чистый лист бумаги и любимой авторучкой «Pelikan» черепаховой расцветки аккуратно вывел сверху: «Программа». В переломные моменты нельзя отстраниться от острой темы: друзья не поймут, враги и вовсе сочтут слабостью. Нужна собственная позиция — ясная, твердая и такая, которую можно защищать на Президиуме.

А где же ее взять?

Если верить газетам, дела у советской космонавтики идут великолепно. Первыми в мире мягко сели на Луну, передали снимки, снова заставили весь мир говорить о достижениях социалистической науки.

Но Петр Воронов утверждал совсем другое: самое неприятное впереди. Летом тысяча девятьсот шестьдесят девятого года американцы высадятся на Луну. А потом еще и еще — доведя счет до совершенно неприличных шести посадок против нуля.

Александр Николаевич поднялся из кресла и подошел к промерзшему окну. Потер пальцем наледь, потом достал из кармана пятачок и, как в детстве, протопил им маленький иллюминатор в большой мир. Прищурившись, посмотрел, как мягкие белые сугробы плавно переходят сначала в заваленные снегом ветки сосен, потом по веткам поднимаются все выше, а дальше — почти незаметно перетекают в низкое, но все равно бескрайнее светло-серое небо.

Еще месяц назад задача казалась куда проще: нужно было всего лишь спасти Королева. И в новогоднюю ночь Шелепину казалось, что для этого он сделал все возможное и даже чуть более того.

Случай подвернулся сам — на новогоднем приеме.

Огромный зал Кремлевского дворца съездов в этот вечер целиком отдали под банкет. Три длинные шпалеры столов уходили в глубину, оставляя между собой широкие проходы, а поперек, на почетном месте, поставили отдельный стол для руководства ЦК. Все было заставлено едой так плотно, что белые скатерти лишь местами проглядывали между блюдами, вазами и бутылками.

За спинками стульев по всему залу замерли молчаливые мальчики — чистенькие, причесанные на пробор, с белыми салфетками через руку. Они почти не двигались, только внимательно следили за гостями, готовые по первому взгляду налить, подать нужное блюдо, сменить тарелку или бесшумно унести опустевшую посуду.

Застолье двигалось неторопливо и основательно. Для разминки подали фаршированного судака, миногу, крабов, лососину, севрюгу в соусе и форель в белом вине. Следом пошли ассорти из птицы и дичи, шашлык из оленя, оливье с крабами и перепелиными яйцами, многочисленные соленья. Красную и черную икру поставили прямо в небольших плошках на колотом льду. И все это считалось лишь началом: чуть позже к главному столу вынесли огромного фаршированного осетра, а по залу поплыли блюда с поросятами и индейками.

Одна здравица неторопливо сменяла другую, зал вяло хлопал выступающим — обычная рутина большого партийно-государственного застолья. Развлечений было немного: артистов и певцов, как при Никите, на этот раз приглашать не стали. Под конец освободили место для танцев. Красиво двигаться под музыку умели немногие, зато пройтись в новом платье так, чтобы ее заметил весь зал, — практически каждая.

Вера быстро нашла себе компанию, а Шелепин, оставшись без семейного надзора, двинулся по залу. Сегодня он пришел сюда не только встречать Новый год.

Как оно обычно и бывает на подобных мероприятиях, небольшие компании то собирались, то распадались, люди переходили от одной к другой, задерживались на несколько минут и снова двигались дальше. Со стороны — почти беспорядочная суета. Но у нее были свои центры притяжения. Вокруг одних неизменно держались друзья и соратники, за другими тянулись просители, соперники и просто желающие лишний раз попасться на глаза.

Петровского[2] он заметил у лестницы — с коньячной рюмкой в руке, рядом с Пономаревым[3] и еще несколькими сотрудниками аппарата ЦК. Лучше случая могло и не представиться.

Шелепин подошел, обменялся со всеми приветствиями и повернулся к министру:

— Борис Васильевич, можно вас на минутку?

— Пожалуйста, пожалуйста, Александр Николаевич, — Петровский улыбнулся, однако отходить в сторону не торопился. Только чуть развернулся к Шелепину, оставшись в прежнем кружке собеседников.

На лице Шелепина на мгновение проступило недовольство — ровно настолько, чтобы Петровский понял: его демонстративная осторожность замечена. Внутренне же Александр Николаевич лишь усмехнулся — сегодня ему как раз нужны были свидетели.

Четырех месяцев не прошло, как к креслу директора Института клинической и экспериментальной хирургии Борис Васильевич добавил пост министра здравоохранения СССР. Назначение считалось брежневским, а отношения между Леонидом Ильичом и Шелепиным к концу года испортились настолько, что лишний разговор с глазу на глаз мог породить больше слухов, чем самый откровенный спор на заседании Президиума.

— Говорят, вы после праздников забираете Королева на обследование?

— Да. Сергей Павлович давно обещал наконец дать врачам спокойно собой заняться. Только у него каждый раз находится что-нибудь важнее собственного здоровья.

— Вот и заприте его у себя, — Шелепин сказал это достаточно громко, чтобы слышали остальные. — Хоть неделю к ракетам не подпускайте.

По компании прокатились смешки. Кто-то уже заметно захмелел, и шутка зашла легче, чем того заслуживала. Петровский тоже улыбнулся, но осторожно:

— Боюсь, Сергей Павлович с таким режимом не согласится.

— Министр здравоохранения Советского Союза с одним главным конструктором не справится?

На этот раз вокруг уже раздался негромкий, но вполне искренний смех.

— Постараемся, Александр Николаевич.

— Когда выпустите? Я через неделю во Вьетнам уезжаю, хотел после возвращения с ним поговорить. Есть кое-что интересное по электронике для его изделий.

— Если обследование пройдет как ожидаем, к двадцатым числам будет работать.

— Вот и хорошо.

Шелепин уже будто собирался повернуться к Пономареву, но задержался. Улыбка исчезла.

— Борис Васильевич, а точно ничего серьезного?

Петровский посмотрел внимательнее. Улыбка еще оставалась на лице, но разговор уже незаметно перешел ту границу, за которой шутки становились неуместны.

— Есть хронические проблемы, возраст, сердце требует внимания. С кишечником тоже надо разбираться. Но оснований ожидать чего-то чрезвычайного сейчас нет.

— Все равно очень вас прошу, Борис Васильевич: на этот раз проверьте его особенно тщательно. Соберите консилиум, если понадобится, повторите исследования. Лучше сделать лишнее, чем что-нибудь пропустить.

Петровский чуть нахмурился.

— Александр Николаевич, можете не сомневаться: Сергей Павлович получит все внимание, какое только возможно. И мое лично — в том числе.

— Знаю, — перебил Шелепин. — Я не сомневаюсь ни в вас, ни в ваших врачах. Просто очень вас прошу: на этот раз перестрахуйтесь сверх всякой разумной меры.

Петровский помолчал секунду и смягчился:

— Тут я с вами спорить не стану. Сделаем все, что нужно.

— Спасибо. Вот теперь и мне будет спокойнее. С Новым годом, Борис Васильевич. С Новым годом, товарищи!

— И вас с Новым годом, Александр Николаевич.

После беседы Шелепин сел за стол и не торопясь, с чувством выцедил полста граммов превосходного «Юбилейного» под кремовое пирожное. На осетра желудок уже смотреть не хотел, а пить под лимон — по старой традиции коммунистов и аристократов — Александр Николаевич не любил.

Тогда ему казалось, что он сделал все, что мог…

Пятачок в пальцах давно остыл. Шелепин машинально провел им по краю кружка, уже успевшего затянуться тонкой пленкой льда, и только тогда понял, что несколько минут стоит у окна совершенно неподвижно.

За стеклом ничего не изменилось. Между стволами тянулись голубоватые тени, над лесом висело низкое зимнее небо. Где-то там, за деревьями, оставались Москва, Старая площадь, министерства, конструкторские бюро — огромная машина, которую он привык считать управляемой.

Мог ли он сделать больше? Едва ли.

Будь проблема где-нибудь в партийной или хозяйственной вертикали — нашлось бы за что потянуть. Секретарь обкома, министр, начальник главка — у каждого есть начальство, аппарат, соперники, заместители и десяток людей, которым можно позвонить, надавить или поощрить.

А тут — врачи.

Четвертое главное управление, кремлевская медицина, академики со своими авторитетами и порядками. Чужая территория, где у Александра Николаевича не было никого и где любое грубое вмешательство немедленно вызвало бы вопрос: с чего вдруг секретарь ЦК полез лечить главного конструктора?

Оставалось только то, что он тогда и сделал: заставил самого Петровского насторожиться. При свидетелях. Чтобы потом не отмахнулся, не забыл за текущими делами, лишний раз пересмотрел анализы и созвал еще один консилиум.

Королева это не спасло.

Шелепин обернулся к столу. Рядом с «Правдой» по-прежнему лежали три машинописных листа — выжимка из заключения комиссии. Он знал их почти наизусть. Виноватого комиссия так и не нашла. Вернее, виноватых оказалось слишком много. Один недосмотрел, другой не настоял, третий не подготовил, четвертого вызвали слишком поздно. Каждая ошибка сама по себе выглядела объяснимой и поправимой. Вместе они убили Королева.

А чем, собственно, космос отличался?

Одно КБ не успевает, второе тянет ресурсы на свой проект, третье обещает невозможное. Министерства спорят, конструкторы воюют друг с другом, сроки двигаются, аварии объясняются объективными трудностями. Каждая проблема отдельно — еще не катастрофа. А все вместе?

Вот так же через три года страна и проиграет Луну. Не из-за одного плохого двигателя, одного неверного решения или одного неудачного конструктора. Просто в какой-то момент десяток вполне объяснимых ошибок сложится в общий провал.

Картина вдруг сложилась.

Шелепин резко оттолкнулся от подоконника и вернулся за стол, подтянул к себе белый лист. «Pelikan» привычно лег в руку, и под заголовком «Программа» на бумагу одна за другой посыпались строки. Через минуту он уже едва успевал за собственной мыслью.

«Достигнутые Советским Союзом успехи в исследовании космического пространства обеспечили СССР ведущее положение в этой области и имеют исключительное политическое, научное и оборонное значение».

Именно с этого и надо начинать. Не с поражения, которого еще никто не видел, а с победы, которую отрицать невозможно.

«Вместе с тем дальнейшее развитие космической программы требует уточнения ее долговременных целей, сосредоточения сил и средств на основных направлениях и установления четкой ответственности за достижение конечных результатов».

Заключение комиссии по Королеву перед глазами. Даже Петровского, при всем желании, не за что снять к чертовой матери.

«В ближайшей перспективе основные усилия должны быть сосредоточены на обеспечении пилотируемой экспедиции на Луну в сроки, позволяющие сохранить приоритет Советского Союза в исследовании космического пространства».

Получилось настолько правильно, что такую фразу можно без изменений вставлять в любое постановление последних двух лет.

Он снова прочитал последние слова: «сохранить приоритет».

Какой именно? Первого спутника уже не отнимут. Гагарина — тоже. Первую женщину, первый выход в открытый космос, первую мягкую посадку на Луну — все это останется за Советским Союзом. А вот следующий, самый громкий рекорд уже потерян. Не сегодня, не завтра — через три с небольшим года. Но потерян совершенно точно. Американцы прилетят первыми. Потом еще раз. И еще. Будут прыгать по лунной пыли, ставить флаги, фотографироваться — а советского человека там не будет вообще.

Шелепин не сомневался: ни дополнительные люди, ни деньги, ни новые постановления ЦК этого результата уже не изменят.

Перо легло на бумагу. Слова «сохранить приоритет Советского Союза…» пересекла жирная черная черта.

Если убрать соревнование, вопрос становился почти неприлично простым: зачем Советскому Союзу Луна?

«Первоочередной задачей дальнейшего этапа лунной программы считать не достижение отдельного рекорда, а создание технических средств, обеспечивающих длительное присутствие и хозяйственную деятельность человека на поверхности Луны».

Шелепин остановился на словах «хозяйственную деятельность». Слишком рано. И слишком похоже на обещание неизвестно чего неизвестно зачем.

Зачеркнул и вписал: «…обеспечивающих длительное присутствие человека на поверхности Луны с последующим созданием долговременной обитаемой базы».

Он вернулся к заголовку и дописал: «Программа 1985». На секунду задержался… и опять зачеркнул, вписав ниже: «Генеральная перспектива 1985».

Двадцать лет — срок почти бесконечный. За это время Никита коммунизм построить обещал.

В лунную базу к тысяча девятьсот восемьдесят пятому после рассказов Петра Шелепин не верил ни на грош. Тем удивительнее оказались первые осторожные разговоры: в Президиуме и руководстве ЦК такую перспективу считали вполне реальной. Сомневались не столько в самой возможности, сколько в сроке: восемьдесят пятый — или лет на пять-десять позже.

Да и победа в лунной гонке пока казалась вполне достижимой. Мало кто всерьез допускал, что через три года стране придется объяснять, почему американцы высадились первыми. Но червячок сомнения все же сидел у многих, и идея заранее приготовить запасной вариант должна была встретить понимание.

И этого пока достаточно. Если оценка покажет, что американцев еще можно обойти, — тем лучше. Если нет, Шелепин окажется человеком, который заранее это предусмотрел и успел вбросить в общественное сознание другой, куда более удобный критерий успеха в космосе.

Опереться есть на что: в папках нашлись проработки лунной базы Бармина[4]. Пока еще дальняя перспектива, но уже с цифрами, схемами и инженерной логикой. Именно то, что нужно. Сдуть пыль, подбросить людей и денег, довести расчеты до приличного вида — и через полгода можно будет уже не рассуждать о будущем, а показывать вполне убедительный проект государственной программы.

Главное — никакой гонки за первым следом в пыли. Хотят американцы прилететь, воткнуть флаг и улететь — пусть развлекаются. У Советского Союза цель серьезнее: не отметиться на Луне, а остаться там надолго. Не рекорд — но передовая база всего прогрессивного человечества.

Дальше пошло легче. Короткие фразы обрастали пояснениями, чересчур резкие формулировки смягчались, абзацы менялись местами. Рядом росла кучка исчерканных листов.

Через час от первоначальных обрывков ничего не осталось. Вместо них складывался нормальный цэкашный документ: вводная часть, обоснование, выводы — каждый следующий логично вытекал из предыдущего и заранее загонял возможный спор в нужные рамки.

Наконец Шелепин еще раз перечитал текст и собрал исписанные листы в папку. Получилась уже не заметка для самого себя, а бумага, которую можно было отдать референту на машинопись и пускать по кругу согласований.

Только теперь почувствовал, что устал. Для одного захода хватит.

— Настенька! — крикнул он в сторону лестницы. — Кофе можно?

— Бегу, Александр Николаевич!

Через несколько минут в дверь осторожно стукнули. Настя внесла поднос и освободила для него угол стола, сдвинув пару папок.

— Что-нибудь еще?

— Нет, спасибо. Этого достаточно.

От белого кофейника с голубым орнаментом тянуло густым, чуть горьковатым запахом робусты — той самой, которую подарил на прощание Хо Ши Мин. Рядом стояли чашка, маленький молочник со сливками, сахарница с рафинадом и тарелка с тонкими тостами, маслом и несколькими ломтиками «Российского» сыра.

Шелепин налил кофе, бросил два кусочка сахара и сделал первый глоток. Посидел немного, ни о чем не думая, глядя на морозные узоры окон.

С генеральной перспективой получалось более-менее понятно. Теперь предстояло самое неприятное — превратить ее в решения. Вернее, для начала хотя бы в проекты решений.

Он допил кофе, отодвинул чашку и положил перед собой новый лист.

Несколько секунд покрутил ручку в пальцах, потом написал: «Проект первоочередных мероприятий».

Первой мыслью было разобраться с носителем. Н-1 уже строили, УР-500 начинал летать; Челомей уже проталкивал эскизный проект куда более тяжелой УР-700[5], а в старых справках еще попадалась свернутая Р-56 Янгеля[6]. Послезнание здесь помогало мало. Петр твердо помнил лишь две вещи: УР-500 — тот самый «Протон» — переживет Советский Союз и будет исправно таскать грузы на орбиту в две тысячи десятом, а в восемьдесят седьмом-восемьдесят восьмом полетит совсем другая, чудовищно мощная «Энергия». Вроде бы удачная — и почему-то исчезнувшая после двух пусков[7].

Взять карандаш, поставить плюс возле одного проекта, крест возле другого и потом всей тяжестью ЦК продавить решение? Ну уж нет. Не хватало секретарю ЦК выбирать двигатели.

«1. Создать постоянно действующий межведомственный орган по руководству перспективными космическими программами СССР».

Не то, совсем не то!

Межведомственных органов и без него хватало. ВПК Смирнова[8] уже координировала ракетно-космические работы, при Академии наук действовал возглавляемый Келдышем[9] научно-технический совет по космическим исследованиям, да и у самой ВПК имелся собственный НТС. Еще одна комиссия только добавит стол, секретаря и новую папку для согласований.

Шелепин перечеркнул весь пункт и написал заново:

«1. Образовать в аппарате Комиссии Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам постоянный Отдел космических программ».

Вот это было ближе к делу. Не новый хозяин над министерствами, а люди, для которых космос станет единственной работой.

После короткой паузы добавил:

«На Отдел возложить подготовку сводных материалов и предложений по основным космическим программам, межведомственную увязку сроков и потребных ресурсов, контроль исполнения решений ЦК КПСС, Совета Министров и ВПК, своевременное вынесение на рассмотрение возникающих разногласий. Персональную ответственность за полноту представляемых сводных материалов и своевременность доклада об угрозе срыва установленных сроков возложить на начальника Отдела».

Не просто орган, а конкретный человек, для которого предметом работы будет вся программа целиком. Иначе каждый снова будет отвечать только за свое — а за провал не ответит никто. Как никто не ответил за Королева.

Следующий пункт дался труднее.

«2. В месячный срок провести комплексную оценку состояния лунной программы СССР, отдельно по пилотируемому и автоматическому направлениям».

Вот только как оценивать? Вернее, кто будет оценивать? Королев умер, но его люди остались. У Челомея свои интересы. У Глушко — свои. Афанасьеву надо загружать предприятия. Военным — получать новые возможности. А других специалистов просто нет.

Приписать к ним еще десяток независимых академиков — и получить пятнадцать мнений вместо пяти? Спасибо, не надо. Проще принять как данность: полной объективности все равно не будет. И ждать ее бессмысленно. Зато можно потребовать другого — чтобы под каждым заключением стояла конкретная фамилия.

Он продолжил: «…с обязательными раздельными заключениями головных организаций по носителю, кораблю, посадочному комплексу, двигательным установкам, системам управления и связи. В каждом случае указать фактическую степень готовности, объем необходимой отработки и срок завершения работ. Заключение по каждому направлению подписывает руководитель соответствующей головной организации».

Так будет видно, где программа действительно существует, а где пока держится на обещаниях и сроках, которые просто не успели сорвать. Конечно, не панацея, под собственной подписью тоже наврут. Но уже осторожнее.

Одной персональной ответственности, впрочем, мало.

Ниже появилось: «Представить сводный план-график выполнения программы с учетом полного объема наземной и летной отработки, времени на устранение выявленных недостатков и проведение повторных испытаний. По критическим этапам предусмотреть необходимый резерв времени».

Больше никаких красивых графиков, где каждая ракета обязана с первой попытки взлететь, каждый двигатель — штатно отработать, а следующий аппарат отправляется по расписанию независимо от того, чем закончился предыдущий старт.

Ну а если конечной целью становилась постоянная база, то отдельные запуски просто обязаны складываться в последовательную подготовку ее создания.

Он дописал: «По автоматическому направлению представить предложения по увязке дальнейших исследований Луны с задачами долговременного освоения, предусмотрев в числе первоочередных целей доставку на Землю образцов лунного грунта».

Срок писать не стал. Кому надо, и без того поймут: чем раньше — тем лучше.

Далее нужен был порядок, по которому экспертиза превращается в решение ЦК и правительства.

«3. Установить, что предложения о развертывании, существенном изменении или прекращении работ по основным космическим программам вносятся в ЦК КПСС и Совет Министров СССР после рассмотрения ВПК, с приложением заключения Научно-технического совета ВПК, расчета потребных ресурсов и оценки производственных возможностей».

Хватит постановлений, под которые уже после принятия начинают искать ракеты, заводы и деньги.

Следующий пункт возвращал к тому, что Петр повторял едва ли не с первых дней[10]. Без электроники любые планы так и останутся способом выводить на орбиту побольше железа.

«4. Поручить Министерству электронной промышленности, Министерству радиопромышленности, Министерству приборостроения, средств автоматизации и систем управления, Министерству общего машиностроения, Академии наук СССР и заинтересованным государственным комитетам в двухмесячный срок представить предложения по специальной программе развития бортовых вычислительных средств, с указанием необходимых производственных мощностей и мер по первоочередному материально-техническому обеспечению».

Как именно это делать — пусть объясняют Шокин, радиопромышленность и специалисты. А вот необходимость особой программы Шелепин был готов защищать сам.

Завершала документ конечная цель всей «Генеральной перспективы»:

«5. До конца 1966 года разработать и представить в ЦК КПСС и Совет Министров проект поэтапной программы долговременного освоения Луны с ориентировочным сроком развертывания первой постоянно действующей обитаемой базы — 1985 год».

Ни одной фамилии. Ни одной конкретной ракеты. Ни одного конструктора, которого следовало немедленно снять или, наоборот, осыпать деньгами.

Зато получался понятный порядок действий. Сначала определить, что страна действительно имеет. Потом заставить руководителей головных организаций расписаться под своей частью работы. И лишь после этого решать, какую технику строить, кому ее поручать и какие сроки утверждать.

Он поставил внизу короткую черту.

Оставался самый неприятный вопрос: кто всем этим будет заниматься?

Келдыш? Нет. Его Межведомственный совет и без того координировал научную сторону космических исследований. Превращать президента Академии наук в аппаратного диспетчера значило использовать человека не по делу. К тому же решения Совета не могли заменить решений ВПК и правительства.

Афанасьев[11]? Тем более нет: министерство должно строить ракеты и корабли, а не само себе определять, какие из них стране нужны.

Смирнов? По должности — именно он. Председатель ВПК уже отвечал за межведомственную увязку всей оборонной промышленности. В том-то и проблема: космос был для него одной папкой среди десятков других. Тут нужен человек, у которого эта папка на долгие годы станет единственной и неповторимой.

Отдельный руководитель — без собственного КБ, завода и любимой ракеты. Достаточно технически грамотный, чтобы понимать, где ему врут, и достаточно не связанный с промышленными КБ, чтобы не принимать интересы одного из них за интересы государства. Погоны тоже скорее шли в плюс: человек должен был привыкнуть к единому командованию, срокам и персональной ответственности.

Шелепин снова полез в папки.

Подходящая фамилия нашлась в одной из свежих справок ВВС: генерал-лейтенант авиации Николай Петрович Каманин[12]. Герой Советского Союза, война, авиация, космонавты, Центр подготовки, государственные комиссии — и, что особенно интересно, совсем недавняя попытка самих ВВС выбить должность заместителя Главкома по космосу и отдельное космическое управление. Значит, проблему он не просто видел — уже пытался решить, пусть пока только внутри своего ведомства.

Шелепин задумчиво написал на полях: «Каманин?»

И тут же поставил рядом второй знак вопроса: никакой независимостью от ведомственных интересов генерал не страдал. За ним стояли ВВС, а судя по справкам, отношения с промышленностью у него временами напоминали окопную войну. Такой мог устроить новую драку вместо старой.

Рядом появилась строчка: «Отдел ВПК. КБ не командовать. Сводить. Проверять. Докладывать».

Это выглядело разумнее. Министерства остаются на местах, КБ продолжают проектировать, Академия наук занимается своей частью, военные — своей. Отдел не принимает за них технических решений и не раздает заводам ценные указания. Он собирает программу целиком, сводит сроки и ресурсы, вытаскивает наружу разногласия и докладывает ВПК то, что отдельному ведомству удобнее было бы замести под ковер… То есть оставить в собственной папке.

Каманина еще следовало проверить. Не по парадной биографии, а как следует: с кем связан, с кем конфликтует, насколько компетентен, умеет ли спорить с академиками и министрами, не прикрываясь генеральскими звездами, и не полезет ли сам командовать конструкторами. Семичастный такую справку соберет быстро.

На полях появилась еще одна короткая запись: «Володе. Каманин — подробно».

Шелепин отложил ручку. Только теперь заметил, что за окнами давно стемнело.

В дверь негромко постучали.

— Входите…

— Александр Николаевич, может, поужинаете? — через порог заглянула Настя. — Повар приготовил чудесный томатный суп! И таких нежных цыплят пожарил, с чесночком, с перчиком!

Желудок немедленно поддержал предложение.

— Иду. Через пару минут переоденусь и спущусь. Впрочем… — Шелепин оглядел себя: трикотажные штаны, толстый шелковый халат, шлепанцы. — Да и так сойдет. Пошли.

Поздний ужин прошел чуть скучновато: жена и дети остались дома, прислуга без необходимости в столовую не заходила, даже повар, зная, что Александр Николаевич работает, постарался лишний раз не показываться на глаза. Но бутылочка темного «Карамельного» с московского пивзавода легко примирила секретаря ЦК с действительностью.

Шелепин вспомнил, как еще до войны, на каком-то очередном слете ВЛКСМ, пил в буфете такое же пиво с комсоргом завода-производителя. Столько лет прошло, а память зачем-то сохранила и пухлое лицо, и мягкий, чуть картавый голос, и подробный рассказ о том, как при одиннадцати процентах начальной плотности в «Карамельном» оставалось всего полтора процента алкоголя.

Комсорг погиб в сорок втором под Ржевом. Завод пережил войну. Даже этикетка почти не изменилась.

Шелепин сделал еще глоток. И пиво ничуть не стало хуже…

К заседанию Президиума первоначальная записка успела распухнуть втрое. Заключение ВПК, замечания Устинова и Сербина, справки Госплана, предложения Шокина, Академии наук, заинтересованных министерств. Отдельно — короткая записка Семичастного по Каманину.

Шелепин держался только за главное. Отдел должен был остаться постоянным, вся картина программы — сходиться в одном месте, под выводами — стоять фамилии, а наверх больше не должны были уходить решения без проверки ресурсов и реальных сроков. Позиция выглядела разумной, политически нейтральной и исключительно полезной для общего дела. Подвинуть ее никто так и не смог. Да и не особенно пытались.

Каманина утвердили начальником нового отдела через четыре дня.

Справка Семичастного получилась любопытной. Характер тяжелый. Самолюбив. С промышленностью конфликтует регулярно. Свою точку зрения отстаивает до последнего и генеральскими звездами прикрываться не стесняется. Зато в технических вопросах разбирается достаточно, чтобы понимать, когда его пытаются заболтать, чужого авторитета не боится и плохие новости наверх сообщать умеет.

Последнее решило дело.

Двадцать пятого февраля в «Правде» появилась большая статья под неожиданно простым заголовком: «Космос не спорт».

О секретных постановлениях, Н-1 и американской лунной программе там, разумеется, не было ни слова. Советский Союз просто сообщал миру, что космические достижения измеряются не количеством эффектных рекордов. Луну и планеты надо осваивать поэтапно: сперва разведка и изучение поверхности, затем — долговременные автоматические комплексы, и лишь после этого — постоянные обитаемые базы.

За океаном статья прошла почти незамеченной. Ничего принципиально нового в ней не увидели: Москва и при Хрущеве не раз открещивалась от лунной гонки. Несколько газет пересказали основные тезисы, кто-то привычно усмехнулся — и тема ушла из полос.

Тем лучше. На сей раз Шелепину и не требовалось, чтобы ее заметили прямо сейчас. Петр называл такой механизм «окном Овертона»[13]: сначала расширить допустимое, потом постепенно сдвинуть норму. По-советски действовали проще: нужную норму объявляли сверху, а затем вдалбливали через всю машину пропаганды — от «Правды» и телевидения до лекторов общества «Знание» и школьных учебников.

Через месяц Каманин принес первый сводный доклад.

Черной краски он не пожалел. Досталось всем, но больше прочих — пилотируемой лунной программе ОКБ-1. При этом никаких новых открытий: едва ли не каждый приведенный там факт давно был известен. ОКБ знало свои задержки, двигателисты — свои, военные — статистику аварий, министерства — реальную загрузку заводов. Теперь все это просто свели вместе. Картина получилась скверная.

Это если говорить без мата.

Саму Н-1 генерал хоронить не собирался. Машина выглядела чудовищно сложной, но уже строилась, под нее возводили старт, готовили производство, отрабатывали двигатели и системы. Другого готового сверхтяжелого носителя, который можно было бы завтра поставить на ее место, все равно не существовало.

Проблема обнаружилась в другом. Решив — вполне сознательно и не без оснований — доводить первую ступень без стенда, летными пусками, на саму доводку времени в графике не оставили.

График выглядел так, будто речь шла не об отработке совершенно новой сверхтяжелой ракеты, а о серии контрольных пусков уже серийной машины. Первый старт должен был пройти удачно, следующий — подтвердить результат, третий — уже работать на лунную гонку. На любую серьезную аварию места в календаре просто не было.

Вся предыдущая история советской ракетной техники говорила ровно об обратном. Мягкую посадку на Луну отрабатывали три года. Из одиннадцати предыдущих аппаратов Е-6 четыре погибли еще при выведении, два застряли на околоземной орбите, два промахнулись мимо Луны, три разбились о поверхность. «Луна-9»[14] стала двенадцатой попыткой.

Н-1 в графике полагалось полететь практически сразу. Точнее, одна крупная авария еще оставляла шанс. Вторая превращала шестьдесят восьмой год в бумажную фантазию. Третья — почти наверняка отдавала первенство американцам. Оставалось надеяться либо на чудо с собственной ракетой, либо на крупную аварию у противника. Но строить на этом государственную программу… просто несерьезно.

На этом месте настроение за столом Президиума окончательно испортилось.

Шелепин молчал. Помогать Брежневу вытаскивать лунную программу из ямы он не собирался. Если эта картина окончательно прояснится как раз к съезду — тем лучше. Пусть Леонид Ильич сам объясняет, куда делось обещанное первенство.

В итоге срок высадки пока сохранили — уже не как обязательство, а как ориентир. ОКБ-1 и Министерство общего машиностроения обязали пересчитать график Н-1 с нормальным запасом на аварии и переделки. УР-700 оставили в проработке, но разворачивать параллельную программу не стали. Автоматическую лунную программу расширили и подкрепили дополнительными ресурсами. Но особенно повезло Бармину: он получил и людей, и деньги. Еще вчера лунная база была дальней перспективой, теперь — официальной темой со сроком и государственным финансированием.

На этом космос можно было оставить Каманину и конструкторам. Но у всей этой истории обнаружилось еще одно, куда более интересное последствие.

Новогодний разговор с Петровским слышали слишком многие. После смерти Королева его вспомнили, пересказали, приукрасили. Теперь к нему добавилась лунная программа: Шелепин полез туда раньше, чем появились очевидные причины для тревоги, — и снова оказался прав.

Синявский с Даниэлем. Королев. Теперь космос.

Три раза — уже похоже на систему. Для случайного везения многовато. Для репутации человека, который знает чуть больше остальных, — достаточно.

* * *

[1] Комиссия по обстоятельствам смерти С. П. Королева в описанном виде в реальности не собиралась. Было составлено официальное медицинское заключение, но отдельного государственного разбора организационных и медицинских ошибок с поиском персональной ответственности не проводилось.

[2] Б. В. Петровский — крупнейший советский хирург, с сентября 1965 года министр здравоохранения СССР. Продолжал одновременно руководить Институтом клинической и экспериментальной хирургии. 14 января 1966 года лично возглавлял операцию С. П. Королева. После смерти Королева подписал официальное медицинское заключение.

[3] Б. Н. Пономарев — секретарь ЦК КПСС, один из руководителей международного направления партийного аппарата. Относился к тому узкому кругу секретарей ЦК, который постоянно пересекался с Шелепиным на заседаниях, приемах и в аппаратной работе.

[4] В. П. Бармин — главный конструктор наземных стартовых комплексов советской ракетной техники. По поручению С. П. Королева его КБ примерно с 1965 года начало прорабатывать долговременную лунную базу: этапы развертывания, жилые сооружения, энергоснабжение, оборудование и транспорт.

[5] УР-700 — проект сверхтяжелого носителя ОКБ-52 В. Н. Челомея. Осенью 1965 года С. А. Афанасьев разрешил предварительную проектную проработку. Поэтому в начале 1966 года УР-700 вполне могла лежать на столе как возможная альтернатива Н-1, но еще не являлась второй полноценной государственной лунной программой.

[6] Р-56 (8К68) — проект сверхтяжелой ракеты КБ М. К. Янгеля. Работы прекратили еще в 1964 году в пользу Н-1. Поэтому Шелепин может встречать Р-56 в старых справках и сравнительных материалах, но считать ее действующим претендентом уже нельзя.

[7] «Энергия» — советская сверхтяжелая ракета, совершившая только два полета — в 1987 и 1988 годах. Оба раза сам носитель отработал в целом успешно; во втором полете вывел орбитальный корабль «Буран». После закрытия программы «Буран» подходящих задач для столь мощного и дорогого носителя не нашлось.

[8] Л. В. Смирнов — заместитель председателя Совета Министров СССР и председатель ВПК — Комиссии Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам. ВПК координировала работу оборонных министерств, конструкторских бюро и заводов, в том числе по ракетно-космической тематике.

[9] М. В. Келдыш — президент Академии наук СССР и один из главных научных координаторов советской космической программы. Возглавлял Межведомственный научно-технический совет по космическим исследованиям. Его совет мог давать научно-техническую оценку программ, но не заменял ВПК как орган, увязывавший промышленность, ресурсы и правительственные решения.

[10] Одним из главных локомотивов американской микроэлектроники стала программа Apollo. В 1962–1967 гг., по оценке одного из создателей бортового компьютера Apollo Э. Холла, NASA закупило для нее свыше миллиона интегральных схем. Огромный гарантированный заказ заставил промышленность быстро наращивать производство, повышать надежность и снижать цену. Вместе с военными программами, прежде всего Minuteman, Apollo фактически создал первоначальный массовый рынок интегральных схем в США. Сопоставимого по объему гарантированного заказа в СССР тогда не было.

[11] С. А. Афанасьев — с 1965 года министр общего машиностроения СССР. МОМ стало главным промышленным министерством ракетно-космической отрасли: ему подчинялись основные предприятия, производившие ракеты и космическую технику. Именно поэтому Афанасьев заинтересован прежде всего в загрузке и работе отрасли и плохо подходит на роль независимого арбитра между конкурирующими программами.

[12] Н. П. Каманин — генерал-лейтенант авиации, Герой Советского Союза, один из руководителей подготовки первых космонавтов и участник государственных комиссий по пилотируемым полетам. 24 января 1966 года руководство ВВС действительно предложило создать должность заместителя главкома по космосу и отдельное космическое управление. Сам Каманин постоянно жаловался на отсутствие единого государственного органа, который отвечал бы за космос целиком, и жестко конфликтовал с промышленностью из-за сроков, подготовки экипажей и распределения полномочий.

[13] «Окно Овертона» — концепция диапазона политических идей, которые общество в данный момент воспринимает как допустимые. Возникла лишь в 1990-е годы и известна Шелепину исключительно со слов Петра.

[1 4] «Луна-9» — советская автоматическая станция, 3 февраля 1966 года первой в истории совершившая мягкую посадку на другое небесное тело.

Удивил, или, вернее, напряг Федор.

Третьего дня он притащил несколько пухлых папок-скоросшивателей и, будто между делом, положил их мне на край стола.

— Тут знакомые принесли почитать. Может, будет интересно.

— Что хоть принесли?

— Посмотрите.

Я раскрыл верхнюю папку. Внутри оказалась бледная машинопись — явно одна из дальних копий через копирку.

— Роман, что ли? — удивился я, наткнувшись на диалог.

— Вроде того.

Федор чуть смутился и потянулся к папке.

— Да ладно, если неинтересно…

Я уже раскрыл ее где-то на середине и, с трудом разбирая расплывшиеся буквы, прочитал вслух:

— Как наш орел дон Рэба… Стоп. Так это же «Трудно быть богом»! Его вроде недавно издавали?

— Неужели? — Федор расстроенно нахмурился. — А говорили, что запрещенное, будто сразу весь тираж изъяли.

— Врут, Кириллы и Мефодии доморощенные, — я с улыбкой вернул папку. — Очень популярное произведение, на всех не хватило, вот и выкручиваются. Сам уже прочитал?

— А как же! — Федор таки забрал папку, помедлил и протянул следующую. — А это?

— Давай. — Я уже знакомым движением распахнул скоросшиватель. — И седой революционер-кооператор Костоед-Амурский… Что-то знакомое… — перевернул пару листов. — О! Так это «Доктор Живаго» Пастернака. Редкостная нудятина, по мне — вообще муть.

Я взглянул на Федора и осекся: он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, явно чего-то ожидая. Что-то с этой книжкой было не так.

И тут до меня дошло: это же самиздат. Настоящий, не от книжного дефицита.

— Самиздатом занялся? — Я качнул увесистую папку в руках и проворчал: — Еще мне антисоветчиков в НИИ не хватало для полного счастья. Меньше тебе надо с девочками с ТЭЦ гулять, а то уже жаловались, что у них после тебя не только головы кружатся.

— «Доктора Живаго» в Союзе вообще не печатали… — невпопад ляпнул Федор.

— Так это в Союзе, — как можно естественнее отмахнулся я.

— Ну да, конечно… — начал Федор, словно собирался добавить что-то еще, но передумал.

Давно он меня подозревал во всех смертных грехах. Но о чем спросить — не знал. Вот, видать, и решил прощупать почву. Получил ответ, которого не ожидал, и свалился на assertion failed.

А вот самиздата тут и правда не надо. Хотите бороться с властью — боритесь в свободное от работы время. Институт я для другого строю. Да и вообще — вот людям делать нечего. Неделю по клавишам стучать, чтобы потом глаза ломать над пятой копией…

И вот тут меня осенило второй раз: сам того не зная, я изобрел кадровое оружие массового поражения.

Осенью согласовывал периодику для библиотеки «Интела». Брал с огромным запасом: надо было до неприличия раздуть площадь полусекретной части — для маскировки склада артефактов. Заодно требовалось надежно залегендировать, чем, собственно, директор постоянно занимается за закрытой дверью. К длинному списку изданий вроде Electronic Design я добавил If: Worlds of Science Fiction и еще несколько подобных.

Оставь такой журнал на столе — и даже уборщица поймет, зачем директор опять до полуночи просидел в секретке.

Но сейчас важнее другое. Никуда Федор теперь из НИИ не сбежит. Более того, еще натаскает к нам толковых спецов. Квартиры им можно не обещать. Английский бы знали.

— Федь, ты вообще в нашу библиотеку заходил? — как можно небрежнее бросил я. — Там декабрьский If валяется. Новый роман Хайнлайна в печать пошел.

Федор замер.

— Хайнлайн? Прямо новый?

— The Moon Is a Harsh Mistress, — подтвердил я. — По мне, это лучшее, что он вообще написал… Добавлять «и когда-либо напишет» я, разумеется, не стал.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.