— Аминь! — на автомате отозвалась толпа, хотя мы были не в храме и не на литургии.

Я расправил плечи, словно сбросил с себя тяжкий груз.

Испанский стыд, так давивший меня все месяцы в теле Николая, больше не мучил. Осталось много незаконченного, но этим займемся позже.

В том числе указом о вольности частновладельческого крестьянства. Это будет, как я надеялся, первый документ, который подпишет Александр в качестве нового Хозяина Земли русской. Земельная реформа по польскому варианту, то есть с полной передачей надела и без грабительского выкупа. Все проговорено накануне.

Твердо ступая по узорчатому паркету, подошел к группе офицеров и каждому крепко пожал руку. Глядя прямо в глаза. Не прожигая свинцом, но с любовью.

Не похлопывание по плечу, не подача руки для поцелуя и не короткая похвала — именно крепкое рукопожатие как знак особого расположения.

Адмиралы и генералы оценили. Справились с растерянностью, с неприятием моего решения об отречении. Мне отвечали как боевому товарищу, вкладывая в свое рукопожатие все уважение, которое заслужил в их глазах.

— Вот и кончилась твоя служба, казак, — обернулся к бывшему сотнику, а ныне есаулу Данильченко. — Теперь твое место за плечом сына.

Матвей с глазами на мокром месте дернул кадыком и, не сказав ни слова, направился к новому императору, к которому уже потянулась вереница поздравляющих. Тех, кто спешил застолбить себе место в тени верховной власти.

Мне захотелось на воздух. Взглянуть на синее море, подставить лицо ласковому осеннему солнцу, вдохнуть запах апельсинов, которым пропахла вся Одесса.

А как иначе? Апельсин в павловские времена спас этот город, и многочисленное греческое население даже во время войны как-то умудрялось завозить этот ярко-оранжевый привет из далекого Средиземноморья. А уж когда кончилась блокада Черного моря…

Распахнулись двери Воронцовского дворца.

Я вышел наружу в тень колоннады. Замер на лестнице.

Парадный двор и сад за невысокой оградой был заполнен людьми. Человеческое море колыхалось и за чугунной решеткой.

Спустился по ступенькам и направился в сторону высокой ротонды над крутым обрывом. Вчера мы там ужинали с губернатором, любуясь лунной дорожкой на темной морской глади. А сейчас хотелось повосхищаться лазурным цветом искрящейся под солнцем одесской бухты и грациозным полетом белых чаек.

Передо мной расступались. Кланялись. Приветствовали громкими криками.

— Благодетель! Защитник!

Ожидаемо. Пока слова покаяния не пошли в народ, светлый образ воина-победителя, былинного богатыря намертво приклеен к образу Николая.

Поможет ли все, что я сейчас сделал? Или людская молва все перевернет?

Море, ожидаемо, было прекрасным. По нему плыли шаланды под белыми парусами.

Точнее серыми, но кому какое дело? Для меня они навечно белые, и точка!

Кефаль, контрабанда?

Контрабанда вряд ли. Одесса — город порто-франко, так что контрабанда сюда не плывет. Ее отсюда тащат за черту города.

Мне захотелось просто прогуляться по мирным улицам. Послушать звуки мирной жизни, а не пальбы и ружейной трескотни. Вдохнуть запах сваренного на песке кофе, ароматы свежего хлеба. Услышать вместо тяжких стонов искалеченных людей непередаваемый одесский говорок.

Имею право?

Кажется, заслужил.

На мне мундир без знаков отличия, простая белая фуражка. Да если и узнают, какие проблемы?

И я пошел гулять.

Бульвар, он же Променад. Фланеры, дамы с зонтиками, много военных. И побитые ядрами пышные кроны сирени.

Дошел до зеленого герцога Ришелье, оценил размер ущерба пьедесталу.

Все восстановимо.

У отеля «Петербург» важные, как генералы, кельнеры в белых мундирах с золотыми пуговицами выносили креманки с мороженым для гуляющей публики.

Свернул вглубь городских кварталов.

Дерибасовская.

Одни магазины и вывески на французском и итальянском. А чуть дальше, если миновать входы в многочисленные кантины в подвалах, из которых звучали песни на французском и итальянском, магазины с колониальным товаром. Опять же итальянского и французского происхождения.

Космополитичная Одесса, она как вечный укор Жакам и Леонардам. Что вы забыли на русской земле, взяв руки оружие? Мы же любим вас, зачем с нами воевать? Мы радуемся вашим песням, театру, поэзии…

Даже макаронам!

Кстати, вот и они, в немного пыльной витрине. По соседству с пармезаном, оливковым маслом, каперсами, маслинами и анчоусами. И с горами апельсинов и лимонов. Все бочки в гости к нам!

Я проголодался.

Ноздри уловили дразнящий аромат барашка на вертеле.

Ноги сами собой вынесли меня ко входу во дворик, превращенный в греческую таверну.

Сглотнув слюну, замер у входа, сообразив, что в кармане шиш да ни шиша.

Мою заминку заметил хозяин.

Он меня узнал!

Тут же подлетел и слезно попросил быть его гостем.

Ну как устоять, если глаза приковал очаг, в котором мальчик крутил нанизанного на длинный вертел поросенка!

Поддавшись искушению, позволил себя уговорить.

Не прошло и нескольких минут, как стол был уставлен тарелочками с мезе и с кусками исходящего паром мяса.

И, конечно, запотевший кувшин с вином. Прямо из «мины». Не той, что взрывал Тотлебен. Из катакомб под домом, которыми Одесса пронизана как сыр Маасдам.

Николай не пьет вина?

Да пошел он! Больше нет императора Николая.

Может, дойти до телеграфа и отправить жене телеграмму?

«Моя птичка! С сегодняшнего дня я на пенсии. А не махнуть ли нам в Ниццу?»

Интересно, Александра Федоровна подумает, что я сошел с ума, или будет прыгать от счастья?

Ницца… База в сардинском королевстве нам не нужна, мы свои отстояли в Черном море, но Лазурка великолепна и без Андреевского флага в бухте Виллафранка.

Не будем спешить, времени у меня достаточно. Но как говорил Гёте, «жизнь слишком коротка, чтобы пить плохое вино».

Я кивнул трактирщику, чтобы налил мне в кружку.

Винишко оказалось так себе, зато мясо… О, это было что-то с чем-то!

Осоловевший от еды и вина, с лоснящимися от внутреннего жара щеками, я потащился обратно в Воронцовский дворец.

Пару раз на глаза мне попался на глаза плотный пожилой человек в темном. Он то обгонял меня, украдкой заглядывая под козырек фуражки, то отставал.

Перестав обращать на него внимание, дошел к Потемкинской лестницы.

Остановился, любуясь знакомой картиной.

— Государь!

Меня так часто окликали во время прогулки, что я лишь лениво повернул голову.

Снова тот старик в темном.

Проситель?

Нет, у него пистолет!

Последнее, что я разглядел, — яркая вспышка на зарядной полке…

Глаза не желали открываться. Виски давило. В уши лезли слова на незнакомом языке. В них слышалась тревога.

Я с трудом разомкнул глаза и обнаружил себя лежащим на низкой кушетке в тесном каменном дворике, в который едва проникало солнце. Одну неоштукатуренную стену украшало непонятно как вцепившееся в кладку узловатое дерево с редкими листочками, а другую, принадлежащую жилому дому, — несколько стрельчатых окошек в восточном стиле, забранных медными решетками. Из-за них выглядывали хорошенькие, но очень бледные женские личики.

— Ваше Величество! — окликнул меня молодой голос с заметным акцентом.

С трудом повернув голову, обнаружил стоявшего рядом чернобрового мужчину в высокой двухцветной шапке. Щегольские усики, козлиная бородка, миндалевидные встревоженные глаза. Красный камзол, зеленое бархатное нижнее платье и медаль «За усердие».

Что-то до боли знакомое. Где я его видел?

— Ты кто?

Мужчина часто заморгал и плаксиво зачастил:

— Вот же горе! Ужас! Чума на мои дома! Чем я прогневал небеса?

Голову пронзила вспышка боли. Я схватился за виски и обнаружил над левой бровью набухающую шишку.

След удара от пули?

Да не может быть! В меня стреляли из «Лепажа», и пуля из такой «дуры» не могла не разнести мне голову.

— Что произошло? — постарался спросить как можно спокойнее.

Мой собеседник скрючился в глубоком поклоне и глухо ответил:

— Вы выходили со двора и ударились головой о низкую притолоку. Я и мои слуги перенесли вас на оттоманку. Благословенный! Разрешите омыть ваше драгоценное чело прохладной водой. Вам станет легче.

Благословенный?

Уж не в тело ли Александра Первого меня забросило?

Руки зашарили по лицу и не обнаружили усов. Зато нашлись бакенбарды. Скорее бачки, «щекоуши», а не мощные щекобарды. И пухлый гладкий подбородок.

Выходит, я погиб в Одессе, причем был убит наповал, ибо не помню ни мгновения после выстрела.

Но почему Александр? Почему не Павел? Мне казалось, что «обратный отсчет» работает от сына к отцу. Или все дело в золотом порфире, как предупреждала караимка Айбике?

Караимка! Караимы!

Меня осенила догадка. Передо мной — Симка Бобович, только на тридцать лет младше, без окладистой бороды. Но уже с медалью!

— Сима Соломонович?

Гахам — или он еще не гахам? — всплеснул руками.

— Мои молитвы услышаны! Память вернулась к вам, государь. Да, это я, Хаджи-Ага, сын Шоломе Чабака-Бобовича. Вы в моем доме, в Чуфут-Кале.

В Чуфут-Кале? Что я тут позабыл? Вернее, что тут делает Александр?

К сожалению, караим ошибся: доступа к памяти Александра не было. «Винчестер», как обычно, не желал сходу открываться

Очень отвлекала боль в голове. Я зажмурился, чтобы сосредоточиться.

Это покушение, оно застало меня врасплох. Все планы — мимо кассы.

Лишь один плюс. Надеюсь, Саша теперь всерьез задумается об организации личной безопасности.

Но кто же меня убил?

Вариантов множество, и теперь не узнаешь.

Бесит!

Англичане, месть за Ост-Индские колонии?

Меншиков? Решил меня убрать, чтобы договориться с сыном о снятии ареста с имущества? С тем же успехом руку убийцы могла направить семейка Адлербергов.

Или информация об указе о даровании вольности крестьянам дошла до какого-нибудь упоротого крепостника, возжелавшего не допустить краха устоев?

Все может быть.

Так зачем ломать голову? Все равно ничего изменить уже нельзя. Вернее можно, но уже на новом поприще. В теле Благословенного. Того, кто в моем понимании заслуживает не больше уважения, чем его брат Николай.

За что его уважать?

Все его царствование — замах на рубль, удар на копейку.

Участие в заговоре против отца. Минус в карму.

Аустерлиц. Допустил французов до Москвы. С барского плеча махнул не глядя и простил им разорение страны во время нашествия, не взяв с них ни копейки контрибуции. Минус, минус, минус.

Дурацкое послевоенное устройство, территориальные уступки австрийцам, Священный союз монархий против революций — настоящий подарок англичанам. Это уже за гранью, почти как предательство национальных интересов.

А аракчеевщина? А бездарно прожитое послевоенное десятилетие? Потерянные на мистику годы, упущенные возможности для страны — внешне- и внутриполитические, экономические…

Еще и, не решаясь действовать, фактически проспал заговор — обширнейший, с ужасными последствиями для общественной жизни страны. Так Николаю подсуропил своим ожиданием неизвестно чего, что ни в сказке сказать, ни пером описать.

Благословенный… Скажете тоже! За что благословлять? За незаслуженно присвоенную славу спасителя Европы, победителя Наполеона? Одно лишь оправдывает: к настоящим героям у него было трепетное отношение, им также слава досталась.

Не всю украл. Создал галерею героям. Ну и что с ними стало?

Единственный плюс — не путался под ногами у Кутузова, отсиживаясь в Петербурге, пока гремели пушки на Бородино, под Малоярославцем, на Березине, когда горели Смоленск и Москва.

Так, стоп! Ругаться на бедного Сашу неконструктивно. Можно многое исправить.

Декабристы, их разветвленный заговор. Вот с этого стоит начать.

Потом флот. Я же в Крыму. И вице-адмирал Грейг здесь или в Николаеве. Тот самый, под чьим крылом свилось змеиное кубло воров. Или только свивается?

Еще бы Ермолова с Кавказа вызвать. Нам есть что с ним обсудить.

Это для начала, для затравки.

— Царь-батюшка! Полотенце!

Я открыл глаза.

Бобович, льстиво улыбаясь, протягивал мне рушник.

Забрал у него полотенце. Пристроил на лоб.

Стало легче.

Надо отсюда поскорее убираться.

— Твои женщины? — кивнул на оконца, из которых продолжали пялиться девицы.

— Мой гарем! — еще сильнее улыбнулся караим. — Вы же изволили дать ему высокую оценку и просили передать, что в восторге от знакомства с дамами. После того, как отведали всех сладостей Востока.

У него свой гарем, и он меня в него пустил?

— Где моя свита? Почему я один?

— Вы отпустили свиту и татарских мурз обратно в Бахчисарай после посещения кенассы.

— То есть никого из русских нет?

— Нет, Ваше Величество. Но если вы желаете, могу лично вас проводить в ханский дворец.

Я отмахнулся:

— Как-нибудь доберусь, — протер лицо и лысину полотенцем и отложил на кушетку.

Очень хорошо, что всех отправил. Знать бы еще, зачем? Как же плохо не иметь доступа к памяти! Снова нужно ключик подбирать.

Почувствовав, что слабость прошла, встал.

Голова не кружилась.

Подмигнул гаремным девицам.

Они захихикали и отпрянули от окон, прикрывая лица широкими рукавами платьев.

— Где мой конь?

Симка взмахом руки указал на низкую калитку в стене:

— Ожидает вас на улице.

Он подал мне с поклоном черную фетровую двууголку, украшенную страусиными перьями, кружевом и золотыми нитями.

Только сейчас я понял, что на мне темно-зеленый военный мундир, белые лосины и сапоги-ботфорты. На шее — шарф, на бедре шпага. На груди — не россыпь орденских звезд, а скромная колодка из медалей и знаков. Шинели не было — на улице достаточно тепло.

Пристроив шляпу на голове и чувствуя себя в ней и ботфортах несколько по-дурацки, словно актер погорелого театра, направился к выходу.

Бобович семенил рядом и с приклеенной улыбкой на лице что-то бормотал о привилегиях татар, которые желательно бы распространить на караимов.

Да уж, этот парень своего не упустит.

Мне пришлось сильно нагнуться, чтобы проскочить под злополучной притолокой. Даже снял, чтобы не мешала, двууголку.

Когда распрямился, снова надел.

На узкой улице действительно обнаружился прекрасный конь в дорогой сбруе. Его держал под уздцы босой мальчик в нарядной курточке и шароварах.

Поблизости, прижавшись к стенам, толпились караимы — мужчины в чалмах и халатах, женщины в белых покрывалах с открытыми лицами. Они не спускали с меня глаз и оживленно переговаривались.

К нам приехал, к нам приехал, Александр Павлович, дорогой… Тоже мне, нашли себе развлекуху!

— Прощай, Бобович! Кстати, какое сегодня число?

— 20 октября, если считать по-вашему. А по нашему календарю…

Не дослушав, запрыгнул в седло. Уточнять год не было нужды. Конечно же, на дворе 1825-й. Год междуцарствия — таким он войдет в историю.

Значит, мне, если не ошибаюсь, 47 лет. Тело великолепно слушалось и было в прекрасной физической форме. Только тянуло правую ногу.

Я провел рукой по бедру и почувствовал скрытую лосинами повязку. Старая травма? Или свежая рана?

Как же трудно без доступа к памяти!

Мальчик тут же повел лошадь вниз по кривой улице. Конь громко цокал по древним, в трещинах плитам и иногда слегка оступался, когда копыто попадало в продольные канавки для сбора воды, прорезанные в камне.

Миновали нечто вроде крепостной стены, полупустой базар, коновязь, поилку для лошадей.

Караимы отстали.

Мальчик отпустил поводья и замер в ожидании награды, требовательно глядя на меня.

Надо бы ему дать монетку, да где ее взять?

Охлопал мундир, понимая, что в карманах искать бестолку.

На груди нащупал небольшой мешочек с завязкой-застежкой, висевший на цепочке. В нем обнаружилась мелочь.

Развязал. Выбрал гривенник, бросил мальчишке.

Он поймал на лету, сунул монету за щеку и радостно замахал руками на прощание.

Конь уверенно двинулся вниз по дороге, пробитой в скалах и накатанной множеством арб. Немалое их число двигалось вниз, увлекаемое ишаками и мулами.

За одной из скрипучих двухколесных телег я и пристроился, не имея желания куда-либо торопиться. Наверняка, едут в Бахчисарай. Так что нам по пути.

Передо мной расстилалась залитая солнцем Иософатская долина, окруженная горами со срезанными вершинами, с тенистыми темными рощами, возделанными полями и странным человеческим муравейником у подножия Чуфут-Кале. Чем ближе, тем отчетливее эта странность проявлялась — не селение, а множество дыр в земле и скалах, у которых копошились люди.

У самого спуска загадку дополнила новая необычная и абсурдная картина. Мне навстречу выступил большой оркестр из оборванцев. Смуглые, черноглазые музыканты — кто в дырявой солдатской шинеле, кто в матросской крутке, кто в старом сюртуке, кучерском кафтане с оторванной полой или непонятной хламиде, но все в татарских бараньих шапках — выстроились в три шеренги и двинулись в атаку. Скрипки, зурны, флейты, барабаны, литавры — все вместе это создавало нестройную какофонию.

Это были цыгане! Цыганский оркестр!

Мой конь задергал ушами, заржал, затанцевал стройными ногами. Местные аранжировки ему явно пришлись не по нраву. Как и мне.

Я бросил несколько гривенников, чтобы от меня отвязались, и постарался побыстрее объехать необыкновенный концерт.

Далее пришлось пробираться через тот самый поселок из землянок и пещер. Окружающие их навесы и плетни облепили любопытные. Попрошайки пытались меня догнать, но не тут-то было — я бросил коня в легкий галоп и быстро миновал цыганское селенье. Но гам из песен, криков и нестройной музыки словно гнался за мной по пятам, разносясь далеко по горам.

Фух! Кажется, проскочил.

Я разжал пальцы, сжимающие эфес шпаги в черных ножнах. Когда успел схватиться?

Придержал коня.

— Искандер!

Мне наперерез бросилась тонкая женская фигурка.

Босоногая девушка, скорее, молодая женщина, очаровательная черноглазка, в темно-синей шапочке-фесе с вышитыми жемчугом звёздами и лунницей и наряде, напоминавшим многослойную пеструю капусту, нагло вцепилась в поводья.

Еще одна попрошайка?

— Искандер! — требовательно повторила она, сверкнув белоснежными зубками-жемчужинами. — Сколько мочь я ждать! Куда пропадать?

Говорила она по-русски плохо, но за озорные ямочки на щечках можно простить такую мелочь. Похоже, она знала Александра и даже ждала его.

Но зачем?

Девушка, не выпуская поводьев, потащила коня в сторону от дороги. К редколесью из можжевельников, над которыми возвышалась серая, будто срезанная ножом высокая скала.

— Эй, послушай! Остановись! — окликнул я девушку, но она проигнорировала мой возглас.

Провела коня по неприметной тропинке, вьющейся между мохнатых густых лап, и мы оказались на укрытой от глаз очаровательной полянке. На редкой пожухлой траве был расстелен потертый тонкий ковер, поблизости журчал ручей, и сильный можжевеловый аромат кружил голову.

Райское местечко!

Романтичное. Томный день входил в права, обещая пикантное приключение.

Ай да, Саша! Вот-вот стукнет полтинник, и седина в бороду, бес в ребро? На молоденьких потянуло?

А мне-то что делать?

Действия девушки полностью подтвердили мои предположения.

Она зацепила, потянув на себя, поводья за разлапистый куст и, не став дожидаться, пока слезу с коня, направилась к ковру, призывно вихляя бедрами.

Утвердившись на подстилке ногами, начала раздеваться. Нисколько меня не стесняясь. Доказывая каждым движением, что это свидание не первое, что изначальная робость давным-давно пройдена и забыта.

В сторону полетела короткая кофточка с широкими короткими рукавами и нагрудная сетка, украшенная монетами. Следом пояс с круглой пряжкой из серебра, передник с вышивкой и тесьмой. Потом пришел черед верхнего длинного платья до пят, потом — нижнего, полосатого, из синего атласа.

Все детали одежды разлетались в разные стороны, образуя вокруг озорницы художественный беспорядок.

С сексуальным подтекстом!

Когда на девушке остались лишь шаровары и нижняя рубашка из шелка с отделкой из золотой нити, стриптиз закончился. Она с вызовом уставилась на меня, не понимая, почему я все еще в седле.

Даже притопнула сердито пяткой. Тряхнула крепкой грудью, натягивающей тонкую ткань. Спелые полушария попрыгнули и чуть не выскочили через низкий разрез на рубашке.

Вот же засада!

Судя по богатой одежде и белоснежной коже, она точно не цыганка.

Но кто же ты, прекрасное создание?

Вспомнив, как прикосновение дуси-Юрьевской открыло мне доступ к памяти Александра II, я слез с коня и направился к девушке.

Она победно засмеялась и протянула мне руки.

Я подал свои.

Девушка громко вскрикнула, когда наши пальцы встретились, и отпрыгнула спиной назад. Не удержавшись на ногах, рухнула на колени.

Ее глаза вспыхнули, прищурились, пальцы ухватили первую попавшуюся под руку деталь сброшенной одежды — за кофточку. Она прижала ее к груди, пряча отделанный кружевом вырез на нижней рубашке.

Секс явно отменялся. Да и не очень-то хотелось.

Я сделал шаг назад и спокойно спросил:

— Кто ты?

— Кто я? — вскрикнула девушка, не вставая с колен. — Ты кто есть⁈ Ты не Искандер Благословенный!

Передо мной стояла Айбике.

Юная, прекрасная, а не та сморщенная, как абрикосовая косточка, старуха. Она сказала мне в конце века, что мы снова встретимся, и не обманула.

Я не сомневался в своей отгадке, хотя между первой и второй нашими встречами прошло почти семьдесят лет. Кто еще, кроме нее, мог открыть мою тайну? Но на всякий случай спросил:

— Айбике? Это ты?

Она зашипела как кошка и потребовала, чтобы я отвернулся.

В ответ хмыкнул:

— Чего я там не видел! Ты не ответила на мой вопрос.

— Да, я Айбике. А ты не Искандер, — сердито цедя слова и облачаясь в обратном порядке, ответила красавица.

— Где твой отец, Исаак?

Караимка испуганно на меня посмотрела.

Задумалась. Тонкая морщинка пролегла по чистому лбу. Одежда на время была забыта.

— Значит, он смочь выполнить просьбу Искандера, — утвердительно вымолвила, глядя на меня искоса.

— О чем ты? Какая просьба?

Наглая девица, игнорируя мой вопрос, принялась снова за одежду.

— Я спросил, — с долей угрозы надавил и для убедительности похлопал по эфесу шпаги.

— Пугать меня вздумать? Протыкать свой сабля ту, которую ласкал?

В ее словах логика отсутствовала, что не сильно удивляло. Девицы. Все они такие.

— Хватит! Одевайся, и спокойно поговорим, — уселся на ковер и демонстративно отвернулся.

Память не открывалась, и это беспокоило больше, чем выкрутасы темпераментной караимки. Наш мимолетный контакт ничего не дал.

Что делать? Ехать в Бахчисарай и ссылаться на ушиб головы, чтобы объяснить провалы в памяти?

Солнце спряталось за тучами, и сразу немного похолодало.

Мысли свернули на обстоятельства смерти Александра. Он простудился или подцепил инфекцию, как намекал Каррель?

Глупо вышло. Я настолько был не готов к неожиданной смерти в Одессе, что не успел подготовиться к дальнейшему путешествию. Кроме фамилии лейб-медика Виллие практически ничего не знаю.

Кто слуга? Кто кучер? Кто входит в свиту?

Бабкин! Точно! Данила Григорьевич был с Александром в Таганроге. Привез его тело в Петербург.

Зацепка, но крайне слабая.

— Прошу меня простить, — неожиданно проявилась Айбике.

Я повернул к ней голову.

Она, уже полностью одетая, сидела, прижав попу к пяткам и покорно сложив руки на коленях. Дерзость и вызов исчезли из глаз.

— Проехали, — отмахнулся.

Словечко вырвалось само собой, но караимка поняла, что не сержусь.

— Ты спросить, я ответить, — покорно предложила она.

— Твой отец Исаак Шайтан, — Айбике энергично закивала. — Он колдун? Ему по силам организовать переселение душ?

Девушка потупила глазки. Долго молчала, не решаясь на признание.

— Нет смысла отрицать очевидное, — пришлось ее подбодрить. — Я перед тобой, и ты знаешь, что произошло.

— Я не понимать, как отец сделать. Знать, что Искандер хотеть все исправить.

— Исправить? — удивился я. — Что исправить?

— Он очень страдать.

— Давно?

— Два года. Мы знакомы два года. Он говорить мне про своя беда, я знакомить его с мой отец.

— Беда? Что за беда?

Мысли заскакали бешеными кабанчиками.

23-й год. Что тогда могло случиться? Липранди-старший мне говорил о докладе своего шефа, графа де Витта, императору, случившееся именно в том году. То есть триггером стало сообщение о заговоре? Декабристы, которые еще не декабристы?

Но что значит «исправить»?

Тут не исправлять нужно, а хватать за шкирку прохвостин — и в казематы. Военный заговор, перерастающий в вооруженное восстание, — что может быть более опасным для государства? Разве что такой же мятеж, но в военное время.

Сто прапорщиков хотят изменить государственный быт России. Так сказал о декабрьском восстании Грибоедов. Писатель-дипломат упустил из виду, что у этих офицеров под рукой привыкшие подчиняться приказам солдаты. В них палками вколотили это послушание, превратили в автоматы. Тысячи безвинных жертв окажутся на совести господ пестелей и рылеевых.

— Искандер мне сказать, что все напрасно, — непонятно объяснила Айбике.

Ее слова оказались подобны удару молнии. Сознание озарила вспышка, и это было так ярко и болезненно, что я не сдержал стона. Схватился за голову — ее снова пронзила мигрень.

Память Благословенного открылась.

Лучше бы не открывалась.

Александр предстал передо мною во всей «красе» — жалкий слабак, истеричка, рефлексирующий страус.

Из-за страха покушения два года управлял Россией «из коляски», постоянно пропадая в Европе на разных конгрессах.

Но это не все!

Бог ты мой, он прожил два года, терзая себя мыслью, что заговор против отца, вылившийся в его убийство, оказался напрасным! Консенсуса с обществом создать не получилось, а именно этим желанием, именно этой целью он руководствовался в страшные мартовские дни 1801 года. Точнее, эти мысли вложил в его голову граф Петр Пален.

«Я разделял и поощрял эти иллюзии и заблуждения. Не мне их карать», — таковой была его первая реакция на доклад о зреющем заговоре. Что еще более идиотское он мог выдать? Представляю, что подумал про себя его собеседник, услышав эти слова.

И как вообще это понимать?

Это возмездие за вольнодумство, сиречь за либерализм, которому Александр поддался в первые годы своего правления? За его заигрывания с обществом до 1820-х?

Тогда он подумывал о конституции. Знал о существовании тайных союзов, и в душе надеялся, что эти конспирации переродятся в открытые политические партии. В русских вигов и тори.

После череды революций в Европе — в Испании, Португалии, Неаполе, Греции — царь отказался от либерально-реформаторского курса. И ничего не сделал с порожденными этим курсом общественными настроениями.

И что в итоге? Новые тайные общества и даже мысли о цареубийстве.

Он боялся заглянуть в душу заговорщиков и разглядеть в ней, как в зеркале, самого себя? Палача родного отца и законного монарха?

В прошлом году в Петербурге случилось ужасное наводнение. Александр отправился посмотреть разрушения.

Народ с рыданиями обступил его.

— Бог карает нас за грехи наши! — с рыданиями кричали из толпы.

— Нет, — отвечал он, — не за ваши, за мои.

Ну так отрекись от престола и подайся в монахи.

Так ведь нет! Не отрекся! Единственное «умное», что придумал, — два года лелеять обиду!

«Чудовища! Неблагодарные!»

Вот тут я запутался.

С чудовищами сражаются, а не бегут в Таганрог. И все же царь выбрал бегство.

Неблагодарные?

С этим вообще ничего непонятно. За что русские офицеры, подавшиеся в заговорщики, должны быть благодарными Александру Первому? За то, что он не раздавил конспираторов железной рукой? За то, что до сих пор на свободе?

Трудно разобраться в мотивах любой личности, а с Благословенным тем паче. Сфинксом называли его современники. Скорее приличный путаник. Из-за этого его то и дело бросало в крайности. Тут либерал, а тут реакционер. Тут гуманист, а тут жестокий правитель. Он не любил человека, но боготворил человечество.

Чего стоила одна лишь идея прийти к освобождению крестьян через организацию военных поселений. Уникальный в своей бессмысленной жестокости социальный эксперимент!

А еще одни бабы на уме! Одна, вон, рядом сидит. Утешительница.

По дороге в Бахчисарай император заехал в Карасубазар, чтобы поклониться праху баронессе Крюденер, своего близкого друга, недавно скончавшейся в Крыму. Очень переживал. Много плакал. И мечтал забыть свое горе в объятьях юной красотки.

Стоп-стоп! Это еще тут причем?

Я пытаюсь докопаться до причин череды своих переселений, а память Александра мне подсовывает переживания из-за авантюристки, заразившей русского императора мистицизмом. В какой «файл» последнего десятилетия не ткнись, всплывает эта Юлиана.

Они познакомились десять лет назад, сразу после Венского конгресса. Баронесса была известна как пророчица и миссионерка. Александр заинтересовался.

Встретились.

Она подсказала царю идею Священного союза. Он забрал ее в Петербург, очарованный религиозным экстазом и женскими прелестями Юлианы.

Разрыв случился в 1821-м, когда баронесса открыто вмешалась в политику, требуя от Александра поддержать греческое восстание. Он сослал ее в Крым.

Однако связь не прервалась. Каждый раз, приезжая в Крым, император встречался с Крюденер и делился с ней своими переживаниями.

Именно она рассказала ему о неком таинственном караиме, способным не только общаться с духами, но и на нечто большее. Например, заговаривать перстни, даруя им мистическую силу. Один такой перстень оказался на пальце сосланного на юг поэта и подарил ему неисчерпаемый запас творческих сил.

Император догадался, что речь шла о Пушкине. У того был роман с женой наместника Новороссии, и как раз по его просьбе царь отправил поэта из Одессы в Михайловское. В новой ссылке Александр Сергеевич в отчаяние не впал. Наоборот, принялся творить шедевр за шедевром. Это послужило доказательством могучего потенциала Исаака Шайтана.

Поэзия, творчество — это прекрасно, но царю было нужно иное. С возрастом он все глубже погружался в черную меланхолию, мучаясь от своей роли в убийстве отца. Чем старше он становился, тем глубже осознавал преступность содеянного.

Тут как тут — сообщения о зреющих заговорах в военной среде с целью его устранения от власти вплоть до физического устранения. Аналогия с событиями 1801 года напрашивалась сама собой. «Все напрасно» — это крик души сына, погубившего отца.

Его обуяла идея-фикс все исправить.

Но как? Как изменить прошлое?

Баронесса Крюнедер знакомит его с Айбике. Та, в свою очередь, сводит Александра с отцом. И колдун берется помочь. Без подробностей. Сообщив лишь, что Павел I за месяц узнает о роковом дне.

Александр дает согласие.

Теперь мне стало понятно, за каким шайтаном император осенью 1825 года отправился с женой в Таганрог. Забота о ее здоровье (это в сыром-то зимнем Приазовье, продуваемом степными ветрами!) была лишь предлогом. Главное — оказаться в Крыму в назначенный час и назначенном месте. Исаак уведомил Александра, что ему необходимо очутиться возле кенассы в Чуфут-Кале 20 октября, что император и проделал. Не подозревая, что случится смена сознаний.

Обратный отсчет!

Черт побери! Выходит, все мои переселения нужны лишь для одного? Для спасения Павла?

«Будь осторожен, путник. Не задерживайся надолго в чужом доме. Уходи, когда придёт твой срок. Иначе дом этот станет твоей могилой».

Так пугала меня старуха Айбике. Я же поступал иначе. Боролся и побеждал. И снова перерождался. Занятый чужой «дом» не превращался в могилу.

Зачем она мне тогда соврала? Наверное, отец поручил. Не хотел, чтобы я надолго задерживался в теле очередного императора. Все во имя главной задачи — добраться до «дома» по имени Павел?

Головная боль отступила. Я оторвал руки от лица и обернулся к юной Айбике.

— Что ты знаешь о проделках своего отца? В чем его интерес? Личный?

Девушка испугалась моего вопроса. Она молитвенно сложила ладони.

— Клянусь, я не знать ничего! Ты спрашивать отец.

— Где он?

— Удалиться в Гезлев. Его там не найти, если он не хотеть. Но если он объявится, я рассказать ему, что случилось. И что ты его искать.

Кажется, не врет. Дрожит. Глаза на мокром месте.

Вполне можно допустить, что Исаак не посвящал ее в свои планы и все подробности открыл ей позже, когда она повзрослела, а его жизненный срок подошел к концу. Есть тайны, которыми не стоит нагружать юные сердца. Даже имеющие дар.

— Ты можешь снимать боль наговорами? — спросил, чтобы убедиться в своих предположениях.

— Нет, господин. Только учусь. Отец сказать, что войду в полную силу очень нескоро. Когда не зачать. Совсем-совсем.

Я с трудом удержался от улыбки. Никогда бы не подумал, что климакс как-то связан с пробуждением мистического дара.

— Где ты сейчас обитаешь?

— Дом Бобович, — не таясь, призналась девушка. — Через год пожениться с его племянник.

— Ни в чем себе не отказываешь, пока свободна? — хмыкнул я, припомнив недавнюю сцену соблазнения.

— Моя тело — моя дело! — сердито воскликнула эта эмансипэ, на двести лет обогнав бодипозитивистов, противников запрета абортов и ковид-диссидентов.

Я громко засмеялся, вызвав презрительное фырканье у девушки.

Смех помог справиться с нервным напряжением.

Вскочил на ноги и покачнулся — бедро пронзила боль.

Обретенный доступ к памяти выдал подсказку. Старая травма — на военном смотре лягнула лошадь. Через несколько лет на том же месте возникло рожистое воспаление, чуть не перешедшее в антонов огонь. Организм справился без всяких антибиотиков. Так что тело мне досталось крепкое — например, Александр, встав на рассвете, мог полдня проводить в седле, а потом, вечером, танцевать на балу. За ногой ежедневно присматривал врач, но опасности не было.

Что ж, коли силы есть, нужно всего лишь поберечься и сразу приступать к делам. Тем более, что меня сопровождают очень нужные люди — Воронцов, Дибич, Чернышев и министр двора князь Волконский. Есть с кем запустить операцию контрзаговора.

Неделя, максимум дней десять (осеннюю распутицу не стоит забывать), и фельдъегерь будет в Петербурге с приказом немедленно начать аресты в гвардейских полках. Фигуранты все известны. «Северное общество» будет обезглавлено в считанные дни. Петропавловка заждалась многих, особенно мерзавца Каховского, готового на все ради личной выгоды.

Этот персонаж прославился не только убийством героического Милорадовича (этого я точно не допущу), но и тем, что пьянствовал в оккупированной Москве с французскими офицерами. Славного себе подобрал содержанта Рылеев.

Еще быстрее курьер доберется до Белой Церкви. Вырежем нарыв «Южного общества» точным хирургическим ударом. Местные заговорщики не имеют права на милосердие.

По моему мнению, братья Муравьевы-Апостолы с товарищами — отпетые мерзавцы. Для чего они подняли восстание в Черниговском полку, уже зная, что в Петербурге все провалилось? Подставили под картечь и следствие несчастных солдат, понимая, что обречены. Бесчестный поступок, подлый. У меня не укладывалось в голове, как можно было ими потом восхищаться. Тоже мне, мученики за идею свободы!

Решено! Ни секунды нельзя терять. В Бахчисарай! Аллюр три креста!

— Ежедневно в Чуфут-Кале будет приезжать от меня офицер. Как только появится отец, дай мне знать, — попросил девушку на прощание.

— Скажи мне, путник, кто ты? — взмолилась Айбике, поняв, что сейчас уеду.

— Позже. Все позже. Когда увижусь с твоим отцом, — пообещал я, освобождая повод своего коня и забираясь в седло.

Вороной жеребец быстро донес меня до ханского дворца в Бахчисарае.

Меня ждали.

Не в главном здании, а во флигеле, который специально отремонтировали к царскому визиту в Крым.

Сам дворец пребывал в запустении и требовал восстановительных работ. Этим ныне занимался англичанин Эльсон, сменивший архитектора Колодина, который, по мнению Воронцова, отделывал дворец в европейском стиле, жертвуя азиатскими мотивами.

Слуги бросились ко мне, как только подъехал. Приняли лошадь и повели ее поить к бассейну, окружающему фонтан в виде четырехугольной башенки с фигурным навершием.

Я поднялся наверх по новенькой лестнице из тесаного камня и вошел в большую комнату. Узкие окошки были закрыты решетчатыми ставнями, и освещение давала массивная люстра со множеством хрустальных подвесок — французская гостья на потолке, украшенном восточным орнаментом. Вдоль стен стояли диваны, обитые шелком.

На них восседала теплая компания офицеров, попивавших по турецкому обычаю кофе в преддверии обеда.

Меня приветствовали радостными криками. Предложили присоединиться.

Я присел на диван и принялся анализировать, кого сразу подключать, а кого — придержать в стороне.

Граф Воронцов, Михаил Семенович. Красивый мужчина, отважный генерал, талантище как администратор — глыба, на которой держалась Новороссия. Александр доверял ему безоговорочно.

А вот я — нет. Память Александра выдала целый букет компромата, который для него компроматом не был — он и сам, как тогда говорили, «не сопротивлялся красоте».

Компромат против графа заключался не в том, что он был известен либеральными взглядами. В конце концов, Воронцов всегда стоял на позиции государства и брался за самые трудные дела.

Проблема была в том, что он крутил шуры-муры с Ольгой Нарышкиной, урожденной Потоцкой, а это такая семейка, от которой лучше держаться подальше, особенно от ее мамаши.

Чего там только не было! И связь с сыном мужа, и борьба за наследство, и семейные кражи драгоценностей, и аресты с высылками. Порочная и ненадежная семья. Нет никакой гарантии, что граф не проболтается в постели Ольге, а та в свою очередь — родне, и пошло-поехало.

Нет, пусть Воронцов и дальше занимается Крымом и Одессой. В планы борьбы с заговором посвящать его не буду.

Князь Волконский, Петр Михайлович. Этого сразу вычеркиваем. Александр был о нем невысокого мнения, называл «старой бабой», которому и поручить ничего нельзя. К тому же он друг и покровитель своего шурина Сергея Волконского, единственного из действующих генералов, примкнувшего к заговору. Есть подозрение, что знал о планах Южного общества.

Барон Дибич, Иван Иванович. Пока не Забалканский, всего лишь начальник Главного штаба. Этот самый надежный. Станет не только победителем турок, но и опорой Николая. Тот ему настолько доверял, что оставлял за себя править страной, когда уезжал за границу.

Берем!

Генерал-адъютант Чернышев, Александр Иванович. Бесстрашный разведчик, обдуривший самого Наполеона, и лихой партизан-кавалерист с кудрявым чубом. Политически благонадежен, порочащих связей не имел.

Пока не имеет. Пройдут годы, он станет военным министром, и под его крылом совьет гнездо шайка воров. Но это еще полбеды. Куда хуже его кавказская политика и влияние на армию. Именно он виновен в техническом отставании наших вооруженных сил.

И вот вопрос: давать ли ему трамплин для последующего возвышения?

Вот не хочется, а придется, на безрыбье и рак рыба.

А еще под рукой Соломка. Не та, которую стелят, а полковник Афанасий Данилович, обер-вагенмейстер Главного штаба, главный по обозам. Тоже сгодится. Ему иногда поручались отдельные важные поручения, не связанные с интендантскими поставками.

— В Европе кофием принято застолье заканчивать, а на Востоке начинать. Никак не могу решить, способствует ли сей обычай пищеварению, — выдал с умным видом присутствовавший в комнате лейб-медик Тарасов. Он следил за состоянием ноги Александра и поэтому отправился с ним в Крым. А Виллие остался с императрицей.

— Коли решили отобедать по-татарски, то не изменять же принятой подаче блюд? — разъяснил Волконский. — Государь, прикажешь начинать?

Когда эта спаянная компания находилась в приватной обстановке, все общались запросто, без чинов. Так повелось со времен походной жизни, а ее на долю Александра выпало немало.

— Пусть подают, — разрешил я.

Татары-прислужники начали заносить блюда, не забыв поставить перед каждым гостем пиалы для омовения рук. Первым номером шел пилав, за ним форель «бек-балык» и пирог «саурма берек» из тонкого теста с сочной мясной начинкой. Затем сладкое рассыпчатое печенье курабье из муки и меда. А следом «кумак кебан борит» — нечто вроде пудинга из масла и меда на сковородке.

Ждал чебуреков, но так и не дождался. Название «саурма» вызвало ассоциацию с шаурмой, но нет — это оказался именно пирог из скрученных улиткой «колбасок» из теста с мясным фаршем, похожий на те, что пробовал в Турции в прежней жизни. Вообще, как заметил, турецкое влияние на крымско-татарскую кухню очевидно.

— Какие у нас планы на ближайшие дни? — спросил, когда в конце трапезы нам подали зеленый чай.

Волконский тут же откликнулся:

— Завтра остаемся здесь, смотрим танцы дервишей и обряд обрезания. Потом — Евпатория, встреча с мусульманским и караимским духовеством и купцами. На третий день возвращаемся через Симферополь в Ореанду, ночуем в Гурзуфе, в доме Ришелье, где обитает наш гостеприимный крымский хозяин, — он поклонился графу Воронцову. — После едем смотреть его владения в Алупке.

— Я там дворец хочу построить, — сообщил граф Михаил Семенович. — И еще один, выше, в Массандре. Только нужно выкупить земли у тамошнего владельца. Еще можно визитировать Голицыну в Кореизе. Что до Симферополя, то местное дворянство мечтает устроить бал.

— Мы не принимаем приглашения на балы по причине известия о смерти короля Баварского, государева родственника. Так и сообщите дамам, дабы уменьшить их разочарование, — возразил Волконский.

Дервиши, обрезание, визиты, экскурсии, балы, дамы — о чем только думал Александр, отправляясь в Крым! У него на столе пачка доносов с перечислением имен и планов заговорщиков, а он собрался осмотреть участок в Ореанде.

— Что у нас с Севастополем?

— Вскорости ожидается спуск на воду катера «Жаворонок».

— Грейг будет?

— А как же!

— Так, Севастополь точно включай в программу. Что же до остального, то все отменяем. Кроме Евпатории. Туда выезжаем рано утром.

— Но…

Я не дал ему договорить.

— Дибич, Чернышев! За мной!

Проследовал в комнату, служившую мне и спальней, и кабинетом. Мельком отметил походную кровать и развернулся к генералам, следовавших за мной гуськом.

Дождался, пока Чернышев прикроет дверь и полушепотом сообщил:

— Россия на пороге большой беды, товарищи мои.

Генералы вздрогнули.

Обращение «товарищи мои» было как бы под запретом самого Александра: он не позволил Ермолову так начать свой приказ о взятии Парижа.

Значит, случилось действительно нечто такое, после чего их жизнь уже никогда не будет прежней.

Не говоря больше ни слова, я подошел к рабочему столу и принялся перебирать портфели с документами.

Нашел нужный, из тисненой кожи.

О, это был знаменитый портфель. Он напоминал Александру о жертве, которую ему пришлось принести ради России накануне вторжения Наполеона.

Раньше портфель принадлежал Сперанскому, получившему отставку в марте 1812 года и отправленному в ссылку. Его ненавидело все общество за опасные, как оно считало, конституционные иллюзии. А еще больше — за финансовые реформы, мешающие воровать у казны. Падение реформатора позволило преодолеть раскол. В тот злополучный для государственного секретаря день он вернулся домой и был настолько раздавлен нежданной переменой в своей судьбе, что попытался запихнуть в портфель шляпу вместо бумаг.

Александру рассказали об этом комичном случае. Царь приказал найти сей предмет в арестованном архиве и оставил его себе. В последние годы он складывал туда доносы.

Доносы. Снова это странное слово. Изначально нейтральное, оно превратилось из сообщения о преступлении в нечто постыдное, противоречащее чести дворянина. В поступок, противоречащий моральному кодексу «порядочного человека».

В этой перемене, на мой взгляд, отразилось противостояние дворянства и самодержавия, скрытая борьба привилегированного сословия, защищавшего свои права. В том числе, право считать рабами миллионы крестьян. Или право ограничить абсолютную власть царя веревкой, офицерским шарфом или табакеркой.

Де Витт, командир кавалерийского корпуса во 2-й армии и начальник над всеми военными поселениями на юге, провел по собственной инициативе обширное расследование, выявил заговор среди офицеров и сообщил о нем в рапорте царю.

Да, методы расследования генерала-разведчика нельзя назвать «благородными». Он действовал, как привык, — через полицейских шпионов, подкупленных слуг и провокаторов. Выполнил грязную работу, не ища награды или повышения. Разве можно назвать доносом отчет, вдохновленный долгом и ответственностью старшего офицера?

— Полюбуйся, Иван Иванович, — я протянул Дибичу последний виттовский доклад, поступивший к императору за несколько дней до отъезда из Таганрога в Крым.

Невысокий Дибич, тяжело, по-кавалерийски ступая короткими ногами, приблизился и принял бумагу. Вчитался. Его некрасивое лицо исказила злоба.

— Можно ли верить сему доносу? А если извет? Генерал утверждает, что нити заговора буквально опутали 2-ю армию.

Чернышев издал негодующий возглас, тряхнув непокорным чубом и энергично хлопнув кулаком об ладонь:

— Как такое возможно? Уже три года, как действует рескрипт о запрете тайных обществ, под каким бы наименованием они не существовали. Всех масонов обязали подпиской, что они впредь тайных обществ составлять не будут.

Я тяжело вздохнул. Похлопал по портфелю.

— Здесь еще один доклад. О 1-й армии и в особенности о гвардейских полках в Петербурге. 33 имени. Список не полный. В политические конспирации вовлечены сотни офицеров, преступно нарушивших присягу.

Дибич передал доклад Чернышеву и почесал рыжие волосы, приведя их в еще больший беспорядок. За внешностью своей он не следил, давно решив, что не красавец.

— Предлагаю действовать самым энергичным образом по поиску бумаг и полного списка членов «Тайного общества».

— Довольно расследований! — рассерженно бросил я в ответ. — Сколько можно выявлять? Завтра ты с Александром Ивановичем отправишься со мной в Евпаторию. И оттуда, немедля ни минуты, на первом попавшемся корабле — в Николаев. Далее Белая Церковь, штаб 8-й дивизии. Поставишь командование перед фактом — Чернышев прибыл для ареста главных злодеев. И двинешься дальше, в Петербург.

Чернышев недовольно запыхтел. Среди офицеров 2-й армии у него было много приятелей. Кое-кого он нашел в списке.

— Трудно, понимаю, но иначе никак, — надавил я голосом, подавляя слабое сопротивление генерала, и он послушно склонил голову. — Твоя задача — тихо изъять полковника Пестеля из Вятского полка и обезвредить Черниговский полк, обер-офицерский состав которого практически поголовно замешан в тайном обществе. Действуй осторожно, но решительно. Собери офицеров в штабе под предлогом отправки полков на Кавказ для усиления корпуса Ермолова. У него с персами война на носу.

— Война? — удивился Дибич. — Вечно Ермолов паникует.

— В этот раз никакой паники. Все очень серьезно. Его нужно срочно подкреплять войсками.

Тут я немного лукавил. Толчком к выступлению персов послужили как раз события на Сенатской площади 14-го декабря. Не факт, что они решатся, если восстание не состоится.

Ну а вдруг?

— Так зачем мне тогда ехать в Петербург? Я бы параллельно занялся переброской войск, — удивился Иван Иванович. — Может, просто оповестить Милорадовича? Он военный губернатор, в войсках его обожают…

— Милорадович окружен людьми, участвующими в заговоре или приверженными ему. Сам он не справится. Будешь действовать совместно с моим братом Николаем.

— У его высочества Николая Павловича домашняя прислуга равняется, марширует и блюда к столу подает учебным шагом, — усмехнулся Дибич, намекнув, что особого толку от брата ждать не придется.

— Известишь его, что в планах заговорщиков уничтожение всей нашей семьи, включая детей, — генералы вытаращились на меня, не веря своим ушам. — Да, то, что слышали. Мерзавцы готовы на все!

— Безумие! — вырвалось у Дибича.

— Невозможно! — скорчил страшную рожу Александр Чернышев.

— Еще как возможно. Следствие потом все докажет. Вот тебе список имен.

Я отдал Дибичу старую записку Грибовского, библиотекаря Гвардейского генерального штаба, и свежие дополнения к ней.

— Особое внимание Московскому и Гренадерскому лейб-гвардии полкам, а также Гвардейскому морскому экипажу. Хоть карантин в них объяви на время арестов. На списке Грибовского дело не закончится, всплывут новые имена. И имей в виду — у заговорщиков везде глаза и уши. И в деньгах нет нужды.

— Да что же они хотят⁈ — не выдержал Чернышев.

— Республики, гражданских свобод, отмены крепостного права, — спокойно пояснил я. — Одного не понимают. Если у них выйдет захватить власть в Петербурге, Россия утонет в крови, в гражданской войне. Никто им без сопротивления не отдаст своих имений, своих крестьян. Я в самом начале царствования издал указ о вольных хлебопашцах, предложив помещикам самим освобождать крепостных. На любых условиях. За выкуп, с землей, без нее. Итог? За четверть века меньше полпроцента. Капля в море.

Дибич осторожно фыркнул. Выходец из небогатого прусского рода, он неплохо обогатился на русской службе и деревеньки имел, и мужиков.

Все они, даже декабристы, даже те, кто считал себя просвещенными, почему-то крестьян освобождать не спешили. Эта глубококорыстная составляющая русской истории — и ее трагедия, и грязное пятно на «людях чести», как они себя называли.

— Начитались умных книжек, посмотрели, как Европа живет, вот и заболели французской революцией, — сердито заметил Дибич. — Помню, Денис Давыдов в разговоре со мной сравнивал Тильзит с земным раем. Нешто возмечтали о нем на матушке-Руси?

— Тильзит ты удачно вспомнил. Я тебе, Иван Иванович, так скажу: будь готов к последующим рассказам, что заговорщики руководствовались благими побуждениями, благом Отечества. А на самом деле не могут забыть Наполеона. Как он, маленький человек в треуголке и сером сюртуке, бывший простой лейтенант, а теперь делатель и разделыватель королей, обнимался со мной в Тильзите. Наши офицеры, переодевшись в партикулярное платье, бежали на него смотреть. Глазенками жадными пожирали его и думали: «а мы чем хуже? у нас тоже может получиться — пробиться в Олимпийцы».

Чернышев пренебрежительно засмеялся. Уж он-то на Наполеона налюбовался в Париже, пока служил там русским военным агентом и выпытывал тайны. Да так успешно, что французский император не поверил, когда его разведка предоставила неопровержимые доказательства Сашиного шпионства.

Лихой был, отчаянный. Почему же при Николае так скурвился?

— Аракчееву написать в Грузино, чтобы срочно возвращался в Петербург? — Дибич, как истинный начальник штаба, уже набрасывал в уме диспозицию, расставляя людей по нужным местам.

Он знал, что у моего фаворита случилась какая-то беда, и он срочно отбыл из столицы в Новгородскую губернию. И не ведал, что Александр поручил ему следить за заговором, а он своими личными делами начал заниматься

— Поступай, как считаешь нужным, — не стал с ним спорить, хотя сталкиваться с Аракчеевым не имел никакого желания. — Ступайте, господа, готовьтесь, — напутствовал генералов, чувствуя, как валит с ног усталость. День выдался слишком насыщенным.

Погруженный в раздумья Иван Иванович вышел, а Чернышев задержался.

Нас связывали намного более тесные личные отношениях, чем с Дибичем, генерал всегда был рядом со времен Венского конгресса. И поэтому я не удивился, когда услышал его вопрос:

— Государь, смею ли я надеяться, что вы избавились от хандры, и мы снова в седле?

— Откуда ты взял хандру?

Генерал взвился, сверкнул глазами.

— Я же не слепой. Будто не видел, что вы с императрицей жили в Таганроге, как простые помещики, забыв о светском этикете. А кто постоянно мне говорил: «я, как рекрут, свой 25-летний срок отслужил»?

— И ты решил, что я собрался на покой?

— Ходили такие разговоры, — уклончиво ответил Чернышев.

Тут он прав. Были не только разговоры, но и прямые намеки, исходящие от самого царя. В частности, он сказал красавице Александре Федоровне, жене брата, что видел сон, как стоит в толпе и приветствует императора Николая.

Было и другое.

Конечно, не придуманные ему мысли об отшельничестве. «Я скоро переселюсь в Крым», — часто повторял он последние годы своим соратникам.

Интересно, как он себе это представлял?

Ответа в его «файлах» я не нашел — только планы строительства роскошного дома в самом красивом месте ЮБК и покупки участка в Ореанде у графа Кушелева-Безбородко. Его он планировал еще раз посмотреть во время этой поездки.

Она, кстати, не должна была исчерпываться путешествием в Крым. В планах съездить в Грузию, Астрахань, в Сибирь, даже до Иркутска.

Получается, император решил надолго исчезнуть из Петербурга в надежде загнать заговорщиков в тупик? Мятеж в отсутствии царя выглядит как абсурд, обреченным на поражение. Да и не рискнуть офицеры ввязываться в безнадежное дело, когда верховная власть по-прежнему в руках царя.

Хитро (если оставить за скобками вопрос, как страна должна жить, если самодержец подался в бега). Александр, хороший актер, многим мозги запрудил. Нет, от власти отказываться он не собирался. Решил выждать.

Ну а я предпочитаю бить!

— Нет, Саша, отрекаться я не буду, не мечтайте — покой нам только снится.

Чернышев нахально хмыкнул и пожелал мне хорошего отдыха.

— Пообещай мне, что никогда не займешь пост военного министра.

Генерал-адъютант состроил обиженно-удивленное лицо, но спорить не посмел. Пообещал.

— Тарасова позови, — попросил на прощание.

Вместе с хирургом в комнату зашли камердинер Анисимов, а также слуги Завитаев и Архиереев — приготовить постель и справиться насчет завтрашней поездки.

— Я настоятельно рекомендую походную коляску, — заявил лейб-медик Тарасов, меняя повязку на моей ноге. — Все выглядит прилично, однако ж напрягать бедро нежелательно.

— Пусть будет коляска, — покорился я.

Анисимов тут же предложил выбрать назавтра лейб-гусарский сюртук и гусарские сапоги от миланца Ронкетти.

Согласился и с этим.

А вот от предложенного на ночь чернослива без кожицы отказался.

— Тарасов пусть ест, — решил пошутить.

— Благодарю, государь, — склонился в поклоне лейб-медик. — Приятного сна!

— Я предупрежу Байкова насчет коляски, — ласково сказал Завитаев, укрывая меня верблюжьим одеялом.

Илья Байков — бывший крепостной, бессменный лейб-кучер Александра и самый известный и уважаемый слуга в Российской империи. Его знал в лицо весь Петербург. Через него даже генералы подавали прошения.

Как-то раз вице-президент Академии Художеств в ответ на предложение сделать министра Кочубея академиком пошутил: «А давайте и Байкова, он не только ближе всех, но ещё и впереди государя сидит».

У него всегда был полный порядок — и с экипажами, и с лошадьми, и со сбруей. А хозяйство-то царских конюшен было немалым. «Личный гараж» одной только вдовствующей императрицы Марии Федоровны насчитывал 19 экипажей — кареты, ландо, фаэтоны, дрожки, линейки, садовая колясочка, сани. Следить нужно было за состоянием не только «ходовой» части, но и за богатой декоративной отделкой — позолотой, бархатными и суконными «обоями».

Много путешествуя по стране, император предпочитал экипажи попроще и понадежнее. Непременно открытые (так повелось с Павла I, запретившего офицерам ездить в каретах), на крепких рессорах, с высоко посаженным кузовом. И обязательно слуга на запятках.

Ездили быстро, на тройках, четверках. Лошадей на почтовых перегонах обязывали готовить заранее, да выбирать самых лучших. Из Царского Села до Азовского моря домчались за 13 дней, избегая военных смотров, парадов и обязательных представлений в больших городах.

«Всю жизнь свою провел в дороге, простыл и умер в Таганроге», — Пушкин неслучайно написал эти простые слова. Александр I исколесил и Россию, и Европу. Нон-стопом — риск опрокинуться в коляске, тряска, пыль, дождь, чужие дома и постели, мимолетные романы. Незавидная царская судьба, врагу такой не пожелаешь.

Доставалось и спутникам. Несчастные происшествия в таких поездках были не редкостью. Чернышев сломал ключицу в Германии. Баронет Виллие — левую ногу под Новомиргородом.

Вспомнил Александра Сергеевича, и мысли перескочили на его судьбу.

Как помочь? И можно ли человека спасти от самого себя? Он же все время нарывался.

Запретить ему драться на дуэли? Очень он меня послушает.

Издать указ, объявляющий государственным преступником любого, кто решиться выйти против него к барьеру?

Взбесится, как пить дать полезет на рожон с его-то темпераментом.

Да и снова не сработает. Будет драться тайно. Как случилось дважды с Лермонтовым.

Да и как обуздать дворянскую вольницу, особенно после того, как врежу по тайным обществам? Вся бешеная энергия молодежи тут же найдет выход в дурацких выяснениях отношений. А где еще, если нет возможности проявить себя на политическом поприще? Делом заняться, белые ручки испачкать? Нет, это моветон!..

Я не заметил, как заснул.

Разбудил меня шум в комнате. В ней копошились слуги.

Сквозь ставни пробивалось рассветное солнце.

— Завитаев! — сердито буркнул, протирая глаза. — Вы что тут устроили?

— Господи! Вас же обычно из пушки не разбудишь, — нисколько не испугавшись, оправдался слуга. — Вот, сапоги вам принес.

Он потряс сверкающими сапогами с фигурными вырезами вверху голенища.

А Анисимов — темно-зеленым двубортным сюртуком. Не красным. Красной была только выпушка на воротнике-стойке и рукавах.

Почему тогда гусарский? Где доломан, ментик, золотые шнуры — вся эта красота, на которую только глянешь, и сразу представляешь себе или Давыдова, или Лермонтова?

Память Александра мне в помощь — передо мной походный сюртук для повседневной носки, чтобы поберечь дорогущую парадную одежду.

К слову сказать, я всегда находил военную форму времен Александра одной из самых великолепных. Фрачный силуэт приталенного короткого мундира отлично смотрелся на людях стройных и с хорошей фигурой. Он, вероятно, побуждал многих избегать греха чревоугодия и следить за размером брюшка.

Слуги разложили одежду и засуетились, готовя царское умывание.

— Лед тает, — немного сердито подсказал Завитаев, занося в комнату таз на вытянутых руках.

Вот же напасть!

Новое испытание! Александр по утрам обтирался льдом.

Пришлось пройти эту пытку, но закаленное тело не подвело. Мне даже понравилось. Бодрило!

Потом самостоятельно побрился, а заодно изучил доставшееся мне круглое, как у кота, лицо.

Александра считали очень красивым мужчиной. Женщины его боготворили. Николай I называл его Ангелом.

Конечно, возраст брал свое. В белокурых волосах появилась проседь, залысины выросли, кожа не идеально гладкая, мелкие вертикальные морщины поселились у губ и в уголках глаз. Но небесно-голубые зрачки никуда не делись, а мягкий овал лица не обрюзг. Знаменитый круглый подбородок сохранил четкие контуры.

Было что-то фатовское, манерное в его чертах. И одновременно грустное, как осенний лист. Красота увядала, несмотря на все ухищрения.

Я облачился в одну сорочку. Время завтракать.

Мне подали зеленый чай, поджаренные гренки и густые сливки. Я бы и от черной икры не отказался, но чего нет, того нет. А жаль.

Память Александра подарила недавнее яркое воспоминание. Как он, отъехав от Таганрога в земли войска донского, под Ростовом, побывал на хуторе у одного рыбопромышленника.

Тот захотел угостить царя свежей икрой. Приказал работникам тут же завести невод. Когда его притянули к берегу, в сетях бились до 150 осетров и севрюг. И это за один заброс!

Рыбаки зацепили багром и вытащили на берег матерого икряного красавца. Тут же выпотрошили. За десять минут особой машиной очистили икру, посолили и подали к столу. Александр нашел ее отменного качества.

Он вообще черную икру уважал. Ему ее фельдъегерями доставляли даже в Вену и позже, на конгрессы Священного союза.

Решено! Вернусь в Таганрог и попрошу, чтобы икру регулярно подавали к столу.

Ждать недолго. В мои планы не входило надолго задерживаться в Крыму. Встречусь с Грейгом и, если сложится, с Шайтаном. И поскорее отсюда, чтобы не подхватить лихорадку, о которой говорил Каррель.

Я бы и с Дибичем и Чернышевым сегодня не поехал. Но вся штука в том, что упомянутый Айбике Гезлев — это и есть Евпатория или Козлов, как его переиначили на русский лад наши солдаты, когда захватили. Луноликая меня уверила, что Шайтана там не найти, если он того не захочет. Что ж, посмотрим. Караимов там много, вполне может так получится, что кто-нибудь сдаст мне Исаака. Или он сам придет, поняв, что скрываться нет смысла.

— Что слышно о сезонной крымской лихорадке, Дмитрий Климентьевич? — спросил Тарасова, когда он пришел менять повязку.

— Свирепствует, — признался доктор. — В имении княжны Голицыной объявлен карантин.

— А в Евпатории? В Севастополе? Нет ли там вспышки какой-нибудь страшной болезни? — спросил я, опасаясь услышать положительный ответ.

Я скосил глаза в темный угол, где густилась чернота и откуда раздался голос. Там стояла местная разновидность дивана — низкая скамья-татами с пристенными подушками и матрасом, еле различимая в свете от единственной горевшей в комнате свечи.

— Шайтан, это ты?

Моя фраза, адресованная человеку, свободно говорящему на прекрасном языке Вольтера, прозвучала как дурацкая шутка.

Ответом стал довольный смешок. Ночной визитер своего добился — разговор, едва начавшись, пошел по его правилам.

А как насчет такого?

Шинель упала на пол. Скрипнула раскладная постель. Сверкнуло лезвие шпаги.

Я положил ее рядом, когда укладывался спать — без ножен, рискуя случайно пораниться. И вот сейчас она пригодилась.

Одним слитным движением, будто всю жизнь тренировался, вылетел из койки с клинком в руке. Сделал подшаг — и острый наконечник замер, направленный в сторону мужчины, сидевшего на диване. Контуры его головы очертились четче при сближении. Достаточно сделать глубокий выпад — и шпага пронзит либо шею, либо лицо.

Александра сложно назвать дуэлянтом, но уроки фехтования входили в программу его обучения, мышечная память не подвела. Угроза была продемонстрирована более чем откровенно.

Исаак это понял. Он не вскрикнул, не шевельнулся.

— Спокойно, пришелец! Я не напрашивался в гости, ты сам меня позвал.

А голос-то дрогнул.

В комнате пахло медом и розой — от восковой свечи турецкой работы. Сквозь этот цветочный аромат явственно пробился резкий запах человеческого пота.

Визитер боялся!

Счет сравнялся.

— Ты не караим, но ты человек, — уверенно произнес я, опуская шпагу. — Кто ты?

Шайтан оценил жест миролюбия.

— Было бы лучше вообще убрать оружие, — попросил он.

— Как скажешь. Но при условии, что ты выберешься из тени.

— Можешь переставить свечу. Когда еще доведется, чтобы мне прислуживал сам царь? — с насмешкой уточнил он, доказав, что юмор ему не чужд.

Махать клинком больше не имело смысла.

Я отошел к кровати, убрал шпагу в ножны и, бросив ее на простынь, подхватил подсвечник. Поднял его повыше и приблизился к дивану.

Всмотрелся в Исаака.

Чалма, темный халат.

Прямой нос. Черные, похожие на пуговицы глаза. Мефистофельская бородка.

Я искал сходства с Айбике.

Но вот, что странно. Мой взгляд словно скатывался с его лица, не выхватывая ни отдельных черт, ни их совокупности. То ли игра теней, то ли магия. Спроси меня через минуту, как он выглядит, и ответить не смогу.

Загадочный тип.

Впрочем, другого я и не ждал.

С тихим стуком подсвечник опустился на пол, а я — на диван, рядом с Исааком. Места хватило.

Он не возразил против моего соседства.

— Можешь не приставать с вопросам обо мне, ответа не услышишь. Как и спрашивать, о чем я договорился с Александром. Это останется между им и мной. Не трать даром время, его у нас с тобой не так уж и много, — по-деловому сообщил Шайтан.

— Александр мертв, — хмуро возразил я.

— Ты так думаешь? То есть ты считаешь, что раз ты в его теле, то исчез тот Благословенный, который по неосторожности скоро отправится в Георгиевский монастырь без шинели, продрогнет, подхватит пневмонию и скончается в Таганроге на руках безутешной супруги?

— А разве это не так? Я помирать не собираюсь. Бомба не оторвала ноги Александру II. Николай I умер не в Петербурге, а в Одессе. И так далее.

Исаак рассмеялся — негромко, жутковато и отчасти язвительно:

— Ты же человек не XIX века и мог слышать о пространственно-временном континууме, теории относительности и множественности миров. Так почему же решил, что переписал учебники?

Вот шайтан, этот Шайтан! Ничего себе терминология! Дядька в чалме и халате рассуждает о высоких материях, опираясь на Эйнштейна и прочих! Что еще от него ждать?

— Хочешь сказать, что, появляясь в телах разных императоров, я каждый раз создавал новый, параллельный реальному вектор истории? — спросил я.

Очередной смешок в ответ.

— Кто может объяснить, что такое реальность? Разве сейчас мы не в ней? Ущипни себя за ногу, чтобы убедиться.

— Воздержусь, — поморщился я, не переставая удивляться повороту нашего диалога, который, не успев начаться, пошел так, будто мы были сто лет знакомы. — Столько раз уже умирал, испытывая жуткую боль, что в этом нет нужды.

Шайтан перестал хихикать.

— Страх смерти оказался мощным стимулом для тебя, да? Именно поэтому ты так упорно ей каждый раз сопротивлялся?

— Вообще об этом не думал, — запротестовал я. — Мне хотелось изменить будущее.

— Да кто тебя просил? — неожиданно взвился Шайтан. — Тоже мне — стратег! Разве так трудно было покориться неизбежному? Ты вообще понимал последствия? Ты поступал крайне необдуманно, безответственно. Даже не задавшись вопросом, чем это грозит человечеству. Вот уж правда, этот авантюризм чистой воды оказался для меня полной неожиданностью.

Последствия! О, это меня интересовало больше всего на свете. Если в теле Николая II мне не удалось сделать ровным счетом ничего, то дальше все было иначе. Но во что все вылилось?

— Исаак! Ты противоречишь сам себе, — с подковыркой сказал я. — Насколько понял Айбике, череда моих переселений имела конкретную цель. Избавить Александра от мук совести. Иными словами не допустить смерти его отца в результате заговора. И как вы оба себе это представляли? Что я в теле Павла утоплюсь в мартовском пруду? Куда логичнее, представить, что буду бороться.

— Утопиться — неплохая идея, — хмыкнул Шайтан. — Многое бы упростила. Но нет, я, безусловно, понимал, что все выльется в кровавую драму. Но не впутывай в нее сына. В конце концов, он не столь уж виновен, как себе нафантазировал. Матушка помогла. Ежедневно навещая её, он видел окровавленные сорочку и походную кровать своего отца, которыми вдовствующая императрица «украсила» свои покои. Такие экспонаты кого хочешь доведут до ручки.

Вот тут я его поймал:

— Ну и где тут логика? Если изначально было задумано изменить историю при Павле, то какая разница — менялась она или нет при следующих императорах?

— Вопрос в масштабах изменений, — вздохнул Шайтан. — Мир духов трещит и шатается. Слишком много всего ты наворотил. Куда было бы проще, если бы принял неизбежное. Но нет, тебе захотелось переписать историю. Трижды!

— Четырежды! — рассмеялся я.

— Что⁈ — Исаак схватился за чалму. — Ты и здесь успел отличиться? Всего за день???

— Откуда же я могу знать? Ты мне скажи.

— Будущее этого мира еще не написано, — прохрипел Шайтан, опуская руки.

— Тогда расскажи мне о том, которое написано.

— Месяца не хватит все рассказать, — возразил он.

Я обрадовался не на шутку. Знания! Он может со мной поделиться знанием будущего тех векторов истории, которые появились благодаря мне.

— Скажи главное. После моего пребывания в теле Александра III революция в России произошла?

Исаак скептически хмыкнул:

— Многие твои советы были вскоре забыты. К мнению смертельно больного далеко не все захотели прислушиваться…

— Не может быть! — я всмотрелся в его глаза, пытаясь понять, насмехался ли он или говорил правду. — Мне сказали, что кресты на церквях не упали.

— Кресты не упали, — неохотно признал Шайтан. — Но революция все равно случилась, только на семь лет позже, не в 17-м, а в 25-м. И без большевиков.

— Почему? Из-за войны с Германией?

— Войны не было, Вильгельм испугался твоего предсказания. Хватило внутренних конфликтов. Такой конец был неизбежен — Россия опоздала с индустриализацией. Да и царь Николай слишком сильно тянул одеяло на себя.

Сердце ухнуло вниз.

— Не может быть! — повторил я. — А после Александра Освободителя?

— Конституционная Российская империя стала частью Соединенных штатов Европы. Лидером этого союза. После того как разгромила австро-германский блок. Ее ВВП сравнялся с американским и превышал общеевропейский. Дальше не знаю, так все сложно пошло с Китаем.

Я приободрился. Выходит, вовремя заданный мною импульс не прошел бесследно.

— А после победы в Крымской войне? Россия воссияла? Сын меня не подвел?

Шайтан замер, не спеша отвечать.

Пауза затягивалась.

Заметив мое растущее нетерпение, Исаак шевельнулся. Распахнул халат.

Под ним скрывалось нечто вроде боевого пояса с несколькими пистолетами, кинжалом и ножами.

— Не хватайся за свою шпагу. Я вооружен, — резче, чем до этого, выдал он, и в его словах обозначилась явная угроза, вызвав во мне остолбенение.

Так хорошо говорили — и вот на тебе, как все повернулось!

— Зачем мне прерывать столь интересный разговор? Что такого страшного ты намерен мне сообщить, что начал угрожать?

Мой визави демонстративно положил руку на украшенную вязью рукоять пистолета с шарообразным тыльником.

— Ты столько всего натворил в Крыму, что мне пришлось вмешаться. Иначе всемирная история изменилась бы так, что все процессы уже навсегда вышли бы из-под контроля. Тебя нужно было остановить.

Я моргнул. В голове мелькнула догадка.

— Уж не хочешь ли ты сказать, что это был ты тем стрелком у Потемкинской лестницы?

Шайтан несколько раз кивнул, не спуская с меня глаз. Напрягся.

И уж точно он не ожидал моего негромкого смеха.

— Надо же! — веселился я. — Чего только не придумал! Больше всего склонялся к обвинению англичан, а все оказалось куда проще. «Я тебя породил, я тебя и убью». Тебе, Исаак, нужно отрастить оселедец и завести себе трубку-люльку.

Мы обменялись долгими взглядами — моим насмешливым и загадочным у Исаака.

Он убрал руку от пистолета и аккуратно поправил халат.

Можно ли ему верить? Все эти россказни о последствиях… Отсутствие доказательств… Признание в убийстве… Меньше всего доверия у меня вызвали слова о причинах смерти Александра I.

А вот про убийство, похоже, не соврал. Но все остальное — тут бабушка надвое сказала.

— Что ты от меня хочешь, Исаак? Не думаю, что ты заявился сюда, как тать в ночи, только потому, что я начал тебя разыскивать и наехал на Бобовича.

Шайтан тихонько кхекнул, как заядлый курильщик. Сглотнул набежавшую слюну и зловещим шепотом произнес:

— Не тяни время. Уходи. Уходи быстрее, чем отмерено. И не лезь с советами к своим людям. Довольно плодить сложные вектора реальности и хвататься за упущенные возможности, пользуясь послезнанием. Энергии всего мира не хватит, чтобы расхлебать одного пришельца.

Свеча моргнула.

Тени запрыгали по комнате, причудливо меняя очертания предметов.

Я повернул голову и увидел, что фитилек вот-вот погаснет из-за наплывов воска. В желто-оранжевом неровном пламени появился черный дым.

Наклонился снять нагар, зацепившись взглядом за кривые, торчащие вверх носки черных туфель Шайтана, и…

Вместо свечи комнату озаряли красные, желтые, синие «зайчики» — детишки небольших фигурных окошек из цветного стекла в узорных гипсовых рамах. Исполненные в форме стилизованных розеток под самым потолком, они венчали закрытые ставнями окна. На смену магии ночи пришло рукотворное восточное мастерство.

Я полулежал на диване, привалившись к пристенной подушке. Набитая шерстью и украшенная богатым восточным узором, она гармонировала с ковром на полу.

Стоявший на нем подсвечник со сгоревшей свечей подсказал, что все случившееся ночью мне не приснилось

Шайтана не было.

«Он ушел, не обещав вернуться, — хохотнул я и добавил: — Хрен ты угадал, колдунишка. Мы наш, мы новый мир построим!»

Я вскочил и от души потянулся, хрустнув лопатками.

Где там Завитаев?

Пора приниматься за утренние процедуры, завтракать и отчаливать. Моя миссия в Евпатории закончилась.

Прощание с Бобовичем вышло смазанным. С одной стороны, я фальшиво поблагодарил его за гостеприимство. С другой — избегая обсуждать ночное происшествие, мы расстались в атмосфере недосказанности. Скоропалительность моего отъезда ее особенно подчеркнула.

Осадок недосказанности оставило и мое свидание с Шайтаном. Всю обратную дорогу до Бахчисарая я обдумывал не то, что было сказано, а то, что осталось за кадром, то, что не успел спросить.

Искусственно прервав нашей свидание, Исаак лишил меня возможности узнать самое для меня главное. Когда закончится «обратный отсчет»? Точно на Павле? Или на несчастном рогоносце Петре III?

Подсказку в записке Айбике можно трактовать двояко, как и упорно циркулировавшие слухи насчет Салтыкова и его роли в постеле цесаревны Екатерины. Людская молва и так, и этак обсасывала курносый нос Павла.

И что? Про Николая I тоже гадости болтали. Но где доказательства? Тест ДНК на отцовство изобретут еще очень нескоро. По крайней мере, совершенно очевидно, что Николай и Александр — единокровные братья. Были бы они лишь единоутробными, я бы не оказался в теле последнего.

Не меньше меня занимало требование Шайтана поскорее завершить пребывание в теле Александра I.

Что, собственно, мешало ему перерезать мое горло, когда он каким-то хитрым образом меня отключил?

Испугался за судьбу семейства Бобовичей? Или не имеет по каким-то причинам права проливать царскую кровь? Или он уверен, что Крым так или иначе расправится со мной?

На самом въезде в Бахчисарай нас встретила, вопреки ожиданию, не конная толпа татарских мурз, а бравая команда пехотинцев в необычных мундирах. Точнее татары были, но они не решались приблизиться к смуглым усачам в красно-зеленых курточках и жилетах, свободных шароварах и сапогах гусарского образца.

Их головы защищали круглые каски с козырьком и чем-то вроде петушиного гребня. В руках они держали длинные, непохожие на солдатские ружья с прикладом «рыбий хвост», а на боках висели кривые сабли и пистолеты.

Подобное вооружение я видел под Севастополем у греческих легионеров, прибывших из Одессы. Только волонтеры героического 1855-го были куда более экзотично одеты — в национальные костюмы и шапки с крестами. Но ружья были точь-в-точь. Прадедовские.

Так это тоже греки, подсказала память Александра. Балаклавских пехотный батальон. В 1818-м император с ними встречался и щедро наградил землей и деньгами за верную службу.

Балаклавцы несли кордонную и пограничную стражу на обширном пространстве ЮБК. И служили пугалом для местных татар. Они их несколько раз жестко гоняли во время мятежей. Именно по этой причине мурзы держались скованно и в сторонке.

— Ваше Величество! Мы, солдаты греческого батальона, верноподданически припадаем к вашим ногам и молим посетить наше благополучное местечко, дабы дать нам возможность выразить свою признательность за те милости, что пролила на нас ваша монаршая воля, — витиевато выразился полковник Феодосий Ревелиоти.

Он встретил меня у входа в ханский дворец, командуя отрядом почетного караула. Греки прибыли еще вчера, чтобы сменить полуроту севастопольского гарнизона.

Приглашение застало меня врасплох. В мои планы не входило посещение людных мест, когда на побережье отмечены случаи лихорадки. Но балаклавцы…

В ночь с 25 на 26 сентября 1854 года армия союзников, завершая обход Севастополя после альминского сражения, подошла к Балаклаве. И наткнулась на ожесточенное сопротивление. Горстка солдат греческого батальона несколько часов вела жестокий бой с авангардом англичан и их кораблями. Сотня с хвостиком храбрецов против трех тысяч. Четыре мортиры против совокупной огневой мощи эскадры Ройал Неви.

Этот подвиг так восхитил Николая, что он приказал обменять команду английского «Тигра» на попавших в плен греков. Я не мог не поприветствовать их отцов и их будущего командира, полковника Манто. Они это заслужили.

Да и Ревелиоти — фигура, весьма значимая для Романовых. Именно у него будет куплен участок на ЮБК, на котором появится ливадийский дворец.

— Откуда взялось название «Ливадия»? — не мог не спросить я у Феодосия, приглашенного мной на обед.

— Так назывался родной город нашего командира адмирала Ламброса Кацониса, который вывел морийских греков в Крым после войн с турками при матушке Екатерине, — охотно раскрыл мне секрет Ревелиоти.

Я слышал про эту фигуру эпического масштаба. Кацонис — полковник русской службы, пират и несостоявшийся царь Спарты. Какая жалость, что он уже умер и мне не доведется увидеть человека, бывшего сподвижником графа Орлова и князя Потемкина.

— Смотрю, ваши отцы прибыли сюда не с пустыми руками, — улыбнулся я Ревелиоти, намекая на необычное оружие балаклавцев. — А ваша форма? Откуда она появилась? Довольны ли ее твои солдаты?

Взгляд полковника заметался.

Наверное, он решил, что я собрался облачить его бойцов в нелепые ведерки-кивера, столь распространенные в русской армии в александровское время. Или в узкие панталоны. Или в тесные мундиры. Во все то, что выглядело так красиво, но так ограничивало свободу движений и комфорт солдата в реальных боевых условиях

Но нет, спрашивал я по иной причине.

Любимая развлекуха русских императоров — изобретение новых деталей, а то и полная замена армейской формы. Будто в солдатики в детстве не наигрались.

А что в итоге? Что-то реально практичное смогли предложить, кроме солдатского ранца весом в килограммов сорок при полной укладке? Это же истинное наказание для воина!

Взять те же кивера.

Единственной причиной, оправдывающей их введение, помимо сомнительных эстетических экспериментов, являлось удобство для старших офицеров — проще разглядеть на поле боя высокие головные уборы. По этой же причине к киверам приделывали гигантские, полуметровые султаны.

По-моему, чушь собачья. Появилась фуражка — между прочем, тоже весьма неудобная — и что, управляемость в бою резко упала?

Мог хоть кто-то мне внятно объяснить, на кой-ляд сдалась эта нелепая армейская мода на кивера? Зачем на нее ежегодно тратились огромные деньги?

Наверное, услышу в ответ традиционный перечень аргументов. Яркая форма — как система кодов «свой-чужой», а кожаный кивер — хоть какая защита от всадника с саблей.

А вы не слышали про маскировку? Нет?

А про то, что кивера постоянно сваливаются с головы солдат?

Защита головы от сабельного удара? Снова мимо. Проще стальную каску надеть.

— Еще ваш батюшка, государь, император Павел повелели, — Ревелиоти процитировал по памяти: — «Мундиры всем чинам иметь собственные, цвета зеленые с красным, по апробированному образцу, вооружение же и амуницию такие, какие по их обычаю употребляются также, собственные».

— Ну и как? Довольны?

— Очень довольны! Посудите сами. Когда кордон сидит в засаде на контрабандистов, наша форма — милое дело. Козырек от солнца прикроет, торчащий над камнем султан не выдаст, а в широких шароварах весьма удобно по скалам прыгать.

Я признал, что звучит весьма разумно. И наметил себе заняться, не откладывая в долгий ящик, вопросом упрощения форма. И обязательно указать младшим братьям и внукам, чтобы поуменьшили экспериментаторский пыл. А если будет совсем невмоготу, то чтобы думали в первую голову о практичности, а не о красивостях.

— Что слышно про лихорадку на побережье? — задал я следующий, очень интересовавший меня вопрос.

— Если вы, государь, интересуетесь имением «Новый свет», то не извольте беспокоиться. У Султанши Анны Сергеевны все в порядке, никто не умер.

— У Султанши? — удивился я.

— Да, так мы прозвали княгиню Голицыну. А она себя титулует старухой со скалы. Шикарная, скажу вам женщина, несмотря на свои годы. Раньше бывало, носилась на лошади, как угорелая, по нашим скалам в брюках и солдатской шинели. И лично все устроила в своем хозяйстве — виноградники, виноделие, дом, собственную церковь. Желаете ее навестить?

— Нет, полковник. Завтра приеду к вам, потом в Севастополь, и прочь из Крыма. Дела неотложные зовут.

— Будем ждать с нетерпением, — обрадовался Ревелиоти. — И непременно угостим вас нашей кухней. Долмадес, кефте, егурти…

— Договорились, — кивнул я.

В прекрасном настроении и в предвкушении визита в мирную, а не разбитую ядрами Балаклаву отправился отдыхать.

Тарасов, как обычно, пришел позаботиться о моей ноге.

Я развязал тесемки, заменявшие привычные мне пуговицы или молнию на ширинке. Потянул вниз генеральские панталоны.

Под руку в паху попался крохотный чужеродный предмет наподобие выпуклой родинки. Что-то твердое и явно лишнее.

Скосил вниз глаза и… обмер.

В мое тело глубоко впился клещ.

Это наверняка мне подгадил Шайтан, его проделки. И теперь оставалось только молиться, чтоб кровосос не оказался носителем смертоносного вируса.

Клещ разбух, напитавшись моей кровью. От одного его вида мне стало дурно.

Не только из-за опасности заполучить боррелиоз или энцефалит. Существует еще и геморрагическая лихорадка Крым-Конго. Этот вирус тоже передается через укус клещей. При существующем в настоящем времени уровне медицины — смертельный исход гарантирован.

— Ваше величество, — окликнул меня Дмитрий Климентьевич Тарасов. — Что там у вас? Клещ? Неприятно, но нет повода для паники. Осень, укусы этих тварей опасности уже не несут.

Если бы. Ты, эскулап, просто не знаешь, с чем столкнулся. Возбудителя конго-крымской лихорадки найдут лишь через сто двадцать лет. И нет никакого смысла тебе что-то объяснять. Противовирусных лекарств не изобрели, а я не химик и не могу ничем себе помочь.

Конечно, последствия могут оказаться не смертельными. И даже может статься, что я зря возвел напраслину на Шайтана, и он тут не при делах. Но почему-то в голове прочно поселилась уверенность, что все пойдет по худшему сценарию и винить в этом нужно именно Исаака.

Прерванный полет.

Колдун оборвал меня, когда я только разогнался с переделкой мира после ничьей в «нулевой» мировой войне, и не дал совершиться очень многому. В планах-то чего только не было. России не было нужды «сосредотачиваться». И нашим заклятым врагам я запланировал целый букет «радостей» и «подарков». Мое отречение не означало, что выпал из игры. Напротив, видел себя в роли «серого» кардинала.

И вот снова здорово. Когда даже не успел набрать разгон. И нет доступа к ключевым политическим фигурам государства.

Что же остается?

Только завещание Николаю Павловичу. Предостеречь от важнейших ошибок.

От глупостей, вроде миллионных подарков своим фельдмаршалам. Такие деньжищи куда умнее потратить на выкуп частновладельческих крестьян, чтобы потом их освободить. От дурацкий кадровых назначений, от нездоровой тяги к «моим немцам». И от неверной трактовки тенденций мирового развития.

Особенно что касается Османской империи. Падающего подтолкни.

Про Австрию и говорить нечего. Доктор сказал — в морг, значит, в морг.

Франция. Тут все сложно. Бурбоны обречены, да и бог с ними. А вот реставрация культа Наполеона при Орлеанской династии — это очень опасно. Можно и нужно придавить в какой-нибудь лондонской подворотне будущего Наполеона III, а ныне жалкого эмигранта Луи-Бонапарта. Но еще важнее не дать французам возможности обкатать свою армию в Алжире. Все начнется через пять лет, и к этому моменту мы должны быть готовы. Можно поставить Карла X перед выбором: или забудь про Магриб, или мы идем к вам в гости в компании ста тысяч серых шинелей.

Англичане. С этими еще сложнее.

Пока Британия мирится с нашей гегемонией в Европе, оставаясь владычицей морей. На словах поддерживает Священный союз и нас называет своим союзниками. А сама тихой сапой взяла да и признала в этом году латиноамериканские государства, отколовшиеся от Испанской империи.

Какие еще нужны доказательства, чтобы понять: Лондон откровенно использует Священный союз, когда ему это нужно. А когда не нужно, плюет на краеугольный его камень — на принцип легитимизма, то есть на сохранение существующих монархий в неизменном виде.

Бульдоги чувствуют, что набирают силу, разгоняют промышленный переворот и вот-вот перестанут нуждаться в каких-либо дипломатических уловках. Еще несколько лет, и начнут показывать зубы. А после и вовсе будут делать все, что захотят, вплоть до убийства русских подданных на Кавказе руками своих агентов. Все что угодно для фритредерства!

О союзнических отношениях можно забыть. Так и предупредить Николая, чтобы не тешил себя иллюзиями. И готовился к серьезной схватке.

Первый звонок — война с персами, которых подталкивают англичане. Деньгами и строительством для них пороховых заводов.

Второй звонок — война с турками и угроза появления английского флота в Мраморном море.

Потом придет черед Кавказа. И первое открытое столкновение, спровоцированное Британией в 1836 году и связанное с черкесами, вплоть до угрозы войны.

Кавказ. С этим все еще запутаннее. Многое зависит от того, успею ли встретиться с Ермоловым. Нам совсем не нужны десятилетия кровавой бойни. Но и нужна «крепость Кавказ», это такая же стратегическая задача, как и оборона южных рубежей Новороссии.

Мои мысли снова свернули к англичанам. Вернее, к вине самого Александра в англо-русском охлаждении. К его последнему посещению Лондона вместе с любимой сестрой Екатериной Павловной в 1814 году. К визиту, после которого бритты посчитали себя оскорбленными проявленным царем пренебрежением к принцу-регенту Георгу IV.

Когда русский император прибыл, его боготворили. Когда уезжал — назвали подлым дураком. Роковая ошибка.

Или без разницы — англичане в любом бы случае с нами закусились? Скорее да, чем нет, но как часто многое в человеческой истории зависит от мелких деталей!

Да и какое теперь это имеет значение? Сделанного не воротишь. По сути, все, что сейчас продумывал и собирался перенести на бумагу, есть ничто иное, как признание ошибок Александра I, совершенных начиная с Венского конгресса.

Он хотел стабильности Европы, а к чему привел, руководствуясь абстрактными принципами? К тому, что его, то бишь Россию, начали использовать как «болвана» в преферансе, когда нет третьего игрока.

К черту стабильность! Да здравствует жесткий прагматизм!

Одна передача Далмации цесарцам, включая Котор и Кастельнуово, с их великолепной стоянкой для кораблей и благодарным России населением, — это же уму непостижимо!

Проавстрийский курс — забыть и похоронить. Вена — это такой друг, с которым и врагов не нужно. Никакой им помощи, когда придет время Венгерской революции.

Священный союз — забыть и похоронить. Вместо фактора стабильности европейской системы равновесия он сыграл роль кандалов для Петербурга.

В 1821 году в Греции началось восстание, и во имя надуманных принципов, предавая старых друзей и союзников, Россия должна была смотреть, как на Хиосе и в других местах турки резали греков. Уже четыре года! Только лишь потому, что Александр обещал на весь мир не поддерживать, а бороться с революциями.

Принцип неизменности границ — забыть и похоронить. Какой смысл его придерживаться, если за последние годы те же англичане полностью перекроили карту индийского субконтинента.

Зная, к чему приведет лежание на печке русского богатыря, я хотел, чтобы он, как Илья Муромец, встал и расправил плечи и за короткое время сумел выжать из ситуации максимум. Тем более, когда для этого есть столько возможностей.

Логика развития событий неизменно приводит к одному — к неизбежности войны с Османской империей, которая сама ее объявит. Предварительно выстрелив себе в ногу, уничтожив корпус янычаров. Как говорится, бей — не хочу!

Вот тогда придет наше время!

Не когда Европа сойдет с ума в череде революций, а Николай возьмет на себя роль ее жандарма. Нет! Гораздо раньше. Уже через четыре года. Сперва воспользоваться оплошностью англичан и вместе с ними прикончить англо-египетский флот в Средиземном море. А уже потом нанести удар в самое сердце Османской империи — по Константинополю.

Потом все доделают египтяне, и не нужно им мешать.

Об этом буду говорить завтра с Алексеем Самуиловичем Грейгом.

— Ну вот и все, Ваше Величество! — вырвал меня из раздумий голос Тарасова. — Клеща снял полностью, ранку обработал. Ложитесь спокойно спать.

Я скосил глаза на пах и увидел лишь крохотную красную точку от укуса. Больше никаких припухлостей и покраснений. Может, мнительность сыграла со мной злую шутку, и я напрасно боюсь?

— Дмитрий Климентьевич, ты знаешь, как начинается крымская лихорадка? — все же решил уточнить, не спрашивая про инкубационный период. Если возбудитель неизвестен, то и срок проявления симптомов нельзя вычислить

Врач пристально в меня всмотрелся, пытаясь понять причину моего вопроса. Ответил с заминкой и с беспокойством в голосе:

— Сперва появляется легкое желудочное расстройство. А дней через пять внезапно объявляется сильный лихорадочный пароксизм. Трудность ранней диагностики в том, что, как вы сами понимаете, государь, причиной поносов может выступать множество разных болезней.

Что ж, если я прав, значит, в моем распоряжении имеется минимум неделя.

— Скажи слугам, чтобы принесли письменный прибор. Мне нужно поработать.

— Крым на вас странно действует, — покачал головой доктор, но спорить не стал.

Я работал до рассвета, оформляя свои мысли в четкую внешнеполитическую программу.

Потом немного поспал.

— Зеленоватый у вас цвет лица, — «подбодрил» меня утром Тарасов.

— Не выспался, — буркнул я в ответ. и прислушался к своему состоянию.

Организм был вроде в норме.

По дороге в Балаклаву удалось немного подремать.

— Вы же никогда не спите в коляске! — разнервничался Бабкин.

Ему вторил князь Волконский, не понимавший творящейся вокруг суеты и вдобавок переживавший, что полетела под откос программа пребывания в Крыму.

Я отмахнулся, чтобы не мешали разглядывать милый сердцу, удивительно красивый пейзаж.

Балаклава!

Не тот опоганенный войной оккупированный город, а вполне себе большое греческое селение, состоящее из белых домиков под красными черепичными крышами, вытянувшихся в тонкую линию вдоль береговой линии.

День был теплым, безветренным и ясным. Нежные лучи осеннего солнца ласкали этот настоящий уголок Греции в русской Крыму.

Небольшой храм. Голубые ставни на окнах. Лавки-жилища. Скромные виноградники с не набравшей силы лозой. Сети, сохнущие на берегу. Женщины в национальных костюмах. Поп без креста, как принято в греческой церкви.

Я пересел на коня и подъехал к шеренгам балаклавского батальона — к сверкающим огненными глазами, воинственного вида усачам, потомкам пиратов Ламброса Кацониса, рожденным уже в Крыму, но сохранившим боевой дух морейцев.

— Здравствуйте, греки!

Поблагодарив их в ласковых выражениях за усердную и полезную службу по охране ЮБК, справился о майоре Манто. К сожалению, будущий герой Балаклавы отсутствовал — проверял кордоны в Ялте и Алупке.

Попросил показать, как живут солдаты в военном поселении. Меня отвели в очень чистый и аккуратный домик, в котором жили четыре ветерана. У каждого был свой вход. Крошечные комнатки с земляным полом содержались в образцовом порядке. Солдаты были очень довольны своей жизнью, имея возможность кормиться дарами моря и плодами своих крошечных огородиков.

Разглядывая счастливые лица балаклавцев, понял, что по-новому взглянул на идею военных поселений. Не везде, значит, она оказалась провальной. Домик у моря и гор, рыбалка, огородик, служба — полный комплект счастья для грека.

Почти полный. Виноградников не хватало и домашнего вина. Но они и с этим справятся.

И будут считать эту землю своей родиной, за которую не жалко и жизнь отдать.

В Крымскую отдадут, встретив одним полубатальоном всю союзную армию. И будут биться четыре часа, хорошо зная, что обречены.

Если не эти ребята со смешными петушиными гребнями на касках и лихими усами, то их дети. Те самые мальчишки, что сейчас облепили плетень веселого домика Феодосия Ревелиоти — настолько скромного, что оставалось лишь удивляться спартанским привычкам этого седого, импозантного и богатейшего лендлорда ЮБК, владельца Алупки, Ливадии и части Ореанды.

— Чем еще могу облагодетельствовать геройских греков? — спросил его после приятного обеда.

Жена Феодосия, молодая хлебосольная гречанка, не знала, чем мне угодить, и очень переживала, что мне не понравится долма или домашний йогурти, а ее муж — что останусь недовольным состоянием батальона. Он не решился просить о новых милостях, сказав лишь, что все балаклавцы не устают молить за меня Бога за разрешение устроить школу.

Пришлось изобретать на ходу, опираясь на память Александра.

— Давай так. Всему батальону жалование за год вперед. Отличившимся по службе пенсию. Офицерам прибавка к жалованию. Земельные наделы расширить, у кого нет — обеспечить. Погибшие есть?

Ревелиоти вздохнул:

— Как не быть. Всякое во время несения стражи случается. Бывает, гибнут люди во время столкновения с контрабандистами.

— О детях и вдовах следует озаботиться. Волконский, запиши, чтобы и для них учредили пенсию.

Далее наш путь лежал в Севастополь.

В отличие от Балаклавы, он вовсе не радовал глаз. Не было в нем той изюминки светлого южного города, которая появится как результат усилий адмирала Лазарева. Грейг предпочитал Николаев, а к Севастополю относился как бедному родственнику, и пустые проплешины незастроенных участков пятнали город здесь и там.

Ни следа внешних укреплений против атаки с суши, только береговые батареи. Берега Артиллерийской и Южной бухт утопали в мусоре и навозе. Центральный холм был усеян хаотично возведенным невзрачными лачужками, тесными и сырыми, с закопченными покосившимися стенами, и норами-землянками, пробитыми в мягком известняке.

Этот холм в шутку прозвали Хребтом беззакония. Здесь селилась севастопольская беднота — торговки, перевозчики, мастеровые с верфи, грузчики, инвалиды, отставные унтер-офицеры. Жуткая антисанитария, отсутствие воды, дров. Еще и голод постиг жителей в этом году в связи с неурожаем в Крыму.

Помимо шанхая на холме Севастополь-1825 — это несколько больших казенных каменных зданий, казармы, карантин, склады, мастерские, эллинги, Храм Всех Святых и… Екатерининский дворец.

Ну как дворец? Одноэтажное здание под четырехскатной черепичной крышей, с пристроенными сенями в виде закрытой квадратной террасы. Перед ним несуразная земляная площадь.

На ней выстроился почетный караул, который вместе с местным начальством ожидал моего прибытия, терпеливо глотая пыль. За ними стояли ластовые экипажи, команды артиллеристов, солдаты небольшого севастопольского гарнизона.

Уже вечерело, когда четверка лошадей, управляемая моим верным кучером, влетела на площадь.

Пыль поднялась еще выше, разносимая усилившимся к вечеру прохладным ветром.

Прогремели салютационные выстрелы на далеких батареях. Загремел литаврами, трубами и барабанами морской оркестр. С рейда тут же отозвались залпами линейные корабли, фрегаты и корабли поменьше. Войска оглушающе прокричали «Ура!»

Стоявшая в сторонке толпа обывателей — чиновники, жены офицеров, важные мастера-корабелы, местные купцы — разразилась радостными криками.

Я вылез из коляски.

Как и все офицеры на площади, я был уже в парадной форме — спасибо остановке в доме Ревелиоти.

Эта необходимость постоянно переодеваться то по-походному, то по-парадному меня изрядно бесила, но что ж поделать? Таков порядок, не мною установленный.

Ко мне приблизился настоятель севастопольского храма. Протянул мне серебряный крест.

Я поцеловал крест и склонился, чтобы поцеловать также руку священнику. Он ее испуганно отдернул и собрался благословлять, поставив меня в неловкое положение.

Александр с возрастом стал очень набожным, часто посещал скиты отшельников, подолгу с ними беседовал, получал от настоятелей храмов святые иконы, коими весьма дорожил. И неуклонно следовал установленному самому себе обычаю целовать руку священника, прикладываясь к кресту и после благословения. Если священник из уважения или страха одергивал руку, как случилось сейчас, монарх выражал неудовольствие.

Получив благословение, не стал нагнетать неловкими попытками целования поповской руки. Кивнул Грейгу, дав понять, что готов выслушать доклад.

Командующий Черноморским флотом Грейг, сухой, подтянутый, остроклювый, с легкой проседью на висках, вышел вперед и отдал честь, вытянувшись одновременно во фрунт.

— Ваше Императорское Величество! — с оттенком почтительной сдержанности начал рапорт вице-адмирал, — честь имею доложить о состоянии Черноморского флота и Севастопольского порта.

Он долго и нудно рассказывал, какие корабли еще не вернулись из практического плавания этого года, а какие ждут знаков монаршего благоволения на рейде Севастополя. О готовности присоединиться к эскадре новейшего линкора «Иоанн Златоуст», спущенного на воду в этом году. О горячем желании артиллеристов базы Черноморского флота показать мне свое мастерство. О готовности к моему визиту морского госпиталя.

Я смотрел на него и не мог определиться, как относится к этому очень талантливому флотоводцу, администратору, кораблестроителю и энциклопедисту. К сыну прославленного шотландца Самуила Грейга, который сжег турецкий флот в Чесменской бухте. К крестнику Екатерины II и графа Орлова-Чесменского. К англоману, доблестно воевавшему против французов и турок и отстраненного от активной флотской работы во время обострения англо-русских отношений после Тильзитского мира. К создателю Пулковской обсерватории, удостоенному восхищенным Николаем I брильянтовой табакеркой. К командиру, чьи заслуги перед флотом и государством неоспоримы, но деятельность которого породила весьма спорные моменты.

Вполне возможно, что в рядах офицеров, стоявших за его спиной, стояли и Алексей Казарский, и Алексей Стройников.

Тезки. Оба птенцы грейговского гнезда. Оба в свое время командовали бригом «Меркурий». И, говорят, оба любили одну женщину.

На этом сходство заканчивается.

Очень скоро, во время ближайшей войны с Портой, личный выбор разведет их по разные стороны — во всем. Казарский увековечит себя бессмертным подвигом — схваткой маленького брига «Меркурий» с двумя турецкими линейными кораблями, из которой он выйдет победителем. А Стройников сдаст без боя доверенный ему фрегат «Рафаил».

Следующим актом драмы станет суд над Стройниковым, разжалование в матросы, безвестность и… недоказанное убийство кораблестроительной мафией героического Казарского. Его, произведенного во флигель-адъютанты, Николай I отправит расследовать дела, навороченные окружением Грейга в Николаеве. И 36-летний герой будет отравлен кофе с мышьяком.

Алексей Самуилович как старший командир виновен в обоих непотребствах — и в сдаче «Рафаила», и в смерти Казарского. Таково было мнение Николая, поменявшего в 1833 году Грейга на Лазарева. И я с ним был согласен.

Тем не менее, не подав виду, ответил спокойно, но веско, когда вице-адмирал закончил свой доклад:

— Благодарю, Алексей Самуилович. Ваши труды не остаются незамеченными. Продолжайте в том же духе. Россия должна быть сильна на море, и я знаю, что Черноморский флот в надёжных руках. Благодарю всех за теплый прием.

Грейг удовлетворенно кивнул и предложил мне проследовать во дворец.

Внутри оказалось не так убого, как снаружи. Дом был красиво декорирован панелями орехового деревом, пол застелен темно-зеленым сукном. Во дворце по приказу Александра I тщательно поддерживали тот вид, что был «при бабушке» — Екатерина Великая останавливалась в этом доме, когда приезжала в Крым.

Гоф-фурьер Бабкин и метрдотель Миллер, умчавшиеся в Севастополь прямо с утра, уже все успели подготовить к моему прибытию.

— Поговорим? — обернулся я к Грейгу и его свите, почтительно державшихся сзади, когда осматривал внутреннее убранство. — Всех морских генералов, штаб и обер-офицеров, и местных гражданских чиновников приму завтра в 11 часов.

Вице-адмирал одним взглядом отправил подчиненных на улицу. Дождался приглашения к столу, на котором были сервированы легкие закуски.

— Рассказывай, — милостиво ему кивнул, видя очевидное нетерпение что-то обсудить.

— Ваше Величество, — начал Грейг, и его голос звучал не так уверенно, как при первом рапорте, — По моему указанию в Херсонесе провели раскопки, в ходе которых обнаружили три храма.

Я удивленно вздернул брови. Разного ждал от командующего Черноморского флота, но точно не разговора об археологических древностях и заботе об их сохранности. И насколько заметил, стены древнего Херсонеса усиленно разбирали для строительства домов в Севастополе.

Невольно закралось подозрение, что Грейг умышленно переводит разговор с морской тематики на исторические сюжеты, связанные с Крымом, которым, как он знал, Александр I уделял особое внимание.

Грейг смущенно потупился.

— Понимаю, что мой доклад может показаться необычным, — более уверенно заговорил он, справившись с первым волнением. — Но я стремлюсь к тому, чтобы увековечить не только исторический факт, но и саму память о великом событии, которое стало началом распространения православия на Руси. Один из обнаруженных храмов признан местом крещения князя Владимира. Я предлагаю обозначить это памятное место возведением небольшой, но изящной церкви, которая станет символом преемственности веков и напоминанием о великом подвиге…

— Скажи мне, как на духу, Алексей Самуилович, — перебил его в несвойственной тактичному Александру манере, — как по твоему разумению, сможем ли мы Босфор захватить?

— Завитаев, шинель!

Настоящий Александр наверняка шинелью бы пренебрег, а мне плевать, что подумают. Почти ночь на дворе, на улице свежо. Здоровье лучше поберечь.

Вышел, облачившись, в сени и сквозь мелкие окошки увидел, что вся площадь перед «дворцом» залита странным, подвижным светом, а корабли на рейде красиво иллюминированы.

Когда оказался снаружи, обнаружил, что построенные роты никуда не делись. Они стояли все также в шеренгах, и у многих солдат и матросов в руках были горящие факелы.

В воздухе висел густой запах дыма, горьковатый, терпкий, прогнавший и соленое дыхание моря, и крепкий запашок нечистот Севастополя. Но он не смог победить военный дух — этот ядреный букет ароматов из человеческого и конского пота, кожи, железа, сапожного дегтя, пороха, сала, ружейного масла, дешевого табака, грубой шерстяной ткани мундиров.

Яркие огни колебались под порывами холодного северо-восточного ветра, заполняя площадь игрой света и тени, сплетаясь в причудливый узор. Мерное покачивание факелов в строю стоявших плечом к плечу солдат, неровные пляшущие огни в чернильной темноте — в этом было нечто символическое, торжественное и в то же время древнее, восходящее к временам Александра Македонского и римских легионов.

Подрагивающее пламя на мгновение освещало отдельные фрагменты — двууголку, фуражку, кивер, чьи-то подчеркнутые скулы, глубокие впадины глаз, горбатый или курносый нос. Свет ложится неровно — где-то выхватывая из темноты алый воротник, белый, натертый мелом с клеем нагрудный ремень или блеск штыка, пуговицы, золотого галуна, серебряного прибора, медного эфеса шпаги.

Роты стояли неподвижно, беззвучно, и слышался лишь треск сгорающей смолы факелов и далекий шум волн в Южной бухте.

Мелькнула мысль: «как же это красиво!»

Я не знал, что меня ждет более прекрасное зрелище.

Загремели взрывы, разрывая в клочья гулкую тишину. Черное небо расцветила вспышка, озарив на мгновение темные силуэты кораблей и самый большой из них «Император Франц». И тут же над бухтой заплясали разноцветные огни, складываясь в огромный щит с вензелем «А I» и затмевая свет редких звезд.

Иллюминация, фейерверк! Да еще какой!

Черноморский флот, Севастополь приветствовали своего императора.

Благословенного. Того, кто спас Россию от «корсиканского чудовища».

— Ура-а-а-а!!! — оглушающее раздалось отовсюду.

Машина!

Это не люди, а вышколенная машина. Огромная, оторванная от жизни народной, живущая по своим писанным и неписанным уставам. Ее поршни и цилиндры работают в унисон — во славу империи. Топливо — воинская честь, гордость за свой полк. Смазка — пролитая на полях сражений кровь.

Это она, русская армия, победила орды Наполеона. Это она та сила, на которой зиждется порочная диктатура кучки помещиков над многомиллионной массой забитого крестьянства. Сломай ее — и покатится под откос Империя, раскинувшаяся от западных границ Царства Польского до берегов Тихого океана. Покатится так, что никто костей не соберет.

Именно этого не поняли декабристы, которых, как я надеялся, вскорости законопатят в казематы.

Поразительно! Почему они, вдохновляясь примерами французской революции, не увидели главного? Того, что революция не только пожирает своих детей, но и способна подрубить корень нации.

Я-то знаю, что Франция — прекрасная и великая Франция, гегемон Европы, — несмотря на все потуги, скатится в итоге к роли второстепенной, незавидной. И будет жить преданиями прошлого и искать поддержки у бывших врагов.

Такой судьбы хотят России мальчишки из Северного и Южного обществ? Неужели непонятно, что в нашем случае будет все сто крат хуже? Что наши враги не преминут воспользоваться моментом слабости?

Вот уж дудки! Непременно ночью напишу письмо Сенату и утром отправлю с фельдъегерем, чтобы по получении публично огласили, что Николай — мой наследник в полном соответствии с Законом о престолонаследии.

А также с секретным Манифестом от 1823 года. Держать его в тайне оказалось смертельной ошибкой. Заигрался Александр, как я понимаю, и нужно открыть карты, пока не поздно.

Лучше кривая и косая, грязная, полуазиатская и насквозь коррумпированная, но стоящая на ногах Империя российская, чем участь империи Великих моголов или той же Высокой Порты, обреченной на заклание. А именно такой будет финал, если дать слабину. Нас будут рвать на части, отрывая кусок за куском. Тут нет места альтернативе, пустым мечтаниям либералов о конституционном фраке. Многонациональную империю можно спаять только победами и чувством превосходства над остальным миром…

Вот это меня занесло! От одного вида горящего в черном севастопольском небе царского вензеля. От неподвижно застывших шеренг, освещенных оранжево-желтым пламенем факелов.

Мои ли это мысли? Какое превосходство, я о чем? Так привык к роли императора, пройдя насквозь XIX век, что сознание исказилось? Революция сверху — вот в чем нуждается Россия. Осторожная, но революция. Хватит бредить о величии. Неужели во мне зарождается болезнь, влияя на мозги?

Прислушался к организму и ничего опасного не услышал. Лишь довольство от сытости и содержательной беседы.

— Да здравствует российское победоносное воинство! — громко выкрикнул в полутьму, в море огней, в черные дымки над ними, в направлении стройных рядов.

— Ура-а-а!!!

— За здравие российского победоносного воинства! — практически дословно повторил я утром, за официальным завтраком в Адмиралтействе, слова, сказанные ночью.

— Ура! — ответили вскочившие на ноги контр-адмиралы, морские и пехотные штаб и обер-офицеры, а также местные гражданские чиновники, приглашенные к маршальскому столу.

Сидевшие с ними дамы, жены и дочери военных чинов, дружно захлопали, смешно тряся буклями, обрамляющими по современной моде хорошенькие и дурные личики. Глядя на эти тщательно закрученные локоны, я невольно вспоминал горячие щипцы для завивки, которые послужили причиной падения Аракчеева.

Князь Волконский заметил, как я помрачнел. Пихнул старичка контр-адмирала Патаниоти, командира 2-й бригады Черноморского флота.

Тот тут же провозгласил:

— За здравие государя императора!

Пили под всеобщее оглушающее «Ура!»

Я поблагодарил морского генерала из греков.

Таких, кстати, тут собралось немало. Почти все они были детьми Греческого проекта Екатерины II. Когда в Петербурге придумали эту концепцию, был открыт так называемый Корпус чужестранных единоверцев. Из Архипелага в Кронштадт доставили больше сотни греческих мальчиков из семей архонтов, моряков и купцов, и многие из них, получив по окончании офицерский чин, а вместе с ним и дворянство, направлялись для службы в Черноморский флот.

— Я Корпуса не закончил, — рассказал Патаниоти, когда я поинтересовался, каким ветром его занесло в Россию. — Перешел учиться в Морской кадетский корпус, откуда выпустился гардемарином. С тех пор так и служу на Черном море. Немалое число моих соотечественников подалось и в пехоту. В основном, одесситы.

— А я прибыл в Крым вместе с Ламбросом Кацонисом, — поделился подробностями своей биографии контр-адимрал Сальти. — С «арнаутами», как нас прозвали крымские татары. Но должен заметить, что мы, морейцы, никакого отношения к этим прохвостам не имеем. Прозвище это обидное, и к нашим благородным персонам неприменимое.

— И вы, и они есть суть пираты, — дружески подначил Патаниоти старого приятеля.

— Да ты!.. — задохнулся от возмущения Сальти.

— За здоровье доблестных греков, нашедших в России новую родину! — гася в зародыше спор, произнес я тост.

Зазвенели бокалы, в честь греков грянуло очередное ура.

— Не пора ли нам на верфи? — спросил я у Патаниоти. — Грейг, наверное, заждался.

Контр-адмирал озабоченно вытащил из кармана серебряную луковку-часы, по-стариковски крякнул и заторопился.

— На 12−00 назначен спуск. Пора!

До эллинга, где на стапелях покоился уже освобожденный от строительных лесов «Жаворонок», дошли пешком.

День выдался теплым и ясным. Веял легкий ветерок. Солнце припекало, и я дважды снимал-надевал фуражку.

На подходе к Адмиралтейству ко мне бросился какой-то матрос. Не успел испугаться, как понял, что он из разжалованных офицеров.

Он что-то вопил о несправедливом приговоре. Патаниоти и Сальти шипели на него как рассерженные гуси, а он все не унимался.

Тягостную сцену прервал полковник Соломка, грудью оттолкнувший бузотера.

— Может, и вправду невиновен? — растерянно спросил я у контр-адмиралов.

— Да какой там! — отмахнулся Сальти. — Сослали, как принято, с Балтики за пьянство. Он и здесь продолжил. Чуть не крест у евреев-ростовщиков заложил. Позорище! И за что нам это наказание, что Черноморский флот держат за второй сорт?

— Такую точку зрения не разделяю, — не очень уверенно парировал я, ибо файлы памяти Александра однозначно подтверждали: да, служба на флоте не в особом почете, за исключением Гвардейского экипажа, а на Черном море — тем паче.

Настроение испортилось.

Не из-за буйного просителя, а из-за того, что разжалование офицеров в солдаты в 1820-х и позже достигло каких-то небывалых величин. Что это — отражение нарастающего кризиса вооруженных сил России? Первый звонок будущей Крымской беды?

Грейг встретил нас на верфи. Он был собран, но бегающие глаза и сурово сжатые губы выдавали волнение. Будто собрался спускать на воду не скромное маломерное судно, а огромный линейный корабль, когда всегда присутствует риск спускового перелома — искривления корпуса, чреватого необратимыми последствиями. Похоже, он к каждому построенному на Черноморских верфях кораблю, вне зависимости от размеров, относился как к собственному ребенку.

Тип «катер» ввел меня в заблуждение. Катера я представлял себе иначе — чем-то вроде игрушки выходного дня. Но одномачтовый «Жаворонок» с убранным на время спуска бушпритом и расклиненный задержниками оказался вполне себе военным кораблем, несущим на борту 12 орудий. Об этом недвусмысленно свидетельствовали небольшие порты по бортам, ближе к носу и корме, а сами пушки должны установить позже.

Длиной он был метров пятнадцать, шириной в шесть. В нем не было массивности линкоров и фрегатов, как, например, у строящегося рядом «Рафаила». Только изящество обводов и функциональность, необходимые для крейсерских плаваний, доставки депеш, участия в десантных операциях и блокады вражеских крепостей. Именно такие задачи ему будут поставлены, как объяснил Алексей Самуилович.

— Смотрю, днище медным листом обшили. Не дороговато ли будет для маленького корабля? — спросил я у Грейга, пытаясь совладать с упадком настроения.

— Никак нет, Ваше Величество! Со времени заведения Севастопольского порта морской червь размножился до того, что ныне все корабли, портовые гребные суда и барказы сочтено обшивать медью.

— А корпус? Дубовый?

— Да, из крымского дуба. Подольский большеразмерный корабельный лес приказал употреблять на постройку только фрегатов и линейных кораблей.

— Подольский — это из Подолья?

— Именно так, Ваше Величество. Раньше брали польский, но я его забраковал. Подольский самый лучший, и сплавлять его ближе.

Я оглянулся на огромный 110-пушечный «Император Франц» и мысленно присвистнул. Сколько же денег стоит такая махина? Сколько человекочасов на нее ушло, какое немыслимое количество деталей — из дерева, железа, меди, чугуна, пеньки, парусины.

Только хотел задать вопрос о цене подобного проекта, как Грейг сказал:

— Разрешите начинать, Ваше Величество?

— Действуй, Алексей Самуилович. И не обращай на меня внимания — я зритель.

Вице-адмирал недоверчиво на меня посмотрел, правда спорить не решился.

По его команде начался торжественный молебен.

После того, как катер освятили, мастеровые выбили задержники. Заиграл оркестр, и «Жаворонок» под звуки гимна «Гром победы, раздавайся!» плавно заскользил по специальным дорожкам-кубрикам из дерева и сала. С легким всплеском, создав небольшую волну, кораблик вошел в воду и закачался.

Берег огласили радостные крики мастеровых и «Ура!» от матросских команд. Корабли на рейде молчали.

Оказалось, одного спуска на воду было мало, корабль еще не родился. Это произошло, когда после окропления святой водой на корме подняли Андреевский флаг, гюйс и императорский штандарт. Корабли на рейде сразу же поприветствовали младшего брата салютационной стрельбой.

Грейг, радостно улыбаясь, вручил серебряную чашу мастеру-корабелу в качестве памятного подарка.

Я тут же добавил от себя десять рублей, чувствуя, что хорошее настроение снова возвращается.

Мастер вспыхнул от удовольствия.

— Не желает ли Ваше Величество пройти по рейду и оказать знак внимания черноморцам? — хитро сверкнув глазами, спросил Алексей Самуилович.

— Еще как желаю! Хочу также побывать на борту линейного корабля.

Мой порыв отдавал мальчишеством — не удержался. А кто бы, окажись он на моем месте, не захотел бы подняться и полазить по настоящему линейному кораблю эпохи парусного флота!

Да, я жил на «Двенадцать апостолов», на дальше верхней палубы и адмиральской каюты носа не казал. Зачем? У меня даже гальюн был свой. И кроме того, то был корабль, лишенный жизни — общежитие, штаб, а не боевой линкор с тысячным экипажем. Посмотреть. как он устроился, как организован быт такой прорвы народу на столь ограниченном пространстве, — интересно!

— Моя яхта «Утеха» ждет вас, государь, — Грейг указал на пришвартованное к Графской пристани суденышко. — Ветер нам благоприятствует.

Мы поднялись на борт.

Экипаж яхты оказал мне подобающие знаки внимания и тут же занялся делом. Кораблик отвязали от швартовых кнехт, убрали сходни, подняли парус, и «Утеха», будто пробуждаясь, медленно отошла от причала.

10-пушечная парусно-гребная яхта устремилась вглубь бухты, в самое сердце Черноморского флота, соревнуясь в скорости с чайками. Туда, где, как стройный лес, высились мачты линкора, двух фрегатов и нескольких бригов. Большая часть эскадры еще не вернулась из практического плавания этого года.

Да, яхта, несмотря на свое легкомысленное название, имела орудия и могла использоваться точно также, как катер «Жаворонок» — и на посылках, и в разведке, и даже как конвоир захваченных судов противника. Ее пушки предназначались не только для салютации, но и могли нанести серьезные повреждения турецкому контрабандисту на кочерме. Что, как поведал мне Грейг, уже случалось не раз у берегов Абхазии.

В общем, зубастой оказалась «Утеха».

Солнце стояло высоко, но жара не чувствовалась — ветерок приятно обдувал лицо. Голубая вода с тихим шелестом плескалась у борта.

«Император Франц» приближался. На нем поднялась суета. Матросы спешно ставили парадный трап.

— Как они догадались, что мы идем в гости? — немного повысив голос, чтобы преодолеть шум ветра в снастях, спросил я у Грейга.

— Мы подали им сигнал.

Я удивился. Флажковый семафор еще не изобрели. Никаких сигнальных флагов на яхте не поднимали, кроме императорского штандарта.

— Как?

— С помощью сигнальной лампы, — охотно объяснил вице-адмирал, еще больше меня запутав. — Я ввел ее на флоте вместо больших марсовых и кормовых фонарей и придумал дневной буквенный телеграф. Но это еще цветочки! В будущем году хочу связать оптической телеграфной линией Очаков, Николаев и Глубокую пристань.

— Да ты горазд на выдумку, Алексей Самуилович! Ну-ка еще похвастай.

Грейг сперва смутился, но как начал перечисление, так словно понесся вскачь:

— Якорные цепи вместо пеньковых канатов. Водоочистительные машины. Усовершенствованные помпы. Чугунный балласт вместо песчано-каменного. Стеклянные фонари вместо свечей в каютах. Иллюминаторы. Железные камбузы вместо кирпичных. Переговорные трубы. Громоотводы. Измерители дифферента. Я уж молчу про способы экономии денег при строительстве — если бы не придумывал постоянно, на чем сэкономить, мы бы и половины не сделали из задуманного.

Финансовая сторона кораблестроения меня интересовала необычайно, но не на бегу же ее обсуждать. Мы уже подходили к борту «Императора Франца».

Я отметил для себя, что его четырехугольная корма явно проигрывала в элегантности эллиптической корме еще не построенного «Двенадцать апостолов». И глазу не хватало двух навесных балконов, не только очень удобных, но и изящных.

Впрочем, тут все спорно. Красота для боевого корабля — вопрос второстепенный. Ну построил Лазарев флот на загляденье, но не прошло и двух лет после его смерти, как любимые ученики корабли те потопили. Сами. Вот и думай, как правильно.

А вот, что для меня бесспорно, так это странное название линкора. Ну и имечко придумали для этой гигантской плавучей батареи! Конечно, я необъективен и на дух не переношу австрийцев — оттого и мысли о переименовании корабля. Все еще здравствующий Франц II, в честь которого окрестили корабль, — человек высоких нравственных идеалов и самый никудышный император на свете. Единственное, что можно поставить ему в заслугу как правителю, так это доведенное до совершенства искусства выживания. Кто бы мне объяснил, зачем называть самый мощный черноморский корабль России в честь человека, которого Наполеон с садистской регулярностью ставил буквой зю?

Нависший над нами огромный, почти семиметровый борт не стал для меня испытанием — у «Двенадцати апостолов» он был выше метра на два. Маловато будет!

И капитан «Франца» немного разочаровал. Им оказался старичок, каперанг Марк Евсеевич Снаксарев.

Нет, конечно, бывают такие старички, что молодым фору дадут. Но тут не тот случай. Достаточно беглого взгляда, чтобы понять: Марк Евсеевич добивает оставшиеся годы до производства в контр-адмиралы, хотя здоровье уже не позволяет участвовать в практических плаваниях. Все его достижения — а их было немало — остались в прошлом веке. Стоило спросить его об организации пушечных экзерциций, как он поплыл.

Ох уж эта система выслуги, будь она неладна. Была бы возможность, поставил бы на его место Нахимова. Ну так не поймут-с! Вопли всего Адмиралтейства до небес взлетят! Ставить лейтенанта на флагман Черноморского флота? Impossible!

Пал Степаныч! Как же тебя не хватает. Привык, что ты рядом.

Чертовы переселения! Недели не прошло, как мы расстались в Одессе. Как же трудно быстро адаптироваться к этим скачкам во времени с обратным отсчетом!

Выбросив хандру из головы, я поприветствовал обе вахты экипажа, собравшиеся на верхней палубе.

Матросов было так много, что они совершенно заполнили свободное пространство, не занятое шлюпками, орудиями и открытыми для проветривания люками. А ведь две трети из них — это по сути артиллеристы, те, кто составляет орудийные расчеты, а не работают на реях. Или на марсах? Так правильно?

Игнорируя Снаксарева, я повернулся к Грейгу:

— Ну показывай свое хозяйство.

— Что хотите посмотреть, Ваше Величество? Мои нововведения? Есть, чем удивить!

— Нижнюю палубу!

У Грейга округлились глаза, а Снаксарев тихонько ойкнул. Окружавшие нас старшие офицеры возбужденно зашептались. Все так возбудились, будто я собрался спуститься на на гондек, а в саму преисподнюю.

— Я бы не советовал, — попытался дипломатично вывернуться вице-адмирал. — Там, прошу прощения, запашок.

— Почему?

— На нижней палубе посменно ночует почти половина всего экипажа.

— Полтысячи человек? — поразился я.

— Да, ночью там все увешано гамаками.

— Все равно сходим, — мою решимость слова Грейга не поколебали. — Вдвоем. Только ты да я.

Моряки удивленно переглянулись. Мои личные спутники облегченно выдохнули.

А мы с вице-адмиралом отправились в корабельные недра.

С моей решимостью спуститься на гондек попытались справиться балки над головой. Или как они там называются — шпангоуты? Спуск оказался непрост. Постоянно приходилось беречь голову и при этом не отстать от вице-адмирала, довольно бойко шевелившего ногами по лестницам-трапам. Пару раз я терял фуражку, рискуя набить себе шишку.

Свита не решилась последовать моему примеру, да я ее и не звал за собой.

Нижняя палуба действительно встретил нас тяжелым смрадом. За четыре года службы корабля он намертво въелся в доски внутренней обшивки. Сложная смесь из ядреного запаха немытого человеческого тела и пороха. С вентиляцией все обстояло непросто, и при стрельбе, как объяснил вице-адмирал, все пространство гондека заволакивало дымом так, что трудно было рассмотреть ближайший орудийный расчет.

— Сейчас лучше стало, — извиняющимся тоном комментировал Грейг. — Когда я приказал заменить песчано-каменный балласт на чугунный, ушла постоянная сырость.

Гамаки были убраны. Ночью их вешали между большими 36-фунтовыми пушками. Вот такая тут казарма — и дышать нечем, и в обнимку с орудиями, и в двух шагах от пороховых погребов.

Впрочем, каюты у офицеров были не намного веселее. Они тоже делили спальные места с закрепленными на талях пушками. Даже капитан и адмирал не избегали подобного соседства.

Несколько пушечных портов были открыты для проветривания. Возле них дышалось легче, и мы подошли к большому орудию с заткнутым пробкой дулом на тяжелом лафете с катками. Косые солнечные лучи подсвечивали желтое пятно на черном стволе — двуглавого орла.

Я впервые смог оценить «скорлупу» корабля, отделявшую моряков от смерти. Признаться, борт меня поразил — почти метровой толщиной. Не так уж, видимо, легко его пробить ядром. Теперь понятно, почему «лаймы» старались сблизиться на пистолетный выстрел во время морских сражений.

Сколько же весит весь корабль? И сколько дерева на него ушло? Какие-то запредельные цифры.

Подумать только, еще совсем недавно, когда мир сотрясались наполеоновские войны, эти дубовые вонючие корыта баснословной стоимости, нафаршированные людьми, порохом и чугуном, сходились в яростных схватках борт к борту и бились до конца. До полного уничтожения. Или до безоговорочной победы.

Вот и я хочу отправить несчастных на почти безнадежное дело. Сражаться с турком, укрывшимся за каменными стенами и стоящим на твердой земле.

Справятся? Должны справиться. Слишком многое поставлено на карту.

Грейг понял мое молчание по-своему.

— Если Ваше Величество озадаченно недостаточной длиной тридцатишестифунтовок, главного калибра «Императора Франца», то, увы, вы правы. Коротковаты. Питаю опасение, что при выстрелах не избежать возгорания борта. Нам нужно более длинное орудие. Работаю над ним. Скоро отправлю в Петербург запрос на его отливку.

— А что у тебя с брандскугелями? — вспомнил я свои коктейли Молотова. Примерный состав смеси помнил и готов был им поделиться с Грейгом, чтобы у русского флота появился хороший зажигательный снаряд.

Но он меня и тут удивил.

— С детства химией увлекаюсь. Еще в 21-м году придумал заряд. Он уже принят нами на вооружение.

Ну что за умница, этот Грейг! Везде успевает! Не из его ли смеси я «ручной брандскугель» приказал соорудить?

— Ночью думал, как тебя защитить от наветов, — признался я, не отводя взгляда от лениво плещущей за бортом воды. — Ты понимаешь, что увеличение ассигнований на Черноморский флот спровоцирует ужесточение борьбы за казенные подряды, а ты окажешься на острие критики? В итоге, она тебя похоронит.

Общение с Грейгом позволило окончательно все разложить по полочкам.

В Александрово время Черноморский флот держали в черном теле, и командующему приходилось крутиться как белке в колесе, чтобы сэкономить на чем угодно. Потом пришло время Николая, который хотел иметь сильный флот. Деньги полились рекой.

Где большие деньги, там всегда найдутся заинтересанты. Система торгов для получения подряда далеко не безупречна. Залоги? Ими можно пожертвовать, если прибыль покроет все расходы, включая взятки чиновникам. И закрутится маховик казнокрадства. А тут еще война, открывающая столько возможностей. Грейга с его желанием успеть везде и всюду на все не хватит. Он сам выроет себе яму.

— Понимаю, государь, что меня ждет, — вздохнул Алексей Самуилович. — Я вам больше того скажу. Коли потребно быстро нарастить мощь флота, придется помимо казенных верфей прибегнуть к помощи частного подрядчика. А это увеличение стоимости почти на треть.

— О каких деньгах идет речь?

— На постройку и вооружение 74-пушечного корабля требуется 1 миллион рублей, а 100-пушечный обойдется на 200 тысяч дороже, и это без такелажа и парусов.

Вот же дорогие игрушки! Содержание одного пехотного полка в мирный год обходилось казне примерно в 150–200 тысяч рублей ассигнациями, а тут миллион на не самый мощный корабль. И миллионы на эскадру.

— Мною придумана система правил и документов для упорядочения поставок и строительства кораблей с подряда. В том числе, способ заключения контрактов через подачу предложений подрядчиками в запечатанных конвертах, — без особой надежды в голосе сообщил Грейг.

— Толково. Но мало, — отрезал я. — Большие залоги. Честная конкуренция. Уголовная ответственность за срыв поставок в военное время. И нужен надзорный орган, обладающий правом карать в судебном порядке по упрощенной процедуре. Это от лихоимства не спасет, но многих удержит от открытого воровства.

Я по сути пытался навязать черноморцам систему, которую в будущем придумает Мольтке и кайзеровский Генеральный штаб. Ничего лучше, как строить отношения между вооруженными силами и бизнесом, мне было неизвестно.

Вице-адмирал зябко передернул плечами.

— У нас нет ничего подобного. Есть лишь косность и консерватизм чиновников, боящихся любой ответственности. Исписывать тонны бумаги по поводу каждой мелочи — вот и все, на что способны.

— Нет — значит, будет. Ночью накидал проект указа. И вот еще что придумал. Со мной приехал обер-вагенмейстер Соломка, дока в интендантских делах. Ему поручу отправиться с тобой в Николаев и произвести полную ревизию. В том числе и компетентности чернильных душ. Не испугаешься? Есть много вопросов к обер-интенданту Черноморского флота.

— Сухопутный полезет в морские дела? Да что он поймет⁈ — возмутился Грейг.

— Что-то да поймет. А что не поймет, у капитанов кораблей спросит. Они больше всех заинтересованы в нормальном снабжении.

— Зачем увеличивать залоги? — скорчил плаксивую мину вице-адмирал.

— Я понимаю, что у тебя есть свой круг подрядчиков, — Грейг вскинулся, но я остановил его возражения. — Не осуждаю. Это нормально. Всегда нужны под рукой пара-тройка проверенных поставщиков. И чтобы на торгах все прошло гладко, и чтобы не подвели и выполнили все точно в срок. Но система имеет изъяны. Знаешь такого Носова, севастопольского купца?

— Слышал.

— А про его махинации с дровами тоже слышал? Его подставные люди выходят на торги, берут контракт, срывают его, и купец поставляет дрова по цене в пять-шесть раз выше на комиссионерских началах. Прибыли хватает и потерю залога возместить, и умаслить кого нужно. Все в курсе, и ничего не делают. Соломка очень быстро все разузнал.

— Я разберусь, — помрачнел Грейг.

— Уж будь любезен.

— Кто-то из твоих греков в контр-адмиральских чинах причастен?

— Полагаю, не обошлось без Патаниоти. Я разберусь.

— Разбирайся. Но и беспристрастный ревизор тебе не помешает.

Грейг обреченно согласился.

— Не унывай, Алексей Самуилович. Тебе ревизия Соломки на пользу пойдет. Спрячешься за ее результатами как за щитом. Понимаешь, о чем я?

— Нет.

— Ну так потом поймешь, — усмехнулся я. — Пошли на воздух. Все, что хотел, увидел. Тяжела доля ваша, морская. Тут и на спокойной воде не сахар, а что творится в шторм, боюсь даже представить.

— Спасибо, государь, за понимание. А за нас, черноморцев, не беспокойтесь. Мы люди ко всему привычные. Стихией нас не напугать.

Как можно к такому привыкнуть? Я помотал головой и двинулся на выход.

— Что дальше, Ваше Величество? Посидим, чаю попьем в адмиральской каюте? — спросил мою спину вице-адмирал. — Я планы обороны Севастополя с собой прихватил.

— Интересно взглянуть.

— Не знаю, как вас благодарить, Ваше Величество!

— За что? — я развернулся на ход, чуть не зацепившись за очередной поперечный брус.

Грейг замялся.

Что же он такой робкий? Не сделал ли я ошибку, положившись на него в Босфорской операции? Нужно срочно вытягивать на Черное море Лазарева, лишив его возможности отличиться при Наварине?

— Мне показалось, что вы хотели без лишних ушей отчитать меня за дела сердешные, — наконец, выдавил из себя командующий.

— Отчитать? — притворно удивился я. — Ты о своей пассии в Николаеве?

— Да. Я понимаю, что не в моем положении заводить интрижку с женщиной низкого происхождения, но…

— Ни слова больше! Твою Эсфирь Николаевскую общество никогда не примет, если только…

— Если что? — встрепенулся Грейг.

— Если покроешь себя славой победителя Босфора, никто и рта раскрыть не посмеет.

Вице-адмирал засверкал глазами.

Кажется, я нашел ключик побороть его робость. Если он после таких авансов продолжит осторожничать, значит, я ничего в людях не понимаю.

Я не стал говорить Грейгу, что Соломку ждало еще одно поручение — приватно предупредить мадам Сталинскую, чтобы своим поведением не дискредитировала командующего Черноморским флотом. Царский окрик, он многое значил в Империи. От такого так просто не отмахнуться. Можно и в Сибирь уехать, если проигнорировать. Как минимум, такая мысль не может не возникнуть у молодой вертихвостки, обладающей, судя по всему, крепкой деловой хваткой.

Впрочем, Соломка ей также скажет, что при должной осторожности, скромности и такте она имеет все шансы занять высокое положение супруги прославленного адмирала. И ее, и ее детей может ожидать блестящее будущее. Даже в Петербурге.

Мы поднялись наверх, на верхнюю артиллерийскую палубу.

Прошли вместе с последовавшей за нами свитой в адмиральскую каюту — куда более скромную, чем была на «Двенадцати апостолах». Никакого камина и красного дерева, подчеркнуто функциональная мебель, вместо пышных ковров тонкие паласы с простеньким рисунком.

И планировка отличалась. Самое престижное помещение на линейном корабле делилось съемными переборками на несколько зон. Большой салон-гостиная с длинным столом. Спальня. И рабочее место, ярко освещенное благодаря занимающим всю наклонную стену окнам, и отделанное деревом с инкрустацией.

Туда мы с Грейгом и прошли, оставив свиту в салоне

— «Дневной кабинет»! Я постарался максимально точно воспроизвести антураж салона сэра Горацио Нельсона на «Виктории», — похвастался Грейг, нисколько не улавливая двусмысленности сказанного.

Что ж тут поделаешь? Моряки продолжают пребывать в счастливом заблуждении, что Петербург и Лондон связывают крепкие союзнические отношения.

Посредине кабинета стоял круглый стол и четыре самых обычных стула. Столешница, другие столики и подоконники были завалены бумагами, картами, толстыми книгами, подзорными трубами и навигационными приборами. Здесь явно работали, а не отдыхали, и мне это нравилось.

А еще и адмиральский салон, и корабль в целом обладал одним преимуществом, которое выгодно отличало его от любого строения на берегу. Здесь не было вездесущей пыли. Той прилипчивой пыли, из-за которой мне приходилось постоянно менять наряды. Как вышел из «дворца» в конно-егерском мундире, так в нем и остался.

— Присаживайтесь, Ваше Величество, — любезно предложил Грейг.

Он водрузил на стол толстенную пачку огромных чертежей.

— Сколько здесь? — пораженно спросил я.

— 47 листов. Полный план защиты Севастополя с суши.

— Однако!

Я принялся листать бумаги и с огромным удивлением обнаружил, что мне знакомы линии предлагавшихся укреплений. Они в общих чертах совпадали с теми, которые появятся в Севастополе как вынужденный результат практических изысканий защитников города на местности. Интересно, видел ли Тотлебен эти чертежи? Или они по недостатку средств оказались столь опрометчиво забыты? Деньги! Иного объяснения я не видел.

— Блестящая работа, Алексей Самуилович! — не мог не признать. — Но, быть может, эти планы и не понадобятся? — я подмигнул ему, вызвав прилив краски к щекам. — Если выгорит то, о чем мы с вами говорили.

Он послушно кивнул.

Действительно, куда практичнее бросить все силы на укрепления устья Босфора, если оно нам покориться. Если…

— Пойдем пить чай, — предложил я, вставая.

Мы вернулись в салон.

Вестовые быстро накрыли стол. Водрузили на него самовар.

Флотский чай оказался так себе. Наверняка, контрабандный, из Турции. Наверное, по этой причине все морские офицеры тут же добавили в него капельку рома.

Я отказался.

Пока чаевничали и вели ничего не значащую светскую беседу, некстати в голове всплыл разжалованный офицер. Что-то я упустил в это истории. Что-то важное, раз мысли продолжали к ней возвращаться.

Что?

Разжалование за пьянство, Черноморский флот на втором месте после Балтийского…

Все не то.

И тут я вспомнил. Евреи-ростовщики! Ну, конечно, вот же ответ!

Эту историю мне подарила память Николая I. Случилась она в начале 1830-х, когда ему доложили, что практически все обер-офицеры в Севастополе оказались в должниках у местных евреев. Причем, не имея возможности рассчитаться даже по процентам. Долговая яма оказалась настолько глубока, что кто-то кончал жизнь самоубийством, а кто-то забил на службу.

Флот в руках еврейских ростовщиков?

Николай решил вопрос быстро и жестко: приказал всех евреев выселить из Севастополя в 24 часа и запретить возвращаться обратно под страхом отправки на каторгу. Без какой-либо компенсации.

Несправедливо? Понятно, что молодые офицеры были в восторге и превозносили императора. Но какой им подали пример!

Сходная, кстати, история, только куда в больших размерах, случилась в Париже, когда там стоял русский экспедиционный корпус после изгнания Наполеона. Русские офицеры вдарились в загул, продулись в карты в Пале-Рояле и потратили кучу денег на «звенящие добродетели», то есть на жриц любви. Весь этот праздник прошел в кредит, выдававшийся банкирами «оккупантам» по первому требованию, — на сумасшедшую сумму в полтора миллиона рублей. И ее погасил из собственного кармана нынешний наместник Новороссии, а тогда командир корпуса граф Воронцов.

— Алексей Самуилович, что вы знаете о действиях еврейских ростовщиков в Севастополе? — спросил я Грейга, внимательно отслеживая его реакцию.

Вице-адмирала мой вопрос застал врасплох. Он, похоже, вообще болезненно воспринимал любые упоминания евреев. Наверняка, из-за прелестной Юлии.

— Я слышал, что они потихоньку выживают греков с этого рынка, — осторожно ответил Грейг, покосившись на Патаниоти и Сальти, сидевших с каменными лицами.

— То есть раньше ростовщичеством занимались греки, а теперь им на смену пришли евреи?

— Что-то вроде того.

— И надо понимать, что проценты у первых были куда меньше, чем у вторых?

Грейг пожал плечами, демонстрируя полное равнодушие. В его микрокосмосе не было места микрозаймам и вытекающим из них последствиям.

— Ты напрасно считаешь эту ситуацию пустячком. Когда твои офицеры окажутся в долгах, как в шелках, тебе станет не до смеха.

— Истинная правда, государь, — ожил дремавший в кресле капитан «Императора Франца» Снаксарев. — У меня мичманы и лейтенанты который день на берег не сходят, от кредиторов прячутся.

Я прихлопнул ладонью по столешнице, заставив подпрыгнуть чашки в блюдцах.

— В общем, так: всем евреям немедленно покинуть Севастополь, а долги офицеров, благо они еще не столь велики, я погашу из собственных средств. Волконский, распорядись.

Все оторопело на меня смотрели, не зная, как реагировать. Полный разрыв шаблона. Александр в еврейском вопросе скорее демонстрировал либерализм, чем шовинизм. А тут выселение.

Еще и подачка офицерам. Сумма-то могла вылезти немаленькой.

Насчет ее размеров я тешил себя иллюзией, что долговая удавка еще не успела сильно сжаться. Так что бил на опережение.

Почему так резко? А как по-другому? У нас война на носу.

Это не барские замашки Воронцова, решившего проявить благородство там, где можно было все решить намеком на контрибуцию. Вполне, между прочем, справедливую, с учетом того зла, которые принесли оккупанты России в 1812 году.

Вспомнить хотя бы фальшивки Наполеона, которыми так запрудили Отечество, что до сих пор находят. Если бы ими граф рассчитался, я бы ему аплодировал. А он наследственное имение продал. Чего, спрашивается, добился?

Ну, начали парижане теперь именовать всех приезжих московитов «бояр рюс». Тебе-то, граф, что за дело? Неужели непонятно, что френчи нас считают богатенькими и глупыми Буратино?

Это дурацкое желание нравиться Европе, неискоренимое, передающееся из поколение в поколение. А все началось с Александра, с его триумфального прибытия в Париж…

Впрочем, история с черноморскими офицерами и их долгами — это другой случай. Тут-то как раз все по-русски. Привыкли, понимаешь, в своих «дворянских гнездах» жить на широкую ногу и землицу закладывать. Их же, как малых детей от спичек, нужно оберегать от жизни на суше.

— Что у нас дальше по плану? — спросил у Волконского.

— Осмотр города, казарм, госпиталей, арсенала. Посещение Константиновской и Александровской батарей.

Я вздохнул.

Представительские мероприятия, будь они неладны. И не отвертишься. Не поймут. Одно то, что не поехал в Георгиевский монастырь, уже вызвало недоуменные взгляды.

Пришлось покориться.

До самого вечера мотался туда-сюда — на дрожках, на катере и пешком. Благодарил за службу, задавал вопросы. На Александровской батарее пожурил дежурного офицера за то, что подносчик снарядов перепутал картузы и схватил сперва заряд для салютационной стрельбы, хотя мне хотели показать выстрел каленым ядром. Вовремя заметили, а могло плохо закончиться.

Кстати, дрожки оказались весьма странным экипажем. В них приходилось сидеть словно в седле, сжимая коленями продольный брус. На резких поворотах можно запросто вылететь наружу, ибо руками себе не поможешь — не за что хвататься. Слава богу, все обошлось без происшествий.

Потом был парадный обед, здравницы, крики «Ура!», приглашение на бал, от которого решительно отказался.

Вечером снова иллюминация при большом стечении народа и работа с бумагами для Николая до поздней ночи.

Проснулся я рано.

Сразу же провел «диагностику» организма.

Ничто не указывало на какие-то проблемы.

Облегченно выдохнув, начал собираться. Все уже были предупреждены, что больше задерживаться в Севастополе не намерен, что возвращаемся в Таганрог.

Прощался с Севастополем и его обитателями всех чинов в генеральском мундире. А сразу за городским шлагбаумом, на хуторе капитана 2-го ранга Морица Берха, остановились, чтобы я смог переодеться в походное. По совету Волконского подарил хозяйке бриллиантовый фермуар.

Поднявшись в коляску, встал в полный рост и оглянулся на Севастополь.

Удивительно: судьба попаданца заносила меня в этот город с завидной регулярностью, в теле всех царей, кроме Николая II. С обязательной встречей с флотом. Почему так?

Кажется, сделал здесь все, что мог. Только и остается сказать по-латыни: Feci quod potui, faciant meliora potentes.

В дорогу!

Верста за верстой тоскливой серо-желтой степи оставались позади. Верный Байков гнал коляску во весь опор, свита еле за нами поспевала.

Холодало с каждым днем. Я плотно кутался в шинель и чувствовал себя превосходно, подремывая под горькие полынные ароматы. И тяготы дороги переносил вполне сносно, разве что блохи мучали во время ночевок в гостиницах на тракте.

28-го октября, в глубоких сумерках, мы добрались до Перекопа.

И вот там-то все изменилось. Ночью у меня сильно прихватило живот, и я понял, что беды не миновать — клещевая зараза начала действовать.

— Может, вам рисового питья приготовить? — захлопотал расстроенный Тарасов, когда я утром поделился своей проблемой. — Помните, как он вам помог в прошлом году, во время горячки с рожею на ноге. Наверное, съели вчера что-то дурное. Мне крайне не понравился барбарисовый сироп.

Твои слова да Богу в уши, милый Дмитрий Клементьевич. Если ты прав, буду прыгать до потолка. Только боюсь, все обстоит куда хуже.

— Задержимся здесь? — уточнил Волконский.

— Нет, поспешим. Я жду приезда генерала Ермолова в Таганрог. Вдруг он прибудет раньше.

Как-только ушли рези в животе, приказал отправляться.

— Я вижу что-то тревожное и болезненное в его чертах, — услышал я перешептывание Тарасова с князем Волконским, когда садился в коляску.

Первая остановка в селении Знаменском, отчасти вынужденная. Миллер притащил мне из военного госпиталя овсяный супчик, который дают больным. Еле-еле проглотил пару ложек.

Байков уже смотрел на меня с непроходящей тревогой в глазах. Волконский крестился не переставая.

Отправились в Орехов, не задержавшись на обед в большом казенном селении Ново-Александровке, из которого позже разовьется Мелитополь. Такой крюк диктовали дороги — вдоль моря до Мариуполя и Таганрога не проехать.

Орехов, заштатный уездный городок, с грязными улицами после прошедшего накануне дождя, живущий простой, полусельской жизнью, мог похвастать лишь гусями, шнырявшими где им вздумается, церковью, училищем и приличным зданием канцелярии городничего. Здесь меня и устроили — в комнате с камином, который приказал немедленно разжечь.

Тарасов сунулся с лекарствами.

— Что это? — спросил я сонным голосом.

— Пилюли из шести гран сладкой ртути, называемой по-научному Calomel, и пол драхмы корня ялаппа.

Ужас какой! Ртути мне только не хватало! И что за неведомый ялапп?

Эту каломель считали чуть ли не лекарством от всех болезней и пичкали ею всех подряд — заболевших холерой, тифом, сифилисом. Прописывали даже беременным, а потом удивлялись, что дети не доживают до года. Ну точно «убийцы-отравители в белых халатах», хотя до халатов еще не дошло.

— Лучше рисовый отвар.

— Как прикажете.

Миллер принес питье.

Выпив его и пригревшись у камина, я впал в полузабытье.

Утром вроде полегчало. Понос ушел, но появилась тошнота, налет на языке, от которого во рту было мерзко.

Отважился продолжить путешествие.

В Мариуполе меня ждал барон Виллие, в Крым с нами не поехавший и присматривающий за императрицей, и фельдъегерь с письмами от нее. От Елизаветы Алексеевны, которая так и не подарила Александру наследника. От той, которую он всю жизнь отталкивал, а под ее конец неожиданно очень близко сошелся.

Луиза и Благословенный. Их связывали непростые отношения, череда взлетов и падений чувств, многочисленные измены и показная демонстрация счастливой семейной пары.

Нет, счастьем в семье Александра не пахло. Начали молодые за здравие, но все быстро покатилось под откос.

Луизе было всего 14, когда ее выдали замуж за любимого внука Екатерины Второй. Он не сумел разбудить ее чувственность, и это превратилось в проблему, практически неразрешимую и угрожающую царскому престолу. Какие дети, если супруги не спят вместе? Свекровь, жена Павла I, обвиняла невестку в холодности, в неумении удержать рядом мужа.

Ее душа страдала, она хотела вернуться домой, к маме. Ее не отпустили.

Утешители для молодой великой княгини нашлись. Сперва близкий друг цесаревича Адам Чарторыйский. Потом красавец кавалергард Алексей Охотников. От этой связи родилась дочка, и Александр ее признал. Правда, девочка прожила недолго, как и ее настоящий отец, которого пырнули в бок кинжалом при выходе из театра.

Александр и сам не был образцом добродетели. Развлекался с фрейлинами, открыто жил с Марией Нарышкиной, имел от нее детей. Первый любовник Венского конгресса, как его прозвали в шутку.

В общем, высокие отношения!

Тем удивительнее последовавшее сближение, случившееся совсем недавно. Сперва я думал, что это понарошку, как некая ширма для отъезда из Петербурга. Но, нет, все всерьез. В Таганроге, когда императрица туда добралась, супруги не расставались. Гуляли, ездили в коляске на прогулки, вели задушевные беседы. Все обиды остались в прошлом. В трудные минуты — а угроза военного мятежа, несомненно, таковой являлась — они бросались к друг другу, черпая силы из своей близости. Точно также было в страшный день убийства Павла. И когда Наполеон напал на Россию.

Елизавета Алексеевна писала мне, что волнуется о моем здоровье и спрашивала о причинах, почему отменили все планы с поездкой в Крым. Она не знала о моей болезни, но сердце любящей женщины подсказывало, что грядет какая-то беда.

Отвечать ей смысла не было. Я рассчитывал оказаться в Таганроге через сутки.

— Ваше Величество! Позвольте мне вас осмотреть, — сразу пристал ко мне барон Яков Васильевич Виллие.

Лейб-медик трех императоров, еще один шотландец на моем пути, еще одна яркая личность. Блестящий хирург и организатор военно-медицинской службы, человек, поднявший в России всю медицину на серьезную высоту и выдающийся ученый, искавший средства борьбы с чумой и создавший «Фармакопею российскую военную» — свод правил и стандартов для лекарственного обеспечения армии. И… опытный царедворец. Именно он подписал фальшивое заключение о смерти Павла I. Того, кто открыл ему дорогу ко двору.

Он смотрел на мне не отрываясь — не холодно, но и не проявляя беспокойства, с тем характерным выражением на лице, какое бывает у докторов, привыкших к чудачествам высокопоставленных пациентов. Высокий лоб бороздили морщины, брови, сдвинутые к переносице, выдавали напряженную работу ума.

Яков Васильевич еще не знал, какое его ждет испытание и через что ему предстоит пройти. А если бы знал, смог бы остаться таким же бесстрастным?

На нём был тёмно-зелёный мундир военного врача, украшенный орденами: на груди поблескивал крест ордена Святого Владимира, рядом — знаки иностранных наград. Он избавился от него, как только получил мое согласие, закатал рукава полотняной рубашки.

— Не нужно мне предлагать кровопусканий или пиявки, — сразу предупредил я, раздеваясь.

— И в мыслях не держал. У вас же нет ничего такого, способного угрожать здоровью, — отнекивался барон, приступая к осмотру.

Когда он полез мне в рот немытым пальцем, я с трудом удержался от замечания. Остальные процедуры — осмотр кожи на предмет покраснений, посинений и высыпаний, простукивание груди и прощупывание лимфоузлов, живота и зажившей на ноге раны — вытерпел спокойнее. «Пальпация», «перкуссия», «аускультация» — Виллие сыпал непонятными терминами, но насчет последнего я догадался. Аускультацией оказалось столь привычное мне прослушивание грудной клетки стетоскопом, разве что выглядел он необычно — как подзорная труба без стекол.

Яков Васильевич подробно меня расспросил об обстоятельствах путешествия. Информацию о клеще воспринял безразлично — ну, бывает, от этого никто не умирал.

— Скорее всего, у вас обычное пищевое отравление. Я не вижу ничего, что могло бы вызвать тревогу, — признался барон, интуитивно чувствуя мое волнение.

— Скоро поднимется температура, — пророчествовал я, непонятно зачем. Ведь очевидно же, что современная медицина бессильна мне помочь, и остается мужественно принять уготованное мне Шайтаном.

— Когда поднимется, тогда и будем думать, чем вам помочь, — невозмутимо ответствовал лейб-медик.

Увы, долго ждать не пришлось. Уже к вечеру я почувствовал озноб. Он усилился, и измерение температуры громоздким прибором сантиметров в тридцать, который пришлось держать под мышкой аж двадцать минут, показало, что у меня 39°С.

Озноб усиливался. Появилась гиперемия кожи лица и слизистых оболочек, рези в животе между пупком и грудиной. Аппетит пропал совершенно, не мог даже смотреть на еду.

Об отъезде не было и речи.

— Полное развитие сильного лихорадочного пароксизма, — Тарасов был крайне встревожен и обменивался с бароном многозначительными взглядами.

Вокруг меня хлопотали, уложили в постель, укрыли, сколь можно теплее, выдали стакан крепкого пунша с ромом.

Виллие, потеряв присутствие духа и покопавшись в своей походной аптечке, настаивал на приеме или пилюль с каломелью, или слабительной микстуры Infusum Sennae Salinum, или желчегонного. На последнее я согласился, ибо замучила не проходившая тошнота.

Все ночь не спал. В три ручья с меня лил пот. Под утро полегчало, температура спала, позывы к рвоте исчезли.

Врачи облегченно вздохнули, на лицах появились улыбки, и я не стал их грузить, что миновал лишь начальный период болезни, что все еще впереди. Крошечный шанс на то, что нафантазировал, оставался, и я боялся его спугнуть.

— Едем в Таганрог, — распорядился я.

Меня устроили на перине в коляске, закутали в медвежью шкуру.

Байков правил лошадьми столь аккуратно, будто вез драгоценный сервиз персон на сто. Семьдесят верст до города пролетели незаметно. Я даже сумел немного поспать.

На подъезде к Таганрогу ощутил, что силы вернулись, но особо не обольщался. Мысли сами собой свернули на то, чем займусь в теле Павла.

Понятно, что шаг первый — уничтожение заговора. Все его фигуранты известны — память Александра мне в помощь, подарившая мне знание о всех этапах развития антипавловской конспирации, о ее главных фигурах. Братья Зубовы, граф Пален, командиры преображенцев и семеновцев Талызин и серб Депрерадович, генерал Беннигсен, полковник Яшвиль, отставной поручик Татаринов, плац-адъютант Аргамаков, кавалергардский адъютант Гордонов, юный штабс-капитан Скарятин и еще десятки имен…

Вдовствующая императрица Мария Федоровна после трагедии в Михайловском дворце тщательно выясняла, кто именно находился в спальне ее мужа в момент убийства и какую роль сыграл. По результатам ее расследования Александр раздавал «всем сестрам по серьгам» — кому опалу, кому прощение, — и стоит признать, заговорщики легко отделались.

Понять бы, что ими двигало? Личные мотивы, ненависть, думы о высоком, о спасении страны от сумасшедшего правителя?

С этим все очень непросто.

Когда начинаешь пытаться разобраться, почему именно убили, а не заставили подписать отречение, возникает дикое предположение. Складывается ощущение, что гвардейские офицеры, проникшие в спальню царя, действовали на эмоциях, в подпитии, и… влекомые злобой из-за того, что великолепная жизнь столицы при Екатерине превратилась в скучнейшее прозябание гарнизонной службы. Вот такая проза!

Или развращенные «бабским веком» два непоротых поколения дворянства почувствовали, что под угрозой сами основы его привилегированного положения, и рукой пьяных гвардейцев нанесло упреждающий удар? Тоже версия.

Павел начал нечто вроде революции сверху. Отнял у дворян личную неприкосновенность. Их снова, как при Петре I, начали потчевать кнутом и палками за провинности — забытое со времен «Жалованной грамоты» Петра III ощущение. Выгнал бездельников и «мертвые души» из гвардии — простые солдаты заменили Митрофанушек, дворянских недорослей. Начал активно бороться с казнокрадством, урезать влияние аристократии в пользу сильной, централизованной государственной машины во главе с абсолютным монархом.

Его беда в том, что он был крайне непоследователен и слишком мягок.

Да-да, мягок, хотя при нем все тряслись от страха. Прощал тех, кого нужно было добивать.

А еще, ополчившись на фраки, бакенбарды и слово «врач», выставлял себя самодуром. Называя себя при этом благородным рыцарем.

Рыцарь-тиран — что может быть абсурднее? Коронованный Дон-Кихот, правда с настоящим замком, но с потерянным островом Мальтой. Был и свой Санчо Пансо — Кутайсов, турчонок, брадобрей, взлетевший до графа, редкий пройдоха.

Я понимал, что все мои знания, включая те, которыми со мной поделилась память Александра и Николая Павловичей, недостаточно правдивы. Такое событие, как убийство самодержца, настолько замарало честь империи, что его постарались оправдать любыми способами, вплоть до дискредитации Павла I. Его жизнеописание, воспоминания о нем превратились в коллекцию глупых анекдотов, вроде его приказа «Полк, в Сибирь марш!»

Полк был, конногвардейский. Недалеко ушел — в Царское Село. А позже отказался присягать Александру, пока его делегатам от солдат не показали труп Павла. Из страха? Вовсе нет — кавалеристы любили своего императора.

Более того, многие павловские начинания, якобы послужившие причиной всеобщего недовольства, благополучно пережили своего создателя и просуществовали до начала XX века. Взять тот же самый вахтпарад, страшный своей непредсказуемостью и вспышками царского гнева, если верить историкам. Ведь это же тот самый развод караулов в Манеже или перед Зимним дворцом, тот самый церемониал, с которого отправился Александр II навстречу бомбам народовольцев!

А шагистика? Сколько ее проклинали! А я в вещах Александра нашел интересный часы от господине Бриге, которые показывали не время, а служили шагомером. Своеобразный гаджет. Очень символичный.

Какая ирония: гвардейцы шли в Михайловский замок за гарантиями своеволия и безнравственной жизни, как при матушке-Екатерине, а получили шагомер от Александра и регламент стрижки от Николая.

Я уже молчу о трансформации государственного строя.

Дети Павла закончили то, что он не успел, уничтожив влияние традиционных элит, фаворитов и иностранцев-кондотьеров и навязав обществу идею самодержавия как одного из краеугольных камней русской жизни. «Веселый век» для России закончился не 31 декабря 1800 года, а чуть позже. В ночь с 11 на 12 марта 1801-го.

В принципе, если после смерти Павла что-то по-крупному изменилось, так это внешняя политика. От крутого перелома в делах европейского концерта, от неожиданного для всех союза с Францией, с молодым Бонапартом — обратно в стойло, воевать за чужие интересы. Как⁈ Россия посмела вмешаться в дела Европы, имея собственные цели? Ну уж нет — табакеркой по виску, офицерский шарф на шею, и вот уже мы снова кладем жизни своих солдат, чтобы Вене досталась Италия, а англичанам — Средиземноморье.

Уши британцев, их кровавое золото, добытое за счет безжалостного ограбления Индии, торчат из этого заговора. Главные подозреваемые — английский посол Уитворт и Ольга Жеребцова, его любовница и сестра Зубовых, активных участников комплота, Ходили слухи, что позже эта резвая бабенка прикарманила два миллиона, предназначенных для заговорщиков.

Душой заговора был генерал от кавалерии и канцлер Мальтийского ордена граф фон дер Пален, второй генерал-губернатор Петербурга (первым был цесаревич). Человек, вознесенный на самый верх императором. Практически диктатор, сконцентрировавший в своих руках управление иностранными делами, полицией, финансами, почтой.

Чего ему не хватало? Стабильности? Ну, он ее получил в итоге в полной мере — в виде ссылки до конца своей жизни в курляндском имении, по иронии судьбы называвшемся «Милость Павла», Paulsgnade.

Он обещал вовлеченному в заговор Александру, что с головы отца не упадет ни один волосок. А своим подельникам сказал:

— Не разбив яиц, яичницу не изжаришь.

История Палена — это история величайшего в мире предательства. Марк Юний Брут на его фоне — жалкий юнец. Правда, в душе Петра Алексеевича не было место античной доблести или будущей бескорыстной жертвенности народовольцев — одно коварство и ложь, столь ценимые качества при дворе Екатерины Великой.

Добродушный веселый богатырь, он врал в лицо своему монарху, уверяя, что у него все под контролем, что он сам состоит в заговоре, чтобы его раскрыть в нужный момент. Водил Павла за нос с непоколебимым апломбом, несомненно испытывая удовольствие от своей находчивости, от своей изобретательности и ловкости. Пфификология (от немецкого pfifig — пронырливый) — так он называл свою политику. Наверняка повторяя про себя: «я тебе не куколка, которую по твоей прихоти можно опрокинуть вверх дном, а потом снова поставить на ноги».

Курляндский барончик, что он о себе возомнил⁈ О, я уже предвкушал нашу встречу!

Кто ему и таким типам, как кондотьер из Ганновера Беннигсен или грузин Яшвиль, которого мальчиком привезли ко двору Екатерины, дал право говорить от имени всей России?

Восемнадцатый век?

Видит бог, Россия нуждалась в русскости, отнятой у нее этим веком.

— Ваше Величество! Подъезжаем! — окликнул меня Байков, возвращая в реальный мир.

Таганрог с его правильной планировкой и регулярной застройкой мне неожиданно глянулся. В городе крутились огромные деньги от азовской торговли, и это чувствовалось. Гимназия, биржа, красивые особняки в стиле классицизма с портиками, колоннами и треугольными фронтонами, банк и даже лестница к морю, предвосхитившая одесскую.

Укутанный, как в пеструю шаль, осенними садами, Таганрог жил тихой неторопливой жизнью. Особый шарм придавали опрятные улицы, обсаженные в два ряда тенистыми деревьями — белой акацией, тополями, каштанами, платанами. Коляска ехала словно в тоннеле из багряной листвы.

Уже вечерело. Закрывались лавки — греческие и итальянские. Жители возвращались с церковной службы. В окнах одно- двухэтажных чистеньких домов загорались огни.

Царская чета проживала на Греческой улице, в особняке под невысокой четырехскатной крышей. В сентябре Александр, готовясь к приезду жены, лично участвовал в его обустройстве — расставлял мебель с гнутыми ножками, вешал картины, прихваченные из Петербурга, распоряжался устройством буфета, размещением походной церкви.

Дом сложно было назвать дворцом. Одноэтажный, на каменном полуподвале, лишенный внешнего вычурного декора и довольно скромный внутри, он подходил скорее семье зажиточного помещика, решившего провести зиму в городе.

В короткий период таганрогской жизни, до отъезда в Крым, Александр и Елизавета Алексеевна практически так и жили — неспешно, по-простому, избегая излишней светской мишуры, восхищаясь видом моря во время прогулок и наслаждались уединением.

Половина императрицы состояла из восьми небольших комнат, в коих помещались еще две камер-фрейлины — Валуева и княжна Волконская.

Моя половина включала довольно просторный угловой кабинет в вертикальных обоях со строгим рисунком, служивший также спальней, и полукруглую комнату-туалетную в одно окно на двор. При этих двух комнатах был коридор с просветом из туалетной для дежурного камердинера, а гардеробная была внизу, в подвальном этаже.

Общими были большой сквозной зал, назначенный для приемов, и немалых размеров столовая.

Здесь-то меня и поджидала императрица.

В народе говорят: сорок пять — баба ягодка опять. Это не про Елизавету. Бледная, почти прозрачная, анемичная, она куталась в шаль, хотя в комнатах было тепло. Утонченные черты, словно выточенные из каррарского мрамора, пепельно-белокурые волосы, аккуратно убранные назад и открывавшие высокий лоб под домашним чепцом, — все подчеркивало хрупкую болезненность ее облика. В больших глазах затаилась глубокая, спокойная печаль — не показная, а выстраданная, ставшая частью ее натуры.

Она устремилась мне навстречу, с тревогой вглядываясь в мое лицо.

— Щеки запали. Вы заболели, милый друг? — спросила она с нежностью и участием, в то время как в глазах мелькнула тоска и усталость.

Ей ненадолго суждено пережить мужа, она даже не сможет довезти его тело до Петербурга и скончается в маленьком купеческом Белеве на берегу Оки. Слабое сердце, еле качавшее кровь из-за патологического строения, не выдержит таганрогских испытаний. Краткий лучик света в виде духовного сближения с мужем окажется слишком кратким.

— Милая Lise, тебе придется набраться мужества, — не стал я юлить, хорошо понимая, какие испытания ждут несчастную Елизавету в ближайшие дни.

Она тихонько вскрикнула. Прижала руки к груди. Глаза наполнились слезами.

— Часто отчуждались мы друг от друга, но тем или другим образом снова сходились, — набравшись сил, тихо вымолвила императрица. — Очутившись, наконец, на истинном пути, мы испытываем лишь одну сладость нашего союза. Сколько нам отмерено, столько и приму с благодарностью.

Я склонился и поцеловал ее руки.

— Есть новости от Ермолова? — спросил, чтобы скрыть смущение.

— Да! От него прибыл фельдъегерь. Он обещает быть завтра в Таганроге.

Это прекрасно! Свидания со Львом Кавказа я ждал с особым нетерпением. Слишком многое мне нужно было ему сообщить.

Погода испортилась, осень пришла в Таганрог.

Я смотрел в окно, где свинцовое небо низко нависло над крышами, а редкие прохожие кутались в плащи и спешили мимо. Ветер, сырой и пронзительный, терзал улицу и безжалостно срывал листья с деревьев в маленьком саду, примыкающему к дому.

Неможилось.

Вернулись мышечные боли, поясницу ломило. Не потому, что провел ночь на диване, а потому, что близилась главная атака болезни. Вирус незаметно делал свое черное дело.

Стараясь об этом не думать, все утро провел за длинным столом, занимавшим пространство между двумя высокими окнами. Дописывал «завещание» Николаю.

Передо мною на стене висело большое зеркало, и я мог рассматривать свое осунувшееся лицо, подмечая изменения. Lise была права: круглые щеки начали скукоживаться, а под глазами набрякли мешки.

Почему так рано⁈

Я негодовал на Шайтана, понимая, что, если все так пойдет и дальше, то даже месяца в теле Александра I не проживу. Сколько он украл у меня — неделю, десять дней?

Эмоции эмоциями, но никто не снимал с меня обязанности, пусть и придуманной, странной, наставить будущего императора Николая Павловича на путь истинный. На дорогу, которая приведет Россию к торжеству, а не к позору Крымской войны.

Этого я желал всей душой — не только потому, что обладал послезнанием, но и потому, что очень глубоко прочувствовал весь трагизм севастопольской эпопеи. Как горел город, разрушаемый бомбами. Как торчали из воды мачты затопленных кораблей. Как везли на скрипучих арбах-маджарах и несли на носилках раненых и мертвых русских солдат и матросов. Пепел Севастополя стучал в мое сердце, и я не мог с этим ничего поделать.

Кавказская война. С этого все началось. Именно наши неудачи внушили врагам ложное чувство нашей уязвимости.

Я знал, какие стратегические ошибки были совершены. Как их избежать.

Мне был нужен Ермолов. Лишь на него вся надежда. Он тот, кто понимал Кавказ лучше всех. Тот, кто мог направить дело так, чтобы избежать многолетних жертв и бессмысленной траты ресурсов. По моему мнению, удаление проконсула с Кавказа явилось одной из главных ошибок николаевского правления.

Анапа, Геленджик, Туапсе, Сочи, наши вожделенные черноморские курорты. Кто из будущих черноморских туристов знает, что лежат они не на пляже — на костях? На останках русских солдат, что сложили головы, защищая убогие фортеции. Вроде Лазаревской или Михайловской, позже ставшей Архипово-Осиповкой по имени простого солдата, взорвавшего крепость во имя чести русского знамени, чтобы не позволить атакующим горцам торжествовать.

Кто помнит дороги Дагестана, пробитые киркой русского мужика в серой шинели? Завалы на Военно-грузинской дороге, под которыми иной раз гибли целые эскадроны? Или перекрытие морской дороги с Кавказского побережья в Турцию, куда тысячами вывозили рабов?

О, как легко забыли свободолюбивые народы Северного Кавказа о презренном ремесле своих предков. О набегах и рабстве, поставленном на поток.

Черкеска и бурка, шашка и кинжал, лизгинка, свободолюбие, яростный Шамиль — какие прекрасные образы. Сорок лет страшной войны, потеплевшие от крови реки, обезлюдевшие края — в контрапункт.

Россия пришла на Кавказ, ибо не было выбора. Он был нужен Отечеству как надежный форпост южных рубежей.

Но какой ценой!

«Поникни снежною главой, Смирись, Кавказ: идет Ермолов!»

Проконсул пришел так, что редкая горянка не зарыдала в своей сакле. Его именем пугали детей даже тогда, когда Николай снял его с поста наместника. Кабарда, Чечня, Дагестан — весь Северный Кавказ вздрогнул от ужаса, осознав, с кем ему пришлось столкнуться. Алексей Петрович твердо уяснил, что на Востоке уважают исключительно силу и применял ее, не задумываясь.

Настоящий Александр видел в ермоловской жёсткости риск эскалации конфликтов, хотя формально поддерживал курс на укрепление позиций России на Кавказе.

Поддерживал вынужденно, без особой охоты. Зачем нам новые территории, считал он еще в бытность цесаревичем, если мы со своими не можем толково управиться. Но когда Георгий XII обратился с «прошением на коленях» о присоединении Грузии к России, в Петербурге поддались на уговоры.

Александр не один раз об этом пожалел. Не только потому, что пришлось воевать с Персией и османами, да не один раз. Проблемой стала логистика и вызванное ею обострение отношений с кавказскими племенами.

Грузию с Россией связана тоненькая ниточка Военно-Грузинской дороги, которую пришлось протянуть через земли немирных горцев. С вытекающими из этого последствиями в виде постоянного вооруженного конфликта. На долгие годы.

Лишь другому Александру, Второму, суждено будет его закончить, но прежде появится имамат Шамиля. Враг окажется стойким, непримиримым, и русской крови попьет немало.

Черкесия. Западная часть Северного Кавказа. Незаживающая рана Империи. Овладеть этим краем нужно, но не теми методами, что выберет Николай, слушая Чернышева, а не «кавказцев».

Вот об этих двух ошибок я и хотел предупредить Ермолова, которого, как надеялся, Николай не станет убирать с Кавказа. Все нужные указания уже записаны мною в «завещании».

Ермолов приехал после обеда.

Мы с Елизаветой Алексеевной встретили его вместе в зале для приемов.

Волконский доложил.

— Проси! — возбужденно воскликнул я.

Генерал, высокий и широкоплечий, вошел в немалых размеров зал и будто бы весь его заполнил своей мощной фигурой и брызжущей энергией. Его седая кудрявая грива, пребывающая в полном беспорядке, пышные бакенбарды и огненный взгляд небольших серых глаз делали его похожим на льва. Выходит, не только ярость, с которой он наводил страх на горцев, но в первую очередь сама внешность генерала послужила основанием его прозванию Львом Кавказа?

Он поприветствовал нас отданием чести, поцеловал руку жене.

— Я привез вам подарки, моя императрица, — гремел Ермолов, потрясая своей гривой. — Ковров, канаусу, бурсы, гулиш-мамы и других материй, нужных и ненужных, а единственно потому только, что они азиатские. А вам, государь, — отменного булата и ружье черкесское с серебряными насечками. Очень искусная работа.

— Благодарю тебя. Попьешь чаю с дороги или сразу о делах поговорим? — мой ласковый тон насторожил проконсула, и в его глазах мелькнула тревога.

Отношение Александра I к Ермолову было сложным. В нем соединилась как высокое доверие к военным талантам и постоянная подозрительность из-за независимого характера и растущей популярности генерала. Император старался быть с ним вежливым, с достоинством игнорируя разные выходки, но не любил, хотя их столько связывало.

К слову сказать, Алексей Петрович многое себе позволял лишнего, не упуская случая выказать свою неподвластность. Так, когда он был в последний раз в Петербурге и царь хотел наградить его графским званием, Ермолов обмолвился в свете, что в такой чести не нуждается. В итоге, указ о введении Ермолова в графское достоинство так и не был подписан. Как и не был он награжден фельдмаршальским чином, чего все ждали.

— Если дела не терпят, то чаем можно пренебречь, — ответил он на мое предложение.

— Ты позволишь нам, дорогая, уединиться? — деликатно осведомился я у жены.

— Ступайте, что с вами делать? Мой милый друг, только постарайся не переусердствовать, — заботливо ответила Елизавета и, заметив легкое недоумение Ермолова, сочла нужным объяснить: — Император болен и неважно себя чувствует. За обедом ничего не ел. Он может быстро утомиться.

Улыбка генерала, неестественная и неприятная, увяла. Лицо выразило обеспокоенность — немного показную вначале, но искреннюю, когда я сообщил ему печальную новость, после того как мы прошли в мой кабинет:

— Я умираю, Алексей Петрович. В моем распоряжении хорошо если неделя.

Он нахмурил кустистые черные брови, всплеснул руками и издал странный звук, отдаленно похожий на рык. Схватился за черный шарф, плотно облегающий шею, будто он его душил.

Неуставной воротник его мундира ее не стягивал, не подпирал щеки. Явиться к царю в таком виде — еще один пример строптивости. Как и придуманная им форма для солдат Особого кавказского корпуса. Он и в этом вопросе своевольничал, давая почву для наветов и нарываясь на царский гнев.

Возможно, он ждал от меня разноса, но мое сообщение выбило почву у него из-под ног.

— Но как же это? — только и сказал.

— Врачи бессильны, — развел я руками. — Вернее, они еще не поняли, насколько все серьезно.

— Быть может…

— Я ничего не выдумываю и делюсь с тобой, как со старым боевым товарищем. Садись, спокойно поговорим.

Ермолов прекратил терзать свой шарф и уселся на стул. Глубокая вертикальная морщина между бровями прорезалась сильнее, выдавая напряженную работу ума. Он сразу начал просчитывать ситуацию.

— Его императорское высочество Николай Павлович меня не любит. Еще со времен Парижа, когда я отказался выполнить его приказ арестовать офицеров, — деловой тон генерала свидетельствовал, что он принял мое сообщение за правду и начал прикидывать варианты.

— Здесь мое завещание, — указал я на толстую пачку листов на столе. — В нем, в частности, написано, что смещение тебя с поста наместника на Кавказе будет серьезной ошибкой. Отчасти непростительной, потому что у нас на носу война с персами. А следом придет черед турок. Избежать этого невозможно.

— Я докладывал об этом, — кивнул своим седым «вихрем» Ермолов. — Не про турок, а про намерения наследного принца Аббас-Мирзы. Он соскучился по хорошей взбучке. Забыл, как я пугал зверским рыком Тегеран.

— Дибич уже получил от меня указание перебросить дивизию из-под Киева.

— Очень своевременно, — оживился Ермолов.

— С персами ты, уверен, разберешься. Куда страшнее враг внутренний. Если фанатичные горцы еще надеются на внешнюю помощь, то, когда мы разобьем и персов, и османов, они поймут, что надеяться можно только на себя. И тогда вспыхнет широкое восстание под знаменем пророка. Запомни имя — Шамиль. Этот еще молодой вождь скоро себя покажет. Когда появится первый имам, он будет с ним рядом. Его нельзя упустить. Последствия станут необратимыми.

— Откуда вы можете это знать? — удивленно воскликнул Ермолов.

— Просто прими на веру. И найди способ уничтожить этого талантливого, а потому очень опасного врага. Перетянуть его на свою сторону у тебя не выйдет. Как и о чем-то договориться. Русские для него гяуры, враги на век. Только физическое устранение, и никак иначе.

Ермолов снова согласно потряс гривой. В его картине мира спокойно уживалось уничтожение противника, пока он не набрал силы. Но идея массового восстания уже как бы замиренных горцев ему показалась слишком фантастичной.

— Все князья Дагестана, Аварии, Кумыкии, даже в затеречной Чечне на нашей стороне. Они и дыхнуть бояться в мою сторону.

— Им суждено утратить доверие своих людей. Им на смену придут новые вожди, непримиримые, жадные до славы и золота. Ни в коем случае нельзя недооценивать угрозу. Я написал Николаю, чтобы не скупился на войска и припасы.

Генерал принял как данность мои заявления. Как обуздать своеволие горцев, он знал отлично. Он никогда не церемонился, всегда действовал предельно жестоко и молниеносно. Прорубал просеки в дремучих лесах, чтобы быстро продвигать обозы. Ставил крепости, точно угадывая стратегические точки. Его преемники будут лишены этого дара.

Увы, он не знал, что кавказцы тоже учаться, что среди них подрастает немалое число талантливых полководцев, мастеров партизанской войны.

Ну, хотя бы предупредил.

— Ты сделал ошибку, упустив кабардинских князей, когда вторгся в Кабарду, обессиленную чумой, и отнял у них зависимых крестьян, — перешел я ко второй части нашей беседы. — Они ушли в Черкесию и стали самыми непримиримыми нашими противниками. Среди горцев запада Северного Кавказа они найдут множество сторонников активной войны с урусами. Кубань ждут непростые времена.

— Четыре года назад атаман Власов сломал хребет адыгам, загнав их в болото Калаусского лимана, — не согласился со мной Ермолов.

Я покачал головой.

— Выросли новые. Но проблема не в этом. Грядущая война с турками принесет нам приз в виде кавказского побережья. И перед нами встанет задача покорить огромный край малопроходимых гор и вековых лесов, народы которого не примут наше верховенство. Хочу предупредить сразу: пытаться закрепиться на морском берегу, устраивая там крепости, — это путь в никуда. Малярия и цинга станут нашим главным врагом. Запад Северного Кавказа нужно покорять иначе.

Заинтригованный проконсул подался вперед, ловя каждое мое слово. Перед ним сидел совсем иной Александр — царь, способный прозреть будущее.

Я-то знал, что идея Черноморской береговой линии закончится полным пшиком. Но после того, когда от санитарных потерь вымрет множество русских солдат. Десятки тысяч!

— Итак! Строительство фортов на побережье считаю крайне вредной идеей, обладающей обманчивой легкостью. К этому можно прийти потом. Но первым делом нужно постепенно двигаться от Кубани, устраивая линию крепостей — вплоть до перевалов на Кавказском хребте. И лишь когда мы на них закрепимся и очистим от враждебных аулов земли между Кубанью и хребтом, можно подумать о побережье. А устраивать карательный экспедиции вглубь черекской территории — это, безусловно, эффектно, но совсем не эффективно. Вся экономика горцев стоит на рабстве, они никогда от него не откажутся. И будут бесконечно ходить в набеги. Если надежно запереть их в непролазных лесах, они рано или поздно или уйдут в Турцию, или сдадутся.

— Жестоко, — сверкнул глазами Ермолов. — Горцы упрямы. Их так просто не сломить.

— А я не сказал, что будет легко. Но русский штык, а главное пушка справятся с горской шашкой и кинжалом. Только не надо распыляться.

— Нечто подобное мне уже предлагал генерал Вельяминов.

— Надежный вояка, — согласился я.

Вдруг накатил приступ слабости. Голова закружилась, вертикальные полосы на обоях завертелись, сливаясь в одно пятно. Я еле успел ухватиться за столешницу.

— Что с вами, государь? — обеспокоенно воскликнул Ермолов. — Вы позеленели! — он наклонился ко мне и понял, что дело плохо. Он громко закричал: — Доктора!

Я потерял сознание и очнулся в постели, наряженный в белый шлафрок. Вернее, на диване.

Рядом сидела Елизавета Алексеевна, не сводя с меня заплаканных глаз. Ее игриво завитые локоны, так аккуратно уложенные перед приездом Ермолова, выбивались в беспорядке из — под чепца.

— Что со мной? — спросил я слабым голосом. — Где Ермолов?

— Он в соседней комнате, — тут же ответила Елизавета. — Но прошу тебя: больше никаких бесед. Ты потерял сознание. Виллие растер тебе виски одеколоном. Слуги тебя переодели и перенесли на диван. Хочешь, распоряжусь, чтобы тебе поставили твою походную кровать?

— Не стоит. Что говорит барон?

— Положение серьезное, — осипшим от волнения и страха голосом признался Виллие, выглянув из-за плеча супруги. — У вас снова жар. Я настаиваю, чтобы вы начали принимать мои лекарства.

— Саша, почему ты упрямишься? — сердито спросила императрица. — Не хочешь порошков, используй мое проверенное лекарство.

— Ты о чем?

— Я более всех знаю, что ты великий христианин и строго соблюдаешь все правила нашей православной церкви. Советую тебе прибегнуть к врачеванию духовному, оно всем приносит пользу и дает благоприятный оборот в тяжких наших недугах.

Рука-лицо! Фигурально выражаясь. Сил поднять руку у меня не было.

— Кто тебе сказал, что я в таком положении, что уже необходимо для меня это лекарство?

— Это был мой совет, — откликнулся Виллие. — У вас на коже обнаружились кровоизлияния в виде пятен, пострадавшая нога посинела. Лихорадочное состояние усиливается — я вижу это по тому, как блестят ваши глаза, как сохнет кожа.

— О священнике рано думать, — отказался я. — Мы еще поборемся.

Мне нужно было выиграть как можно больше времени. Время, оно решало сейчас все. Дибич, Чернышев, успеют ли схватить главных зачинщиков до того момента, когда начнется междуцарствие? Каждый прожитый день давал шанс на их успех.

Эх, были бы у врачей хоть сколько-нибудь толковые лекарства. Но с этим все было плохо.

На следующий день после обморока Виллие попытался подсунуть мне стакан.

— Хотел вам дать acide muriatique в питье.

— Что это?

— Соляная кислота.

— Ступайте прочь!

Виллие неожиданно заплакал.

Я нашел в себе силы поблагодарить его за заботу и объяснил, что у меня есть причины, так поступать.

Елизавета не отходила от моей постели, проводя у нее день и ночь. Она сама слабела на глазах, но держалась. Подносила мне воду, утирала лицо от пота и кровь, когда начались кровотечения из носа.

Осенний Таганрог будто затаил дыхание. В доме на Греческой улице установилась тревожная тишина, нарушаемая лишь негромкими всхлипами обитателей и… протяжным собачьим воем, усиливающимся день ото дня.

Со всего города, словно ведомые какой-то скорбной силой, сходились к дворцу собаки — собирались под окнами, поднимали морды к темным стеклам и выли, будто оплакивали уходящую эпоху. Их вой висел над улицами, проникал сквозь стены, отзывался щемящей болью в груди у тех, кто бродил по коридорам дома, стараясь ступать неслышно. Пугал горожан, порождая нелепые слухи.

Отогнать псов не получалось: они возвращались снова и снова, упрямые в своем горе. В конце концов прозвучал приказ князя Волконского солдатам-часовым — бить прикладами, чтобы разогнать этих нежданных плакальщиц.

А внутри дома творилось иное, не менее тягостное. Крысы и мыши, расплодившиеся до небывалого числа, хозяйничали в комнатах, словно чуяли, что дом теряет свою незыблемую силу, своего хозяина и по совместительству царя всея Руси. Шорох лапок грызунов, их писк действовали всем на нервы. Они перепортили множество белья, оставив на ткани следы зубов, будто пытались поставить свою печать — печать мышиного царства, идущего на смену прежней блистательной эпохи героев войны 12-го года.

Сукно на государевых дрожках было съедено подчистую — от него остались лишь жалкие клочья. Елизавета Алексеевна, сидевшая у моей постели, не заметила, как с окошка в ее кабинете исчез ее носовой платок. Лишь позже, когда слуги в панике обыскали все щели и углы, нашли в одной из темных расщелин маленький клочок ткани — всё, что осталось от платка.

Казалось, даже мыши в этом доме стали вестниками беды, унося с собой частицы тепла и покоя, того краткого мига гармонии, которая установилась между Александром и Елизаветой.

В этом было что-то мистическое, жуткое, и я не мог не задаться вопросом: а не проделки Шайтана тому виной? Не гонит ли он меня на тот свет? Мешает менять историю?

— Ты знаешь легенду о короле Попеле? — спросила меня жена, уставшая вздрагивать от мышиного шороха.

— Нет, расскажи, — выдавил я пересохшими губами.

Елизавета протерла платочком мой лоб и начала рассказ:

— Давным-давно в Польше жил злой князь Попель. Он занимался исключительно охотой и развлечениями и совсем не заботился о благе страны, не защищал ее от набегов с севера. Родственники его упрекали, и однажды злые от замечаний князь и его княгиня пригласили их на застолье. Гостям предложили вино. Когда они выпили, тут же умерли — в кубках был яд. Через несколько дней замок окружили полчища крыс и мышей. Они не трогали крестьянских хозяйств и упорно пробирались в замок. Их писк и шорох сводил с ума — прямо как нас сейчас. Попель и его жестокая жена попытались спастись на озере, где на острове стояла одинокая башня. Грызуны поплыли следом. Они набросились на княжескую чету и съели ее заживо.

— Жуть какая! Чего только люди не напридумывают.

— Старая башня действительно существует, и ее называют Мышиной.

Я успокаивающе погладил жену по руке.

— Мы не в башне, нам ничто не грозит.

Елизавета вдруг зарыдала. Дурацкие мыши или легенда пробили бастионы ее показного спокойствия.

Мне безумно захотелось сделать ей что-то хорошее. Что? Ну хотя бы извиниться от лица Александра за все то горе, что ей причинил.

Дождался, пока она успокоится, собрал силы в кулак и начал признание:

— Бог наказал меня сполна за то равнодушие, коего ты, Lise, не заслуживала. Моя вина, моя ошибка, и исправить ее уже невозможно. Только испросить прощения. Никогда, слышишь, никогда ты не отвергала меня! Не могу облечь в слова ту благодарность, что годами копилась в груди, — и прежде не умел её высказать, да и теперь слов не хватает.

Императрица смотрела на меня в немом удивлении. Ее покрасневшие глаза снова наполнились слезами.

Я тяжело задышал.

— Сколько раз замечал я в твоем молчании тяжкий груз — тоску и усталость, что ложились тенью на лицо. Даже легкая улыбка не могла скрыть печали в твоих глазах. До сих пор режет сердце воспоминание о том взгляде — о том, как он говорил без слов. Ты встречала все мои нелепые порывы и бессмысленные, бесчестные поступки с непоколебимым спокойствием — и только теперь я вижу, чего это тебе стоило. Единственная моя!

— Я все забыла, Саша. Все-все! Мы говорили уже об этом. Позабыл? Ты же сам сказал, что мы как молодожены, только не по приказанию родителей…

Грудь сдавило, воздуха не хватало. Я силился продолжить, но слова не хотели вылетать изо рта — язык отказывался повиноваться.

— Молчи! Молчи! Тебе трудно разговаривать, — взмолилась Елизавета, совершенно вздернутая моими словами и моим состоянием.

Я упрямо покачал головой. Преодолевая спазм в горле, произнес тихим шепотом:

— Твое больное сердце… Оно такое большое, что его хватало на нас двоих. Ты еле держишься на ногах, но продолжаешь обо мне заботиться. Словно это не я мучал тебя безучастной холодностью… Годы напролёт ты одна держала меня на плаву, хранила свою беззаветную любовь, всегда была рядом в трудную минуту, даря твердость и мужество — и как я мог этого не видеть?

Голова бессильно упала на подушку. Меня раздирала боль в правом боку. Прежде чем забыться в спасительном беспамятстве, я хрипло выкрикнул:

— Фельдъегерь от Дибича. Пустить ко мне в любом случае!

Вместо фельдъегеря 10-го ноября от Дибича прибыл молодой унтер-офицер, англичанин Иван Васильевич Шервуд. Тот самый Шервуд, к фамилии которого Николай I добавит приставку «Верный».

Мы уже встречались этим летом в Петербурге. Через Виллие он добился аудиенции и сообщил, что случайно узнал о существовании секретного заговора в 1-й и 2-й армиях. Александр поручил ему глубже проникнуть в планы заговорщиков.

Шервуд встретился в Белой Церкви с Дибичем и Чернышевым. Передал им полный список заговорщиков. И его послали ко мне с подробным рапортом о состоянии дел. Еще не зная о моей болезни, благородный Дибич, наверное, решил, что Шервуд заслуживает быть отмеченным за верную службу, что я награжу доброго вестника.

Новости и вправду были добрыми. Офицеры Черниговского полка и Пестель были арестованы. Мятеж на юге удалось предотвратить. Свержение Романовых по испанскому сценарию Рафаэля Риего-и-Нуньеса, начавшего восстание в провинции, отменено полностью и окончательно.

Что происходит в Петербурге, Шервуд не знал. Слишком мало прошло времени. Дибич уже должен быть в столице, но насколько все произойдет удачно? Я надеялся, что у него получится, что моя скоропостижная смерть не помешает вовремя нейтрализовать негодяев.

Моя скорая кончина уже стала очевидной для врачей. Состояние ухудшалось все больше и больше, лихорадка усиливалась. К прежним болям добавилась сильная рвота, помутнение сознания. Накануне я причастился Святых Тайн. Сегодня Виллие поставил мне на затылок тридцать пиявок. Еще холодные примочки на голову. Все это позволило мне выслушать доклад Шервуда.

Эта аудиенция отняла последние силы. Все шло к скорбному финалу.

Виллие и Тарасов признавали, что болезнь поразила печень и другие органы, связанные с отделением желчи, отмечали прогрессирующую желтушность кожи, боялись кровоизлияния в мозг, сепсиса. Их диагноз был неопределённым — не то эндемическая крымская болезнь, не то двух с половиной дневная горячка, не то желчная желудочная лихорадка. Их надежда на царскую «крепость натуры» таяла с каждым часом.

В промежутке между провалами, когда я отключался, мне удалось призвать всех в кабинет и строго потребовать:

— Если неизбежное случится сегодня или завтра, ни под каким предлогом не сообщать о моей смерти раньше, чем через неделю. Это не лихорадочный бред, а соображение высшей государственной важности. Поклянитесь!

Елизавета Алексеевна упала в обморок.

Собравшиеся принесли клятву на иконе. Виллие выглядело озадаченно, но так ему не привыкать подписывать фальшивое заключение.

— Князь, — окликнул я Волконского прерывистым голосом. — На столе мое письмо цесаревичу. запечатать и хранить как зеницу ока. Передашь из рук в руки. Там же найдешь описание церемониала погребения бабушки. Он тебе пригодится через неделю.

Зачем Александр захватил с собой этот документ, я так и не понял. Очередное странное свидетельство в копилку доказательств, что он допускал возможность своей смерти.

Так об этом скажут. Но быть может, все проще? Этот документ ему понадобился для Елизаветы Алексеевны — чем не вариант?

Ближе к ночи началась агония. Лихорадка будто отступила, но сознание путалось, а головная боль сводила с ума.

Несмотря на забывчивость и беспамятство от усиливающегося угнетения мозга, я чувствовал присутствие императрицы и временами, когда зрение прояснялось, — распятие на золотом медальоне, висевшем над диваном. Это распятие всегда и везде сопровождало государя, он его хранил как святыню.

— В своей невозвратной потере единственно утешаюсь тем, что тебя не переживу. Мы скоро встретимся на небесах, — словно сквозь вату донесся голос Елизаветы Алексеевны.

Не знаю, какой ответ она ждала, но я вдруг вспомнил, что забыл написать Николаю еще одну вещь. Сейчас она мне казалась такой важной, что мне неимоверным усилием удалось прошептать:

— Уберите… с флота… Стройникова…

Дальше провал…

Меня разбудил стук в дверь и собачий лай.

«Снова жив», — порадовался я, уже привыкнув к воскрешению.

В том, что оказался в теле Павла, не сомневался. Даже не стал искать глазами зеркало или щупать себя. Боли не было, сознание не мутилось, и этим все сказано.

Все предначертано!

В дверь продолжали стучать. Около нее бесновался небольшой пес непонятной породы.

Я напрягся.

Взгляд сфокусировался на дверной ручке.

— Wozu der Lärm? (Зачем шум?) — невольно процитировал я еще не написанную фразу Гете из «Фауста». Почему-то мне казалось правильным говорить по-немецки, а это была одна из немногих подходящих ситуации фраз, которые я знал.

— Пожар! — глухо отвечали мне из-за дверей по-русски, прекратив барабанить.

Пес тут же замолк и, оглянувшись на меня, присел на задние лапы в ожидании дальнейших указаний.

С ним разберусь позже, а пока…

Я быстро, как-то воровато огляделся, совсем не смущенный отсутствием доступа к файлам павловской памяти, и удивленно присвистнул. Совсем иначе представлял себе спальню Павла и его ночной наряд.

Большая прямоугольная комната, отделанная светлым деревом и украшенная картинами на морские сюжеты, освещалась несколькими подсвечниками, стоявшими на столиками вместе с иконами, и была сравнительно скромно меблирована.

Ждал большой постели под балдахином, с тяжелыми занавесями и пышной периной, а оказался на узкой раскладной походной кровати, довольно низкой и с непривычно высокими изножьем и изголовьем. Так вот от кого у Романовых пошла эта привычка, так меня измучившая! Не знал.

У изголовья и вдоль стены стояла большая ширма. За ней прятались ночное судно, обитое малиновым штофом и золотым галуном, и стальная подножная скамеечка.

Еще в комнате был камин. Дрова в нем прогорели, угли подернуло серой золой, и света они почти не давали. Лишь очерчивали черный зев топочной камеры неверными красно-золотыми вспышками.

Почему-то мне еще казалось, что Павел должен ночевать в ночной рубашке и колпаке. Ничего подобного! Император спал в кальсонах и в белом полотняном камзоле с длинными рукавами.

Еще порадовало, что он в свои неполные 47 лет оказался крепок телом и силен, хотя сутулился. Согнула его, уверен, страстная нелюбовь родной матери.

Окончательно меня добили домашние тапочки, стоящие у кровати.

Тапочки!

Я вскочил, ловко сунув в них ноги, и завертел головой в поисках какого-нибудь оружия. Когда посреди ночи — а за окном хоть выколи глаз — тебе стучат в дверь и орут «пожар!», разное приходит в голову. С учетом обстоятельствах, можно допустить и сознательный обман, чтобы выманить царя из комнаты и…

Так! Хватит параноить! Вот тебе шпага, а заодно трость и офицерский шарф. Висят себе преспокойно на стене над кроватью.

Я выдернул шпагу из ножен и двинулся к дверям. На ум сразу пришла булгаковская Гелла: «Разве вы без шпаги пришли?»

Взгляд упорно притягивала дверная ручка. Роскошная, янтарная, она была подозрительно знакома. Где я ее видел?

Вспомнил, когда ладонь легла на нее. Точно такую же ручку я увидел в Воронцовском дворце в Одессе, пред тем как распахнулись отделанные под ляпис-лазурь двери, ведущие в зал. Туда, где я произнес слова извинения перед Россией и отречения. Как она туда попала?

«Не о том думаешь!» — разозлился на себя и решительно распахнул дверь, изготовив шпагу к бою.

Поторопился.

За первой дверью был большой тамбурный проход. Помимо большой двери прямо по курсу, в простенках справа и слева виднелись маленькие потайные дверцы. Куда они вели, решил выяснить позже, а пока просто громко спросил:

— Кто стучал?

— Это я, государь, плац-адъютант Василий Аргамаков! Вы же сами велели будить вас ночью, если в городе случится пожар.

— И что? — спросил я, чувствуя, как сердце пропустило удар.

Ведь это же та самая сволочь, кто пропустит заговорщиков в замок через разводной мост и ударит меня пистолетом в висок. А потом будет еще прикрываться именем Александра, уверяя всех подряд, что сам цесаревич ему порекомендовал присоединиться к комплоту графа Палена.

— Докладываю! Горит склад купчихи Оловянниковой в слободе галерной гавани!

— Пойди прочь!

— Слушаюсь!

— Гав! — попрощался с ночным визитером пес и с сознанием выполненного долга потрусил к кровати, на которую запрыгнул совершенно по-хозяйски.

«Пойди прочь» я выговорил с превеликим трудом, потому что рот перекосился, губы задрожали, а зубы желали непременно сцепиться намертво. Свободная рука рванула к груди, чтобы разорвать камзол, и потребовалось усилие, чтобы с ней совладать. Реакция чужого тела или остатков чужого сознания, но до меня будто издалека донесся сдавленный вопль «так и знал, что он предатель!»

Память Павла распахнулась, голову заполнило разное, но прежде всего страх, что разделю сознание с настоящим Павлом, хотя подобного раньше не случалось.

Я покачнулся. Оперся рукой со сжатой шпагой на потайную дверь справа.

Она распахнулась, и я обнаружил за ней небольшую нишу, где пристроился пяток других шпаг. Память Павла подсказала, что это оружие арестованных офицеров.

Как же все запущено!

Я не о шпагах, собранных в пучок, словно молодые морковки на прилавке зеленщика. Я — о самом императоре. Ведь это же классический случай раздвоения личности, Джекил и Хайд, белое и черное. Трудно сказать, был ли он сумасшедшим — все же я не психиатр, — но, однако же, психопатом был точно. Подверженным вспышкам неконтролируемого гнева, после которого обязательно раскаивался и часто отменял свои репрессивные решения.

Император, не умеющий просчитывать последствия своих действий да еще и извиняющийся за них — что могло быть хуже для огромной империи?

Слава Всевышнему! Короткое мгновение, когда мне показалось, что сознание Павла не ушло, оказалось игрой воображения. Хотя, возможно, я ошибался. Кто их знает, этих параноиков и психов, чего от них ждать? Могут и магию Шайтана побороть. Не дай Бог появится в неожиданный момент!

Сердце постепенно приходило в норму. Спазм лицевых мышц ушел. Руки повиновались мозгу. Я уже мог твердо стоять на ногах и проводить рекогносцировку.

Итак, я в Михайловском замке. Личные апартаменты Павла, его спальня. Дверь рядом с камином ведет в Овальный будуар. Из него есть проход в покои императрицы Марии Федоровны. А за потайной дверью, напротив ниши со шпагами, скрыта в толще стен узкая лестница. Она спускается к комнатам княгини Гагариной, фаворитке Павла.

А я думал, что Павел графа Кутайсова держал рядом. Но нет, его покои на другом конце замка.

Кутайсов, Гагарина, Аргамаков и прочие — с этими персонажами мне еще предстоит разобраться, имея неплохой буст в виде фрагментов воспоминаний Александра и Николая. Это вам не учебник истории, написанный для олигофренов, это намного круче.

Я вообще заметил, что с каждым новым переселением все легче и легче адаптироваться под требования эпохи. Знания — великая сила, а не только многие печали.

Вернулся в спальню и обратил внимание на изящную решетку, украшающую письменный стол. Ее, как и маленькие вазы, выточила из слоновой кости сама императрица.

Рукастая, этого у нее не отнять. И глубоко несчастная. Кто бы что не утверждал, но она любила своего странного мужа. Его смерть станет для нее великим испытанием. Большим горем. Личным. Разделившим ее жизнь на до и после.

Ну это мы исправим. Надеюсь. Вдовство Марии Федоровны отменяется.

В черном прямоугольнике окна смутно виднелось какое-то белое пятно.

Подошел к окну и с высоты второго этажа в свете чадящих уличных факелов с трудом разглядел рвы, отделявший замок от города, поднятый цепной мост, пушки и еле заметные замершие фигурки часовых. Светлое пятно в ночи оказалось заснеженной крышей какого-то особняка — одного из петербургских дворцов, где жили не только безразличные горожане, но и фантастические твари, притворяющиеся людьми.

Спят или вынашивают злодейские планы? От них всего можно ожидать.

Быть может, неизвестный мне офицер сейчас также стоит у окна и мысленно обдумывает, как будет меня убивать, пялясь на замок, на его башню с поднятым белым флагом. Это знак, что император в резиденции.

Демаскирующее сообщение. Но его можно использовать с большим толком.

Я зевнул и покосился на постель, отметив про себя, что она покоилась на шести ножках. Не об этой ли окровавленной кровати толковал мне Шайтан в Гезлеве, вскользь упомянув, что вдовствующая императрица превратила ее в орудие пытки для Александра?

Пес по кличке Шпиц развалился в изножье, не обращая на меня никакого внимания. Любимчик Павла, он всегда его сопровождал — даже на вахтпарадах и в театре.

Прилечь?

Какой там сон, когда за дверями человек, открывший дорогу убийцам Павла. Заснешь тут, не понимая, что у него сейчас на уме.

Аргамаков, племянник Фонвизина. Дядя, «сатиры смелый властелин» и поборник идеи ограничения самодержавия, приложил руку к воспитанию цесаревича, а сынок любимой сестры — к его физическому устранению.

Тоже самое, кстати, случилось с семейкой Паниных. Граф Никита Иванович Панин был главным воспитателем наследника и вложил в его голову крайне скептическое отношение к екатерининскому правлению. А другой Никита, графский племяш, захлебываясь в сознании собственных достоинств, стал идейным вдохновителем заговора.

Какая, если вдуматься, жесткая сатира на нравы эпохи!

Накатила злость. Не ожидал от себя, что поддамся мандражу.

А не пройтись ли по замку, пока он спит?

Интересно же. Все его интерьеры будут утрачены. Моя семья так его возненавидит, что поспешит не только отсюда переехать через месяц, но и довольно быстро дотла разорить. Огромные деньги, потраченные на строительство и отделку, астрономические 6 миллионов 171 тысяча рублей, ухнут в бездну.

Построенный при жизни царя памятник архитектуры превратится в странный нарост на изящно-холодных декорациях Петербурга. Романтический рыцарский образ окажется чужд классицизму наступающей эпохи. Или все дело в том, что такое строение, как замок, концептуально не вписывается в городской ландшафт?

Я завертел головой в поисках приличной одежды, а потом подумал: а какого черта? Если Павел в глазах подданных редкий мозгоклюй и чудак, то отчего бы и не пройтись по собственному замку в кальсонах и тапочках на босу ногу? И кто сказал, что требования устава в одежде распространяются на императора в разгар ночи?

Идея отдавала хулиганством и оттого была особо привлекательной.

Разве что парик нужно напялить — Павел оказался лыс как коленка, и парик с буклями и косой ждал на специальной подставке. Подобные аксессуар красовался на его голове с четырех лет. Пришлось надеть, чтобы встречные в обморок не упали.

— Шпиц, ты со мной? — обратился я к дремавшему псу, но он и ухом не повел.

Кое-как приладил шпагу в ножнах на боку, проигнорировав полутораметровый серебряный пояс-шарф с черно-оранжево-малиновыми полосками. Шарф и Павел — эта связка навевала нездоровые мысли.

— Отставить душевное трепетание, до появления душителей еще месяц, — сообщил я песику и смело двинул к дверям. За ними, как подсказала память Павла, располагалась библиотека и дежурный караул. Там же должен спать лакей на подхвате — камер-гусар.

Библиотека встретила меня спинами двух солдат в шапках-митрах — взгляд невольно уткнулся в их застывшие фигуры у следующей двери. Точнее в их перевязанные ленточками косы с железным прутом внутри — те самые длинные косы до пояса с чуть загнутым кончиком, которые, как ехидничал генералиссимус Суворов, «не тесак». А еще в пукли — в скрученные цилиндриками волосы на висках, намазанные салом и густо посыпанные мукой.

Если в железяке в косе был хоть какой-то смысл — в теории она могла защитить от сабельного удара, — то в пуклях, сале и пудре-муке он отсутствовал напрочь. Только вонь и насекомых разводить. С этой причудой Павла нужно немедленно распрощаться, как покончу с заговором. Только элегантно — заработав у армии очки, а не подтвердив павловскую репутацию семи пятниц на неделе.

Ни поворот ключа в замке, ни легкий скрип дверных петель, ни шорох моих шагов никоим образом не поколебали каменной неподвижности часовых. Оловянные солдатики, да и только! Все строго по Уставу и тысячи раз отрепетировано!

— Ваше Величество! — окликнул меня вскочивший с небольшой кушетки камер-гусар.

К гусарам он не имел никакого отношения, входил в число дворцовой прислуги, хотя мог использоваться и в качестве телохранителя. Его, как и одиннадцать его товарищей, отобрали из лейб-казаков из Уральской сотни, так что с оружием управляться он мог и всегда имел при себе саблю. Но чаще камер-гусар гоняли с мелкими поручениями — называлось это «быть при верхней комнатной услуге».

Уперевшись взглядом в его мощную фигуру, выросшую будто из-под земли, я ощутил легкое смущение. Не из-за его бутафорского крикливого наряда с ложными рукавами, а потому что отвык смотреть на людей снизу вверх. Павел оказался крохотного росточка. Как только у него могли родиться такие богатыри, как Александр и особенно Николай?

— Возьми свечи и проводи меня в тронный зал, — приказал я недовольным тоном, и слуга суетливо бросился выполнять мое приказание.

Его звали Петр Кириллов, подсказала память Павла, и я сразу сменил гнев на милость. Из воспоминаний Александра я помнил, чем отличился этот верзила. Он единственный из слуг пострадал во время нападения заговорщиков, его ударили саблей по голове, когда он пытался помешать им проникнуть в библиотеку. Благодарная Мария Федоровна забрала его к себе и сделала камердинером.

Он отворил дверь в коридор, высоко подняв над моим головой канделябр.

В этом не было особой нужды — в коридоре тянулся длинный ряд светильников, но горели лишь немногие: Павел не любил излишеств и не терпел расточительства. Тени ложились на паркет косыми полосами, словно кто-то невидимый чертил любимые царем шлагбаумы и караульные будки.

Покинув библиотеку, я зябко повел плечами, пожалев, что не нашел в спальне халата. В замке было сыро и холодно. Павел так спешил в него переехать, что здание не успели протопить, и мы шли словно в тумане. На оконных подоконниках лежали хлебные булки — несколько неожиданный способ избавиться от избыточной влажности.

Бельэтаж казался бесконечным. Мы свернули направо — налево располагались личные покои, и представительская зона императрицы. Прошли помещения кордегардии, огромную верхнюю площадку главной лестницы, с которой в полутьме смутно просматривался золотой блик от двуглавого орла с императорской короной и павловского вензеля. Вступили в анфиладу парадных апартаментов императора — в немного театральное царство мрамора, яшмы, малахита, бронзы, скульптур, барельефов, картин, лепного декора и росписей.

Первым шел необъятный Воскресенский зал, предназначенный для приемов и балов. Его стены были облицованы желтым с темными прожилками искусственным мрамором и украшены шестью картинами в нишах.

Следующим залом оказался нужный мне Тронный. Его стены были отделаны зеленым бархатом с золотым шитьем, а в глубине длинного пространства под невидимым высоченным потолком прятался трон на высоком постаменте.

Когда мы приблизились и свет канделябра открыл подробности, я увидел пунцовый балдахин, восемь ступенек и изящное кресло с бордовой бархатной спинкой и сидением, украшенное богатой золотой резьбой. На спинке не герб России, а мальтийский крест. Венчало кресло резная корона и держава с крестом.

Перед креслом стояла низкая скамеечка для ног. Она был отделана в том же стиле.

Я постоял минуту, свыкаясь с глухой тишиной, огромным объемом двухсветного зала и чувством монаршего величия, заключенном в этом не самом помпезном троне.

Для Павла он не был обычным церемониальным предметом, он видел в нем сакральный символ торжества воли, дисциплины и закона над хаосом. А еще алтарь и долгожданный приз, обретение которого ставило точку в пересудах о его происхождении. Мне хотелось настроиться на его волну.

А сердечко-то забилось сильнее!

Сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить пульс, расправил плечи и поднялся на постамент. Уселся, водрузив ноги на скамеечку, а руки — на подлокотники с орлиными головами на концах.

Хмыкнул про себя над своим видом: венценосец в тапочках и кальсонах на троне — это нечто, ломающее шаблон. А еще шпага — эта вообще сбоку припека.

Кириллов, похоже, так не считал. Он замер сбоку, словно обратился в статую, положив свободную руку на эфес сабли, и лишь легкое потрескивание сгорающих фитилей напоминало о его присутствии.

Ну что ж, пришло время подумать, как сохранить этот трон. Ибо планов у меня громадье, и за здорово живешь отдавать его Александру я не собирался. Не заслужил.

Из сорока шести римских императоров насильственно свергли тридцать трех. У России пока не столь впечатляющий список, но кое-какой опыт уже имелся. В том числе, убийства при свержении — вспомним Федора II и Лжедмитрия. Но Романовых еще это не коснулось, Петра III и Ивана Антоновича убили не сразу, так что Павел стал первым.

Мне известен практически полный расклад заговора, но это не сильно облегчает мне задачу. Разрушить игру Палена несложно. Можно даже заманить в ловушку его подельников. Но исчезнет ли угроза нового заговора — вот в чем вопрос. История Павла показала, насколько тоненькая нить отделяет ничем неограниченное всевластие от отбойной волны насилия.

Уж больно многих достал Дон-Кихот на троне.

На кого опираться? На тех, кто на коленях натирал паркет у царских ног? Они называли его «любезным Родителем Нашим Государем Императором Павлом Петровичем» и первыми же предали.

На их счет он не заблуждался, но что это меняет? Проблема в том, что опора Павла — примитивные, жестокие, безнравственные личности, вроде гатчинцев и тираничного Аракчеева, а не представители «просвещенного» меньшинства. Те, кого принято называть совестью нации, видели в Павле восточного деспота в прусском мундире.

А как еще они должны были реагировать, если Павел буквально помешался на знаках внимания к своей персоне? То приказывал выходить из кареты и кланяться при появлении царского экипажа, неважно пустой он или нет. То ломать шапки, проходя мимо царских окон.

Или вот такая «шалость». При коленопреклонении и целовании царской руки требовалось стукнуться об пол с такой силой, с какой солдат ударяет прикладом ружья, а губами издать не менее громкий звук.

При Петре I и не такое прокатывало, но после либеральных времен Екатерины дворяне чувствовали себя униженными и оскорбленными. Избаловала матушка-императрица своих подданных.

А взять армию. Скольких Павел оттолкнул от себя, лишив Суворова законного торжества после итальянского похода? И после того, как столь пренебрежительно отнесся к похоронам генералиссимуса, не приняв участия в погребальной процессии, превратившейся не по воле правительства в потрясающую манифестацию. Да, он показался ненадолго при проносе гроба, снял шляпу, пролил слезы, но ведь мог бы и на кладбище явиться. Многие в армии это отметили.

Это я о приличных офицерах. А есть множество таких, кто привык вместо службы ездить в театры, посещать куртаги и балы, а не учить уставы, как сиволапый рекрут, и таскать на развод караулов ассигнации в кармане на случай внезапной ссылки. Эти на Павла злы особенно.

Впрочем, с армией вопрос решить можно. Мне есть что предложить генералам. И далеко не все, совершенное Павлом в ходе военной реформы, следует воспринимать со знаком минус. Есть и много полезного. Главное — вывести на откровенный разговор самых влиятельных в армейской среде.

Найти бы еще порядочных!

По большому счету, на всю Россию такой нашелся только один. Вот с него-то и нужно начинать. Мне срочно нужен полковник Саблуков.

Двадцатипятилетний Николай Александрович Саблуков, сын сенатора и вице-президента мануфактур-коллегии, сделал за недолгое правление Павла сумасшедшую карьеру — от подпоручика полка конной гвардии до его полковника. В этом не было ничего особенного. Когда по причине царского гнева офицеры улетали со свистом со службы, их более счастливые товарищи быстро продвигались по карьерной лестнице.

Саблуков и сам не раз находился в шаге от опалы. А его отец сильно пострадал ни за грош, за выдуманную Павлом вину и был выслан из столицы. И хотя царь вовремя сменил гнев на милость, причин его любить у полковника не было.

И тем не менее, он оказался практически единственным, кто достойно отреагировал на убийство императора. Джентльмен в полном смысле этого слова, рыцарь без страха и упрека, Николай Александрович был глубоко поражен государственным преступлением, в котором чуть не оказался замешан. Не в силах находится рядом с торжествующими заговорщиками, он очень быстро подал в отставку и уехал из России в Англию.

Всего лишь командир эскадрона, Николай Александрович пользовался большим уважением в полку. Благоволил ему и великий князь Константин Павлович, шеф полка. Что же касается его непосредственного командира, генерала Тормасова, с ним еще предстояло разобраться.

У меня не было стопроцентной уверенности, что Саблуков решится действовать против своих товарищей-офицеров, участвующих в заговоре. Вся надежда — на его верность долгу и особое отношение ко мне рядовых конногвардейцев. Откуда она взялась, мне было непонятно, но факт остается фактом: полк крайне резко отреагировал на убийство Павла, и потребовалось время, чтобы заставить его присягнуть Александру.

Вообще, среди заговорщиков укоренилось мнение, что рядовая солдатская масса за императора, что если он сможет обратиться к ней напрямую, комплот будет тут же подавлен.

Причины для такой боязни действительно существовали. При Павле солдатам стало жить гораздо легче. Он отменил пожизненную службу, ограничив ее 25 годами. Очень жестоко карал офицеров за использование подчиненных как бесплатной рабочей силы, за присвоение причитающегося им довольствия и жалования. Приказал построить для полков нормальные казармы и лазареты. Ввел зимние элементы формы для нижних чинов, а также 28-дневный отпуск, награды и воинские почести при захоронении. А в «Уставе» четко прописал, что телесные наказания допустимы лишь в крайних случаях, а их цель — исправлять солдата, а не калечить.

Не сказать, что все исполнялось в точности с его предначертаниями, но по крайней мере солдаты видели, что офицерам достается на орехи чуть ли не больше, чем им, а понятие справедливости всегда чутко отзывалось в русском сердце.

Но что толку в этой любви? Возможно ли сладить с такой закрытой корпорацией, как русская армия, где подчинение приказам было вбито в каждого солдата, где он был превращен в живой автомат?

Я плохо представлял себе ситуацию, когда пришлось бы тайком, лично проникать в казармы гвардейцев и добиваться их повиновения вопреки мнению младших офицеров и командиров полков. Начальники преображенцев и семеновцев, генералы Талызин и Депрерадович, являлись активными участниками заговора, и мне еще предстояло разобраться, сколько их обер-офицеров пошли у них на поводу.

Куда проще, считал я, силами одного полка ударить в самое сердце заговора, арестовать самых активных.

А еще было желательно не допустить сражений на улицах столицы. Но я и к этому был готов. Выжечь заразу каленым железом — вот единственный способ не только сохранить трон, но и совершить запланированное мною коренное переустройство русской жизни.

Первоначальная идея — запереться с полком в Михайловском замке, заманить внутрь заговорщиков и взять, что называется, с поличным — была мною отброшена как невыполнимая. Пройдясь по залам, оценив масштаба здания, понял, что оборона и засада не вариант. Что нужно бить на опережение. Только так можно минимизировать потери, а также эффект, который произведет раскрытие заговора в Петербурге на страну и наших соседей.

Проблема в том, что Пален плотно обложил императора своими соглядатаями. Они были везде — среди слуг, статс-дам и офицеров охраны. Бедный Павел и не подозревал, что, переехав 1 февраля из Зимнего дворца в Михайловский замок, укрывшись за рвами, обложившись караулами и пушками, оказался подобен мухе, попавшейся в сети паука. «Муха» трепыхалась, дергалась, думала, что еще свободна, и не ведала, что ее дни сочтены.

Куда там! Курляндец зорко присматривал за своей жертвой, и лишь колебания Александра оттягивали момент главного удара.

Незаметно переговорить с Саблуковым — уже нетривиальная задача. Мне требовалось найти щелочку, чтобы выскользнуть из-под присмотра. Придется двигаться практически вслепую, как по хрупкому льду. Малейшая неосторожность, и все оборвется на самом интересном месте. Пален настороже, при малейших признаках опасности он перейдет к активным действиям.

Мое положение отягчал Великий пост. Куда проще было бы переговорить с молодым полковником, случись перенос в тело Павла дней на десять раньше, во время сырной недели. 2-го февраля в замке состоялся впечатляющий маскарад, на котором присутствовало две с хвостиком тысячи дворян и более семисот купцов (вот тебе и затворник!). В такой толчее я смог бы улучить минутку, чтобы вступить в нужный контакт.

Увы и ах, на дворе 10-е февраля, пост в разгаре, я даже не могу устроить в замке бал, и остается лишь один вариант — назначить Саблукову аудиенцию, рискуя вызвать подозрения у Палена.

Или я все усложняю, и достаточно подписать приказ об его аресте?

Вопрос в том, будет ли он исполнен? Павел на свою беду так все устроил, что все его повеления проходили через руки генерал-губернатора и им же объявлялись нижестоящим подчиненным. Во что может выльется открытое противостояние, одному богу известно. Я оказался в роли Дамокла, над которым постоянно висел меч на волоске.

Лучше действовать хитростью…

Замигавший свет в Тронном зале отвлек меня от рассуждений. Свечи в канделябре догорали, одна погасла полностью, другая вот-вот. Пора отсюда уходить. К тому же я изрядно продрог.

— Пошли обратно, — встал с трона.

Кириллов благодарно на меня посмотрел и сразу двинулся на выход.

В библиотеке ничего не изменилось. Все те же усатые истуканы-часовые. Никакого отдания чести или приветствий («ночью часовые не отдают чести никому кроме дозорам и патрулям», как сказано в Уставе полевой пехотной службы). Раз свои — стой не шевелясь, ружье на плече или к ноге. А коли вражина объявится или неизвестный, скажи ему «стой!», а не подчиниться — задержи. Вздумает напасть, изволь отпор ему дать.

В спальне ничего не поменялось. Песель бесстыдно дрых, и мое появление заставило его лишь на мгновение приоткрыть один глаз. Тут же закрывшийся, стоило мне приблизиться.

Я повесил шпагу на место.

Провел пальцем по трости. Сантиметров 80–85 в длину, она имела медный наконечник и набалдашник из слоновой кости. Прямо под ним, через сквозное круглое отверстие, был пропущен красно-белый шнур с белыми кистями для удобства ношения на кисти.

Взял трость, взвесил на руке. Не очень тяжелая, на дубину не тянет, но и не пушинка.

Кто бы меня просветил, учил Павел этой тростью уму-разуму придворных и военных? Вполне мог, в подражание, с учетом его трепетного отношения к Петру I, колотившему сподвижников почем зря. Те получали всегда за дело и этому радовались — лучше синяки да шишки, чем уголовное наказание.

А Павел? Его память сохранила лишь случаи, когда он дубасил на плацу трех штаб-офицеров их же собственным эспонтоном. Знать бы еще, что это такое?

Ответ на свой вопрос я получил утром, на вахтпараде. Но прежде меня ждало куда более крышесносное открытие, которые подарила мне встреча с лучшим другом императора.

Не успел я повесить на стену трость, как во внутреннюю дверь поскерблись.

— Государь, вы проснулись? Уже пятый час.

Что за бред⁈ Час волка, приличным людям положено видеть в это время десятый сон. Особенно в феврале.

Недовольный Шпиц слабенько тявкнул, но без энтузиазма. Похоже, он считал. что все идет по плану.

А ведь он прав, сообщили мне файлы памяти Павла. Распорядок дня, будь он неладен!

Побудка в четыре, бритье, одевание. С шести утра доклады министров. В семь ноль-ноль рапорт Александра как первого военного коменданта. В восемь — завтрак в покоях императрицы. В девять — развод караулов. В двенадцать — обед в Общем столовом зале. Далее до полдника в 16−00 послеобеденный отдых. Потом занятия государственными делами или прогулки. С 18 до 20 часов император, его семья и приближенные собирались для бесед и игр. В 20–30 ужин. В 22−00 отход ко сну.

Одним словом, строго регламентированный порядок, армейский. По нему жила вся семья, стеная в душе, но не смея перечить. Домострой во плоти — государь и отец в своем праве и может чудить, как ему вздумается. Тем более, что он и себе потачки не давал. Тому свидетель стук в его/мою дверь, когда за окном даже не рассвело.

— Кто там? — недовольно спросил я.

— Иван, Ваше Величество. Пришел вас брить.

На Руси Иванов пруд пруди, но этот Ванька был особенным. Да и не Иваном нарекли его при рождении — турчат так не называют. Да, за дверью стоял он — самый близкий Павлу человек, Иван Павлович Кутайсов, бывший безродный мальчишка-раб, попавший в плен ни то в Кутаиси, ни то в Бендерах, а ныне всесильный граф, андреевский кавалер, обер-шталмейстер и почетный командор Мальтийского ордена.

А по совместительству все тот же брадобрей — только ему Павел доверял столь опасную работу. Когда приходило время утренних процедур, Кутайсов поднимался наверх, прибегая с противоположного конца замка, где у него были свои покои, снимал орденскую ленту, мундир в звездах и брался за бритву.

Горло царь ему доверил, а главное-то прощелкал — как этот болван, обуянный гордыней, своими руками проложил дорогу убийцам своего властелина и благодетеля. Такое не укладывалось в голове — но ведь было.

Еще как было! Верных Павлу своими происками графьюшка убрал или помог убрать. А тех, кого следовало не то что держать во дворце — из Петербурга гнать поганой метлой, — привечал, протежировал, возвращал из немилости.

Купили эту сволочь на корню! Большими деньгами и посулами брака между Платоном Зубовым и дочерью Кутайсова. Очередная интрига Палена, блестящая и беспощадная.

Смуглолицее чванливое ничтожество из грязи в князи, корыстолюбивый мздоимец, потерявший все берега в своей жажде злата, прожжённый интриган, вообразивший себя государственным деятелем, — типичный визирь при восточном деспоте. Как же Павел в нем ошибся! Наверное, видел в нем своего Меншикова, а взрастил форменного идиота.

А как по-другому его назвать? Ведь он не одного государя погубил. Он и свою будущность уничтожил.

Я думал об этом, пока Иван Павлович меня брил, и чувствовал, как внутри зарождается нечто взрывное, чреватое вспышкой гнева. Не самое лучшее время и место поддаваться эмоциям! Не стоит дергаться, когда у горла бритва!

— Мне вот еще что веселого поведали, государь, — избавляя меня от щетины, заливался соловьем Кутайсов и травил смешные байки из светской жизни, но я его особо не слушал. — Помните, как я чуть не помер из-за нарыва в горле? Вы тогда всех докторов умоляли мне помочь, а согласился лишь один Виллие.

Упоминание имени лейб-медика заставило меня навострить уши.

— Продолжай, — приказал графу, своими ужимками и фальшивой улыбкой напоминавшему сейчас Фигаро из комедии Бомарше.

— Мне по секрету сказали, что он отважился на операцию, будучи сильно навеселе.

Я с трудом удержался, чтобы не дернуться.

— Так-то ты за спасение своей жизни решил отплатить? — не удержался я от замечания.

— Я это к тому рассказал, Ваше Величество, — невозмутимо объяснил Кутайсов, — чтобы вы не обольщались насчет талантов эскулапа.

«А ведь он постоянно опутывает царя ложными подозрениями, чтобы увеличить или сохранить собственное влияние, — пришла мне в голову логичная мысль. — Боится, что Виллие добьется положения Лестока? Докторствующий временщик вместо визиря-брадобрея — чем не комбинация?»

Гнев, как сорванный клапан на котле, неожиданно заполнил всю мою сущность. Я с трудом сохранил контроль над телом. Чтобы не закричать, не вскочить как ошпаренный и не обрушиться на графа с кулаками, крепко сжал веки, вцепился ногтями в ладони, сильно напряг ноги, мешая им жить собственной жизнью.

Что происходит? Этот приступ — это было страшно. Поразительно! И его внезапностью, и силой, и своей непривычностью. Мне вовсе не было свойственно поддаваться сильным эмоциям, терять рассудок и уж тем более кого-то лупить. Я на мгновение растерялся, пораженный догадкой.

Кутайсов ничего не заметил. Он как раз накрыл мое лицо горячим полотенцем и приготовился обрызгать одеколоном.

— Слишком горячо? У вас испарина на висках, — спросил он, не ведая, что пребывает в шаге от катастрофы.

Он убрал полотенце с лица, обтер его шелковой салфеткой и брызнул на меня чем-то с цитрусовым ароматом.

— Протри мне виски, — попросил я, открывая глаза.

Граф повиновался.

Прохладное прикосновение немного помогло.

— Передай Нарышкину, что утренние доклады отменяются, — еле выдавил я из себя, с трудом припомнив имя гофмаршала.

— И наследника, и министерские? — уточнил Кутайсов, уже сообразивший, что происходит что-то неправильное, и, избегая смотреть на меня, отступил к столику с разложенными на нем бритвенными приборами.

— Да.

Мой хриплый ответ его напугал.

— Как прикажете, — в голосе графа прорезалась серьезная озабоченность. — Что с завтраком? Внизу, у княжны Гагариной, или в покоях императрицы?

Мне сейчас требовалось не болтать, а заняться собой. Я кое-что знал из прошлой жизни, как бороться с неврастенией, и сейчас самое время применить простейшие приемы.

Шаг первый — «дыхание по квадрату»: вдох на 4 счета, задержка на 4, выдох на 4, пауза на 4.

И одновременно шаг второй, «заземление» — я мысленно принялся называть пять предметов, четыре, ощущавшиеся кожей, три звука, два запаха, один вкус.

Трость, шарф, шпага, ширма, парик на голове Кутайсова.

Чистота щек после бритья, легкое их пощипывание одеколоном, тепло, подаренной тапочками стопам, покалывание в кончиках напряженных пальцев.

Плеск воды в тазике, стук железа о его край, взволнованное дыхание графа.

Бергамот, печной дым.

Вкус?

Со вкусом вышла заминка, но я уже чувствовал, что моя медитация помогла. Гнев еще окончательно не утих, но оказался под контролем. Тело слушалось.

— Хочу, чтобы за столом собралась вся семья, — я чувствовал себя все лучше и мог говорить спокойно, не выдавая чувств.

— Сегодня же не воскресенье, — удивился Кутайсов и тут же добавил: — Я все понял.

— Пусть камердинеры подойдут через час.

Граф, путаясь в рукавах, спешно натягивал мундир и косился на меня. Выражение порочной восточной чувственности, характерной для его лица, сменилось страхом.

— Может, доктора позвать? — осторожно осведомился он.

— Исчезни.

Кутайсов продемонстрировал редкую способность дематериализоваться, причем двигаясь задом наперед.

Я встал, подошел к окну и прижался к ледяному стеклу, чтобы охладить лоб.

Первый испуг прошел. Пришло время все обдумать.

К бабке не ходи, как Александр III «наградил» меня при переселении нефритом, так и Павел I передал мне по наследству свою душевную болезнь с ее эмоциональными качелями, импульсивными поступками, бешенным темпераментом. Или остатки этой болезни, отзвуки — два проявления уже имею.

Враги называли его сумасшедшим, но это неправда. Дворянский миф, призванный оправдать убийство помазанника Божьего.

Насколько я знал, у него не было серьезного психического расстройства, но отклонения — несомненно. Эмоциональная лабильность в виде быстрых и непредсказуемых смен настроения, параноидальная подозрительность, склонность к поспешным решениям, застревание на деталях, на малозначимых эпизодах, вроде недостаточного проявления почтения, — это не медицинский диагноз, но, возможно, причиной всего этого являлись серьезные нарушения нейронных цепочек, а на биохимическом уровне — недостаток серотонина.

Воспитание, трудное детство?

Возможно. Павлу в ранние годы пришлось нелегко — и няньки постарались, и события, связанные со смертью отца, повлияли.

Пагубное влияние окружения?

Бесспорно. Оно не прекращалось ни на минуту и при Екатерине, и последние четыре года. Царем же все время пытались манипулировать. Особенно постарался Пален. Он, по-моему, осознанно пытался разрушить личность Павла, постоянно загоняя его в серотониновую яму.

Да и другие постарались не меньше. Тот же Кутайсов и прочие фавориты.

Но нельзя исключить и органическое расстройство личности, вызванное не психическим расстройством, а физической травмой, болезнью, проблемами с сосудами или токсическим воздействием. Он часто жаловался на гастрит, но кто знает, не было ли отправления?

Если речь идет о биохимии, то я крупно попал. Нужных лекарств нет, а без них управлять гневом очень сложно. С заговорщиками расправлюсь, но как проводить серьезные изменения в стране, если большинство ее подданных будут уверены, что на троне безумец?

Впрочем, надежда есть. Перенос сознания не может не отразиться на тех же нейронных связях. И кто знает, как все сработает? Я не психиатр, но и крупный специалист вряд ли сможет объяснить, как отреагирует на тонком уровне мозг, получивший подобную перезагрузку.

Успокоив себя этой мыслью, я дождался прихода камердинеров и спокойно с их помощью облачился. Простой темно-зеленый мундир Преображенского полка, узкий и длинный, без золотого шитья, но с орденом Андрея Первозванного и мальтийским крестом, изящно повязанный белый платок, голубая орденская лента через плечо, офицерский шарф на талии, белые панталоны, чулки, башмаки, трость в руку — красавчик.

Поднявшиеся со слугами Кутайсов и Александр Нарышкин, тут же подскочивший ко мне, чтобы поцеловать руку, удивленно переглядывались.

При дворе бытовала шутка: «Вы можете похвалиться своим счастием: государь был сегодня в самом дурном расположении духа, но вы уцелели». Граф-брадобрей уловил признаки нарастающего гнева, поделился ими с гофмаршалом, но страшного продолжения не случилось. Есть чему удивляться.

— Приказ об отмене докладов в силе? — уточнил Нарышкин. Бесхарактерный и изнеженный, он, тем не менее, активно участвовал в интригах Кутайсова и, быть может, докладывал Палену о каждом моем слове.

— Да, — коротко бросил я в ответ, поворачиваясь к камердинеру, чтобы поправил косицу на парике и обсыпал его пудрой.

— Императрица меня ждет?

— Ее статс-дамам передано ваше желание. Получен положительный ответ.

— Отлично! Пусть кто-нибудь ее предупредит, что я уже готов ее навестить.

Пришлось подождать минут пятнадцать. На женской половине царила суета, я слышал, как из-за закрытой двери в Овальный будуар, приватном месте для домашних встреч царской семьи, раздавались напряженные голоса.

Придворные и слуги поглядывали меня со страхом, опасаясь вспышки гнева из-за задержки.

Не дождались.

Когда дверь в соседнюю комнату распахнулась, я неторопливо, но с достоинством, постукивая тростью по полу, вступил в Овальный будуар.

И сразу наткнулся взглядом на бледное лицо Ангела. На того, кто стал причиной моих путешествий во времени. На того, кто всю жизнь мечтал избавиться от мук совести.

На Цесаревича Александра.

Что, Саша, близ царя, близ смерти? Готов избавиться от тяжкой ноши?

Нарушая торжественность минуты, мимо меня просеменил Шпиц, чтобы потереться о ноги Марии Федоровны. Ее пышная юбка псу нисколько не помешала.

В изысканном зале, украшенном мрамором и драгоценным фарфором, в большом камине весело трещали дрова и веяло ароматами кофе и свежего хлеба. Но не семейным теплом. Вместо него в воздухе было разлито почти физически ощущаемое напряжение. Даже страх.

Он читался в глазах сыновей. И веселая улыбка Марии Федоровны не могла его скрыть.

Они все трое явно боялись (младшие дети оставалась пока в Зимнем, и их реакцию я проверить не мог).

Чего старшие так опасались? Виновны, оттого и нервничали?

Больше всех испуганным выглядел Александр. Так казалось.

Но на самом деле все было не так. Он играл.

Никто об этом не догадывался. Все думали, что его чувство искреннее. Но я-то все знал. Память Александра позволила раскрыть тайну. Пален не уговорил Александра на государственный переворот. Он дал себя уговорить. Создал себе алиби на будущее.

Смерть отца спутала все карты. Клейма отцеубийцы он не хотел.

— Я не виновен! — говорил он вновь и вновь, даже клялся. Матери и прочим.

Пока не услышал от Наполеона в 1804 году прозрачный намек в ответ на обвинение в похищении за границей и казни герцога Энгиенского:

— Необычайно забавен в роли блюстителя мировой нравственности человек, который подослал к своему отцу убийц, подкупленных на английские деньги, — сказал он со смешком Талейрану и приказал: — Напишите в Петербург дословно следующее. Если бы в то время, когда Англия замышляла убийство Павла I, стало известно, что устроители заговора находятся недалеко от русской границы, неужели не постарались бы схватить их? Я бы не стал против этого протестовать.

Александру не нужно было отправлять своих людей куда бы то ни было. Один из убийц, Беннигсен, не только здравствовал, но и пребывал в России, недавно получив чин генерала от кавалерии.

С этого момента французский император стал личным врагом русского царя. И никакие объятия и поцелуи в Тильзите не помогли преодолеть ненависть Александра.

Бабушка многому его научила, в том числе искусству лицемерить. Старушка была оторви да брось. Проницательная. Умеющая все просчитывать наперед.

Екатерина хотела видеть на троне не сына, а внука.

— Павел плохо кончит, мечтая побороть идеи силой оружия и насилия. К тому же он слишком горяч, и непременно наживет себе множество врагов. Долго его не потерпят, — объясняла она Александру. — Но сразу на трон тебе нельзя. Ты слишком молод, ленив и легко станешь игрушкой в руках наших интриганов. Жди своего часа.

Внезапная смерть бабушки не застала Александра врасплох. Он тут же принял сторону отца, и горячие головы, мечтавшие возвести его на трон, вынуждены были принять Павла как преемника Екатерины.

Ну а дальше все начало развиваться по предсказанному старушкой сценарию. Павел принялся бороться с идеями запретами и ссылками, в обществе тут же распространился слух о его сумасшествии, и Александр начал готовиться к захвату власти.

Первый шаг был сделан уже через год после воцарения Павла. При дворе цесаревича сложился кружок вольнодумцев, еще не заговор, но его предпосылки. В обсуждении, как нам обустроить Россию, прошло два года.

Толку из этого не вышло. Кроме одного — в душе Павла были посеяны зерна подозрений к старшим сыновьям. Друзей цесаревича отправили в отставку, выслали за границу, а при Дворе началась жизнь, полная недоверия и страха.

Как ни парадоксально, такое невозможное существование тоже играло на руку Александру. Его все жалели. Мысль о том, что из него вышел бы лучший монарх для России, все больше проникала в умы дворян, разобиженных Павлом по самое не могу.

Цесаревичу об этом было известно. Он все больше укреплялся во мнении, что только через государственный переворот сможет обеспечить себе достойное существование.

Следующий этап — конспирация Уитворта-Панина-Воронцова-Жеребцовой, к которой позже присоединились де Рибас и Пален. Его начало удивительно совпадает с резким охлаждением англо-русских отношений в 1800 году, и как показали дальнейшие события, без золотых гиней не обошлось.

Эта группа, то уменьшаясь (высылка Уитворта и Панина из Петербурга, внезапная кончина де Рибаса), то увеличиваясь в числе (амнистия и возвращение ко Двору братьев Зубовых), уже осенью установила связь с наследником.

И он начал свою игру — сложную партию, цель которой — свалить всю ответственность на коллективного Брута. Мол, группа искренних защитников отечества решила избавить страну от сумасшедшего монарха и передала власть законному наследнику. А он не при делах, просто так вышло. Обычное дело для Европы, не мы первые, не мы последние.

Все было бы по его хотению, но вмешался его величество случай. Или так было предначертано судьбой в лице озлобленной офицерской фронды. Вместо того чтобы получить от Павла отречение, она его убила в собственной спальне. И на Александре повисла тяжкая ноша отцеубийцы.

Однако сейчас, стоя передо мной в Овальном будуаре в приватных апартаментах императрицы и искусно играя испуг, он этого не знал. Интересно, он уже обещал заговорщикам поддержку Семеновского полка, шефом которого являлся?

Со мной вежливо поздоровались. Сыновья по очереди подошли и поцеловали в плечо. Мария Федоровна исполнила глубокий книксен. В ответ я облобызал ей руку, постаравшись исполнить сей жест максимально элегантно.

Императрица вспыхнула от удовольствия, Похоже, не баловал ее Павел знаками внимания, даже такими простейшими.

Высокая и статная, выше меня ростом, склонная к полноте, она оказалась на редкость плодовитой, обеспечив семью Романовых на целый век множеством здоровых мужских потомков. Однако ж, последние роды, подарившие Павлу сына Михаила, оказались тяжелыми и поставили крест на сексуальных отношениях супругов. Лекари рекомендовали воздержание.

Император к их совету прислушался — со всеми вытекающими из этого последствиями. Теперь «дамой его мыслей», то есть фавориткой, стала юная княгиня Гагарина, в девичестве Лопухина, а постель грела французская актрисулька м-м Шевалье, любовница Кутайсова и, как поговаривали, шпионка Директории.

Мария Федоровна с этим смирилась — она всегда покорялась, так ее воспитали в Вюртемберге. Единственно о чем просила, относиться к ней вежливо при публике.

Несмотря на внешнее смирение, Павел и ее подозревал в нечестной игре, в претензиях на трон по примеру нелюбимой матери. История Петра III слишком сильно ранила его сердце.

Будущее показало, что он и прав, и неправ. У нее были амбиции, она хотела править, хоть и не была великого ума. Но в еще большей степени не желала смерти мужу. Вот такой парадокс.

Близоруко щурясь, она предложила сесть за стол. Когда уселась сама, аккуратно расправив юбки, Шпиц тут же устроился на подоле.

Павел предпочитал простую пищу и ценил роскошный фарфор. Две эти крайности выразились в забавном моменте — передо мной поставили наполненную гречневой кашей с молоком великолепную тарелку, расписанную фиолетовым люстром, золотом и видами крепостей, захваченных Суворовым в Итальянском походе.

— Что слышно в столице? — спросил я, чтобы прервать тягостной молчание, воцарившееся за столом с первой же минуты.

— Великий пост, скука смертная, — отважился ответить первым Константин, с удовольствием наворачивая гречку.

Он был круглолиц и светловолос в мать, курнос в отца. Крепок телом.

В его душе жили демоны. В детстве отличался буйством, в молодости — яростным темпераментом, часто доводившим до греха.

Особенно с женщинами. Сейчас терроризирует, вытворяя чудовищные вещи. Потом организует коллективное изнасилование отвергшей его замужней дамы. Потом будут и другие случаи полного пренебрежения нормами чести, человечности и закона. В общем, не рыцарь, а скорее подонок.

Но неплохой военный. Правда, пока великий князь нуждался в твердом наставнике. Так, в Итальянском походе, куда его отправил отец понюхать пороху, он начал чудить, но Суворов быстро его обломал. И с этого момента Константин показал себя отличным, храбрым и даже дельным офицером. Позже многое сделал для армии и как военачальник, и как военный реформатор. В армии его уважали за личное мужество и ненавидели за крайнюю грубость.

Из всей павловской семейки он меньше всего подходил на роль цесаревича. Его потолок — командир гвардейской кавалерии. И тем не менее, отец его наградил этим титулом за швейцарский поход. У России появилось два наследника.

Зачем?

Наверное, пытался вбить клин между старшими сыновьями. И нисколько в этом не преуспел. Только зря нарушил им же принятый закон о престолонаследии.

Мне же Константин был противен.

— Что ты читаешь, сын? — обратился я к Александру.

— Трагедию Франсуа Вольтера «Смерть Цезаря», — после секундного колебания ответил цесаревич, не решившись скрыть свой выбор. Он разумно предположил, что слуги мне могли доложить — и наверняка, доложили — о книгах на его столе.

Признаться, неожиданный выбор чтива. На воре и шапка горит? Или он играет в унисон с Паленом, стремясь разжечь подозрительность Павла? Намерено подставляется под вспышку гнева?

Александр с напряженным лицом ждал от меня разноса, кроша гренку в чашку сливок — к гречке он был равнодушен.

И не дождался.

— Дополни свое чтение «Царем Эдипом», — предложил я с невинным видом. — Рассуждения Вольтера о тираноборстве недурно подкрепить трагедией Софокла о неотвратимости судьбы и нравственной ответственности человека, который, даже не желая зла, невольно его совершает.

Сын послушно кивнул.

Но каков актер! И глазом не дрогнул, услышав от меня прозрачнейший намек!

Окинув сына неодобрительным взглядом, Мария Федоровна поспешила вмешаться, чтобы увести разговор от скользкой темы:

— Мой дорогой муж, как ты находишь мою идею заказать дежене с видами Михайловского замка?

Она знала, что Павел, на словах порицая роскошь екатерининского века, не мог устоять перед магией фарфора. Он скупал его за бешеные деньги во время заграничного путешествия и покровительствовал Императорскому фарфоровому заводу. Впоследствии «павловский фарфор» станет знаковым брендом у коллекционеров.

Мне пришлось ей подыграть:

— Блестяще! Жду с нетерпением.

— Через месяц сервиз будет готов.

Через месяц? Символично. Награда мне за победу или подарок на похороны.

Я дернул кадыком и пафосно провозгласил:

— Мы затмим блеском и рафинированностью нашего фарфора золотую и серебряную посуду, столь ценимую в прошлом веке при дворах монархов и аристократов.

Мария Федоровна благодарно кивнула и с лукавой улыбкой интригующе обратилась к сыновьям:

— Да, но выбрав хрупкий фарфор вместо золота и серебра, мы будем лишены возможности повторить трюк, так поразивший нас с вашим государем и отцом, когда, путешествуя по Франции под именем графа и графини Северных, мы попали в гости к принцу Конде в замок Шантильи.

— Расскажите, расскажите, — попросил заинтересовавшийся Александр.

— Ты позволишь, милый друг? — уточнила императрица и, получив мое согласие, продолжила рассказ: — Обеденный стол был уставлен по-царски богатейшей золотой и серебряной посудой. И после каждого блюда лакеи без шума и суматохи выбрасывали ее в окна.

— Ооо! — поразились сыновья, да и я, не понимая, куда клонит жена, навострил уши.

— Не стоит волноваться! — успокоила нас императрица. — Ничего не терялось: драгоценные вазы, кувшины, серебряная посуда падали в рвы, наполненные водой, где огромными сетями их опять собирали.

— Находчиво! — поразился Александр, и в его глазах загорелся жадный блеск. Ему хотелось в Европу, хотелось увидеть все своими глазами.

Но что он там сможет увидеть? Осколки прежней жизни, развратного в широком смысле слова «веселого» века, сметенного революционной бурей?

Пустой разговор о столовой посуде вызвал из памяти Павла куда более серьезные вещи — через сложную ассоциацию с романтичным фарфором. Представление царя о сущности его политики и экзистенциальном кризисе просвещенного абсолютизма, когда события во Франции сорвали "волшебные очки' с носа дворцовых мечтателей, грезивших о мире красоты и гармонии.

Фарфор как символ хрупкой красоты, которую нужно беречь. Культ рыцарства — его ответ на крушение прежних идеалов. Крайний абсолютизм — средство борьбы с якобинством, идеями свободы, равенства, братства. Он искренне хотел спасти Россию от саморазрушения, от убийств и крови новой эпохи.

Поразительно, но добился он прямо противоположного. Гедонизм екатерининской эпохи не мог создать гражданского общества хотя бы в рамках высшего сословия. Объединение дворянства породил, как ни странно, военно-полицейский деспотизм Павла.

Его убьют, и что сделает общество, когда выпьет на радостях все шампанское в столице? Потребует конституции? Нет, оно наденет круглые шляпы и фраки и заживет, как и прежде.

Легкомыслие и паразитизм целей русского дворянства свел на нет всплеск его гражданской активности. Именно к этому выводу придет в итоге Александр, когда наиграется в либерализм и продолжит линию отца, избегая его крайностей и придумывая свои.

— Принц Конде, о котором вспомнила ваша матушка, несчастный эмигрант, лишившийся всего, кроме шпаги и чести, — напомнил я сыновьям. — Его судьба — хороший урок всем нам и напоминание об упущенных возможностях спасти Францию, избежав кровавого насилия. Заигрывая с дворянством и третьим сословием, королевский двор закончил гильотиной!

Александр вздрогнул и отвел глаза.

— Мы предали принца, — буркнул Константин с солдатской прямотой. — Он был нашим боевым товарищем, воевал с нами бок о бок, под нашими знаменами, а в итоге вынужденно переметнулся к англичанам.

— Против которых мы заключили союз балтийских государств для защиты нашей торговли и которые стали нашими врагами, — парировал я.

— Еще и казаков в Индию послали. Ради чего, ради Мальты, которую захватили англичане? — взвился Александр. — В Петербурге шепчут, что вы, отец, путаете личные желания и государственный интерес.

Это был серьезный вызов. Непочтительный с точки зрения патриархальных отношений отца и сына, принятых в царской семье, и почти преступный — с точки зрения абсолютной власти. Павел не говорил «государство — это я», как Людовик XV. Он высказался еще жестче: «В России вельможей считается лишь тот, с кем я разговариваю, и лишь до тех пор, пока я разговариваю». Наша аристократия, полагаю, была на седьмом небе.

Выпад Александра — или зондаж? или осознанную провокацию? — можно было спустить на тормозах с учетом домашнего застолья. Что я, собственно, и сделал, не став гневаться и кидаться тарелками или требовать признаний, кто посмел на меня катить бочку.

Ответил спокойно и с достоинством:

— Когда придет время, сын, и ты наденешь императорскую корону, то ощутишь ее тяжесть, ее скрытые шипы, способные смертельно поразить голову. Это со стороны кажется, что быть царем легко и где-то приятно. Но запомни раз и навсегда: мы, монархи, платим часто куда большую цену, чем простые смертные, и вынуждены принимать непопулярные решения, — я со значением на него посмотрел, заставив опустить глаза. — Кто ропщет на испорченные отношения с Лондоном? Те, кто продает туда продукцию своих имений и заводов. А понимают ли они, что англичане уже считают все моря своей вотчиной и решают, дозволять или нет торговое мореплавание конкурентам? Что блокировать датские проливы им ничего не стоит? Если дело пойдет так и дальше, то вскоре мы увидим, как Средиземное море окажется в кармане у дельцов Сити.

Ха! Была бы возможность, я бы его предупредил о том, что его ждет участие в Континентальной блокаде. Что ему тоже будет суждено услышать ропот. Настоящий вой! Смешной и бессмысленный, если учесть, что Россия в конечном счете от Континентальной блокады больше выиграла, чем проиграла.

— Я тебе так скажу, сын мой. У нас в Европе нет ни друзей, ни союзников. Есть только своих интересы, и нужно всегда от этого отталкиваться, — заключил я, но предвидя резонные замечания, тут же пояснил: — Меня в этом убедила печальная судьба второй антифранцузской коалиции и та незавидная роль, которую нам уготовили Вена и Лондон. Жертвовать своими солдатами ради территориальных приобретений Австрии или выгод торговли Англии больше не хочу и не буду.

Александр вздрогнул, потому что в камине с треском, рассыпая искры, развалилось объятое пламенем полено. Он рассеянно на него оглянулся.

Что-то треснуло и у него в голове.

— Вы, государь, никогда не были с нами столь откровенны.

— Значит, время пришло, — констатировал я и обратился к Константину, как к шефу полка Саблукова, дав понять, что разговор о политике закончен: — Твои конногвардейцы сегодня на разводе?

— Никак нет, государь! На вахтпараде будут ваши кавалергарды.

— Мои кавалергарды… — с некоторым сомнением протянул я, пытаясь вспомнить, кто из них замешан в заговоре и огорчаясь, что лишился простейшей возможности установить контакт с Саблуковым.

Сыновья заерзали на стульях.

— Время! Переодеться не успеем, — объяснил Константин, самый смелый из этой парочки. — Не хотим, чтобы вы привели в исполнение свою угрозу.

— Это вы о чем?

— Нас арестовать.

— Пару дней на гауптвахте вам бы не помешало, залетчики, — пошутил я. — Особенно тебе, Саша.

— А что я? — возмутился Александр, верно поняв слово «залетчик».

— Для профилактики, ха-ха.

С этими словами я встал, поблагодарил Марию Федоровну за завтрак, поцеловал ей руку и отправился переодеваться.

К моему удивлению, шинель отсутствовала. Ее заменяла теплая овчинная безрукавка, надеваемая под расставленный в талии и груди мундир.

Вместо башмаков предполагались ботфорты. Да не простые. Те, что меня ждали, были подарены лично Фридрихом Великим. Павел их необычайно ценил.

Пока я переодевался с помощью камердинеров, появился дежурный генерал-адъютант Федор Уваров, широкоплечий и статный красавец.

Шпиц его с лаем атаковал. Генерал защищался шляпой.

Это выглядело довольно забавно. Если бы не два момента.

С одной стороны, тут же родился вопрос: а не чует ли предателя мой верный пес? Он замешен, правда, косвенно. А с другой — я узнал в Федоре одного из тех генералов, чей портрет украшал галерею героев Отечественной войны.

Сколько еще раз мне предстоит столкнуться с дилеммой, что делать с людьми, которые окажутся замешанными в заговоре, а в будущем прольют кровь во славу России или будут блестяще командовать на полях сражений? Номер первый в этом списке — генерал Беннигсен. Второй — Депрерадович. Есть и третий, четвертый…

— Займись псом, — приказал я Кутайсову, водружая на голову низкую сплюснутую треуголку, отделанную широким золотым галуном. — Уваров, идешь первым.

Генерал вывел меня по лестницам во двор на первом этаже.

Там меня ждал красавец-жеребец Фрипон мекленбургской породы. Серой масти, статный, с гордой осанкой, мощной мускулатурой, на коротких прочных ногах, он выглядел антиподом суетливого и горячего Павла и обладал, как я скоро убедился, верным и спокойным ходом.

Взлетев в седло, направил его к высоченным и узким воротам, сквозь которые виднелся другой конь, бронзовый, и всадник на нем. К памятнику Петру I на площади Коннетабль, где проводился вахтпарад.

На плацу, продуваемому всеми ветрами, меня поджидала большая группа офицеров — все военнослужащие генералы, штаб- и обер-офицеры петербургского гарнизона, свободные от дежурств и других должностей. Их ежедневное обязательное присутствие на разводе я нашел весьма толковым решением — в столице очень легко поддаться соблазну, забить на службу, позабыть о дисциплине.

Правда, догадывался и о том неудовольствии, которые испытывали высшие чины гвардии, вынужденные покидать теплые постели, тащиться спозаранку на плац и все время стенать, как легко служилось при матушке Екатерине.

К чему эти стенания приведут, известно. В толпе генералов и полковников каждый второй — участник заговора, в том числе Талызин. Я узнал его по мундиру Преображенского полка и характерному орлиному носу. Его люди сегодня заступали в караулы, меняя семеновцев.

Мне требовалось до прибытия батальона и эскадрона кавалерии, дававших развод, назначить точку правого фланга. Худо-бедно справился с этой задачей, действуя практически наобум и не слезая с лошади. Поехал к полосатому шлагбауму, где меня ждали старшие сыновья и свита, с интересом наблюдая, что будет дальше.

Офицеры-преображенцы тут же образовали линию, по которой начал строиться прибывший батальон.

Не обошлось без суеты. Офицеры бегали, некоторые на ходу роняли шляпы на снег, с испугом на меня оглядываясь. Их черные треуголки имели низкие тульи и оттого плохо держались на голове. В руках у них были двухметровые копья — те самые спонтоны.

Неужели они и в бой с этими копьями ходят? Или они нужны для выравнивания строя?

Солдаты, обсыпанные падающим снегом как пудрой, шагали гусиным печатным шагом, громко и четко завершая его ударом по снежному насту.

Тяни носок!

Шагистика! Сколько за нее упрекали Павла!

А что в итоге? Так ли он был неправ?

В будущем она сохранится в чистом «павловском» или прусском виде на посту № 1 в Александровском саду Московского Кремля. А всех новобранцев в советской армии будут дрючить перед присягой, чтобы добиться слаженной маршировки на торжественном параде.

Да, в сражении она в таком объеме и даром не нужна. Но вне поля боя стройность и синхронность движения воинских колонн — это же один из способов добиться дисциплины, побороть человеческий индивидуализм, а в нынешнее время — еще и выбить из солдата мужика, превратить его в особую касту.

Про гвардию вообще молчу. Она же эталон, официальное лицо русской армии, ее функция чаще представительская, чем боевая. На нее смотрят и наши друзья, и наши враги. И делают выводы.

Погруженный в эти мысли, я не заметил, как подъехал к генеральской группе и наткнулся на недоуменные взгляды. Особо круглыми глазами на меня смотрел Константин.

— Что? — заволновался я.

— Ваша посадка, государь!

Что не так, черт возьми, с моей посадкой?

— Ваша посадка, государь! — с экспрессией повторил Константин. — Это великолепно! Вы сами придумали? Будем переучивать гвардию?

Вот же ж!

Я сразу понял, что случилось. Засмотрелся на эволюции преображенцев и не заметил, что сидел в седле так, как привык в Крыму в теле Николая. Русская национальная посадка — плечо, колено и носок сапога всадника образуют одну прямую вертикальную линию. Вот так и прокалываются попаданцы!

Или не прокололся?

— Ваше Величество, покажите кавалергардам, — Константин умоляюще на меня смотрел. — Уверяю вас, они будут в восторге.

Его поддержали многие свитские и генералы-кавалеристы.

— Что я вам, Петрушка? — буркнул я сердито в ответ.

— Но вам же не лень было лично показывать пехотным офицерам приемы обращения со спонтоном, — двусмысленно напомнил Талызин. И не поймешь — не то критикует, не то хвалит.

Живо нарисовал в уме картину, как сутулый Павел бегает между шеренгами и, вырвав у какого-нибудь офицера копье с фигурными лезвием и перекладиной под ним, орет, показывая прием обращения с церемониальным оружием: «Вот так нужно мне салютовать, каналья!» «Ужимки горбуна», — думают в ярости офицеры, сжимая кулаки и мысленно опуская их на голову императора.

Я одарил генерала крокодильей улыбкой, от которой он задергался.

— Кто из ваших полковников сегодня командует батальоном караула?

— Артемий Запольский, Ваше Величество.

Заговорщик или нет? Это безумие какое-то — все время ощущать себя как в стане врагов.

Почувствовав, как в душе нарастает гнев, постарался взять себя в руки. Получилось. Это радовало, прогресс налицо.

— Надеюсь, преображенцы сегодня будут на высоте, — я был сама любезность. — Время нынче непростое. Вы в курсе, что ждем в гости английский флот?

— Конечно! — подтвердил Талызин. — Мой родственник служит в гренадерском Кербица полку, который входит в армию генерала фон дер Палена и расположился по кордону от Любавы до мыса Дондангена.

Что и требовалось доказать! Командир преображенцев, первого из русских полков, активно участвует в заговоре, прекрасно зная, что мы в шаге от начала военных действий, причем на территории России. Ждем ответки англичан после того, как арестовали их торговые суда и экипажи за наглые задержки «купцов» датчан, наших союзников. Мятеж в военное время — есть в армии еще более тяжкое преступление?

А вот то, что Палену еще и подчинена армия, охраняющая Балтийское побережье, не знал. Как же далеко все зашло!

— Надеюсь, гвардии не придется отражать английский десант и она останется на своих квартирах, — расшаркался я перед Талызиным и обернулся к генералам. — Пора начинать, господа.

Батальон преображенцев и эскадрон кавалергардов в красных супервестах — кафтанчиках без рукавов, с белым мальтийским крестом на груди — замерли. Заиграла музыка. Из замка вынесли знамя. Войско встречало его с отданием чести, барабанным боем и звуками Преображенского марша.

Я снял шляпу. За мной все присутствующие.

Знамена при Павле начали играть несколько иную роль, чем раньше. Теперь они считались святыней. Их потеря на поле приравнивалась к святотатству. С серьезными последствиями.

По-моему, очень умный ход, как и многое другое, что я видел. Недаром ненавистный для многих офицеров павловский вахтпарад очень скоро превратится в один из важнейших и почетнейших ритуалов военного Петербурга, воспоминания об участии в котором останутся в памяти множества военных.

— Вы будете лично проводить осмотр преображенцев, Ваше Величество? — уточнил Талызин.

— Сегодня воздержусь.

— Прикажите приступить к экзерциции с эволюциями?

— Приступайте! Командовать будет Его Императорское Высочество Александр.

Насколько я знал, цесаревич и в бытность императором обожал этот церемониал. Правда, он его серьезно смягчил и упростил, ушёл от ежедневной муштры и сделал разводы менее изнурительными.

Точно также обожали развод караулов его царствующие потомки вплоть до Александра III, на котором случилась осечка. Правнук Павла не уклонялся от традиции, но для него он оставались лишь формальным ритуалом — царь выполнял обязанность, присутствовал, потому что так было заведено, но не придавал этому чрезмерного личного значения. Возможно, повлияли воспоминания о последнем дне отца, о роли Манежа и развода караулов в планах народовольцев.

Цесаревич, не поверив своим ушам — а он был глуховат на одно ухо после участия в артиллерийских экспериментах отца в Гатчине, — переспросил Константина, верно ли он услышал.

— Командуй, Саша! — улыбнулся ему, вогнав наследника в краску.

Он чувствовал, что что-то с императором не то, искал подвох.

И не находил.

К нему, четко печатая шаг, приблизился штаб-офицер из преображенцев, дежурный по караулам, тот самый полковник Запольский.

Цесаревич принялся через него отдавать приказы.

Батальон начал выделывать сложные перестроения. Огромные усачи разного возраста маршировали с огоньком, офицеры выделывали спонтонами сложные фигурные выкрутасы, и все это сопровождалось барабанным боем и игрой флейтистов.

Последние меня поразили своими головными уборами. Это было что-то с чем-то! Флейтисты-преображенцы носили нечто вроде турецкого тюрбана с большим белым султаном — красный суконный колпак в виде усеченного конуса, обвитый снизу белой материей.

Красный колпак, Карл! И это придумал тот, кого трясло до последнего дня от якобинцев!

Наверное, не было у Павла такого поля для самодурства, как гвардейские мундиры. Он менял их постоянно, вводя офицеров в колоссальные расходы. Несколько раз в год! Сукно на мундиры сорока восьми цветов!

— Молодцы! — мои слова прозвучали как гром среди ясного неба, вызвав у всех генералов легкое потрясение.

Радостный Александр сообщил Запольскому:

— Его императорское величество объявляет удовольствие всем пришедшим лейб-гвардии ротам!

«Молодцы!» для офицеров, участвовавших в разводе, как разряд облегчения. У многих в карманах лежали запасенные ассигнации — участники церемониала уже хорошо усвоили, что с плаца можно запросто отправиться не в родные казармы, а в Сибирь или крепость, где деньги точно не помешают. Мои слова означали, что бурю и молнии пронесло мимо. Окаменевшие лица немного расслабились.

Пришел черед кавалергардов.

Костя смотрел на меня с видом котика из «Шрека».

— Командуй!

— А посадка? — взмолился он.

— Сперва посмотрю.

Великий князь умчался к кавалергардам. Не знаю уж, что он им сказал, но они, как мне показалось, выполнили все перестроения на «отлично».

Но я заметил, что всадники действительно сидели на лошадях несколько иначе — наклоняя корпус вперед с опорой на луку и пытаясь вписаться в движение коня, не теряя контроля.

Когда они замерли, я тронул легким касанием маленьких звездочек-шпор бока Фрипона. Он чутко уловил сигнал и с места взял в легкий галоп.

Несколько раз проскакав вдоль замершего строя, получил удовольствие от ошарашенных и даже восхищенных взглядов кавалергардов.

— Имел он гадкую посадку, неловко гнулся наперед и не тянул ноги он в пятку, как должен каждый патриот, — нагло слямзив у Михаила Юрьевича эпиграмму, пояснил я Константину суть новой методы езды.

— Еще! Покажите ещё! — жадно попросил он.

— Достаточно. Этак мы отсюда никогда не уедем. Посадку — дарю! Можешь ее своим именем назвать.

Пришел черед нового этапа. Сперва заслушал рапорты офицеров. Потом передал бразды правления дежурному флигель-адъютанту.

— Высочайший приказ, отдаваемый при пароле, — зычным голосом принялся зачитывать Уваров. — Первое. Пароль — Благодать. Второе. По высочайшему повелению производится…

Он принялся перечислять фамилии офицеров, производимых в следующий чин. Также тех, кто по смерти исключен из списков, уволенных в отставку с пенсионом и мундиром или без оных, принятых вновь на службу.

— Третье. Завтрашнего числа развод в 9 часов с участием лейб-гвардии Семеновского полка в 1-е отделение генерал-майора Депрерадовича батальона…

1-е отделение — это охрана Михайловского замка. Есть еще и 2-е, 3-е и так далее, до 6-го.

Пароль «Благодать». Это отсылка к имени Анна, к фаворитке Гагариной-Лопухиной. Это же слово выбито на касках гренадеров и вышито на знаменах гвардии. Все в честь Дульсинеи Тобосской курносого рыцаря печального образа из Петербурга.

Пришло время заключительного этапа. Батальон и эскадрон прошли церемониальным маршем. При проносе знамени я и все офицеры снова сняли шляпы.

Великие князья Александр Павлович и Константин Павлович были не с нами. Они участвовали в марше, находясь на правом фланге первых двух шеренг.

— Прощайте, господа! — я кивнул своим будущим убийцам и тем, кто в своем равнодушии предпочел закрыть на все глаза.

Направился во внутренний двор замка. Там в моем присутствие сменился старый караул. Его знамя отнесли во внутренние покои.

Вся процедура заняла несколько часов. Я изрядно продрог и устал. Хотелось отдохнуть. Между тем, время обеда поджимало. Посетовав на нелегкую царскую судьбу, потащился в опочивальню переодеваться.

У входа в библиотеку уже стоял новый караул. Кавалергарды. При моем приближении, по команде офицера они подняли свои карабины.

«Почему виц-мундир так похож на английский?» — думал я, меняя ботфорты на башмаки и избавляясь от безрукавки.

Нашел ответ в файлах памяти Павла и изрядно ему удивился.

Все оказалось связано с мальтийским орденом. Его литовское отделение, оказавшееся на территории Российской империи при Екатерине II, принадлежало «Английскому языку» — структурной части Ордена, центром которого считались британские острова. Павел сохранил рыцарям-иоаннитам их форменный наряд, имевший много схожего с красным армейским мундиром британской армии. Более того, он нарядил схожим образом и офицеров-кавалергардов, а у рядовых крест госпитальеров красовался на супервестах, прикрывающих серебряные кирасы с черным орлом. Кавалергарды стали по совместительству мальтийской гвардией.

В этой истории с орденом иоаннитов-госпитальеров и с Мальтой было много загадочного и противоречивого. Считать действия Павла реализацией детской мечты о своем рыцарском ордене было бы слишком упрощенно.

События развивались довольно быстро.

По пути в Египет молодой Наполеон походя захватил Мальту, ограбил ее до нитки и проследовал дальше, оставив на острове небольшой гарнизон.

Рыцари-иоанниты ни у кого не встретили поддержки. Ни у кого, кроме России и ее императора. Очень скоро они получили от него пристанище в Петербурге и финансирование. И предложили избрать его своим гроссмейстером. Он согласился.

Это избрание, незаконное с учетом устава, требовавшего по меньшей мере согласия папы, Павла окрылило. Он получил цель для вмешательства в европейские дела и жаждал скрестить шпаги с Наполеоном.

Главное, что им двигало, — желание крупного внешнеполитического успеха, крайне необходимого с учетом нарастающего ропота внутри страны. Получить в центре Средиземного моря свою военно-морскую базу с отличной крепостью, дополнив ее захватом Ионических островов, — это не просто успех. Это триумф!

Все остальное второстепенно. Мишура. Игры. Хотя для него церемониал всегда был крайне важен, и подчас у этого увлекающегося нетерпеливого монарха внешняя сторона заслоняла внутреннюю.

Порой бездумно, как было с гербом Российским, на котором появился мальтийский крест. А порой с непредсказуемыми последствиями, как вышло с папой.

Павел, являясь Главой православной церкви, приглашал его в Россию, предлагая ему убежище. Он даже вынашивал планы объединения Православной и Католической церквей.

Можно ли считать такие идеи благом для православной России, где своя вера являлась одной из главных скреп государства? Что это было — провокация или очередная царская блажь? Этот ход, это благорасположение к католикам поставили в тупик Европу и Россию.

Вместо внешнеполитического триумфа Павел получил крепкий щелчок по носу. В сентябре прошлого года последовал захват Мальты англичанами. Вопрос о передаче ее сомнительно законному гроссмейстеру и, тем более, Российской империи даже не обсуждался. Шах и мат!

Захвата Мальты англичанами создал серьезный международный кризис, из которого нельзя была выбраться без потери лица. Казаки по приказу царя пошли в Индию восстанавливать справедливость.

К индийскому походу я еще вернусь, а сейчас нужно было разобраться, что имеется на текущий момент в большой политике.

От своей программы Павел не отказался. Напротив, мальтийские кресты на накидках кавалергардов и прочие внешние атрибуты, как парадный портрет в белом далматике мальтийского ордена под горностаевой мантией, как раз подчеркивали, что царь полон решимости восстановить попранное достоинство.

Для этого нужен союз с Францией? Нет ничего проще. Объявим, что Наполеон, назначив себя консулом и разогнав Директорию, по сути короновался, только без благости. Раз он такой милашка, положивший конец революции, почти «брат», то отчего не заключить с ним союз против Англии?

Во всей этой истории — истинный Павел, политик, не умеющий просчитывать долговременные последствия своих действий. Впрочем, мало кто в Европе мог на тот момент сообразить, что мир вступает в эпоху наполеоновских войн с их реками крови, хищническими грабежами и перекройкой границ континента.

Ну а мне-то что делать? Сперва разобраться с заговором?

А если не получится? Слишком высока цена, слишком многое стоит на кону, чтобы позволить событиям течь своим чередом.

Ладно, с мальтийским орденом не горит, а вот поход казаков нужно срочно останавливать. Не то время для него выбрали, да и подготовили черт те как.

Денег выделили много, да ассигнациями людей не накормишь и распутицу ими не победить. Донцы числом в двадцать одну тысячу с трудом переправятся через Волгу и завязнут в степях за Самарой, на полпути к Оренбургу.

Там-то их и догонит фельдъегерь из Петербурга, отправленный сразу после смерти Павла. Случись иначе, Дон обезлюдел бы, ведь в поход забрали половину всех мужчин, даже священников.

Нет, эту авантюру нужно остановить, пока не поздно. Войско Донское мне пригодится на иных театрах военных действий. Павел хотел их «встряхнуть», чтобы поумерили мечты о вольности. Ну так я дам им цель и ближе, и куда стране полезнее, чем погибнуть в пустыне, прикрывающей Бухару.

Поход на реку Индус — мероприятие секретнейшее. О нем в Петербурге знало всего несколько человек.

Помимо Александра в число посвященных входил еще начальник военно-походной канцелярии граф Ливен. Он, как подсказала мне память Павла, ведал всеми приказами и назначениями, в то время как председательствующий в коллегии генерал-фельдмаршал Салтыков от порученных дел уклонялся так искусно, что приобрел в собственность остров. И не где-нибудь на Ладоге или Волге — в самом Петербурге.

Вот это школа, я понимаю! Заждалась тебя ревизия, любезный Салтыков!

А с Ливеном нужно срочно встретиться.

— Начальника военно-походной канцелярии ко мне, — приказал я Кутайсову, направляясь в Обеденный зал.

— К какому часу?

— После полдника.

Обед, как и ужин, — мероприятие протокольное. Он проходил в особом зале, в парадных покоях императрицы. К столу приглашались статс-дамы и камер-фрейлины, прислуживали камер-пажи. Отличалось лишь количество накрываемых кувертов — днем строго восемь, а вечером вдвое-втрое больше, в зависимости от числа приглашенных.

Кормили скромно, Павел принципиально отвергал гастрономические роскошества екатерининских времен. А в первую неделю Великого поста пришлось еще и убрать из меню любимые блюда Павла — сосиски с капустой, битки и отварную говядину. Мне подали постные щи, пирожки с груздями, гороховый кисель, нарезанный на ломтики, с тертым хреном и чесноком, а также рюмку кларета. На десерт — мороженую клюкву с сахаром.

За столом царила приподнятая атмосфера и… молчание. По заведенной традиции четко соблюдалось правило «когда я ем, я глух и нем». После — можно говорить, если разрешу.

Я разрешил.

Александр и Константин тут же начали делиться впечатлениями от вахтпарада. Просили отправиться на конную прогулку в третий летний сад, расчищенный от снега и открытый только для посещения членами императорской фамилии. Они хотели закрепить знания о новой посадке — Константин заразил старшего брата своим энтузиазмом.

Я пребывал в задумчивости, отвечал невпопад, от приглашения на конную прогулку отказался. Все мои мысли сводились к одному — как незаметно устроить свидание с Саблуковым.

Помощь пришла, откуда не ждал. Впечатленная случившейся со мной переменой, Мария Федоровна, по-видимому, решила потрафить чувствам Павла и с неожиданным рвением предложила устроить вечером танцы. Не бал, конечно, — какой бал в пост? — но частную вечеринку.

— Ты, мой государь, ради Аннушки отменил запрет на вальс, а толку с одного разрешения? Нужна и практическая возможность. Скучает твоя дама сердца, закрылась в своих комнатах и дуется непонятно на что. К обеду не вышла. Развлеки ее.

Я с трудом удержался, чтобы не уронить челюсть. Для меня было внове, чтобы жены пеклись о любовницах, пусть даже платонических, как в случае с Лопухиной. Но потом вспомнил историю первой фаворитки, Катеньки Нелидовой, и многое встало по своим местам.

История и вправду была презабавной.

Павел сошелся с Нелидовой, смолянкой из обедневшего дворянского рода и фрейлиной Марии Федоровны, еще до воцарения. Супруга была возмущена, ревновала, хотя Павел убеждал ее, что речь идет о невинной и чистой дружбе. «Маленький монстр» — таков был ее приговор.

Но вступив в бальзаковский возраст, и жена, и любовница/любимица — общество терялось в поисках точного определения — нежданно-негаданно стали подругами. Все для того, чтобы смягчить характер дорогого Павлуши.

Этот союз после коронации Павла превратился в серьезную политическую силу. «Царь под опекой царствующих супруги и фрейлины», — утверждали их недоброжелатели. Больше всех старался Кутайсов, рвавшийся на самый верх. Итогом его интриг стала замена Нелидовой на Аннушку Лопухину, девушку простодушную, неамбициозную, а потому безвредную. Влияние Марии Федоровны на государственные дела было уничтожено.

Сложно сказать, что сейчас ею двигало. В равной степени можно допустить, что она всего лишь пыталась укрепить меня в добром расположении к старшим сыновьям или начала интригу, чтобы через Лопухину вернуть себе политическое влияние. XVIII век с его подковерными играми еще не закончился, его флюиды незримо веяли в сырых комнатах Михайловского замка. Этим можно было воспользоваться.

— Танцы, говоришь? — я изобразил мечтательные раздумья. — Но кто же будет кавалерами?

— Мы все устроим, Ваше Величество, — защебетали камер-фрейлины, в то время как почтенные статс-дамы недовольно поджали губы и первой среди них — супруга графа Палена, явная шпионка заговорщиков.

— В гвардии хватает знатных танцоров, — подсказала Мария Федоровна. — Вспомни наши вечера в Гатчине, какой фурор произвели конногвардейцы, исполняя полонез и менуэт. Ты сам восторгался, не переставая повторять «Очаровательно, великолепно, прелестно!»

— Напомни мне, какая пара заслужила столь высокую оценку?

— Молодой Саблуков и Катюша… — начала Мария Федоровна, но сразу же осеклась, опасаясь моего гнева при упоминании Нелидовой. Бывшая фаворитка пребывала нынче в добровольной ссылке в эстонском замке Лоде. Павел не простил ей своеволия.

Но то Павел. Меня же взволновали не воспоминания о былом, а открывшаяся возможность встретиться с молодым полковником.

— Что ж, — сказал я нейтральным тоном. — Небольшая вечеринка нас развлечет. Кавалергарды сегодня дежурят, гусарам веры нет, так что остаются лишь твои конногвардейцы, Константин, — обернулся я к сыну. — Берешься все устроить?

Великий князь расплылся в улыбке.

— Будет исполнено, Ваше Величество!

Больше всех обрадованным выглядел Александр. Я с подозрением на него косился, не понимая, чем вызвано такое оживление.

— Не пригласить ли нам Платона Зубова? — предложил он. — Он тоже из знатных танцоров.

Я чуть не скрипнул зубами. Только этой мрази мне не хватало.

Впрочем, навести тень на плетень, показать свое расположение главным заговорщикам — это неплохо.

— Пусть придет и князь, — согласился я и встал. — Прошу меня извинить, но меня ждут неотложные государственные дела.

Моего ухода почти не заметили, восприняли даже с облегчением. Обеденный зал превратился в штаб по подготовке вечеринки. Мое присутствие только мешало разработке стратегии и тактики предстоящей танцевальной баталии.

На самом деле хотелось немного отдохнуть перед свиданием с «военными коллегами». Полночи и утро выдались насыщенными, сильное утомление провоцировало падение уровня серотонина — я нуждался в отдыхе, чтобы, как минимум, себя контролировать.

Опочивальню за время моего отсутствия превратили в кабинет, складную кровать сложили и спрятали за ширмой. На письменном столе громоздились папки с документам.

Это было странно, но факт — в огромном Михайловском замке для императора не нашлось достойного помещения, чтобы в нем заниматься рабочими вопросами (в Зимнем дворце был).

Его потомки вплоть до Александра II будут придерживаться павловской традиции совмещать кабинет и спальню, — точно также, как и во многих других вопросах.

Но не в организации рабочего процесса. Помню, как меня в бытность Александром III поразило отсутствие секретаря. Отсутствовал он и у Николая, и у Благословенного.

У Павла такой имелся, назывался кабинет-секретарем, но лучше бы не было. Ибо должность эту занимал Кутайсов. А этот никогда не упускал малейшей возможности замутить интригу, превратившись в итоге в слепое орудие заговора.

В его обязанности входила сортировка прошений на имя государя. И первое, что я увидел на столе среди приготовленных на сегодня документов, оказалось объяснения из Москвы от некоего чиновника Приклонского.

Я коротко с ними ознакомился. Мне сообщалось о великой несправедливости, допущенной в отношении Никиты Панина. Мол, недруги в Петербурге возвели напраслину на ссыльного сановника, приписав его авторству письмо, которого он не писал.

«Будто более важных дел у царя нет!», — раздраженно подумал я, поудобнее располагаясь в кресле, и решил разобраться с этим письмом позже.

Закрыл глаза и сразу задремал.

Проснулся через час, чувствуя себя отдохнувшим.

— Ливен прибыл?

— Ждет! Ваше Величество, вы видели письмо, что я на столе вашем оставил?

— От скромного чиновника из Москвы?

— Именно так. Граф Пален настоятельно просит его принять по этому вопросу.

— Что ж там такого важного?

— Бесчестная кривда! Поклеп!

Кутайсов тонко играл на струнах царской души. Воображая себя рыцарем не на словах, а на деле, Павел больше всего ненавидел осознанную ложь и несправедливость. За это не шапки летели — лишились своих постов самые неприкасаемые. В одночасье. Правда, обман от этого не исчезал, на клевете и поклепе многие сделали себе карьеру.

Меня таким не купишь. Мое кредо — доверяй, но проверяй и никогда не предпринимай скоропалительных решений.

А когда в роли докладчика Кутайсов можно и не проверять — ясно же, очередное мутное дело, и копни поглубже, вылезет столько грязи…

Но Пален…

Пришла пора посмотреть в глаза тому, с кем мне придется схлестнуться в ближайшие дни.

— Зови, — разрешил я.

Молодой полковник Саблуков меня не подвел. Он приехал на встречу.

Правда, ему пришлось исхитриться. Под его шубой прятался мундир камер-пажа, который он одолжил у брата.

— По городу, Ваше Величество, сейчас так просто не проехать, — оправдывался он, когда пустил меня в карету. — В офицерском мундире меня бы не пропустили многочисленные заставы.

В этом его «сейчас» чувствовался еле уловимый оттенок осуждения.

Я не придал ему значения и сразу перешел к делу.

— Николай Александрович! Мне угрожает смертельная опасность. Заговор! Обширный заговор, в который вовлечены сотни офицеров. К счастью, большинство из бывших. К несчастью, выбор у меня простой: или жестоко его подавить, или подставить шею под нож убийцы.

Саблуков потрясенно воскликнул:

— У кого поднимется рука на помазанника Божьего⁈

— Такие люди найдутся. Во главе их стоит граф Пален. Он окружил меня своими шпионами, и каждый мой шаг становится ему известен. В его руках тайная полиция, а болван Обольянинов, имея в распоряжении Тайную экспедицию, ищет бунтовщиков на ложных тропах, не видя, что у него творится под носом.

В карете повисла томительная пауза.

— Я чувствовал, — после недолгой заминки признался Саблуков. — В городе явно что-то зреет. Что-то нехорошее. Странные сборища, шепотки по углам на раутах у генералов. Как вы помните, наш полк лишь недавно вернули из Царского Села, где мы пробыли полтора года, и человеку со свежим взглядом виднее других, у кого глаз замылился.

Укоризненно покачав головой, я тихо заметил:

— Что ж ты молчал?

— Как? — вскричал Саблуков. — Донос? Вы же рыцарь, государь, и должны меня понять. Немыслимо поступить против чести. Мой старый друг дал мне совет, когда я поделился с ним своими подозрениями: будь верен своему государю и действуй твердо и добросовестно, стараясь держаться подальше от секретных предложений, кои могут последовать.

— Теперь держаться в стороне у тебя не выйдет, — надавил я. — Ты или со мной, или против меня.

Полковник вздохнул, спрятал лицо в воротник шубы.

— Что от меня требуется? Шпионить? Выведывать секреты? — на последней фразе его голос дрогнул.

— Расправиться с заговорщиками силами конногвардейцев.

Саблуков вскинулся с заметным облегчением:

— В моем подчинении лишь один эскадрон. Но в полку вас любят, и не только солдаты. Мои товарищи-офицеры ни то что не желали примкнуть к какой-нибудь конспирации, они ни разу при мне не позволили себе злого слова против вас.

— На конногвардейцев вся надежда. А что ваш командир?

— Генерал Тормасов? Не знаю что и сказать, — смутился полковник.

— Придет время, поймем, — с некоторым облегчением пообещал я, в тайне надеясь, что еще один герой Отечественной войны меня не предаст.

— Мне кажется, что не меньше надежды подают измайловцы. А их командир, генерал-лейтенант Малютин хоть и мот и гуляка, но он же ваш, гатчинский. Неужели он тоже? Я не встречал открыто недовольных среди его офицеров.

— А у преображенцев и семеновцев? — я знал ответ и проверял Саблукова, сделал себе зарубку в памяти насчет Малютина.

Он снова спрятал подбородок в шубу и глухо признался:

— Хватает. Даже среди солдат.

Больше ничего не добавив, полковник погрузился в раздумья. Я не торопил его, ждал, пока созреет. Сейчас на разных чашах его внутренних весов качались верность идеалам и принадлежность к почти ордену, в который превратилась офицерская среда. Общность корпоративных интересов, многолетние родственные и дружеские связи, сотни воспоминаний, разделенных чувств — все то, что составляло суть жизни Саблукова оказалось под угрозой.

— Заговор — это страшно, — я решил дать ему ниточку, чтобы выбраться из моральных терзаний. — Он разводит людей по разные стороны баррикад. Если ты уклонишься, тебе все равно с этим жить. Ты готов подать руку моим убийцам? Слушать их похвальбу? Смотреть в бесчестные глаза?

Николай Александрович вздрогнул. Я загнал его в угол. Вернее не я, а ситуация. Не мной она придумана, а теми, кто позабыл о присяге, долге и чести.

— Мы ждем визита английского флота. Помнишь об этом? — напомнил я очевидное.

— Вы сами во всем виноваты! — вдруг с отчаянием воскликнул Саблуков. — Ваша придирчивость и строгость сделали военную службу неприятной, невыносимой. Сколько невинно пострадало! Как тиранили нас гатчинские мирмидоны! Ваше странное, непредсказуемое поведение…

— Это не повод злоумышлять против законной власти, — спокойно возразил я, прерывая поток обвинений. — О том, что всех так беспокоит, мы еще поговорим. Я готов измениться. Но не готов смириться с мятежом во время войны.

— Эшафоты? — задрожал Саблуков, будто лютый сибирский мороз пробрался к нему под шубу. — Пытки в Тайной экспедиции?

— Нет! — твердо отрезал я. — Постараюсь максимально избежать крови.

Ни слова неправды. Действительно так думал. Пример народовольцев хорошо показал, как опасно плодить мучеников. И зачем? Законопатить в сырую промерзшую дыру, кормить объедками — и тихо-мирно передохнут.

Это главные злодеи. Сошкам поменьше я уготовил иное. Не Сибирь, нет. Полезное для России во всех смыслах — и для ее процветания, и для того, чтобы избавиться от гнили.

Саблуков мне поверил. Он все еще видел перед собой Павла — императора с благородным сердцем, но поспешного в решениях.

— Нам придется в какой-то момент взять под охрану Михайловский замок? — предположил полковник, сдаваясь. — Если вы посчитаете ситуацию совсем тяжкой, можно перебраться в дом Гарновского, где квартирует наш полк. От замка добраться до нас по Фонтанке быстро. А внутри — как в крепости. Нас выкурят только пушками.

— Дойдет и до пушек, если мы отдадим врагу инициативу, — пророчествовал я горько.

— Какая низость! — вырвалось у полковника.

Я притормозил его ажитацию взмахом руки и спокойно продолжил:

— Оборона не вариант. Нужно бить по штабам. По сборищу главных заговорщиков. Момент я подскажу.

Мы приступили к подробному обсуждению, что нужно делать шаг за шагом. Как прощупать лояльных командиров эскадронов Конного полка, как связаться с измайловцами, узнать настроения петербургского гарнизона, в который входили не одни только гвардейские части.

Особенно меня волновали артиллеристы. Если события выйдут из-под контроля, победит тот, у кого пушки.

Связь решили поддерживать чрез камер-гусара Кириллова. Мне, правда, еще только предстояло его завербовать, но были все шансы на то, что он не предаст.

Саблуков быстро понял, что мне известны четкие контуры заговора и что с определением причастных проблем не будет. Хорошо, что он не догадался, что все не так просто. Что помимо активных, существует масса пассивных сегодня, но способных стать активными завтра.

Немного поколебавшись, я вытащил из-под обшлага пачку бумаг, конфискованных у Луизы. Очень удачно они подвернулись под руку. Впрочем, я предполагал, что в любом случае выдам полковнику какие-нибудь письменные гарантии.

— Не буду тебя смущать обещанием наград, ты не из той породы, кто ищет везде выгод. Видишь, как я тебе доверяю, — сказал, протягивая подписанные бланки. — Ты можешь сделать с ними многое. Написать от моего имени обращение к офицерам, или освободить несправедливо обиженного из тюрьмы, или составить кому-нибудь протекцию. Выбор за тобой — благо государства или личный интерес.

— Как я могу думать о себе в такой ситуации!

— Спокойно! Повторяю еще раз: я тебе полностью доверяю.

— Я не подведу!

Удобные люди идеалисты. Теперь у меня появилось оружие. Я уже не так беззащитен, как весь вчерашний и сегодняшний день.

— Рад, что в тебе не ошибся. А теперь давай спокойно поговорим о том, что больше всего раздражает людей, какие распоряжения могли толкнуть офицеров на предательство. Честный разговор, выложи все как на духу. Обещаю, что не рассержусь. Только не говори мне, что запрещение носить круглые шляпы и башмаки с лентами возбудило всеобщую ненависть.

— Но оно возбудило! — с жаром выдал Саблуков. — Точнее — все в совокупности. И то, во что превратился Петербург, и мелочный контроль, и многие ваши обиды по самому ничтожному поводу. Давно укоренилось мнение, что, когда вы в дурном расположении духа, лучше попадаться вам на глаза из опасений за честь и свободу…

— А что не так с Петербургом? — перебил я собеседника.

— Он превратился в военный лагерь! А был блистательным европейским городом. Чтобы добраться сюда, мне пришлось преодолеть несколько рогаток и шлагбаумов, а ехать-то всего ничего.

— Я тебя услышал. Продолжай.

— Ваше Величество! Только не обижайтесь! Знаете, сколько за годы вашего правления поменялось цветов мундира конногвардейца? Девять! И каждый раз я выправлял себе мундир за собственный счет.

— Правда? — удивился я.

— Правда! А сколько осталось в моем полку офицеров, с кем начинал службу? Двое! Всего два человека, включая меня.

— Жестко, — присвистнул я совсем не по-царски. — Но отчасти объяснимо. По крайней мере в пехотных полках. Мы сократили армию вдвое. Куда девать лишних офицеров? Мы ввели новый Устав. Почему понадобилось четыре года, чтобы офицеры научились правильно выполнять приемы со спонтоном? Солдаты приняли новый строй, стараются. А их командиры? А сколько мертвых душ? Только из твоего полка исключено общим числом полторы тысячи! Мне младенцы на жеребцах не нужны.

— Все так, — согласился Саблуков — Но многие пострадали за пустое бахвальство, за эпиграмму, за отклонение в форме — за сущую безделицу!

— А тебе не приходило в голову, — гнул я свое, — что гвардия это элита, и служить в ней нужно так, как ты — безупречно⁈ Ведь тех, кого ты назвал, не в Сибирь отправили, просто перевели в другие полки.

Я чувствовал, что он со мной не согласен, что корпоративный дух не сломить, что аристократия привыкла, что места в гвардии принадлежат исключительно ей, что борьба Павла с сословными привилегиями ей не по сердцу.

И что с этим делать? Решение есть, но аристо оно не понравится. Когда выгоню гвардию на поле боя против страшного врага, когда она прольет реки крови, вот тогда и поговорим.

— А ваш поворот во внешней политике? То, как вы поступили с несчастным Людовиком, сперва его приютив, а потом изгнав из страны в угоду Парижу? — продолжал обвинять Саблуков.

— А вот в это не лезь! — окрысился я. — Если у нас государством начнут править полковники, мы неизвестно где окажемся. Вернее известно. В выгребной яме.

— Но Франция…

— Тебе одному скажу, коль промеж нас нынче дружба и любовь, — оборвал я оппонента. — Ни Франция, ни Англия не друзьям нам. И мы им ничего не должны. Если вцепятся друг другу в глотку, я буду только рад. И не только рад, но и помогу. — Саблуков оцепенело уставился на меня. — Что удивляешься? Это называется реальная политика. Мальта только предлог. Я тебе больше скажу: заговор основан на английские деньги. Уитворта помнишь? — Николай Александрович автоматически кивнул. — Ну так это он постарался.

— Не может быть!

— Что, удивился? Можешь не сомневаться. Когда пойдешь брать злодеев в дом Ольги Жеребцовой, сам убедишься.

— На Английской линии, — ахнул полковник, словно сам адрес указывал на источник смуты.

Потрясенный Саблуков замолчал. Человек неглупый, талантами не обделенный, он многое сразу сопоставил. И вся картина в совокупности ему очень не нравилась. Скверно теперь выглядел весь расклад, очень скверно.

— Мне пора, Николай Александрович, — засобирался я обратно в чертоги госпожи Шевалье. — Связь, как договорились.

Возвращение вышло столь же легким, как и выход к карете моего нового союзника. Луиза крепко спала, разметавшись на подушках.

Я присел к столу и, попивая кларет, проанализировал встречу с Саблуковым. В целом, остался доволен. Тьма в виде непривычного для меня положения, когда монархическая броня, надежно служившая мне во всех переселениях, превратилась в мишень, начала рассасываться.

Из головы не шли иностранные дела, то недоумение общества, которое они у него вызывали и которое выразил Николай Александрович. На грани веков весь мир жил нервно, непредсказуемыми скачками. Чудил не один Павел, хотя в его действиях присутствовала своя логика. Не меньше странного можно отыскать у всех крупных игроков. Вчерашние противники становились союзниками, а союзники, как к примеру, турки и шведы, превращались во врагов.

То мы совместно с Османской империей создаем в Адриатике республику Семи островов, то воюем, и наш флот громит турецкий в Дарданеллах. То мы объединяем усилия со шведами против англичан, то русские войска идут через Финский залив и Аландские острова на Стокгольм.

Я уж молчу про вторую антифранцузскую коалицию. Про вконец охреневших австрийцев. Они имели такие шансы, как русский корпус во главе с Суворовым, и так все провалили, что в итоге получили мощное поражение от генерала Моро. В ближайшее десятилетие их ждет много боли.

Да и англичане зарвались дальше некуда — у них через Ла Манш потенциальная армия вторжения, а они в самом скором времени отправят корабли адмирала Паркера и Горацио Нельсона в Ревель, чтобы уничтожить наш флот.

Азартно джентльмены сыграли и, что удивительно, победили. Словно Бог хранил Британию или — чем черт не шутит? — на их стороне действовал такой же попаданец, как и я.

Мне не верилось, что приказ об убийстве Павла пришел из Лондона, но если кто и выиграл от заговора Палена, то это она, вечно гадящая англичанка. Почему-то первое, что сделал граф, когда заговор победил, это примирение с Англией и остановка индийского похода.

Нужно срочно встретиться с Ростопчиным, чтобы прояснить, что творится в мире. Да и о ближайших делишках наших скорбных покалякать — о потере легитимности императорской власти, раз против нее составился столь мощный заговор, и как с этим бороться.

Возможность все обсудить представилась мне на утро. Росточин выполз из своей раковины и явился на доклад в шесть утра.

Выглядел Федор Васильевич неважно. Невыспавшийся, взъерошенный, в глазах тоска, в лице какая-то завороженность, словно мысли его витали где-то далеко-далеко.

Молодящийся щеголь, губки, будто женского рода, брови вразлет — все смыла тревога за свою судьбу. А еще нос! С легкой курностотью. Разве можно по желанию вырастить нос, похожий на императорский?

Взбалмошный, переменчивый «сумасшедший Федька», как его окрестила в свое время Екатерина, спровадив ко двору сына, с Павлом был очень близок. Весь сотканный из противоречий, он отличался благородством, отсутствием корыстолюбия и верностью.

Император его за это ценил. Как он мог поддаться на интригу Палена против своего клеврета? Боги точно решили его наказать.

Федор Васильевич порывался оправдаться за злополучное письмо Приклонского.

— Потом поговорим, — хмуро остановил я его оправдания. — Прежде о делах. Как продвигаются переговоры в Париже и что слышно с берегов Темзы?

Текущий политический момент войдет в историю как пример выдающейся несуразности. Мы находились в состоянии войны с Францией, но исполняли с Бонапартом танец любви, упражняясь в любезностях. Ещё Испании войну объявили, а где с ней сразиться не придумали. А с англичанами войны не было, но их флот готовился нанести по удар по нашему.

Павел не бездействовал, понимая, что все только начинается. В конце прошлого года он написал Наполеону:

«Не мне указывать Вам, что делать, но я не могу не предложить вам предпринять или, по крайней мере, произвести что-нибудь на берегах Англии, что может заставить ее раскаяться в своем деспотизме и своем высокомерии».

— Ответ первого консула получен, — доложил Ростопчин. — Он сообщает, что три-четыре сотни канонерских лодок готовы в любой подходящий момент — когда установится продолжительный штиль — на веслах пересечь Ла Манш, чтобы высадить 20 тысяч французов для атаки на Лондон.

— Надеюсь, там сообразили, что угроза нашествия никогда еще не была столь ощутима?

— Боюсь, что нет, Ваше Величество. Эмбарго, наложенное на их суда в наших портах, а еще больше наш союз вооруженного нейтралитета с датчанами, шведами и пруссаками, которые положили глаз на Ганновер, толкает их к походу на Балтику.

— И он состоится, граф, я в этом убежден. Предупредите наших союзников. И дайте поручение нашим морякам любыми путями вырваться из ловушки льдов Ревельского залива — пусть хоть его пилят, — и постараться соединиться со шведским флотом до того, как англичане прорвутся в Балтику через Зунд.

Ростопчин покорно кивнул и, собравшись с мыслями, сообщил:

— Государь, склоняюсь к мысли, что французы водят нас за нос или сами не знают, чего хотят. Я всегда говорил: в французской всякой голове ветряная мельница, госпиталь и сумасшедший дом. Переговоры о мире откровенно буксуют. Да, нам вернули наших пленных со знаменами и обмундированием и сделали множество выгодных предложений. Но вопрос с Мальтой остается открытым. Может, мне отправиться в Париж?

— Бежишь с корабля, Федор? — усмехнулся я.

Кабинет-министр Иностранной коллегии смутился, отвел глаза. Опытный царедворец, он верхним чутьем угадывал не только царскую грозу, но и нечто более страшное — возможно, даже коренные перемены. И оттого хотел держаться от этого подальше?

Что же касается темы с французским вторжением на британские острова, то тут все вилами по воде писано. Скорее нет, чем да. Знаменитый Булонский лагерь появился не в 1803-м, а в прошлом году. Но не в 1801, ни 1805 бросок через Ла Манш не состоялся. Что бы ни утверждали историки, я был убежден, что спасение Англии случилось не из-за образования Третьей коалиции, а вполне по трезвому расчету Бонапарта. Он не хотел жертвовать своими солдатами, которых английский флот мог легко отрезать от континента. Победную точку поставит Трафальгар.

— Прежде чем перейти к другой части нашей беседы, закончу с Наполеоном. Итак, вот тебе мой прогноз. Никакого десанта не будет. Бонни лишь давит на Лондон, пугает, вынуждает отступить. Он серьезно недооценивает, в каком ужасном положении оказался британский кабинет. Его финансы расстроены, два неурожайных года скоро вызовут голод. Нужно что-то придумать, как подтолкнуть первого консула решиться на авантюру.

Ростопчин покивал с умным видом. Даже обрадовался. В глазах появилась надежда, что опала минует, что он мне нужен.

В качестве главы внешней политики? В этом я абсолютно не был уверен. Зато не сомневался, что он мой единственный на данный момент союзник из политиков-тяжеловесов.

А посему переходим ко второй части Марлезонского балета.

К несказанному ужасу кабинет-министра перед ним была разыграна пантомима в духе Александра Васильевича Суворова, любившего эпатировать эксцентричными выходками. Я вскочил из-за стола, подбежал к попятившемуся Ростопчину. Приложил палец к губам, потыкал им в ухо, намекая на подслухов. Скорчил страшную рожу, потом разулыбался. И, как мог, изобразил руками вопрос: ты понял?

Федор Васильевич замер, но годы, проведенные на паркете, подсказали ответ.

Он энергично закивал.

И тогда я начал кричать, комкая слова. Что-то вроде «Сударь, избранный вами путь ведет или за дверь, или на плаху».

О, что это был за крик!

Мне самому понравилось. Нечленораздельный. Визгливый. Оглушающий.

Надеюсь, те, кому он предназначался, тоже останутся довольны. Особенно граф Пален.

Закончив кричать, я подмигнул все ж таки ошарашенному кабинет-министру, схватил шляпу и трость и поманил за собой на выход.

Мы прошли через библиотеку.

Увидевший меня в коридоре часовой громко закричал:

— Вон!

Из караулки выбежали солдаты-измайловцы и быстро построились. Командовал ими юный поручик, взволнованный и бледный, чувствовавший, что случилось нечто экстраординарное.

— За мной, — приказал я.

Процессия свернула в галерею Рафаэля, миновала вход в приемные покои императрицы и через длинную анфиладу комнат с незаконченной отделкой добрались до так называемого Мальтийского тронного зала.

Отделанное малиновым бархатом и светло-красным с белым мрамором, это круглое угловое помещение предназначалось для проведения церемоний и парадных аудиенций. Но еще ни одного официального мероприятия здесь не состоялось.

Имелся и трон, похожий на тот, на котором расселся в свою первую ночь в Михайловском замке.

Но не его наличием диктовался выбор зала для продолжения разговора.

— Караулу разделиться и занять посты у обеих дверей зала, — приказал я обер-офицеру-измайловцу.

Солдаты сразу же повиновались. Мы с Ростопчиным получили столь нужную приватность. Я надеялся, что здесь нас никто не подслушает.

— В городе заговор, Федор, в пользу Цесаревича, — тянуть кота за Фаберже не имело смысла. — Если спросят, что мы делали в этом зале, скажешь, что лишал тебя звания великого канцлера Ордена иоаннитов.

Короткий экскурс в истории паленской конспирации вынудил Ростопчина оторопеть. Он не знал! Ловил Панина, Воронцова, лишенного звания посла и засевшего в Лондоне, хотя ему было приказано вернуться, а Палена проглядел.

Моя предложение изобразить из себя жертву царской опалы, чтобы усыпить заговорщиков, воспринял спокойно. Он согласился, что проявляемая мной осторожность более чем оправдана.

— Нужно возвращать Аракчеева, — тут же предложил кабинет-министр. — Вы, государь, возбудили против себя ненависть служилого дворянства, потому что заставляете его служить. Ну так Аракчеев быстро им объяснит, что почем.

Генерал-майор Алексей Андреевич Аракчеев имел в Петербурге страшную славу. О его строгостях в бытность военным комендантом столицы рассказывали ужастики. Мне этот персонаж категорически не нравился. Но такие люди в трудные времена полезны.

Кроме того, нужно воздать должное его успехи на поприще артиллерийского дела. Правда, он по сути лишь закончил то, что начал Павел еще в Гатчине. Но и от себя немало добавил нового. Нужно брать!

— Опасаюсь, что Пален перехватит фельдъегерей, если отправлю Аракчееву вызов, — признался я. — Поручаю тебе это дело. Действуй через своих людей с максимальной секретностью. Плохо то, что Пален замазывает все больше и больше людей. Дураков, просчитавшихся хитрецов и даже умных. Тех, кому деваться некуда, и тех, кто рассчитывает оказаться в выигрыше. Каждый божий день Пален, не подозревая об этом, ломает чужие судьбы. Пришла пора его остановить.

— И сколько ждать?

— Думаю, дней десять.

— А что если взять и арестовать Цесаревича? — предложил Ростопчин со свойственной ему холодной рассудочностью.

Я категорически отверг предложение заключить Александра под стражу:

— Арест только спровоцирует Палена и прочих на решительные действия, ибо они будут уверены, что отныне наследник на их стороне. Лучшего доказательства, что у него не осталось выбора, не придумать. Будут действовать под флагом восстановления справедливости. Просто убрать Цесаревича из Петербурга, пусть мальчик успокоится в деревне — такая родилась мысль.

— В деревню? — удивился Ростопчин.

— Образно. Можно, например, в Москву или в Троице-Сергиеву лавру.

— В Москву — опасно. Там рассадник якобинцев.

— Федор! — жестко прикрикнул я. — Может, хватит уже на этой флейте играть?

Ростопчин потупился и объяснил:

— Имел в виду, что настроения москвичей далеки от верноподданных. Поносные речи звучат: «цари хотят, чтобы перед ними во прахе пресмыкались рабы», — процитировал он какого-то умника. — Вы же не хотите создать русскую Вандею наоборот?

Тут он был прав. Наследник как знамя общественного неповиновения. Обидеть-то придется многих.

Значит, не вариант. Значит, остается жесткое подавление заговора. Сашу оставляем под отеческим крылом

Но потом нужно срочно перезагрузить систему. Страна устала от прихотей Павла. Слепошарые дятлы, не сообразившие, куда он клонит государственный корабль!

Пусть будет выглядеть как уступка, как свидетельство, что власть может меняться. В противном случае не смогу толком ничего изменить, сделаю только хуже.

И все же Александр — это проблема. Я начал капать ему на мозги — по принципу «вода и камень точит». Прямо за семейным завтраком, сразу после встречи с Ростопчиным, с которым обо всем договорились.

Вновь и вновь я возвращался к теме предательства сына отцом. Припоминал исторические примеры — мятеж сыновей Генриха II Английского, свержение султана Баязида II. И поднимал тост, если пили вино: «За исполнение наших желаний!»

Так продолжалось всю неделю. Цесаревич уже изнемогал. Смотрел на меня с испугом. Но потом оттаивал, поскольку за утренним издевательством следовала ласка — разрешение командовать вахтпарадом, посещение кадетского корпуса, встреча с младшими сыновьями, Николаем и Михаилом, на третьем этаже замка или совместная конная прогулка в 3-м Летнем саду.

В том самом саду, который в будущем получит название Михайловский и где я приказал устроить засаду на народовольцев, когда они планировали взорвать мою карету на Екатерининском канале. Вдохновляющее воспоминание!

Александр — не солдафон Константин, который так увлекся тренировками с новой посадкой, что ничего кругом не замечал. Цесаревич уже не знал, что и думать. Ни одной вспышки гнева с моей стороны. Полностью изменившаяся схема утреннего и вечернего докладов о состоянии дел в петербургском гарнизоне. Раньше Павел распекал его за малейшую ошибку, а теперь мы вместе обсуждали нововведения в форму мушкетеров.

Он маялся. Я это и видел, и чувствовал. Его раздирали двойственное чувство. Пален манил призраком горностаевой мантии и императорской короны, я же пугал перспективами мук совести.

Я и сам извелся. Ожидание оказалось сродни пытки. Несколько раз срывался, хотя вспышки гнева контролировал все лучше и лучше. В меру своих лицедейских способностей изображал муху, попавшую в паутину.

Одна отдушина этой тяжелой недели — сообщения от Саблукова. Их приносил Петр Кириллов, без колебаний согласившийся стать курьером и не только. Он даже нашел себе товарища — Четверткова, еще одного камер-гусара из уральских лейб-казаков.

Уральцы! Мне бы они пригодились, вся сотня. Но, как я выяснил, коварный Пален выпросил у Павла этот отряд надежных телохранителей для патрулирования Балтийского побережья — от Красной Горки до Петергофа. Еще один пример ужасающей слепоты Павла!

Граф продолжал со мной играть. Удовлетворенный падением Ростопчина, он ждал документального оформления сего радостного для него факта. Мое хмурое настроение, странные поступки, нетипичное поведение и даже возвращение в постель Марии Федоровны — во дворце не существовало секретов — он списывал на потрясение от «подлости» кабинет-министра.

Больше всех волновался Кутайсов. Он сильно переживал, что я охладел к м-м Шевалье и княгине Гагариной. Чувствовал и мое тщательно скрываемое, но все же прорывающееся недовольство. Император перестал реагировать на его тонкие намеки относительно новых наград — есть отчего прийти в ужас!

За новым витком в наших отношениях с Марией Федоровной последовал слух… о моем желании упечь ее в монастырь, а обоих старших сыновей — в крепость. О моем намерении взять в жены госпожу Шевалье! Или выдать младшую дочь Екатерину за иностранного принца и сделать его наследником.

Когда мне об этом сообщил Саблуков через Кириллова, я сначала долго смеялся. А потом сообразил: все не так просто, Пален все туже закручивал пружину своей дьявольской машины и просто-напросто вел широкую информационную кампанию. Моя дискредитация — вот, что ему нужно.

Слухи достигли и ушей княгини Гагариной. Она потребовала объяснений, прислав дворцового слугу.

Я отправился к ней с визитом.

Воспользовался тайной лестницей, устроенной в толще стен.

Архитектор Бренне и здесь постарался — секретный проход на первый этаж был обустроен не без изящества. На потолке красивые плафончики, стены покрыты росписью по штукатурке.

В замке хватало и других тайных мест. В подвалах была устроена сокровищница, где хранились реликвии Мальтийского ордена. Часть из них вернул Наполеон, правда, ободрав драгоценные оклады.

Ну и какой же замок без подземного хода! Их было два. Один выходил под мостик, перекинутый через пруды 3-го Летнего сада, а второй — в подвал паркового павильона.

Второй я уже обследовал. Удобный. Придется им воспользоваться в самом скором времени.

Анна ждала меня в гостиной. Напряженная и надувшая губы, она нервно теребила в руках томик Сервантеса.

Не говоря ни слова, я обогнул замершую девушку и заглянул во все отведенные ей помещения. Они утопали в цветах, но зелень плохо сочеталась с массивной и монументальной мебелью из красного дерева с множеством деталей на античные мотивы — лавровыми венками, шлемами, щитами и копьями из бронзы или позолоченной резьбы по дереву. Работа Генриха Гамбса, его «стульями из дворца» был обставлен Михайловский замок.

Меня поразила не Анина полудетская обиженная поза или неподобающая женским покоям обстановка, а сырость, царившая в комнатах. Они представляли собой не традиционную для замка анфиладу, а небольшой блок из спальни, гостиной, кабинета и туалетной комнаты. Последняя не имела окна, и влажность в ней чувствовалась особенно сильно. На стенах, из-под бумажных обоев, проступали черные следы плесени.

— Как же можно так жить? — вырвалось у меня, когда закончил экскурсию. Я был искренен в своем недоумении — в моих покоях и у императрицы за счет деревянной отделки сырость так не ощущалась.

— Я тебе говорила об этом неоднократно! — топнула девушка ножкой.

— Почему так влажно в туалетной?

— Так ведь баня за стеной!

Замковую мыльню я уже посещал несколько раз. И теперь смог окончательно составить в уме планировку этой части замка. Получается, туалетная комната должна была иметь окно, выходящее в небольшой треугольный двор-колодец. Окно, похоже, заложили, вентиляция нарушилась…

— Так и чахотку недолго заработать, — немного хмурясь, произнес я. — Собирай вещи и переезжай в свой дом на Дворцовой. Надеюсь, там все обстоит куда лучше.

— Вы изгоняете меня, государь? — испугалась девушка.

— Дурочка! — мягко укорил я. — О здоровье твоем пекусь.

— Раньше вам это в голову не приходило, — сморщила лобик княгиня. — А как же наши беседы? Чтения Сервантеса?

Она потрясла в воздухе книгой.

— Когда потеплеет, продолжим, — беззастенчиво соврал я.

— Тогда я — мигом! — обрадовалась Гагарина, но спохватилась. — Папа будет недоволен. Впрочем… Плевать на папу!

Она закружилась по комнате, хватаясь и тут же отбрасывая какие-то вещи, не переставая щебетать разные глупости. Не сдерживая эмоций. Не следя за языком. Ее детской непосредственностью можно было исключительно восхищаться.

Павел же видел в ней Вильгельмину, свою первую жену, умершую из-за родов и разбившую ему сердце. Не своей смертью, а тем, что она открыла. Любовную связь с Андреем Разумовским. Как мне кажется, в этой привязанности к Лопухиной крылось что-то нездоровое. Что-то вроде ковыряния в ранке.

Разглядывая порхания Анны, я прикидывал открывшиеся возможности. Избавиться от Гагариной-Лопухиной и получить в свое распоряжение ее покои — это умный ход. Они и запасной путь к отступлению, и важный элемент моего плана в отношении графа Палена. Очень неприятного для него плана — неожиданного и, надеюсь, болезненного.

Мой D-Day приближался. И его, с отставанием в две недели. Мы, словно два курьерских поезда, мчались навстречу друг другу по одной колее, и все зависело от того, кто выбирает точку столкновения — он или я.

Граф продолжал делать свое черное дело: вербовал союзников, обрабатывал Александра и подгребал под себя нити управления страной. Подробности его тайной деятельности скрывались в тени петербургских гостиных, отдельные фрагменты удавалось обнаружить Саблукову, но общей картины мы не видели.

Выручало лишь то, что я знал точно: за две недели до рокового дня заговорщики отправят из Петербурга Ольгу Жеребцову. Она поедет в Берлин, вывозя с собой зубовскую казну. На случай провала, надо понимать.

Эта неуверенность лидеров конспирации мне до конца оставалась непонятной. Ночи напролет, маясь от бессонницы, думал о том, что Павел в своем замке оказался совершенно беззащитен еще до моего появления в его теле. По большому счету, его могли грохнуть в любой момент, если бы захотели. Кажется, ждали конца Великого поста. Богобоязненные черти!

Зато теперь все несколько иначе. Саблуков развил бурную деятельность, и я даже посоветовал ему через Кириллова умерить пыл. Куда только делись его муки совести насчет шпионства! Полковник явно закусился. Еле уговорил его не вмешивать Тайную экспедицию, позиция ее начальника мне была непонятна.

Александр Семенович Макаров, действительный статский советник, страшный и ужасный. О нем в Петербурге ходили противоречивые слухи. Одни утверждали, что в Секретном доме в Петропавловской крепости людей подвергают ужасным пыткам. Другие называли его человеком честным и порядочным.

Незадолго до моего появления Павел произвел его в дворяне. Почему же он проворонил столь обширный заговор?

Можно списать на его подчиненность генерал-прокурору Обольянинову, а этот тупой старый служака, честно и пунктуально исполняя свой долг перед Павлом, умудрился проглядеть, что заговорщики использовали его дом для тайных встреч! Когда мне об этом сообщил Саблуков, я чуть со стула не свалился.

Можно предположить, что в великосветские гостиные агентам Макарова вход был закрыт. Не было прямого указания. Слепые зоны — Пален и его подельники использовали их очень ловко.

Да и хватало Тайной экспедиции объектов для наблюдения — за сотнями подвергнутых опале. Даже за Суворовым в деревне пристально следили до Итальянского похода. За Паниным, Андреем Разумовским, Кочубеем, Куракиным… Список огромный. Явно перестарался Павел со своей паранойей.

И все же, и все же… Не так прост Макаров, к такому приходил я выводу. Так что пока без него.

Иностранные мальтийские рыцари.

Эти вообще вне игры. Приехали ко Двору как побирушки, отхватили свою порцию благ и тут же затихарились под плинтусом в Воронцовском дворце. Рыцарская структура, встроенная Павлом в государственную машину, оказалась как пятое колесо у телеги.

Гатчинцы.

Укоренилось мнение, что это были тупые исполнители приказов и шпионы Павла из бедных дворян, которых он распределил по гвардейским полкам, чтобы следить за настроениями среди офицеров.

Плохо следили, следует признать. Еще один провал в системе государственной безопасности. Не вышло из гатчинской «академии» палочной дисциплины ни стукачей, ни преторианцев. Павел размазал их по полкам, вместо того чтобы создать отряд защитников. Опереться не на кого.

За двумя исключениями.

Капцевич и Малютин. Два геройских генерала из гатчинцев. Первый — артиллерия, второй — пехота. Даже не знаю, кто из них внес больший вклад в подготовку отражения заговора. Они подарили мне уверенность в благополучном исходе.

Первый, к моему сожалению, служил нынче по дипломатической части — глаза и уши Павла в Иностранной коллегии. Но, слава богу, сохранил серьезные позиции среди столичных артиллеристов. Пушки будут моими!

Второй — просто командир Измайловского полка, что само по себе вовсе не просто при создавшейся ситуации, ибо гвардейский полк — немалая сила, серьезный противовес преображенцам и семеновцам, веры которым не было.

Малютин — любимый командир своими офицерами за широту души и… знание фронтового дела. У него был самый низкий процент убыли в командном составе. Павел ему благоволил и прощал многое. Даже страсть к щегольству и полковой музыке. У него были лучшие песенники во всей русской армии.

Спасибо Саблукову. Я тайно встретился с обоими в павильоне сада, куда проник по тайному ходу.

Без лишних экивоков ввел в курс дела. Генералы поклялись мне в верности.

Остался последний актор. Тот без кого все казалось зыбким. Я знал, благодаря памяти Александра I, что он мне верен. Но хотелось убедиться в этом лично.

Я о Кутузове. О главном авторитете в русской армии после Суворова.

Он сейчас командовал корпусом, расположившимся в Прибалтике. От его реакции на происходящее, если дело дойдет до большой крови, зависело практически все.

Я пригласил его вместе с дочерью, фрейлиной двора, на ужин.

Одуреть — не встать!

Где черная повязка???

Похоже, Эльдар Рязанов и Ильинский нас здорово облапошили!

Повыше меня, но не богатырь, грузный, сутуловатый, пухлощекий, Михаил Илларионович имел оба зрячих глаза! Да, след ранения был виден отчетливо, но он видел обеими глазами!

Я старался быть с ним особенно добросердечным, обращался на «вы» и расточал комплименты военным талантам.

Искренне. Кто-кто, а я хорошо знал, какое будущее ждет этого пухлощекого, совсем не похожего на армейского начальника человека.

В моем понимании, он превосходил Суворова, которому не выпало командовать столь гигантскими для нынешнего времени армиями. Впрочем, кто их, гениев, разберет, который из них покруче. Уже не проверишь.

— Вы же не на одном военном поприще отличились, генерал, — мило улыбалась Кутузову Мария Федоровна, уловив мое настроение.

Я поддержал разговор:

— Расскажите, как вы послом ездили в Царьград. Сумев выбить из султана разрешение на проход наших военных кораблей, великого блага до Отчизны добились. А торговый договор — это вообще шедевр.

— Дипломатическая служба плутовата, но не так мудрена, как военная, — хитро прищурив раненый глаз, разглагольствовал Михаил Илларионович. — Действуй через женщину и всего добьешься.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовались дамы, сидевшие за столом.

Кутузов в беседе был таким же стратегом, как на поле боя. Он хитро расставил силки, и теперь все внимание было приковано к нему.

— Гордые османы долго торговались, не шли на уступки, и тогда я проник в гарем султана, чтобы добиться своего.

— В гарем??? — ахнули все, включая меня. — Как???

— Тем же способом, каким делаются все дела на Востоке. Бакшиш. Я подкупил главного стража гарема, и он устроил мне встречу с тремя розами султана — с его мамой, валиде-султаншей, дочерью и вдовой предыдущего султана Нахши-диль, француженкой. Эта троица имела огромное влияние у порога Счастья, как называют двор султана. Они были хорошо образованны, знали несколько языков. Мы легко сумели объясниться.

— И что в итоге? Почему вас не казнили? — спрашивали все наперебой.

— В итоге все мои условия были приняты.

— Без малейших последствий?

— Если вы намекаете на мою голову, то, как видите, она перед вами.

— Но как???

— Главный стражник гарема сообщил султану, что Кутуз-паша является главным евнухом нашей матушки-императрицы Екатерины!

Все захлопали.

Михаил Илларионович наслаждался произведенным успехом. Он даже встал и начал раскланиваться.

И отслеживал мою реакцию. Опытный царедворец, он знал, что Павел не любил, когда вспоминали его мать и деяния ее блистательной эпохи.

Насчет «блистательных» екатерининских я, как и Павел, готов был поспорить, но история Кутузова и вправду была великолепной.

Заметив мою реакцию, будущий фельдмаршал раздухарился и выдал:

— Розы султана окрестили меня Очаровательным циклопом!

Тут уж я не удержался от вопроса:

— Почему? Я же вижу, что вы отлично видите обоими глазами.

Снова в силки попал.

Хитрый Кутузов тут же вскинулся:

— Под Алуштой турецкая пуля попала в висок и вышла с другой стороны лица. Не знаю, уж как так вышло, но случай мой попал в европейские газеты. И все медицинские светила наперебой принялись доказывать, что с такой раной не живут. А тут я, проездом в Голландии. Пришел на заседание медицинской академии. С кафедры выступает почтенный профессор, разбирая мой случай. А я встал и сказал перед всей аудиторией: «Господин профессор, вот я здесь и я вас вижу».

Все снова захохотали.

— Чудный анекдотец, Михаил Илларионович, — не мог я не признать, давясь от смеха.

Но не он один умел поставить в тупик собеседника.

Когда ужин завершился и все встали, я взял его под руку, отвел в сторонку и, заглядывая в глаза, спросил:

— Если без обиняков, все ли мои преобразования в армии так дурны?

— Они восхитительны!

— Не врите мне, это не делает вам чести. Нам вскорости предстоит серьезный разговор со всем армейским начальством, и я хотел бы, чтобы вы честно и без прикрас провели анализ того, что хорошего и что плохого случилось с нашей армией за четыре года.

— Но я…

— Честно и без прикрас, Михаил Илларионович. На смерть иттить — не портянки шить!

Не знаю, как родилась у меня эта фраза. Сама собой на язык навернулась. Павловская память — не иначе.

Ее двусмысленность мне открылась позже. Когда повторил ее в присутствии графа Палена. На следующий день, после обеда, когда позвал его обсудить сообщение в Санкт-Петербургских ведомостях от 21-го февраля.

Оно гласило, что Ростопчин уезжает. Так было принято, Павел требовал, чтобы любое передвижение официального лица отражалось в прессе. Таким завуалированным путем общество информировалось об опале небожителей.

И одновременно оно означало, что очередная интрига Палена и заговорщиков увенчалась успехом. Граф не скрывал своего довольства.

Знал бы он, что не это сообщение меня возбудило. Отставка Ростопчина была частью плана, в ней не было ровным счетом ничего волнительного.

А вот другое сообщение буквально подняло волосы на моей руке, когда Пален упомянул его вскользь, и вернулся к теме отъезда Ростопчина.

«Действительная камергерша Ольга Александровна Жеребцова с дочерью её Елисаветой Александровной и племянницей девицей Катериной Ивановной; при них польской нации девица Роза Немчевичева, немецкой нации скороход Фердинанд Ранфельд, арап Иван Кочанин и крепостной человек Никифор Яковлев, намерены покинуть стольный град Петербург февраля, 26-го дня».

Такие объявления в порядке вещей, если собрался за границу. Их следовало давать дважды — чтобы кредиторы, если таковые имелись, могли воспрепятствовать отъезду должника.

Простая формальность. И…

Все! Карты сброшены! Они готовы!

И мы тоже! Саблуков уже предупрежден!

Я прижал лицо к холодному стеклу.

В ранних февральских сумерках, вдали еле-еле проглядывал золотой шпиль Петропавловского собора — место упокоения российских императоров. Мне тоже там приготовлено местечко.

— … граф Ростопчин, запросив подорожную до Петергофа, рано утром покинул столицу, — бубнил фон дер Пален. — Он ссылался на ваше указание, объясняя такой выбор.

Откуда Пален мог знать, почему граф запросил именно такую подорожную? Вряд ли он догадался, что по моему приказу Ростопчин должен сегодня забрать с кордона сотню уральских лейб-казаков и вернуться с ней в столицу.

Ну а вдруг?

— Петр Александрович, а ведь в городе заговор, — спокойно высказался я, отлипнув от окна и разворачиваясь, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Полковник Саблуков ввел вас в заблуждение, — ответил граф, заставив меня вздрогнуть. — Точнее сказать, он не видит всей картины. Да, заговор существует, и я к нему присоединился. Чтобы вскрыть его планы. Я с такою ловкостью сосредоточил все его нити в собственных руках, что помимо меня ничего не делается. Будьте совершенно покойны, Ваше Величество. Никакие злоумышления рук моих не минуют, я в том отвечаю вам собственною головою.

Я пристально всмотрелся в его красивое лицо, умоляя сердце стучать не так часто.

Ни тени смущения! Какой актер!

— Верю тебе, — кивнул, потупив взгляд, чтобы не выдать себя. — Что думаешь о Цесаревичах? Они причастны?

— Полагаю, было бы не лишним временно посадить великих князей под домашний арест. Или потребовать вам присягнуть на верность в замковой церкви.

О, ты, граф, вышел на финишную прямую. Заторопился?

То, что обнаружил активность Саблукова, неудивительно. В твоих руках Тайная полицейская экспедиция при санкт-петербургском губернаторе, и ее агентура бдит. Допускаю, что полковника сдала дворня. Или кто-нибудь из полковых стукачей.

Политический сыск Палена ведал «всеми предметами, относящиеся к здравию Государя, его Императорской Фамилии, к безопасности его Самодержавия». Оригинальная трактовка моей охраны, не так ли?

Больше откладывать нельзя. Да я и не собирался. Просишь приказа об аресте сыновей? Значит, уже готов действовать.

— Садись за стол, граф Петр. Набросай проект, — доброжелательно предложил я и, чтобы усыпить его бдительность, добавил: — Надеюсь, ход этой бумаге ты дашь исключительно по моему приказу?

— Даже не сомневайтесь, государь, — его голос звучал очень убедительно.

Пален уселся за стол, взял лист бумаги, гусиное перо и принялся выводить текст, морща лоб в поисках правильных формулировок.

Я отошел к стене, где висели шпага, шарф и трость.

Офицерский шарф вызывал у меня дрожь, постоянно напоминая о другом шарфе — о том, которым задушили Павла. Почему не воспользовались царским? Эта дурацкая мысль меня преследовала все дни, как я оказался в замке.

Стараясь не смотреть на шарф, снял со стены трость. За тонкий конец. Поиграл ею, привыкая к балансу.

Оглянулся на Палена.

Он сосредоточено дописывал приказ.

Этот документ, как он надеялся, сумеет склонить Александра к принятию трагического финального решения. Убедит его, что спасение — в бескровном отречении императора.

Не успеешь, Петруша! Карачун тебе пришел!

Я быстро сблизился с сидевшим ко мне боком Паленом.

И, хорошенько размахнувшись, изо всех сил ударил его тростью по лицу. Толстым ее концом.

Эх, дубинушка, ухнем!

Трость, конечно, не дубина, но и она не подвела. Можно было и шпагой врезать, но по-рабоче-крестьянски как-то оно надежнее, а убийство Палена в мои планы не входило.

Чистый страйк!

Второго удара не потребовалось.

Пален молча ссыпался со стула, успев схватиться рукой за вазочку-украшение на столе. Сломал гад. Такую работу испортил. Мария Федоровна старалась, а он…

Граф упал на пол, потеряв сознание.

Хорошо ему досталось. Кончик носа и верхние зубы разбиты. Боль, наверное, адская. Повторять удар не имело смысла.

Он, правда, быстро очнулся.

Застонал. Попытался приподняться и обессиленно откинулся на спину.

Проснувшийся Шпиц соскочил с кровати, подбежал к графу и принялся обнюхивать его сапоги. На мгновение показалось, что он собрался задрать ножку.

Я отстранил его тростью и встал над графом, разглядывая поверженное тело с заметным интересом — как гурман упитанного каплуна.

Палена мой гастрономически-людоедский прищур не впечатлил. Хлюпая кровавыми соплями он одарил меня ответным взглядом. Злобным.

Да, маски сброшены. Поезда столкнулись. Жертва крушения валялась у моих ног. Больше нам обоим прикидываться смысла не имело.

Хм, а ведь с заговором покончено.

Это как с аркой. Убери верхний камень, и вся конструкция рухнет.

Проблема в том, что заговоров не один и не два. Паленский, самый опасный, спекся. Но другие-то остались. Зубовы способны на безумства. А про отдельных офицеров и говорить нечего. Угроза моей жизни не устранена.

— Петя! — позвал я громко.

Из ниши напротив потайной двери выскочили двое — Кириллов и Четвертаков, вооруженные саблями. Они ждали моей команды на случай, если все пойдет не так. Я опасался, что бугай Пален окажет мне сопротивление.

Не оказал, хватило одного удара.

— Хватайте его и тащите вниз, — приказал камер-казакам.

Они без всякого почтения схватили мычавшего от боли графа за руки за ноги и понесли на лестницу.

На полпути он как-то собрался с силами, попробовал вырваться, брыкаться и… сделал только хуже. Его уронили, он ударился головой и снова отключился.

Мои слуги кое-как затащили безжизненное тело в туалетную, уже избавленную от барахла княгини Гагариной.

Палена быстро обмотали веревкой. Для надежности привязали к ножке массивного трюмо.

А где его еще тайно прятать? На гауптвахте? Она размещалась в юго-восточной части замка, на первом этаже. Потащи мы графа туда, весь замок, а вслед за ним и город моментально узнают о падении «временщика». И — главное — его подельники. Я рассчитывал захватить их тепленькими.

— Стерегите его. По очереди. Глаз не спускать. В разговоры не вступать. Будет болтать, сулить вам деньги, просто заткните ему рот, — приказал камер-казакам и наклонился над пленником.

Воздержавшись от пафосных обвинений — вроде «подлый предатель!» или «твой песенка спета!» — молча ухватился за гроздь крестов и с силой их рванул. Они оторвались с треском. Пален глухо зарычал.

Я выронил награды, и они рассыпались по полу. Отряхнул руки, словно коснулся чего-то грязного.

Мелькнула и пропала мысль допросить мерзавца. Ничего не скажет. Упёртый. Так что не буду терять времени.

Кириллов обнажил саблю и занял пост. То же самое сделал и Четвертаков.

Одобрительно им кивнув, я побежал наверх.

Быстро оделся, дважды обернув вокруг шарф вокруг пояса и завязав узел с правой стороны. Шпага, трость, шляпа.

Громко топая ботфортами, вышел в библиотеку, а затем в коридор.

Шпиц следовал за мной.

— Вон! — крикнул часовой.

Из караульного помещения выбежали постовые и быстро построился. Измайловцы. Именно они и конногвардейцы несли внутренние караулы. А внешние сегодня достались преображенцам.

Лица солдат были напряженными и невыспавшимися. Их измучили полковые парикмахеры, готовя всю ночь к параду и не разрешая спать, чтобы не испортить завивку.

Юный штабс-капитан, дежурный от полка, отдал команду. Он сильно конфузился из-за Шпица — подбежавшая собачка принялась ластиться.

Я отогнал ее ударом шляпы.

— Твой фамилия, офицер!

— Скарятин! Командир внутреннего пехотного караула!

Совсем еще мальчик, кудрявый блондин, пунцовый как девушка, с чувственными губами и невинным взглядом. Через много лет он хладнокровно, как о нечто само собой разумеющимся, скажет Жуковскому: «Я дал свой шарф, и его задушили». Его — это Павла. Передо мной стоял один из потенциальных убийц.

— Ты арестован! Дай свою шпагу!

Ничего не понимающий обер-офицер захлопал длинными ресницами. Путаясь в перевязях, принялся отвязывать ножны.

— Где поручик Бологовский? — спросил я о еще одном мерзавце из измайловцев. Этот прославился тем, что ударил оземь голову мертвого Павла со словами «Вот тиран!»

— Отвечает за пост охраны у покоев императрицы, — пискнул, запинаясь, Скарятин и протянул мне шпагу.

— Позвать сюда!

Вслед за Бологовским, у которого сразу отобрал шпагу, в коридор перед караулкой влетел Кутайсов. С видом советского командировочного, попавшего в ГУМ с немым вопросом в глазах: «что дают⁈»

Срок и конфискацию — такой ответ устроит, брадобрей?

— «Жил да был Брадобрей, на земле не найти добрей», — с издевкой пропел я. — Скройся в своих комнатах и не отсвечивай! И Шпица забери.

Лицо фаворита перекосила удивленная гримаса. Он захлопнул рот, не успев ничего сказать, подхватил собачку на руки и засеменил в сторону своих апартаментов в противоположном конце замка, на первом этаже.

— Солдаты! — обратился я к караулу. — Доставить на гауптвахту обоих офицеров.

Гвардейцы моментально создали «коробочку» и повели к лестнице арестованных. Теперь измайловский полк был очищен от заговорщиков. Ничто не помешает генералу Малютину выполнить нашу договоренность — по моей команде привести своих солдат к Михайловскому замку и занять оборону.

Правда, оставался еще полковник Мансуров. Тот, кто с Яшвилем, задушил Павла. К моей удачи, этот негодяй валялся дома с гриппом. Поправится, продолжит «лечение» в камере.

Мне было нужно срочно отправляться в Конногвардейский полк. Саблуков так и не смог понять позицию своего командира, генерала Тормасова. У него была моя записка с приказом: «Собрать тотчас же полк верхом, с полною амуницией, но без поклажи, карабины и пистолеты зарядить боевыми патронами и ждать моих приказаний». Но он не был уверен, что генерал-майор подчиниться этому указанию.

Я поспешил во двор, колеблясь, что выбрать — карету или своего жеребца. И то, и другое было уже приготовлено.

Выберу-ка я Фрипона. Отправляться на войну в карете — а у меня вроде как намечается военная операция — как-то не комильфо.

(Правда, как рассказывал мне Лабынцев, был на Кавказе такой бравый генерал Вельяминов; за ним в походах по горам карету таскали).

— Белый флаг не спускать, — приказал дежурному генерал-адъютанту Котлубицкому.

Да, пусть те, кому важно, думают, что я в замке.

Николай Осипович Котлубицкий был еще и комендантом Михайловского замка. Он пользовался полным доверием Павла. К заговору он отношения не имел. Поэтому получил от меня еще одно указание, заранее предупрежденный, что сегодня произойдет нечто экстраординарное:

— Передать от меня Цесаревичу, чтоб своих комнат не покидал. Объяснишь, что это не арест, а мера безопасности. И караул не забудь поставить.

— Будет исполнено, государь!

Забрался на коня.

И не успел выехать, как натолкнулся на возвращавшихся с конной прогулки великого князя Константина и его людей. Среди них были его ездовой, адъютант и какой-то офицер-кавалергард.

— Куда вы, отец, в одиночку?

Я смерил его подозрительным взглядом. Довериться или нет? Первоначальный план предполагал изоляцию обоих старших сыновей. А тут такая встреча. И вопросы.

Константин не был причастен к заговору, благополучно его проспал и о трагедии ему сообщил пьяный Платон Зубов. Первая реакция — убийцы могут прийти и к нему. Потому он поднял в ружье конногвардейский полк, шефом которого являлся. Как только стало понятно, что будут присягать Александру, он сразу успокоился. Но смерть отца оставила настолько глубокую рану в сердце, что он категорически отказался наследовать старшему брату.

А ведь он не только шеф полка Тормасова, но и до недавнего времени — измайловцев. Год назад на последнем посту его сменил младший брат Николай. Понятно, что пятилетний ребенок ничего не решает, так что Константина лучше держать при себе.

— Сперва к конногвардейцам, потом к измайловцам. Составь мне компанию.

Великий князь просиял:

— Я покажу вам, отец, как освоил новую посадку.

«Мне бы твои заботы!»

— Едем!

Конная группа вырвалась на набережную Фонтанки и, взбивая копытами снег, устремилась сквозь сырой питерский холод в сторону конногвардейских квартир. Мимо притихших домов с заиндевелым окнами и огромных пустошей, где ветер гонял поземку.

Серая февральская хмарь опускалась на пустой город, похожий скорее на большой военный городок.

Темнело.

Казарма представляла собой огромный четырехугольник всего с двумя выходами. Саблуков ждал меня у передних ворот в обществе парных часовых.

— Дежурный полковник отказался вооружать солдат боевыми патронами, — сразу поделился он своей бедой. — Мне удалось лишь его уговорить заколотить задние ворота. Чтобы никто тайно не ускользнул.

— А что генерал?

— Он в своей квартире. Я поставил пару ребят из моего эскадрона у его дверей с приказом никого к нему не пускать. Он не поставлен в известность о приказе.

— Ты с ума сошел, Николай Александрович? — взвился Константин.

— Он действует по моим указаниям, — отрезал я. — В городе готовится мятеж в гвардейских полках.

Великий князь охнул, выкатил глаза и вцепился в поводья. Мне он поверил сразу, без малейшего колебания. Значит, что-то все же доходило до него, какие-то обрывки информации.

— Идем к Тормасову.

Оставив сопровождающих у ворот, мы зашли в дом Гарновского, бывшего адъютанта князя Потемкина-Таврического и управляющего его имуществом. Нынче этот ворюга сидел в тюрьме, а толстые стены большого особняка, отнятого в казну, приютили конногвардейцев.

В просторном внутреннем дворе было тесно. Солдаты выводили оседланных лошадей из конюшен. Бряцали амуниция и подковы, ржали кони, стучал молоток коваля, и кого-то жарко, по-питерски, бранили за нерасторопность.

Мое появление резко приглушило шум. Солдаты, узнавая, озирались, унтер-офицеры делали страшные глаза, нервно дергая себя за черненые усы.

К нам бросился дежурный полковник.

— Почему не выполнен мой приказ о вооружении полка?

— Я… — растерялся штаб-офицер, с надеждой бросая взгляды то на Константина, то на Саблукова. — Полк практически готов выступить. Патроны раздать — минутное дело.

— Ну так раздавайте! И всем командирам эскадронов немедля собраться в квартире генерала.

Его превосходительство встретил нас полусонным, в халате и туфлях, протирая глаза. Видимо, решил прикорнуть после сытного обеда.

— Одевайтесь, генерал, — приказал я, скрипнув зубами.

Он управился быстро.

— Плохо дело, Александр Петрович, — взял на себя роль горевестника Константин. — В городе вот-вот начнется мятеж.

— Мятеж? — расслышали полковники от дверей — они только-только зашли в квартиру.

— Кто же предатели? — седоволосый импозантный Тормасов не поверил своим ушам.

Я выложил все карты на стол. Ничего не утаивая. Вплоть до имен командиров полков, переметнувшихся в стан Палена.

Ахи. Проклятья. Клятвы в верности. Кто-то припомнил ходивший в войсках слух, что сказал Суворов, когда ему предложили присоединиться к подобному мятежу:

— Молчи! Молчи! Не могу — кровь сограждан!

На лицах полковников отразились растерянность и даже страх. Мысль о том, что мы на пороге гражданской войны. Что придется стрелять в своих товарищей. Отнимать у них оружие. Заключать под арест.

В этом смысле у заговорщиков была фора. Пален долго обрабатывал рядовых офицеров, настраивал их на решительные действия.

У меня такой возможности не было.

Оставалось лишь уповать на вбитую в подкорку привычку подчиняться приказам. И на гражданскую ответственность. Я напомнил полковникам, что мы находимся в состоянии необъявленной войны.

— Злоумышление против священной особы государя Императора есть тяжелейший грех и страшное преступление, — поддержал меня Тормасов.

— Господа! Давайте к делу, — воззвал Саблуков к штаб-офицерам.

Он выложил на стол план действий.

Пять эскадронов полка было решено использовать так.

Один разделяется и берет под контроль главные выезды из города. Петербург окружен рвом и валом, и так просто из него не вырваться.

Второй выставляет посты на мостах через Неву, в дополнение к имеющимся, и проводит захват надворного советника Ивана фон Хагельстрома, шведа на русской службе и главы Тайной полицейской экспедиции при санкт-петербургском военном губернаторе. Нужно было обезглавить столичную полицию, преданную Палену. Далее эскадрон следует в Петропавловку и берет под охрану Секретный дом в Алексеевском равелине. Туда планировалось доставлять часть пленных.

Еще два выдвигаются к Михайловскому замку, ждут прибытия измайловцев и параллельно блокируют связь замка со столицей.

— Никого из замка не выпускать, — предупредил я. — Особенно Цесаревича.

Офицеры закивали. Им не сказали, что заговор планировался в пользу Александра. Может, они сами догадались, но посчитали разумным промолчать. В конце концов, я же не приказывал его арестовать. А обеспечить безопасность наследника — идея более чем здравая.

Самую трудную работу брал на себя эскадрон Саблукова. Он делил своих людей на три отряда. Им предстояло захватить главные точки сбора заговорщиков — особняк Ольги Жеребцовой на Английской линии, на набережной, дом братьев Зубовых и квартиру генерала Талызина в Лейб-кампанском корпусе Зимнего дворца.

К семеновцам в их слободу решили не соваться. Лейб-гвардии Его Императорского Высочества Александра Павловича полк мне казался самым ненадежным, и появление конногвардейцев могло спровоцировать развитие событий по самому худшему сценарию.

— Мне нужен десяток офицеров, чтобы доставить эстафеты в негвардейские батальоны Петербургского гарнизона. Дабы избежать случайного кровопролития, требую от них оставаться на своих квартирах, — я потряс пачкой заранее подготовленных приказов. — А сам к Малютину в полк, а потом возвращаюсь в Михайловский замок.

Меня кинулись уговаривать поберечься и не передвигаться по городу в одиночку. Тормасов рвался лично меня сопровождать. Не слушая моих возражений, тут же отобрал наиболее проверенных людей для моего конвоя из числа обер- и унтер-офицеров.

— Побудем вашими драбантами, государь, — мягко улыбнулся генерал.

Хорошая у него была улыбка. И губы красивые, манеры приятные. Как только Тормасов уживался с грубым и деспотичным Константином?

Я рад был, что он с нами. Все-таки в будущей войне с Наполеоном он проявил себя как фигура далеко не рядовая. И многого добился как толковый военный администратор.

Сколько еще подобных ему генералов мне встретиться в ближайшие часы? Тех, кого придется взвесить на весах судьбы?

К моей радости, оказалось, что Беннигсена в столице нет и, соответственно, можно предположить, что он к заговору примкнуть не успел. Его арест отменялся.

А вот что делать с Уваровым? Он-то предал. Как дежурный генерал-адъютант в ночь с 11 на 12 марта, не сделав ровным счетом ничего, чтобы помешать заговорщиками войти в Михайловский замок.

На одной чаше весов его участие в наполеоновских войнах, включая сомнительный успех рейда на Бородинском поле совместно с атаманом Платовым и славные кавалерийские сражения Заграничного похода.

А на другой — он же всего добился единственно благодаря Павлу, своей близостью к семейке Лопухиных. Из Москвы в Петербург, из постели мачехи Анны в генерал-адъютанты — это же какой карьерный рост! Чего ему не хватало?

— Работаем! — вырвалось у меня незнакомый этому миру клич.

Полковники пожали плечами и пошли к своим людям.

У ворот квартир конногвардейцев нас ждал небольшой сюрприз. Сразу заметил, что свита Константина похудела на одного человека. Не хватало офицера-кавалергарда.

Мне это не понравилось. Интуиция взвыла о грядущих проблемах.

— Кто с тобой был, Константин? — спросил я, когда тронулись в сторону квартир измайловцев.

— Коля Бороздин, полковник. Не узнали?

Ох ты ж, мать честная!

Бороздин! Обижен на Павла за арест, после того как болтал, что награжден флигель-адъютантом. А позже уверял всех, что Павел приревновал его к Гагариной. Шикарный повод участвовать в конспирации. Предаст, не предаст?

Полковник оказался на стороне заговорщиков. Но это открылось позже, ближе к полуночи, когда эскадрон кавалергардов сунулся к площади Коннетабля, наткнулся на мощный заслон и, открыв свои враждебные намерения, кружным путем присоединился к пехоте на Марсовом поле. К гвардейцам, которым противостояли другие гвардейцы. Сохранившие мне верность.

Но обо всем по порядку.

Измайловский полк размещался в полковой слободе — районе за Фонтанкой по обе стороны Вознесенской улицы. Каждая из 12 рот полка квартировала в деревянных домах на отдельной линии. К моменту нашего прибытия Петр Федорович Малютин уже успел подать сигнал «сбор», и батальоны строились в походные колонны.

— Штыки примкнуты, патроны розданы, деревянные учебные кремнии заменены на боевые, в ротах запасены факелы, — отчитался генерал. — Ждем вашего указания, Ваше Величество, начинать выдвижение.

— С Богом!

Огромная серая гусеница со стальной щетиной качнулась под звуки горнов и двинулась к набережной Фонтанки. Не пройдет и часа, как полк в полном составе окажется у Михайловского замка.

Теперь все зависело от решимости преданных мне людей. Я поспешил обратно в резиденцию, чтобы, держа руку на пульсе, реагировать на изменение обстановки.

Что делать с преображенцами, или точнее с Лейб-гвардейским Его Императорского Величества полком? Он помещался на Кирочной улице — туда я критически не успевал. Но одна из его бригад, вместе с полковым штабом, занимала здание на углу Миллионной улицы и Зимней канавки. От нее назначались караулы для охраны Зимнего дворца. А там невестки!

А ну как цесаревне Елизавете Алексеевне придет в голову повторить подвиг другой Елизаветы? Гвардейский мундир на плечи, и шасть в казармы преображенцев…

Какова будет реакция на арест Талызина? Вырвет такой шаг жало у мятежников или нет?

— Едем в штаб преображенцев, — принял я решение на полдороге, притормаживая Фрипона.

— Ваше Величество! — воспротивился Тормасов. — Доверьтесь моим людям. Соваться в логово, не зная, что там происходит, это безумство. Один выстрел — и у нас нет императора! Я не про усачей-рядовых, они вас обожают. Но в полку полно военной молодежи в офицерских чинах, у которых ветер в голове. Не берусь предсказать, не найдется ли безумец, вообразивший себя Брутом.

Пришлось пойти навстречу генералу.

Он был прав. Безбашенных детишек в погонах действительно хватало. Так уж устроена армия этого века, что пожилыми дядьками, сносившими не одну пару сапог на службе, командовали безусые юнцы вроде арестованного Скарятина. А у них достанет ума — скорее юношеского безумства — на любую глупость. В том числе подставить своих подчиненных, как поступили декабристы. Или нажать спусковой крючок, окажись я поблизости.

Откуда же мне было знать, что первой проблемой, с которой столкнусь, станет не попытка покушения, а женщина — точнее роскошный особняк на Английской линии!

Не успел я прибыть в Михайловский замок и проверить, как там граф Пален, от Саблукова прибыл гонец, корнет Андреевский, с тревожным известием: отряд конногвардейцев столкнулся с вооруженным отпором при попытке войти в дом на набережной.

Другие курьеры принесли новости и плохие, и хорошие. Генерал Талызин при попытке ареста принял яд и скончался в муках.

Троих братьев Зубовых в их большой казенной квартире при кадетском корпусе не обнаружили.

Двое из братьев, Николай и Платон, нашлись во дворце сестры на Английской набережной — на Английской линии, как она сейчас называлась. Они провожали ее в Берлин. Вместе с ними в роскошном обеде участвовало полтора десятка заговорщиков из числа отставных офицеров.

Эти были самыми лютыми, особенно князь Яшвиль.

Кроме того, поскольку Ольга Жеребцова собиралась вывезти из России крупную сумму денег, в доме находились вооруженные слуги.

Действуй Саблуков самым решительным образом, могло бы обойтись без крови. Но он проявил хорошие манеры, не стал врываться в дом, имел глупость объявить маршалку, чтоб прибыл с приказом императора произвести аресты и… остался у входа, ожидая приглашения войти.

Приглашения, Карл!

Его и пригласили — выстрелом из пистолета.

Собравшиеся в доме гости поняли, что заговор раскрыт, и решили дорого продать свои жизни.

В полковника стрелял Николай Зубов, старший из братьев. Человек недюжинной силы и отваги, но совершенно испорченный возвышением брата Платона и милостями покойной императрицы. Тот частый случай, когда неожиданные взлеты превращают храбреца в чудовище.

Зубов не только выстрелил, но и бросился в атаку с саблей наголо, поддержанный несколькими офицерами из числа гостей.

Конногвардейцы не сплоховали и кинулись любимому командиру на выручку. Над его телом завязалась схватка. Загремели пистолетные выстрелы, зазвенела сталь.

Атаковавших заговорщиков частью перестреляли-переранили, и они отступили, не сумев удержать за собой парадный подъезд.

Дальше конногвардейцы пробиться не смогли. Завязалась перестрелка.

Раненого, потерявшего сознание Саблукова вынесли на руках.

Принявший командование офицер запрашивал моих указаний.

Конец четвертого тома.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ: https://author.today/work/647126

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.