Автор воспользовался широко распространенным в литературе приемом и изменил некоторые второстепенные имена и обстоятельства, дабы избежать нареканий. Вся правда о событиях, которые были названы в прессе «Делом мануфактуры Ригау» или «Проклятием рода Ригау» и потрясли общественное мнение не только в городе Фейшесе, но и далеко за его пределами, до сих пор никому не была известна. Всегда находились люди, готовые все переиначить, а всеобщее неведение помогло им остаться безнаказанными. Сегодня у читателя есть возможность проследить извилистый путь, проложенный коварными умами, и попытаться обличить виновных до того, как на них укажет ход событий.

Казнь должна была состояться на рассвете. Осужденный всю ночь не спал и сидел на топчане, опустив голову, устремившись мыслями в непостижимые бездны. Время от времени он протягивал перед собой дрожащую руку и с каким-то изумлением ее разглядывал. Его заставили облачиться в белую рубаху, очень мятую. Она болталась на нем, как на палке, и, хотя дело было в середине августа – жара стояла нестерпимая, – время от времени на него нападал озноб и он покрывался гусиной кожей.

В застенках Монжуика было не продохнуть. Военные суды работали в ускоренном режиме, и приговоренных к расстрелу выводили из забитых до отказа камер. Их размещали в отсыревшем липком коридоре, выходившем на запад: там чувствовался запах близкой смерти.

Надзиратель молча наблюдал за человеком в белой рубахе. Тот снова и снова пытался раскурить трубку, и ничего больше его в последние часы не интересовало. Он трижды яростно отказывался разговаривать со священником и все три раза плевал на землю. В конце концов, ему уже давно было безразлично, жить или умирать. Столько ужасов творилось вокруг, что одной смертью больше, одной меньше, ничего не меняло. Прошло всего четыре коротких дня с тех пор, как его под строгой охраной доставили в Барселону, а оттуда на Монжуик. Теперь поведут из вонючего коридора ко рву, а после никогда уже не будет ничего.

В пять утра сержант с угрюмым лицом объявил, что час настал. Заключенный взглянул на него с топчана, попросил стакан воды, жадно выпил и поднялся, готовый покончить со всем раз и навсегда. Трубку он продолжал сжимать в руке и после того, как ему связали запястья.

Небо, которое осужденный созерцал в последний раз, лениво озарялось первыми лучами еще невидимого солнца, которое все не решалось взойти. Город у подножия горы спал равнодушно. Под конвоем человек в мятой рубахе со связанными за спиной руками подошел к расстрельной стене в восточной части крепости. Металлический лязг оружия и скрип солдатских ремней нарушали вселенскую тишину зари.

Когда взвод занял свои места, а начальство и раздосадованного священника оттеснили в сторону, человек отказался от черной повязки, которую протянул ему офицер. «Я хочу увидеть восход солнца», – сказал он. ¿Cómo dice?[1] – переспросил офицер. «Нет, не завязывайте мне глаза», – настаивал тот, мотая головой. Офицер пожал плечами: Como quiera[2], – и вернулся на место. Он вынул саблю из ножен и устремил взгляд на восток, к морю, к линии горизонта. Тишина была такой глубокой, что, казалось, можно услышать, как солнце, разрывая недра ночи, взбирается, чтобы выглянуть над горизонтом.

В пятнадцать минут шестого алый язычок лизнул море на востоке. Густая, зловонная сеть, опутавшая добрую половину расположенного в сорока километрах от Монжуика города Фейшеса, вот-вот должна была окончательно затянуться. Бесчисленные нити убийств, шантажа и обмана, составлявшие эту гнусную паутину, готовы были сойтись в одной дыре, куда легко просунуть руку, на уровне сердца человека. Тот умирал: он наконец все понял, увидел, как снует туда-сюда челнок и тянет нить, и попытался разобраться в том, что происходит, кто здесь верховодит, кто наживается на бесцельных смертях. В кровавой дыре рождалось глубочайшее безмолвие смерти: единственное, чего жаждали те, по чьей вине завязалось злополучное дело мануфактуры Ригау. Безмолвие, а с ним и покой.

Колокола Фейшесского собора били «динь» и устало откликались «дон»: так всегда провожают покойных в последний путь. Тусклый, металлический звон отражался от густых, набухших туч, что плыли над городом, ударялся о стены домов и проскальзывал в щель неплотно закрытой балконной двери особняка Ригау. Балкон вел в переполненную гостиную: люди тихо переговаривались, вполуха слушая друг друга и краем глаза следя за соседней комнатой, где теплился тусклый свет.

Адела не обращала внимания на глухой звон колоколов. Она глядела на застывшее в мрачном оцепенении безжизненное тело деда и думала. В большой гостиной не умолкали разговоры: важные господа в цилиндрах, с густыми бородами и суровыми голосами, съехались сюда, чтобы отдать дань уважения покойному Франсеску Ригау, удостоенному золотой медали города, именитому патрицию и основателю небольшой текстильной империи.

Время от времени кто-нибудь заходил в комнатку и через несколько минут незаметно ретировался. До слуха девочки донесся монотонный гул за стеной: где-то в доме читали молитвы по усопшему. Ей лучше было и дальше сидеть в одиночестве – и чтобы попрощаться с дедом, и потому, что глаза были полны слез, а других носовых платков не осталось.

Сеньор Жулиа́ Ригау казался частью гостиной: его нарочитая отстраненность гармонично сливалась с чопорной сдержанностью именитых особ на портретах у камина. В вычурных настенных консолях с рогами изобилия и в мутных, тусклых зеркалах отражались его седоватая шевелюра и вздувшаяся вена на шее: вена эта вздувалась всякий раз, когда старик бывал изрядно озабочен. Ему пришлось прервать полезный разговор с сеньором Серраделем – недобрым человеком и опасным конкурентом с обширными связями, – как только в дверях показался сеньор Гавальда. Ригау поспешил его перехватить: со смертью старшего брата назревало принятие важнейшего решения. Предстояло довести дело до конца. Прихрамывая и переваливаясь с ноги на ногу, он устремился на другой конец зала и чуть не наткнулся на кресло: оно обычно стояло вовсе не там, но в погребальной суматохе оказалось возле полки со статуэтками из коллекции сестры.

С печальной миной выслушав соболезнования Гавальды, Ригау приготовился никуда его от себя не отпускать весь вечер. Постоял с ним перед телом покойного – полминуты, не больше. Потом увел в уголок гостиной и предложил выпить рюмочку ратафии, от коей сеньор Гавальда с мученическим видом отказался, приложив ладонь к животу.

– Нам с вами ясно, друг мой Гавальда, что жизнь идет вперед, как ни горька утрата… – ораторствовал Ригау.

– Да-да, сеньор Ригау, я всецело доверяю вашему суждению, во всех отношениях. – Тут Гавальда нацепил пенсне, чтобы яснее видеть существо вопроса.

Присяга верности была принесена: Жулиа понимал, что теперь правая рука Франсеска служит ему. А потому продолжал, пользуясь небольшой передышкой, пока никто не подходил с соболезнованиями:

– Дело в том, что как раз вчера вечером, незадолго до того, как отойти на покой, бедолаге Франсеску предложили одно дельце. Мне кажется, он предпочел бы о нем забыть, но мне оно по душе. Необходимо срочно дать ответ, понимаете? Самое позднее в пятницу сказать, что мы согласны.

– Но ведь пятница завтра.

Сеньор Жулиа был несколько ошарашен, но ловко продолжил:

– Вот поэтому и говорю: надо обсудить это сегодня, Гавальда.

– Сегодня? Как?

– Прямо здесь. Другого выхода нет.

Сеньор Гавальда в недоумении согласился. Еще не договаривая, хозяин фабрики давал понять: необходимо заручиться поддержкой большинства членов совета директоров, дабы избежать разногласий сами знаете с кем. Гавальда заверил, что на сеньора Серру можно положиться, если затея – тут он улыбнулся – не полное безумие. И снял пенсне, чтобы получше вникнуть в суть таинственного предложения.

Жулиа Ригау вкратце изложил дело. Он был слегка напряжен, поскольку пора было прощаться с уходящими гостями, но доволен, что заполучил важного союзника.

Довести беседу до конца им не удалось: не успел Ригау без церемоний отделаться от Суккарратса, как появился сеньор Аркади Коста, скользкий тип, похуже Серраделя, с которым следовало держать ухо востро.

– Какая утрата для всех нас, Ригау. – Сеньор Коста важно похлопал его по плечу, каждым уверенным движением показывая, что он здесь главный. – Великий был человек, поверь мне.

Жулиа Ригау сжал зубы и с вымученной улыбкой стал выслушивать посмертные хвалы, которые безжалостный стервятник Коста возносил покойному – такому же хищнику, как и он сам: смерть превратила его брата в достойного ностальгических дифирамбов благостного мужа.

Во всех углах гостиной присутствующие то и дело заговаривали между собой о ситуации в стране, о стычках с маврами, угрозе войны, нелепом мобилизационном законе Линареса[3] и этой невыносимой духоте. Когда поблизости появлялся кто-то из родни дона Франсеска, все скорбно склоняли головы, изображали печальную улыбку, а после продолжали толковать о том, что мы забыли в этой Африке.

Сеньорите Мерсе Ригау было жаль покойного брата, но она с удовольствием отметила про себя, что поминальная церемония проходит пышно. Приподняв выщипанные в ниточку брови – неизменный знак напряженных раздумий, – Мерсе сосредоточенно оглядывалась вокруг, стараясь ничего не упустить. Она знала, что все те, кого она ни за что не пригласила бы в гости, рады воспользоваться предлогом бесцеремонно пролезть в открытую дверь, лишь бы безнаказанно сунуть нос в чужие дела. Кто бы ни умер, такое происходит всегда, и везде нужно поддерживать порядок, чтобы не дать злым языкам повода для пересудов. Хорошо, что Мадрона сразу вызвалась помочь. Окинув гостиную взглядом, хозяйка вздохнула: опять этот полоумный племянничек, Энрик, сидит в одиночестве, погруженный в какие-то нелепые мысли.

Полоумного племянничка мучила изжога. Энрик Турмеда уже несколько минут с тревогой следил за тем, как сеньор Жулиа вьется вокруг Гавальды, и был уверен, что оба что-то затевают. Он понимал, что со смертью тестя лишился покровительства, и изо всех сил пытался предугадать, откуда ждать беды. Лишь дочь связывала его с семейством Ригау. Да еще, пожалуй, все то, что ему было известно о происшествии на Филиппинах: если вдуматься, дело могло бы разрастись до серьезных масштабов. Лишь бы на этом не обжечься.

Сеньор Жулиа Ригау снова направился в противоположный конец зала, едва не задев сидящего неподалеку родственничка. Они даже не взглянули друг на друга. Энрик встал и пошел за дочерью в комнату, где покоился усопший. Турмеда с ног валился от усталости, а главное, не знал, куда себя деть. До него доносился гул женских голосов: читали розарий[4]. С порога он бросил взгляд на большой зал: кроме прислуги, там оставались только мужчины, собравшиеся в небольшие группы и тихо беседовавшие о вещах, далеких от смерти, будто дом Ригау был продолжением Клуба воротил[5]. В одной из групп заправлял Серрадель, в другой Коста: оба, как всегда, задавали тон разговору. Энрик пожал плечами. Хозяева городской промышленности ему не нравились. По его мнению, они были невежественны и держали в руках бразды правления лениво и убого. Сеньор Турмеда полагал, что власть немыслима без чувства прекрасного и должна сочетать изящество, твердость, уверенность, достоинство и дальновидность – то, что придает ей подлинное величие. Не многие это понимали. Неотесанный дядюшка и большинство его коллег правили так, словно справляли нужду. Со вздохом Энрик отвернулся и направился в комнату:

– Доченька, нам пора.

Вновь входя в гостиную, Энрик едва не столкнулся с Гавальдой. Оба сухо кивнули, и Гавальде даже не пришло в голову выразить соболезнования. Турмеда крепко взял дочь за руку и остановился у группы, где, как он заметил, обсуждали этого болвана по прозвищу Нищета и его демагогические речи.

– Дядюшка, я увожу Аделу.

– Да-да. Иди, милая. – Ригау ущипнул девочку за щеку, и та отстранилась. – Иди попрощайся с тетушкой. Кстати, чуть не забыл, Энрик, – продолжал он, не меняя тона. – Через час мы встречаемся здесь. Я уже всех предупредил.

– К чему такая срочность? Разве нельзя отложить заседание на завтра?

– Нет, дело не терпит отлагательств.

– Мне хотелось побыть с дочерью.

– Делай как знаешь. Если решишь не приходить, не жалуйся потом.

– Понятно; обязательно приду.

Сеньор Турмеда сгорал от любопытства. Он и так никогда не пропускал заседаний совета директоров, а тем более сейчас, когда было ясно: дядюшка и Гавальда что-то затевают.

Дочь вышла из комнаты, где читали розарий, унося на одной щеке поцелуй тетушки, на другой поцелуй сеньоры Мадроны; в ушах у нее все еще раздавались жалостливые вздохи всех остальных женщин. Ригау проводил их до дверей. Именно сейчас уходить Энрику и не хотелось. Ему казалось, что без него Жулиа будет только удобнее плести интриги.

– До свидания, дядюшка, – сказал он на прощание.

Голос его звучал с вымученной естественностью. Начинало темнеть. Солер со скучающей миной зажигал фонари двуколки.

– Домой, Солер, – бросил сеньор Турмеда, когда они усаживались в коляску.

Дорогой, до смешного короткой, он размышлял, что, в сущности, не стоило заставлять Солера весь день томиться в ожидании. И признался себе, что принял такое решение лишь потому, что был заранее уверен: у дома Ригау выстроится целая вереница экипажей и присутствие его двуколки среди них может сыграть ему на руку.

Все ухищрения пропали втуне. Энрик был удручен. Он мечтал, что богатство тестя достанется его дочери, но по завещанию все переходило к Жулиа, а тот, ко всему прочему, обладал отвратительно крепким здоровьем и из кожи вон лез, чтобы не дать Турмеде ни крупицы семейного состояния.

На вокзале было почти безлюдно. У дальнего конца перрона, словно пытаясь дать понять, что он тут ни при чем, пыхтел паровоз. Дым висел в воздухе клочьями грязной ваты, но Меркадер его не замечал. Рабочий был слишком поглощен тем, чтобы по порядку вспомнить все полученные инструкции. Прислонившись к одной из колонн, поддерживавших навес над перроном, он не спускал глаз с немногочисленных пассажиров, которые готовились к посадке. Неспешно, с равнодушным видом прошелся вправо и влево и окончательно убедился, что за ним никто не следит. Увидев, как начальник станции с красным флажком готов дать сигнал к отправлению, напрягся, готовый к рывку. Раздался звонок, поезд нетерпеливо засвистел, начальник развернулся и направился на другой конец перрона, к паровозу. Меркадер запрыгнул на площадку второго вагона. И в тот же миг ощутил толчок – поезд тронулся. Из тамбура рабочий прошел в вагон. Тот был на удивление пуст – хотя нет: в дальнем конце угадывалась пара шляп. Два собеседника за разговором. Меркадер сел лицом по ходу движения, у самой двери. Ощупал бороду и подумал, что с чужими волосами на подбородке выглядит чрезвычайно смешно. Но тут же решил, что сейчас это не страшно: так его никто не сможет узнать. А значит, никто и потешаться над ним не станет. Точно.

Редкие домики у путей понемногу уплывали назад. Поезд двигался вперед рывками, как будто разогнаться стоило ему невероятных усилий. Хотелось задремать под монотонный стук колес, тудух-тудух, но тут Меркадера снова начала мучить мысль, почему, черт возьми, именно ему поручено это дело; может быть, это просто испытание перед более рискованными заданиями.

Они уже выехали за город. Делать ничего не оставалось, только ждать. Ждать, что незадолго до прибытия на станцию Монкада кто-то подойдет и скажет: «Что, любезный, дымом дышать – здоровью вредить?» И нужно ответить: «Да, господин хороший, потому-то я и не курю». Чушь какая-то. Глупости. И с этого момента снова ждать указаний. Что же я, тьфу ты, всю жизнь так и проживу, исполняя чужие приказы? И кто же, интересно, связной? Может, те двое в глубине вагона.

Дверь открылась, и грохот колес по рельсам стал громче. «Ну вот, это он», – подумал Меркадер, приподнимаясь на сиденье, готовый ответить, мол, да, господин хороший, потому-то я и не курю. Вошедший обливался потом, он был полноват, смотрел на Меркадера без малейшего интереса, в левой руке держал небольшой чемодан и был одет в серое. Он с шумом захлопнул дверь, тут же переключил внимание на что-то другое и сел неподалеку, по другую сторону прохода. «Почему он молчит?» – удивился Меркадер. Искоса взглянул на попутчика. Тот поставил чемодан на колени, придерживая его руками, и рассеянно смотрел в окно, будто остальные немногочисленные пассажиры вагона его совершенно не занимали.

Дверь снова открылась. «Может, теперь это он?» Но оказалось, контролер. Меркадер полез за билетом, но тот прошел мимо – билеты он пока не проверял. Хлопнула дверь за спиной: вероятно, контролер ушел в другой вагон. Увлеченный игрой в угадайку и попытками вычислить нужного человека, Меркадер не знал, мимо каких поселков проезжает: поезд стрелой летел вперед, и пейзажи за окном равнодушно скользили мимо. На следующей станции в дверь, за которой он следил, вошли две женщины. Вагон наполнился их смехом. «Крестьянки, видно, едут куда-то или возвращаются», – подумал Меркадер. Попутчик неподалеку по-прежнему смотрел в окно, как завороженный. Паровоз выпускал густые клубы дыма, и это встревожило Меркадера: любой, кому вздумается поболтать, мог ляпнуть что-нибудь про дым, а он-то как разберет, с умыслом или нет. Хотелось закурить трубку, но он удержался – мало ли что.

За спиной послышался шум – кто-то вошел через другую дверь. Ясно слышалось, как щелкает машинка контролера, пробивая билеты. Меркадер приготовил свой и подумал, что, если этот толстяк и есть связной, он, скорее всего, ждет, пока контролер уйдет, чтобы заговорить про дым. Людей в вагоне было мало, но контролер не спешил: остановился поболтать с крестьянками. «Видно, часто ездят, вот и знакомы», – решил Меркадер. Делать было нечего, да и контролера приходилось дожидаться, и он принялся подслушивать их разговор. Ничего особенного. «Ну что сегодня?» – спрашивали женщины. А контролер: «Говорят, дела совсем плохи, особенно в Барселоне». «То-то и оно, – подумал Меркадер, – все только об одном и толкуют. Ни о чем другом речи нет. Даже эти крестьянки, которым, казалось бы, все равно. Или не все равно? Если верить слухам, через пару дней полмира завербуют и, как пить дать, отправят с тощим вещмешком в Африку: того гляди, и бедолагу Рамона туда пошлют, и других ребят»[6].

Он провел рукой по лицу, погруженный в свои мысли. Контролер уже стоял рядом, но сперва подошел к мужчине с чемоданом, прокомпостировал его билет и поздоровался с ним, как с давним знакомым. Пассажир – все еще потный, неужели связной? – похоже, был не из разговорчивых, но на приветствие ответил. Тем временем Меркадер снова отвлекся, задумавшись о своем. Контролер приблизился:

– Что, любезный, дымом дышать – здоровью вредить?

– Как? Что? Что вы сказали? – переспросил рабочий, протягивая билет.

Контролер взял билет, пробил его и, возвращая, повторил:

– Что, любезный, дымом дышать – здоровью вредить?

Меркадер взял билет, удивленно его разглядывая. Затем в изумлении уставился на контролера, который все еще стоял рядом. Наконец до него дошло:

– Точно, не годится. То есть да, любезный, потому-то я и не курю. В смысле, господин хороший.

Сказал он это слишком громко, и ему показалось, что его услышал весь вагон. Контролер раздраженно скривился, будто намекая, что с такими типами далеко не уедешь. И жестом попросил его выйти в тамбур:

– Через пять минут. Идет?

Меркадер кивнул – что еще оставалось? Контролер скрылся за дверью, а Меркадер выждал немного, прежде чем встать, небрежно буркнуть, что, мол, пойду разомну ноги, убедиться, что никто не обратил на него внимания – да и не услышал его, похоже, – пожать плечами и открыть дверь в тамбур. Там его ждал контролер. Он махнул рукой, чтобы Меркадер прошел в другой вагон. Тот послушался. Контролер прокричал ему в самое ухо, перекрикивая шум поезда:

– В этом вагоне, в уборной. Корзина тяжелая, осторожно. В свой вагон не возвращайся, останься здесь. Ясно?

Меркадер кивнул и не успел моргнуть, как контролер исчез.

В уборной он, словно завороженный, уставился на отверстие в полу: внизу мелькали шпалы. Корзина стояла в углу. Он подхватил ее и, пошатываясь, выбрался из тесного закутка. Затем вошел в вагон, указанный контролером. Там тоже было мало народу. Меркадер сел у двери и стал ждать следующей станции. Это был Сабадель. Он никогда раньше не доезжал до этого города по железной дороге. И если честно, вообще садился в поезд всего три или четыре раза в жизни и ездил всегда на север. Вместе с ним вышло человек двадцать, он смешался с толпой и, покинув вокзал, выждал несколько секунд, затем вернулся; купил билет и вышел на перрон. Поезд, который должен был отвезти его домой, уже стоял на станции, готовый к отправлению. Рабочий забрался в вагон, не оглядываясь, не проверяя, не следит ли кто за ним: «А если он уедет без меня, то что?» Поезд тронулся, а Меркадер так и не вспомнил, что перед тем, как сесть, надо было убедиться, что за ним нет слежки, что никто не заметил его странных хождений туда-сюда по вокзалу. Корзина здорово оттягивала руку: «Если меня сцапают с этой штукой, пиши пропало». Он даже подумал, не выкинуть ли ее на рельсы, если дела пойдут худо.

Как он ни опасался всего на свете, при пересадке ему даже в голову не пришло вести себя осмотрительнее; он так боялся опоздать на поезд, что не заметил человека, сидевшего на скамейке, прикрываясь раскрытым «Бруси»[7]. Тот не читал, а внимательно следил за передвижениями Меркадера с корзиной. Когда состав, жалобно скрипя, тронулся, неизвестный только перевернул страницу для виду. «Счастливого пути», – процедил он себе под нос.

Девять вечера: по небу разлилась мертвенная бледность предгрозовой ночи. В доме Ригау почти везде потушили лампы, на улице осталось всего несколько экипажей. В комнате, отведенной для усопшего, в гробу отбывает вахту дон Франсеск Ригау под присмотром сестры, сеньоры Мадроны и еще четырех ее подруг. Женщины недовольны: за стеной кто-то невнятно шушукается. Это совет директоров мануфактуры Ригау собрался на заседание, чтобы залатать прореху, оставленную всеведущей смертью.

Сеньор Жулиа Ригау восседал в кресле с широкими подлокотниками, упиваясь властью: он был на коне. Но нога ныла – весна давала о себе знать, – и фабрикант внимательно следил за реакцией присутствующих, особенно Серры, который твердил и твердил: «На мой взгляд, это рискованно, неосмотрительно». Серра размахивал трубкой, указывая на опасность, словно она притаилась в центре зала, над кофейным столиком: «Кто может поручиться, что никто не спросит, куда идет эта ткань? Шутка ли, шинельное сукно, обмундирование. Это может обернуться против нас». Сквозь дымовую завесу доносился низкий голос Ригау, настаивавшего: «Тысяча чертей, Серра, вы должны радоваться, что станки наконец заработают на полную мощность. Это не первый наш военный заказ. Тысяча чертей, Серра». Выходит, этот болван Гавальда так и не сумел переубедить его перед заседанием, хоть и клялся, что все уладит, если только дать ему поговорить с Серрой. Никому нельзя верить, думал Ригау.

– Обстоятельства изменились, сеньор Ригау, – упорствовал Серра. – Нынче неспокойно. В цехах зреет недовольство.

Трусы, думал сеньор Ригау, все они трусы. А вслух сказал:

– Эти бездельники из «Солидарности»[8] уже засели в мэрии, так пусть они политикой и занимаются. А мы промышленники, и всё тут. Мы даем людям работу, Серра, тысяча чертей. От нашего сукна не зависит, кончится ли война, если она вообще начнется.

Гавальда, с несколько пристыженным видом придерживая пенсне, вмешался: послушайте, Серра, правительство выделило специальный кредит, и армия не может позволить себе роскошь нам не платить. Вы меня поняли. А предприятию это даст возможность встать на ноги.

– Даже если бы он болел, Мерсе, все равно тяжело смириться, дорогая.

– Вот именно, милые. А теперь представьте, с его-то здоровьем. Еще два дня назад никто, поверьте мне, никто не мог такого вообразить.

Когда у сеньора Ригау вздувалась вена на шее, это означало, что дела плохи.

– Если мы не возьмемся за этот заказ, – стучал он тростью об пол, – его заберут Серрадель или Коста. А такого я не допущу. К тому же, тысяча чертей, Серра, мы с покойным братом уже давно это обдумывали.

– Но решения так и не приняли.

Серра тут же раскаялся в своей неосторожности, а сеньор Суккарратс оцепенел от страха. Ригау сделал вид, что не расслышал.

– На прошлой неделе я переговорил с одним знакомым из интендантства[9], – самодовольно продолжал он, – и убедил его: заверил, что у нас на складе уже тысячи метров нужного им сукна. Он, конечно, не мог принять такое за чистую монету, но нос воротить не стал. Через неделю мы сможем организовать поставку, а его, уверяю вас, я убедил. – Он начертил недокуренной сигарой в воздухе какие-то неразборчивые знаки, и Энрику Турмеде стало ясно, что речь идет о приблизительном размере взятки. – Мы получили телеграмму сегодня утром: для начала десять тысяч метров.

– А к какому сроку?

– Через три дня.

– Это невозможно, – рассердился Серра.

Нога у сеньора Ригау ныла все сильнее, а этот кретин Серра продолжал артачиться.

– Теоретически это возможно, – вкрадчиво заметил Гавальда. – Дней за пять успеем.

– Нет, за три.

– Ну пускай за три.

Потом они превратятся в пять или в семь, знал Гавальда, все в этом мире можно передвинуть и переставить, а противоречить сеньору Ригау, когда, не будь тут Серры, они уже достигли бы желанного решения, не имело смысла.

– Мадронета, ты помнишь, как еще на прошлой неделе он строил планы на лето? И собирался в августе съездить в Пучсерду, бедняжка.

– Да-да, точно, припоминаю. Как он радовался этой поездке.

– Серра, вы говорите не о производстве, а о тревоге, о политике. – Вена на шее сеньора Ригау вздулась, нога не давала покоя, а тут от нервов еще и жжение в затылке. – Вы заведуете технической частью. А я, – он ударил себя в грудь и после указал на дверь, словно давая понять, что покойный брат ничего поделать уже не может, – я вижу общую картину. Мне как хозяину яснее все стороны дела: удобный случай, незначительный риск, быстрый доход. Меня интересует мнение всех остальных. Гавальда?

– Я согласен. Благо фабрики прежде всего. Я всецело доверяюсь нашему рулевому. – Гавальда кивнул ему, придерживая очки, и надел их, давая понять, что разговор окончен.

– Благодарю вас. Суккарратс?

– Без ложной скромности скажу, – дребезжащим голоском ответил тот, – что я провел уже полвека в этих стенах, то есть не в этих, конечно, а сами знаете в каких, и навидался всякого.

Сеньор Ригау пока еще держал себя в руках, но Энрик Турмеда понимал, что тот вот-вот взорвется. Суккарратс безмятежно продолжал:

– И если позволите, с тех самых пор, как я, недостойный, являюсь членом совета директоров, мне никогда не приходилось видеть, чтобы покойный сеньор Франсеск, упокой Господь его душу, совершал нелепую ошибку…

– Мадрона, милая, – внезапно расчувствовалась сеньорита Ригау. – Наш бедный Франсеск еще вчера заказал себе на ужин овощное блюдо, самое полезное для его пищеварения. А теперь ты только погляди…

Сеньора Мадрона горестно покачала головой, и все на минуту затихли из уважения к усопшему.

– Отлично, Суккарратс, – взорвался наконец Ригау. – По-вашему, благоразумие прежде всего. Серра?

– Я уже все понятно объяснил, – пробурчал Серра, который не знал, куда себя деть, так как собственное мнение стало казаться ему опасным.

– Подумайте, Серра, – увещевал Гавальда. – У нас есть шанс выгодно продать то, что мертвым грузом лежит на складах, на несколько недель обеспечить фабрику работой, а вы всё еще против?

– Да я… Да нет, насчет работы, конечно, я только за, и чем больше, тем лучше. Но…

– Совесть заела? – усмехнулся Гавальда.

– Ладно, согласен, – неуверенно уступил тот, немного помедлив.

– Отлично. А ты, Энрик, что скажешь?

Сеньор Ригау прекрасно знал, что Энрика Турмеду бесит, когда к нему обращаются на «ты» и по имени перед советом директоров, потому так и сказал: а ты, Энрик? По той же самой причине он оставил Турмеду напоследок и задал ему вопрос, даже не глядя в его сторону. Энрик Турмеда проверил, идеально ли отглажена стрелка на брюках, проглотил слюну и подумал, что ему все это до лампочки, что после смерти тестя он здесь лишний, что все они жалкие подхалимы, липнущие к дядюшке. Вот Суккарратс – единственный, у кого хватило смелости. Вдоволь работы: конечно, хорошо иметь вдоволь работы, думал он, но нельзя же ставить на карту… И к тому же, раз этот лизоблюд Гавальда голосует за, проголосую назло ему против. Или скажу, что согласен, и дело с концом, где наша не пропадала.

– Нет, – осенило его в последний момент: всегда можно будет напомнить, что я был против и все предвидел. – Нет, я думаю, что прав сеньор Суккарратс. Я согласен с тем, что говорил вначале Серра: люди озлоблены, и, если узнают, что мы за войну, – и все хором загалдели, да что вы, Турмеда, где это видано, никто войны не хочет, Энрик, – это никому не придется по вкусу.

– Мало ли что им по вкусу. – Дядюшка чувствовал себя хозяином, как в старые армейские времена. – Долг рабочих – работать, за то мы им и платим. А не задавать дурацкие вопросы.

– У нас на фабрике, – продолжал Турмеда, – есть один рабочий по имени Тонет, по прозвищу Нищета, и я, по правде сказать, не понимаю, как его до сих пор не уволили.

– И что же?

– А то, что, как только станет известно, что мы шьем обмундирование для призывников, он устроит там такую заваруху, что нам мало не покажется.

– Только что било десять, Мерсе.

– Как медленно течет время, – вздохнула почтенная дама.

И наклонила голову, вглядываясь в застывшее лицо брата, лежащего в гробу. Одна из женщин в черном предложила прочитать розарий за спасение души усопшего Франсеска. Все согласились и перешли к делу. Монотонные, вялые, унылые звуки молитвы позволили соблюсти приличия, перекрыв возмутительную перепалку в соседней комнате. Мерцали и потрескивали свечи.

– Вышвырнем Нищету на улицу. – Намеки несносного Турмеды больно задели Серру.

– Зря вы берете на работу кого попало, – огрызнулся Турмеда.

– Когда человеку нужна работа, он кроток, как ягненок, сеньор Турмеда. Вы это знаете лучше других. – В голосе Серры и в общем настрое разговора чувствовалось раздражение.

Какая язва этот Энрик, думал сеньор Ригау. Все усложняет, когда решение уже принято.

– Баста! – гневно взревел он. – Я сделаю так, как советует большинство: за работу, и не о чем больше говорить. И, подумав, добавил: – Не стоит пока никого увольнять. С какой стати им знать, куда пойдет сукно.

– Что ж они, тупые? – Энрик Турмеда заканчивал свое выступление в полной уверенности, что понятно объяснил свою точку зрения на случай, если вскоре случится беда, а беды не миновать. Ведь общий призыв уже начался (хотя официально об этом и не объявлено), и чуть ли не в каждой семье кого-нибудь да должны со дня на день отправить сражаться с маврами. – Беспорядков не миновать.

Дядюшка Ригау хлопнул по кофейному столику так, что задребезжали пустые чашечки, и объявил, что, если рабочие объединяются, можем объединиться и мы. У нас больше средств. Он с трудом поднялся, опираясь на трость, и дал заключительные распоряжения:

– Мадрона, милая, не лучше ли почитать Скорбные тайны?[10] – Сеньора Мадрона, которая вела розарий, ничего не имела против и начала вступительную молитву.

– Завтра, перед началом похорон, извещу их телеграммой о том, что мы согласны. Серра, Гавальда, будьте на фабрике с утра пораньше, и запускаем производство. А после похорон все на мануфактуру, работа не ждет, ясно?

И они молча зашагали по коридору, сперва осторожно заглянув в комнату, где лежал усопший, и беззвучно попрощавшись с бесформенными фигурами в черном, без остановки молившими скорбящую Богоматерь о спасении.

В одиннадцатом часу напротив дома Ригау не осталось ни одного экипажа. Сеньор Жулиа, новый хозяин, промаялся минут пятнадцать под бормотание молитв и отправился на боковую. За окнами, в темноте, холодало.

Ладони слегка подрагивали: никогда раньше Меркадер не держал в руках столько серебра. Он не знал, потратить ли все сразу или закопать поглубже в такой тайник, о котором никто, кроме него, и слыхом не слыхивал. В тот вечер он подольше просидел в таверне «У Чикоя» и заказал еще вина, но из глубины сознания какой-то голосок предупредил его, что трясти кошельком не стоит и что поблизости всегда могут оказаться болтуны и сплетники. Меркадер понимал, что с каждым шагом все глубже увязает в трясине и выбраться оттуда целым и невредимым становится все труднее.

Издалека он с завистью наблюдал, как за столом что-то обсуждают Нищета, Волк, Веревочка и какие-то их приятели: везет же тем, кому нечего скрывать. А у меня в поясе зашито сто дуро серебром, а в сердце опасная тайна, и мне приходится держать язык за зубами, грызть молчание и трубку, и можно разве что улыбнуться издалека Тонету по прозвищу Нищета, чтобы тот знал, что я, Меркадер, ткач первого разряда с мануфактуры Ригау, с ним заодно, даже если мы и не сидим вместе за столом и не пьем вино из одного графина.

Когда он вышел из таверны «У Чикоя», уже стемнело. Столкнувшись с Жауметом Ставнем, местным дурачком, он едва не вскрикнул от испуга и рассердился на себя самого, понимая, что спокойно жить ему теперь уже не придется. Потом остановился и вынул кисет:

– Вот тебе, Жаумет. Покури за мое здоровье.

Ставень жадно осклабился, протягивая сложенные лодочкой руки.

– Спасибо, Меркадер, – сказал он, когда увидел, что в этот раз ему отсыпали вдвое больше обычного.

Полоумный Ставень вошел в таверну, стреляя глазами, мол, посмотрим-ка, друзья-товарищи, кто будет так любезен и даст бумаги на самокрутку.

Меркадер по дороге домой улыбался, вспоминая, какой у него с утра был видок с этой бородищей. Перспектива того, что кто-нибудь из знакомых может его узнать, казалась ему хуже ареста. По крайней мере, так он думал. Наверное, потому, что даже не представлял себе, что с ним могло произойти. Домашним он решил ничего про деньги не говорить.

У Энрика Турмеды было любимое занятие: он забывал обо всем на свете, усаживался в кресло у очага и в одиночестве часами предавался раздумьям, лениво перебирая в голове бесконечные мысли. Свои навязчивые идеи Турмеда холил и лелеял, вскармливал и взращивал. Энрик жил в небольшом особнячке. Дом был свадебным подарком тестя, и больше всего Энрику нравилось в нем то, что он находился на почтительном расстоянии от фамильного гнезда Ригау. После свадьбы Энрик с женой обосновались в этом доме, но счастье бедной Франсины продлилось лишь два быстротечных года, за которые она едва успела привыкнуть к тому, что ее муж, невесть откуда взявшийся паренек из никому не известной семьи скромного происхождения, родом из Аранской долины[11], толковый и с хорошими связями, жаждет покорить полмира и уверен, что вторая половина уже у него в кармане. Отпущенного ей времени хватило, чтобы забеременеть, выносить и родить истошно вопящее дитя, которое с трудом пробило себе дорогу на свет Божий, разрывая материнское нутро. Так завершилось бренное существование бедной Франсины: она умерла от потери крови через два дня после родов, не успев прийти в себя, глядя потускневшим взором и почти не узнавая существо, ставшее причиной ее смерти. Тетушка Мерсе и сеньора Мадрона по совету повитухи взяли на себя практическую сторону вопроса и за несколько часов до смерти матери решили, что девочке нужно искать кормилицу. Они нашли Монсеррат, скорбевшую о смерти мужа и сына; грудь у нее готова была лопнуть от молока, а сердце просило забвения, и после смерти Франсины она согласилась переехать к ним. Смерть жены привела Энрика в отчаяние; он никогда не был так одинок. Почему-то ему казалось, что в ее смерти немного виноваты все вокруг. Чтя память Франсины, он решил воспитывать дочь самолично, не расставаться с ней, и не позволил родне забрать ее к себе в особняк Ригау вместе с кормилицей и всеми его воспоминаниями. Это решение окончательно испортило и без того сложные отношения Турмеды с семейством Ригау. Один только тесть, тоже переживший нечто подобное, когда его жена скончалась после рождения Франсины, понял, что творится в душе у Энрика, и безмолвно одобрил решение зятя. Без колебаний он взял молодого юриста к себе на фабрику и дал ему право голоса в совете директоров: именно это и составляло предел мечтаний Энрика. Всем он казался умелым пронырой, который во что бы то ни стало пытается пробиться наверх. Дядюшка Жулиа, который во всем, что касалось Турмеды, был на стороне Мерсе, презрительно кривился. А тесть, сам оставшийся безутешным вдовцом, понимал, какой путь предстоит пройти Энрику, и полностью его поддерживал.

В неуклонном исполнении родительского долга Энрику способствовала Монсеррат, которая из кормилицы сделалась няней и помощницей по хозяйству. Когда же Аделе исполнилось семь лет, Энрик понял, что совершенно не умеет поддерживать разговор с дочерью и видится с ней крайне редко, хотя ее присутствие и подчиняет их жизнь определенному ритму. Осознал Турмеда это внезапно, сидя как-то под вечер у очага. Адела чуждалась отца, глядела исподлобья, и сам он ничего о ней не знал, словно все усилия пропали втуне. Кое-что ему было-таки известно: без сомнения, дочь терпеть не могла ходить в гости в особняк Ригау – хорошее воспитание обязывало к еженедельному его посещению, – и, по всей видимости, легко ей было только с дедушкой Франсеском, хотя и дядюшка, и тетушка бросались ей навстречу – красавица наша, принцесса! – как хищные птицы. Энрик Турмеда всеми силами пытался чем-нибудь заинтересовать дикарку, но ничего не достиг. Маленькая Адела пряталась за спину Монсеррат и бродила по дому, словно носила за плечами свой особый мир. Энрик тревожился, понимая, что ребенок не может всю жизнь провести в четырех стенах. Втайне посоветовавшись с тестем, он, к вящему ужасу дядюшки Жулиа, тетушки Мерсе и сеньоры Мадроны, в дружеских беседах с которой Мерсе уже тогда изливала любое горе в жизни, поручил дальнейшее образование дочери монахиням-кармелиткам, чья школа, расположенная за городом, в окружении сада, заслужила солидную репутацию среди отягощенных потомством промышленников. Полный пансион. Все нужно делать блестяще или не делать совсем. Для достижения своих целей он вошел в попечительский совет и взял на себя расходы по обучению и содержанию двух других учениц, девочек из бедных семей. Монахини его боготворили: несчастный сеньор Турмеда, так рано овдовевший, несомненно казался им святым человеком, и они втихомолку баловали его дочь, незаметно окружая ее заботой. Энрик всегда признавал, сидя в одиночестве у очага, что, как ни крути, следует быть благодарным тестю за мудрые советы.

С тех пор как Энрик Турмеда отправил Аделу учиться в школу на полный пансион, Жулиа и Мерсе Ригау перестали с ним разговаривать. Из обыкновенного чужака, косвенно виновного в смерти Франсины, он стал непорядочным человеком, безответственным отцом, недостойным семьи Ригау. Раньше они терпели его присутствие из уважения к Франсеску и из-за деточки. Однако теперь и слышать о нем не хотели. С особенным пылом открещивалась от него сеньорита Мерсе Ригау, ибо ее верная подруга Мадрона – тоже, можно сказать, вдова – нашептывала ей на ушко, что вдовец должен уметь исполнять свой долг, а не бесстыдно увиливать от него, бедная малышка, всего семи лет от роду и уже вдали от родных.

Для самого же Энрика это решило все проблемы. Дочь он пристроил туда, где она получит приличное образование, и больше не чувствовал себя при ней неловко. По воскресеньям Турмеда ее навещал и водил на прогулку, а в остальные дни недели был совершенно свободен. Монсеррат он оставил у себя и задался вопросом, чего еще можно желать в этой жизни. Горестное воспоминание о Франсине терялось в тумане прожитых лет, и Энрику казалось, что быстротечная молодость проходит. Тогда он нанял Солера, сообразительного помощника, который был ему за кучера, за конюха и в некотором смысле за секретаря. Без малейшей необходимости. Мерсе Ригау тщательно изучила все обстоятельства дела и заключила, что ее полоумный зятек вконец потерял рассудок; ты только посмотри, Мадрона, зачем он нанял себе еще человека, как будто ему мало одной Монсеррат, строит из себя важную птицу, столько слуг, и все для него. Другое дело, если бы дом был большой, как, скажем, наш. А Мадрона проконсультировалась у отца Висенса, не сошел ли Энрик с ума, но священник предпочел остаться в стороне, так как с позиции здравого смысла, сеньора, в том, что вы мне говорите, я ничего предосудительного не вижу. Где он его откопал, недоумевал дядюшка Жулиа, поделился сомнениями с братом, но тот перевел разговор на другую тему, как делал всегда, когда кто-то зудел ему в ухо о прегрешениях Энрика.

Бревно в очаге весело пылало, и Энрик отодвинул его в уголок, чтобы оно горело помедленнее; сильно растапливать камин не хотелось, потому что мысли его лучше текли при виде тлеющих углей, чем у полыхающего огня. Время незаметно шло и покрывало морщинами кожу старших Ригау и Энрика Турмеды. Неприязнь Жулиа усиливалась при каждом незначительном событии, и Энрик все чаще и чаще проводил время за разговорами в Клубе или с какими угодно знакомыми, которые могли помочь ему забыть о немилосердном присутствии дядюшки на фабрике.

Бывали, однако, и такие времена, когда он избегал общества и запирался в четырех стенах дома, где присутствие Монсеррат сглаживало терпкий вкус одиночества, который делает его непереносимым. И вот однажды под вечер, когда в воздухе чувствовалось напряжение летней грозы, как только Монсеррат убрала со стола, он попросил ее не уходить, а остаться в столовой. Усадил в кресло напротив, отвел взгляд и начал: «Видишь ли, Монсеррат…» Женщина сидела неподвижно, сложив руки на коленях, глядя, как играют язычки пламени в очаге, не решаясь взглянуть на него, и думала, давай, давай, но молчала. Они оба затихли минут на пять или на десять, и в конце концов Энрик Турмеда в растерянности, никак не решаясь, проговорил низким прерывистым голосом: мне что-то нездоровится, пойду-ка я спать, спокойной ночи, Монсеррат. Она направилась в свою комнату на верхнем этаже, доброй ночи, теша себя тайной надеждой: и ей приходили подобные мысли, но не хватило бы духу. Положение было щекотливое, игра с огнем могла для нее кончиться плачевно; и все же она понимала, что молодому человеку такие вещи необходимы, что молодой мужчина так жить не может, и месяц за месяцем, год за годом терпеливо ждала. И сам Энрик тоже думал не раз, и не два, и не три, а сто раз задавался вопросом, а не решиться ли на это. Оставшись один, он внезапно разозлился и вне себя решил: или сейчас, или никогда – по всему видно, она не против. Турмеда тихо поднялся по темной лестнице к слабому свету, струившемуся из комнаты на третьем этаже. За полуоткрытой дверью виднелась масляная лампа на ночном столике и полуобнаженная Монсеррат. Не успел он подумать, почему дверь не заперта, как оказался на пороге. Монсеррат, уже без юбок, была плотно обхвачена широким корсетом телесного цвета. «Будь что будет», – решил Энрик Турмеда. Он расстегнул и сбросил брюки. Все долгие месяцы разумного воздержания скользнули по его телу, как старая, ненужная кожа, и были скинуты на пол. Монсеррат расшнуровала туго стянувший ее пояс, и при виде этого буйства плоти на Турмеду накатила волна неукротимого желания. Он ощущал, как член твердеет, и не мог отвести глаз. Скрываясь в полутемном коридоре, мужчина наблюдал за колыханием телес. Монсеррат присела на постель так, что взору Энрика открывалась пышная грудь. Рука Турмеды сжала разгоряченный член. Почти в исступлении он сорвал с себя сорочку. Монсеррат услышала шорох и стала озираться, делая вид, что испугана.

– Кто там? Кто это? – спросила она, вглядываясь в сумерки коридора.

И слегка вскрикнула для приличия, угадывая там Энрика Турмеду – смехотворного, путающегося в наспех сброшенной одежде, распаленного желанием. Не скрывая наготы, задыхаясь, она с силой захлопнула дверь; тысячи картин одновременно представлялись ей. В дверь заколотили.

– Открой, Монсеррат! Открой, тебе говорят!

Внезапно очутившийся во тьме Энрик не мог вынести подобного унижения. В припадке гнева, не в состоянии осознать, в каком он виде, раздетый догола мужчина бил кулаками по дубовой двери, бесстыдно обнажив готовое выстрелить орудие похоти и мести. Монсеррат дрожала всем телом, горя желанием и не смея двинуться с места. И для нее не бесследно прошли долгие месяцы сомнений и надежд. Ей думалось, что жизнь непростая штука, а стукотня, наверное, разбудила уже полгорода. Пора было с этим покончить: она распахнула дверь и дрожащим голосом задала бессмысленный вопрос:

– Чего изволите?

Энрик шагнул раз-два, ухватился за полные груди и навалился на нее всем телом – отчасти для того, чтобы себя обезопасить, отчасти потому, что ей того хотелось. Монсеррат нащупала член и сжала его обеими руками.

– Я не хочу забеременеть, сеньор Турмеда.

Дальнейших объяснений не понадобилось: после бесконечного ожидания плоть взяла свое. Они упали на пол, радуясь прохладе каменных плит; соитие было яростным, слышалось только порывистое дыхание. Монсеррат, чрезвычайно обеспокоенная вопросом предохранения, вела непрестанное наблюдение за детородным органом, в мыслях о котором провела столько бессонных ночей, а посему не выпускала его из рук и со слезами ласкала. Они утолили свой голод в тишине, не глядя друг другу в глаза, свершили таинство, которого оба, чего уж говорить, так долго жаждали; и в четверть первого она выпроводила его из своей спальни, не говоря ни слова. Ни он, ни она не заметили, что за все это время ни разу не поцеловались. Бессонной ночью, лежа в постели, Монсеррат думала о том, что многое теперь изменилось и нужно действовать поосторожнее, потому что лучше всего сделать так, чтобы все оставалось по-прежнему.

С той ночи его волнение утихло: канат был разрублен, их больше не кидало из стороны в сторону, и втайне от всех, за закрытыми дверями, оба могли дать напряжению выход и бесстыдно предаваться плотским утехам, утолять постоянную жажду. И вновь наступала полночь, и Монсеррат стояла обнаженная на ступенях ведущей к ней в комнату лестницы, а Энрик бросался на любовницу, требуя, чтобы та побаловала его, и Монсеррат ласкала набухший член или ерошила прилизанные, тщательно причесанные волосы, в порыве страсти их разлохмачивая. Никто и никогда в жизни не видел таким сеньора Турмеду, всегда щеголявшего аккуратным набриолиненным пробором. И Монсеррат стояла обнаженная на кухне, а Энрик подбирался к ней сзади, и Монсеррат стояла обнаженная в любом уголке дома, стирая из его памяти изветшалое воспоминание о Франсине, а он преследовал ее и был счастлив, что не мучается мыслью о лице Франсины, – счастлив своей тайной и тем, как ужаснулись бы все, если бы узнали. Долгий месяц он провел в упоении новой страсти, когда каждый день любовники открывали друг в друге что-то новое, но мало-помалу Энрику незаметно прискучило безудержное вожделение, с которым оба предавались влечению, не глядя в глаза, не целуясь и переговариваясь одними жестами. Тогда сеньор Турмеда стал грезить о новой, более высокой любви, которая даст ему возможность быть мечтательным и щедрым, не ограничиваясь влечениями плоти, и тут незаменимым помощником оказался Солер. Истинный знаток городских, областных и даже столичных развлечений, по ночам он часто направлял духовные искания своего хозяина в заведение «У Маньяны» у горного перевала Монкады, куда гнал коня галопом через тьму, за что Энрик был бесконечно благодарен молчаливому слуге, так хорошо знавшему свет. В первый же день он встретил там Тинетту, изящную даму с благородной осанкой, понял, что таких женщин на свете единицы, и стал ездить к ней каждую неделю, позволяя ей себя любить, строя воздушные замки, потому что эта красавица была способна заставить его заново родиться одним движением мизинца, проникновенным взглядом в полумраке. Тинетта, шептал он, я от тебя без ума, будь навеки моей, Тинетта, а она делала вид, что не расслышала, и нежно гладила его по голове, улыбалась и проводила пальчиком по взбудораженному телу Энрика, и отвечала, не говори глупостей, Жуан, а то раскаешься. И Энрик изумлялся ее хладнокровию, не в силах уяснить, что для нее эта беседа повторялась семь раз в неделю, а то и больше. Тинетта, гибкая, белокожая, легкое дыхание Тинетты. А Монсеррат помалкивала, потому что вылазки хозяина были не ее ума делом. И с удвоенной страстью отдавалась ему, когда наступал ее черед.

Единственными отдушинами в уединении Энрика были поездки к Тинетте по четвергам и жаркие объятия Монсеррат. Ни в ком, кроме тестя, поддержки он не встречал. Турмеде было приятно доверие, которое этот человек оказывал ему; Энрик к этому привык и уже думал, что, если жизнь пойдет своим чередом, он мало-помалу превратится в отличного преемника хозяина. Однако черствый дядюшка Жулиа и его сестра, с кислой миной присутствующая в отдалении, ясно давали ему понять, что эти мечтания никогда не сбудутся и останутся такими же воздушными замками, как и все остальные. Никогда, ни под каким видом дядюшка Жулиа не позволит чужаку себя обойти. Ни за что. В завещании тестя черным по белому значилась договоренность, которую братья вырабатывали долго и упорно: главная роль в руководстве фабрикой переходила к Жулиа, которому, как новому главе семьи, поручалось принятие всех важнейших решений. Кстати, уже со вчерашнего вечера, с тех пор как зловещая богиня Парка передала ему бразды правления, Жулиа Ригау принял еще одно решение, помимо производства шинельного сукна: заявить Энрику, что хватит работать вполсилы, ни за что и ни перед кем не отвечая, и пора подумать о будущем. Положение Турмеды было шатким. Оставшись один, он с легкостью признавался себе самому, что завидует дядюшке, его уверенности, с которой тот смотрел в будущее. Ах, Тинетта, любовь моя.

Хотя, с другой стороны, кто знает: если вынуть на свет божий филиппинские бумаги… Это, конечно, палка о двух концах, и притом сучковатая, но все же… Что бы ни случилось, в один прекрасный день все его желания исполнятся: он моложе дяди и, спеша жить, умеет ждать. Ему было жутковато думать, что на смертном одре дядюшка из чистой ненависти, при поддержке гадюки-сестры, может неожиданно изменить завещание и оставить его, Энрика, с носом. Он понимал, что сдерживало их неприязнь к нему только одно: существование Аделы. Огонь неслышно догорал в очаге, язычков пламени уже не было, полуночный город молчал. У очага Турмеда часто забывал обо всем на свете, садился в кресло и уносился мыслями вдаль: так он отдыхал, ведь не нужно было ни во что рядиться или скрывать злобу, – что ни говори, на себя самого у него пока что вполне хватало терпения.

Послышался гудок, и массивные железные ворота мануфактуры Ригау открылись. Через несколько минут из них уже лился поток мужчин и женщин: они болтали, громко спорили и, выйдя на ровное место, разбивались на группы, которые понемногу расходились – большинство по улицам, ведущим в центр. Солнце повернулось к фабрике спиной и уже позевывало. Вскоре на мануфактуре никто уже не кричал, и тишина поудобнее устраивалась в пустых цехах одновременно с сумерками. Пеп, ночной сторож, начинавший смену по гудку, заступал на работу. Он издалека кивнул привратнику Феррану – они друг друга недолюбливали и старались избегать – и направился в котельную, где была у него устроена штаб-квартира. Спустил с цепи Скелета, который, как только почуял его, уже принялся возбужденно бегать туда-сюда, дергая цепь: для пса наступал час свободы передвижений. В пятнадцать минут восьмого привратник закрывал ворота и шел к зданию конторы, где уборщицы, вооружившись тряпками, ветошью и смертной скукой, день за днем размазывали прилипшую грязь. Обычно он останавливался там на несколько минут и болтал с ними, пока ему не пора было идти домой, где-то в полвосьмого. Каждый день к восьми часам на фабрике не оставалось никого, кроме сторожа, его пса и боязни недоброй встречи. Привратник с женой жили в домике возле фабрики, но за пределами ее территории. Пеп часто жаловался, что, как только последний рабочий выходит из ворот, Ферран тут же отправляется восвояси, закрывает ворота и даже не прощается. И все фабричные корпуса, бесчисленные груды сукна, станки и документы остаются под его, Пепа, охраной. Все на них со Скелетом.

Захлопнулись железные ворота, сторож всегда отлично слышал этот звук, и начался первый из пяти обходов, которые он обязан был делать каждый божий вечер – он, а с ним Скелет, он, а за ним страх. Пеп никогда не признавался никому, даже жене, которая уже умерла, бедняжка, что, как только он оставался один, ему становилось очень страшно и, если бы не Скелет, он давно бы попросился на другую работу. Никаких происшествий, конечно, не ожидалось. Происшествий на мануфактуре Ригау не было никогда, но вся эта тишина и тьма встают комом в горле и, если ты их не проглотил, задевают больную струну страха.

В тот вечер, выйдя из ворот мануфактуры, Меркадер, как почти все мужчины, заглянул в таверну «У Чикоя» разведать, что да как. Он обычно закуривал трубку, дожидаясь, пока ему поднесут рюмочку, а потом продвигался к столу, за которым Тонет Кабот по прозвищу Нищета ораторствовал перед тремя или четырьмя слушателями. Меркадера привлекал этот человек: он умел выражать мысли словами и понятно объяснять их даже совсем незнакомым людям. Сам Меркадер тоже думал, но оставлял свои глупости при себе и пережевывал их часами, а после от них оставалась горечь во рту. Тогда он устало сплевывал, будь то хоть возле станка, хоть в четырех шагах от управляющего. К тому же Нищета имел особый дар: он выражал словами именно те вещи, которые думались и самому Меркадеру. За это Меркадер им восхищался и, наверное, был бы готов сделать что угодно, если это задумал Нищета. Он не ошибся: говорили они все о том же. О том, что всем осточертело. Сегодня он подсел поближе, не здороваясь, и с жадностью стал посасывать потемневшую трубку. Из-под вислых усов Нищета говорил, что приближается война, вполголоса, будто боялся привлечь внимание слишком многих, но с жаром, и к нему нельзя было не прислушаться.

– Мы оказались в том же положении, что и двенадцать лет назад.

– Я ничего не помню о том, что было двенадцать лет назад.

– В том-то и беда наша, друг Агусти. Ну ничего, я тебе напомню. – Он уселся поудобнее, отхлебнул из кувшина и начал заготовленную речь. – Правительство говорит о войне, армия ее организует. Отлично. А кому за все приходится платить? Рабочему классу, товарищи-братья. – Нищета повысил голос, и на него обратили внимание сидящие за соседними столиками, прервали разговоры и стали слушать речь. – Мы не можем позволить, чтобы на нас взвалили всю тяжесть войны. Вот смотри, ты, этот, как его, Агусти, – оратор гневно указал на собутыльника, – сколько сыновей промышленников, – тут он ткнул пальцем в сторону фабрики, – послали на войну? Ни единого человека. Есть люди, которые могут откупиться от воинской повинности, и всё тут, и не о чем больше толковать. Так было, есть и будет.

Тут привалившийся к стене человек, голос которого звучал обреченно и устало, потерянно пробормотал: ну и что ты будешь делать?

– Сплотимся, братья! – последовал окончательный вывод. – А то через три дня всех нас пошлют бить мавров, черт бы их побрал.

Спор разрастался. Одни были полностью согласны с тем, что сказал Нищета. Другие недоверчиво хмурились (этот тип хочет устроить бучу, знаем мы его), но слушали все. И для пущей ясности раздались два или три довода о том, что некоторые наши родственники или мы сами, здесь сидящие, на следующей неделе уже отчалим в Африку.

– Зачем они нам сдались, эти мавры? – спросил Меркадер, который до этого молчал и очень внимательно слушал. А Нищета ответил, уверяю тебя, они нам не нужны. И какой-то зевака заметил, это государственное дело, а люди хором откликнулись, не дело это, а чушь собачья. Нищета поднял палец и объявил, все это ложь. Меркадер умоляюще взглянул на Тонета, чтобы тот получше объяснил, что имеет в виду: сам он понять не мог, хотя думал об этом уже много дней.

– Товарищи, нас посылают на самое грязное дело.

Все притихли. Даже сам Чикой, хозяин таверны, стоявший за стойкой бара, с интересом следил за разговором, беспокойно поглядывая на дверь, не вломится ли полиция: vamos, a sus casas, coño, tanto revoloteo, joder[12]; никогда не знаешь, что может случиться, когда люди в таком напряжении, и Тонет по прозвищу Нищета склонился к столу и заговорил тише, нас посылают на войну, и мне это доподлинно известно, потому что мавры захватили шахты. И вроде как задели нашу честь. А шахты эти не наши.

– И честь эта не наша, – вторил Меркадер, глядя ему прямо в глаза, и вот ведь всегда найдутся люди, которые не умеют слушать, потому что раздались голоса: шахты государственные и честь тоже государственная, и Нищета в ярости вскричал, шиш вам с маслом государственный! На этих шахтах наживаются четверо буржуев, которые хотят продолжать жиреть, как прежде: Комильяс, Гюэль[13] и их клика. И некоторые откликнулись, да-да, я слыхал, что об этих людях идут разговоры, и Нищета, не отступая ни на шаг, продолжал: ни правительство, ни король не заинтересованы в том, чтобы ссориться с этими буржуями; так вот, маркиз желает, чтобы охраняли его шахты, а они: мы пришлем вам солдат, сеньор маркиз. Ну как?

Меркадер задумчиво посасывал трубку, да-да, я так и думал, да, так я себе это и представлял, и что же нам делать, Тонет?

Тогда Тонет Нищета поведал им, необходимо протестовать, братья. Это касается каждого из нас, и наши голоса должны быть услышаны. А еще он объяснил им, что пора действовать, товарищи.

Они заговорили о профсоюзах, о том, что бороться в одиночку, братья, смерти подобно, а Меркадеру хотелось отвести Нищету в сторонку и сказать ему, Тонет, скажи мне, что еще я могу сделать, я на все готов; но он не решался спросить. Потом перешли на социалистов, по словам Тонета уже организованных, а Волк и Веревочка объясняли, что радикальные элементы заметнее, и Нищета презрительно поморщился, радикальные элементы не знают, чего хотят, они не настоящие революционеры, и тут же раскаялся, что упомянул о революционерах, потому что революции все боятся, и понемногу перевел разговор на другую тему, я в воскресенье уезжаю в Барселону, встречаюсь там с товарищами, главное сплотиться, а когда увидел, что люди волнуются, потому что уже девять, завтра рано вставать, а никто еще не ужинал, распрощался с собеседниками и остался лицом к лицу с тихо и неподвижно стоявшим Меркадером, рубахой-парнем и отличным кадром, который ничего не понимал в стратегии и думал, что у Тонета разумные идеи и говорит он красиво.

Полуночным гостям заведение «У Маньяны» гарантировало уединение и покой. Располагалось оно в каких-то двухстах метрах от дороги на Монкаду и было единственным заведением в своем роде. Снаружи напоминало неприметный отель для проезжающих, где цены высокие, а клиентов мало. Все извозчики, гонявшие день за днем по большой дороге с грузами ниток или тканей, поглядывали на здание, полускрытое раскидистыми кронами двух вечнозеленых дубов[14], с уважением и завистью, поскольку про «Маньяну» ходили самые невероятные слухи, а воображение у лихачей было неистощимое, особенно по части пикантных подробностей. К тому же поговаривали, что это место было любовным гнездышком Шопена после его отъезда с Майорки, что отъявленные негодяи замышляли там гнуснейшие в истории человечества преступления и что там подают отличное вино. Однако те немногие, кто знал, что́ на самом деле происходит в «Маньяне», предпочитали держать язык за зубами.

Поездка в двуколке рысью была для сеньора Турмеды приятной и успокоительной и помогала забыть тревоги и заботы. Пользуясь тем, что они только что отвезли Аделу в пансион, а стало быть, уже очутились за городом, он приказал Солеру направиться к «Маньяне». Ехать по тихой дороге, освещенной огромной луной, было легко. Они оставили огни Сабаделя слева и свернули на дорогу к Монкаде: конь нетерпеливо цокал копытами, словно рвался поскорее прибыть на место.

Было около девяти вечера, когда двуколка остановилась под дубами, где дремали еще шесть или семь экипажей. Энрик Турмеда убедился, что поблизости никого нет, и направился к входной двери. Звук колокольчика пробудил в его сердце все воспоминания о «Маньяне», ночи за ночами с противоречивым послевкусием: и горьким, потому что даже развлекался он один и не имел друзей, и сладким благодаря Тинетте.

Его вывел из задумчивости приторный аромат духов самой сеньоры Кандиды, которая из соображений порядка и разумного управления домом принимала клиентов лично.

– Добрый вечер, сеньор Каррерас! Мы вас заждались!

– Добрый вечер, добрый вечер. Как поживаете?

По дороге в одну из гостиных они обменивались несвязными фразами, в которых выражалась огромная радость видеть его снова, я бы обязательно приехал пораньше, но как тут быть, дела, дела.

Сеньора Кандида имела обыкновение проводить несколько минут с клиентами в гостиной. По ее приказанию подавали напиток, который всегда приходится по вкусу в летний вечер, и, попивая его понемногу, они обсуждали наличие персонала и подсчитывали стоимость с такой естественной простотой, что ни о какой неловкости и речи быть не могло.

– Могу ли я рассчитывать на комнату с балконом?

– Одну минуточку… Да, она к вашим услугам. Вы не представляете, как я счастлива угодить вам, сеньор Каррерас.

Когда вошла Тинетта, из гостиной еще не выветрился аромат раздавленной магнолии, исходивший от сеньоры Кандиды. В отличие от нее, стройная Тинетта – с естественным румянцем и благородными манерами – источала тонкий запах свежей травы, который Энрик безотчетно отождествлял с почти забытым детством, проведенным в Аранской долине, и с ее манящих, аппетитных губ слетали – в соответствии с распоряжениями Энрика – самые смелые дерзости, произнесенные нежным, прекрасно поставленным голосом.

Он молча последовал за ней вверх по лестнице, в комнату с балконом. Все коридоры заведения были обиты бархатом, заглушавшим любой шум, и Энрику всегда казалось, что, входя туда, он проникает внутрь коробки шоколадных конфет. Здесь Монсеррат исчезала: запах пота, мне больно, сеньор Турмеда, пыхтение и ни единого поцелуя. Энрик велел Тинетте раздеться перед ним, и она легла на кровать, обнаженная и томная. Тинетта, которой были хорошо знакомы прихоти сеньора Каррераса, лежа в постели, наблюдала, как Энрик Турмеда распускает галстук, расстегивает пуговицу воротника и осторожно снимает пиджак, стараясь не растрепать тщательно причесанные черные волосы, залитые бриолином, с гордым пробором посередине. Свет керосинки смягчал все острые углы, и вечер казался еще тише. В одной рубашке Энрик открыл балкон и вышел понежиться при свете луны. Это была его минута мечты. Он видел себя хозяином особняка с балконом, выходящим в огромный сад, с загадочной женщиной, ждущей его в постели в вечерней тишине. Мануфактура принадлежала ему. Он вздохнул, опершись на перила, и подумал, что обнаженная Тинетта рядом, в двух шагах, а Франсина осталась далеко, в тумане. Раздался голос. Знакомый голос, но непонятно, чей именно. Он перегнулся через перила и, укрывшись в тени, посмотрел вниз. В свете открытой двери вырисовывался силуэт мужчины, прощавшегося с сеньорой Кандидой. Опять этот голос. На мгновение силуэт пропал из виду, и тут же в световом проеме появился сеньор Коста, надвинул шляпу и удалился, покачивая довольным животом.

– Тинетта, сюда! – поспешно прошептал Энрик, разрушая все очарование предыдущих минут. – Быстро!

В некотором испуге женщина вышла на балкон, не успев ничего накинуть.

– Ты его знаешь? – ткнул он пальцем в темноту.

– Я ничего не вижу, – ответила она шепотом, слегка раздраженная.

– Черт. Значит, у старика Косты есть еще порох в пороховницах и он, как и все остальные, устраивает вылазки, несмотря на свою репутацию и верную супругу. Хорошо. Это полезно знать.

Тут он обратил внимание на Тинетту; в лунном свете ее белая кожа источала сияние. Энрик обнял ее за плечи и всмотрелся в нее.

– Мне холодно, – сказала она. И, не спрашивая разрешения, ушла в комнату. – Идешь или что?

– Да, сейчас, сейчас. – Энрик тоже вернулся с балкона, раздумывая, что можно у нее выведать. – Слушай, Тинетта, среди ваших гостей есть мужчина, довольно полный, седой, с таким громким голосом. – Он исказил голос. – Часто он приходит? С таким носом… Невозможно забыть этот нос.

– Слушай, дорогой, я ничего не знаю, и не надо меня ни во что впутывать.

– Нет-нет, милая, не выдумывай. Это пустяк, моя лапочка; но скажи, этот мужчина часто приходит?

– Ой, хватит! Оставь меня в покое. Я ничего не знаю.

Они были вышколены и умели держать язык за зубами. Пришлось выложить три серебряных дуро. Тогда она нехотя рассказала, что сеньор Гарсия – кажется, торговец из Сабаделя – приходит раз в месяц, таких много. А еще за два дуро Энрик узнал, что у него нет особенных причуд, не то что у тебя, заставляешь меня голой на балкон выскакивать, так и пневмонию подхватить недолго, изверг, – и она открыла манящий рот, мол, уже поздно – я должна тебя укусить, мой поросеночек, и Энрик был вынужден отложить свои расчеты и предаться наслаждению. Он приказал Тинетте смотреть, как он раздевается, и восхищаться его инструментом, моя Тинетта. От прикосновения этой противоречивой женщины волнения прошедших дней таяли, как дым.

Солер, ожидая хозяина, не скучал. Он проводил время у стойки, где прислуживали две довольно потрепанные женщины с глубоким вырезом, которые охотно позволяли посетителю себя разглядывать, если он не шумел, и, если других клиентов не было или они не возражали, за звонкую монету в две песеты ложились на койку в соседней комнате и делали свое дело без выкрутасов. А в книжечку в черном переплете он аккуратно записывал, когда сеньор Энрик Турмеда приезжает в «Маньяну» и когда уезжает, месяц, день и час. На всякий случай не мешало иметь все сведения под рукой, никому это не вредило, а книжечку Солер хранил как зеницу ока.

В ту ночь ему пришлось ждать дольше обычного.

Мерсе Ригау пребывала в неколебимом убеждении, что раскусить ее никому еще не удавалось и, судя по всему, не удастся никогда. Она издалека видела всех насквозь. Потому что зоркость у Ригау в крови. Поскольку из всех Ригау самой настоящей Ригау была сеньорита Мерсе и это имело вес. С медленным течением времени она приобрела удивительную способность усложнять самые простые вещи и, хотя не могла признаться в этом даже на исповеди, считала, что мир состоит из людей трех сортов: Ригау, ее подруги Мадроны Пладеваль и всех остальных. Поэтому ей была не по душе помолвка Мадроны с этим долговязым усатым типом с кучей денег, и она тайно радовалась, когда тот умер от лихорадки за несколько месяцев до свадьбы. Заблудшая было овца Мадрона вернулась в стадо с ореолом метафорического вдовства, который ей удивительно шел, и все встало на свои места. Поэтому Мерсе морщила нос, когда кто-либо из Ригау готовился делить земные горести с кем-то посторонним. Еще юной девушкой, не в силах помешать, она была свидетельницей тому, как старший брат женился на Жульете Фонс, немного ей знакомой по урокам шитья у монахинь: та была прекрасно воспитана и из хорошей семьи, но не чета Ригау. По-видимому, смерть всегда блюла чистоту рода Ригау, так как, едва став отцом, бедняга Франсеск овдовел. Мерсе с облегчением оплакала покойную невестку, тут же поняла, что новорожденная малютка Франсина такая же истинная Ригау, как и она сама, и с энтузиазмом взялась за ее воспитание, несмотря на постоянное вмешательство Франсеска, потому что брат вбил себе в голову, что, будучи отцом, имеет на нее какие-то неопределенные права. Девочка росла, а волосы тетки, аккуратно собранные в пучок, начали седеть; она стала чаще носить темные платья, потому что элегантность не терпит вычурности. И изумруд на груди.

Тем временем младший брат, Жулиа, не заботился о тайнах жизни и смерти и развлекался в армии, собирая медали и награды. Маленькая Франсина вытянулась, как тростиночка, ее глаза приобрели характерный для всех Ригау влажный блеск, и она влюбилась в чужака из неизвестной семьи, с дипломом юриста под мышкой, с невыносимой фигурой манекена и снисходительной улыбкой под тонкими усиками, которые выводили сеньориту Мерсе Ригау из себя. Она не могла поступить иначе: пустила в ход все средства, говорила с обоими братьями – Жулиа уже несколько лет назад вернулся домой, вел себя примерно и, казалось, следовал указаниям опытного старшего брата, который невозмутимо управлял семейным кораблем, – и постановила, что ни в коем случае, что эти отношения вредны. Франсина, уязвленная непреклонной позицией тетки, нашла защиту под крылышком отца, который одобрял все, что исходило от его дочери, и не только дал ей отцовское благословение, но даже настоял на том, чтобы они поскорее поженились, ссылаясь на carpe diem[15]. В доме Ригау разразился скандал, потому что сеньорита Мерсе обвиняла брата в разрушении семьи и поощрении неподходящих союзов, а Жулиа Ригау встал на сторону сестры, поскольку надо же ему было как-нибудь отомстить за унижение, которому он подвергся после истории на Филиппинах, и, кстати, ему уже изрядно надоело быть всего лишь тенью всезнающего брата. У него были свои собственные идеи, а воплотить их в жизнь не представлялось возможным, так как совет директоров мануфактуры Ригау единодушно подпевал хозяину. Несмотря ни на что, Франсеск твердо стоял на стороне дочери. Не имея ни малейшего представления об идеях Мерсе касательно чистокровных Ригау, он так до конца и не понял ее ожесточенного противодействия. Конечно, молодой Турмеда не имел ни капитала, ни имени, но Франсина его любила, у них было будущее, чего о самом себе старый Ригау сказать уже не мог. У них все впереди: от этих слов кровь стыла в жилах и у Жулиа, и у Мерсе, поскольку это значило, что в намерения главы семейства мог входить губительный замысел поднести молодым на серебряном блюдечке все фамильное наследие дома Ригау. Сеньорита Мерсе провела несколько дней в мучительном беспокойстве. Она упрекала Жулиа за то, что он не женился и не произвел на свет истинных маленьких Ригау, достойных кандидатов на наследство, приставала с вопросами к патеру Висенсу, призывавшему ее к благоразумию, и рыдала на плече у Мадроны, которая утешала ее, говоря, еще не все потеряно, дорогая, Бог еще может нам помочь.

Энрик и Франсина поженились. Приглашенные на праздник гости приняли холодную улыбку, застывшую на лицах потерпевших поражение младшего брата и сестры, за сдержанное выражение радости по поводу свадьбы. Мерсе Ригау едва не надорвала печенки и селезенки, споря с Франсеском в самую ночь бракосочетания, когда все было решено и благословлено. Ненавидеть Ригау она не могла и со временем сменила гнев на милость. Однако всю накопившуюся ярость, возмущение и негодование она направила на чужака, который, стоит им зазеваться, мог не только унаследовать все и вся, но и растратить. А потом история повторилась, но смерть унесла Ригау, бедную Франсину. С этого начался печальный, хотя и закономерный процесс, который сеньорите Ригау скрепя сердце пришлось признать: упадок рода Ригау. Кто стал главой семьи, когда умер единственный человек, который, несмотря на свою упрямую натуру, чего-то стоил? Жулиа. А кто еще остался в нашем роду? Только мы с Аделой. И всё. Потому что на Энрика лучше не рассчитывать, Мадронета, этот тип мне, ты знаешь, поперек горла встал. Энрик имел один слишком серьезный недостаток: он был не Ригау. Да, род вымирал, потому что смерть посещала их часто, а ветвей у генеалогического древа было мало. А теперь пришел конец. Но, может быть, ей удастся исправить положение? В глубине души Мерсе Ригау была убеждена, что только она сможет возродить семью, если возьмет Аделу под свое крылышко. А там посмотрим.

Клуб воротил – как называли его в народе – строили на совесть, не жалея ни камня, ни дерева дорогих пород. Своими залами и вестибюлями с высокими потолками, гигантскими дверями, лепниной на стенах – вешать туда картины было бы расточительством – и торжественными широкими лестницами он разительно отличался от Клуба коммерсантов, где, как в заведении менее высокой категории, естественно, не могло быть подобного величия.

На втором этаже, рядом с залом заседаний, где время от времени организовывались мероприятия для членов Клуба, был ряд незаметных комнат, в которых – опять же, если верить болтовне тех, кого туда, согласно правилам, не пускали, – творились вещи неслыханные, невероятные, окутанные тайной. Но повседневная жизнь членов Клуба проходила в бельэтаже, в большом зале, где, говорили, летом было прохладнее. Размеры зала позволяли нескольким группам собеседников одновременно вести разговор, не нарушая хрупкой завесы конфиденциальности.

Было так дымно, что слезились глаза. Тонет Кабот по прозвищу Нищета положил на стол газету «Каталонский народ»[16], пробормотал: «Прочитайте, не пропустите», – и побежал заказать полный кувшин вина, а потом вопрошающе взглянул на них, и Меркадер передал ему газету: «Здесь у нас проблемы», – и Нищета взял ее и прочитал, «еще одним трагическим примером некомпетентности этого министра явился беспорядочный несправедливый призыв добрых отцов семейств», – люди притихли и прислушались, – «которые должны оставить свои дома и умереть там, куда их никто не звал, защищая интересы», – дым тоже застыл, и вся таверна «У Чикоя», и стены ее, пропитанные запахом кислого пота, краем уха слушали плохие новости, – «которые не являются их интересами и никогда не будут интересами народа. Сегодня в полдень из порта нашего города отплыли „Буэнос-Айрес“ и „Монтевидео“…» – это какие-то корабли, военные? не знаю, – «нагруженные солдатами, чьим единственным грехом было то, что они бедны, и чей отъезд оставил их семьи в крайней нищете». Это должно прекратиться, – глаза блестели от этой новости, от дыма и от гнева. – Нельзя больше терпеть…

– Кто знает, что об этом говорят другие газеты, – заключил сеньор Коста, сложив руки на круглом животе. Он ждал, глядя в окно на мир, пока не нашел, о чем поговорить.

– В «Голосе»[17], – Серрадель положил газету на кофейный столик, – говорят об отправке войск. «Авангард»[18] тоже об этом пишет.

– О жертвенных солдатах, идущих защищать родину? – с ноткой иронии в голосе спросил сеньор Коста.

Сеньор Ригау, все еще с тростью в руках, вспылил: конечно, они идут защищать родину, черт возьми!

– Не горячись так, Ригау, – остановил его Серрадель. – Подумай о том, что на причале осталось много озлобленных людей. И правительству это безразлично. В Мадриде-то их крики не слышны, понимаешь?

– Правительству не приходит в голову пойти на попятную? – невинно спросил благоухающий розами сеньор Кастельс с цветком в петлице и тонкими, мастерски подкрученными усами.

А Коста:

– Правительству все равно, потому что у него нет никаких фабрик. Оно действует по-своему. А Маура[19]… Хорош этот Маура.

– Нам в Африке делать нечего, ребята, – подытожил Нищета, закончив чтение. – Люди больше не могут это терпеть.

– Здесь тоже призвали людей, – закурил трубку Меркадер. – Мой брат. Энрик Прореха. Один из его товарищей. Не знаю. И другие, я слышал.

– У Энрика есть дети.

– У многих есть дети.

– Это нельзя больше терпеть, товарищи! – Нищета поднял взгляд на слушателей, плохо различимых в тусклом освещении таверны «У Чикоя». – Это должно закончиться организованным восстанием.

– Маура выполняет свой долг, – сказал сеньор Ригау. – Существуют приоритеты, и политики это знают. План призыва должен быть выполнен, черт возьми! – (Они глядели на него с некоторым удивлением.) – Война есть война, и родина есть родина. И тот, кто в таких обстоятельствах не чувствует себя истинным испанцем, настоящий… Так или нет? – Жила у него на шее вздулась, и он нервно почесал в затылке.

– Я не имею к этому никакого отношения, – удивленно заметил Серрадель, – но существуют же, черт возьми, другие решения, кроме военных.

– Что ж, расскажи мне, пожалуйста, Серрадель, как ты предлагаешь поступить с бунтовщиками. Поцелуйчики им слать? Нет, господин хороший! Сильная рука, и пусть они идут к черту. Кто их просил поднимать голову?

– Нечего нам делать у мавров, Ригау, – робко сказал сеньор Кастельс.

А Коста прислушивался с большим, ну очень большим интересом.

– Тебе, Кастельс, там делать, может быть, и нечего, – ораторствовал Жулиа Ригау, довольный тем, что брат больше не сидит с ним рядом за столом, довольный темой разговора, воодушевленный своим энтузиазмом, обеспокоенный едва заметной улыбочкой на лице Косты. – А мне там есть что делать. Нужно только глядеть пытливым глазом. При долгосрочном планировании экспансионизм всегда означает расширение производства. Рабочая сила, сырье и, если хотите, потенциальный рынок сбыта. В этом весь секрет колонизации. Что за жара, черт возьми! – С сеньора Ригау градом лился пот.

– Организованное восстание? – спросил Меркадер. – Не знаю, кто его организует. Все против войны, но никто не шевелится.

– Кто это «никто»?

– Политики, партии, мы.

– У нас есть инициатива, товарищи! – подчеркнул Нищета. – Если мы не будем действовать, никто за нас этого не сделает. Сейчас самое время создать учредительное собрание.

– А из Барселоны какие новости? – спросил измазанный машинным маслом бородач, сидевший рядом с Меркадером.

– Они говорят, что это их особо не беспокоит, – поднял палец сеньор Кастельс, – на данный момент.

– Правительство, – объяснял сеньор Коста, – играет на интересах добывающей промышленности, Ригау, а это не наши интересы. Раз их рудников нам не надо, то и войны нам не надо. Хлопок растет в цене – это дело серьезное. А хлопковых плантаций, Ригау, в Марокко нет как нет. Так что следить нам нужно за тем, что происходит в Манльеу[20]. На карту поставлена жизнь наших предприятий. Тут мы должны действовать сообща: твердость в поддержании локаута и готовность контролировать ответ рабочих.

– Рабочие не организованы. – В голосе сеньора Ригау сквозило презрение. – Никаких мер они не примут, потому что понятия не имеют, как это делается. – Он помахал перед собой платком, глядя на Серраделя.

– Говорят, необходима всеобщая забастовка, выйти на улицы, устроить крик, – сказал Волк, неразлучный друг Нищеты.

– Говорят и о многом другом, товарищи, – продолжил Нищета, поднявшись и обращаясь ко всем. – В Гранольерсе[21] ассамблея «Рабочей солидарности»[22] постановила ответить на локаут прядильных фабрик Манльеу всеобщей забастовкой. Вот она, та война, которую нам предстоит вести день за днем: наша битва за справедливую оплату труда, за человеческое достоинство! Разве мы не обязаны дать ответ буржуям, сговорившимся морить нас голодом?

Тишина. Кто-то нервно кашлянул. Ничего хорошего в этих забастовках нет: опасное это дело, когда работы вдоволь. Нужно как следует все взвесить, думали люди, не нарушая тишины.

Наконец сеньор Коста пояснил:

– «Рабочая солидарность» приняла решение о всеобщей забастовке против промышленников. – В чашках уже не осталось кофе, и дым сигар распространялся по огромному полупустому залу.

– Костер из щепок.

– Не хотел бы пророчить беду, но боюсь, что мы все сгорим, Ригау.

– Они зовутся «Солидарностью», а сами передрались. Радикалы, анархисты, социалисты – друг друга не слышат. И пока так будет продолжаться, все идет как по маслу. Мой нос все учует.

– Вот у меня нос так нос! – засмеялся сеньор Коста, поворачиваясь, чтобы продемонстрировать, как щедро он наделен природой. И наклонил раздутое лицо к ним поближе, чтобы дать понять, что собирается поведать сокровенную тайну. Все прислушались. – Я согласен с Серраделем: все может взлететь на воздух, положение у нас непростое, а эта война еще сильнее осложняет обстановку, создает мрачный настрой. Заполыхает – не потушишь.

– Ну-ну… В Барселоне беспорядки. Но здесь, в Фейшесе, нет.

– До поры до времени.

– Смотри, что я тебе скажу: забастовка так забастовка, мы к ней привыкли. Плохо то, что люди злятся, и в один прекрасный день – бац!

– Что бац?

– Дерьмо разлетится по улицам, вот что.

– Паникеры, – удовлетворенно заключил Жулиа Ригау.

И подумал о том, как стремительно заработала мануфактура за эти два дня, с тех пор как с неба свалился этот заказ, никому ни слова, этим завистникам только намекни, они тут же отыщут, как вставить мне палки в колеса, так их гложет зависть.

Изредка казалось, что тишина хочет взять верх над недружным гомоном, будто помогая переварить слова Волка или Нищеты. Пока хриплый голос Веревочки с запахом прогорклого табака не прокомментировал:

– На мануфактуре Ригау делают шинельное сукно.

И тишина стала еще гуще и кислее. То, о чем многие подозревали, было сказано. Нищета почувствовал себя обязанным подхватить тему.

– Я с тобой не согласен, Ригау. – Коста хотел было похвастаться долгим опытом, но счел это неуместным. – Я думаю, лучше действовать осторожно.

– Что ты предлагаешь?

– Ничего: единство предпринимателей. Сплотимся, как никогда.

– Общество поддержки промышленной деятельности[23] хочет войны, Коста.

– Общество поддержки промышленной деятельности не знает, что делает. Они прислуживают правительству и пляшут под его дудку, мне жаль, но так оно и есть. Мы, – он обвел глазами присутствующих, – мы сами должны объединиться.

Да, думал сеньор Ригау, и поделить военные заказы между собой, правда, жирный хряк? Проведал Коста или не проведал?

– Да, что тут скажешь, – вздохнул он в ответ. – Твоя правда, нужно действовать сообща. Но и не преувеличивать, черт возьми.

– Так оно и есть, друзья. На мануфактуре Ригау мы работаем на дело войны! – вдохновенно продолжил Нищета. – Мы поставляем сукно для шинелей, в которых наши братья идут на смерть. Мы делаем саваны! – беззастенчиво довел он метафору до конца.

– У этого Ригау шило в заднице, – бормотал Кастельс себе под нос, наблюдая через окно за тем, как Ригау поспешно удаляется вниз по улице, хромая и опираясь на трость: «У меня мало времени, я должен идти». А Коста ответил, это у него дебют, блаженство первых дней. И, поискав глазами плевательницу, добавил: через неделю-другую приползет умолять нас о помощи. Он встал, направился в угол, сплюнул и ловко попал прямо в плевательницу, что за отвратительный вкус во рту после сигары!

– Ригау не способен уловить нюансы, – заключил он уже на обратном пути. – Тут будет столько же дерьма, как в Барселоне, шум, беспорядки на улицах и на фабриках. И поскольку этот болван живет в облаках, он не будет знать, что делать. После одного из своих припадков приползет к нам на коленях. Придется ему помочь. Если он еще раньше все не разрушит.

Неловкое молчание сопровождало последние слова сеньора Косты. Кофейные чашки сменились полуденным прохладительным напитком. Серрадель стал рассказывать то, о чем умалчивал «Авангард» и что он знал из первых рук: «Можете быть уверены». А Меркадер слушал все это с болью в душе, потому что именно там ему было больно: он мало знал о локауте, но у него перед глазами стояло лицо брата, когда он в воскресенье сказал ему, стоя на перроне, бывай, Рамон, это подлянка из подлянок, а тот даже не улыбнулся, потому что не о чем было улыбаться тем первым тридцати солдатам запаса, которых за казенный счет отправляли по железной дороге из Фейшеса в Барселону. А сейчас их, должно быть, терзала морская болезнь на пути в Марокко, где по прибытии многие из них, лежащие штабелями на палубах и одуревшие до неподвижности, будут встречены выстрелами, которые разнесут их головы, как спелые гранаты, не успеют они и двух шагов пройти по земле мавров, а таверна «У Чикоя» пустела, и хозяин распахивал окна, чтобы проветрить, и что за противный вкус во рту от вина перед ужином, но что тут поделать, вперед, друзья, придется умереть за какого-то дерьмового маркиза, как верно говорит Тонет, он знает, как сказать, не то что я.

Уговорить ее им так и не удалось. Фина, мать Меркадеров, хотела быть на вокзале и даже собиралась купить билеты в Барселону, чтобы подольше побыть со своим Рамоном, но оба сына были непреклонны.

– Хорошо, мама, приходи на вокзал. Но ехать в Барселону – только маяться напрасно. Да и Рамону будет спокойнее знать, что нас нет среди тех, кто стоит на причале. Прощаться всегда… не знаю, как сказать; нелегко.

Невеста Рамона, которая по случаю воинского призыва впервые пришла к ним в гости, молча сидела у стола и плакала. На ней было ее лучшее воскресное платье, и она глаз не сводила с Рамона.

– Ты все вещи собрал? – бессмысленно спросила она, чтобы отвлечься от слез.

– Да. Там собирать-то всего ничего.

Меркадер был взволнован и сидеть на месте не мог. Он расхаживал из угла в угол по крошечной столовой и никак не решался остановиться. В глубине души ему было совестно. Брат всего год назад вернулся из Астурии, где служил в армии. И едва успел приехать домой, снова привыкнуть к прежней жизни, начать ухаживать за Розой, сделать ей предложение, как его снова забрали. А Меркадер был на пять лет старше, и ему повезло. Пронесло на этот раз. Поэтому кровь еще сильнее закипала у него в жилах и он чувствовал себя ни к чему не пригодным. Как бы ему хотелось отправиться на войну вместо Рамона, перебить там всех мавров, вернуться домой, и дело с концом; или, надорвав себе глотку, убедить власть имущих, что так поступать нельзя. Однако все в мире было так безумно сложно, что ничего толкового он сделать не мог, а только ходил туда и сюда и бил кулаком об стену. У него даже язык не поворачивался сказать, мама, не плачьте, потому что он не знал, как к ней подступиться, и боялся столкнуться с материнским горем. Вот поэтому, из-за всей этой сумятицы, из-за непонимания, как справляться с ужасом жизни, Меркадер и не мог сидеть на месте.

За полчаса до отхода поезда они стояли на перроне, откуда кучка унылых солдат отбывала в Барселону. Пока невеста что-то спрашивала у матери, Меркадер улучил минуту, чтобы подойти поближе к брату. Повернувшись к женщинам спиной, чтобы те ничего не заметили, он протянул ему пачку купюр:

– Держи, Рамон, они тебе пригодятся.

– Но… Откуда ты взял столько денег? Здесь же…

– Сорок дуро. Не пересчитывай, просто спрячь; никому не показывай, а то беды не оберешься.

– Но откуда они у тебя? Как ты…

– Да так. Накопил, – солгал он. – Только матери ничего не говори, не вздумай у меня.

Рамон улыбнулся и убрал деньги в складки одежды.

– Вряд ли мне будет на что их тратить, – сказал он.

– Деньги всегда могут пригодиться. На еду. Да мало ли что…

– Спасибо.

Поезд уходил почти по расписанию. Все солдаты, приткнувшись к окнам, жадно смотрели в толпу на перроне, не говоря ни слова, стараясь не думать, что им не повезет и они могут никогда не вернуться. Рамон Меркадер, тоже прижавшись к оконной раме, протягивал руку Розе, которая шла рядом с поездом. Он взглянул на мать и на старшего брата, неподвижно стоявших в сторонке.

– Бывай, Рамон, – прокричал Меркадер. – Это подлянка из подлянок.

Рамон кивнул на прощание, но не улыбнулся. Поезд набрал скорость, и впервые с тех пор, как умер отец, две горькие слезы навернулись Меркадеру на глаза. Как в тот страшный день, когда с Марионой случилась беда.

Мадрона пришла давно и спросила, не помешает ли. «Что за вопросы, Мадронета». – «Ты одна?» – спросила гостья, и сеньорита Ригау кивнула, да, Жулиа в Клубе, в эти дни они часто встречаются, знаешь, с этой смутой надо быть начеку. И две пожилые дамы уселись в гостиной, где Мерсе Ригау принимала всех гостей без исключения и где царил слабый запах нафталина. Это была уютная комната, если бы не нагромождение статуэток и вычурных рогов изобилия, не вязавшихся с фигурой хозяйки, худой и прямой, изящной и одетой в черное. Глаза Мерсе глядели настороженно, а брови ниточкой всегда были вздернуты, будто все ее удивляло. На плоской груди сияла внушительная изумрудная подвеска. Свет летнего вечера тихо гас, проникая в комнату через занавески. Та же тишина в доме, что и снаружи, в саду, отгораживавшем его от пустынной улицы. Сеньорита Ригау заказала Эсперансе ромашковый чай – «хочешь, Мадронета?» – и, оставшись наедине, они принялись судачить обо всем на свете, как делали всегда, а в особенности в последнее время, с тех пор как почил бедняга Франсеск, всего в шестьдесят девять лет, он мог бы еще многого добиться, такой был человек, но видишь, Бог решает за нас. Как его нам теперь не хватает. И перешли на патера Висенса: Мадронета, этот святой праведник берет за душу и всегда знает, как задеть за живое. Настолько он проницателен, ты понимаешь? И все же я иногда думаю, что без меня дом Ригау пошел бы прахом. – Что правда, то правда, Мерсе. И хозяйка продолжала, не знаю, чем это кончится; не понимаю, Мадрона, – и поглаживала изумруд, чтобы ей лучше думалось. – Не понимаю, почему они не берутся за дело; это бы отбило охоту дурить. Их хлебом не корми, лишь бы не работать. Но тут есть злоба: им хочется нас погубить из чистой зависти. И к тому же они богохульники. Думаю, грех не дать им крепкий отпор. Патер Висенс на днях говорил что-то в этом духе, и я очень хотела, чтобы Жулиа это слышал. А то он мастер играть словами, но с его подачи все гниет. Иногда, Мадрона, мне хочется быть мужчиной, чтобы взять все в свои руки. Я бы держала фабрику вот так, – и она подняла палец, прямой, с тщательно накрашенным ногтем, а Мадрона согласилась. – Иногда я думаю, что фабрика не в надежных руках. Ты только погляди: не успел Франсеск умереть, и сразу начались волнения. Верный знак, что он их сдерживал своим присутствием. Разве не так? Не то чтобы он был этаким командиром, но люди в него верили. И вот что я тебе скажу: они его любили. А Жулиа не такой: он пустозвон. Смотри: мне кажется, единственное, чего ждал Жулиа, – Мерсе без надобности понизила голос, наклонилась к подруге через столик и поведала ей великую тайну, – единственное, чего он ждал, – это смерти Франсеска, да простит меня Бог, чтобы верховодить самому. Она выпрямилась, наблюдая за эффектом своих слов, еще выше вздернула брови, сжала чашку в руке и отпила глоток ромашкового чая. Кончиком изящного платочка подправила губную помаду, и тут Мадрона спросила: а Энрик-то что теперь делает? Мерсе глубоко вздохнула, будто набирая разгон, потому что это была боль ее души: этот тип, твердо заявила она, никогда не знает, что делать. Франсеск, бог знает почему, его защищал. Но теперь он один. И никогда он не был подспорьем, этот тип. Помеха, вот он кто. И, словно они никогда об этом не говорили, словно это было новым замечанием, она добавила монотонным голосом, изливая желчь: «Он не Ригау и никогда им не станет. Если бы я могла выгнать его из семьи, я бы ни на минуту не задумалась. Зачем он сделал ребенка Франсине, прости господи, такой хрупкой девушке? Двадцать лет бессонницы, Мадрона, ты прекрасно знаешь, а тут явился этот, подмигнул, увел ее и, заставив рожать, убил. А сам как ни в чем не бывало живет себе в тени дома Ригау; я этого не выношу. И вдобавок этот наглец не оставляет мне Аделу и отмахивается от нее, когда она ему мешает, бедное дитя. Если бы не Адела, я бы давно задала ему перцу, Мадронета. Он неприятный, никогда в глаза не смотрит, ты заметила? Недобрые мысли у этого человека».

Наступило недолгое молчание. Хозяйка позвонила в колокольчик, приказала подать печенье – «хочешь, Мадрона?» – и, когда Эсперанса вышла из комнаты, оставив их наедине, продолжила: «Понимаешь, мне больно, что я не могу привязать к себе Аделу и она ускользнет, как только подрастет. Ее отец уже старается, чтобы я ничего не могла сделать. Этого, Мадронета, я ему никогда не прощу. И подумай, Адела – последняя Ригау, та, что должна пережить нас и заключить достойный, выгодный брак, чтобы наш род продолжался, с другой фамилией, увы! И я не хочу умереть, не увидев этого». – «Зачем думать о смерти, Мерсе, дорогая?» – «Оставь, оставь. Не может быть, чтобы Ригау исчезли так нелепо, не приложив усилий, чтобы выжить, правда, Мадронета? А если прибавить проблемы мануфактуры, о которых я не должна тебе говорить… Я совсем не доверяю тому, как эта шайка неумех ведет дела, стыдно говорить. Энрик, не спорю, адвокат толковый, но думает только о себе; Жулиа растерян, как ребенок, теперь ясно, что он – пустое место, позор говорить это о брате, Мадрона, о Ригау! А остальные никогда не внушали мне доверия, все остальные. Нет, про машины, про производство ткани, конечно, они знают. В это я не лезу. Но иногда я слышу их разговоры, Жулиа приводит их сюда, и я не верю своим ушам, Мадронета, их наивности: рабочие делают что хотят, а они и в ус не дуют! Развалят фабрику, а мы и опомниться не успеем, понимаешь, Мадрона? И виноват будет Ригау».

Мадрона понимала и восхищалась энергией подруги, фабрикой и именем Ригау. Ей приходилось довольствоваться принадлежностью к уважаемой семье, не связанной с промышленностью, но роль наперсницы Мерсе Ригау давала ей доступ в мир индустрии, пусть через черный ход. Мерсе слепо доверяла сдержанности подруги и, если порой чуяла, что та может проболтаться о секретах Ригау, не слишком беспокоилась, понимая, что всякая влиятельная семья должна иметь свои причудливые тайны, благодаря которым она становится темой для обсуждения в гостиных других, не менее могущественных семейств.

«Отправка войск продолжается в стремительном темпе. Сотни резервистов были вынуждены снова взять в руки оружие. Говорят, что уже есть первые жертвы среди отцов семейств, отправленных убивать мавров. Подчеркивается необходимость организации антивоенного движения».

«С патриотическим жаром народ чествует солдат, готовых защитить славное имя Испании от повстанческих отрядов. Наша великая нация переживает трудные времена, но многовековая преданность Родине ведет бесстрашных воинов к победе…»

– Товарищи, сегодня мы собрались на суверенное собрание, организованное, как вам известно… / Погромче, брат, не слышно! / Товарищи собравшиеся на суверенное собрание! Теперь слышите? Итак, вы уже знаете, как я вам говорил, о создании комитета по организации забастовки, которая послужит тормозом эгоистической политике правительства. В данный момент нашей единственной защитой являются уличные митинги! В воскресенье все на улицы! Мы не уйдем, пока последний солдат не вернется из Африки. А если потребуется, то в понедельник устроим забастовку! Товарищи! Да здравствует свобода! / Ура!!!

– Новости на любой вкус, – подтвердил Ригау, сжимая трость.

– А я вам скажу, – и Серрадель энергично поставил стакан мятной воды на стол, – я бы пальцем не пошевелил, чтобы предотвратить эту манифестацию. Я не согласен с этой войной.

– Никто не согласен, – поддержал сеньор Коста. – Думаю, правительству не повредит небольшая встряска.

– Ну… – пробормотал Ригау. Нога начинала ныть.

– Лишь бы без перегибов, – добавил Серрадель.

– Разумеется, Серрадель, – отозвался Коста, закуривая послеполуденную сигару.

– А забастовка, а? Что скажете про забастовку? – В замешательстве Ригау забыл про орчату[24] и озирался по сторонам.

– Это предупреждение, Ригау.

– Там тоже могут быть перегибы.

– Никто их не желает, Ригау. Но лучше разрубить этот узел сразу, чем месяцами тянуть с недовольством.

– У меня на фабрике никакого недовольства нет. – Легкий удар тростью. – Работают, и точка.

– А надписи на стенах?

– Какие надписи?

– Ну как же, улицы ими полны. Уверяю, в воскресенье народ выйдет на улицы, как в Барселоне. А в понедельник работать никто не станет.

– Это мы еще посмотрим. – Ригау заерзал на стуле, явно собираясь уйти.

Тут Кастельс с пахучей розой в петлице с трудом втиснулся в беседу:

– Это другие надписи, Ригау. Не видел их?

– Какие?

– Те, что гласят: «Ригау – предатель». Их нацарапали сегодня в полдень.

– Что? – Ригау побледнел, а нога заныла так, что он запомнил эту боль надолго.

– «Ригау поставляет армии сукно», – невозмутимо продолжал Кастельс, приглаживая усы.

– Гнусные лжецы, вот они кто! – Вена на шее Ригау вздулась, пока остальные переглядывались, удивленные услышанной от Кастельса новостью.

– Ригау нас обставил. – Серрадель уставился в пустоту. – Клянусь, меня это чертовски бесит.

– Не знал, говорить ли при нем, – Кастельс словно искал поддержки у других, – но не сдержался: так он меня разозлил своим патриотизмом.

Сеньор Коста молча размышлял. Его тревожили две вещи: во-первых, Ригау всех обвел вокруг пальца, а во-вторых, его осведомители это проглядели, и люди теперь об этом трезвонят на каждом углу. Он с удовлетворением выслушал слова Серраделя.

– Этому болвану не помешал бы хороший урок. А он еще талдычит про единство предпринимателей. Ну уж нет!

– Его и так прижмут, не волнуйтесь. – Коста уставился на дверь, через которую несколько минут назад, хромая, ушел Ригау, словно пытался заставить его споткнуться о невидимую нить начиненного неприязнью взгляда. – Этот тип мастер натыкаться на собственную тень.

– Не было нужды им знать, черт бы побрал их всех, – бушевал сеньор Ригау перед советом, срочно созванным в середине дня. – Кто-то проболтался.

А сеньор Суккарратс возмущался: да как же, в обеденный перерыв, прямо под носом у привратника, разрисовали стены мануфактуры, снаружи, смотрите, что пишут, Ригау поставляет армии сукно, черт возьми, какая наглость, этот тип – позор Фейшеса, надо что-то делать, он всех нас подставил, проклятье, и совет, потерявший голову, искал решения. Энрик Турмеда наблюдал за растерянным дядюшкой и был на седьмом небе от счастья, особенно когда услышал слова Серры, да, господа, положение щекотливое, говорил же я вам, что мы идем не тем путем, и перебил его с восторгом, постойте-ка, Серра, постойте, вы же выступили в поддержку этого заказа, а Серра изумился, как же так, не то чтобы в поддержку, а Турмеда предложил, давайте-ка проверим протоколы, пересмотрим их, и, не успел Суккарратс с энтузиазмом подтвердить, кто что сказал, как Жулиа Ригау оборвал спор, чуя, что дело может зайти слишком далеко, хватит трепаться, грудь вперед и никаких разговоров, мы не можем отступать перед угрозами, тем более анонимными. А Энрик Турмеда поддел его, вы же не за войну, правда? И сеньор Ригау взорвался – боль в ноге помогла – и выпалил, послушай, Энрик, мы здесь не политику обсуждаем, а работаем, и все, что приносит прибыль предприятию, идет ему на пользу. Турмеда оставил его в покое, сочтя дальнейший спор бесполезным, и заметил уклончивый взгляд скользкого, как уж, Гавальды, который не знал, куда деть пенсне. Сеньор Ригау перехватил инициативу и атаковал, как в лучшие свои военные годы: мы изготовили множество метров сукна и сделаем еще больше. Армия платит, и плевать мне, что там ворчит народ. Коста и Серрадель лопаются от зависти и не получат этот заказ. Хорошие связи с армией у меня, а не у них.

– Вот именно!

Гавальда всегда был падок на воинственные речи. Но Энрик Турмеда упорно гнул свое: говорят, в воскресенье народ выйдет на улицы, а в понедельник, то есть с понедельника, забастовка, и Гавальда, оживившись, возразил: это в Барселоне, Турмеда, не в Фейшесе, а дядюшка Ригау заставил Энрика замолчать, пригрозив, накажем кого надо, ясно? Но яснее всего ему было то, что отступать нельзя, иначе для завсегдатаев Клуба он станет постоянным предметом насмешек. Какой-то подчиненный почтительно прервал спор, запросив срочные указания у одного из присутствующих, и заседание окончилось бурей, но с решением стоять насмерть против любого давления, без этого нам не выжить, и Энрик Турмеда, направляясь из зала заседаний в административное крыло, думал, что все складывается в его пользу, хотя он, можно сказать, и пальцем не шевельнул.

Войдя в гостиную, сеньор Жулиа застал сестру в ее привычном углу, почти в полумраке: она сидела в кресле спиной к балкону, будто поджидая его. Увидев ее, Ригау вздрогнул. Уже несколько дней она казалась ему угрюмой, беспокойной, и он понял, что настал момент выложить все начистоту.

– Ты меня ждала?

– Уже знаешь?

– Что именно? – Он возился с воротником, пытаясь его расстегнуть.

– Ох, ничего. Всё.

– Что ты имеешь в виду? – Сеньор Ригау пыхтел, потому что пуговица не поддавалась, и в таком положении ему приходилось смотреть на сестру сбоку.

– Что я имею в виду! Он еще спрашивает! – Она уперла руки в бока, выпрямилась и покачала головой из стороны в сторону, будто призывая расставленные по комнате безделушки в свидетели такого цинизма.

– Да что, черт возьми, с тобой, Мерсе, можно узнать? – Пот стекал под рубашку, а нервное напряжение перешло в боль в ноге.

– Нет, ты послушай.

Сеньорита Мерсе поднялась и подошла к брату. В этот момент вошла Эсперанса с лучиной, чтобы зажечь лампу в гостиной, но сеньор Ригау жестом велел ей выйти, оставить их одних.

– Ну говори же, не томи!

– Говорить? Да если я начну, меня не остановить! Я давно об этом думаю. Еще до смерти Франсеска, упокой Господь его душу, я об этом думала.

– О чем же, черт возьми, ты думаешь, проклятье!

– Не кощунствуй, безбожник! – Сеньорита Мерсе поспешно перекрестила рот, а брат с гримасой напряжения снова занялся воротником. – Из-за того, что творится на фабрике, мы стали притчей во языцех – вот что происходит, – выпалила сестра, которой не терпелось выложить все начистоту. – Неужели ты не знаешь, что люди в бешенстве?

Атмосфера накалялась. Дон Жулиа стоял на том, что ее это не касается. А сеньорита Мерсе упрекала брата, что из-за его неумелого управления фабрика рушится, священным именем Ригау исписаны стены Фейшеса и ее знакомые только об этом и говорят. Дон Жулиа попался в ловушку, ввязавшись в перепалку, и заявил, что его политика – это кулак, грудь вперед, и точка.

– Ты разоришь фабрику.

– Все-то ты знаешь. Почему бы тебе самой не взяться за дело?

И сеньорита Мерсе Ригау, совершенно ошеломив брата, напомнила, что она тоже акционер и намерена присутствовать на собраниях, где принимаются решения. Сеньор Ригау расхохотался нарочито громко и стал вопрошать сам себя, что, черт возьми, там делать женщине, а? Она напомнила, что Франсеск, упокой Господь его душу, сохранил то, что передали им отцы и деды, а ты, Жулиа, несколькими опрометчивыми шагами все разрушишь. Я до сих пор не знаю, почему ты не остался там, на этих Филиппинах, где, наверное, приносил больше пользы, чем здесь. Я так думаю.

Эти слова насторожили сеньора Ригау. Неужели Мерсе знала что-то о Филиппинах? Вряд ли. О покойном брате много можно было вспомнить нехорошего, но Жулиа знал, что Франсеск не стал бы болтать лишнего, когда на кону интересы предприятия. Он пошел в контратаку:

– Ты старая сплетница.

– Грубиян.

– Шлюха.

Сеньорита Ригау прикусила язык. Она сама начала. Прикинула, не придется ли исповедоваться патеру Висенсу за ругань, но что поделать, этот человек выводил ее из себя…

– Патер Висенс говорит, что нужно действовать очень осторожно.

– Какого черта ты приплела сюда священника? – Сеньора Ригау, казалось, больше беспокоила сломанная пуговица на воротнике, чем ход разговора.

– Он мой духовник.

– Так передай духовнику, что, если он не перестанет совать нос куда не просят, я ему так исповедуюсь, что мало не покажется. Что он себе вообразил? Делать ему нечего?

– Не кощунствуй, грубиян!

И сеньорита Мерсе Ригау предпочла ретироваться, видя, что брат снова завелся. Жулиа замер как вкопанный, не договорив до конца, по-прежнему в мокрой и наполовину расстегнутой рубашке и в расстроенных чувствах. Как никто другой, он опасался последствий завтрашних уличных митингов; однако в силу обстоятельств чувствовал себя обязанным гнуть твердую линию, начертанную им самим в присутствии чрезмерного количества свидетелей. Фабрикант стоял посреди гостиной и думал про Бангед[25], про корабли, нагруженные хлопком, про хищные, как у хорька, глаза Энрика, про надписи на стенах, про ухмылку Серраделя, про изумленное лицо Косты и про его голосище. Весь город, должно быть, судачил о неприятностях на мануфактуре Ригау. Бывают такие дни…

Час ходьбы быстрым шагом. Он принарядился, причесался и нес толстую пачку купюр у самого сердца. Хотелось устроить что-то из ряда вон выходящее, пока страх не сковал его. Решение далось ему легко, но теперь он проклинал свою непредусмотрительность, потому что после часа пути, хоть и в сумерках, вспотел и выглядел неопрятно.

Он постоял, чтобы отдышаться, прежде чем постучать. Небо бледнело, и то здесь, то там его, как иглы, пронзали звезды.

Дверь, как всегда, открыла сеньора Кандида, и Меркадер подумал, что сейчас лишится чувств от запаха ее духов. Однако оправиться ему помогла мысль о том, что он решил провести ночь как богач и никто его не остановит. Мадам Кандида, чья работа приучила ее к естественной подозрительности, сморщила нос и не сдвинулась с порога; за версту было видно, что посетитель не из господ, а неприятностей ей не хотелось.

– Я могу заплатить, если вас это волнует, – с некоторым нетерпением объявил Меркадер.

В итоге сеньора Кандида его впустила. Ей нужны были платежеспособные клиенты. Пришлось выложить деньги вперед, и он сам потребовал самый высокий тариф, потому что гулять так гулять, и он хотел одурманить душу, чтобы о многом позабыть. Меркадер не знал, что сеньора Кандида обычно проводит посетителей в гостиную и угощает ликером; его она отправила в тихий коридор и велела ждать. Несмотря на это, соответствие качества услуг произведенной оплате было для мадам Кандиды вопросом профессиональной гордости, а потому через пару минут Тина вызволила Меркадера из скучного коридора. Комнаты с балконом ему не досталось, но жаловаться было не на что. Меркадер оцепенел, потому что никогда не верил, что бывают такие красивые и элегантные проститутки; такие дамы. Тина оглядела его с испытующей гримасой, без особого отвращения, потому что, по правде сказать, этот парень был очень хорош собой, а пузатые господа-нытики уже успели набить ей оскомину.

– Ну что? Начнем, Жуанчик?

– Меня зовут не Жуанчик.

Тина подошла и закрыла ему рот рукой. Ей пришлось поднять руку, чтобы дотянуться, и она подумала, что давно не видела таких высоких. Меркадер сглотнул и обнял ее, раз уж оказалась так близко. Он оперся подбородком на ее головку и почувствовал себя счастливым. Кровь закипела, когда он понял, что она лезет ему за пояс и расстегивает штаны. У него не было времени разглядеть слегка вычурный декор комнаты. Дрожащими руками он почти сорвал с себя рубашку и остался голым перед этой женщиной с бездонным взглядом и нежной кожей. И почувствовал себя ребенком: он голый, а она, одетая, смотрит на него с вожделением, которое он принял за снисхождение. А Тине нравился этот робкий и сильный мужчина, и она решила, что не стоит торопиться. Они обнялись, и Меркадер оказался во власти противоречивых ощущений: с одной стороны, его одолевал глубокий стыд, с другой – эта ситуация будоражила его чувства и разум, и он хотел, чтобы она длилась вечно. Он никогда не думал, что госпожи-проститутки работают так, он знал только грубые приемы Поны Худышки, которая раздвигала ноги, будто зевая, и не позволяла тратить время на фантазии, потому что за полреала большего не попросишь. Тина начала умело раздеваться, улыбалась и беззастенчиво разглядывала обнаженное тело перед собой. Она была бесконечно благодарна, что этот парень не болтун и не начал изливать ей свои горести. Это было молодое, полное сил и жизни тело, и Тине хотелось кожей почувствовать его и проверить, на что оно способно. Глядя друг другу в глаза и молча обнимаясь, они мало-помалу оказались в постели, и последовавших за этим минут хватило для того, чтобы стереть из памяти Меркадера смешливое лицо Марионы: Марионы, которая лежала в траве рядом с ним, и не подозревая, что за углом подстерегает смерть.

Когда часы с кукушкой пробили одиннадцать, Тина вскочила как ужаленная. Меркадер понял и нехотя встал. Было грустно, очень грустно осознавать, что мечты длятся лишь несколько мгновений.

– Как тебя зовут? – спросил он с искрой надежды, а вдруг.

– Тина. А тебя Жуанчик.

– Как хочешь.

– Приходи еще.

– Не знаю, смогу ли. Это сложно.

Тина заставила его замолчать поцелуем. Она сама знала, что сложно, но не представляла, что это совершенно невозможно. Поняв ее мысли, Меркадер предпочел промолчать, так как был убежден, что эта встреча станет единственной, и никогда не повторится, и о ней останется одно воспоминание, которое он сможет лелеять всю жизнь.

«Бывают такие дни, когда кажется невозможным жить дальше», – повторял себе сеньор Жулиа Ригау, машинально раздеваясь и краем уха прислушиваясь к раздававшимся в доме звукам, пытаясь понять, бродит ли еще сестра или уже ушла в свою комнату. Он отказался от ужина и поднялся в спальню, чтобы укрыться там. Сначала он собирался пройтись по улице, чтобы выместить ярость на первом попавшемся предмете, но его охватил непонятный ужас, какого он раньше не испытывал никогда. Ужас одиночества на темной улице. (В экипаже сеньор Жулиа не ездил: всегда и повсюду ходил пешком, опираясь на трость, и наверняка считал, что болвану-племяннику, который по самому пустяковому поводу велит этому никчемному Солеру запрягать карету, не помешало бы последовать его доброму примеру.) Ужас того, что, как только он окажется один на улице, из-за поворота выскочат три-четыре человека с острыми ножами, и плюнут: «Ригау, ты предатель, ты посылаешь нас на войну, не выходя из дома», и исколют его с ног до головы. Даже в Клуб он не хотел идти, потому что известие о военном заказе там приняли скверно; сукины дети, говорят о войне, но сами мечтают о заказе, и сами поступили бы точно так же, будь у них шанс, и не дай бог начнут вставлять мне палки в колеса.

Керосиновая лампа на ночном столике в комнате Жулиа Ригау отбрасывала длинные колеблющиеся тени. Он встал с кровати и бесцельно бродил туда-сюда, натыкаясь на мебель, в лихорадочном состоянии, которое сбивало его с толку: я хочу только блага для фабрики, чтобы все шло как надо, никто меня ни в чем не может обвинить, совершенно ни в чем. А в это же время Монсеррат подошла к сеньору Турмеде и сказала: «Сеньор Турмеда», прижавшись к его спине грудью, но он отстранил ее, не глядя: «Не сегодня, Монсеррат, у меня много работы». Он сидел за обеденным столом, перед ним стояла бутылка коньяка и лежала красная папка с разложенными бумагами, которые только и ждали, когда он наконец возьмется за дело всерьез и прижмет дядю к стенке: документы, полученные им с Филиппин, которых только такой неорганизованный человек, как дядюшка Жулиа, мог не хватиться. Энрик Турмеда решил открыто выступить против дяди и точил клинок, чтобы сделать это изящно. Он уже рассмотрел возможность свалить дядю не через мануфактуру, а через Акционерное общество Ригау; перебрав всех членов совета директоров, он понял, что никто из них не встанет на его сторону. Основными держателями акций были тетушка, дядюшка и какой-то пока еще незнакомый ему дальний родственник, и, даже если бы удалось переманить другого партнера, депутата Аладерна, на свою сторону, они вдвоем остались бы в меньшинстве. Впрочем, и такой расклад казался маловероятным, так как в свое время тесть упоминал при нем, что Аладерн предан семье. Посему Энрик решил не двигаться в этом направлении, рассудив, что дорога непроходима. Сеньор Турмеда хотел играть наверняка и как огня боялся ложных шагов.

Нужно было разложить все по полочкам: документы Акционерного общества Ригау, полномочия Жулиа Ригау как представителя компании на Филиппинах, права собственности на почти семьсот гектаров плантаций, эксплуатируемых от имени общества, полустертые подписи деда Франсины, Жауме Ригау, начавшего филиппинскую авантюру, трудовые контракты трех управляющих плантацией, бухгалтерские книги и главное сокровище красной папки: конфиденциальные документы и переписка между Жулиа Ригау-и-Массаной[26], отставным майором, и капитаном Фульхенсио Арандой, главой гарнизона в Бангеде. Немногочисленные письма, которыми Жулиа Ригау обменивался с Джоном Г. Портером, представителем текстильного треста из Балтимора. Энрику Турмеде предстояла кропотливая работа по сопоставлению информации из писем с официальными книгами компании, призванная определить, сколько тонн хлопка было украдено и отправлено не в Европу, а в Соединенные Штаты; невозможно было установить ни точную сумму прибыли, которую Жулиа получил в результате махинаций, ни куда потом девались вырученные деньги. Однако документации, лежавшей перед ним на столе, с лихвой хватало, чтобы отравить дядюшке жизнь. Все эти бумаги были настоящим завещанием, которое оставил ему тесть. Тот, не будучи глупцом, заподозрил, что с поставкой сырья происходило нечто странное, – предмет его особой гордости составляло то, что на прядильные станки своей мануфактуры он отправлял хлопок с собственных плантаций, чем в Каталонии могли похвастать лишь немногие из конкурентов, – и поручил разобраться во всем доверенному адвокату, который после множества перипетий, не интересовавших Энрика, докопался до правды. Получив доказательства братниного мошенничества, тесть решил замять дело, вызвать его обратно, ясно дать понять, что все знает, и держать рядом, не спуская с него глаз. Для Жулиа, по мнению Турмеды, такой исход был унизительнее, чем если бы брат просто-напросто разобрался с ним в судебном порядке, однако истинный Ригау был не способен запятнать славное имя семьи. Прогремела революция на Филиппинах, и плантации, в последнее время едва сводившие концы с концами, конфисковали янки; смехотворная компенсация ушла на покупку оборудования для мануфактуры Ригау, но теперь хлопок приходилось покупать у американцев, возможно у самого Джона Г. Портера, по цене, от которой сжималось сердце, в долларах. Будучи разумным человеком, Франсеск Ригау упрятал компрометирующие документы подальше. Он их не сжег; он ни капли не доверял брату и держал их, чтобы, если тот выйдет из-под контроля, заставить его замолчать. Со своим особым взглядом на вещи он доверил Энрику красную папку с документами и тайной, чтобы тот, как адвокат компании, использовал их по его указанию. Но умер, не дождавшись от брата достаточного повода все обнародовать. Теперь, понимая, что идет вразрез желаниям покойного тестя, Энрик готовился использовать этот поток информации как смертоносное оружие против врага. Допущенные дядюшкой ошибки в управлении семейным предприятием казались ему достаточным основанием для решающего шага. Тем же утром Энрик поручил своему другу Луису Алмеле выяснить любой ценой, есть ли среди руководителей службы снабжения военного округа капитан, майор или, кто знает, полковник по имени Фульхенсио Аранда. Этой информации ему было достаточно, чтобы закрутить тиски и раздавить любезнейшего дядюшку Жулиа, который в этот момент ложился спать, погасив керосиновую лампу, растворив длинные тени в ночной тьме одним дуновением, успокоенный решением не сдаваться, поставить все на кон, бросить вызов половине фабрики, предотвратить намечавшиеся забастовки, рассеять недоверие и тревогу, витавшие над советом мануфактуры Ригау, заставить Энрика опустить взгляд, заткнуть сестру, стереть улыбку с лица Косты. Он ни за что не мог отступить в такой момент. Нет. Его тылы были надежно прикрыты. Да. Да простит меня Бог, но со смертью Франсеска я могу быть совершенно спокоен. И он засыпал сном уставших праведников, пока над Барселоной собиралась буря беспорядков, последовавших за отправкой войск в воскресенье и продолжавшихся всю неделю с митингами, стратегическими маневрами радикалов и социалистов, спорами истинных синдикалистов с неистинными, срочными телеграммами далеким товарищам, с разговорами о постоянных манифестациях, ночных собраниях, предупреждениями властей, с атаками жандармов, обсуждениями забастовки, созданием общего забастовочного комитета, призрачными шансами, что эта гипотетическая забастовка станет всеобщей и революционной, с яростью и страхом в кишках.

Энрик Турмеда лег спать с тяжелой головой, но документы привел в порядок. Перед тем как закрыть глаза, он подумал о Тинетте: моя сладкая, если бы ты была со мной. О Монсеррат он не думал; если она попадалась ему под руку в момент желания, он ее брал. Еще он обдумывал возможность пощекотать Косте нервы, намекнув на его похождения в дом Маньяны, потому что чем больше струн он мог задеть, тем увереннее себя чувствовал, раз уж решил играть в опасные игры. Часы пробили полночь, когда он заснул.

«Долой войну! Долой войну! Ригау – предатель! Смерть Мауре, смерть Линаресу!» Сеньор Жулиа Ригау грезил наяву, ворочаясь на кровати, «Ригау – предатель». Череда криков и воплей «Ригау – предатель», которые он слушал весь день, сидя в кресле у балкона, пока толпа проходила по ближним улицам, теперь неудержимо врывалась в сон, «Ригау – предатель!» Вдруг что-то прервало лихорадку воспоминаний. Что это? Он услышал стук, не принадлежавший гулу сна, отличавшийся от него настойчивостью и близостью. Перевернулся на другой бок, и это окончательно его разбудило. Нет, ему не снилось: кто-то стучал. Но который час? Если он не ошибся, совсем недавно слышны были сонные перезвоны пяти утра. Стучат, да, стучат. Он услышал шум внизу. «Эсперанса пошла посмотреть, что случилось», – подумал он. И встал, боясь какой-то беды: никогда не стучат так настойчиво в такой час, если не по серьезному делу. День мобилизации прошел в крайнем напряжении. Сеньор Жулиа не выходил из дома, но шум беспорядков на улицах Фейшеса не стихал битых три, а то и четыре часа, которые показались ему бесконечными. На ощупь он искал, чем зажечь керосиновую лампу. От возбуждения не смог. Решил идти в темноте, и на полпути через комнату, спотыкаясь в ночи, заметил приближающийся свет. В мерцающем свете свечи он узнал сестру, с распущенными седыми волосами не похожую на себя.

– Какого черта, что за шум? – прохрипел Жулиа Ригау.

Сеньорита Мерсе вошла в комнату, тяжело дыша: слишком быстро поднялась. Или нет, возможно, эмоции. Сеньор Ригау уловил в глазах сестры странную радость. Или нет, нервы, может быть.

– Что, говори!

И она рассказала, без подробностей, потому что их не знала, но с наслаждением, в этом Ригау был уверен. Он тут же отреагировал: выругался так, что стены задрожали, пламя свечи заколебалось, а душа сеньориты Ригау содрогнулась. Он принялся одеваться, не обращая внимания на присутствие сестры. Та деликатно зажгла лампу на ночном столике и удалилась. Ей не нужно было ничего говорить или советовать. Все в свое время, хотя бы во время обеда, если они будут обедать. Или завтра, или послезавтра… Мерсе Ригау умела ждать.

По дороге в казарму в этот ранний час никто не проронил ни слова. Солер погонял кобылу, ему велели спешить. Сеньор Ригау, несмотря на ярость, умудрился задремать под покачивание повозки. Решили ехать вместе, чтобы обсудить ситуацию, но, оказавшись в двуколке, никто из трех мужчин не хотел начинать разговор. Гавальда и Энрик Турмеда рассеянно смотрели на убегающую вдаль улицу.

Их принял лейтенант Охеда, человек с непомерными усами и легендарно скверным характером. Он в двух словах сообщил, что задержание прошло без особых трудностей и, похоже, опыта преступной деятельности поджигатель не имел: забыл трубку, попался на глаза сторожу и не смог предоставить убедительное алиби.

– Он действовал один? – спросил сеньор Ригау, прикидывая, как лучше дать понять этому офицеру, что и он человек военный, хотя и в отставке. И тут впервые на его памяти племянник пришел на выручку:

– Полковник[27] спрашивает, потому что слышал, будто их было пятеро или шестеро.

Лейтенант напрягся, почти встав по стойке смирно, и стал чуть словоохотливее: он ни в чем не признался, полковник, пока не удалось вытянуть из него информацию, полковник, но он у нас заговорит, черт возьми, заговорит, полковник. Хотите его видеть, полковник? Никаких возражений, полковник.

Организация встреч с подозреваемыми была, несомненно, запрещена каким-нибудь законом или уставом, однако дело не терпит отлагательств, надо действовать жестко, вам ясно, лейтенант?

– Предельно ясно, полковник. А теперь прошу вас.

Их провели вслед за капралом в камеру, где огромная фигура Меркадера лежала в углу. Обросший щетиной, с ненавистью в глазах, он ощупывал свое избитое тело.

– ¡Levántate, coño![28] – рявкнул капрал.

Меркадер с трудом поднялся, сунул руки в карманы и посмотрел на пришедших без всякого выражения. Сеньор Ригау кашлянул, слегка растерянный, глянул на лейтенанта и шагнул в камеру. Все вошли. Лейтенант взял ситуацию в свои руки и скомандовал: sentado en el camastro, así ¡y quieto![29] И жестом показал остальным, мол, можете начинать. Сеньор Турмеда, уже не такой бледный, как был с утра, начал допрос стоя, с ноткой раздражения и легким презрением в голосе:

– Зачем ты это сделал?

– Я не делал. – После полуночи побоев голос Меркадера звучал глухо и устало.

– Я не об этом. Я спрашиваю, почему ты это сделал, как, с кем? – Турмеда с каждым вопросом повышал голос.

– Я говорю, я не делал.

– Не делал? Ну, парень! Кто тебе помог, а? Нищета? А? Отвечай!

– Это не я!

– Не ты, а Нищета? Или, может, Волк? Или вас было трое, мерзавцев?

– Богом клянусь, это не я! Не знаю, о чем вы, сеньор Турмеда!

– Вот так заладил, и всю ночь одно и то же, – пробурчал лейтенант.

– Ты подлец, – процедил Энрик Турмеда. – Что ты выиграл, разворотив полфабрики? А? Отвечай!

– Не трогал я полфабрики! – тот же надломленный голос.

– Может, и нет, – вмешался сеньор Ригау, слегка раздраженный тем, что Турмеда перехватил инициативу, – но твое хулиганство обошлось нам в тысячи дуро. Зачем ты это сделал?

Сеньор Гавальда неподвижно стоял у входа в камеру. Он едва осмеливался взглянуть на человека на койке. Энрик Турмеда закурил сигару и усмехнулся монотонному упорству: нет, нет, это не я, я ничего не делал, клянусь Святой Марией!

Тут лейтенант почувствовал себя обязанным показать, на что способен. Подошел к Меркадеру, схватил его за рубаху, будто собираясь поднять, и рявкнул в лицо, ублюдок, лжец, ты у меня запоешь, ты напросился! Выпрямился, глядя на сеньора Ригау, а у того снова заныла нога: он почувствовал неловкость, даже нелепость этой ситуации. Он до сих пор не понимал, зачем они сюда явились. Во время осмотра разрушений им прислали гонца: у нас виновник пожара, и ни с того ни с сего он решил: хочу его видеть. Позвал Гавальду и, поскольку единственным транспортом была двуколка Турмеды, скрепя сердце попросил его сопровождать их. А теперь всем им приходилось наблюдать, как преступник упрямо отнекивается, и терять время на бесполезные крики. Он нетерпеливо махнул рукой и вышел из камеры, тихо сказав Гавальде:

– Знаете его?

– Да. Хороший рабочий. Ткач. Без нареканий. Все это очень странно.

Сеньор Ригау повернулся к группе, выходившей из камеры, и, пока лязгала закрывающаяся дверь и поворачивался ключ в замке, спросил, почему они так уверены, что этот человек…

– Ох! – ответил лейтенант, провожая их в кабинет. – Как я сказал, прямые улики: трубка, его видели. К тому же сегодня ночью вернулся домой очень поздно.

– Но в эти дни, – заметил Гавальда, наконец решившийся вставить слово, – везде такие беспорядки.

Беспорядки. Буча шла такая, что лейтенанту пришлось с ними распрощаться: дополнительных полицейских отрядов, присланных из других регионов, не хватало. За помощью обратились даже в Мадрид и подкрепления из столицы ждали с минуты на минуту. На обратном пути сеньор Ригау и его спутники заехали в здание городской ратуши, где в то утро проходила встреча крупнейших фабрикантов с мэром. Единый фронт промышленников предлагал, чтобы борьбу с протестами взяла на себя мэрия, поскольку в противном случае неразумные решения правительства ставили под угрозу работу предприятий. Жулиа Ригау мысленно повторял фразы, которые давно сочинял, чтобы произвести на коллег неизгладимое впечатление. Надо признать, он боялся к ним обращаться, ведь, с одной стороны, именно сегодня он стал жертвой преступного поджога, а с другой – знал, что промышленникам весьма не по вкусу пришлось его решение принять военный заказ и, возможно, над ним потешаются за глаза. Он собирался требовать жестких мер против всего этого сброда; требовать искоренения любых попыток революции, ведь уже говорили о всеобщей революционной забастовке, а это дело политиков, а может быть, уже армии.

Лихорадка, сперва бурлившая только в Барселоне, перекинулась на всю Каталонию. Ходили слухи, что в Барселоне сожгли какой-то монастырь, вот те на, и монахи в панике, что за люди эти ребята! А моего сына призвали, и брата Меркадера, представляешь, в каждом околотке бушевали от ярости семьи тех, кому нежданно-негаданно пришли повестки, и не в одной только Барселоне плакали от бессилия люди, вышедшие на митинги в воскресенье, а сегодня, в понедельник, они не вышли на работу и требовали, чтобы вернули их родных, которых увезли на фронт, мы не хотим убивать мавров, «смерть Мауре! смерть Линаресу!» Социалисты и радикалы издавали прокламации, но не марали рук. «На забастовку – это единственное, что нам осталось!» Надо найти виноватого, и, видит Бог, он есть! Смерть Линаресу, смерть всем виновным, и кто-то тыкал пальцем в небо, попадая в церковь, и через пять минут из нее валил дым, «смерть Церкви, попам и монахам!». И сразу научились строить баррикады, смерть предательскому правительству! Уже дымились десять-двенадцать церквей, не успели жандармы бросить все силы на разрушение баррикад. Если в Барселоне жгут, то и мы можем, бушевала толпа, сколько молодых ребят забрали, сотни рабочих рук, послали их к маврам на верную смерть. Мауру к маврам! На мыло мерзавца Мауру! В понедельник на рассвете надписи на стенах красовались по всему городу. Надписи призывали к всеобщей забастовке против войны, и только на стенах мануфактуры Ригау рядом с антивоенными лозунгами было написано корявыми буквами: «Ригау поставляет армии сукно», «Ригау – предатель», «Ригау хочет войны», «Смерть Ригау», «Смерть Ригау», «Смерть Ригау». Когда сеньору Жулиа Ригау сообщили о пожаре, эти надписи всплыли у него перед глазами, и он подумал, все потеряно, все вы шайка сукиных детей; надо узнать, кто руководит Меркадером, он всего лишь пешка… Много их, способных на такое и на большее; он ненавидел весь свет, пока ехал на фабрику в экипаже племянника, который известил их о случившемся и теперь твердил Солеру, шевелись, пора уже быть на месте. Он застал Гавальду у входа за беседой с размахивающим руками пожарным, а светлеющее небо позволяло разглядеть детали: зловонный столп дыма, поднимавшийся со склада злосчастного сукна, и вместе с ним уплывала из рук куча дуро, эх, попался бы мне под руку проклятый разбойник. А у входа, у самой стены, мертвый Скелет, которого никто не удосужился убрать, смотрел на суету открытыми, равнодушными глазами, с той неподвижностью, какую дарует только смерть.

Хладнокровие Турмеды его бесило: сеньору Ригау ясно помнились слова Энрика, когда обсуждали заказ, когда он вместе с Суккарратсом советовал быть осторожнее… Но признать правоту племянника сеньор Ригау никогда бы не смог. Он поразмыслил, не взвалить ли всю вину на Гавальду за то, что тот без колебаний согласился выполнить запрос армии только потому, что это предложил он, а Гавальде хотелось поддержать его во что бы то ни стало… И снова саднящая боль в ноге. Мерсе сейчас, должно быть, лопается от злорадства, видя, что я разбит и сломлен. Пожар начался на складе военного сукна, сложенного в высокие кипы, потому что вот уже два дня как все сидели сложа руки и ничего не отгружали, тысячи и тысячи метров дыма, все горит, Жулиа, сказала Мерсе с улыбкой в глазах, все горит, слышишь? Слышишь, болван? Горит, Жулиа, твоя мануфактура!

Пожарные лили воду ведрами на сукно, окончательно его уничтожая; вонь была жуткая. У пепелища бледные, с кругами под глазами, стояли Гавальда и Энрик. Суккарратса не предупредили, боясь, что его хватит удар, Серру вытащили из постели, несмотря на лихорадку, и сеньор Ригау понимал, что дела его скверные, кто-нибудь да заплатит за это, клянусь. А сеньор Турмеда ясно видел, что близится момент сказать дяде все прямо, добить его одним щелчком пальца и четырьмя вовремя предъявленными бумагами. Но он ждал подходящего времени, когда все соберутся вокруг стола в зале заседаний, когда дым рассеется. И тут-то жандарм и сообщил: злоумышленник арестован. Да, в казармах; соблаговолите за мной следовать.

– Пресвятой девой клянусь! Это не я! – Он получил удар по ребрам и выругался. Еще один удар в то же место, уже начинавшее кровоточить, и снова ругань.

– ¡Dios si vas a hablar![30]

И новый удар в ту же точку, Меркадеру стало трудно дышать, глаза застилал туман, он сполз со стула. Двое охранников снова усадили его прямо. Два дня и две ночи Меркадер выдерживал допрос. Он никогда не думал, что способен вынести столько побоев, а главное, столько унижений. В минуты затишья он лежал на койке, стараясь ни о чем не думать, не вспоминать про боль в груди, не замечать, как трудно дышать, как болит ухо – удар каблука этого гада-сержанта, когда он рухнул на пол, как болят ноги, болит душа, когда хочется плюнуть в морду этим псам, и невольно прислушивался к малейшему шороху, который мог означать, что за ним идут, чтобы начать заново.

– Te ha visto el Pep ¡granuja![31] – Теперь удар прямо в нос, из которого хлынула кровь.

– Пеп на меня злится.

– ¿Ah, sí? ¿Por qué?[32]

– Это между нами. Не ваше дело. – Удар в ухо.

– ¡Vaya![33] – И еще один, теперь по губам. Нос был разбит, он с трудом дышал ртом.

– ¿Y el hijoputa del Miserias ese, qué? ¿Te lo ha dicho él? ¿Eres un mandao? ¡Habla, Cristo![34]

– Я Нищету почти совсем не знаю, клянусь.

Наступала пауза, чтобы кулаки жандармов отдохнули. Потом они снова взялись за свое:

– ¿Por qué, digo, coño, eh? El portero te vio, ¡joputa![35]

– Он не мог меня видеть, там было темно.

Это его погубило, но он понял слишком поздно. Перед глазами плыли расплывчатые фигуры жандармов: они застыли, в желудке затошнило, и тут его вырвало, он поперхнулся.

– ¡Mierda! – выругался сержант. – ¡Quitad esta mierda! Vaya, hombre[36], «фыло фемно», а?

Он схватил арестанта за волосы, запрокинул ему голову. Меркадер пришел в себя и понял, что все кончено, что слабая надежда на то, что его сочтут за дурака и оставят за ненадобностью в покое, рухнула из-за его промаха. Третья ночь катилась к рассвету, а жандармы, казалось, не знали усталости в любое время суток, и Меркадер решил, что побоев с него хватит. Выплюнул зуб и начал признаваться. Понять его было трудно, он едва мог говорить, но рассказал все, что знал.

Раздались три удара колокола. Главный фасад мануфактуры Ригау выходил в широкий переулок, упиравшийся в железнодорожные пути, за которыми начинался пустырь. Газовые фонари не доходили до этого района, а затянутое тучами небо скрывало любой намек на луну. Он сделал большой крюк, чтобы подойти к мануфактуре со стороны путей. Осторожно пересек их, пока глаза с трудом различали очертания фабрики, ряд окон и посредине более светлое пятно массивных железных ворот. В сопровождении сверчков человек тихими шагами продвигался вперед, прижимаясь к стене. И, дойдя до ворот, прикинул: «Пеп пошел на обход. У меня пять минут; вперед!» Он подпрыгнул, уцепился за прутья верхней части ворот и ногами сильно ударил по металлической створке, черт, какой грохот. Оказавшись наверху, он услышал рычание собаки, эх, не взял ее с собой на обход проклятый сторож.

– Скелет! – крикнул он, сидя на воротах. – Скелет, Скелетик! Это я!

Собака, очертания которой смутно виднелись в темноте, беспокойно металась туда-сюда, не зная, лаять или молчать.

– Скелет, заткнись, дурак, это же я, черт тебя дери! Лежать!

Пес неохотно отступил, поскуливая, издал короткий резкий лай и из проема своей будки недоверчиво смотрел на тень, что теперь прыгнула внутрь. Из глубины двора послышались шаги, и показался слабый свет, который рос, мерцая. Человек спрятался за ящиками.

– Скелет? – раздался голос сторожа. – Скелет?

Пеп шел через двор, держа фонарь высоко, чтобы не ослепнуть и осветить побольше. Собака рванулась к нему, натягивая цепь, и, когда хозяин подошел поближе, прижалась к ноге и яростно залаяла на ворота.

– Вот те на. Гости?

Происшествий на мануфактуре Ригау не было никогда. Их и не ожидалось. Случилось то, чего боялся Пеп: двенадцать лет он страшился этой минуты. Сторож схватился покрепче за лом, спустил собаку с цепи и, слегка подпихнув ногой, процедил сквозь зубы:

– Фас, Скелет!

Почувствовав свободу, пес с неистовым лаем бросился к ящикам. Проклиная злую судьбу, которая свела его с разбойником, Пеп направил на него фонарь, чтобы суметь дать незваному гостю достойный отпор.

– Стой! – крикнул сторож, чтобы придать себе храбрости.

Меркадер, сжавшись, ждал удобного момента. Когда человек и собака подошли вплотную, он с силой толкнул ящики, и они попа́дали. Свет погас, раздался шум. Он снял рубаху и обмотал ею руку. Холод пробирал потное тело, но он не обращал внимания. «Обход ровно в три часа!» Он задыхался от злости. «Работа нехитрая, собаку сторож всегда уводит с собой». Расчет был верный: через несколько секунд он почувствовал, как собака вцепилась в руку, похоже не собираясь отпускать. Вслепую он пошарил среди ящиков. Тело Пепа лежало неподвижно. Он глубоко вздохнул. Подошел к собачьей будке, нашел цепь и потянул, пока не нащупал конец. Пристегнул ее к ошейнику, оставив рубаху в зубах у собаки. Вернулся к ящикам, порылся и нашел фонарь. Трижды попытался зажечь, но руки дрожали. «Проклятая собака, заткнись, заткнись». На четвертый раз получилось. Пес, совсем рядом, рвался с цепи и отчаянно лаял. Меркадер попытался отпугнуть его фонарем, но зверь не поддался. Бросил быстрый взгляд на сторожа, который начал шевелиться. Решился: стащил с него рубаху и разодрал на куски. Вставил Пепу в рот кляп и связал его. Для верности оставил фонарь чуть в стороне. Движения, несмотря на нервы, были точными, будто он репетировал тысячу раз. Завязал ему глаза. Тут Пеп застонал и заерзал. Искажая голос, Меркадер яростно прошипел ему на ухо:

– Лежи тихо, или прикончу!

Пнул в морду пса и, пока тот в растерянности ворочался, успел подобрать свою рубаху, которую Скелет выплюнул на землю. Взял фонарь и пошел вглубь двора. Разбил стекло двери в красильню ломом сторожа и сам себе открыл вход. Направился прямо к полкам, внимательно осмотрел и взял большую бутыль. Пошел к складу, стараясь не закрывать двери. «Пусть думают, что это кто-то из своих: надо посеять недоверие, понял?» На склад он попал через окно. Вылил спирт на две первые кипы сукна. Бросил бутыль недалеко и дрожащими руками зажег лучину. «Одна бутыль, не надо, чтобы все сгорело, не переборщи». Пламя заставило его отпрыгнуть. Не раздумывая, он выскочил в окно и побежал к выходу. Только теперь запястье начинало саднить в тех местах, где псу удалось прокусить рубаху, намотанную на руку; на него волной нахлынула ярость при виде Скелета, с горящими глазами рвущего цепь, угрожающе скалящегося, лающего до хрипа, подонок, так что за версту слыхать! И, не в силах совладать с собой, он вогнал псу лом в горло. Бросил фонарь на землю и вышел через главный вход, не оборачиваясь. Ему не хотелось смотреть, что там с Пепом; выкарабкается как-нибудь. Когда собачий лай резко оборвался, ночная тишина стала заметнее. Однако длилась она недолго: уже завыли все псы в околотке. Проклиная этот гвалт, он рванул к путям, готовый сделать крюк, боясь, что полгорода ринется за ним.

– ¿Anarquista de mierda?[37] – спросил лейтенант у сержанта, вошедшего в комнатку, служившую ему кабинетом.

Глаза лейтенанта налились кровью после многих бессонных ночей, веки воспалились. Сержант пожал плечами, показывая, что пока неясно, и добавил, что, возможно, социалист, чтобы покрыть все варианты. Меркадер оказался крепким орешком: хотя и признался в содеянном, но ничего не сказал о том, кто им командует, с кем он связан, ¡quiénes sois, joder![38] Допрашивать его без передышки жандармы больше не могли, потому что казармы были переполнены: хватали всех кого ни попадя, за булыжник в руке, за испуганный взгляд, и малочисленный гарнизон не справлялся. Обещанные подкрепления еще не прибыли.

В камере, куда сначала бросили одного Меркадера, теперь молча теснилось двенадцать или пятнадцать человек, не знавших, чего ждут. Меркадер, сидя в углу, выглядел хуже всех. Рубаха висела лохмотьями, запятнанная кровью, раны на теле начинали гноиться. Он не обращал внимания ни на боль, ни на свой вид. В ушах звучали слова: «В три, когда он идет на обход. В три, работа простая, он всегда берет собаку, он трус». «У тебя добрых пять минут, за это время ты можешь поджечь полгорода, ты же знаешь там все как свои пять пальцев. В три и с богом!» Редкое везенье: ¿Vive aquí un tal Mercader o algo así?[39] – услышал он, когда мать открыла дверь. Ему даже в голову не пришло принять меры, исчезнуть. Ничего подобного: он вернулся домой через пути, лег в постель без промедления, отказываясь отвечать на вопросительный взгляд матери, которая ждала его, сидя у обеденного стола, тревожилась и не ложилась, так как в половине двенадцатого, вместо того чтобы лечь спать, он сказал, я ухожу, вернусь через пару часов, а она, что ты собрался делать, а, сынок? А он, я не могу сказать, но не волнуйся, и она предпочла не настаивать, будь осторожен. Она не знала, что еще сказать, потому что волю у нее отняли с тех пор, как неожиданно забрали другого сына: всего несколько месяцев назад он вернулся из армии, как нужны рабочие руки, а теперь призвали резервистом убивать мавров. Несколько дней она только рыдала и ходила с места на место, и не верится, а в Фейшесе уже насчитывалось больше полусотни резервистов, многие в годах, с детьми, как Мелет, Синто из дома Пала, и Минго, и Карабаса из дома Ордиса, и других можно было бы назвать, Пресвятая Дева, это несправедливо; говорят, в Барселоне люди бунтуют, ведь это несправедливо, пусть сами идут убивать мавров или оставят их в покое, а так продолжаться не может. Каждое утро на площади Раваль собирались толпы возмущенных и толковали между собой, гляди, у Мелета двое детишек, а ему шинель на плечи, сунули винтовку в руки, давай-ка, парень, посмотри на дальние страны, говорят, жена места себе не находит, и, когда он засунул трубку за пояс и сказал, я ухожу, вернусь через пару часов, она подумала, кто знает, вдруг вернется с Рамоном, вот безумная надежда. Будь осторожен, сынок. И Меркадер тенью растаял во тьме, а она все ждала, и часа в четыре услышала шаги, и подошла к двери столовой, на которую падал тусклый свет карбидной лампы. Меркадер вошел, и в ее глазах застыл немой вопрос. Однако он прошел прямо к кровати и через пять минут спал как бревно; перед тем как потушить карбидную лампу, мать на всякий случай прочла «Аве Мария» святому Роху[40]. Было еще темно, когда их разбудил резкий стук в дверь и неприятный чужой голос, Mercader o algo así, и его вытащили из постели, а он, какого черта? Но жандармы молчали, пока не привели задержанного к лейтенанту, a ver, éste es el pájaro ¿eh?[41], и весь день и всю ночь его держали в качестве трофея, и хозяева тут же явились поглядеть, с ненавистью в глазах, а он твердил, нет, это не я, не я! Пеп на меня злится, вот и сказал, что это я. Нет, господи, да нет же, нет! Я ничего не знаю. Не видел меня Пеп, меня там не было. Да нет же. Пока не дал маху и не сказал, он не мог меня видеть, там было темно. Теперь они хотели знать остальное. Кто? Зачем? С кем? Где Нищета? Хотели знать всё, всё, а он теперь мог рассказать совсем мало: он ничего не знал, даже имен. Меркадера вывел из раздумий стон старика, сидевшего рядом, который заплакал, прося его отпустить. Он вздохнул и закрыл глаза. «Скоро придут за мной. Слишком долго меня не трогают».

Новости перемахнули неприступные стены школы кармелиток. Община жила в постоянном смятении, потому что от вестей из Фейшеса, а особенно ужасающих новостей из Барселоны, их сердца сжимались от страха. Мать настоятельница сочла своим долгом собрать немногих девочек, которые остались в школе до середины лета и терпели немилосердную жару, коротая время за уроками, шитьем и вкушением святых даров. Адела Турмеда в ужасе слушала тираду матери Офелии против безбожников, сжигающих монастыри и церкви, буйствующих на улицах, выкрикивающих богохульства и отказывающихся, среди прочего, служить Родине. Монахиня ясно дала понять, что не хочет их пугать, и это напугало их больше всего. Самые смелые девочки переглядывались, у кого-то на глазах выступали непрошеные слезы. После речи мать Офелия объявила, что за шитьем они будут читать молитву розария за Святого отца, за короля и за то, чтобы столько людей, которые сейчас прямиком несутся в ад, обратились в истинную веру; поскольку был пятничный день, предстояли тайны скорбные.

– Что это, что такое? – широко раскрыв глаза, накинулась Фина, мать Меркадеров, на сапожника Томеу, читавшего ей телеграмму.

Тот почесал в затылке, отодвинул гвозди на верстаке, усадил Фину, нервно сунул в рот горсть гвоздей, тут же их выплюнул, провел руками по темному фартуку и наконец, глядя на свет улицы сквозь грязные стекла лавки, сказал:

– Погиб наш Рамон, Финочка. El veintiséis de los corrientes[43]. Позавчера, я так понимаю.

Фина из дома Меркадеров сдержала слезы, потому что такое выплакать нельзя.

Сеньорита Мерсе Ригау провела первую половину утра, занимаясь делами вне дома. От августовской духоты ей не сразу удалось прийти в себя. С одиннадцати часов она в полном одиночестве заперлась в гостиной, где ставни были закрыты и стоял затхлый запах, куда не проникал городской шум, и бесконечно перебирала в уме вопросы, от которых бледнела ее душа. Она оказалась в драматически противоречивой ситуации: на ее глазах единственный оставшийся в наличии представитель семейства Ригау – за исключением Аделы, отдельного случая, с которым следовало обходиться крайне осторожно, – с каждым шагом все больше увязал в трясине. Жулиа оказался не только никчемным неудачником, но и кичливым фанфароном, самодовольным типом, который приведет их к краху, если его не остановить. Дама провела пару часов в напряженном раздумье и, когда, по ее подсчетам, Жулиа вот-вот должен был вернуться, переместилась в большой зал, чтобы встретить его там театрально, стоя во весь рост. Когда брат явился, около двух, она, не медля ни минуты, во всеоружии атаковала.

– Значит, по-твоему, нам ничего не угрожает! – Ее голос ядовито хлестал по стенам зала.

– Оставь меня в покое, Мерсе. Жарко, я хочу пить и устал.

– Передохнуть он желает! Нет уж, дудки! Я тебя предупреждала, а ты не слушал. Что это было за сукно, а? Почему его подожгли, а? Отвечай!

– Не ори на меня! – Жулиа Ригау после долгого и суматошного утра не был готов к разборкам. – Пойдем обедать.

– Здесь никто не пойдет обедать, пока я не скажу! – Сеньорита Мерсе Ригау не понижала голос, а возможно, даже повышала, словно нарочно раздражая брата. Ее угловатые черты заострялись от гнева. – Ты бездельник, и, если все будет по-твоему, эта фабрика рухнет за десять дней. Если еще не рухнула. Лучше бы ты, никудышный, не возвращался со своих Филиппин!

– Я сказал, не ори, не ори, не ори! – взревел сеньор Жулиа, судорожно зажимая уши ладонями. – Я очень устал и хочу отдохнуть. И не потерплю, чтобы ты меня оскорбляла! И у меня нога болит.

– Ах, если бы Франсеск был жив! Помяни мое слово, ты доведешь мануфактуру до банкротства.

– Это я уже слышал, не надо повторять. Какая ты все-таки истеричка. Что ты в этом понимаешь? Так заткнись, черт возьми, ты меня бесишь! Кстати, в совете директоров не я один, есть там и другие, включая Энрика.

– Он, кстати, хоть и разгильдяй, лучше тебя в делах разбирается и не витает в облаках, а ты все думаешь, что управлять мануфактурой – это как солдатами командовать. О господи! – Она молитвенно сложила руки в отрепетированном жесте и продекламировала: – Вся наша безопасность, наше будущее и наше имя в руках безответственных людей. Что будет с фабрикой! Что будет с нами, господи! Прав был патер Висенс!

– Передай этому человеку, чтобы не лез куда не просят!

– Этот человек, как ты его называешь, предупреждал тебя, что назревает беда, а ты и ухом не повел. Нечестивец!

Тон разговора глубоко задел за живое сеньора Жулиа Ригау; он знал, что дома Мерсе задаст ему взбучку, но не ожидал, что на него выльется столько желчи. Тут он услышал такое, от чего у него волосы на голове встали дыбом:

– Я собираюсь присутствовать на заседаниях правления компании!

– Никогда.

– У меня есть на это полное право, и ты не можешь мне запретить.

– А я запрещаю; я – глава семьи.

– Ты не можешь. У меня есть акции на мое имя, я имею все права. И если надо, найму адвоката.

– Кого? Энрика?

– А почему бы и нет? Кого угодно. Я хочу знать, какие там принимаются решения и на каком основании. Оповести меня о следующем собрании.

– Даже не думай – от твоего имени выступаю я. И горе тебе, если втянешь Энрика, он как пиявка: раз присосется, и уже не оторвешь. Помни это.

– Я знаю, что делаю. И если не по-хорошему, то будет по-плохому, но я приду. Когда собирается совет?

– Не скажу.

– Не важно. Я узнаю через других.

И она поскорее ретировалась, пока упрямство брата не заставило ее разрыдаться от ярости. Жулиа, оставшись один, почувствовал себя совершенно покинутым. Он потряс головой, будто стряхивая раздражение. Ему пришло в голову заключить перемирие с племянником, лишь бы тот не поддержал Мерсе, и предложить ему действовать сообща; однако к Энрику он относился враждебно, и племянник, несомненно, отвечал на вражду взаимностью, а следовательно, ни к чему доброму такое решение привести не могло; к тому же он подозревал, что у Энрика могут быть скрытые козыри, и посему напрямую обнаруживать перед ним слабость было чрезвычайно опасно.

Сеньорита Мерсе Ригау заперлась в своей комнате, рухнула в кресло и дала волю слезам. Она лихорадочно думала. Она была убеждена, что если до сих пор успешно вела дела дома, то сможет управлять и фабрикой. При жизни Франсеска ей бы не пришло в голову совать туда нос, однако Жулиа она никогда не доверяла. Она знала, что человек он порывистый и почти никогда не просчитывает последствия своих поступков. И в глубине души считала, что Жулиа единственный, кто мог принять такое решение, ведь этот жалкий Суккарратс, сеньор Гавальда, и тот, другой, как его там, они, конечно, отличные специалисты, тут она не спорила, но принимать важные решения – это совсем другое… Она обдумала возможность связаться с Энриком. Ходили слухи, что адвокат он неплохой; однако, как и брату, ей претило быть обязанной этому выскочке, который всего за год супружеской жизни свел в могилу бедняжку Франсину и неизвестно еще, что замышляет.

Сеньорита Мерсе нетерпеливо перебирала варианты. В итоге она решила, что утро вечера мудренее, а завтра можно будет посоветоваться с патером Висенсом: «Не знаю, Мадронушка, что в этом человеке есть такое, но как откроешь ему сердце, так и успокоишься». Она втайне тешила себя надеждой, что, если все удастся уладить в беседах на исповеди, огласки можно избежать, а пересуды ее до смерти страшили. Однако патер Висенс, которому доступ в святая святых важных персон доставлял особое удовольствие, уверил ее, что конфиденциальность не пострадает, если обратиться к опытному юристу, умеющему держать язык за зубами, и «у меня есть такой человек, который вам подойдет, сеньорита Ригау».

К вечеру, когда камни еще хранили жар дня, Мерсе Ригау вышла из приходской церкви с твердым намерением довести свой план до конца. Вечерний розарий она посвятит своим намерениям. В глубине души ее очень радовала возможность доказать, что в делах она разбирается куда лучше брата, который в юности сдуру вздумал податься в военные, чтобы повидать свет, и годами лентяйничал, благодаря связям Франсеска с легкостью продвигаясь по службе. И этот болван, вместо того чтобы завершить карьеру генералом, уходит в отставку на полпути и уезжает за границу под предлогом хлопковых плантаций. Кто знает, чем он столько времени занимался на этих богом забытых островах, глядя, как растет хлопок! Сеньорита Мерсе Ригау подозревала какую-то темную историю с женщинами, ведь она не раз слышала о восточных дамах и как они завладевают разумом мужчин, да, именно так.

Последним человеком, которого Энрик Турмеда ожидал увидеть той ночью, была тетушка покойной жены. Она ждет в прихожей с каким-то господином, сказала Монсеррат. Больше всего его поразило, что спутником был сеньор Казес, именитый нотариус, с которым до сих пор ему не доводилось иметь дело.

Сеньор Турмеда пригласил их войти. Тетушка Мерсе холодно его поцеловала и представила нотариуса, круглолицего человека с мягкими жестами, чей тонкий голосок, казалось, совершенно не подходил к такой внешности.

Растерянный и заинтригованный, сеньор Турмеда не знал, что делать с гостями, и сеньорита Мерсе, замечая это, втайне радовалась, заставляя его мучиться. Они отказались от кофе, ликеров, орчаты и сиропа, и хозяин сел, готовый выслушать, каким ветром их принесло.

– Сеньорита Мерсе Ригау, – нотариус Казес положил шляпу на стол, открыл портфель и перешел к делу, – поручила мне сообщить вам, что желает получить на руки принадлежащие ей акции семейного дела для рутинной проверки.

Так вот оно что. И зачем столько церемоний? Разве не могла она просто пойти к Суккарратсу?

– Разумеется, я не могу чинить препятствий, – отвечал, обращаясь к нотариусу, сеньор Турмеда. – Однако не проще ли было бы…

– Оставим простоту, Энрик, – вмешалась наконец сеньорита Ригау. – Я пришла за своими акциями.

– Зайдите завтра в контору и справьтесь у господина Суккарратса. Не вижу, что может быть проще.

– Они нужны мне сейчас. А дядю в известность ставить не требуется, – по крайней мере, пока я их не забрала. Понял?

Сеньор Турмеда насторожился: тут что-то затевается, а он в стороне; это недопустимо. Тем не менее в просьбе тетушки не было ничего из ряда вон выходящего, если бы не то обстоятельство, что ничего нормального от этой женщины ожидать не приходилось. Чтобы потянуть время, он сослался на то, что сейф в ведении сеньора Суккарратса; но нотариус, все продумавший, вежливо попросил его сопроводить их к этому господину, заверив, что все законно, не волнуйтесь, будьте так добры.

Беда в том, что, согласившись, он спровоцирует дядю. Отказавшись – разозлит тетку. А если эта женщина ищет союзников для масштабной операции? Щекотливая ситуация, которую надо подстроить под собственный хитроумный план, а то все раньше времени разлетится на куски.

Он решил, что подумает об этом позже, и проводил их к дому сеньора Суккарратса. Тот, не задавая вопросов, с удивленным лицом и озабоченным видом взял ключ и пошел с ними на мануфактуру. Нотариус Казес внес все означенные шаги в протокол, поблагодарил обоих за любезное содействие, еще раз напомнил присутствующим, что их действия не только соответствуют закону, но и предусмотрены уставом компании, и они распрощались, когда уже смеркалось. На обратном пути нотариус постарался объяснить клиентке, что мануфактура и Акционерное общество текстильной промышленности Ригау – это не одно и то же; что последнее, помимо мануфактуры, контролирует значительное количество земельных участков и, до недавнего времени, плантации на Филиппинах. И что их акции, до недавнего времени весьма устойчивые, котируются на бирже, а семья владеет контрольным пакетом; другие акционеры – полузабытый дальний родственник по фамилии Канела, проживающий в Реусе, и депутат кортесов Аладерн, демагог местного значения, но полный профан в финансах; все так устроено, чтобы при любом раскладе семья оказывалась в выигрыше; но проблема, сеньора Мерсе, в распределении акций между членами семьи, потому что тут теперь все решает сеньор Жулиа, понимаете?

На следующий день озабоченный Энрик Турмеда ехал в двуколке с Солером по пустынным улицам, где на каждом шагу подстерегала опасность, а вывороченные булыжники затрудняли проезд экипажу. Но есть вещи, которыми поступиться невозможно: двуколка и Солер для сеньора Турмеды символизировали высокое положение в обществе.

Все фабрики городка стояли, а торговля робко зашевелилась, готовая в любой момент замереть вновь. Некоторые лавки открывали двери, намереваясь закрыться, как только начнутся новые беспорядки. Энрик Турмеда явился на мануфактуру, когда уже пробило десять, и застал совет фабрики на экстренном заседании. Собственно, ничего другого они и не могли делать, ведь даже конторы в тот день не открылись. Неслыханная тишина в недрах фабрики наводила на тревожные размышления, от которых тянуло под ложечкой. По приказу сеньора Жулиа привратник замазал надписи на внешних стенах, и черные пятна производили на тех, кто подходил к мануфактуре, непередаваемое впечатление.

Путь в здание контор лежал через один из коридоров, где собиралась вонючая вода, вылитая пожарными. Зрелище было ужасающее; едва удавалось пройти по стеночке; застоявшийся запах хлопка-сырца, гари и ненависти, перемешанный с прогорклым машинным маслом, разъедал ноздри, неспособные привыкнуть к новому смраду.

Внутри контор запах был не таким сильным. Турмеда прошел через зал, полный столов, шкафов, чернильниц, закрытых книг, настенных графиков и объявлений, мусорных корзин, карандашей, перьев, перьевых наконечников, ластиков, папок всех размеров – все в идеальном, безупречном порядке благодаря присмотру господина Суккарратса. Несмотря на вынужденную бездеятельность, смотреть вокруг здесь было не так страшно, как в рабочих цехах.

В дальнем углу контор, за двойной перегородкой из дерева и темного стекла, находились кабинеты директоров и так называемый зал заседаний. Меблировкой этого зала, в отличие от всех остальных помещений на мануфактуре, занимался декоратор. Мебель из экзотических пород древесины была покрыта темным лаком, в углу притаился изящный шкафчик для бумаг, с обитой шелком стены на новые поколения взирал портрет отца-основателя Жауме Ригау, а в центре стоял массивный стол из цельного дерева, по которому власть имущие еженедельно яростно колотили в пылу споров с тех пор, как Франсеск Ригау взял за правило сперва спрашивать их мнения, а потом поступать, как ему заблагорассудится; брат же его, не осмеливаясь нарушить столь достойный обычай, со свойственной ему ловкостью превратил этот стол в поле битвы не на жизнь, а на смерть. Тут и там стояли растения, и по распоряжению господина Суккарратса их исправно поливали, потому что зелень в таком серьезном помещении немного радует глаз. Сеньор Турмеда с порога услышал, как дядюшка Жулиа объявляет чрезвычайно важное известие.

На заседании присутствовали сеньор Жулиа Ригау, председатель компании, Жоаким Гавальда, управляющий фабрикой, сеньор Антони Серра, начальник кадровой службы, и нижеподписавшийся господин Ж. М. Суккарратс, секретарь совета директоров и составитель настоящего протокола. Через пять минут после начала к заседанию присоединился господин Энрик Турмеда, наш юридический консультант.

Господин председатель открыл собрание, сообщив присутствующим, что ему стало известно о тайном побеге из тюрьмы сеньора Меркадера, предполагаемого виновника пожара (см. протокол от 28-го числа). Эта новость вызвала обмен мнениями. Сеньор Ригау, дон Жулиа, предположил, что нельзя полагаться ни на силы правопорядка, ни тем более на муниципальные власти. Сеньор Гавальда спросил, стоит ли ожидать ответных действий в том смысле, что упомянутый сеньор Меркадер может захотеть отомстить за дни, проведенные в тюрьме. Сеньор Турмеда заявил, что сейчас не время трусить (sic!) из-за того, что поджигатель – он имел в виду сеньора Меркадера – разгуливает на свободе. Он назвал упомянутого сеньора Меркадера убийцей собак. Сеньор Ригау, дон Жулиа, заметил, что сеньор Меркадер, скорее всего, уже так далеко, что его не достанешь. Сеньор Турмеда осведомился, стои́т ли, на взгляд кого-либо из присутствующих, за многократно упомянутым сеньором Меркадером какая-либо организация. Сеньор Ригау, дон Жулиа, ответил, что да, вероятно, виновный состоит в сговоре с Тонетом Каботом, известным как Нищета, рабочим этой мануфактуры, точные данные о котором содержатся в предыдущих протоколах. Господин Турмеда отметил, что Нищета – социалист, и по просьбе сеньора Серры объяснил всем присутствующим разницу между социалистами и анархистами. Не вдаюсь в подробности, не являющиеся необходимыми для того, чтобы считать настоящий протокол действительным. Сеньор Ригау заявил, что хочет установить слежку за рабочими Нищетой и Волком, опасными элементами, непременно появляющимися там, где начинается заварушка.

– Выгоним эту парочку, – предложил Серра, глядя на сеньора Ригау, который с воинственным видом взирал на них с высоты своих изъеденных молью командирских регалий.

– Нищета, сукин сын, и пикнуть не посмеет, если будем за ним следить. Не надо никого выгонять и наживать врагов.

Фабрика, опустевшая из-за всеобщей забастовки, напоминала тяжелобольного, который отдыхает и набирается сил за несколько часов до мучительного приступа.

– Можем ли мы быть уверены, что Нищета действительно связан с этим негодяем Меркадером? – Сеньор Турмеда следил за ходом собрания, с тайным удовлетворением воображая, что дядя уже при последнем издыхании.

Сеньор Ригау, дон Жулиа, ответил на этот вопрос, заявив, что, если потребуется, все можно доказать. Сеньор Турмеда уточнил, что его не пугает чернь (sic!), в ответ на намек сеньора Ригау, который я не смог зафиксировать в точности, но он касался трусости. Затем председатель заговорил: как, черт подери, они умудрились его упустить? Что сделала жандармерия, чтобы это предотвратить? Что делают эти болваны из мэрии, чтобы обуздать толпу? И, разразившись проклятиями, отер со лба пот жаркого августовского дня.

– В Барселоне, – продолжал он, – не церемонятся. Скорая расправа – вот что надо делать с революционерами.

– Это не революция, – настаивал Турмеда, раздраженный тем, что актерский талант держал дядюшку на плаву, тогда как ему давно пора было пойти ко дну.

На вопрос сеньора Турмеды о том, как предполагается поступить с военным заказом, принимая во внимание, что сукно, испорченное при пожаре, готовилось к отправке в составе первой партии, председатель ответил, что предоставит соответствующие сведения куда следует, но сеньор Турмеда предупредил, что мануфактуру могут обвинить в неисполнении контракта и по указанной причине ей придется выплатить компенсацию. Вопреки отказу председателя, он потребовал занести в протокол, что он предупреждал, и я подтверждаю и удостоверяю, что он предупредил совет директоров об этой опасности и повторил просьбу показать ему контракт с армией, добавив: если он вообще существует.

– Ты что, намекаешь…

Перепуганный сеньор Суккарратс, до смерти боясь скандала, наскоро записывал в протокол, что сеньор Турмеда предупредил совет директоров о том и о сем, а сам тосковал по дону Франсеску, при котором такого не случалось. Заседание завершилось в атмосфере зловещих предчувствий, пока Суккарратс сидел, приводя в порядок бумаги, и думал, что эти протоколы были бы нечитаемы, если записывать все, что звучало за этими несчастными стенами; хорошо еще, что он набил руку на сглаживании углов, называя вещи другими именами. За сгорбленной спиной сеньора Суккарратса – пятьдесят лет, потраченных на мануфактуру, – с балкона, выходящего во двор, доносился запах горелой пыли и плесени, застоявшегося дыма и сырости, липкой нищеты и поражения. Прошло два дня с пожара, Меркадер гулял на свободе, все были в смятении, и до сих пор никто не убрал сгоревшее сукно.

Таверна «У Чикоя» была полна народу, но мало кто заказывал стаканчик вина. Слухи, тревожные толки, возмущение, приглушенные выкрики, беспорядочный подсчет арестованных, версии на любой вкус. И ни одной паршивой газеты, чтобы узнать новости. Винный перегар мешался с запахом потных тел, но никто не обращал на это внимания. Тонет Нищета озадаченно чесал в затылке. Он связался с товарищами из Барселоны, из Сабаделя и Манресы, но ему показалось, что все они немного растеряны, как будто не знали, что делать со взрывным потенциалом народного гнева, с толпами на улицах и криками «смерть армии». За столом, где он сидел, во всех подробностях обсуждали подвиг Меркадера: кто бы мог подумать, вот это у него стальные яйца, только мы все в штаны наложили, и его усилия пропадут зря. Он сбежал? Точно? Вот это да! Слышали? Меркадер сбежал! Вот это номер… И как он это провернул? Тонет, ты что-нибудь знаешь? Слышали, народ? Меркадер, да-да, тот, с фабрики Ригау, что устроил пожар, сбежал, черт возьми! Сейчас за ним небось целый батальон гонится. Скажи, а точно это сделал он, как говорят? Ну а как же, мне сам Пеп рассказал, а он, бедняга, до сих пор не оправился, Меркадер мог бы и поосторожнее, подумал бы, что делает, правда? А ты чего хотел, чтобы он в колокольчик позвонил, чтобы его впустили? Нет, ну а поджигать зачем? Ну, все мы этого хотели, но никто не осмелился. Это точно! Меркадер великий, а теперь, когда сбежал, и вовсе. Интересно, где он теперь. Дело ясное, брат: так, должно быть, упрятан, что нам-то с тобой и не снилось. Тонет, ты что-нибудь знаешь? Я? Что я могу знать? Разговор прервался, потому что с отсутствующим видом вошел Пеп, не замечая, что все взгляды устремлены на него. Кто-то подошел к нему, эй, расскажи, как было дело? Пеп, в глубине души довольный, что им интересуются, желая привлечь внимание слушателей, заявил: Меркадер – сукин сын, и Нищета усадил его за свой стол и с явным раздражением возразил: да ну, Пеп, Меркадер – храбрец: он сделал то, на что никто из нас не решился.

– Будь он неладен! Скелета моего укокошил, меня изувечил. Это не по-людски!

– У него не было выбора, Пеп.

– Черта с два! Был у него выбор: сидеть дома и никого не трогать. Или, раз он такой смелый, поджечь, когда на фабрике полно народу. Зачем мне-то досталось? Чуть не убил.

Мнения тут же разделились, и затянулся бесконечный спор. Пепу даже намекнули, мол, держи ухо востро, Меркадер может за ним вернуться.

– Мне бояться нечего. Не я же на него донес.

– А говорят, это ты, Пеп. Если не ты, то как его так быстро нашли?

– А я-то откуда знаю! И кто тебе сказал, что за ним никто не стоит?

– Можно подумать, мы так хорошо организованы, – с горечью бросил Нищета.

– Черт возьми, Тонет, чтобы шататься по улицам и орать, много организации не надо, – отрезал Пеп.

Нищета пропустил колкость мимо ушей, но воспользовался случаем:

– Неужели вы не видите? Пару дней мы так продержимся. Но кто сказал, что это не затянется надолго? И что тогда? Будем следовать за тем, кто громче всех орет?

– Для этого есть забастовочный комитет.

– Вы не понимаете: комитет связан с Барселоной, хорошо. Но этого мало, товарищи!

– Чего ж тебе тут не хватает. Хотя с комитетом надо бы разобраться. Там анархист на анархисте, в этом комитете.

– Да и кого там только нет. Есть социалисты, есть те, кто сам за себя.

– Вот и всё, – оборвал кто-то. – Пусть забастовочный комитет скажет свое слово, и нечего крутить.

– Нет-нет, – тихо заключил Тонет Нищета. И шепотом добавил: – Решительно, вы меня не понимаете. Черт бы все побрал.

Атмосфера накалялась. Хозяин таверны без толку пытался открыть пошире окна: в застывшем вечернем воздухе запах табака, пота и кислого вина казался густым, как никогда, будто его можно резать ножом, который каждый второй носил за поясом. А в глазах – ярость.

Он не знал, сколько дней миновало, он сбился со счета: три, четыре, один? Не важно. Меркадер сам не понял, как попался на крючок и разболтал все, что знал, – а знал он мало – и клялся Пресвятой Девой, что не имеет никакого отношения к Тонету Нищете, отрицал любые связи с Волком и Веревочкой, которые после беспорядков словно растворились, божился гвоздями Христовыми, что он ни социалист, ни анархист, и умолял оставить его в покое, я все, что знаю, вам уже сказал. Но жандармы не отставали, каждые два часа приходили за ним и начинали новое битье с бранью. Меркадер сидел на стуле – руки его были связаны за спиной – и дрожал от страха перед беспощадным ударом кулака в губы, который приближался, и ничего не мог сделать, чтобы его избежать. А от града ударов в живот кружилась голова, временами он терял зрение, и яростные лица двух жандармов растворялись в тумане.

Он раз десять или двенадцать пересказал, как было дело, умолял, ради святых и ради черта, не бить его больше, иначе его вырвет, и блевал желчью после удара в печень. И главное, ради всех сил небесных, пусть оставят его на всю жизнь в камере, только не тащат снова в эту проклятую комнатку, пусть дадут спать, спать, спать до конца жизни. А про себя клялся, что, если выберется, спалит казарму со всеми жандармами внутри, чтоб они сдохли.

Еле держась на ногах, при помощи недовольного охранника, Меркадер проковылял обратно в переполненную камеру. Нашел свой угол и рухнул, обессиленный. Образ Жаумета по кличке Ставень не исчезал со дна его зрачков, и он гордился, что не назвал его имени, нет, мол, меня предупредил какой-то человек, не видел его никогда. Он не сказал, что это был Ставень: пусть меня выжмут и убьют, но не беднягу Жаумета, его-то за что. Эта маленькая победа сохраняла ему кроху самоуважения.

Старик с белыми волосами, такой древний, что Меркадер не мог поверить, что его вообще арестовали, все время стонал, отпустите меня, я ничего не сделал! Его стоны заглушали невнятный гул, разносящийся по всей казарме, набитой людьми и злобой.

Теперь, когда опасности не было, мысли его метались. Во время допросов Меркадер изо всех сил пытался выкинуть из головы те сцены, что так и лезли на язык; но усталость одолела, и, убедившись, что угрозы нет, он поддался навязчивому воспоминанию.

Уже не первые дни в таверне «У Чикоя» царила напряженная атмосфера, безудержный смех сменился шепотками и редкими ругательствами. В тот час, без четверти восемь вечера, начинало темнеть и зажигали керосиновые лампы. Он заказал стаканчик белого и, пока его наливали, неспешно набивал трубку. Тут к нему подошел Жаумет по кличке Ставень, малый, живший подаяниями и добротой соседей, и шепнул на ухо: «На улице тебя ждет кто-то. Через час. Иди к железной дороге и свистни три раза. Не заставляй его ждать. Ему нужно сказать тебе что-то очень важное. И извини, я сам ничего не знаю». Ставень снял шляпу в знак приветствия, протянул руку и получил щепотку табака за услугу. Меркадер ничего не сказал, хотя и был заинтригован: не стоило пытаться разговорить этого пустобреха, все равно ничего толкового не добьешься. Он решил было обсудить это с Тонетом, но передумал: в тот вечер Тонета нигде было не видать. Докурил трубку, выпустил четыре-пять густых клубов дыма и попрощался со всеми: доброй ночи. В глубине он смутно различил фигуру Волка и махнул ему рукой. Осушил вино одним глотком, стоя спиной к людям, небрежно кивнул человеку за стойкой и тихо вышел, а позади кто-то бросил: бывай, Меркадер. На улице сплюнул, сунул трубку в рот и выругался на назойливых людей – он любил курить трубку сидя, за неторопливой беседой. Перед таверной он разглядел плохо освещенную дорогу к железнодорожному полотну и решил, что через час будет не видать ни зги. Это был пустырь, совсем рядом с мануфактурой; газовое освещение туда еще не провели. Двигаясь с осторожностью, он пошел вниз по улице, от реки прочь. Не самый удобный путь, но проще заметить опасность. Дойдя до железнодорожного проезда, он остановился на миг, прислушиваясь. Ночь уже вступила в свои права, и самые яркие звезды старательно светили. Он услышал стрекот сверчков и мягкий шепот легкого ветерка, приятного в летние ночи за городом. Поднялся к путям, привыкая к темноте. Медленно двинулся на восток, к месту встречи. Дойдя до дуба у дома Боска, отошел от путей, устроился под деревом, замер и дал трубке погаснуть, чтобы не выдала. Отсюда он отлично видел пока пустовавшее место встречи. Ждать надо было добрых полчаса.

За несколько минут до назначенного времени он заметил тень, приближавшуюся с другой стороны. Тень остановилась в условленном месте и ждала, казалось, чуть нетерпеливо. Меркадер заставил ее простоять несколько минут. Проверял, нет ли кого за ней; или нет, он сам не знал, зачем столько предосторожностей, но это даже забавляло. Натешившись вдоволь, он трижды свистнул и нашел это до смешного нелепым. Сверчки смолкли, тень замерла. Смешно. Так же, как в тот день, недавно, когда он разыгрывал комедию в поезде, таская груз, до сих пор неизвестно какой. Наверное, тот же хитрец хочет снова подрядить его носильщиком. Если так, то ладно, платят щедро, никаких вопросов, все довольны. Тень двинулась к дубу, различила под ним очертания Меркадера и без всяких церемоний завела разговор:

– Назови свое имя.

– Сам назови, черт.

– Ну ты и дурень. Кто тебя привел?

– Ставень. А ты кто?

– Тебе знать не положено.

– Святая Мария! Мил человек, нечего со мной шутки шутить, я в эти дни не в настроении. С детьми играй в игрушки, понял?

Говоря, Меркадер пытался разглядеть собеседника. Но тот старательно прятал лицо, и темнота не давала его опознать. Меркадер нащупал нож за поясом, и это его успокоило. Не то чтобы он боялся, но любопытство держало в напряжении. И тут тень заговорила, сядь, сядь. Оба сели на безопасном расстоянии друг от друга на всякий случай, и тень продолжала, мы знаем о беде в твоем доме: брата послали убивать мавров, как бы его самого не прикончили. Ты ведь знаешь, кто за это в ответе, правда? Меркадер снял кепку, почесал затылок и надел ее снова; ничего не сказал, но слушал внимательно. «Ты знаешь, что сукно с мануфактуры идет на солдатскую форму? Знал? Знают ли люди, что на фабрике Ригау помогают Мауре и шайке его прихвостней? Знаешь, что этот выродок Ригау – предатель? И все, кто ему поддакивает, тоже предатели?» Меркадер обдумывал слова тени, а тень продолжала: «Нужно восстановить справедливость, тебе это проще простого, ты фабрику знаешь как свои пять пальцев». Меркадер воскликнул: «Почему я, а? Тебя Тонет прислал?» Тень шикнула: тсс, никаких имен и не ори. Дело нехитрое. К тому же ты знаешь, что Пеп – как часы. Мне точно известно, что в три ночи он обходит всю фабрику; это дает тебе пять-десять минут. И всегда берет с собой собаку, ну, ты меня понял, да?» Меркадер встал, отряхнул штаны и сказал: «Ты мне зубы не заговаривай и не втягивай меня ни во что, ясно? К тому же ничего я больше делать не собираюсь, не зная, кто мне приказывает, вот еще! Нет и нет, понял? Пропади ты пропадом, вали!» И пошел прочь. Тень преградила ему дорогу, не прикасаясь к нему, и сказала: «Отлично, Меркадер. Это мне нравится. Скажу тебе только три вещи. Первое: я не думал, что ты такой трус и у тебя не хватит духу отомстить за брата; подумай, ведь его наверняка убьют. Второе: свое имя я тебе скажу, только когда дело будет сделано, если ты его сделаешь. Третье: это мы послали тебя за оружием».

– За оружием? – изумился Меркадер.

– Да, за оружием. Ты справился не так уж плохо для первого раза. Мы всё знаем, понял? И еще: если будешь артачиться, мне, может, в голову взбредет на тебя донести. Понял? Погоди, есть еще кое-что, третье или четвертое, я уже сбился. Смотри. – И из-под черного плаща он достал пачку купюр такой толщины, какой Меркадер никогда не видел. Разделил ее пополам, протянул ему часть и сказал: – Остальное – когда дело будет сделано. Бесполезно жульничать, парень, я же сказал, нас много, и мы следим. – И растворился в темноте, а Меркадер еще постоял у путей, с кашей в голове, ощупывая толстую пачку, сожалея, что не получил и вторую половину, думая о том, что надо поговорить с Тонетом, он должен многое объяснить: откуда у них столько денег? Почему я, если их так много?

Домой он вернулся чуть позже обычного и решил не говорить матери о деньгах: это бы только напрасно ее растревожило.

А потом – темная ночь, зуд в душе, железные ворота, за которыми ждал его этот гаденыш Скелет. И Пеп, в итоге, тот, кто его предал; из-за Пепа он в таком положении, избитый, связанный по рукам и ногам, валяется здесь без сил, и ждет, и ждет, когда его снова позовут, чтобы вытрясти еще что-нибудь, quien te ha ayudado, ¡coño![44]

Дверь открылась, и шум из коридора стал громче. В камеру заглянул жандарм, и раздался его голос:

– A ver, el Mercader ese[45].

Он машинально встал, удивленный, что пришли так скоро, но убежденный, что сопротивляться бесполезно. Потащился к двери и увидел двух жандармов.

– Venga, marchando[46], – сказал тот, что остался в коридоре.

Десять пар глаз уставились в пустоту дверного проема, на спину Меркадера и на дверь, что снова закрылась, оставив их в вони и убожестве. Меркадер еще слышал стоны старика, не понимавшего, за что его держат. Двое жандармов повели его по коридору к зловещей комнате. На полпути его резко толкнули к боковой двери, которая открылась, как только они подошли. Это была какая-то кладовка, выходившая в проулок.

– Давай, – сказал один из жандармов, – надевай!

И указал на кучу одежды. Ошарашенный Меркадер увидел, что на полу лежит человек, связанный и с кляпом во рту. Еще один, со здоровенным пистолетом в руке, ждал в комнате. Двое жандармов начали раздеваться.

– Какого черта? – бормотал Меркадер, натягивая чистую одежду. Он был измучен побоями и с трудом соображал. К тому же избитое тело отказывалось двигаться быстро.

– Заткнись и слушай, – сказал тот, с пистолетом. – Когда я скажу, прыгай в окно, там высота в рост человека, и беги к телеге с клевером, что стоит напротив. И не останавливайся, ради бога, даже если услышишь окрики или шум. Понял?

– А вы? А я? – Меркадер все не мог уяснить, что происходит. Человек осторожно высунулся в окно. И вдруг крикнул: – Давай!

Меркадер, не раздумывая, бросился к окну, перевалился через подоконник и рухнул на землю, как мешок. Ушиб ногу, но это было не важно. Хромая, он перебежал улицу к телеге. Зарылся в траву. За спиной послышались торопливые шаги и пыхтение. Другие тела врезались в сено. До него донеслось: «Пошел!» – и через несколько секунд телега затряслась, покатилась по улице и свернула, проезжая прямо перед главным входом в казармы. Ему хотелось чихнуть – травинки лезли в нос и в уши, – но он лежал тише камня. Запах клевера убаюкивал его, унося в счастливое время, к зыбкому воспоминанию о Марионе, о том, как они с Марионой лежали в траве, в праздник святого Роха, и о красном цветке, вплетенном в черные волосы Марионы, пахнущие травой, да, счастливое время. И та женщина, Тина, тоже воспоминание, тоже счастливое.

Через полчаса тряски он услышал хохот, когда телега остановилась, и хриплый голос:

– Ну, ребята, вас ждет мамаша!

Кто платит, тот всем заправляет. Нотариусу Казесу пришлось покинуть бюро в середине утра, потому что сеньорита Ригау сообщила ему, что предпочтительнее будет навестить ее дома. Кто платит щедро, заправляет вдвойне: нотариус Казес был рад ей услужить и в половине одиннадцатого уже размахивал руками над чашкой чая, стараясь втолковать клиентке, что Акционерное общество текстильной промышленности Ригау включает в себя и фабрику, то есть владеет ею; то же самое, что уже объяснял ей вчера. Сеньорита Ригау кивала, да-да, я уже поняла, но хотела бы знать, имею ли я право принимать решения в одиночку.

– Зачем?

– Предпочитаю держать это при себе, сеньор Казес.

Нотариус вытер лоб платком: несмотря на уютный полумрак гостиной в доме Ригау, ему было жарко. Аккуратно сложив платок, он промокнул губы и пришел к выводу, что дело может обернуться большими неприятностями, а брызги грязи никогда ему не нравились, особенно если заставали врасплох.

– В таком случае вам нужен доверенный человек, который вас проконсультирует. В хитросплетении нитей немудрено запутаться.

– Еще чаю?

Он отказался, а Мерсе Ригау поделилась с ним своими мыслями, цедя слова, словно они были осязаемыми.

– В конце концов, если я способна управлять этим домом, – она указала на обитые тканью стены гостиной, где стояла торжественная тишина, – то смогу чувствовать себя уверенно и на фабрике, ну конечно, не среди станков.

Сеньор Казес воздержался от комментариев, взял чистый лист бумаги и, для ясности модулируя интонацию, изложил сеньорите непреложный факт: иметь решающий голос – значит контролировать больше акций, чем у других, понимаете? А это при текущем раскладе может только сеньор Ригау, глава Акционерного общества, если только… если она не заключит союз с другими крупными акционерами и не возьмет верх на заседании совета.

Сеньорита Ригау погладила изумруд, пахнущий нафталином, приподняла брови и перешла на доверительный тон: она отмела депутата Аладерна, слишком близкого к Жулиа; поколебалась насчет кузена из Реуса по имени Жуан Канела – тот был непредсказуем, и умолкла, когда очередь дошла до Энрика Турмеды, законного держателя пакета акций, принадлежащего Аделе. Нотариус нетерпеливо, поскольку уже пробило одиннадцать, осведомился:

– Сеньор Турмеда легко подчиняется воле вашего брата?

– Вовсе нет, никогда, – ответила она после паузы.

– Тогда он ваш человек.

Сеньорита Ригау сморщила нос, нахмурила брови, снова погладила изумруд, взяла чашку и тут же ее поставила. Нотариус понял, что в этом семействе все неспокойно; ему не хотелось, чтобы в дела профессиональной важности вторгались семейные драмы, и, сделав вид, что не замечает ее колебаний, он повторил свой совет, слегка его дополнив: войти в коалицию с господином Турмедой и господином Канелой. Любой ценой.

– Нет другого выхода?

– Никакого. Можете действовать без колебаний. С вашего позволения.

Крестный путь Мерсе Ригау длился всю ночь, полную душевных терзаний. Если не отступать, придется просить помощи у Энрика. Хуже всего, что Энрик будет в восторге от возможности подставить дядюшке подножку. Однако ей отнюдь не хотелось, чтобы виновником падения Жулиа был именно этот тип… Настолько запутанный парадокс Мерсе разрешить не могла. Не раз она думала все бросить, но ужас перед выходками брата помогал ей держаться за свою идею. Перед уходом сеньор Казес еще раз повторил, что не хочет вмешиваться в семейные дела, но слышал, что Энрик – хороший юрист и можно положиться на его компетентность. И все же такое решение было ей совсем не по душе. Разумеется, если все хорошо организовать и как-нибудь связать этого типа по рукам и ногам… Да, это могло сработать. Однако нужно готовить все неспешно, с большим запасом времени, чтобы не оступиться. Первым делом она поручила нотариусу Казесу передать весточку дорогому кузену Жуану Канеле в Реус – давно ничего о тебе не слыхала, милый Жуан, что нового? – ясно давая понять, что оказать ей поддержку на следующем заседании совета директоров будет ему очень выгодно, и настоять, чтобы он присутствовал, дабы она могла выразить свою благодарность, и что на днях надо бы встретиться и все обсудить, и главное – осторожность, милый Жуан, никому ни слова, даже жене. И, ожидая ответа, она искала способ оттянуть неизбежный разговор с этим типом. И устояла перед соблазном рассказать все милой Мадронушке. Неосторожность в последнюю минуту могла все пустить насмарку. Как бы ни было тяжело, положиться на Мадронушку в таком деле она не могла. Та бы перепугалась до смерти. В нынешнем положении Мерсе не могла доверять никому. Даже воздуху, которым дышала. И да простит ее патер Висенс.

– Решать тебе, Меркадер.

Человек сплюнул на землю и растерянно поглядел на собеседника:

– Ты мне не оставляешь выбора, Веревочка.

– Почему?

Пустой вопрос, Веревочка и сам все понимал. Меркадеру нельзя было ни вернуться домой, ни пройтись по улицам Фейшеса без предосторожностей, и он толком не разобрался, может ли доверять этим людям – столько тайн, столько уловок.

– Как знаешь, но подумай сам: мы вытащили тебя из лап жандармов.

– Я помню, спасибо. Но вы хотите, чтобы я отплатил вам такой ценой…

– За все приходится платить, Меркадер.

Тот немного подумал. Веревочка терпеливо ждал. В конце концов пришлось согласиться, но, сказал он для бравады, с одним условием.

– С каким?

– Чтобы с моей матерью ничего не случилось. Чтобы она была под защитой.

– Договорились, Меркадер. Поможем во всем, что зависит от нас.

А потом начались препирательства. Меркадер хотел знать, кто они такие: не потому, что понимал в разных фракциях, а из любопытства, ведь он всегда доверял Тонету Нищете и его красивым словам, говорящим то, о чем все думают, но не умеют высказать вслух, Веревочка; но тот подрезал ему крылья: безопасность прежде всего, товарищ; минимум имен, минимум связей, минимум шума. Дело народа. А значит, суровая жизнь и мало поблажек. Это Меркадеру было понятно: он еще не оправился от того, как его отделали полицейские, однако был на все согласен, потому что сам выбрал этот путь; но, ступив одной ногой в поток, чувствовал, что его затянуло и несет, и невозможно ни повернуть назад, ни остановиться, чтобы перевести дух и решить, да или нет.

– Тогда я хочу поговорить с Тонетом.

– Каким Тонетом?

– Нищетой.

– Не сейчас, Меркадер. Извини. Позже. Кстати, у тебя есть кое-что наше.

– У меня?

– Ага. Память у тебя пошаливает. Целая куча отличных пистолетов.

– А. – Это его не слишком удивило, он и сам чуял, что за этим побегом из казармы стояла тень. Проклятая тень, заманившая его толстой пачкой денег, чтобы он сделал, что велено. Мерзкая тень, которая заставила его плясать под свою дудку и вдобавок угрожала донести, если ослушается… – Да, точно. Мне сказали спрятать их, я спрятал. – Он помедлил пару секунд и продолжил: – Еще мне говорили всякое – напугали до смерти и обещали больше денег.

– Сам знаешь, товарищ, сейчас не время по головке гладить. А насчет денег не ной; если тебе мало, напомню, что мы щедро заплатили, вытащив тебя оттуда, рискуя жизнью четверых. Или нет?

Меркадер предпочел смолчать. Ему становилось предельно ясно, что из каталажки тебя вытаскивают не просто так, а из страха, что проболтаешься. А теперь он был связан по рукам и ногам, принадлежал этим людям душой и телом.

– Сегодня же ночью отправишься их выкапывать.

– Я? А если меня увидят? Это слишком опасно. К тому же я закопал их возле дома.

– Дурак ты, Меркадер. Тем хуже для тебя. Сегодня ночью пойдешь и выкопаешь. С тобой будет Кико. И учти, он будет присматривать, чтобы тебе не взбрело в голову выкинуть какую глупость. Меркадер, дела сейчас идут в гору, и тебе придется выбраться из этой норы и многое повидать. Ради себя и ради матери не вздумай нас предать. Понял?

– Я не могу пойти домой. Вдруг меня кто-нибудь заметит? Я могу точно сказать, где…

– В полночь, Меркадер.

Обиднее всего было не то, что пришлось вернуться в город неуклюже переодетым, чтобы его не узнали, осторожно красться по улицам, чтобы не наткнуться на полицейский патруль, и лезть через забор к себе в огород. В доме было тихо, мать, должно быть, спала. Его терзало то, что он не мог подойти к ней и сказать, не тревожьтесь, мама, я справлюсь один, не волнуйтесь; слышали что-нибудь о Рамоне? И оттого, что он чувствовал себя вором в собственном доме, он чуть было не послал все к чертям и не разрыдался в голос. Однако присутствие Кико удержало его от нелепых выходок. В три часа ночи оба вернулись в укрытие с семью здоровенными пистолетами и горой боеприпасов, и Меркадер чувствовал себя совершенно разбитым.

Сегодня я отказываюсь переписывать этот протокол начисто. Нет. Ради памяти дона Франсеска, упокой Господь его душу, нет. Я не хочу, чтобы в истории остались следы махинаций его брата и ядовитых уколов Турмеды, какая мерзость, а остальные только молчат, но это уже открытая схватка, боже мой, я не могу допустить такого, но мне даже рта не дают раскрыть, стоит мне на что-то намекнуть, как дон Жулиа тут же меня обрывает. Нет, сегодня я не буду писать протокол или напишу что-то вроде: собрались такие-то и такие-то, сегодня, в такой-то день, обсуждали вопросы управления фабрикой, и, если кто спросит, почему так, я скажу, что при таком гвалте ничего записать было невозможно, еще хорошо, что не надо зачитывать предыдущие протоколы, как заставлял дон Франсеск, упокой Господь его душу, а то бы нам пришлось краснеть за всю чушь, что тут говорят, дон Жулиа орет, мол, здесь решаю только я, а сеньор Энрик, у которого, похоже, душа еще чернее, чем у других родных, вдруг вылезает и говорит, тогда зачем мы вообще здесь совещаемся, а дон Жулиа ему, черт бы тебя побрал, до чего же он несдержан на язык, наш дон Жулиа, совсем не похож на брата, упокой Господь его душу. Мне кажется, сеньор Энрик хочет показать, что все мы на этих собраниях – пустое место, и будто невзначай обвиняет дядю в плохом управлении, я бы никогда не осмелился, хотя и согласен… А еще он пытался меня втянуть, мол, мы с ним не поддерживали эту идею с военным заказом, в недобрый час пришла дону Жулиа в голову такая мысль, будь она неладна; конечно, без дона Франсеска, упокой Господь его душу, мы уже катимся под гору, а этот хлыщ Турмеда все высказывал, не давая возразить: он против предложения фабрикантов выплатить зарплату за неделю забастовки, все на работу и как будто ничего и не было, а мне кажется, это вполне разумная идея, так вот, фанфарон Турмеда заявил, что все они трусы, а дон Жулиа твердит, мы не можем остаться одни, другие фабрики заплатят, а Турмеда и давай хвалиться, что не боится ничего, и до того расхрабрился, что мне пришлось ему напомнить, что забастовка была против войны, не против нас, а этот наглец рассмеялся мне прямо в лицо, никогда ему не прощу, и предложил составить предупреждение, что те, кто еще хоть раз не явится на работу, будут наказаны, и никаких выплат. Этот юноша дальше своего носа не видит: дай ему волю, мы за ним полезли бы прямо в пасть волку, и иногда я думаю, что он нарочно пытается все развалить, прости господи… и этот запах сырого пепла, горелого сукна и плесневелой ваты бьет в нос, его чуешь даже из кабинета, он не стихает, и все мы – Серра, Гавальда, дон Жулиа, я сам – все говорили о благоразумии, а Турмеда один кричал, что надо бить по башке, точь-в-точь как дон Жулиа несколько дней назад, похоже, он нарочно ему перечит, какой кошмар, бывают дни, когда я предпочел бы не вылезать из конторы, о да, а этот Турмеда без всякого повода ушел, не дождавшись конца заседания, он делает что хочет, как же все было иначе, когда жив был дон Франсеск, упокой Господь его душу. Нет-нет, я этот протокол перечеркну, не хочу, чтобы он вошел в историю, какой позор, я такого не допущу, вот. Точка.

Энрик знал, что напрасным спор не был, хотя таковым и казался: рано или поздно можно будет припомнить дядюшке очередной провал его шаткой политики. Надо работать на всех фронтах, а это требует терпения. Он покинул зал заседаний раньше других, так как хотел заглянуть в Клуб – вдруг там удастся встретить Алмелу или Пуйча, ведь ему многое предстояло подготовить. Атака требовала больших сил. Турмеда зашел домой, взял Солера: не являться же в Клуб пешком, тем более теперь, когда сменил старую двуколку на новенькую берлину[47]. И не дело приходить туда вспотевшим.

В тот воскресный вечер, после недели беспорядков, воцарилась долгожданная тишина. Соглашение, достигнутое несколько часов назад, обязывало фабрикантов и рабочих возобновить производство без лишнего шума. В Клубе воротил жизнь почти не изменилась, словно толстые стены здания отфильтровывали уличные невзгоды. Лишь немногие из членов Клуба на этой неделе отказались от своих привычных занятий, которым предавались круглый год. Как и в любой другой воскресный вечер, правление Клуба открыло для избранных несколько укромных комнат на втором этаже. А в небе над городом, будто желая смыть трагические следы безумной недели, медленно собиралась гроза.

Энрик Турмеда коротал время в большом зале, сидя за чашкой кофе и ведя пустую беседу со знакомым адвокатом; он устал от вечных разговоров об одном и том же. За серебряный дуро ему удалось разузнать, что сеньор Коста наверху, в зеленой комнате, и пробудет там еще долго. Когда пробило полночь, он попрощался с собеседником и поднялся на второй этаж. Зеленая комната была одной из трех или четырех, где делали ставки в тот вечер. Когда он открыл дверь, ему в нос ударил запах застоявшегося табачного дыма; он сглотнул и разглядел четверых игроков, которые за центральным столом пытались перехитрить фортуну. Газовые лампы, пробивая дым, отбрасывали серый, грязноватый свет. Одного взгляда хватило, чтобы понять: Коста выигрывает, доктор Масльоренс явно не в ударе, а двое других держатся на плаву. Доктор Масльоренс был завсегдатаем этой комнаты. Каждое воскресенье он сюда заглядывал, то уходя с набитыми карманами, то подписывая унизительные векселя. Но карты были сильнее его. Сеньор Коста тоже был здесь постоянным гостем, хотя никогда не поддавался безрассудным порывам и ставил осторожно.

– Добрый вечер, Турмеда, – бросил Коста, отрывая седую голову от веера карт, который держал перед носом.

Остальные еле слышно пробормотали приветствие, не шелохнувшись. Турмеда сдержанно ответил и сел на диван, готовясь глотать этот чужой дым. Двое незнакомцев сдались в этом раунде, а доктор Масльоренс дрожащей рукой поставил на кон крупную сумму. Коста задумался на несколько секунд. Уравнял ставку и, когда показали карты, вопреки ритуалу во все горло расхохотался:

– Ну, Турмеда, ты мне приносишь удачу!

– Вам еще долго? – рискнул тот спросить с дивана.

Голос доктора Масльоренса дрожал от беспокойства:

– Послушайте, молодой человек, не мешайте нам, а?

Но прежде чем Турмеда успел ответить, Коста в приподнятом настроении сбросил карты. В конце концов, было уже поздно, а завтра с утра дела – день ожидался не из легких.

Не прошло и получаса, как Коста и Турмеда уже беседовали в берлине последнего, которой правил угрюмый Солер, недовольный тем, что ни ему, ни лошади не дают передохнуть.

– На фабрике Ригау согласились выплатить недельную зарплату, – сказал Энрик нейтральным тоном, чтобы не выдать себя. – Что думаете?

– Ну, Турмеда, мне-то что, не знаю, как сказать. К тому же это общее соглашение; нельзя же по миру ходить, затевая свару в одиночку, понимаешь?

– Ясно.

Паузы заполнялись усердным цоканьем копыт.

– Лучше обрубить концы, Турмеда: если это успокоит умы, мы с распростертыми объятьями примем такое соглашение.

– Но рабочие не отступят, сеньор Коста.

– Что ты имеешь в виду? Они уже выпустили пар, теперь им пора работать.

– Вы думаете, после такой недели они просто остановятся и всё, как будто ничего не было? Не смешите.

– Слушай, парень. Если хочешь, я тебе расскажу, что будет: все ясно как день. Люди устали. Они поняли, что протесты бесполезны: правительство делает что хочет и будет воевать, пока ему угодно. Хоть никому это и не нравится. Ну, почти никому.

– Что вы имеете в виду?

– Да все ясно, яснее некуда. Твоему дяде это на руку, вот что.

Энрик промолчал. Тема была скользкая, да и какая нужда выкладывать Косте все, что накипело.

– К тому же, Турмеда, если беспорядки и продолжатся – а они продолжатся, – то не на фабриках.

– А где?

– На улицах, среди людей. Но не на фабриках. В правительстве сидят не дураки; начнутся карательные меры. Нам не придется вмешиваться; мы можем позволить себе роскошь сидеть сложа руки и смотреть, как всё улаживают прямо из Мадрида. А если кто и взбунтуется, то не против нас. Да и черт с ним! Многие зашли слишком далеко: хотели использовать войну для своих дел. Взять хоть пожар на вашей фабрике. А что творится в Барселоне? Мне кажется, Турмеда, если правительство ударит кулаком, всем нам будет только лучше.

– А вы ведь были против войны.

– И я против, против. Но одно дело – протестовать, а другое – устраивать вандализм. Пусть вандалы и поплатятся. Но только они. А нам нужна тишина, она нам необходима.

– Не думаю, что тишина наступит.

– Ох, если ты о вашей мануфактуре, тут ты, пожалуй, прав. Но вы сами напросились, взявшись за это дело.

– Надо держаться вместе, верно, сеньор Коста?

– Вместе, если делаем все правильно, вот что я тебе скажу.

– Мы не лентяи.

– Вы оступились, Турмеда. Ошиблись, взяв этот заказ.

«Завидует нам», – подумал Энрик. Однако его волновал вопрос, сможет ли он, когда наконец возглавит мануфактуру Ригау и откажется от заказа, рассчитывать на поддержку других фабрикантов. Но Коста увиливал, потому что не желал марать руки, помогая тем, кто поступил так необдуманно. Турмеда напрасно настаивал, натыкаясь на глухую стену оскорбленного достоинства. Тогда он решил, что пора атаковать и заручиться поддержкой Косты иными средствами.

– Кстати! – сказал он невпопад. – Один добрый друг рассказал мне на днях, что вел дела с неким Гарсией из Сабаделя. Торговцем. И этот Гарсия, по словам моего друга, хорошо вас знает.

Они подъехали к дому сеньора Косты, и берлина остановилась. Коста воспользовался моментом, чтобы выйти, и, повернувшись к Турмеде, переспросил:

– Гарсия из Сабаделя? – сначала он не понял, о чем речь, но быстро уловил, что вопрос прозвучал как пощечина. – Гарсия, Гарсия. Не припоминаю, знаешь ли. Столько знакомых.

Энрик настаивал: да, мол, который, скажем так, ездит в Барселону, но не поездом.

Коста предпочел прикинуться дурачком и переждать бурю. Его удивило, что этот выскочка из дома Ригау осмелился угрожать. Они спланировали это сообща или он действует один? Самым разумным было осторожно ретироваться. Но ему очень не понравилось, что этот молокосос решился его шантажировать. Энрик, зная, какая борьба идет в душе Косты, высунулся из окна и тихо заговорил, прикрыв рукой ухо собеседника, он вас отлично знает, не сомневайтесь, мой друг сказал, что вы не раз встречались у дороги на Монкаду. Потом, не мешкая, повернулся к Солеру и приказал трогать: прощайте, сеньор Коста, доброй ночи. А сеньор Коста застыл перед своим домом, глядя, как удаляется берлина. В желудке шевельнулась тревога. Подняв взгляд, он заметил, как убывающий серп запоздалой луны прорезает тяжелые, набухшие грозой облака.

В тот понедельник с утра, после ночи яростных ливней, наступило затишье. Большинство рабочих откликнулись на призыв хозяев, и все фабрики с рассвета возобновили работу. После стольких дней беспорядков люди работали молча, восстанавливая утраченные силы. Улицы городка, тихие, сонные, хранили следы недавнего хаоса и таили их, как искалеченный зверь, зализывающий раны. Жара возвращала себе права, отнятые ночным дождем.

Ему было до жути страшно идти по этой улице. Казалось, что каждый может его узнать: слишком мало времени прошло с тех пор, как он ускользнул от жандармов, и, несмотря на измененную внешность, его грызла тревога. Было ясно, что его хотят крепко повязать, чтобы он уже точно никуда от них не делся. Его спутник, поглощенный наблюдением за улицей, прорычал:

– Вот он!

Они мирно встали у подъезда, словно ждали кого-то. Меркадер клял себя за глупость, как случалось с ним всякий раз, когда предстояло идти на дело: отступать уже некуда, а идти вперед страшно. Он снова получил четкие инструкции, которые никогда не соответствовали действительности: «Пес с ним, главное, унести ноги. Три часа – лучшее время…» И вот на безлюдной улице Святого Гаэтана[48] они ждали карету, везущую гнусного зятя хозяина, вот самый подлый сукин сын, пробормотал Меркадер сквозь зубы, когда обсуждали детали. Экипаж медленно поднимался по улице. Двое спустились ему навстречу, руки в карманах; у Меркадера из-под мышки торчал закутанный тряпкой сверток. Не поднимая глаз, они следили за каретой. Когда она приблизилась, Кико преградил лошади путь и нацелил пистолет на Солера, который мигом поднял руки. Меркадер метнулся к дверце, сунул полтуловища внутрь, узнал настороженное лицо сеньора Энрика Турмеды, вжавшегося в угол сиденья, наставил на него пистолет и выстрелил со словами «самый подлый сукин сын!». Пуля прошла в полуметре от головы Турмеды и пробила спинку сиденья. Меркадер проворно соскочил с подножки, и оба пустились бежать вверх по улице, пока не скрылись за углом. Из экипажа не было видно телеги с сеном, поджидавшей их.

Сеньор Энрик Турмеда, бледный и дрожащий, пытался разобрать написанное на смятом листке, который этот тип швырнул на сиденье со словами, заглушенными выстрелом. Солер спустился с козел, заглянул внутрь кареты и услышал возбужденный голос Турмеды:

– Не мешкай! На фабрику!

Расчет был простой: сначала заехать на мануфактуру, сообщить дядюшке и остальным, а потом в участок. Способ набрать очки: напали на него, а не на дядю. В участке Солера и сеньора Турмеду заставили давать показания по отдельности и вместе, и оба клялись, что никогда не видели этих двух бородатых бандитов, которые, не маскируясь, напали на них среди бела дня. Они «забыли» показать записку, брошенную одним из негодяев в экипаж. Вернувшись на фабрику, сеньор Турмеда продемонстрировал всем дырку от пули в обивке – новехонькой, черт возьми! – и все заперлись в зале совета на срочное собрание. Мануфактура после шаткого соглашения работала вполсилы. Рабочие заняли свои места, но было видно за версту, что дела еще не улажены: с мучительной медлительностью они разбирали обгоревшее сукно, и все гадали, что решат наверху, продолжать выполнять военный заказ или бросить.

Наверху спорили. «Предупреждение: если хотите войны, следующая пуля разнесет голову», – гласила записка. Сеньор Турмеда лавировал, чтобы удержать внимание: заявлял, что не боится черни, но в анонимке речь явно идет о сукне для шинелей. Дядюшка Ригау насторожился, а сеньор Гавальда начал длинную речь о необходимости риска ради процветания дела. Сеньор Турмеда позволил себе закурить огромную сигару, театрально сесть и намекнуть, что еще неизвестно, чьи интересы кроются за этим военным заказом. Он был уверен, что этой шайке бандитов с него втайне капают проценты. Это его не слишком злило. Бесило его то, что его оттесняют, ведь он с самого начала был против этой затеи. Теперь у него был шанс показать, что он персона важная и значительная. Он в который раз намекнул на то, что управление фабрикой ведется неумело и неправильно, и ввязался в спор с Серрой и Гавальдой о том, кто виновен в покушении – Нищета? Волк? – сетуя на то, что дядины попытки установить за ними умелую слежку потерпели крах. И как, скажите, они так быстро узнают обо всех наших решениях, я вас спрашиваю? Жулиа Ригау проглотил желчь и возненавидел племянника еще сильнее.

В итоге перепалка ничего не изменила: изготовление шинельного сукна продолжалось. Турмеда, собирая бумаги, решил, что, как только добудет недостающие сведения, нанесет дяде решающий визит и поставит его перед выбором: капитуляция или скандал. А если заваруха продолжится, ему это лишь на руку: дядя только больше ослабнет. Тем временем до зала заседаний уже доносился долгожданный шум людского потока: слабый, робкий, словно гигантской мануфактуре необходимо было приступать к делу плавно, чтобы наконец заработать по-прежнему.

Сеньорита Мерсе Ригау погрузилась в глубокое раздумье, уединившись в темном, укромном уголке собора. Она пришла с намерением исповедаться, но, оказавшись там, передумала, боясь сболтнуть лишнее. Мерсе опасалась, что патер Висенс посоветует ей быть осторожнее – он всегда призывал к благоразумию, – и это вселит в нее еще больше страха, парализует ее теперь, когда она так решительно настроена. Почтенная дама тщательно пересматривала выстроенную стратегию. Ответа из Реуса еще не было; в зависимости от того, как поведет себя тамошний родственник, она была готова лично нанести ему визит, даже если небо обрушится. В отношении Энрика лучше бы ничего не предпринимать, пока не прояснится, что с Реусом.

Ее пробрала дрожь. Прохлада собора впивалась в кожу. Она решила вернуться домой – скоро пора ужинать. За порогом ее охватило жаркое дыхание знойного дня, накаленного беспощадным августовским солнцем. Слава богу, добрые христиане снова могли ходить по улицам, не опасаясь дурных встреч. В последние дни передвигаться по городу было особенно неприятно: все заполонила чернь.

У входа в дом сеньорита Ригау столкнулась с братом. Тот пробурчал что-то похожее на «добрый вечер»; она не удостоила его ответом. Толкнула решетку и направилась к двери.

– Я сказал «добрый вечер», Мерсе.

– Еще день на дворе. – И она позвонила в дверной колокольчик, не оборачиваясь, чувствуя, что брат на взводе. Войдя, повернулась к нему. – Что теперь стряслось? Еще проблемы?

– Тебя это не касается, ты же знаешь.

– Как мило с твоей стороны, Жулиа. Уже известно, кто стрелял?

– Кто стрелял в кого?

– Не прикидывайся дурачком, весь город знает.

– Нет, мы не знаем, кто стрелял. И никогда не узнаем. Здесь ни порядка, ни закона.

– Как на фабрике, да?

– Что ты имеешь в виду?

– Что вы сами не знаете, что творите. Будете продолжать работать для армии?

– Я сказал, тебя это не касается!

– Как хочешь, но подумай, это может вас окончательно погубить.

– Ты прямо как Энрик, – вырвалось у Жулиа.

Сестра удивилась, но не подала виду. Интересно. Значит, в итоге…

– То есть он тоже так считает, этот твой Энрик?

– Тебя не касается! Ты в этом ничего не смыслишь, ясно?

– Ты злишься потому, что он, этот Энрик, прав, да? И ты так мелочен, что способен на любую глупость, лишь бы не признать его правоту.

– Похоже, ты защищаешь этого подлеца.

– Может, он и подлец, но в делах разбирается получше тебя, – выпалила она, пытаясь убедить скорее себя, чем брата.

– Ну и катись, потому что здесь командую я. Кстати, раз уж зашла речь: что ты собираешься делать с акциями? Может, объяснишь, зачем ты устроила этот спектакль?

– Хочу, чтобы они были у меня. Я тебе не доверяю.

– Спасибо, но это бесполезно, они и так твои. Будь они неладны.

– Ты идиот, Жулиа.

– Шлюха.

Мерсе Ригау побледнела, ее брови взлетели. Она проглотила всю ненависть вместе со слюной, потому что пока не хотела взрываться. Она злилась на себя оттого, что обида против ее воли вылилась в слезы. И, всхлипнув, сказала:

– Я собираюсь прийти на следующее собрание акционеров.

– Я не собираюсь его созывать. Шлюха.

В устланной коврами прихожей звук сухой пощечины не разнесся эхом. Они вели разговор стоя, вполголоса, из соображений приличия, и оба старались не переходить на повышенные тона. Мерсе резко повернулась и направилась на кухню отдавать распоряжения. Жулиа, держась за щеку, медленно приходил в себя, вешая шляпу на место. В уме он пережевывал слово: шлюха, шлюха, шлюха. Хромая, он побрел в столовую: со всех сторон в него впивались копья. К тому же после утреннего собрания – где ему не удалось показать себя с лучшей стороны – он решил отправиться в Клуб, чтобы поговорить с коллегами, и кого же там встретил? Энрика, этого мерзавца, словно тот его поджидал. Напряжение последних дней спало, и настроение у завсегдатаев Клуба заметно улучшилось. Слышался смех, а Жулиа думал, что у него дела идут так скверно, что смеяться ему не пристало. Когда он в последний раз смеялся? Века назад. Его смех оборвался еще на Филиппинах.

Ему очень хотелось разузнать, что думает Коста, выяснить, можно ли рассчитывать на поддержку других фабрикантов, если это проклятое сукно кто-нибудь снова попытается уничтожить. Однако Коста, довольный тем, что конкурент, как он и рассчитывал, пытается заручиться его дружбой, ловко ускользнул и не сказал ни да ни нет, а расхлебывай кашу сам, зачем тебе было туда соваться. Но сказано это было вежливо, красивыми словами. А в четырех шагах Энрик корчил из себя смельчака, кичась своим невольным геройством, как будто пуля, пролетевшая поблизости от головы, была знаком отличия. Он раз за разом пересказывал, как было дело, и, слушая его, люди замечали, что, если так пойдет, все закончится скверно. Жулиа также заметил, что племянник долго беседовал с другим молодым человеком, кажется тоже адвокатом. А нога, всю ночь не дававшая ему покоя, похоже, снова собиралась заныть.

Он уходил из Клуба с туманом в голове, а тут еще эта ведьма Мерсе, которая нарочно его подначивает. Бывают дни, когда хочется одного: чтобы все о тебе забыли!

– Да, Меркадер, – сказали ему. – Он мертв. Едва сойдя с корабля, попал в дурацкую засаду. Мы узнали сегодня.

А он, невидимой цепью прикованный к этим полузнакомым людям, оплакивал нелепо оборванную жизнь, оплакивал брата, которого больше никогда не увидит, вспоминая грустные глаза, что не засмеялись, когда он сказал: «бывай, Рамон, это подлянка из подлянок»; глаза, в которых никогда уже не будет печали, с тех пор как их опустошила смерть.

– Дайте мне повидать мать.

– Нельзя, Меркадер. Ты вне закона.

– Подумаешь, вне закона. Дорогу домой я знаю, и в бороде меня никто…

– Выкинь это из головы.

Его оставили одного, наедине с разъедавшей душу горечью: Рамон, и мать одна, без сыновей, ведь он сам будто умер. Он подумал о побеге, но не видел, как, а главное, куда бежать. Можно уйти далеко, с нетронутой пачкой денег, что понемногу росла. И может, хоть ненадолго по дороге навестить Тину из «Маньяны», чтобы не дать светлому образу Марионы завладеть мыслями. Меркадер, окруженный смертью и слезами со всех сторон. Но, возможно, он еще недостаточно отчаялся, чтобы бежать. И Меркадер плакал, один, без стыда, потому что душа не могла вместить столько горя, и бил кулаками по стене, пока рука не заныла, и метался по комнате туда-сюда, как зверь в клетке, потому что он и был в клетке и его выпускали пастись, лишь накинув на шею поводок страха, когда нужно было рисковать жизнью.

В послеполуденный час, когда солнце клонилось к закату, Меркадер понял, что, если еще пробудет взаперти, взорвется. Он велел одному из молчаливых типов, слонявшихся поблизости, позвать Веревочку – хотел с ним поговорить. Веревочка привел его в столовую, которую они использовали как штаб, и терпеливо дал ему выговориться. Меркадер просил, умолял найти ему больше дела, но не землю копать, а дырявить чьи-то головы, потому что он больше не может, и Веревочка подумал, что, возможно, настал тот момент, о котором его предупреждали: Меркадер станет самым тонким и эффективным винтиком в их сложной машине. Он улыбнулся, положил руку ему на плечо и сказал: «Сегодня вечером, Меркадер, еще до темноты вы с Кико выйдете, как в прошлые разы. Сейчас обсудим». Меркадер рухнул в кресло и вздохнул: «Ну давай, не будем тянуть». И ему стало гораздо спокойнее, потому что, как только он начинал готовиться к вылазке, в голове не оставалось места ни для чего другого. Это был единственный способ выбросить из памяти полные грусти взгляды Марионы, матери и Рамона – бедняги Рамона, у которого не хватило времени, чтобы сказать свое слово в жизни. И в глубине души Меркадер начинал понимать, что, несмотря на красивые речи Тонета Нищеты, утешение ему давало только действие, только в нем он мог излить ярость, которой полон был до мозга костей.

Без Гавальды заседание совета директоров вышло мрачное. Сеньор Жулиа Ригау дал волю бессильной ярости, ударив кулаком по столу. А Энрик подлил масла в огонь коварным вопросом: «Кому открыт такой доступ к решениям, которые мы здесь принимаем, что на следующий день все до мельчайших подробностей становится достоянием общественности?» И все поглядывал на дядюшку Жулиа, требуя ответа. Но дону Жулиа было не до речей. Случившееся с Гавальдой подкосило его, и нужно было время, чтобы подумать и принять решение. Ведь в конце концов решать предстояло ему.

Гавальду он навестил в больнице рано утром, один, и еле решился к нему подойти. Ему рассказали то немногое, что было известно: под вечер, когда лица сливаются в сумраке и прохожие на улицах превращаются в бесформенные тени, Гавальда возвращался домой усталый, весь день потратив на уборку склада, где еще оставались обгоревшие куски сукна. Он был измотан и мечтал поскорее добраться до дома. Гавальда всегда ходил пешком, потому что жил в десяти минутах ходьбы от фабрики и считал нелепым мотаться в экипаже туда-сюда, как этот прилизанный Турмеда, да еще в новой карете! Он всегда спускался по улице Сан-Льоренс и проходил мимо таверны «У Чикоя», откуда в этот час народ уже расходился, было поздно. И вот шагов через сто он услышал шум за спиной, обернулся посмотреть, увидел, как тени несутся на него, будто летят, и тут же раздался оглушительный взрыв, и перед глазами Гавальды все почернело. «Этот готов!» – бросил тот, кто выстрелил в упор. И, не издав больше ни звука, они умчались вверх по улице, к пустырю, где проходила железная дорога. На улице не было ни души – люди сидели по домам, боясь самого страха. Прошло добрых пять минут, прежде чем кто-то из жителей окрестных домов осмелился высунуться, чтобы узнать, что там за грохот. А Гавальда истекал кровью, пол-уха болталось на ниточке, очки слетели в пыль посреди улицы. По дороге в больницу никто не думал, что он выживет, и один знающий человек говорил, что, мол, если бы пуля, того, прошла на пару сантиметров левее, она бы разнесла ему голову на тысячу кусков, так что потом не отскребешь от мостовой. А тут еще и коварный вопрос Энрика Турмеды: откуда, господа, кому бы то ни было может быть известно, что здесь – он указал на дядюшку Жулиа – несмотря на мои предупреждения, решено продолжать военный заказ? Не прошло и дня, а их анонимная угроза уже исполнена. Откуда они узнали?

Сеньор Серра попытался возразить, нет, Турмеда, его не убили, но тот рассмеялся ему в лицо, чуть не назвав глупцом, и с ядовитой ухмылкой обратился к дядюшке, спрашивая, как же так вышло, что защита, обещанная несколько часов назад, оказалась ни к черту. Дядя уставился в потолок, изо всех сил стараясь не взорваться от ярости; мелкий выскочка захватывал власть над собранием, и этого дон Жулиа стерпеть не мог. Сеньор Суккарратс в ужасе наблюдал за затишьем, предвещавшим бурю.

Когда Турмеда снова заявил, что лучше отказаться от контрактов с армией, дон Жулиа Ригау решил, что с него хватит этого издевательства. Собравшись с духом, он глубоко вздохнул, вспомнил о выгодной договоренности с полковником Фульхенсио Арандой, и ринулся в бой, не обращая внимания на резкую боль в ноге, как перед дождем:

– Господа, ответственность за эту фабрику лежит на мне. Поэтому, во-первых, я считаю, что этот заказ – наше спасение. Во-вторых, те, кто на нас нападает, бьют вслепую и не остановятся, даже если мы отступим. В-третьих, я ни за что не хочу унижаться, поддаваясь этому чудовищному давлению. В-четвертых, у нас достаточно сил, чтобы дать им отпор. Если нужно, наймем специалистов. Я, мануфактура Ригау, не сдаюсь. А если будет война, пусть будет война. Око за око.

«Ухо за ухо», – мрачно подумал сеньор Турмеда. Он был уверен, что тайная армия, на которую намекал дядюшка, – пустой звук, брехня собачья. Если бы он и вправду кого-то нанял, Энрик бы узнал об этом первым, а он ничего не слышал. Но эта упрямая бравада играла ему на руку. Он снова пошел в атаку:

– Сплошные противоречия: когда я предлагал не уступать, вы все перепугались и лебезили перед рабочими. Стоит мне сказать, что беда в том, что мы взялись производить шинельное сукно, как все делают вид, что не расслышали, свистят и смотрят в небо, и никто не готов на уступки. Что творится?

Он прекрасно знал, что творится, но риторический вопрос пришелся к месту. Нужно было заставить дядюшку помучиться. Он ждал возражений.

– Соблюдая условия сделки, – твердо заявил Ригау, – мы сохраняем достоинство.

– Да, и кучу неприятностей.

– Хватит! – Дон Жулиа собрал последние силы. – Если мы сейчас отступим… над нами станут потешаться все: рабочие, промышленники. – Он думал о сеньоре Косте и его язвительной ухмылке. – И это будет предательством по отношению к бедняге Гавальде. Итак, работа продолжается, заказ тоже, и я сейчас же прикажу составить объявление, которое будет зачитано, Серра, слушайте, во всех цехах, сегодня же. Чтобы все было ясно. И ни слова больше.

– Еще одно слово. – Энрик привстал, готовясь пустить в ход припасенный для этого момента патрон. – Я требую перед всеми вами отстранения сеньора Ригау от управления фабрикой: его абсурдная позиция нас всех погубит…

– Я сказал, ни слова! – взвизгнул дядя, багровый от ярости, с растрепанной седой шевелюрой, и, глядя на Энрика, тоже поднялся. – Ты никакого права не имеешь требовать, и здесь никто не уполномочен принимать такие решения!

И, указывая на дверь, заорал:

– Вон!

Крик отлетел от стен, продребезжал в стеклах двери и затаился на люстре.

Это была война. Энрик побледнел, странная пустота скрутила желудок, но его блестящий черный пробор остался безупречным. Он собрал свои бумаги и, не сказав ни слова, на нетвердых ногах вышел из зала заседаний. Несмотря на жуткое унижение, он понимал, что это к лучшему. И что отныне битва будет насмерть. В коридоре, у кабинета Суккарратса, он самому себе торжественно поклялся, что не пройдет и двух недель, как мануфактура будет принадлежать ему.

Солнце не щадило немногих смельчаков, рискнувших пересечь площадь перед мануфактурой, склоняя их к липкой, пропитанной летним потом земле. Однако Энрику было не до них.

Вернувшись домой, он позвал Монсеррат и велел ей раздеться прямо перед ним, в столовой. «Но сеньор Турмеда, здесь, сейчас, средь бела дня?» А он: «Заткнись, шлюха, не мели чушь, у меня нервы на пределе». Когда сеньор Турмеда ее оскорблял, она чувствовала себя лучше; приоткрыв рот, шептала, как молитву: шлюха, шлюха. И смеялась, раздеваясь, и, когда сеньор Турмеда разодрал на ней какую-то тряпку, она в ответ оторвала пуговицу с его брюк, повторяя, шлюха, шлюха, сейчас я покажу вам шлюху, сеньор Турмеда, ощупывая его пах. И они тут же покатились по полу, и так Энрик почти забыл дядин крик, не желая знать, что в сердце Монсеррат зреет обида. С каждым днем она оказывалась во все более уязвимом положении, завися от прихотей хозяина и не в силах ему противиться, и это ее ранило, потому что эта яростная борьба была для нее и наслаждением. Она начала его кусать, и ему это нравилось. Но это было не то, о чем она всегда мечтала, нет. И виноват был хозяин, злобные укусы и стоны удовольствия.

Отобедав, Энрик Турмеда бросил пару слов Солеру и сел в берлину. Откинулся на спинку заднего сиденья, все еще хранившего след пули, и задумался под мерное покачивание экипажа. Главное – сохранять хладнокровие, не торопиться. Ему до смерти хотелось выложить компрометирующие бумаги на середину стола, но, хоть и с трудом, он сдержался, чтобы в нужный момент показать сразу все козыри, все до единого. Ему пришло в голову объединиться с тетушкой Мерсе, рассказать ей о грязных делишках ее брата, чтобы лишить дядюшку последней возможности защитить себя. Однако он не решался. Вдобавок, судя по всему, в последнее время отношения между братом и сестрой разладились, да и разве можно доверять женщине? Она все испортит, а он слишком долго, с таким терпением собирал улики и расставлял ловушки, чтобы какая-то болтливая дама расстроила его планы. Тинетта, если бы ты была со мной…

Карета выехала за пределы города и к полудню остановилась перед школой кармелиток. Беседа с матушкой Офелией оказалась не такой короткой, как он ожидал. Монахиня живо интересовалась бедами, обрушившимися на город в эти дни, заверила, что немногие оставшиеся девочки окружены заботой, и с полным пониманием отнеслась к словам сеньора Турмеды, что, хотя беспорядки вроде бы утихли, дел невпроворот и проблем еще хватает. Для примера он рассказал о покушении, и матушка Офелия ахнула: «Какой ужас! Дикари! Вам теперь не страшно?» Он подкрутил кончик уса, скорчил гримасу, чтобы показать, что это не важно, и перешел к делу: если матушка Офелия не против, Аделе придется остаться в пансионе еще на пять-шесть дней. К сожалению, этим летом отпуска не будет, ведь он не может оставить фабрику без присмотра, потому что, по правде сказать, матушка Офелия, все проблемы приходится решать мне, работаю за семерых, матушка Офелия. Но он ищет способ отправить девочку к родственникам, чтобы она там развеялась. Матушка Офелия только повторяла, конечно-конечно, сеньор Турмеда, и подумайте, Адела не останется одна, ведь еще четыре девочки в таком же положении, и не беспокойтесь, мы устраиваем для них игры и развлечения, как будто каникулы, только в школе, знаете, девочкам здесь очень хорошо. И тут монахиня сообщила ему то самое.

Сеньор Турмеда на несколько минут замолчал, глядя в пустоту отсутствующим взглядом, словно никого перед ним не было. Матушка Офелия уважительно молчала, решив ждать столько, сколько потребуется.

Несомненно, столь непредвиденное обстоятельство необходимо было всесторонне обдумать. Однако, как и все неожиданное, не предусмотренное заранее, оно его раздражало и на миг выбило из колеи. Они немного поговорили на эту тему, не особенно вдаваясь в подробности, и договорились вернуться к ней позже, более основательно, когда он разберется с делами, которые сейчас – поймите меня – не позволяют как следует сосредоточиться на других вопросах. Решили, что он будет вести себя так, будто ничего не знает, и матушке Офелии пришло в голову, что было бы неплохо – если он позволит отнять у него еще несколько минут – повидаться с дочерью, поздороваться, правда, сеньор Турмеда? Он, застигнутый врасплох, растерялся, промямлил: да-да, и пусть приведет подружек, я ведь новую карету обкатываю, знаете, – им, может, будет любопытно прокатиться. Остаться наедине с дочерью он был не в силах.

Поездка была короткой, туда и обратно, от школы до Птичьего источника, и все это время три девочки без умолку щебетали, восхищаясь его берлиной. Энрик слышал, как одна из них, София, то и дело твердила: «Ого, Адела, вот это тебе повезло, а?» Адела же, напротив, словно старалась не выказывать восторга и все смотрела в окно, пока София не указала на дырку от пули в спинке сиденья и не спросила: «Сеньор Турмеда, что это за дыра?» А он ответил: «Глядите, девочки, какой высокий тополь!»

«Вот и влипли», – думал Энрик Турмеда, переступая порог своего дома под вечер, когда небо еще было светлым. В голове у него творился полный сумбур.

– Добрый вечер.

– С фабрики принесли записку, она на столике. – Голос Монсеррат звучал сухо.

Она ненавидела этого человека и в то же время тянулась к нему. По ночам она могла взъерошить ему волосы, ударить его, держать его в своих руках – его, важного господина, импозантного молодого мужчину, она, за кого никто не дал бы и трех грошей, держала за самое сокровенное, и он стонал, еще, еще. Они были нужны друг другу. Но ей приходилось терпеть его отлучки и то равнодушие, с которым он обходился с ней с утра до вечера, будто рядом были посторонние.

– Спасибо. Не пора ли ужинать?

«Что им опять надо с фабрики?»

– Сейчас подам. Солер останется к ужину?

– Не знаю. Пожалуй, да. Спроси у него.

Сеньор Турмеда направился в гостиную: перед ужином хотелось немного отдохнуть. Привести в порядок мысли. «Ох, записка!» Он машинально взял письмо со столика и рассеянно прочел. «Пусть сами разбираются. Пусть Суккарратс решает, не маленький. А я устал». Обычное дело, вопрос о компенсации пострадавшему, ничего срочного, но с ним тянули уже несколько недель, потому что никто не брал на себя ответственность. «Завтра займусь».

– Ужин на столе, – заглянула в гостиную Монсеррат.

– Отлично.

Сеньор Турмеда пошел мыть руки к умывальнику, заодно расстегнул воротник и плеснул воды на лицо. Больше всего его терзало унижение, перенесенное на глазах у всех. Пустяк, конечно. Но все равно неприятно, когда на тебя орут. «Скоро я его заставлю проглотить этот свой крик, слово за словом». Вытирая лицо, он разглядывал в зеркале следы усталости. «Неужели старею?»

Сеньор Турмеда ужинал в одиночестве, если не было гостей. А Солер, если оставался, ел с Монсеррат на кухне. После ужина Солер уходил до утра, если хозяин больше не нуждался в его услугах, как, например, по четвергам.

– Сегодня не хочу жаркое. Принеси фрукты.

Монсеррат разозлилась, что трудилась зря, и с обидой уставилась на лоснящуюся от бриолина голову господина. Погруженный в мысли Турмеда не заметил ее взгляда. «И вдобавок эта история с Аделой». Он вспоминал слова матушки Офелии, и его бесило, что к старым, давно тлевшим проблемам прибавились новые. «Подумаю об этом позже. Сейчас не до того». Голос дядюшки, кричавший «вон», все еще звенел в ушах, пронзая барабанные перепонки, разъедая мозг. «На следующей неделе, если что, разберусь».

– Что-нибудь нужно? – перед ним возник Солер.

Энрик, погруженный в глубокую задумчивость, рассеянно взглянул на него, но очнулся. Дал пару указаний и отпустил его.

«Держу пари, что дядюшка почти у меня в руках, – не знаю только, как нанести решающий удар. Скоро схвачу его за горло и буду счастливее всех на свете». Он поднялся из-за стола и направился в гостиную. «Ни в коем случае не нервничай напрасно: будь спокоен, игра стоит свеч».

Было без четверти пять утра.

Рабочие первой смены начали собираться у массивных железных ворот мануфактуры. Пеп обычно открывал их за несколько минут до пяти, чтобы люди успели разойтись по местам. Еще стояла тьма, и на востоке утренняя звезда намекала на скорый восход, хотя света пока не было видно. Холодно не было, но в этот час все невольно потирали руки, неловко переминаясь с ноги на ногу. Разговоры велись вполголоса, и тут и там в темноте вспыхивали огоньки сигарет. Один из рабочих прислонился к стене и наткнулся на что-то мягкое: «Черт бы тебя побрал, что это?» – громко выругался он. Его возглас прервал другие беседы, и несколько человек уставились на него с рассеянным любопытством. Он присел и тут же резко вскочил; голос дрожал от волнения:

– Эй, эй, смотрите! Эй!

Тут уж к нему подошли остальные. Он указывал на бесформенную кучу на земле: «Это человек, лежит, черт!» Осторожно приблизились. Кто-нибудь, посветите! Кто-то зажег лучину или спичку: точно, человек! Стали трясти его – не шевелится. Тут Пеп, как раз вовремя, отворил тяжелые железные ворота, и его позвали к углу стены, где рабочие столпились в круг: «Эй, Пеп с фонарем идет!» Он поднес фонарь, ярко осветив тело.

– Тонет! – воскликнули двое или трое. – Тонет!

Теперь, узнав, кто это, они перестали бояться неподвижного незнакомца. Его снова встряхнули: о, беда, мертв, совсем мертв! Тонет Нищета мертв! Труп затащили внутрь, осмотрели и увидели кровавую рану прямо в груди: кровь уже не текла, вся вылилась, пропитав иссохшую августовскую землю. Рана будто скалилась отвратительной гримасой, смешанной с лоскутами разодранной вокруг одежды. Пеп завопил; никто не знал, что делать. Подошел мастер ткацкого цеха, почесал в затылке и сказал: надо сообщить. Кому? – спросили остальные. Да не знаю, Ригау, жандармам, кому-нибудь! Не оставлять же его тут. И многие вспомнили резолюцию, которую им недавно огласили, остановив ненадолго станки, чтобы все слышали робкий голос сеньора Серры, который пускай и нехотя, но все-таки читал: «Руководство фабрики решило продолжать работу, несмотря на чудовищное покушение, жертвой которого стал сеньор дон Жоаким Гавальда, и доводит до всеобщего сведения, что не потерпит никакого саботажа запланированного производства. Подрывная деятельность, виновники которой рано или поздно попадут в руки правосудия, может обернуться против самих преступников. Будут приняты самые решительные меры, и в случае необходимости нарушители этого приказа понесут наказание как в индивидуальном, так и в коллективном порядке». После чтения люди шептались: значит, драки не избежать, а некоторые даже не слышали о том, что стряслось с Гавальдой. И вот теперь, перед телом Тонета, одни думали, что схватка началась, что это месть хозяев, мол, Тонет сам виноват, а другие считали, что это роковая ошибка. У входа толпились вновь прибывшие. Ригау уже известили – опять утро испорчено, снова не дали выспаться. Через полчаса явились жандармы, и Волк на грани истерики, презрев опасность, втерся в толпу рабочих и шептал, передай дальше, не подходите к станкам, не станем сегодня работать! Ненависть, вроде бы угасшая, разгоралась снова. Люди, держась подальше от жандармов, попятились к выходу и разошлись по округе, а несколько человек отправились предупредить товарищей с ближайшей фабрики «Канди». Не прошло и часа, как солнце решило выглянуть, а половина Фейшеса уже была на улицах, не совсем понимая, что творится, но оглушенная невероятной новостью, засевшей в ушах: Нищету, того парня с фабрики Ригау, прикончили, ты представляешь! Кто-кто, да кто же еще! Наемные убийцы, у них на службе наемные убийцы! К девяти утра все улицы кишели народом, ведь фабрики опустели: рабочие побросали челноки, только успевшие начать свой монотонный танец – вправо, влево, вправо, влево, – станки замерли, цеха остановились.

Сеньор Жулиа Ригау не мог справиться с этой ситуацией в одиночку. Он созвал совет директоров, не забыв и про злопыхателя Энрика: нужны были люди, чтобы обдумать все как следует. По-тихому предложил ему временное перемирие, и тот согласился без лишних уговоров. В зале заседаний царила напряженная атмосфера: едва сев, сеньор Серра принялся возмущаться, что так нельзя, так ничего не выйдет и что с этого момента он склоняется к позиции сеньора Турмеды.

Сеньор Ригау отбил удар, как сумел: нога ныла, а жара была невыносимой.

– Давайте разберемся, Серра: вы намекаете, что это наших рук дело?

– Ну что вы!..

– Нет-нет, никаких «ну что вы». У вас есть доказательства?

Турмеда не двигался с места и молча наблюдал, а бедняга Суккарратс сидел в уголке и со слезами на глазах думал, за пятьдесят лет ни разу такого не видел, клянусь, никогда, поверьте мне.

Ригау побожился, что он тут совершенно ни при чем, но добавил, что тот, кто это сделал, совершил святое дело, ведь этот проклятый Нищета, упокой Господь его душу, наводнил фабрику демагогией. Разве не так?

Господин Серра, после беды с Гавальдой чувствовавший себя чуть свободнее, ясно дал понять, что такие слова ему не по нраву, а дядюшка Ригау скривился от боли – чертова нога. Он упорно твердил о пагубной роли Нищеты, возложил на него вину за поджог и за покушения и немного успокоился.

Энрик Турмеда до сих пор позволял дядюшке самому себя топить: чем больше тот говорил, тем вернее шел ко дну. И задал ненужный вопрос, чтобы тот продолжал барахтаться:

– Так кто же это сделал?

– Откуда мне знать кто!

– То есть, – вмешался сеньор Суккарратс, – это не мы? – И не осмелился добавить ничего, потому что его пугала мысль, что это все-таки они, что они шайка убийц и весь моральный кодекс, который он выстраивал годами, рухнул за одну кошмарную ночь от одного точного удара ножом.

На лице сеньора Ригау отразилось безутешное отчаяния, и его племянник еле сдержал смех. Все шло на удивление гладко. Сеньор Жулиа Ригау провел рукой по седым волосам и поклялся: «Суккарратс, это не мы. Еще не хватало, чтобы кто-то подумал, что я… Чтобы кто-то заподозрил, что мы, то есть чтобы у кого-то возникло малейшее сомнение, что…» – и замолчал, потому что от нервов и от жары нога разболелась так, что хоть вой. Суккарратс растрогался от этого публичного признания: «Сеньор Ригау, я никогда не мог подумать, что вы… То есть мне бы и в голову не пришло утверждать, что, ох, вы понимаете, о чем я».

Сеньор Турмеда решил, что пора менять тему: дальше тянуть некуда. Он вернулся к истокам и заявил, что источник всех бед – сукно для военного ведомства, он ведь предупреждал, но его, как всегда, никто не слушал, и нужно добраться до корня проблемы, чтобы ее решить, если, конечно, присутствующие хоть немного понимают, что значит управлять фабрикой, а не воевать, не знаю, понятно ли я говорю. Он пригладил усы и закурил тонкую сигару, чтобы прибавить себе уверенности. Рука дрожала. Дядюшка бросил на него косой взгляд: он все прекрасно понял.

– Я не потерплю, чтобы какой-то сопляк меня критиковал.

– Вы вообще никого не слушаете. Что мешает признать ошибку и начать с чистого листа?

– Ради бога. – Дядюшка приподнялся с места, опираясь на трость, и навалился на стол всем телом. – Сколько раз мне клясться, что я ничего не знаю, черт возьми?

Это было восхитительно: чем больше дядя выходил из себя, тем легче было Энрику сохранять хладнокровие. Именно это различие он и хотел подчеркнуть. Его голос был намеренно мягким, почти напевным:

– Люди считают нас палачами.

– Мы им покажем, как считать, они у нас узнают, как считать!

– Великолепно, господа, великолепно! – На Турмеду внезапно накатила невероятная усталость, как будто все то, о чем они говорили, его вовсе не касалось. Ему до смерти захотелось уйти, вернуться домой и неделю ни о чем не думать, подальше от этой одержимости, от тонких ходов и хитроумных расчетов. Но хотя бы на миг нужно было собраться и доказать, что он – единственный достойный преемник никчемного Ригау, изложить план действий.

К его удивлению, дядюшка не стал его перебивать.

– Господа, пока мы ждем возвращения Гавальды, который, как все мы надеемся, скоро будет готов приступить к работе, я предлагаю обсудить конкретные шаги, чтобы уладить это досадное недоразумение и, на худой конец, дать понять людям, которые распускают нелепые слухи…

Дядюшка, застыв в кресле, слушал язвительный голос Турмеды, который доносился до него словно издалека, будто не имея к нему отношения. Его взгляд упал на идеально ровный пробор, разделяющий голову Энрика пополам, и он показался ему нелепым. И отвратительным.

– …Составить объявление, которое нужно зачитать во всех цехах, – продолжал Турмеда тем же самым тоном, который дядюшка недавно использовал для своих распоряжений, – и вывесить у входа: что руководство фабрики глубоко сожалеет о случившемся, обо всех событиях, о прежних покушениях и об этом, и призывает восстановить атмосферу взаимопонимания и прийти к согласию. И скажем, что-то вроде: Акционерное общество выражает глубочайшие соболезнования родным пострадавших и разделяет их скорбь, – ну и наглость, видали, на что они способны? Убили человека, а теперь будут ему памятник ставить, бедняга Тонет! Слышал, говорят, все на похороны явятся, даже сеньор Гавальда, который с постели не встает. Самим бы им в могилу, вот что я скажу. Палачи!

Объявление вывесили у входа на фабрику, потому что в цехах ничего зачитать не удалось, – все уже были на улице, и на похоронах, на старом кладбище за городом, собралась толпа рабочих. Мало кто видел эту бумажку, но содержание ее передавалось из уст в уста: какие циники, такое говорить, да еще после всего, что произошло, ты представляешь.

– И в завершение, господа, необходимо, чтобы руководство фабрики публично потребовало от властей разобраться и выявить виновных в этом преступлении, чтобы очистить наше доброе имя, – и я уверен, так и будет.

Гаванская сигара, которую Энрик выкурил после обеда в одиночестве у потухшего очага, имела вкус победы. Перед ним на столике лежало досье, окончательно приведенное в порядок, безупречное и полное, аккуратно уложенное в красную папку. Час настал: дядюшка был на грани. Сегодня днем, после сиесты, пока дядюшка не отправился в Клуб, Энрик нанесет ему визит. Покажет все его ошибки, одну за другой, и разъяснит, что все потеряно. И даст две минуты на выбор: капитуляция или скандал. Казалось бы, просто, но такой тонкий ход стоил невероятных усилий. Он рассеянно пригладил стрелки на брюках и почувствовал, что доволен жизнью.

Как будто она не висела на волоске. Как будто недавняя угроза не могла повториться.

Энрик Турмеда остолбенел, когда Монсеррат прервала его послеобеденный сон новостью, что тетушка Мерсе дожидается его в гостиной.

Он поспешно спустился, бросив быстрый взгляд, чтобы убедиться, что красная папка с филиппинскими документами на месте, и только тогда поздоровался с тетушкой. Женщина сняла строгую шляпу, в которой обычно появлялась на людях, и стояла в прихожей, прямая как струна, с высоко поднятыми бровями, сложив руки на животе, с выражением лица, не предвещавшим ничего хорошего.

Речь Мерсе Ригау была краткой: она все тщательно продумала, и Энрик не мог поверить своим ушам. Она сама предлагала ему помочь отстранить дядюшку от дел! Сама! Ему показалось, что он падает в бездонную пропасть, голова закружилась: неужели все его усилия, все эти долгие, изнурительные часы работы оказались напрасными? Неужели самый простой и очевидный выход предлагает ему та, кого он считал непримиримым врагом?

– Канела из Реуса с нами заодно. Более того, послезавтра он готов приехать, если ты согласишься.

– Но все ли хорошо продумано?

– Я посоветовалась со знающими людьми, Энрик. И теперь прошу тебя: помоги мне спасти фабрику, вырвав ее из когтей брата. Мне доподлинно известно, что вы с ним не ладите и что ты считаешь, будто он управляет из рук вон плохо.

– Хуже некуда. Но, тетушка, это ведь не всё? Правление Акционерного общества может отозвать директора фабрики, но кого мы поставим на его место?

– Тебя.

Невероятно. Она преподносит ему фабрику с улыбкой на устах? Ловушка? С чего бы ей?..

– Вот это да! Честно сказать, я удивлен; вы, тетушка, никогда меня особо не жаловали.

Глаза Турмеды горели, взгляд беспокойно метался по всей комнате, не решаясь остановиться.

– Сначала главное: я не хочу, чтобы фабрика разлетелась на тысячу кусков. Я знаю, ты справишься не хуже других, и все останется в семье. Так сказать.

«Нет-нет, осторожно. Чуй неладное, тут что-то нечисто; есть какой-то подвох, о котором эта чертова баба еще не сказала».

– Я по-прежнему не могу поверить, дорогая тетушка, – продолжал Турмеда почти медовым голоском, – в том смысле, что странно, ведь я не думал, что вам когда-нибудь захочется, чтобы я… В общем, полагаю, тут есть какое-то условие.

– Разумеется. Не будем ходить вокруг да около. Условие есть.

– Какое?

– Адела.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду, что уже сделала кое-какие шаги, говорила с матушкой Офелией, и…

– Погодите, о чем вы?

– Я не хочу, чтобы Адела стала монахиней.

– Послушайте, но ведь мы в каком-то смысле… – Он осекся, не зная, что сказать, и мысленно проклял настоятельницу за болтливость.

Они прошли в гостиную, но продолжали беседовать стоя, не доверяя друг другу, следя за каждым жестом, словом, паузой.

– Ты просто хочешь от нее избавиться. – Сеньорита Ригау снова стала тетушкой Мерсе. – Весь год держишь ее в пансионе, а теперь собрался на всю жизнь запереть в монастыре. И не будем обманываться: чтобы акции навсегда остались у тебя.

– Но, тетушка, как вы могли подумать, что я…

– Не прикидывайся, Энрик. Ты уже не мальчик, можешь поступать как угодно, но и я должна защищать свои интересы. Если мое предложение тебе по душе, то и мое условие тебе должно быть по душе. Адела нам нужна. Она последняя из рода Ригау, она должна выйти замуж, продлить наш род, обеспечить будущее дела, ей нужно выбрать достойного мужа, чтобы она родила детей для грядущих дней.

– Но послушайте…

– Решай сам. И учти, я считаю, что отныне ты должен сделать все, чтобы она часто ко мне приезжала. Если я не займусь ее воспитанием, никто этого не сделает.

Энрик понимал, что, если согласится, придется подчиниться. Он знал, что выгоднее склонить голову, а после тихо делать по-своему. Оказавшись наверху, можно будет внести поправки или вовсе притвориться, что забыл. Способ найдется…

– Ну, что скажешь?

– Согласен. Всё ради блага фабрики. – И он нервно пригладил усики.

– Вот именно. На этом всё, мне нужно уладить пару дел. Слушай: я собираюсь созвать заседание правления в субботу, седьмого числа. Это можно устроить в срочном порядке, разослав уведомления за два дня, если того потребуют два члена правления. Может, даже не придется сообщать Аладерну. Впрочем, не важно, им все равно не устоять.

– Значит, Канела… – Сеньор Турмеда искренне восхищался предприимчивостью этой женщины.

Что-то в глубине души подсказывало ему, что нужно действовать, держа ухо востро, ведь тетушка из тех, кто не прощает.

Подписывая просьбу о срочном созыве заседания, он подумал, не рассказать ли ей вкратце о филиппинских делах. Но тут же отбросил эту мысль: всегда лучше знать больше, чем эта хитрая лиса. Он отогнал черное облако, сгущавшееся в голове: фабрика уже моя.

Когда тетушка ушла, он схватил папку с документами, покачал головой – в его взгляде мешались надежда и разочарование – и убрал ее в шкафчик в той же гостиной, предварительно убедившись, что все бумаги в порядке. Неизвестно, куда ветер подует, пусть досье ждет своего часа, чтобы в трудную минуту выйти на свет Божий. Все понемногу вставало на свои места.

– Хватит с меня! – орал Меркадер.

Сидя напротив собеседника, он смотрел на пачку купюр без алчного блеска в глазах, который тот надеялся увидеть.

– Мы хорошо тебе платим, Меркадер.

– Это ты так думаешь. Я не за деньги в это ввязался. А они на меня мешками валятся.

– И ты их прикарманиваешь, хитрец.

– Не выкидывать же. Позвольте мне передать их матери.

– Сейчас нельзя. Даже не мечтай.

– Вот видишь? Не деньги это, а фантики. Никакого в них толку, Веревочка. Вы меня на цепи держите.

– В городе тебе грозит опасность, Меркадер. Мы тебя не выпускаем для твоей же защиты.

– Зато используете, когда вам надо.

– Ради дела народа, Меркадер.

– Но рискую-то я. – Меркадер яростно затянулся новой трубкой – старая куда-то пропала – и выругался, проклиная слишком твердое дерево.

– Мы все рискуем, не гони.

– Но вы не в клетке. Кто, кстати, за ниточки дергает, а?

– Какие еще ниточки? – Вид у Веревочки был такой, словно его терпение на исходе. – Слушай, Меркадер, тайная организация – она на то и тайная: чем меньше знаешь, тем лучше для тебя и для всех. Хватит выеживаться, мы боремся за дело…

– Ага, за дело народа. Так нам Тонет Нищета говорил.

Веревочка замолчал, и их окутала тяжелая, зловещая тишина. Веревочка был измотан: уже больше недели они жили на этой заброшенной ферме и все тряслись, что какой-нибудь прохожий проболтается в городе. Но приказ есть приказ, и приходилось стиснуть зубы и терпеть вспышки этого чертова Меркадера, у которого будто шило в заднице. Хорошо еще, что Кико – молчаливый, ловкий, тощий малый, вечно державший руку за поясом, с косым, недоверчивым взглядом, – каждый вечер приходил составить компанию и они коротали часы за картами и куревом. Кико был надежным парнем, и они договорились, что он будет сопровождать Меркадера во всех делах.

– Сколько еще так сидеть? – Меркадер вскочил и подошел к зарешеченному окошку. – Черт возьми! Сколько, я тебя спрашиваю?

Дело в том, что они уже давно жили, как кроты, и нервы начинали сдавать; теперь даже вылазки, которые им поручали, не помогали людям, запертым против воли, выпустить пар. Не в силах сдержаться, они сердито фыркали и чертыхались друг на друга и от возбуждения могли взорваться по любому поводу.

– Эй, полегче! Еще долго придется ждать, пока жандармы о тебе забудут. – Веревочка из последних сил сохранял терпение.

– Ну смотри! – Меркадер ткнул в него пальцем и повысил голос. – Клянусь, я сегодня же смоюсь. Мир не без добрых людей, меня спрячут. Хоть весь день за мной следи. Улизну, и будь что будет.

– Не глупи! Ты же знаешь, что это невозможно.

– Плевать мне! Я сваливаю.

– Меркадер, тебя ищут. Выйдешь отсюда – и мигом в каталажку.

– Да ну, ври больше!

– Неужели не видишь, что в городе беспредел? Поймают тебя жандармы, и не успеешь оглянуться, как на тебя повесят все, что произошло за эти дни.

– Да что они знают!

– Берегись, Меркадер, там такое творится, что ты и представить не можешь.

– Вот заодно и погляжу. Для того и пойду.

– Меркадер, с прошлой ночи все бурлит, говорю тебе.

– Из-за чего? Из-за нашего дела?

– Вот именно.

– Да ведь с прошлого раза ничего не изменилось. С чего они так всполошились?

– Потому что ты его прикончил.

– Как и велели. Одним меньше. Назревало давно, скажи? Не все же пустые угрозы. К тому же этот Турмеда сам напросился. Змея подколодная, его сто раз предупреждали, я сам ему говорил.

– Меркадер, я тебе толкую, на улицах смятение.

– Неужели этот треклятый Турмеда так всем нужен, Веревочка, что из-за него все плачут?

– Дурак ты, Меркадер, набитый.

Меркадер вскочил как ужаленный:

– Это еще почему?

– А потому, что не Турмеду ты прикончил. Не его.

– Ты о чем? Я же его уложил, своими руками.

Веревочка тоже поднялся на ноги и повернулся к нему, лицом к лицу:

– Ты, брат, не потому дурак, что никого не убил. Убил, еще как! Но Турмеда живехонек. Ты, олух, не Турмеду вчера прикончил. Вот почему, если сунешься в город, тебе конец, понял?

Меркадер уставился в пустоту, голос его надломился, и из глубины души вырвался ужас в виде вопроса:

– Кого же я тогда прирезал, черт возьми?

И тут, вопреки всем законам подполья, Веревочка сплоховал, раскрыв козырь, который следовало до конца держать в рукаве. Стоя посреди комнаты, где Меркадер влачил долгие часы бездействия, Веревочка произнес:

– Ты прикончил Тонета Нищету, Меркадер.

– Я? – Слова, точно камни, застревали у него в горле. Меркадер побледнел, пот градом катился с лица. Он замер, прижав руки к груди. – Я? – повторил он, будто других слов не осталось.

В душе у него смятение смешивалось с такой яростной злобой, какой он никогда не знал. Желчь подступала к горлу, голова кружилась от жажды убийства. Кровь застилала глаза, густела в венах, он чувствовал себя тяжелым, неповоротливым, а потом – никчемным и жалким.

Воспользовавшись минутным замешательством Меркадера, который со слезами на глазах и дрожащими губами, задыхаясь, вытянул руки вперед и уставился на унылую, облупившуюся зеленую стену, Веревочка ловко выскользнул из комнаты и дважды повернул ключ в замке. И продолжал разговор из-за двери, понимая, что сболтнул лишнего, но не в силах побороть жгучее желание добить неисправимого идиота, а там будь что будет.

– Да, Меркадер, это так же верно, как то, что ты меня слышишь. Вчера ты убил Нищету.

– Но мне же сказали… – донесся стон изнутри.

– А я тут ни при чем, поверь. Кто платит, тот и командует, особенно если платит щедро. Что скажешь?

– Свинья ты, Веревочка. Все вы поганые сукины дети.

– Что, мало заплатили?

– Иди ты к черту! Предатель. Он же тебе другом был.

– И тебе! Слушай, Меркадер: убил – и точка. Поэтому я и говорю, что тебе отсюда не выбраться. – Веревочка перешел к прямой угрозе, понимая, что Меркадер не сдается: они давно знали, что держать его в узде будет непросто.

– Это ты о чем?

– Не знаю, что ты там задумал, но можешь быть уверен: сбежишь – и пойдут слухи, что это твоих рук дело, – кстати, чистейшая правда. Поверь, от тебя мокрого места не останется.

– Чего ты хочешь? Вечно меня здесь держать?

Тут Меркадер понял, что говорит с дверью. В смятении он не заметил, как Веревочка сбежал. Дверь содрогнулась от мощного удара.

– Я тебя прикончу, Веревочка! – взревел он.

– Только попробуй меня тронуть, – съежившись от дурного предчувствия, отвечал тот, спускаясь по лестнице.

На всякий случай он зарядил ружье и поставил его в угол у очага, ожидая новых приказов. Ждать оставалось недолго: сказали, до заката.

Матушка Цецилия остановилась на пороге, сделала знак сестре Эулалии, чтобы привлечь ее внимание, и посмотрела на четырех девочек – все остальные уже давно разъехались, – которые с большей или меньшей сноровкой втыкали иголочки в лоскутки. Сестрица Эулалия прервала чтение жития святой Ирины и направилась к двери. Девочки, заслышав тишину, подняли головы и уставились на монахиню.

– Продолжайте работать, девочки.

Мать Цецилия отступила на шаг назад, и обе монахини вышли из класса. Раздался шепот. Сестра Эулалия вернулась в класс и мелодичным, слегка надтреснутым голосом сказала:

– Прошу внимания: сеньорита Адела Турмеда, будьте любезны, милочка, вас вызывают.

Все головы повернулись к Аделе: той было немного досадно, что приходится оторваться от причудливого рисунка, которым она уже была увлечена, хотя начала вышивать его всего неделю назад. Она поднялась, оставила работу на стуле и с наперстком на пальце направилась к двери. Обычно суховатая матушка Цецилия ласково взяла ее за плечо и повела из класса прочь:

– Давай, деточка. Пойдем со мной в кабинет к матушке настоятельнице, хорошо?

Адела удивилась такому церемонному обращению, но не могла представить, о чем идет речь. Монахиня бормотала какие-то бессвязные фразы и не отпускала ее руки, пока они не оказались перед дверью матушки Офелии. Она постучала дважды, легонько, и сама настоятельница открыла дверь:

– Здравствуй, деточка, проходи, не стесняйся. Давай присядем и поговорим?

Адела не знала, что делать с наперстком. Решила его не снимать. Она все еще была в изумлении оттого, что никто не соблюдает правил, что нарушены самые элементарные и непреложные нормы поведения, которым ученица должна следовать в школе: ей не дали спросить, можно ли войти, не протянули крест для поцелуя, не заставили ждать…

Настоятельница заняла свое место по другую сторону стола и кивком велела другой монахине остаться.

– Дурные вести, дитя мое, – с суровым видом сказала она уже другим, соответствующим обстоятельствам голосом.

Адела лихорадочно соображала, но не могла понять, о чем речь. И со страхом прислушалась. Неожиданное известие ошеломило ее и, когда она попыталась закрыть лицо руками, наперсток упал на пол с беззаботным звоном.

Меркадер сел на койку, закрыв лицо руками, это ужасно! От черных, сочащихся гноем, пропитанных желчью мыслей голова едва не разлеталась на куски. Он чувствовал, как стучит пульс, и тяжело дышал. Его душило сперва омерзение, затем стыд, позор, попеременно отражавшиеся в его лице. Меня одурачили. Я дал кому-то – он еще точно не знал кому – заманить себя в ловушку, и Веревочка заставил меня проглотить приманку: я никогда бы не поверил, что делаю это… Нет, нет, это ужасно! Сраженный очевидностью этого ужаса, Меркадер перебирал в голове события трехдневной давности: зачерпнув пару ведер воды из колодца, он услышал топот копыт и в сумеречном полусвете различил сидящего на коне человека. Всадник был с головы до ног закутан в плащ цвета ночи, и разглядеть его лицо было невозможно. Незнакомец подъехал к Веревочке: казалось, между ними завязался спор, который черная тень подвела к концу повелительным жестом, и оба удалились прочь по тропинке, ведущей к главной дороге, и отошли от дома подальше, чтобы никто, вернее, он, Меркадер, их не слышал. У дверей хлева Меркадер поставил на землю расплескавшиеся ведра, из-за которых штанины у него теперь были мокрые до колен, почесал в затылке и подумал: «Клянусь трубкой, опять работа», – и после ужина Веревочка поднялся к нему в комнату и швырнул ему пачку свежих купюр со словами: «Давай, парень, завтра придется потрудиться», – и теперь в памяти Меркадера ясно вставало все, что сказал Веревочка: «В полдень придет Кико: он уже в курсе всего. Дело тонкое: слушай внимательно». И он объяснил, что ситуация накалилась до предела, что ведьмаки-буржуи с каждым часом чувствуют себя все сильнее на своих проклятых фабриках, потому что ничто им не угрожает, и что настало время положить этому конец. И ты, Меркадер, положишь этому конец, понятно? А он ему, а что я должен сделать? И Веревочка, взмахнув рукой, продолжал: «Нужно действовать бесшумно; работа тонкая, ночная». – «Нож?» – спросил Меркадер. А Веревочка: «Да, Меркадер». И объяснил, что этот болван сеньор Турмеда, «знаешь, о ком я, а? Зять старого кретина», а он, «конечно, как мне его не знать», «так вот: мы приготовили для него ловушку. Завтра в десять вечера он будет у железнодорожных путей, но не зевай, потому что он придет переодетый, как один из нас: не хочет, чтобы его узнали». «И что?» – спросил Меркадер. «А ничего. Вы будете на месте уже за час до встречи, на всякий случай. Удостоверься только, что он пришел один». – «И что?» – «Все проще простого, Меркадер: как только увидите, что Турмеда подходит, а идти он будет со стороны Манресы, как будто по дороге в город, так и накинетесь на него. Не окликайте его и не шумите, сразу прикончите, чтобы паскуда никогда больше в жизни не пикнул, понятно?» А Меркадер молчал, только ладони покрывались потом. Прошло время пугать людей. Настала пора вспарывать животы железом ярости, и ему было ясно, что подобный поворот его затянет еще глубже в одиночество беглеца. Однако сидеть без дела в этом доме было невыносимо, и он был рад возможности размять ноги и вернуться в город, пусть даже ночью. «А если мы наткнемся на патруль?» – «Не наткнетесь, мать твою! – отвечал Веревочка. – А наткнетесь, так разберетесь с ним, не маленькие. По рукам?» Но больше всего тревожили Меркадера вовсе не такие пустяки, а то, что вся эта конспирация все неизбежнее затягивала его в тонкие сети и рано или поздно грозила задушить, и, чтобы чувствовать себя увереннее, ему необходимо было переговорить с Тонетом, чтобы тот подбодрил его, сказал ему, вперед, товарищ, ты герой. А Веревочка, заметив на его лице тревогу, добавил, а завтра, если вы не подведете, нам подкинут еще деньжат, это только задаток. Меркадер уже пришел в себя и хотел ответить, что ему за это денег не нужно, что он рад был служить общему делу, но промолчал, сам не зная почему. Кико явился вовремя, и с наступлением темноты они отправились в город, ни слова не говоря, и Меркадер первым набросился на приближавшегося к ним человека, который возник из мрака, когда они уже полтора часа прохлаждались. Он был уже готов все бросить и уйти, Кико, никто сегодня ночью не придет, это, наверное, подстава, но Кико шепнул, цыц, парень, слыхать что-то, заткнись, и точно, со стороны Манресы приближалась какая-то нескладная фигура, насвистывая куплет, как было условлено, и лезвие ножа в руке Меркадера не блеснуло, потому что ночь была темной. Тот даже не застонал, только рухнул как подкошенный. Ему показалось, что Кико стушевался, уступая ему инициативу. А потом бегство и единственное желание добраться до укрытия и ждать утра, чтобы открыть глаза и дышать. И он никогда не узнал, что Тонет Кабот, Тонет Нищета был смертельно ранен, но, увидев, что злоумышленники бежали, собрался с силами и пополз, зажимая дыру в животе ладонью, что он стонал, но откликнуться было некому, что силы оставили его, и кровь текла и текла через прорезанную в брюхе зловещую улыбку от железнодорожных путей до стен фабрики, что до него донеслось ворчанье новой собаки Пепа, и он подумал, что его услышали, и хотел крикнуть, но вместо крика изо рта у него хлынула густая кровь, почему-то горячая. Ему сказали: Меркадер хочет тебя видеть, он в трудном положении, нужна помощь, и он, не раздумывая, согласился, не заподозрив ничего, потому что чувствовал себя виноватым перед бедным Меркадером. Кровь заливала ему глаза, и он ничего не видел. Он потерял сознание от слабости, уже не чувствуя боли, и к полуночи душа его отлетела. Все это Меркадеру узнать было не суждено. А теперь на мир спускались новые сумерки, и сокрушенный убийца оплакивал свою беспросветную глупость, вспоминая слова Веревочки: «Сегодня ночью тебе заплатят сполна, Меркадер». Он внезапно решился: направился к двери, но передумал. Осторожно, бесшумно пересек комнату и открыл окно. Схватил решетку обеими руками и дернул со всей силой, которую ярость могла собрать в его руках. Вырвал железо с корнем и высунулся из окна, в слабом вечернем свете рассчитал прыжок. Думать особо не приходилось: было понятно, что приземлится он на кучу навоза. Никто его не услышал. Он углубился в рощу позади фермы и обошел дом на расстоянии. Занял позицию на перекрестке тропинки и главной дороги и стал ждать, как тогда, готовясь услышать топот копыт. Как только всадник замедлил ход, чтобы свернуть к ферме, Меркадер бешеным прыжком вскочил на круп коня. Он стиснул шею человека в темном плаще одной рукой, а другой приставил ему к груди лезвие ножа. Сегодня оно-таки блеснуло, хотя и в слабом свете.

– Останови коня, и ни слова!

Всадник послушался. Он дрожал как осиновый лист, и язык у него заплетался. Одним рывком Меркадер сбросил его с лошади, и они кубарем покатились в кусты. Человек не сопротивлялся. Меркадер схватил его за плечи, с силой поставил на ноги, и тот крикнул:

– Меркадер, ты с ума сошел?

– Погоди и узнаешь! – И он сорвал шляпу, скрывавшую лицо противника. – Проклятие! Как я раньше не догадался?

– О чем? – из последних сил просипел Солер, выпучив глаза.

– О том!

Нож вонзился прямо в сердце, и оно сразу разорвалось, тот даже не застонал, нужно действовать бесшумно, Меркадер, но работа тонкая, слыхал? Он вытер нож о плащ жертвы и на несколько секунд замер, созерцая мертвое тело, как будто не мог наглядеться на его последние содрогания, потом ощупал суму и достал из нее деньги и книжечку с черным переплетом. Книжечку он отбросил, а купюры сунул за пояс, где хранил остальные, и вскочил на коня. Он погнал его по главной дороге к городу, следуя тем же путем, по которому несколько минут назад проскакала бесформенная тень Солера.

Когда он добрался до Фейшеса, солнце уже село. В потемках город дарил прохожему спокойствие, казавшееся вечным. По запертым дверям и окнам было ясно, что по ночам над горожанами все еще властен страх. На углу улицы Святого Гаэтана он остановил коня. Он слишком рисковал и знал это. Неподалеку от казарм немудрено нарваться на ночной патруль. Но Меркадера жгла ненависть к тем, кто использовал его, как грязную тряпку, и остановиться он не мог. Ему не претило исполнять приказы. Пусть думают за него. Но то, что с ним сделали, простить было нельзя. Нет. Никогда.

Ничего продумывать не пришлось. Все вышло само собой. Но даже нарочно он не сделал бы лучше: спешился и, ведя коня, прошел мимо дома. В одном из нижних окон горел слабый свет. Он тихо постучал в стекло и подождал. Где-то далеко лаяла собака, играя с ночью.

Вскоре он услышал шорох за стеклом. С той стороны окна, не открывая створок, замаячила тень. Меркадер снова постучал, еще тише. Он был уверен, что разглядеть его в такой тьме изнутри невозможно. Далекая собака продолжала свой монолог, а конь, слегка уставший от марша, тихо фыркнул.

– Тихо, зверь, – сказал Меркадер, погладив его по спине. И обратился к окну: – Откройте, хозяин! Это Солер.

Энрик Турмеда размышлял у потухшего очага, потягивая коньяк. Он не был спокоен; напротив, проклинал себя за то, что недооценил тетку. Кто бы мог подумать, что эта женщина!.. Он досадовал, пытаясь убедить себя, что все уловки, предпринятые им для исполнения запутанного плана, были необходимы. Разумеется, на шаг этот тетушка решилась из-за бездействия дяди перед лицом чрезвычайных обстоятельств, и все же… Кстати, несмотря на то что особенных трудностей оно на первый взгляд не представляло, недвусмысленное условие, поставленное старой ведьмой, не оставляло его в покое: Адела. Да, способ найдется… Он рассеянно смотрел на дно бокала; теперь, когда пришло его время командовать, правительство Мауры решило поставить на место тех, кто вообразил, будто смута поможет им многое изменить, и все под предлогом войны. В газете уже писали, что каких-то проходимцев приговорили к пожизненному заключению. Прекрасный способ успокоить бушующие повсюду толпы. Особенно на мануфактуре, которая уже плывет к нему в руки, все ближе и ближе, Тинетта, знала бы ты, как далеко зайдет твой Жуан!

Тут он услышал, что в окно постучали, что за черт? Стук повторился, и Энрик подошел к окну. Опять стучат. Он различил тень коня и голос: «Откройте, хозяин! Это Солер».

Он направился в прихожую, немного удивленный необычным поведением Солера. С керосиновой лампой в руке подошел к двери, но в последнюю минуту решил приоткрыть ее всего на несколько сантиметров.

– Что случилось, Солер?

– Откройте. Неладно дело, вот что.

Турмеда побледнел. Ну почему нельзя ни дня прожить спокойно? Он открыл дверь еще на несколько сантиметров и услышал: «Вы же не хотите, чтобы я прямо тут говорил?» Снова закрыл и отодвинул засов. Но не успел открыть опять, как дверь ударила его в лицо. Пошатнувшись, он отступил и поднял лампу, чтобы разглядеть, что происходит. Перед ним стоял незнакомец… Эй!

– Теперь ты мне многое объяснишь, сукин сын! – прошептал Меркадер.

Он схватил Турмеду за лацкан и вырвал лампу из руки. Сеньор Турмеда закричал было от ужаса, но Меркадер оказался быстрее и засунул ему в горло платок, усаживая на скамью в прихожей.

– Есть кто в доме?

Перепуганный Турмеда замотал головой.

– Ладно, мне все равно.

Турмеда с ужасом смотрел, как этот громила вытащил нож из-за пояса и раскрыл его. Турмеда таращился, словно под гипнозом, не в силах оторвать глаз от лезвия, и по коже пробежал мороз осознания, что ничего поделать невозможно. Меркадер поставил лампу на пол и принялся ощупывать туловище Турмеды.

– Понятно, тебе и не нужно оружие. За тебя другие всё делают, подонок. – Он поднес нож к ноздре и надавил. Потекла кровь. – Говори, грязный пес, кивай или качай головой, а больше не дергайся, я хочу разобраться, черт тебя подери. Долго вы меня за нос водили, но теперь, когда я понял, что к чему, хочу быть до конца уверен. Это ты меня заставил поджечь склад, да, подонок? – Тот замотал головой, отпираясь. Меркадер надавил сильнее и разрез на носу стал глубже. – Ты заставил меня пугать тебя, ты, грязный вор? Чтобы выглядеть героем, может быть? – Он уже не ждал ответа и не нуждался в нем. – Ты сукин сын, Турмеда, я всегда это говорил, ублюдок из ублюдков. Я вырежу тебе печень, клянусь, за то, что ты надо мной смеялся. – И ударил его под дых так, что тот скрючился. Нож оставил на носу ужасный надрез, и из него не переставая сочилась кровь. – Это тебе за побои жандармов, падла! – Он отвел нож и провел кровавую линию по груди. – Ты заставил меня жить, как ты хотел; справедливо, чтобы ты умер, как я хочу.

Турмеда отчаянно дернулся: он наглотался текущей из носа крови, и кляп во рту почти не позволял ему дышать. Лицо адвоката исказилось, побагровело, глаза от испуга, казалось, вылезали из орбит. Но Меркадер ударом колена заставил его сесть.

– Минутку, сеньор, я не договорил! Ты подлец. Не знаю, зачем ты это сделал. Ума не приложу. Мне наплевать. Но есть одна вещь, Турмеда, которую я никогда в жизни тебе не прощу, за это я тебя и убью. Ты так циничен, что хотел, чтобы я сам убил Тонета. Как же тебе такое пришло в голову, извращенец?

Турмеда, на грани удушья, изо всех сил мотал головой.

Их разговор наполнил просторную прихожую приглушенным шумом, и вскоре послышались шаги на верхнем этаже, и женский голос прокричал: «Что происходит, сеньор Энрик?» Меркадер на мгновение растерялся, но вернулся к делу:

– Некогда мне с тобой разговоры говорить, падла, паскуда. В честь Тонета я прирежу тебя тем же ножом, которым ты его убил. – Его голос дрожал от ненависти. – Ублюдок!

Он вонзил лезвие прямо в сердце. Почти как и Солеру. Жестоко повернул нож, всаженный по рукоять, и распорол тело сверху донизу. Кровь хлынула фонтаном и лилась на пол со зловещим журчанием рокового источника.

Сеньор Энрик Турмеда, с платком во рту, с рассеченным носом и выпученными глазами, дернулся, подпрыгнул на скамье, отчего его внутренности вылезли из раны, ударился затылком о стену и сполз вниз, и его опустевшая оболочка так и осталась сидеть на полу с опущенной головой и раздвинутыми ногами.

Кто-то спускался по лестнице. Меркадер плюнул на пол, вытер нож о занавеску и забыл платок во рту мертвеца. Он разбил керосиновую лампу об пол и растворился в ночи.

Конь стоял на месте. Они галопом поскакали по ночному городу, и биение пульса помешало Меркадеру различить далекий вой собаки: та все еще пыталась поведать свою историю. Поворачивая за угол, он услышал ужасный крик Монсеррат.

Его положили в той самой комнате, где совсем недавно они обсуждали полные надежд планы. Она чувствовала себя усталой, сраженной, немного постаревшей, а главное, полностью обескураженной. Хотя формально именно ей полагалось заниматься организацией поминок, Мерсе поручила это бедняжке Монсеррат, которая все еще не оправилась от пережитого потрясения. Мерсе Ригау подолгу сидела в раздумье у гроба, потому что чудовищная мысль не давала ей дышать и сверлила разум: как ни старалась, она не могла перестать думать, что Жулиа мог быть повинен в этой ужасающей смерти. Если это правда, жить с ним рядом ей представлялось невозможным. Тем более теперь, когда открылось столько старых тайн. Она созерцала тело человека, которого так сильно ненавидела, и вся дрожала от страха и отвращения. Лицо покойного привели в порядок и забинтовали, чтобы скрыть следы учиненной бойни. «Не позволю Аделе смотреть на него. Она слишком мала». Мерсе знала, что отныне ей придется присматривать за девочкой и от всех ее защищать, даже если по закону опекун не она. Однако сомнения разъедали ее иссохшее сердце. Сомнения в том, не Жулиа ли… Но как это узнать? Ей одной было известно, что Жулиа способен на отчаянный шаг, если загнать его в угол. И все же он не мог решиться на столь бесчеловечный поступок. Нужно выбросить из головы эти дурные мысли. Она всхлипнула. Жулиа занял место по другую сторону гроба и созерцал останки Энрика. Несколько жутких секунд они смотрели друг на друга в молчании, полные подозрений, но не выдержали. Жулиа беспокойно мотнул головой и вышел из комнаты, хромая и тяжело дыша, в полном смятении, поскольку не имел ни малейшего понятия, как такое могло произойти, да еще и Мерсе посреди всего этого. В груди его кипели чувства, сталкиваясь в яростном противоречии: узнав о смерти Энрика, он невольно вздохнул с облегчением. Однако от вида крови его мутило, чуть ли не выворачивало наизнанку. Вдобавок придется начать расследование; «нужно будет нанять кого-нибудь, чтобы во всем разобраться, властям я не доверяю». Да, откровенно говоря, он чувствовал себя спокойнее. Его намерением было не отменять заседание правления Акционерного общества, которое обрушилось на него как удар в спину, подлая уловка Мерсе и этого несчастного; несмотря на трагедию, нужно было продолжать, и лучший способ – это встретиться с правлением лицом к лицу. Теперь, конечно, никто не станет его донимать, кроме Мерсе, но это уже другое дело. Сам того не замечая, он мысленно оттачивал отрывки речи, которую собирался там произнести: человек с большим будущим, кто знает, возможно, мой преемник, господа, какая огромная потеря… За два месяца две смерти, такие неожиданные… Но компания Ригау выстоит назло врагам, которые готовы унизиться до самого гнусного наемного убийства с целью… Господа акционеры, созвавшие это заседание, будьте добры изложить, что вас сюда привело… И он предчувствовал молчание Мерсе, потому что это была только ее затея, а без Энрика ничего она уже поделать не могла, и тогда, выдержав подобающую паузу, он завершит собрание, предложив обсудить три или четыре безобидных пункта, чтобы было видно, что заседание созвано не зря, и попрощается до следующего раза, а может, зачитают отчет о прибылях и убытках, кто знает. Жулиа вышел из дома племянника, не попрощавшись с сестрой, которая словно приросла к гробу: ее последняя надежда угасла.

А может быть, и нет. Сеньорита Мерсе Ригау нервно сжимала в руках красную папку, обнаруженную ею в комнате у Энрика, где она вместе с Монсеррат искала для него одежду. Запершись в уборной, она бегло просмотрела бумаги и поняла их значение. Кто знает – при этой мысли папка жгла ей пальцы, – не из-за этого ли Жулиа…

Все шло не так, как он предвидел. И все-таки двигалось в нужном направлении. Однако столько событий вышло из-под контроля, что при мысли о том, как бы не запятнать себя, его слегка мутило. Через раскрытое на вечернее небо окно дул приятный сквознячок, а седая голова, не замечая ни багряного небосвода, ни влажного тумана, всегдашнего предвестника темноты, напряженно думала. Изжога не утихала. Ясное дело, следовало ожидать, что рано или поздно Солера прикончат: слишком уж ненадежным было его положение, чтобы ждать от него чего-то путного. Турмеду было жалко от души; он никогда не пожелал бы ему такого страшного конца; конечно, надоеда стоял на его пути и жить мешал чрезвычайно. Убивать его за это никто не собирался; и все же, раз уж так вышло, следовало признать, что смерть эта случилась как нельзя более кстати. Энрик и Солер отправились на тот свет, и замкнулся круг, разомкнуть который не сможет никто и никогда. Он отлично представлял себе, как все произошло: этот чертов Меркадер смекнул, что кто-то дергает за ниточки и прячет козырь в рукаве. И возомнил, что способен во всем разобраться. Одного не пойму: как ему это удалось? Как он обошел строжайший надзор, который установил над ним Солер? Как сам Солер позволил какому-то узнику себя прикончить? Когда ему сообщили новость, он немедленно приказал распустить всех по домам, и теперь было трудно выяснить подробности. Он озабоченно покачал головой: Гавальда. Он много об этом думал и пришел к выводу, что этого человека надо убрать. Эта смерть стала бы искрой, из которой разгорелось бы пламя. И что же? Кретины оставили его полуживым. Конечно, свою роль он сыграл; но все же его присутствие было неудобным, и рано или поздно с ним предстояло разобраться.

Последние лучи света падали на седую шевелюру. Он неторопливо закурил сигару и стал созерцать, как вьется дым. Ему было жарко; несмотря на поздний час, стояла духота. Лето выдалось тяжелое, и зной не желал отступать просто так. Магнат испустил недовольный вздох и достал из кармана часы. Без двадцати восемь. Он с трудом поднялся: пора было отправляться на поминки бедняги Турмеды. И похлопывать всех по спине, и говорить, да, Ригау, соболезную, остался ты один как перст, а скоро и сам отправишься в ад, Ригау, противный, самодовольный предатель, похуже твоего мерзавца-брата. А может, и принять рюмочку ратафии.

С объемистым животом наперевес сеньор Коста покинул свой уединенный кабинет и медленно прошел через пустующие конторы. Одна мысль не давала ему покоя: Меркадер. Как бы этот человек не сунул нос… Он помотал головой, чтобы убедить себя: к этому времени, должно быть, он уже носится по белу свету, если не затаился в какой-нибудь норе на долгие годы. Сеньор Коста не знал толком, как намекнуть следователям, что это дело рук Меркадера, да так, чтобы не спугнуть дичь и чтобы не вылезли наружу такие вещи, которые следует держать в строгом секрете.

Неторопливым шагом он направился к дому покойного Турмеды, смакуя сигару, которую придется выбросить, не дойдя до места. Время от времени он останавливался, чтобы привести в порядок застоявшиеся мысли. Миссия теперь предстояла самая деликатная. Ригау уже повержен. Настал момент, когда нотариус Казес должен прижать Мерсе Ригау. Тот не сомневался, что она у него в руках, что она полностью ему доверяет. Нужно перекинуться парой слов с Казесом, чтобы договориться о том, как теперь быть: девочку отправить подальше от дома, под любым предлогом, в монастырь, в Африку обращать туземцев в истинную веру, куда угодно, лишь бы подальше. Убедить старуху будет нелегко. А затем – триумфальное вступление Аркади Косты в правление Акционерного общества Ригау по рекомендации нотариуса двум его членам. Кто же не сделает одолжение коллеге, Ригау, чтобы вытащить из трясины застрявшую телегу, которая поломала ось об заказ, оказавшийся ей не по зубам, и, возможно, из-за этого увязнет окончательно? Потом осыплю его деньгами, не беспокойся, Ригау, я все возьму на себя, согласен на капиталовложения, на покупку акций, ведь это будет только справедливо. Следующий шаг – слияние компаний. Года через два, не больше.

Стук колес дилижанса вывел его из задумчивости. Когда он остановился перед особняком злополучного Турмеды, сеньорита Мерсе как раз вышла из дома и направлялась к экипажу. «Вот и племянницу привезли», – подумал сеньор Коста. И снял шляпу, ибо вежливость прежде всего. «Упрятать ее подальше от старой ведьмы, – мысленно повторял он. – А то, не ровен час, все разлетится на куски из-за какого-нибудь пустяка».

Сеньор Коста не слышал торжественного звона колоколов кафедрального собора: его мучила изжога, и он торопился отдать покойному последний долг.

За всю дорогу она не проронила ни слова. И ни слезинки. Матушка Цецилия решила оставить ее наедине со своими мыслями, и девочка выдержала все путешествие, глядя в окно и не видя пейзажа, перебирая в голове что-то очень странное, папа: о нем она почти не плакала, хотя ей было очень больно. Адела, деточка, твой папа, бедный святой человек, и ей вспоминалось скорее то, как старалась матушка настоятельница это объяснить, чем само известие, папа; мы уже вам рассказывали обо всем, что в эти дни происходило, о том, как бессердечные нечестивцы жгут церкви и убивают людей Божьих. Твой папа, Адела, деточка, мученик, его убили за святую веру, за то, что он не соглашался с этими дикарями, которые отправятся прямиком в ад, Адела, радость наша, и слезы только тогда выступили у нее на глазах, одна за другой, папа умер, папу убили, и ей еще не было по-настоящему жаль убитого отца, потому что в голове звенел вопрос, за что, кто, как, когда, а? Однако все это она не решалась произнести вслух и жалела себя, потому что теперь осталась совсем одна на белом свете, а папу было очень, очень жаль и так тоскливо, бедненький, какая страшная штука жизнь, и тут она закрыла лицо руками; тогда-то наперсток и упал с беззаботным звоном на пол, и рыдания вырвались наружу, а обе монахини смотрели друг на друга поверх склоненной головы Аделы и старались сдержаться, чтобы тоже не расплакаться, и пока не решались ничего говорить. Когда буря плача утихла, она подняла голову и спросила, как это случилось? А монахиня ответила, деточка, мы не знаем. Но мы точно знаем, что твой папа был человек святой, что он всегда нам помогал, всегда нас поддерживал, и все это и многое другое, чего нам знать не дано, дурные люди не вынесли и за это его убили. Гордись, дитя мое, гордись тем, что твой папа умер за веру, дай Бог и всем нам встретить такой же мученический конец, чтобы открылись для нас врата вечной славы и войти нам в Царствие Небесное, и тут все трое уже рыдали в голос. Они прочли «Отче наш» за упокой души отца, потом еще «Отче наш» за черную душу убийцы, потому что надо уметь прощать, Адела, а Аделе хотелось спросить, кто он, кто убил папу? Но монахиня снова завела «Отче наш» за исцеление всех душ, из-за которых так тяжело жить в наши дни. И опять взялась за свое, дитя мое, у тебя на всю жизнь перед глазами пример твоего отца, в минуты сомнений, когда тебе трудно, просто вспомни о том, каким он был, о честном человеке, стремившемся творить добро, как творил он его для всех нас, святой муж. А ты уже почти совсем большая в свои двенадцать… – вопросительно взглянула на нее мать Цецилия, – тринадцать лет; ты уже достаточно взрослая, чтобы с достоинством вынести это испытание Господне, дитя мое. Но Адела уже не слышала ее, потому что всерьез поверила, что папа был святым человеком, а она не замечала этого, пока его не убили.

И теперь, глядя невидящими глазами на проносящиеся мимо поля, она уже больше не плакала, потому что перед отъездом ей удалось немного побыть наедине со своей Софией; монахини разрешили им прогуляться, поскольку Аделе до самого отъезда позволяли все, а бедняжка София была печальна и изо всех сил старалась не плакать за двоих, и так как у них было время посидеть и помолчать, Аделе этого хватило. Она утешилась, держа Софию за руку, и позволяла Софии ласкать свои кудри и мысли, потому что рядом с Софией ей было уже не так одиноко. Подруга обняла ее за плечи, и она чувствовала себя под защитой, не так, как с матушкой Цецилией. Девочки прижались друг к другу и застыли в объятиях и в молчании, и Адела почти не думала об отце, потому что у нее была лучшая подруга на свете, и они попрощались, глядя друг другу в глаза, смутно отдавая себе отчет в том, что, возможно, никогда больше не увидятся.

Когда они свернули на улицу, где стоял дедовский особняк, колокола кафедрального собора начали звонить, сначала «динь», а потом «дон», равнодушно оттачивая свое мастерство. Их звук скользил по стенам, словно слизь, стекая в сточные канавы. Адела почувствовала, как удары колоколов одновременно ворвались в оба уха и взорвались у нее в голове.

– Деточка, это здесь? – спросила матушка Цецилия, как только экипаж остановился перед воротами дома.

Адела медленно подняла голову и испуганно уставилась на тетушку Мерсе, которая, вся в черном, как сама ночь, нетерпеливо вышла на улицу и поспешила ей навстречу. Толстый носатый человек с красным лицом, сняв шляпу и обнажив седую шевелюру, остановился прямо перед домом Турмеды и умиленно за ними наблюдал.

Курорт – единственное место, где начинающий вампир может без труда свести знакомство с послушницей, приехавшей восстановить здоровье, подорванное суровым монастырским бытом. Возможно, они даже станут добрыми друзьями, поболтав о том о сем. В то же время подобное стечение обстоятельств, скорее всего, приведет к невероятным событиям.

В один туманный вечер Витольд Любовский, юноша польского происхождения и воспитания, неверными шагами вступил на стезю тайного знания. По совету Наставника ему предстояло выйти в свет и взглянуть на мир, покинув близких по крови людей и любимые камни.

Витольд впервые залюбовался Аделой, ничуть не подозревая о ее монастырском прошлом: незнакомка вела себя так, словно стремилась поскорее забыть безрассудно принятые религиозные обеты. Призналась она ему в этом сама, когда в полутьме коридора, обитого изумрудным шелком, получила от Витольда приглашение на вечерний бал.

– Сударь, – с ледяной улыбкой и встревоженным взглядом ответила юноше Адела, – монашеское призвание не позволяет мне выходить из комнаты после ужина.

Эти слова она произнесла столь категорично, что сразу стало ясно, как сильно ей хочется попасть на бал.

Любовский заключил, что голос этой красавицы слишком нежен для псалмов и песнопений, и решил покорить ее сердце. На следующий день после столь откровенного признания, когда туман по-прежнему властвовал над природой и лобызал стены домов, Витольд и Адела обменялись за завтраком мимолетными улыбками, и он не заметил, что прекрасные глаза незнакомки отмечены бессонницей.

В полдень Любовский осмелился осведомиться, что заставило Аделу скрыться от посторонних глаз в роскоши уединенного курорта, где на каждом шагу на окнах висят скучные занавески и стены разрисованы унылыми вензелями, а она, как оказалось, только и ждала этого вопроса и тут же в ярких красках поведала юноше наиболее удобоваримые подробности печальной своей повести. Говорила Адела с жаром, будто исповедовалась: и все тело ее ломило от рвущегося на свободу одиночества, от которого она жаждала поскорее избавиться. Витольд пропустил мимо ушей наиболее мрачные детали рассказа, боясь, как бы подобные нюансы не оставили в его нежной психике неизгладимого следа, и, чрезвычайно некстати прервав юную послушницу, спросил:

– Сеньорита Адела, а разве вам не скучно без друзей и родных?

Девушка досадливо опустила глаза, давая понять, что не понимает, как галантный кавалер может быть столь безразличен к ее скорбному повествованию. Выдержав паузу, Адела решительно заявила, что верующий человек никогда не бывает одинок, даже если с ним рядом никого нет. Витольд не угадал, к чему она клонит, но афоризм пришелся ему по душе. Прочие расспросы он решил оставить на потом.

Прошло целых десять дней с прибытия Любовского, прежде чем Адела согласилась принять его в своих покоях. Витольд продумал все: вопреки здравому смыслу они откупорили бутылку пряного вина из Приората, от вкуса которого по нежной коже девушки пробегали мурашки, и беседа текла живее и приятнее. Ничем себя не выдавая, Адела рассказывала о монастырских обычаях и о суровости наставниц, он же не стал делиться воспоминаниями.

– Итак, каковы именно ваши обстоятельства? – В ожидании ответа он почувствовал, что вопрос задан неловко, поднял бокал и внезапно залюбовался оттенками веселящего напитка.

– Обстоятельства? Какого рода?

– До чего же густое вино! Каждый глоток как лакомый кусочек.

– В винах у меня неискушенный вкус; для меня все они похожи друг на друга. – Тут она поправила себя: – Хотя ваш выбор безупречен, господин Люпарский. Это чудесный подарок.

– Любовский, сеньорита, всегда к вашим услугам. Я знаю лишь одно: это вино – дитя загадочного края.

Тут Витольд Любовский понял, что разглагольствования о виноделии далеко не уведут.

– Позвольте заметить, что красота ваших глаз затмила причудливую игру красок, рожденную в бокале.

Еще пару раз рассыпавшись в витиеватых комплиментах, Любовский благоразумно предпочел отступить и поцеловал ей на прощание руку.

Она не шевельнулась, пока не услышала, как гость тихо вышел, но тут живо обернулась и принялась обескураженно разглядывать закрывшуюся за ним массивную дверь из темного дуба, каких уже не делают теперь. В комнате оставался только терпкий аромат виноградной лозы, рожденной на кремнистых склонах, среди тимьяна и вечнозеленых цератоний.

Любовский спускался по лестнице и размышлял о том, что единственным правильным поступком за вечер было своевременное отступление. Его поглотил склизкий туман, еще не успевший рассеяться.

Адела Турмеда была самым изысканным существом, какое может произвести на свет подобный Фейшесу город, колыбель суровых епископов и вспыльчивых промышленников, где кое-кто нажился на европейских войнах, а кое-кто другой обуглился от зависти. Знающие люди утверждали, что по вине обрушившейся на семью беды, которая повлекла за собой ужасающие последствия, эта юная душа стала бояться жизни и возжаждала обрести покой за стенами святой обители, едва успев получить малую толику начального образования в престижном католическом интернате. Наотрез отказав трем кавалерам, у которых уже слюнки текли, ибо жениться для них означало обогатиться, красавица привела дядю и тетю в недоумение – ее решение застало их врасплох в трудную минуту, когда они изрядно ослабели от ударов судьбы, – и ушла в монастырь. Впрочем, тяготы затворнической жизни и череда прискорбных событий вскоре заставили ее свернуть с благородного пути святой мученицы и вернуться домой. Родственникам такой новый поворот тоже показался непонятен, и, чтобы избежать пересудов, дядюшка Ригау, не дав Аделе разобрать чемоданы, отослал ее на один из лучших курортов набираться сил для новой жизни. Разумеется, в Фейшесе в течение многих недель только об этом и говорили.

Когда Витольд Любовский проведал, что Адела принадлежит к старинному роду, который вот-вот исчезнет с лица земли, но обладает недюжинным состоянием, он многозначительно улыбнулся и тут же почувствовал легкий укол совести, ибо не был уверен, что подобные грезы одобрит Наставник. Администратор пансионата, за серебряную монету предоставивший ему необходимые сведения, оставил его гримасу без внимания, будучи с головой погружен в письмоводство. Любовский покинул вестибюль с высоченным потолком, своими габаритами наводивший на мысль о том, что архитектор желал потягаться со славными строителями готических соборов, к тому же украшенный множеством комнатных растений и ужасающей колоннадой коринфского ордера, отнюдь не добавлявшей респектабельности, а производившей тошнотворное впечатление. В уединении алькова Любовский погрузился в начиненный сведениями вадемекум[92], прощальный подарок Наставника, полученный после напутственного благословения. Витольд удостоверился, что единственным Турмедой, оставившим в истории след, был некий Абдаллах ибн Абдаллах ат-Тарджуман, также известный как Ансельм Турмеда[93], а Ригау в книге не упоминались. По прошествии некоторого времени юноша принялся писать письмо, которое сперва адресовал Наставнику, но вскоре понял, что обращается к будоражащей мечты Аделе и изливает ей душу. Он полтора часа писал и в нерешительности перечитывал свое послание – Любовский был из тех, кто вечно сомневается, – и в конце концов решил убрать его подальше от посторонних глаз: написанного Любовский никогда не уничтожал.

В тот вечер, перед ужином, взбудораженный желанием и помыслами, Любовский сумел увлечь Аделу в уединенную бильярдную. Они уселись в массивные кресла в уголке, возле ломберного стола, между развесистым фикусом с правой стороны и смехотворной репродукцией с изображением Гермеса с левой, Витольд пригладил бородку, встряхнул русыми кудрями и наклонился к девушке.

– Дражайшая сеньорита Адела, – начал он, словно произносил монолог, устремив взор в ее светлые глаза. – Я…

И тут его пронзила боль.

Директор пансионата, человек, привыкший расточать улыбки направо и налево, приученный исполнять самые взыскательные требования гостей и в то же время обеспокоенный тем, чтобы доброе имя заведения не пострадало, очень скоро проведал, что Витольд ухаживает за его подопечной, и впал в состояние тревожной растерянности. Любовский тратил больше денег, был лучшим клиентом, чем фейшесские богачи, и все же, как ни крути, не угодить сеньору Ригау было никак нельзя. Бедняга бродил по темным коридорам пансионата, заложив руки за спину, и что-то невнятно бормотал себе под нос. Неожиданный приезд племянницы ничуть не помог ему приободриться: он так давно ее не видел, что почти не помнил, хотя стоило признать, что появление обаятельной и деятельной девушки было отличной новостью. Марию Франш – полузабытую племянницу, которая вскоре привлекла к себе внимание отдыхающих, – совершенно случайно, не справившись у дяди, поселили в непосредственной близости к покоям Любовского. Витольд же не обратил ни малейшего внимания на появление очаровательного создания: все его мечтания были сосредоточены на Аделе.

Прошел день-другой, и Мария стала душой каждого ужина и каждой тенистой беседки. Ее звонкий смех с детской непосредственностью прерывал полные глубочайшего содержания разговоры. Это было существо до крайности беспечное, далекое от забот простых смертных, совершенно не предрасположенное к меланхолии. Легкомыслие, которым она жила день ото дня, позволяло ей не замечать, какое влияние оказывает на людей ее присутствие. Мало-помалу Любовский все чаще начал ловить себя на мысли о том, как эти две девушки несхожи между собой.

Когда Мария Франш появлялась в гостиной или с кем-нибудь здоровалась на лестнице, в любое время дня казалось, что она окружена лучезарным дуновением свежего ветра, как будто только что бродила по лесным тропинкам. Адела, в отличие от нее, двигалась, не нарушая тишины, а в присутствии посторонних умолкала, опускала голову и, казалось, уходила в себя. Адела была безупречно сложена. Мария держалась естественно. Адела напоминала античную статую; чрезмерно пышную грудь Марии затмевала живая улыбка ее карих глаз. Обе были великолепны, и Любовский пришел к заключению, что прекрасное многолико в той же мере, в какой – подозревал он уже давно – не существует одной правды. Так, мало-помалу, образ очаровательной Марии незаметно укреплялся в нестойком сердце Витольда Любовского.

В письмах, которые юноша каждый месяц прилежно писал Наставнику, ему казалось предпочтительным никоим образом не упоминать о затруднениях сентиментального толка. Существовала опасность, что Наставник поморщится и заставит его забыть о пансионате, о приключениях, о щелочке, через которую он до сих пор глядит на мир. Витольд не хотел исчезнуть, не отведав любви Аделы. И сам себе дал клятву не отступать.

Может быть, именно во избежание грядущих препятствий на своем пути Любовский притворялся равнодушным, как только Мария входила в гостиную, где он размышлял или отдыхал от размышлений, и внезапно принимался пристально разглядывать кружевные занавески или же искал глазами небесные черты Аделы. Мария делала вид, что не обращает на него внимания; а может быть, и в самом деле была занята другим, а именно пыталась вдохнуть полной грудью побольше воздуха и найти предмет для разговора с генералом Неулатсом, героическим защитником Берги эпохи угасания карлистских войн. А если Неулатса опережал писатель-реалист, Мария без лишних слов ретировалась, поскольку считала его неизлечимым педантом. Когда ей встречался виноторговец с черными усами и робким взглядом, она всеми силами старалась найти предлог, чтобы не подавать ему руки. У черноусого виноторговца были потные ладони. Женщин – одиноких, замужних, смешливых, напудренных, скромных, крикливых, прилипчивых, любопытных – Мария Франш, как правило, не замечала.

Хлопотливому директору пансионата сеньору Карнеру по прошествии недели показалось, что молодой чужеземец уже не так отчаянно заглядывается на вверенное ему сокровище, и все благодаря племяннице. Рассудив, что опасность почти миновала, он решил устроить вечерний бал и начать его как можно позже, чтобы гарантировать, что слабая здоровьем послушница на праздник не придет. А на ловца и зверь бежит. Директор не сомневался, что юный сибиряк, или словак, или из других краев прибывший иностранец угодит в ловушку и перестанет волочиться за монашками.

Тут Карнер просчитался: ему не приходило в голову, что Любовский, верный поклонник бесперспективных начинаний, так дьявольски упрям, что вопреки чарам Марии вовсе не забудет о послушнице, а, напротив, примется еще усерднее за ней ухаживать. Не входило в расчеты Карнера и то, что Адела Турмеда может-таки явиться на бал. Он был крайне изумлен, когда увидел, что, когда оркестранты под грозной хрустальной люстрой с ленивым профессионализмом принялись настраивать музыкальные инструменты, Адела уже стояла на пороге, одетая с таким неподдельным изяществом, что несколько нарядных дам беспокойно заморгали и принялись глазами искать мужей.

Любовский, до последней минуты сомневавшийся, идти ли ему на бал, шагнул Аделе навстречу, уверенно взял ее под руку и повел мимо оркестра к самому большому дивану с темно-красной обивкой. Он попросил позволения присесть с ней рядом, и Адела с прелестным жеманством ответила, что ничто не могло бы доставить ей большего удовольствия. Оба понимали, что весь зал за ними следит. Даже самовлюбленная Мария, которая беседует с двумя восторженными юношами и, чтобы показать, что больше никого не замечает, щебечет все оживленнее и хохочет так, что смех ее слышен во всех уголках зала. Грянул оркестр, точный, как часы. Под сумятицу первых тактов «Танца слепых» Маринелли Адела прошептала Любовскому на ухо:

– Надеюсь, вы отыщете способ оградить меня от людских пересудов. Следуя прощальным наказам духовных наставниц, – лгала красавица, отводя глаза, – я должна развлекаться, хотя предпочитаю размышлять в уединении. Пришлось прийти на бал, дабы не ослушаться. Но если меня начнут осаждать кавалеры, скажу, что все танцы обещаны вам. – И краем глаза поглядывала на него.

Любовский едва не вскочил, чтобы покрыть ее руки поцелуями. Он решил, что выдумка очень мила, и с напускной твердостью отвечал, можете на меня рассчитывать, почту за честь. Бал шел своим чередом, беседы вполголоса, мужчины в черных фраках, картонные улыбки, разодетые дамы, глубокие декольте и шепотки о том, что за серо-зеленый шелк Адела выбрала для платья.

Они протанцевали пару танцев, держась немного угловато: в этом искусстве оба были не сильны. Когда официант с каменным лицом поднес им по бокалу прозрачного вина, Любовский услышал за спиной голос Карнера:

– Любезнейший Контарский.

– Любовский, – слегка раздосадованно поправил тот и обернулся.

– Прошу прощения, Любовский. Я хотел сказать, что не смогу себе простить, если вы проведете вечер, так и не узнав, как превосходно танцует моя племянница.

Юноша лениво отпил глоточек и ответил:

– Не тревожьтесь, господин Карнер. Не сомневаюсь, она достигла вершин мастерства. – И повел глазами, изображая восхищение. – Я не осмелюсь пригласить ее на танец, ибо пляшу, как говорят в моих краях, словно давильщик винограда.

Сеньор Карнер, в отчаянии оттого, что все задумки пошли прахом, решил хотя бы тут настоять на своем:

– Вы меня крайне обяжете, если окажете нам такую честь. Мое почтение, сеньорита. – И отодвинулся поближе к черноусому виноторговцу, который стоял у стены с изображением влюбленных пастушков и хмуро позевывал, изредка поглядывая в окно.

Любовский пожал плечами:

– Не будем ставить под угрозу взаимопонимание между народами. Я на минуточку, Адела. Не беспокойся, я сейчас вернусь.

Отправляясь на поиски Марии, он весь трепетал оттого, что неожиданно для себя обратился к Аделе на «ты», а она ни словом, ни движением не выразила протеста. Несмотря на то что от кавалеров у нее отбоя не было, Мария Франш с радостью приняла приглашение рассеянного, порой мрачноватого юноши. Он ей казался слишком недоступным и загадочным, чтобы позволить ему ускользнуть. И то, что его не удержала рядом с собой эта серо-зеленая жердь, неизвестно как очутившаяся на курорте, казалось ей победой.

Вблизи этой женщины, от которой веяло лесным и горным полуночным ветром, Любовский держался как мог. И все же, глядя в темные бездонные глаза говорливой племянницы директора, забыл об Аделе: как он ни старался, так было предначертано. Потом внезапно очнулся. Обернулся к дивану и перепугался, потому что никого там не было. Покосился на дверь и стал оглядывать всех присутствующих. Адела танцевала с черноусым виноторговцем, бросая на него, Витольда, укоризненные взгляды. Любовский понял, что пропал и не знает, как поступить. Оставить Марию он не мог, так что решил сосредоточиться на танце и с нетерпением ждал, когда музыка закончится. И все же в голове у него шумело от непрестанного кружения, от вина и от мучительной и всемогущей близости декольте, в котором просматривалась дразнящая ложбинка между внушительных грудей Марии Франш, и обезумевший Любовский понял, что живет меж двух огней, увлекая партнершу подальше от взглядов печальной монашки; оковы пали. Дрожащим голосом он проговорил:

– Сеньорита Франш…

Впрочем, ему пришлось прервать речь на полуслове, и он даже не услышал, как Мария Франш беспечно отвечала, да-да, я вся внимание, сеньор Стравинский, да-да; ибо чувствовать столь пронзительной боли ему еще не приходилось.

Еще не успел рассеяться утренний туман. Любовский вышел на крыльцо, чтобы окунуться в только что развеявшую его сон приятную прохладу. Дремавшие вокруг леса прятались за завесой низких туч, и какая-то птица радостно приветствовала тихое утро. Юноша погрузился в размышления: необходимо было принести извинения, которые не удалось озвучить в полночь. Как только Адела спустится к завтраку, с недоразумением будет покончено. Свежий воздух рассветного часа всегда бодрил Витольда. На бороде его блестели росинки, и он решил, что жизнь прекрасна.

И все же в то утро Адела не вышла к завтраку. Любовский некоторое время погулял в одиночестве, раздумывая о том, уместно ли к ней подняться и выразить свое почтение, или же лучше оставить ее в покое, и навеянное утренней прохладой доброе расположение духа безнадежно угасло от безразличия девушки. В беседках поговаривали там и сям о том, что вот-вот должна прибыть какая-то знаменитость, но Любовский не расслышал, о ком идет речь.

К обеду Адела тоже не вышла. Когда подали кофе – он пил его один, под звук шагов официантов, снующих по залу, – Витольд оказался невольным, хотя и невнимательным слушателем беседы энергичного генерала Неулатса с двумя восторженно внимающими ему дамами о глубочайших душевных муках военачальника, который обязан командовать солдатами на поле боя, зная, что подвергает их жизнь опасности. Прочие отдыхающие, каждый в своем кружке, вели столь же захватывающие разговоры, и поляк подумал, что жить порой бывает скучновато.

Такого рода размышлениями он был озабочен, когда до него донесся мелодичный голос, от которого сильнее забилось сердце. К нему с улыбкой подошла Мария Франш, что-то сказала и рассмеялась. Любовский догадался, что она приглашает его на небольшую прогулку, это весьма способствует пищеварению, сеньор Достоевский.

– Любовский, сеньорита, всегда к вашим услугам. Я с превеликим удовольствием составлю вам компанию, – солгал Витольд.

Они неторопливо пустились в путь вдоль здания пансионата. Юноша уныло помалкивал, ибо долгое отсутствие Аделы становилось невыносимым, но Мария была вне себя от восторга, поскольку наконец завладела таинственным чужестранцем. Шелестя гипюровыми юбками, девушка гибким движением подняла с земли веточку, похожую на курительную трубку, и тут оба услышали далекий шум, который постепенно нарастал. Обернулись и увидели, как по дороге вьется пыль.

– Это автомобиль! – всплеснула руками Мария. – Идите сюда, давайте посмотрим.

Тут им пришлось отойти поближе к стене и основательно наглотаться пыли, которую беспечно поднимал гордый chauffeur, прокладывая дорогу к пансионату. Агрегат затормозил у парадной лестницы, и вскоре вокруг столпилось множество отдыхающих, готовых предоставить мудрые и ценные сведения на любую тему. Генерал с явным недоверием поглядывал на адскую машину издалека, а Мария, бесстрашно просовывая руку между рычагами, рассказывала Любовскому, как, по ее мнению, работают все эти механизмы. Витольд подавил зевоту и отдался на милость мелодичного голоса спутницы. В автомобиле обнаружилось множество кожаных чемоданов и сундук с инициалами «К. Д.»; по-видимому, их прибытие предшествовало появлению обещанной знаменитости, имя которой ему так и не удалось расслышать. Тут Любовский обернулся и ненароком оглядел верхние этажи; он успел заметить, как почти незаметно шевелятся занавески в комнате с балконом, и проклял свое невезение. Витольд поспешно рассыпался в извинениях, бормоча о неотложной надобности написать письмо, но Мария уже не слушала, о чем он говорит. Все ее внимание занимал героический chauffeur: из-под его шлема выбивались длинные светлые волосы, очки были сдвинуты на лоб, словно у авиатора, под тщательно подстриженными усами играла ослепительная улыбка, и по всему видно было, что человек он бывалый.

Любовский решительно поднялся по лестнице, но не знал, что собирается сказать. Стук в массивную дверь прозвучал глухо, словно пронзая его бедное сердце один и другой раз. Ожидание было бесконечным и мучительным. Адела долго в отчаянии поправляла смятую постель, семь раз смотрелась в зеркало, удостоверилась, что платье в порядке, и тщательно оглядела всю комнату. Любовский вошел с видом агнца, ведомого на заклание, и учтиво поклонился. Адела тихо и сурово глядела на гостя. Видя, что разговор придется начинать ему, Витольд с напускной беспечностью, от которой душа его разрывалась на части, промолвил:

– Сегодня вы не удостоили нас своим присутствием, и я пришел осведомиться о вашем здоровье. – Он больше не обращался к ней на «ты»; теперь они были для этого слишком далеки. – Моим желанием также было объяснить вам…

– В ваших объяснениях нет необходимости.

Роль оскорбленного достоинства давалась Аделе отлично, но юноша казался спокоен, словно ничего не произошло, и его хладнокровие сбивало ее с толку…

Любовский снова пошел в наступление:

– Если позволите вам чем-нибудь услужить…

– Да-да, – подхватила Адела, – я буду очень рада, если вы угостите меня вином, которое мы пили в прошлый раз. – И взволнованно улыбнулась посетившей ее нелепой мысли.

Любовский был неопытен. Во всех смыслах слова. Светский человек с улыбкой перевел бы разговор на интересующий его предмет. А Витольд неловко откланялся и отправился заказывать вино. Так – порывисто – поляк действовал всегда, а потом рвал на себе волосы, воображая, как можно было поступить по-другому. Впрочем, полная неискушенность в сердечных делах сказывается именно в этом. На избранном им жизненном пути встала страдающая душа, которая изо всех сил жаждала взаимности, но в то же время страшилась и необъяснимым образом чуждалась его. А он, уже постигший тайну вредоносной силы чеснока, уже почти сумевший – при помощи Наставника – забыть о своем отражении в зеркале и привыкший к терпкому вкусу свежей крови, оказался не способен разглядеть препятствия, которые расставляет на пути посвященного любовь. Он, от корки до корки проштудировавший полное собрание сочинений почтенного Онофре Дипского[94], перед нерешительной послушницей терял рассудок и присутствие духа. Он, возжелавший принадлежать к избранному, самому избранному роду самопроизвольных, или же живых, вампиров – тех, кто стал вампиром не из-за того, что был укушен, а потому радикально отличается от вурдалаков и нежити; вампиры такого рода жаждут только высшего знания и странствуют по миру почти как добрые люди, потому что подавили в себе маниакальные инстинкты, хотя и способны находить блаженство в укусе, не из садизма, а скорее из любопытства. Итак, в душе его зарождалась любовь и сбивала с пути единого начала, который он по собственной воле избрал.

Висевшее в воздухе напряжение можно было бы резать ножом. Они подняли бокалы с густым вином и посмотрели друг другу в глаза. Когда взволнованный Любовский попытался обратиться к подруге с пламенной речью, его пронзила страшная боль, и он застыл с раскрытым ртом. Заметив, что с ним творится что-то неладное, Адела замерла с поднесенным к губам бокалом и подавила испуганный крик.

Композитор, окруженный ореолом славы, прибыл в сопровождении жены на следующее утро после печального свидания поляка и послушницы. Заботливый сеньор Карнер выделил ему апартаменты высшей категории, и Клод-Ашиль Дебюсси чуть заметной улыбкой одобрил габариты и интерьер комнаты. Он стоял в прихожей, засунув большие пальцы в карманы жилетки, а вокруг суетились слуги, пытаясь следовать противоречивым указаниям мадам Дебюсси.

– Какая здесь красивая природа, деточка! – стоя на балконе, воскликнул он, когда их оставили одних. – Она питает мечты.

– Только не говори мне, что опять собрался работать! Вспомни, что ты обещал доктору Де Вержюсу!

– Де Вержюс может отправляться ко всем чертям. К тому же он вечно преувеличивает.

Мадам Дебюсси уже негодовала. Ей стоило значительных усилий организовать для мужа поездку на курорт в надежде, что на отдыхе ему удастся раз и навсегда избавиться от нервного расстройства, которое с каждым днем мучило его все сильнее. Клод-Ашиль сделал вид, что идет у нее на поводу, ибо надеялся, что эти дни, проведенные в покое и уединении, помогут ему закончить три прелюдии, которые он давным-давно задумал, но все не успевал как следует оформить, окруженный постоянным вниманием друзей и близких. Уже давно, лет с пятидесяти, его не оставляло мрачное предчувствие, что черная дама с косой вскоре явится за ним, и до ее прихода ему хотелось претворить в жизнь все бурно кипевшие в голове, но еще не оформившиеся замыслы.

Супружеская чета Дебюсси вовремя спустилась к ужину. Как иностранцев, их усадили за тот же самый стол, что и Любовского. Беседа завязалась живая, так как Витольд отлично знал французский язык, но быстро исчерпала себя, поскольку его жалкие музыкальные познания ограничивались неопределенными представлениями о личной жизни Шопена. В конце концов они разговорились о породистых лошадях.

Когда подали десерт, за столом, где генерал Неулатс за каждой трапезой ссорился с писателем-реалистом, оба достойных господина героически пытались не замечать новоприбывших чужестранцев, которые возбуждали в них нестерпимое любопытство, но не были им представлены. Все их усилия пошли прахом, когда Мария Франш, привыкшая перелетать от стола к столу, словно бабочка с цветка на цветок, умоляющим голосом избалованной девочки осведомилась у них, позволят ли они ей отведать за их столом кремовые пирожные. Мужчины одновременно вскочили даме навстречу, только писатель немного опередил генерала благодаря молодости и здоровым ногам, и оба принялись умолять ее посидеть с ними, предлагая к ее услугам и стол, и самих себя.

– Вы знаете, что это за супружеская чета? – спросила она, указывая официанту, чтобы пирожные ей принесли за этот стол.

– Какая чета? – осведомился писатель-реалист, глядя не туда, где сидели супруги Дебюсси, а в другую сторону.

Мария Франш усмехнулась.

– Он музыкант. Какой-то Дебюсси. Марсель Дебюсси.

– А! Клод Дебюсси, – презрительно отмахнулся писатель.

– Да-да. Говорят, он виртуозно играет на виолончели.

– На рояле.

– Вы правы, на рояле. А к нам приехал отдохнуть.

– Что ж. Очередная знаменитость, – вздохнул писатель-реалист и снова принялся за пирожные.

Генерал Неулатс покосился на французов:

– Так значит, пианист. – Он с едва заметным презрением пробежался пальцами по пирожному и взглянул на девушку. – Попрошу его сыграть «Марсельезу». Если, конечно, он знает ее наизусть. Уверен, ему будет приятно.

– Бьюсь об заклад, этот музыкант только и ждет удобного случая, чтобы продемонстрировать свои таланты, – решил писатель и проглотил последнее пирожное, оставив на усах следы сливочного крема. – Почти все творческие люди, хотя мне и грех так говорить, обожают выставлять себя напоказ.

Любовский пришел к выводу, что дружба, которую завязал с ним французский композитор, замечательно отвлечет его от гнетущих забот. Едва разговорившись, они обнаружили, что у них есть общая страсть: бильярд. Генерал Неулатс был несколько шокирован тем, что, впервые войдя в зал кафе, месье Дебюсси не удостоил рояль ни единым взглядом, но между тем поинтересовался, можно ли играть на бильярде, стоящем за расписной перегородкой. Сеньор Карнер распорядился, чтобы музыканту показали кии и шары, и предоставил ему самому судить об их качестве, добавив, что гости пансионата не пользовались ими уже давно. Он обрадовался, что господин Каренский разделяет увлечение приезжей знаменитости, и тактично дал им понять, что лучшим часом для игры будет послеобеденное время, когда все гости уже попили кофе и дамы удалились отдохнуть или прогуляться.

Стиль игры Любовского был блистателен, удар уверен и точен. Дебюсси долго колебался перед каждым ударом. Навалившись животом на стол, француз задумчиво поглаживал кончик кия. Потом, рассчитав правильное движение, занимал верную позицию, пристально глядя на шары, как будто опасался, что идея вылетит у него из головы, если от нее отвлечься. Он играл мягко. Шары Любовского летали по зеленому сукну, а Дебюсси осторожно катал их из стороны в сторону; и все же оба неизменно попадали в цель. Они были единственными игроками в пансионате.

Еще до окончания первой партии – состязания между Любовским и Дебюсси являли собой нечто вроде двустороннего монолога – музыкант узнал, что по ночам, как только стрелка переходит за двенадцать, в пансионате устраивают игру в покер. Что обычно за картами встречаются виноторговец с потными ладонями, генерал, писатель-реалист и безбородый юнец, который каждую ночь проигрывает кусочек доставшегося ему наследства. Что иногда к ним присоединяются и другие, но сеньор Карнер зорко следит за тем, чтобы эта привычка не особенно распространялась, во избежание неприятностей. Любовский всегда поглядывал на покер с подозрением, так как считал, что азартные игры не вяжутся с поиском истины. Скорее всего, что-то подобное он и заявил, когда месье Дебюсси поведал ему, что с удовольствием проведет ночь за игральным столом, если завсегдатаи будут не против. Выслушав филиппику Любовского, Дебюсси отечески усмехнулся и, склонившись над белым шаром, замер прямо перед тем, как ударить по нему кием:

– Сказать по правде, музыка – та же азартная игра, месье Любовский: нота за нотой. Вот и весь секрет.

И с силой ударил по шару. К удивлению собеседника, карамболем Дебюсси не сыграл.

В предвечерний час, когда все собрались пить чай, писатель-реалист вдруг заявил, что у него разыгралась мигрень, и отправился пить воду. Его внезапное исчезновение из общей компании вызвало некоторое удивление, но, зная переменчивый характер литератора, присутствующие не стали настаивать. Хмурый виноторговец с потными ладонями вел разговор с неистощимым Неулатсом, который, будучи уже в генеральских чинах и оставив позади капитанские будни, с удовольствием делился несметным запасом воспоминаний о золотых временах своей службы; а три-четыре дамы из тех, что вечно присутствуют при любой приятной беседе за чашкой чая, ахали и восторженно кивали. Сидя в уголке, Любовский краем глаза наблюдал за тщательно продуманными движениями Аделы и не участвовал в разговоре. Мария от скуки затеяла спор с генералом, когда тот заявил, что на войне никто не может думать о любви, и упрямо продолжал настаивать на своем. Любовскому казалось, что кокетке хочется ответить какой-нибудь колкостью, но та сдерживается. Юноша улыбнулся и снова принялся любоваться Аделой: она раздвинула губы и безупречными зубками откусывала кусочек печенья. Неулатс снова пустился описывать героическое наступление на неприятельский гарнизон, и Витольд вдруг понял, что, хотя уже много недель знаком с генералом, до сих пор не знает, на чьей стороне сражался престарелый вояка. Образования, необходимого для того, чтобы знать толк в подобных тонкостях, у Любовского было в достатке. История и в особенности геральдика занимали достойное место в огромном запасе знаний, который он стремился пополнить. Поляк попытался вступить в разговор, чтобы разобраться, но сдался, заглядевшись на то, как хороша Адела в платочке цвета чайного листа. И на душе у него было неспокойно.

– Господин Пентарский, о чем вы задумались?

Вопрос прелестной Марии Франш застал его врасплох.

– Я? Любовский, сеньорита, всегда к вашим услугам. Я? Ни о чем… О своем… о разном.

И отхлебнул из чашки, чтобы скрыть смущение. Впрочем, нужды в этом не было, так как легкомысленная Мария уже пыталась разузнать у черноусого виноторговца, почему он никогда не пьет чай, когда положено пить чай, а тот пожимал плечами и говорил, сам не знаю, просто я не любитель кипяченой воды, а дамы хохотали над остроумным ответом. Любовский снова любовался изящными движениями Аделы, и вся его душа неслышно рыдала.

И тут впервые за многие месяцы пансионат огласили звуки рояля.

Музыкант солгал жене, обманул вообще всех, заявив за послеобеденным кофе, что собирается как следует выспаться. А теперь уже целый час сидел за крошечным столом, в упоении исписывая закорючками нотный стан. На рассвете композитор вышел в сад подышать свежим воздухом, и живое, непосредственное прикосновение утреннего тумана произвело на него глубокое впечатление. Предстояло воплотить его в звуки.

Он вздохнул полной грудью: казалось, с первого же раза все удалось. Он жадно пробежал глазами шесть исписанных страниц и остался доволен: именно это ему и хотелось сказать. Сесть за рояль и поведать о тумане так, как умею я один. О тумане или же обо всем на свете, ведь на самом-то деле сочетания звуков не требуют определения. Из нехитрых соображений житейской мудрости он выучил наизусть три самых сложных такта, побарабанил пальцами по столу, разрабатывая аппликатуру, и убрал партитуру в чемоданчик. Потом снова достал и с задумчивым выражением вгляделся в пустое пространство вначале; а когда решился, приписал в конце сочинения мелкими буквами, почти стыдливо, как будто не имело смысла настаивать на столь очевидной и в то же время излишней подробности: «Brouillards». Он снова спрятал партитуру, поднялся и стал поправлять перед зеркалом жилет.

Клод Дебюсси украдкой поднял крышку концертного рояля. Из противоположного конца залы до него доносился гул голосов: внезапно их перекрыл голос жены, которая с нескрываемым интересом обратилась к месье Любовскому с просьбой растолковать ей, откуда взялись либералы, неужто из Либерии, скажите, и Дебюсси стало ясно, что она уже застукала его за нарушением предписаний доктора Де Вержюса, но решила демонстративно не обращать внимания. Он закрыл глаза, перевел дух и на четыре блаженные минуты погрузился в воспоминание о том кусочке жизни, который в одно счастливое утро озарил его видением незнакомого и дружелюбного тумана. Клавиатура была для него жестковата.

Из кружка собеседников раздались возгласы ободрения. Впрочем, Любовский под звуки «Туманов» Дебюсси самым жалким образом загляделся на сосредоточенное и прелестное лицо Аделы и в сыгранной музыке услышал только собственную печаль. Концерт пришлось прервать, поскольку генерал Неулатс прохромал через весь зал, чтобы бесстрашно похлопать музыканта по плечу в знак одобрения и попросить сыграть что-нибудь повеселее, например хабанеру. Дебюсси отказался под предлогом усталости, объяснил, что врач посоветовал ему не переутомляться, и, пока все понемногу расходились, генерал заметил писателю-реалисту, который только что вернулся с прогулки, что не поймет этих артистов, стоит им поиграть несколько минут, а они уже с ног валятся. А литератор осклабился, маскируя презрение, коего, по его мнению, достойны были оба.

Любовский пребывал в смятении. С ранней юности, оставив родное гнездо, он отчаянно искал учение, которое могло бы наделить его относительно безмятежным взглядом на мир. Сперва ударился в религию, взбудораженный любопытством, но вскоре заскучал и охладел. Потом увлекся ярым нигилизмом, но испугался неминуемой опасности разбиться об абсурд. Однажды за разговором кто-то вскользь заметил, что видимый мир – лишь оболочка тайной истины. Витольд осведомился, не о Боге ли тут речь, о вечной жизни и тому подобное, и получил ответ: для некоторых – да. Однако для иных – вовсе нет: одни находят правду в поэзии, более посвященные – в мистической силе магии, но есть и третьи, что ищут ее в науке. Перед ним стоял выбор, ибо три эти пути несовместимы, и Любовский направился вперед первой попавшейся дорогой по той самой причине, по которой обычно принимаются важнейшие в жизни решения: по наитию.

Теперь он снова растерянно стоял на перепутье, не зная, как поступить. Неизведанное опять его манило, но было непонятно, то ли это новая дорога, то ли она идет параллельно прежним, то ли это мираж. Не в силах разобраться, он уединился в размышлениях, не спустился к ужину и не заказал еду в номер. Сидя у открытого балкона, Любовский вяло созерцал темнеющее небо, равнодушно встречая ранние звезды. Ему часто становилось тоскливо, особенно с тех пор, как он покинул родную Польшу. Однако с ностальгией новообретенная печаль не имела ничего общего – она была безотрадна, и новизна чувства его удивляла. Тоска, томление, любовная грусть. Не это ли тот новый путь, не научный и не оккультный – пожалуй, даже и не поэтический?

Витольд вскочил и беспокойно зашагал туда и сюда по комнате. Его била дрожь, однако вместо того, чтобы прикрыть балкон, он накинул пальто. Издалека доносился звон приборов о тарелки, но, как ни странно, даже это не заставило его проголодаться. Ему пришла мысль о Наставнике. Тот, вероятно, смог бы разъяснить, что происходит. Однако Наставник избрал свой путь давным-давно. Идти ли по его стопам? Дозволено ли ему, уже решившемуся стать вампиром по собственному желанию, следуя учению единственного в мире Наставника, избрать иную тропу? Значит, иная тропа – Адела? Адела, воплощение прекрасного, откроет ему тайны мироздания? Или она – всего лишь символ новой стези? За дверью послышались чьи-то шаги, но, погруженный в свои думы, Витольд не обратил на них внимания. Возможно, обрести путь истины ему суждено именно с Аделой. Или, быть может, на ту же дорогу его способна привести любая женщина? Удастся ли ему постигнуть тайны? В пылу исканий Витольд Любовский даже не задумался о том, что наступит день, когда Адела состарится, что морщины обезобразят ее тело, улыбку и душу еще до того, как она окажется у смерти в лапах; такого он вообразить не мог. Подобно ему, невежествен ученый, верящий в непреложность своих доказательств, не зная, что время уничтожит открытый им закон и создаст новые, более соответствующие действительности; ему ничего не нужно, кроме веры, в которой он черпает силы, чтобы мыслить и жить дальше.

С открытого балкона тянуло холодом. И все же Витольда тревожило вовсе не это: некая оккультная сила упорно не пускала его на недавно открытый путь блаженства; сдерживала каждый новый шаг, причиняя мучительную боль.

Снова послышались шаги в коридоре; закрылась дверь. Теперь он прислушался. Звуки доносились из соседнего номера: Мария Франш готовилась ко сну. Любовский встрепенулся, вскочил и прижался к стене. Все размышления рассыпались в прах перед безудержным порывом: необходим эксперимент! Нужно убедиться, навеки ли закрыт для него новый путь, а обольстительная Мария может послужить идеальным заменителем, пробным камнем. Сквозь толстые стены не доносилось ни звука, и он мысленно чертыхнулся. Потом вышел на балкон и с трудом разглядел, что за шторами спальни Марии движется тень. Подождав до тех пор, пока она не приготовилась лечь в постель, он вышел в коридор и постучал в соседнюю дверь. Впервые с приезда в пансионат Витольд Любовский до утра не сомкнул глаз.

Генерал Неулатс недоумевал, что за безобразие: такой, по собственным его словам, профессионал музыкального искусства, как этот месье, совершенно не разбирается в сигналах горна.

– Совсем измельчали в наше время музыканты, – подавив зевок, заметила одна из вышедших на крыльцо перед сном дам, пытаясь помочь старому вояке осмыслить столь пренеприятное известие.

Не тут-то было: генерал только разошелся. Ему уже осточертела толпа иностранцев, которые под разными предлогами увильнули от войны в Европе, чтобы поселиться на курорте рядом с ним и засесть у добрых людей в селезенках. Ни чести нет у этих проходимцев, ни чувства долга, ровным счетом ничего. Впрочем, чрезмерно волноваться и лезть в открытый спор ему не позволял почтенный возраст, а посему он изливал душу в обсуждении более мелких недостатков.

– Оказывается, был у нас здесь какой-то Гранадос[95], – заметила дама. – Сейчас, правда, умер, но, по мнению приезжих, мы все должны им гордиться.

– Гранадос? – Прихрамывая на одну ногу, генерал подошел поближе. Он остановился, воткнул трость покрепче в землю, поднял голову и попытался вспомнить. – Не помню. В пехоте служил?

– Нет-нет, музыкант.

– Что ж, тогда не важно, – заключил почтенный вояка и пошел дальше. – Я в музыке неплохо разбираюсь, вы не думайте, но никогда особо ею не интересовался. Тоскливая вещь музыка.

Дама вежливо кивнула и засмотрелась через окно на люстру, освещающую зал.

– А я, – добавила она, прикидывая, как бы намекнуть генералу, что пора бы им уже возвращаться с прогулки, – из всей серьезной музыки люблю только сарсуэлу[96]. В ней хотя бы все понятно.

Утащить генерала с крыльца оказалось делом непростым, но в конце концов он все же проводил ее до вестибюля. По ступенькам старик подниматься не стал, потому что в тот вечер собирался играть в карты. В игорную Неулатс вошел, уже дымя гаванской сигарой.

Прелестной Аделе Турмеде снова пришлось бодрствовать до рассвета. Она была в изнеможении, но сомкнуть глаз оказалась не в силах. Ни нынче, ни вчера. Сколько бессонных ночей ей выпало с тех пор, как прибыл к ним Витольд! Ее душа не находила себе места; безграничное счастье мешалось с противоречивыми угрызениями совести. С Витольдом можно забыться, избавиться от гнета правил, уставов, обычаев, требований, обязанностей, распорядков; можно заглушить память о бесплодно прожитых годах и обрушившихся на отчий дом бедах, из-за которых в ней зародилось безрассудное стремление к монашеству. Она с детства чувствовала, что одна на белом свете, но вкуса влюбленности доселе не знала; с явлением Витольда с глаз спала пелена. Однако мысль о том, что избранник не ответит взаимностью, оставит привязанность без внимания, Аделу ужасала. Столько долгих лет жила она с болью в сердце, страшась внезапных поворотов, которые готовила ей судьба, и жаждала бессмысленного счастья! Из недр памяти возвращалось мучительное раскаяние: послушницей уже не быть, но заслужило ли сердце свободу? Плыть ли по воле волн в тот край, где ждет блаженство, или блюсти строжайший пост и долгий траур по тихому приюту монастырских стен и погибшим надеждам на святую жизнь? В обители рады были от нее отделаться, домашние услали на курорт – осознавали ли они, что здесь ей встретится мужчина? Подозревали ли о том, что в одиночестве страдание еще сильнее источит нежную душу и отдаст ее на милость любого пламенного взгляда, именно такого, как у Витольда? И взгляда, и голоса, манящего, уверенного, мужского и мелодичного… Как же он не похож на визгливые ноты монахинь! При мысли о чудесном голосе бородатого поляка на лице Аделы просияла лучезарная улыбка, и сердце ее сжалось… За их беседами он всегда держался на почтительном расстоянии. И все глядел куда-то вдаль, как будто ему с ней неинтересно… Как же поступить, чтобы надежнее привлечь к себе этого человека?

После продолжительных раздумий она решила всерьез расставить сети, чтобы мужчина не смог из них выбраться, и навсегда оставила мысль о благоразумном соблюдении долгого воздержания, терзавшую ее несколько минут назад. На минеральных водах престижного лечебного курорта такие чудеса случаются нередко.

В половине…ого измученная девушка встала с постели, надела первое попавшееся платье и, глядя в окно, продолжила отчаянно думать. С первым лучом солнца, когда в утренних сумерках, погруженных в сырой туман, мало-помалу стали вырисовываться силуэты деревьев, она машинально опустилась в кресло. На стук горничной, пришедшей позвать ее к завтраку, Адела не ответила: она крепко спала.

Марии Франш до сих пор не доводилось томиться в когтях бессонницы: она беспокойно ворочалась в постели и недоумевала. Волочились за ней нередко, дело привычное. Однако такого, чтобы воздыхатель вдруг оказался у дверей, глубокой ночью, на курорте, где все у всех на виду, и попросил, то есть потребовал немедленно его впустить под совершенно неясным предлогом, – такого очаровательной Марии и не снилось. Подумать только: сеньор Маяковский, вполне приличный с виду человек, был совершенно вне себя и чуть ли не кричал на своем тарабарском языке, мешая его с более понятными словами, а ее била дрожь от испуга и от холода: она едва успела накинуть пальто на ночную сорочку и подошла к двери босиком. Вскрикнуть Мария не успела: когда, казалось, он собирался молить ее о ласке, его скрутило, как в приступе боли, судя по всему нестерпимой. Не в силах сдвинуться с места при виде жутких страданий, сеньорита Франш с ужасом глядела в безумные глаза поклонника, готовые выскочить из орбит: как такое могло приключиться, да еще у нее на пороге! Да еще с иностранцем, который до тех пор казался ей диковинной птицей, но теперь становился неприятен. В конце концов он удалился, и в его мутном взгляде таилось ощущение собственного фиаско. Мария осталась в одиночестве, но спать по соседству с безумцем было страшно. Девушка заперлась на ключ и на засов и удостоверилась, что балконную дверь нельзя открыть. Полоумный. Он свихнулся? Она свела его с ума? Эта мысль заставила ее взглянуть на господина Лютославского в ином ракурсе, без отвращения, вызванного было неприятным визитом, даже с оттенком нежности: ведь это от любви ко мне он лишился рассудка, а я и не подозревала! К середине бессонной ночи она решила, что месье Пендерецкий в некотором роде принадлежит ей по праву, и в глазах у нее потемнело. Разумеется, пару-тройку сердец она уже завоевала, но понятия не имела, что способна довести мужчину до гримас невыносимой боли. Тут ей подумалось, как было бы красиво, если бы этот человек покончил с собой в приступе отчаяния. Ведь он погиб бы от любви, ушел из жизни из-за любви, любя Марию Франш!

Красотка вздохнула и тут же раскаялась в своих мечтаниях: она вовсе не желала зла несчастному Павловскому! И все же это было бы так красиво! Смерть казалась ей истинной поэзией. Однако, решила она, кто дал мне право так думать? Может быть, предупредить дядюшку Карнера? Ему будет только смешно, для него важны лишь деньги и его клиентела. Он сочтет меня проказницей, которую следовало бы отшлепать и отослать восвояси. Нет, Марии Франш вовсе не хотелось, чтобы над ее сердечными делами потешались.

Она в очередной раз встала с постели и, спотыкаясь, ощупью направилась к письменному столу. Потом засветила масляную лампу и принялась шарить в ящиках в поисках тетради в розовой обложке с золотой ленточкой: это был тайный дневник, о существовании которого в жизни ветреной кокетки никто бы никогда не догадался. Мария отыскала чистую страницу, поставила дату и под ней дрожащими руками начертала: «Сегодня я узнала, как лишаются рассудка от любви». Захлопнув тетрадь, она в упоении думала, что сама от страсти с ума не сошла, но была счастлива, что явилась любовному безумию причиной, и чувствовала себя странно, ибо осознавала, что мало-помалу увязает в ловко расставленных силках и становится узницей желания и пламенной любви. Она снова раскрыла свой дневник и с сияющим взглядом порывистым движением запечатлела под только что написанными строками волшебное слово, имя того, кто разбудил ее женское сердце: Кандинский.

Спорить не приходилось: ночь выдалась не из легких. Ровно в три они закончили игру, к вящему ужасу юнца, уверявшего, что его невезению пришел конец и он вот-вот отыграется. Однако было уже поздно, у генерала дрожали руки, а самому музыканту в отсутствии господина Любовского, который, понятное дело, не явился, было почти что не о чем и не с кем говорить. Поясница у него ныла, но он решил, что признаться в этом жене нельзя: она и так уже состроила кислую мину, видя, как супруг одевается, чтобы пойти в игорную.

– Клод, ты словно дитя малое, – донесся голос с кровати из нагромождения бигудей, сеточек и масок, которыми она надежно отгородилась от внешнего мира.

Посвистывая себе под нос, Дебюсси пообещал, что проведет за картами не больше часа, ведь это тоже развлечение, а Де Вержюс пусть катится к чертям!

– Ты только за рояль не садись, а? На ночь глядя.

– Послушай, милочка, что я тебе, ребенок?

Пребывание на отдыхе означало, что полагается развлечься. Поэтому он спустился в игорную, проиграл полтораста франков и не доставил себе этим ни малейшего удовольствия. А теперь у него ныло в пояснице.

Легкие, но ощутимые недомогания тревожили Клод-Ашиля Дебюсси. В свои пятьдесят с небольшим он уже боялся смерти. Любое покалывание вызывало в нем странное волнение духа, напоминая, что с телом шутки плохи, ибо живем мы только раз. Страх был связан не с тем, что с ним будет после того, как он умрет: в таких вещах композитор не разбирался, не знал, права ли Церковь, или же, напротив, ничего, кроме материи, не существует. Подобные мысли приводили его в замешательство. Смерть была ему страшна из-за ощущения, что многое останется недоделанным: навсегда канут в Лету незавершенные замыслы, и уже без него другие будут жить дальше. Он столь многого еще не успел достичь. Когда предстояло решить, куда отправиться на отдых после последних медицинских осмотров, выбор пал на курорт по другую сторону Пиренейских гор по нескольким причинам: во-первых, там не было войны, а во-вторых, он завидовал успехам Мориса (хотя и считал его поверхностным и немного чванливым) и хотел лично ознакомиться с теми стереотипами, из которых черпали вдохновение многие французы, в том числе и Равель. А в-третьих, он втайне уважал мастерство трижды проклятого Мориса и его музыкальную эрудицию. И поручил все устроить импресарио, делиться с которым этими мыслями – о них не подозревала даже супруга – не было необходимости. Месье Пике, хоть и был родом из Руссильона, по-французски понимал вполне прилично: он тут же нашел им место на фейшесском курорте. Место было спокойное, но ни за отдыхом, ни за беседами Дебюсси не обнаружил там ни образов, ни мотивов, которые обогатили когда-то Бизе, Лало и Шабрие, а теперь питали Мориса Равеля. И даже задался вопросом, не обман ли это все.

Дебюсси – никто и никогда не стал бы с этим спорить – являл собою полную противоположность легкомыслию. Почти не отдавая себе отчета, за несколько дней до поездки он проиграл на рояле почти все пьесы Гранадоса, заинтересовался Педрелем[97] и мастерски переложил для фортепиано танец Сортса и бадинерию Тарреги[98]. Так что в некотором роде был готов поднять паруса.

Нажав на педаль сурдины, он нежно прильнул пальцами к клавишам рояля. Раздались первые, приглушенные, вещие, страстные такты «Концертного аллегро» Гранадоса. Вопреки просьбам супруги, Дебюсси повторял их снова и снова, сотню раз, пытаясь перенять их музыкальное дыхание, стараясь играть как можно тише, как можно меньше нарушать тишину неоклассического здания пансионата. Он думал, что в хорошей музыке всегда что-то заложено, кто бы ее ни написал, и даже Равель не исключение. Вспоминал то время, когда в «Grand Café» услышал, как поет негритянка и безраздельно отдается песне, и полюбил ее. Размышлял, что рояль способен выразить и позволяет развить любое чувство, как и теперь, что в музыке слышна его душа. Бормотал себе под нос, что сурдина все портит. Замечал, что порой в виолончели Казальса[99] заложено больше, чем в звуках рояля, и восхищался непревзойденной чистотой струнного инструмента. Отдавая дань величию Гранадоса, он подумал о смерти и решил, что все в ней бессмысленно, особенно гробовое молчание.

Ночные размышления Клод-Ашиля Дебюсси разбудили половину обитателей курорта и его многострадальную супругу.

Витольд Любовский лежал в постели, созерцая робкий свет звезд. Он глупо улыбался. Бессмысленно дальше ломать голову: Адела для него потеряна, как потеряны все женщины; потерян и новый путь к истине, которым могла оказаться любовь. Он больше не похож на остальных мужчин. Годы посвящения в оккультные науки под руководством Наставника оставили след, для него самого незаметный, и отняли способность действовать как любой мужчина: он превратился в сказочное чудовище – наполовину вампир, наполовину томление. Слишком поздно ему вспомнились слова из «Трактата» Понхейма, читанные бесчисленное множество раз: самое мучительное для новообращенного – состояние хризалиды, ни то ни се, ни человек, ни зверь, без любви и без власти, лишенный и человеческих радостей, и утонченных наслаждений вампирического рода. Понхейм приводил цитату из Кребеллуса, делившегося собственным опытом болезненных ощущений, и, лежа в постели, Любовский о ней вспомнил. Можно ли повернуть вспять? По мнению Кребеллуса, нельзя. Понхейм с ним соглашался, и собственный опыт Витольда свидетельствовал о том, что обратной дороги нет.

Он подумал о самоубийстве, но с улыбкой отмел на сию минуту подобные мысли: ход это был неэлегантный, а ему ни за что на свете не хотелось устраивать перед Аделой трагедию. Неужто мне, бесплодной куколке, суждено потерять ее навсегда? Неужто путь оккультного познания становится единственным и отменяет прочие пути? Раскаялся ли я в решении, которое радостно принял два года назад?

Впереди была целая ночь, сон бежал его, и Любовский позволил раздумьям нестись без узды. Он увидел Влоцлавек, голубей на площади, острые шпили церкви; по Висле, серой, как никогда, неслась галопом мгла, чтобы окутать город. В Варшаве ему приходилось бывать только дважды. Последний раз – в поисках истины, по дороге в Прешов, пылая восторгом новообращенного. Замок Наставника, нисколько не походивший на замок прославленного графа Дракулы и гораздо меньший по размеру, обладал, однако же, заметными преимуществами: в нем царила уединенная атмосфера, в отличие от тамошних огромных залов с высокими потолками, холодных и неприветливых; все было не слишком маленьким, но человеческих размеров. Замок стоял на крутом холме в пяти часах езды в повозке от Прешова. Замок властителя Татр – Любовский так и не узнал, дал ли он имя горам или сами горы его окрестили – был островом среди суровых скал. Любовскому там нравилось. Но, несмотря на близость к родному краю – другой склон горы находился уже на польской территории, – он тосковал. И понимал, что тоскует не столько по Польше, сколько по Влоцлавеку, по дому, по уткам, которых выпускал играть у реки, по запаху мороза белых зим. Сознание того, что тоска по родине будет следовать за ним вечно, заставило его собраться с духом и попросить у Наставника позволения отправиться в путешествие, чтобы заодно познакомиться с Учителем из Дипа, достопочтенным Онофре, одержавшим славные победы в потусторонних битвах. Но путь преградила любовь, и сопротивляться ей он не умел… Да и пристало ли бороться с ней ему, несчастному подмастерью вампира, которого бездонные глаза загадочной женщины волнуют сильнее, чем превосходнейший вампирический трактат?

Витольд Любовский чувствовал себя обманутым. Самим собой и всеми остальными. Даже Наставником? И им тоже. Хоть тот и предупреждал его, но не настаивал на том, что действовать следует крайне осторожно. Настоящее положение вещей застигло юношу врасплох. Потерпев поражение на любовном фронте, всякий кажется самому себе жертвой обмана. Любовский злился на себя. Адела становилась все недоступнее, была холодна и сурова, вечно придумывала какие-то дела, чтобы держать его на расстоянии, и непрестанно глядела в пустоту, чтобы не поддаться чарам влюбленного взгляда. А он, ко всему прочему, не смог, о нет, Мария. Вот с кем ему встречаться не хотелось. Наверняка ей кажется смешным его провал; обольстительная Мария могла даже вообразить, что он в нее влюблен! А он не смог. Не смог…

Поползли слухи. Курортная жизнь без них немыслима. Слухи ходили разнообразные. Неулатс жаловался, что месье Ларонский, заносчивый французишка, холодно проигнорировал его попытку изложить преимущества многолетней службы в армии. Дама с жеманным голосом и лиловой шевелюрой соглашалась с метрдотелем: оба обратили внимание на крайнюю нервозность мадемуазель Аделы. За ужином девушка разбила два бокала, один за другим, и это, право, вызывало беспокойство. Мария Франш, уловив обрывки разговора, вспомнила, что ее тайну хранит тетрадь в розовой обложке, и удивилась, что в разговорах об иностранце мелькает имя несусветной страшилы Аделы. Но поскольку ей стоило больших усилий подолгу удерживать одну и ту же мысль – она быстро изнашивалась, – вскоре красавица переключилась на более насущные дела: кто хочет пойти на прогулку, что думают о только что купленной ею шляпке или о новой обивке кресел в гостиной, которая, между прочим, была ее идеей.

Месье Дебюсси тем временем подавил зевок, легонько похлопав себя по губам, и пришел к заключению, что больше его сюда не заманят. Разговор на почти непонятном ему языке и на совершенно неинтересную тему все больше выводил его из себя, а супруга, очевидно для поддержания равновесия, старалась улыбаться как можно шире и отчаянно искала повод увести мужа на прогулку.

Молодой писатель, гордо уверявший, что на нем лежит проклятие всех литературных кругов, где ему доводилось вращаться, за послеполуденным чаем провозгласил, что атмосфера наэлектризована, и, подняв палец, как истинный мудрец, предупредил, что лишь тонкие натуры способны уловить пропитывающий воздух эмоциональный заряд. Разодетые дамы, потягивая чай крохотными глотками, чтобы не испортить безупречный контур губ, поспешно подтвердили, что полностью с ним согласны. Мария Франш отлучилась кого-то позвать, и за столом воцарилось неловкое молчание, отягощенное нервными постукиваниями трости генерала, которые доводили бедного Дебюсси до исступления по причине плачевного отсутствия ритма. Прозаик решил нарушить тишину, поскольку не успел еще сказать по вышеупомянутому поводу последнего слова. Он уверил присутствующих в том, что положение создалось щекотливое, что не пристало вмешиваться в чужие дела, но, если кого-то интересует его мнение, он готов поделиться своим скромным, ничтожным и смиренным опытом. Энергично взмахнул рукой, чтобы его не перебили, когда при слове «опыт» генеральская трость замерла, и с удовлетворением заметил, что он молод и не будет с этим спорить, но ремесло, интересы искусства – тут его руки снова заплясали в воздухе в некотором беспорядке, словно предоставляя слушателям воображать нечто возвышенное, – заботы романиста тесно связаны с судьбами людей, ведь романисты работают с человеческим материалом, а человек – он окинул публику взглядом, довольный собой и своей проницательностью, – священен.

Генерал Неулатс воспользовался тем, что писатель откинулся в кресле, смакуя сладость собственной риторики, и решил возразить, хотя и побаивался, что ему не даст договорить непоседа Мария, опять подсевшая к столу. Тут француженка внезапно вскочила, пробормотала «pardon, je m’excuse»[100] и потащила мужа к веранде, шепотом укоряя его за невнимание к окружающим. Перемены, происшедшие в составе слушателей, генерала не обескуражили. Он заявил, что вполне согласен с молодым человеком – и указал на прозаика кончиком трости, чем глубоко оскорбил юного автора, – но желал бы уточнить, – и стукнул тростью об пол, – что тоже работал с человеческим материалом. «Кто может быть человечнее солдата?» – вопрошал старый вояка, не давая никому ответить. И продолжал рассуждать о том, как опыт на полях сражений учит жить. «Дамы и господа», – провозгласил он для вящей торжественности, перевел дыхание, пользуясь тем, что непоседливой Марии опять куда-то понадобилось бежать, и снова ринулся в атаку, твердя, что опыт на полях сражений приносит плоды отменной зрелости, как пышущая жаром печь. Генерал досадовал, что егоза удалилась не вовремя и ему не удалось блеснуть перед ней внезапно пришедшим в голову сравнением. В общем и целом он тоже готов был пособить всем тем, кому нужны советы. Ведь армия есть истинная школа жизни, ведь опыт…

Однако еще раз повторить свои жалкие доводы Неулатсу не удалось. Прозаик восстал из глубин кресла, воодушевленный поворотом разговора, и принялся доказывать, что существуют и другие источники жизненного опыта, как, скажем, литература. Разговор перешел к более общим темам, на которые у многих найдется что сказать: о профессиональной деятельности мужей разодетых дам с жеманными голосами, о познаниях, которые можно извлечь из десятидневного пребывания в Париже, открыв для себя новые горизонты, – и это школа жизни, – и о духовном росте посредством служения Богу. «Говорят, об этом немало знает сеньорита Турмеда», – таинственно заметил кто-то, а другой добавил, что набраться опыта лучше всего на корабле, плывущем на Майорку, ибо ничто не сравнится с морским путешествием, о да, море – суровая школа, где закаляется дух. Когда Мария Франш в третий или уже четвертый раз подсела к столу, она присоединилась к беседе о достоинствах риса а-ля банда. Потом ей удалось вкратце изложить свой взгляд на роль женщин в литературе. Ее мнение получило горячую поддержку генерала – согласен, искусство дело женское, – и холодный прием со стороны писателя. Свет ускользал в прореху ночи, и никто, за исключением месье Дебюсси, который допоздна не мог найти, с кем бы сыграть в бильярд, не заметил, что за весь день Витольд Любовский ни разу не показывался в обществе.

В ту ночь незадачливый отпрыск почтенного семейства проигрывал в покер генералу, писателю и месье Дебюсси. Не то чтобы ставили слишком яростно, но юнец совершенно не умел оценивать ситуацию и на своих ошибках не учился. Игроки сидели за круглым столом, у безмолвного рояля. В тишине спящего пансионата слышны были только легкие шаги ночного официанта. Дебюсси корил себя за крупную ставку. Сперва ему повезло с тройкой королей, но генерал, в игре умевший ясно мыслить, уравнял его ставку и на тройке тузов выручил целую кучу дуро. Кто-то заметил – видя, как приуныл безбородый тихоня, – что пора бы расходиться, но тот, вопреки обыкновению, заговорил и попросил сыграть еще партию-другую: нынче ему не повезло и хотелось отыграться. Все согласились, и подросток так разволновался, что начал делать ставки безрассудно и по-крупному. Во второй партии юноша вынужден был пасовать, оставив на столе сто дуро, опрометчиво поставленных на карту, ибо посчитал, что пара девяток ничего хорошего не гарантирует. Он молча вышел из-за стола и направился в главный вестибюль. В этот момент Любовский спускался в сад в надежде, что ночью никого не встретит. Ему хотелось прогуляться в одиночестве, чтобы развеять печаль, но на пути стоял подросток.

– Доброй ночи, – сказал Витольд.

Тот поднял голову и смотрел молча. Они замешкались у двери, ведущей в парк, пытаясь пропустить друг друга вперед, и, оказавшись снаружи, юноша жадно вдохнул ночной воздух. Любовский хотел от него отделаться и уже намеревался приступить к маневру отступления («мне в другую сторону, рад был вас видеть, до завтра»), когда подросток мрачно пробормотал:

– Доброй ночи. Я только что проиграл все до последнего, – улыбнулся и исчез.

Прогуливаясь вдоль пансионата, Витольд чувствовал себя несчастнейшим существом на свете. Проходя под окнами зала, он услышал едва уловимые аккорды, словно сотканные из тумана, и впервые в жизни задумался о музыке. Дебюсси играл с сурдиной – вопреки всем своим принципам, но из соображений приличия – и касался клавиш с миллиметровой точностью. Далекому от музыки Любовскому казалось, что из-под пальцев француза льются звуки, похожие на воду. Поляк удивился: ему не приходило раньше в голову, что мелодия может быть на что-нибудь похожа. Витольд замер у высоких окон и мысленно слился с зыбкими тенями, плясавшими в тусклом свете лампы. Прослушав, сам того не зная, полдюжины музыкальных зарисовок, которые композитор намеревался включить во вторую тетрадь фортепианных прелюдий, Любовский грезил, что узнаёт заключительные аккорды концерта Дебюсси, не предназначенного для слушателей, как будто в дальних уголках его памяти уже звучали когда-то те же волшебные аккорды тумана. Ночь наполнялась тишиной. Свет погас. Любовский остался наедине с печалью и звездами.

«Я слишком молод, – писал Витольд, вернувшись к себе в номер, – чтобы отказаться от всего, что для меня недостижимо, и упиваться воспоминаниями. Сегодня я неожиданно для себя заметил, что держусь за мечту, еще слишком недавнюю для того, чтобы имело смысл переживать ее заново». Он на мгновение замер, поднял голову и прислушался: где-то в тумане, низко стелившемся под окнами, тонуло пение сверчков. Собравшись с силами, сосредоточился, сжал губы и продолжал: «Я слишком молод, чтобы подхлестывать время, воскрешая в памяти осанку, мановение руки, блеск глаз, движенье губ, непривычную свежесть простодушия: все это я как будто на самом деле вижу перед собой. Я грезил весь день, не двигаясь с места, в воображении переживая милое присутствие заново. Понятное дело старики: у них есть полное право – и, быть может, долг? – вспоминать и былое, и сны, они вольны весь день проводить в раздумьях, как я сегодня, ведь нужно же им как-то спасаться от забвения, а истинная любовь от них уже, наверное, ускользнула. Но разве мне, еще так мало испытавшему, уже пора уйти в себя? Ибо тот, кто непрестанно грезит, перестает существовать, чтобы покрепче привязаться к воспоминаниям». Он отрывает перо от бумаги, проводит пальцем по пересохшим губам, не отрывая взгляда от строк, и продолжает писать: «Мечтатель в некотором смысле себя хоронит, словно писатель, при жизни публикующий полное собрание сочинений, и со всеми вытекающими последствиями подавляет желание дальше жить. В случае старика это понятно и даже хорошо: разумно так делать, если от новых ощущений ты уже устал. Но я еще не оперившийся птенец».

Тут рука замерла, и несколько минут подряд Любовский не шевелился; наконец он испустил глубокий вздох, пришел в себя и принялся перечитывать написанное. Потом продолжал с того места, где прервался: «Любопытно, что во всех этих рассуждениях нет ни слова об истинной причине моих бед. Виновна в них не эта женщина, наполовину монахиня, наполовину фея, а собственная моя никчемность. Честно говоря, мне никогда до конца не было ясно, что теперь, в отличие от прочих, я не мужчина, а нечто вроде хризалиды. Мысль о невозможности вырваться из этого состояния приводит меня в ужас. Целую вечность оставаться личинкой, замурованной в кокон, в котором желание и тоска ломают ногти о стены невозможного. О да, я хочу продолжать поиск собственной правды, начатый несколько лет назад. Да, я желаю укрепиться в силе оккультного знания. Да, я непреложно верю в ценность вампирической жизни. Да, я сам выбрал этот способ познания, отказавшись от всего остального, к чему влекло меня любопытство: от религии, науки и поэзии, о да. Но на моем пути встало нежданное препятствие: новая манящая дорога; и выбрать ее я не могу! Неужели погоня за мудростью всегда причиняет такую же боль? И буду ли я в силах принести эту жертву без сожалений, когда преодолею ненавистное состояние личинки? И когда же наступит это время? Не ошибся ли я? Как знать, не ведет ли к истинной мудрости именно путь любви? И не придется ли мне всю оставшуюся жизнь влачить свою ошибку за собой? Печально совершить оплошность; но знать об этом, осознавать всю ее безысходность – ужасно. О, если бы у меня только оставалась возможность найти утешение в бегстве! И все же, куда ни направишь стопы, повсюду подстерегает встреча с самим собой».

Витольд немного поразмыслил, не является ли способом познания и музыка месье Дебюсси, но тут же решил отказаться от этого предположения: такой поворот излишне усложнял картину. Признаться, он был тронут; возможно, даже расплакался. Однако предпринять сверхчеловеческое усилие, достаточное для того, чтобы разрушить очередное нагромождение умозрительных рассуждений, Любовский не мог. Только что минула полночь. Он не слыхал, как некоторое время назад кто-то осторожно постучался к нему в дверь, ибо в те мгновения был внизу, наедине с музыкой француза. Витольд протер глаза, уставшие от слез и размышлений. Он поглядел на свои записки, стиль которых оставлял желать лучшего – чего ждать от человека столь отчаявшегося? – и не смог разобрать слов. И с некоторым усилием поставил точку, словно ему было нелегко завершить завязавшуюся битву с безрассудством. Покачал головой, отбросил перо и вздохнул.

– Вы говорили мне, что музыка – та же азартная игра.

Любовский, взъерошенный, с горящими глазами, вел Дебюсси за собой к платановой аллее за пансионатом. Сухие листья с приятным шорохом стелились им под ноги, словно мягкий ковер. В час послеполуденного затишья птиц было мало; безмолвие располагало к откровенности.

– В каком-то смысле да, – согласился композитор.

– Фраза блестящая, – вещал Витольд, как будто извлекая из глубины души тщательно обдуманные мысли. – И все же, сдается мне, это всего лишь фраза.

Он взволнованно потеребил бороду и признался:

– Вчера я слышал, как вы играли.

– Вчера? Я же играл совсем тихонько, – попытался оправдаться музыкант.

– Мне было все прекрасно слышно. Я вас слушал.

– И, стало быть, пришли к определенному заключению?

– В идее азартной игры, то есть стечения обстоятельств, мне видится логическая ошибка. – Юноша приостановился; Дебюсси вежливо ждал. – Чувства такого рода, – продолжал поляк, – не могут зависеть от прихоти случая.

– Музыка – это не только чувства, месье Любовский.

– К тому-то я и клоню. – Витольд с видом торжествующего страдальца зашагал дальше. – В этих сочинениях чувствуется намерение, то есть ваша собственная воля. И композиторское знание, положим, мастерство, именно ваше, а не месье Случая.

Дебюсси улыбнулся на ходу. Засунул руки в карманы и принялся шевелить пальцами, словно намереваясь расправить крылья пиджака и полетать по небу.

– Насчет воли вы правы, месье Любовский. Но заметьте, – он с уважением взглянул на собеседника, – что изъявление моей воли напрямую связано с тем, как воздействуют на вас сочетания двенадцати полутонов, от ноты до и до ноты си, их попеременное присутствие и отсутствие.

– Вы все пытаетесь свести к математической задаче? – ужаснулся Витольд.

– Отчасти. Поймите, количество возможных комбинаций колоссально, однако не беспредельно. Вам ясен ход рассуждения?

– Пока что ясен.

– Стало быть, если мы условимся до поры до времени не уделять внимания тембровой окраске, вполне возможно, что когда-нибудь другой композитор заново сочинит моего «Пеллеаса»… – Тут он запнулся и слегка смущенно поправился: – Или Девятую симфонию Шуберта.

– Эпигонство.

– Вовсе нет, месье Любовский, – совпадение.

– Выходит, музыку ждет гибель от удушья?

– Не знаю. Во всяком случае, это не исключено, если мы не придумаем новую гармоническую систему.

– Месье Дебюсси, для меня это темный лес. Вы знаете, в таких вещах я ничего не смыслю. И до вчерашнего дня понятия не имел, что музыка прекрасна. Раньше это никогда не приходило мне в голову.

– В ней есть неподдающийся определению, непостижимый изгиб.

– Как вы сказали?

– Нет, я имел в виду… Как же вам объяснить… – Дебюсси замер. Подумал немного, вытащил руку из кармана, указал пальцем на Любовского, и глаза его блеснули. – Совокупность рассеянных сил – вот в чем состоит музыка. Лучше сказать мне, наверное, не дано.

Витольд ничего не ответил и снова двинулся вперед. Живое восприятие музыки оставило в его душе более глубокий след, чем возможность дать ей разумное объяснение.

На эту прогулку композитор собирался не слишком охотно: вставать из кресла ему было лень. Однако неожиданный поворот разговора его воодушевил. Не каждый день встречаешь человека, который идет по жизни с открытыми глазами. Они беседовали долго – Дебюсси о музыке, бородатый поляк о том, как действует на него музыка, написанная собеседником, – и добрели по парку до конца платановой аллеи. Возле леса, пропитанного влагой многодневного тумана, Любовский внезапно вывернул душу наизнанку и заговорил о том, что не решался поведать ни Аделе – она бы ничего не поняла и отшатнулась в страхе, – ни Наставнику – тот бы сурово пожурил ученика и направил на путь, в былые времена избранный им самим по доброй воле. Теребя бороду, Витольд поведал, что принадлежит к обедневшему роду, когда-то обладавшему огромным состоянием. Сын пожилых аристократов, он не имел ни братьев, ни сестер. Детство помнилось ему как бесконечный зимний вечер – снег за окном, приглушенные звуки в особняке. Ребенок часами бродил по обитым тканью тихим коридорам и останавливался в каждом уголке, гадая, для чего предназначен тот или иной предмет. Потом с нетерпением ждал, когда стемнеет, и ложился спать в предвкушении нового бесконечного вечера, когда снова можно будет задаться вопросом, почему огонь греет, а стены держатся или почему вещи не распадаются на части, ветер шумит, а шум слышен. В нем жила негасимая уверенность в том, что никто даже не заметит, если спросить об этом вслух, ведь мать отошла в мир иной, не успело ему исполниться и шести лет, а вечно занятой отец тратил последние силы на погашение долгов, которые унаследовал от предков. Жизнь в такой тишине, – по словам Витольда, воодушевленного вниманием слушателя, – сделала его странным ребенком. Он сторонился других детей и не разговаривал ни с кем, кроме обитателей скотного двора, о которых во избежание лишних расходов заботился самолично.

Когда юноше исполнилось шестнадцать, отец с выражением несказанного облегчения на лице отдал богу душу. Ему хватило времени не только расплатиться с кредиторами, но и сколотить небольшой капитал. Жизнь, всецело посвященная тому, чтобы вернуть растраченные предками деньги, казалась безутешному наследнику прожитой зря. Вскоре Любовский обнаружил, что за пределами родного гнезда существуют доселе неведомые сущности – девушки и смех, – но обращаться с ними не умел и мало-помалу начал их чуждаться. Он понимал, что не знает жизни, и жаждал постичь ее истинный смысл, чтобы оправдать покойного отца, найти оправдание детству, проведенному вдали от мира, месье Дебюсси, – боюсь, не наскучил ли я вам, но должен был кому-нибудь об этом рассказать. Тогда-то я и принялся повсюду осведомляться, что такое жизнь. Множество найденных ответов казались бесполезными или недопустимыми. Не в силах примириться с мыслью, что миром правит случайность, в один прекрасный день Витольд остановился передохнуть в придорожной гостинице. Там ему встретился Наставник.

Дальнейший рассказ был краток. Любовский не желал, не мог раскрыть чужому человеку путь, которым следовал с того блаженного дня. А потому умолчал о том, что спасительная проповедь Наставника о перевоплощении сулила обретение тайного знания необычными средствами. И не объяснил, что средства эти основаны на вере в сверхъестественные силы и в то, что человек способен их себе подчинить. Не упомянул, до какой степени воодушевило его учение Наставника, уверявшего, что самопроизвольные вампиры не злодеи, хотя и действуют в собственных интересах. Что недруги, желая их очернить, утверждают, будто укус посвященного губителен для жертвы, ибо повергает ее в сомнения в той же мере, в какой в нем самом возрастает решимость. Впрочем, Наставник и не разъяснил, есть ли в наветах доля правды. Раскрывая душу Дебюсси, Любовский ни словом не обмолвился о том, что посвящение совершенно добровольно, а хранители тайного знания не только не желают зла, но и вампирические способности используют лишь для того, чтобы когда-нибудь дать разумное объяснение миру, который никто еще не сумел до конца понять. Он даже не упомянул, что уже несколько лет упивается чтением Понхейма, Янажека и Кребеллуса и следует их доктрине, ослепленный спасительным мистицизмом пути, свернуть с которого, как ему теперь стало предельно ясно, крайне трудно. Как можно было объяснить все это месье Дебюсси? Тот наверняка бы над ним посмеялся. И уж совсем немыслимым казалось признаться, что на курорте он обнаружил новый метод познания или, вернее, целых два. На последнее свое открытие Любовский только намекнул.

– Посредством музыки? – изумился Дебюсси. – Не знаю, какое заключение вы пытаетесь вывести, дорогой месье, но сам я никогда не относился к музыке как к методу познания. Если угодно, хотя это и сложно объяснить, музыкой я жил, дышал.

– Именно так, месье Дебюсси, – угрюмо парировал юноша.

В пансионат они возвращались молча. Витольд размышлял о том, как поздно понял, что перед каждым открыто великое множество путей, а Дебюсси забавлялся мыслью о создании симфонической поэмы, в которой действие будет развиваться вокруг печальной фигуры юного поляка. Композитору было неведомо, что матушка смерть помешает столь плодотворному начинанию и даже не осведомится, достаточно ли разработан новый план или отложен в долгий ящик.

Они вернулись с прогулки к послеполуденному чаю, и Любовский ускользнул к себе в комнату.

Следующий день ознаменовался необычайными известиями. Юный король покера сбежал с курорта в чем был: сеньор Карнер с негодованием разглядывал не оплаченные им счета и раздумывал, имеет ли смысл доносить в полицию на отпрыска почтенной семьи, способной доставить кому угодно кучу неприятностей. Месье Дебюсси в сопровождении довольной супруги объявил собравшимся знакомым, что завершил небольшую фортепианную пьесу, чему чрезвычайно рад, и всех приглашает послушать ее целиком, когда им будет угодно, а также, что, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства – он подмигнул, давая понять, что делает это из вежливости, – с удовольствием исполнит для них одно из произведений Гранадоса. Никто из присутствующих не заподозрил, что композитором движет любезность: намек остался непонятым, и многие гадали, почему Дебюсси подмигнул. Тем не менее изящные дамы восторженно защебетали: «Это ужасно интересно, мсье Дибисси!» – а генерал, довольный тем, что музыкант наконец-то стал вести себя как таковой, предложил устроить концерт в самое скучное время дня, то есть за час до ужина, когда в любом случае не происходит ничего интересного. Все согласились, и сам генерал распорядился, чтобы радостную весть сообщили сеньору Карнеру и тот заранее все подготовил. Писатель-реалист всерьез задумался, не устроить ли и ему чтение первой главы романа, который он приехал писать на курорт, но решил, что публика слишком тупа, чтобы оценить его гений. К тому же сначала нужно было довести работу до конца. Пока готово было только начало, очень красивое, вот такое: «Los más oscuros rincones, las más ignotas aldeas del mundo, guardan terribles secretos de las pasiones humanas. En un lugar apartado del Pirineo habitaba un viejo leñador…»[101] На этом оборвался единственный творческий порыв, застигший его на курорте. Однако он чувствовал, что, как только примется за дело, достигнет любых высот.

День ожидающая публика провела за обсуждением тысячи недостатков, которые – раз уж теперь об этом зашла речь – все давно замечали за беглым асом покера. По правде сказать, никто его толком не знал, ибо жизнь он вел исключительно ночную, но теперь каждый припоминал предосудительные мелочи и излагал их за завтраком, за послеполуденным чаем и в предвкушении необычайного концерта. А посему поздним вечером, будучи окончательно раскритикован в пух и прах как безответственный негодяй, бандит и отщепенец, злополучный игрок испарился как из разговоров, так и из памяти обитателей курорта. Не забыл о нем один только сеньор Карнер.

Адела Турмеда проснулась в умиротворении, когда утро было уже в самом разгаре, и сперва удивилась, обнаружив, что сидит в кресле. Поясница ныла. Тут красавица вспомнила о вчерашнем решении и радостно вздохнула. В близлежащем лесу заливался щегол. Она вышла к обеду, но разговаривать ни с кем не стала, хотя и улыбалась всем. Опять разбила два бокала – один с водой, другой с вином – и взглядом и улыбкой вежливо попросила извинения у сидевших напротив двух изумленных дам. Все было ей безразлично, кроме одного – Любовского, который в столовую не спустился. Сначала Адела подумала, не навестить ли его после обеда, но в решающий момент пошла на попятную, ведь девушке не пристало… К тому же первый шаг должен был сделать он сам. Оставалась надежда, что хотя бы на концерт нелюдимый Витольд все-таки явится.

Адела вышла прогуляться, несмотря на легкую прохладу, и погрузилась в раздумья о том, чем теперь занят предмет ее любви. Мечтает ли о ней? Или грезит о безмозглой Марии? А может быть, не думает ни о той ни о другой; безмерная глубина его очей скрывает непостижимые тайны. Он, вероятно, одержим какой-то неведомой жаждой. Адела удивилась, поймав себя на мысли, что любит. Никогда доселе она не произносила этого слова, ни вслух, ни про себя, с такой решимостью, хотя так часто говорила о любви к подругам, учительницам, школе, семье, монастырю, настоятельницам, сестрам, бедности, молитве, целомудрию, святому розарию, покаянию, послушанию, духовнику, труду, богослужению, святой мессе, молитвеннику, требнику, монашескому облачению, уставу, обычаям, общине, ордену, Церкви, папе римскому, причастию святых, Священному Писанию, вере, догмату, надежде, милосердию, главным христианским добродетелям, символу Креста, братьям, человечеству в правильном смысле этого слова, творению, вселенной, Богу. Она ни разу такого не испытывала – и, говоря, что кого-то любит, прежде не чувствовала трепета мечты и страха забвения. Теперь Аделе становилось ясно, что слова могут отдаваться в сердце по-разному в зависимости от того, как оно бьется; сегодня ей казалось, что невзрачный лесок за пансионатом – просто прелесть, и хотелось позвать на прогулку Витольда в такую прекрасную солнечную погоду. Адела бежала в лес: ей захотелось скрыться в чаще, почувствовать, что сброшены все путы. Когда погиб отец, она безвольно застыла: особенно с того дня, когда замуровала себя заживо среди святых камней, где гаснет блеск в глазах и губится здоровье. Теперь ее волосы, еще коротковатые, впервые вольно развевались на ветру. Адела дышала глубже, шире раскрывая рот: с каждым глотком свежего воздуха все дальше уходили в прошлое былые печали, угрызения совести, терзавшие душу с тех пор, как путь самоотречения оказался ей не по плечу, горестное непонимание близких. Тут пронзительный крик дрозда, а может быть, и удода – орнитологические познания Аделы граничили с полным неведением – внезапно привлек ее внимание: девушка оживилась и принялась высматривать, где же птица. Солнце размеренным ходом клонилось к горизонту и окрашивало небо в элегические оранжевые тона.

Генерал Неулатс едва не захрапел. А теперь с энтузиазмом рукоплескал и уверял двух милых дам, составлявших его свиту, что никогда ранее не испытывал при звуках музыки подобного наслаждения. Он все хлопал и хлопал, время от времени потряхивая головой и крича «браво», чтобы не остаться незамеченным. Остальные выражали одобрение более благопристойно. Исключение составлял писатель-реалист: тот с понимающим видом кивал, делал умное лицо и предвкушал, как завтра скажет что-то вроде: «Композитор весьма даровит, но его исполнение слабовато; вы не заметили некоторую нерешительность в партии левой руки?» На этом он заключил, что глубиной суждений никто не сможет с ним тягаться. И тоже зааплодировал.

От наступившего гвалта Клод Дебюсси чувствовал себя немного не в своей тарелке. Он ожидал, что публика из вежливости немного похлопает и успокоится. Энтузиазм зала всегда ему претил, но тут выглядел откровенно преувеличенным. Усталость брала свое, хотя концерт длился немногим больше часа. Названием его было «Encore un livre de Préludes»[102]. Композитор исполнил все двенадцать произведений, начав с пьесы «Brouillards», которой теперь больше всех дорожил, и закончив ярким «Feux d’artifice»[103]. Он еще не решил, в таком ли порядке их издаст, и хотел тщательно это обдумать. Но после концерта уже не сомневался, что они выйдут одним сборником. Дебюсси знал, что выступил блестяще, и левая – более сильная – его рука превзошла саму себя. Все удалось выразить именно так, как ему хотелось. Ах, если бы на месте крикливого генерала (тот угрожал опять похлопать композитора по плечу в знак одобрения, будто пытаясь вытряхнуть из залежавшегося фрака кучу пыли) оказался де Ла Мотт Фуке или, на худой конец, Равель[104]. Ему захотелось вернуться в Париж. За ужином мадам Дебюсси всполошилась, угадав ход мыслей супруга; поляк в последнее время дичился людей, и вместо него компанию им составляли генерал, виноторговец, две его приятельницы и коммивояжер по продаже набивных тканей.

Адела ужинала за дальним столом и уже тосковала о музыке, уносящей мысли вдаль, за пределы слез и вздохов; она грезила, что во время концерта Витольд будет с ней рядом, но мечты не сбылись. За ужином Аделу томила печаль.

В полночь Любовский наконец решился; другого выхода нет – чтобы не свернуть с намеченного пути, действовать придется исключительно в собственных интересах. Он приободрился, принялся расхаживать по комнате и успел еще услышать, как Мария Франш, манящая Мария, запирает дверь на засов и поворачивает ключ в замке; при мысли, что она его боится, Витольд усмехнулся. Но тут же забыл об этом, потому что, в конце-то концов, видеть ее никогда больше не собирался.

Решение далось ему непросто. Любовский рыдал, не утирая горьких слез, они лились градом, стекали по щекам в растрепанную бороду. Перед ним проносилась вся прежняя жизнь, дни, проведенные на курорте, встречи с Аделой. Настойчиво вызывая в памяти заветные воспоминания, юноша с печальной улыбкой облачался в лучший наряд из своего гардероба. Не оставалось сомнений, что к единению несовершенная человеческая душа стремится в значительной мере из себялюбия. Он тщательно причесался и напоследок, как человек изысканных манер, потушил масляную лампу во избежание лишних расходов. Бесшумно вышел в коридор, впотьмах пробрался к лестнице. Медленно поднялся на верхний этаж, где находились покои Аделы, и легонько постучал. Тишина. В смятении постучал снова. Внезапно послышалось шуршание шелка. Адела вскочила с кровати и подкралась к двери:

– Кто там?

Никаких испуганных вскриков. Словно на пороге долгожданный гость.

– Это я.

На губах Любовского остался вкус дубовой панели. Адела осторожно отворила, чтобы впустить его. Жалюзи подняты; на небе мерцают звезды. Неопытным влюбленным невдомек, что ночь безлунна, хотя перед глазами предстают смутные очертания предметов. В полумраке Витольду мнится, что тонкая ткань сорочки не скрывает, а лишь подчеркивает контуры обнаженного тела; он сдерживает порыв, боясь неумолимой боли. Оба неровно дышат. Ни тени удивления, ни даже намека на притворный протест; обоим ясно, что лед сломан.

– Витольд, я ждала тебя.

Любовский запер дверь и шагнул ей навстречу:

– Обними меня, Адела.

Она придвинулась поближе, лицом к лицу, и провела по его лбу кончиками пальцев:

– Ты весь в испарине, Витольд. Я ждала тебя. Где ты был?

Витольд печально улыбнулся, не в силах сдержать трепет. Страх, дитя любви, едва не взял над ним верх, но он обнял Аделу за плечи и прижал к себе. Медленно и нежно. Она отдалась ему во власть, и Любовский с легкостью углядел, – о упоительное, неотвратимое единство! – то место на шее, куда вопьется зубами.