На фоне темной квартиры женщина походила на неясную черную тень. Ее положение казалось крайне неустойчивым и опасным. Лишь ее черные волосы, ниспадающие на плечи, и подол белой юбки слегка колыхались на ветру.

Вдруг прямо перед палисадником упала капля воды.

Что это?

Сомин, словно завороженная, сделала шаг вперед.

Две школьные подруги решили прокатиться на машине в честь отпуска Михо. Сейчас они сидели в кафе с видом на реку, наслаждаясь свежим воздухом, которого им так не хватало в городе.

Михо не знала, как распорядиться неожиданно предоставленным отпуском. Он получился весьма внезапным, и ей необходимо было полностью использовать его перед переводом в другой отдел в связи с реорганизацией.

– Вас ведь предупреждали о предстоящем переводе. Лучше взять отпуск сейчас, перед переходом в новый отдел. – Такими словами руководитель объяснил ее неожиданный отдых.

Михо никому не передала свои дела перед отпуском, поэтому ей звонили без остановки. Она даже не могла уехать за границу, опасаясь, что вдруг придется вернуться в офис по неотложным вопросам.

Сэгён только покачала головой, заметив, что никогда не встречала такого трудоголика.

– Отпуск оказался слишком внезапным, и я просто не знаю, чем заняться.

Глаза Сэгён загорелись при словах Михо. После того как оставила работу ради лечения бесплодия, Сэгён начала работать гражданским журналистом в социальных сетях для «Гражданского журнала». Недавно она заинтересовалась одним делом и показала Михо фотографию семьи на своем телефоне.

– Повтори еще раз, – потребовала Михо, не сводя взгляда с фотографии.

– Что с тобой? Ты меня пугаешь. Это семейная фотография жертв убийства в квартале Панпходон.

Фотография семьи О Ючжин, которая когда-то была претендентом на приз в конкурсе «Дом, милый дом», теперь разлетелась по различным онлайн-сообществам, но уже как изображение жертв с замазанными лицами.

У Михо было такое состояние, словно ее ударили молотком по голове.

– Когда это произошло? – спросила она.

– Убийство? Дай-ка подумать… Дня три назад. Об этом писали все газеты, разве ты не знала?

Три дня назад Михо как раз обзванивала победителей конкурса «Дом, милый дом». Она тогда ночами напролет занималась завершением конкурса, и у нее не было времени даже проверить телефон, не говоря уже о том, чтобы следить за новостями.

Михо краем уха слышала о том, что в квартире в Панпходоне была убита пара, но даже представить не могла, что это может быть связано с О Ючжин.

– Что с тобой? Ты что, их знаешь? – Сэгён, заметив необычную реакцию Михо, начала торопить ее с ответом.

– Ты знаешь, кто был жертвой? – вместо ответа спросила Михо. На ее лице, где растерянность и шок уже начали отступать, читалась тень смешанных чувств.

– Имена жертв? Нет, не знаю, но нужно будет выяснить.

– Почему ты решила заняться этим делом?

– Во-первых, это произошло недалеко от моего дома. А во-вторых, дело само по себе резонансное, оно легко привлечет внимание. И еще любопытно узнать, кто и почему убил молодую пару, проживавшую в элитном комплексе «Хай Престиж» в Панпходоне, – сказала Сэгён, откусывая кусочек печенья и даже не подозревая, кем были жертвы. – А почему ты все время задаешь странные вопросы, а на мои не отвечаешь? – Сэгён повысила голос, обращаясь к Михо, которая снова уставилась в телефон.

Михо понимала, почему подруга была так раздражена, но не могла сразу все объяснить. За последние семнадцать лет имя О Ючжин стало почти запретной темой между ними.

– Это фотография семьи Ючжин, – наконец произнесла она. Слова Михо вызвали у Сэгён недоумение, и она слегка наклонила голову в задумчивости.

– Чьей семьи?

– О Ючжин.

Сэгён, опиравшаяся на стол и потягивавшая напиток, резко выпрямилась:

– О Ючжин?

– Да, та самая О Ючжин, которую мы знали семнадцать лет назад.

Лицо Сэгён застыло при словах Михо.

– Ты что несешь?

– Это ее фотография.

– Не может быть.

– Это правда.

Пока Михо объясняла случившееся, Сэгён тяжело дышала, а ее лицо наливалось краской. В ее глазах читалось замешательство, словно она не знала, какие эмоции должна испытывать. Слушая Михо, Сэгён снова и снова качала головой, как будто пыталась убедить себя, что все это неправда.

Михо понимала подругу: сама она испытывала те же чувства.

Сэгён смотрела в окно и несколько раз отпила воду, пока наконец не обрела душевное равновесие. Она выглядела так, будто наконец-то что-то поняла и приняла. Когда буря эмоций утихла, осталась только тишина.

– Может, это было самоубийство? – спустя долгое время тихо произнесла она.

– Но ты же сказала, что это убийство, – ответила Михо.

Сэгён пробормотала: «Точно». Ее взгляд блуждал в пустоте, словно она пыталась найти что-то из своего прошлого.

– Как же она жила все это время?

– …

– Мне показалось, что счастливо, – равнодушно ответила Михо. Только тогда Сэгён повернула голову и пристально посмотрела на подругу.

– Счастливо? – На ее лице не отразилось никаких эмоций.

– Нет закона, который запрещает это, – тихо ответила Михо. Сэгён коротко вздохнула и снова посмотрела в окно. Михо, в свою очередь, крепко сжала давно остывшую чашку кофе.

Прервав разговор, девушки решили сохранить спокойствие в своих отношениях. В тишине они обе безмолвно согласились с этим.

Так вот каково это – очароваться незнакомкой!

Именно такие эмоции испытала семнадцатилетняя Михо, когда впервые увидела девочку, севшую рядом с ней. У той была изящная и нежная внешность, блестящие, как обсидиан, глаза и чистая, прозрачная кожа. Среди лиц, опухших от недосыпа, она выглядела ослепительно красивой.

– Извини, не знала, что место занято. – Это были первые слова Ючжин.

Михо внимательно смотрела на нее. Несмотря на предупреждение, Ючжин не собиралась вставать, а лишь мило улыбалась.

– Ой… Мне лучше уйти?

Ее лицо выражало легкую растерянность, а голос был мягким.

– Сиди уж, – ответила Михо, убирая рюкзак со стола на место сзади. Рюкзак принадлежал Сэгён. Она положила его, чтобы занять место, так как в первый день учебного года закрепленных мест еще не было.

– Спасибо. Я здесь никого не знаю. Ты ведь Чан Михо из средней школы Мунгён? А я О Ючжин.

Большинство людей не запоминают свои первые встречи, если в них не было ничего примечательного. Но Михо отчетливо запомнила это совершенно обычное приветствие Ючжин в тот день.

«О, она знает меня». – Михо даже почувствовала легкий восторг.

Ючжин была очень популярна. В старших мужских школах популярными становятся те, кто хорошо учится, смешно шутит или хорош в спорте, а в женских школах – те, кто учится на отлично, смешно шутит или обладает красотой. Ючжин была популярна именно благодаря своей внешности. Хоть она и была довольно молчаливой, ее все равно замечали и обращали на нее внимание.

То, что Михо, Сэгён и Ючжин стали подругами, казалось вполне естественным, несмотря на то что их характеры и внешность были совершенно разными.

Михо с короткой стрижкой, высоким ростом и крепким телосложением была невозмутимой и безмятежной. Красивая и всегда опрятная Ючжин оставалась спокойной и уравновешенной. Сэгён обладала яркой внешностью, была спонтанной и смелой.

Например, если бы все трое получили высший балл на экзамене по математике, Михо просто небрежно скомкала бы лист с оценкой и сунула его в рюкзак, Ючжин тщательно пересмотрела бы свои ответы, а Сэгён устроила бы шум и стала хвастаться своим результатом перед всеми вокруг. Они были обычными школьными подругами, как и многие их сверстницы.

Однако летом первого года старшей школы в их отношениях произошел поворотный момент.

В то время у Михо был парень, с которым она познакомилась в читальном зале[2]. Он учился в соседней школе для мальчиков. Читальный зал «Кыльсэм», расположенный посреди нового жилого комплекса, был популярным местом встреч среди старшеклассников района.

Михо постоянно чувствовала на себе чужой взгляд у входа в читальный зал или в комнате отдыха. Парня звали Пак Хесон. Он был худощавым и невысоким, с белой кожей и тонкими чертами лица. Михо была довольно высокой для девушки, поэтому, когда Хесон стоял напротив, ему приходилось задирать голову, чтобы посмотреть ей в глаза.

Его пристальный взгляд уже начал нервировать Михо, когда на ее столе появилась баночка кофе. С тех пор холодный кофе ждал ее там каждый вечер.

Спустя неделю под банкой она нашла записку.

В ту ночь, вернувшись домой, Михо замерла в нерешительности. Она держала в руках записку и набирала на телефоне указанный в ней номер, но каждый раз стирала его, не осмеливаясь отправить сообщение. Наконец собравшись с духом, Михо отправила короткую благодарность и вскоре получила ответ. Так началась их переписка, которая продолжалась до самого утра.

Для Михо все это было в новинку: впервые называть кого-то своим парнем, впервые идти на свидание в семейный ресторан, впервые смотреть утренний фильм в выходной день, впервые целоваться в тихом, укромном переулке.

Михо нравился Хесон, но еще больше ей нравилось все, что они переживали вместе. Особенно ее увлекала мысль, что все эти моменты можно было назвать «втайне от мамы».

Однажды после просмотра фильма Михо и Хесон бродили по переулкам оживленного района, наслаждаясь временем вместе. Михо сказала маме, что идет на очередное собрание математического кружка. Когда они свернули за угол и оказались возле какого-то бара, Михо неожиданно наткнулась на группу девушек, которые стояли на узкой дорожке и оживленно беседовали.

Это было ошибкой. После экзаменов зоны активности старшеклассников в этом районе становились вполне предсказуемыми.

Михо сразу увидела два знакомых лица – это были Ючжин и Сэгён. Однако самым удивительным было другое: Ючжин, судя по всему, работала в баре, потому что была в переднике, а Сэгён курила сигарету. Судя по всему, она зашла в бар и случайно наткнулась там на Ючжин.

Все три девушки застыли на месте, словно в замедленной сцене. Это был тот самый момент, когда перед ними открылись истинные лица друг друга, скрытые под маской прилежных учениц.

В переулке за баром на мгновение воцарилась напряженная тишина. Первой нарушила ее Сэгён, разразившись звонким смехом. Михо тихо подтолкнула Хесона, велев ему идти домой и пообещав связаться позже. Когда растерянная Ючжин попыталась скрыться внутри бара, Сэгён схватила ее за руку:

– Если сбежишь, я всем расскажу.

Лицо Ючжин застыло. Михо тихо вздохнула и оттащила Сэгён от нее:

– Кто дал тебе право осуждать Ючжин?

– А тебе, Чан Михо, кто дал право вести себя так, будто ты можешь судить других?

– Я ведь тебя не осуждала. Просто неприятно слышать, правда?

Они обе смотрели друг на друга с раздражением и препирались, то и дело переходя на повышенные тона. Ючжин, услышав свое имя, не сказала ни слова и скрылась в баре через черный вход.

Так в тот день они узнали секреты друг друга. Подруги разошлись, словно больше никогда не собирались встречаться, но уже на следующий день им пришлось столкнуться друг с другом в классе.

Почти целый день между ними висело напряженное молчание, и первой не выдержала Сэгён. После уроков, когда Михо и Ючжин собирали свои вещи, она предложила им поговорить.

В тот день они долго беседовали на детской площадке в своем районе. Михо призналась, что ей нравятся все те приключения, которые она переживает с Хесоном, и намекнула, что, возможно, вскоре их отношения перейдут на новый уровень и не будут ограничиваться лишь поцелуями.

Ючжин в свою очередь рассказала, что планирует, поступив в университет, сразу начать жить самостоятельно, и именно поэтому ей так нужны деньги.

Сэгён объяснила, что ее научили курить старшие ребята из клуба «Карамдан». Она сказала, что пока курит лишь изредка и поверхностно, но с улыбкой добавила, что нет лучшего способа снять стресс.

По мере того как беседа продолжалась, их разговор становился все серьезнее, а проблемы, казалось, обретали все большую глубину.

Михо поделилась тем, что ей трудно дышать под давлением матери, которая стремится полностью контролировать ее учебу. Ючжин рассказала, что теперь у нее появился отчим, так как ее мать вышла замуж во второй раз, а Сэгён призналась, что отношения между ее родителями лишь ухудшаются. До поздней ночи под луной девушки поочередно смеялись и плакали, делясь своими историями.

С того дня Михо, Ючжин и Сэгён стали еще ближе, преодолев очередной барьер в своих отношениях.

Их дружба продолжалась и на второй год. Из двенадцати классов школы только три были с углубленным изучением естественных наук. Подруги выбрали этот профиль, поэтому шансы оказаться в одном классе были высоки.

Они бегали в буфет в подвальном этаже во время перемен, перелезали через забор школы, чтобы быстрее добраться до кафе и съесть обжаренную кровяную колбасу, крепко спали на вечерних самоподготовках, под предлогом обсуждения проблем прогуливались по школьному стадиону, а еще собирались вместе «для учебы», чтобы на самом деле вдоволь насладиться скачанными сериалами.

Так проходила школьная жизнь.

Тем временем ссоры между Михо и Хесоном стали происходить все чаще. В большинстве случаев причиной разногласий было желание парня физической близости. Чем дольше они встречались, тем больше Хесон ждал этого.

Его родители оба работали, поэтому дом часто пустовал, и со временем Хесон все чаще стал приглашать Михо к себе, больше не настаивая на прогулках в парке аттракционов или походах в кино, а дома нередко пытался залезть рукой под ее футболку. Со временем он становился все более настойчивым и часто переходил границы допустимого.

Михо изначально была категорически против, но постепенно начала привыкать к его посягательствам. Обещания Хесона, что его чувства к ней никогда не изменятся, тоже стали влиять на ее решимость.

В итоге, когда родители Хесона в очередной раз уехали, они впервые переспали.

Неожиданный и неподготовленный первый опыт оказался для Михо крайне болезненным и неприятным. Хесон сразу уснул, а она, с трудом сдерживая стоны, занялась уборкой. Единственным чувством, которое она испытала, была невыносимая боль.

В последующие дни Михо не могла избавиться от тревожных мыслей и гнетущих чувств. «Неужели это все? Сколько шума из ничего». Подобные мысли вновь и вновь проносились в голове, перемежаясь с вопросом: «А стоило ли вообще это делать?» Поэтому она раздражалась всякий раз, когда кто-то заводил разговор на эту тему. В это время Сэгён продолжала делать загадочные замечания.

– Девчонки, знаете, что я вчера видела? – начала Сэгён, когда они шли по главной улице, возвращаясь домой после школы.

– И что же? – спросила Ючжин, когда погруженная в свои мысли Михо промолчала.

– Вчера на парковке у нашего дома я видела, как мужчина и женщина занимались этим в машине, – сказала Сэгён, хихикнув, прежде чем продолжить. – Такие люди – просто возбужденные животные. Они даже не могут выбрать подходящее время и место. Это было настолько грязно и отвратительно, что мои глаза чуть не сгнили от увиденного. Оба просто обезумели! Посреди дня, да еще и в машине!

Михо внезапно почувствовала холодок, пробежавший по ее спине. Слова Сэгён пронзили ее, словно острые шипы, заставив сердце бешено колотиться.

– Ты заглядывала в мой телефон? – спросила Михо, пытаясь сохранить спокойствие. Ей вспомнился случай во время обеда: Сэгён попросила ее телефон, сказав, что у нее закончились бесплатные сообщения. Телефон Михо, на котором хранились все переписки с Хесоном, в тот момент не был заблокирован.

– О чем ты? Я не в твой телефон заглядывала, а видела, как кто-то этим занимался.

– Так ты все-таки просмотрела мой телефон?

– Нет, я же говорю, что видела, как кто-то трахался.

Пульс у Михо резко участился. Что-то, что она долго держала в себе, начало подниматься к горлу. Она тяжело дышала, пытаясь что-то сказать, но Сэгён продолжила:

– Это было так отвратительно и грязно…

Михо не могла понять выражение лица Сэгён. Ее лицо было бледным, словно гипсовая статуэтка. Как всегда, она улыбалась уголками губ, но в глазах не было и следа смеха. В них светился холод и лед.

Пока Михо растерянно молчала, не зная, что ответить, Ючжин заговорила:

– Зачем ты вообще на это смотрела? – В голосе звучало явное осуждение в адрес Сэгён.

Спокойная и мягкая Ючжин впервые так четко выразила свои эмоции, что удивило не только Михо, но и Сэгён.

– Я увидела, потому что это было у меня перед глазами, – резко ответила Сэгён.

– Ты странная, заглядываешь в чужие машины. Это уже похоже на вуайеризм.

– О Ючжин, ты злишься из-за ерунды.

– Не лезь в чужие дела, лучше займись своими.

– Эй! Что ты имеешь в виду? Намекаешь, что у меня проблемы?

Некоторое время между Ючжин и Сэгён продолжалась перепалка. Михо попыталась разнять их, и в конце концов обе девушки расплакались. Она была в полном замешательстве, не понимая, как все дошло до такого.

Чтобы отвлечь их и успокоить, Михо предложила пойти в «Макдоналдс». В попытке помирить подруг она купила три набора с бургерами на свои деньги. Несмотря на то что они долго не могли успокоиться и выпустить накопившуюся злость, бургеры были съедены до последней крошки.

В этот момент пришло сообщение от Хесона с вопросом, где она находится. Михо ответила, что она в «Макдоналдсе». Хесон написал, что он неподалеку и хотел бы зайти на минутку. Михо поспешно ответила, чтобы он не приходил, но спустя некоторое время она услышала, как кто-то зовет ее по имени. Невольно обернувшись, Михо увидела, как Хесон с широкой улыбкой направляется к ней.

Михо на мгновение окаменела. Ей совсем не хотелось, чтобы Ючжин и Сэгён видели ее с Хесоном.

Когда-то давно, в детстве, она слышала, что якобы по лицу можно определить, был ли половой акт между людьми. Мол, взрослые могли легко понять, был ли у кого-то секс или нет. Сейчас Михо понимала, что это был вымысел, созданный для того, чтобы вселить в детей страх перед интимными отношениями. Однако в этот момент девушку охватил ужас, словно на ее лбу появился невидимый знак. Ее тревожили загадочные взгляды, которые Ючжин и Сэгён бросали то на нее, то на Хесона.

С улыбкой на лице Хесон сел рядом с Михо. Раньше он лишь кратко здоровался с Ючжин и Сэгён, но никогда не проводил с ними время. Это была их первая встреча в таком составе.

Хесон оживленно вел беседу, стараясь поддерживать приятную атмосферу. Ючжин и Сэгён хоть и были вынуждены помириться, улыбались неестественно и натянуто.

Михо тоже пыталась сохранять такую же фальшивую улыбку. Тем временем под столом Хесон начал тянуться к ней рукой. Михо оттолкнула его, но парень не отступил и снова потянулся, сжал ее бедро под юбкой. Девушка снова отпихнула его руку, но в этот момент заметила, что Ючжин обратила внимание на их движения под столом.

Михо и Ючжин обменялись неловкими улыбками.

Если бы не резкие перепады эмоций, этот день мог бы показаться самым обычным. По крайней мере, так думала Михо. Она не могла предположить, что именно этот день станет началом всех грядущих бедствий. Сами того не осознавая, они уже сели на поезд, мчащийся к неизбежной катастрофе.

У Ючжин была яркая, лучезарная улыбка. И выглядела она скорее как модель с обложки журнала, нежели как человек на траурном портрете. Аккуратно зачесанные волосы, чистый лоб, четкие линии лица, глаза, изящно изогнутые, как молодой месяц, плавно очерченный нос и пухлые губы – все это делало ее красоту ослепительной, что лишь усиливало горечь и траурную атмосферу в зале.

Михо и Сэгён поклонились в знак соболезнования родственникам усопшей.

Отец, потерявший дочь, несмотря на преклонный возраст, настойчиво продолжал выполнять ответные поклоны сам, словно пытаясь физической болью заглушить душевные страдания. Мать, судя по всему, несколько раз теряла сознание: ее лицо было иссохшим и изможденным.

Михо и Сэгён выбрали место в самом углу зала, подальше от родителей Ючжин.

– Минутку, мне нужно ответить на звонок, – сказала Сэгён, выходя из зала с телефоном в руке. Оставшись одна, Михо неловко оглядела просторное помещение.

Как она и думала, комната для прощания с Ючжин была устроена в самом большом зале больницы Святой Марии при Сеульском католическом университете. Ряды венков у входа, казалось, тянулись бесконечно.

Зал для прощания – это место, где собираются все, кто был связан с покойным при жизни. Михо бездумно оглядывала столы вокруг. Большинство присутствующих, казалось, принадлежали к кругу знакомых родителей Ючжин и ее мужа. Однако группа женщин, сидевших чуть поодаль, явно выделялась среди остальных. Несмотря на черные одежды, их наряды и внешний вид выглядели необычайно роскошно и броско.

Казалось, эти женщины были единственными близкими знакомыми Ючжин. Они чем-то напоминали ее саму на фотографии. Может, это ее подруги из университета или коллеги?

В этот момент в зал вернулась Сэгён.

– Звонил журналист Юн из «Гражданского журнала». Когда я сказала ему, что пришла на похороны О Ючжин… вернее, Ючжин, он начал задавать мне разные вопросы, – сказала она, садясь напротив.

– О чем он спрашивал?

– Да так, спросил, зачем я сюда пришла.

Михо хотела спросить, что именно Сэгён ответила, но сдержалась и проглотила свои слова. Нервно теребя стакан, она заметила, что помощник на похоронах принес еду. Девушки молча взяли по кусочку отварного мяса.

– Говорят, ее муж – стоматолог. У него своя клиника в Апкучжоне. – Сэгён непринужденно перевела разговор на другую тему. Видимо, она услышала это от журналиста Юна.

– И квартира у них, похоже, немаленькая.

– Они живут в комплексе «Хай Престиж» в квартале Панпходон. И семья мужа достаточно состоятельная.

Это был один из самых престижных жилых комплексов в стране, о котором даже Михо слышала. Сэгён, продолжая говорить, без особого аппетита помешивала ложкой острый суп с говядиной.

– У них было две дочери семи и пяти лет… И похоже, она была беременна.

На семейной фотографии Ючжин нежно касалась рукой слегка округлившегося живота. Михо вспомнила, как две маленькие девочки бежали к ней в объятия.

В тот день, когда Михо увидела семейную фотографию Ючжин с замазанными лицами, она решила поискать в интернете информацию об «убийстве супругов в квартале Панпходон». Люди активно обсуждали трагедию, которая, казалось, случайно постигла богатую и счастливую семью.

4 октября около 21:20 в квартиру № 702 в 102-м корпусе жилого комплекса «Хай Престиж» в Панпходоне вызвали полицию. Жертвами оказались Кан Дочжун и его жена О Ючжин.

Прибывшие на место полицейские обнаружили Кан Дочжуна лежащим на животе с ножом, воткнутым в спину, и О Ючжин – свесившейся через перила балкона. Кан Дочжун, несмотря на тяжелое ранение, выжил, но его супруга, получившая ножевое ранение в бок, скончалась от потери крови.

Это событие взбудоражило людей по множеству причин.

Трагедия развернулась в престижном жилом комплексе, что само по себе привлекло внимание. Драматичная история о внезапной беде, постигшей состоятельную семью, и ослепительная красота молодой матери, ставшей жертвой убийства, тоже не остались незамеченными. Однако больше всего людей потрясла шокирующая картина места преступления.

Говорят, что вся квартира была залита кровью. В гостиной, на кухне, в спальне, в кабинете и даже в детской – повсюду на полу виднелись следы крови, будто ее намеренно размазывали и топтали. Стены и мебель тоже были покрыты кровавыми пятнами.

Жена швыряла вещи и истерично кричала, а затем, обессилев, рухнула на пол и разразилась рыданиями. Мужчина посмотрел на нее холодным, отстраненным взглядом. «Опять начинается», – подумал он.

Это уже стало невыносимым. Ее биполярное расстройство и мания преследования окончательно измучили его.

Жена родилась в семье влиятельного провинциального человека и была единственной, обожаемой дочерью, которой всегда уделяли особое внимание. Ее отец, поздно ставший родителем, был готов ради нее на все, мог даже сердце и душу отдать. Его совершенно не волновало, как это воспринимает его зять. Жена часто вспоминала, как до пяти лет росла под опекой отца: ее так оберегали, что ее ноги не касались земли.

Мужчина впервые встретил свою будущую жену на свидании вслепую, организованном в университете. В тот миг его сердце покорила ее искренность и лучезарная улыбка. Отец девушки, высоко оценив потенциал молодого человека, дал свое благословение их отношениям. Вскоре после выпуска они поженились, будучи совсем юными.

Тогда мужчина еще не знал, какое чудище таится в глубинах души его жены.

Жена не спешила с детьми, говоря, что хочет подольше насладиться временем вдвоем. Отец девушки, заговорив о наследстве, все настойчивее намекал на появление внуков. Поддавшись давлению, жена согласилась и забеременела. Мужчине показалось, что и она начала находить радость в будущем материнстве.

В день первого осмотра мужчина сопровождал ее в гинекологический кабинет. Он держал ее за руку, с трепетом наблюдая за изображением крохотного эмбриона на экране. В груди его бурлили чувства: гордость, счастье, волнение. Но одна фраза, сказанная женой, заставила его замереть в недоумении:

– Отвратительно. Оно похоже на насекомое. Это живет внутри меня?

Гримаса отвращения исказила лицо жены, и эти слова навсегда отпечатались в памяти мужчины. Он надеялся, что с рождением ребенка ее отношение переменится, что материнство смягчит холодность. Но это оказалось лишь горьким самообманом.

За несколько дней до празднования первых ста дней жизни ребенка мужчина вернулся домой раньше обычного. Едва переступив порог, он услышал отчаянный, задыхающийся плач малыша, который гулко разносился по всему дому.

Мужчина позвал жену, но в ответ была тишина. Не раздумывая, он бросился в спальню, намереваясь успокоить ребенка.

И он увидел своего малыша. Ребенок лежал в корзине, спрятанной в глубине шкафа. Его маленькое лицо было красным от непрекращающегося, изнуряющего плача. Мужчина осторожно взял малыша на руки, вышел в гостиную и начал раздраженно звать жену.

Кровь прилила к его голове. Все внутри кипело от ярости. Хотелось разбить любую вещь, попавшуюся под руку.

Сначала мужчина предполагал, что причиной поведения жены была послеродовая депрессия. Но с каждым днем ее маниакально-депрессивные вспышки и бредовые идеи становились все более опасными. Она тайно издевалась над ребенком, а в отношениях с мужем прибегала как к психологическому, так и к физическому насилию, не пытаясь скрывать свою агрессию.

Причины ее поведения казались разными, но всегда сводились к одному: она была убеждена, что мужчина изменяет ей. Это было абсолютным абсурдом. Все происходящее существовало только в ее воспаленном воображении. Мужчина мог поклясться, что всегда был ей верен.

Он отогнал тяжелые мысли и открыл входную дверь. Ему казалось, будто его втягивает в черную, бездонную яму. В коридоре сработал датчик света, но дом все равно утопал во мраке.

– Я дома, – тихо сказал он, окликнув жену. Ребенок, должно быть, давно уснул. А жена… Она знала, что сегодня у него было корпоративное мероприятие, и наверняка уже была недовольна.

Он включил свет в гостиной. Яркий свет озарил пустую и мрачную комнату. Жены нигде не было видно.

Внезапно откуда-то донесся приглушенный звук. Мужчина тяжело вздохнул, выпуская воздух с запахом алкоголя. В голове возникла мысль: это, вероятно, рассерженная жена, которая, как обычно, устраивала молчаливую акцию протеста, ожидая, чтобы ее нашли. Или же депрессия снова взяла верх, и она спряталась где-то.

Мужчина поставил портфель на пол в гостиной и направился в кабинет.

– Ты здесь?

Он открыл дверь кабинета и включил свет. В комнате с книжными полками вдоль стен никого не было: лишь массивный стол и пустое кресло стояли на своих местах. Мужчина нахмурился и закрыл дверь.

Он прошел маленькую комнату, заглянул в детскую, ванную и кладовую. Но нигде не было ни малейшего следа жены.

Сдерживая нарастающее раздражение, мужчина открыл дверь в спальню. В тот момент, когда потянулся к выключателю, он заметил, что дверь гардеробной была слегка приоткрыта. Рука замерла в воздухе.

Когда жена погружалась в депрессию, она избегала яркого света, который, по ее словам, делал ее лицо слишком заметным. Мужчина тоже не спешил появляться перед ней в неряшливом виде, зная, что она найдет повод уколоть его или придраться к чему-нибудь.

В комнате царил полумрак, и очертания предметов едва угадывались. Мужчина осторожно подошел к гардеробной.

– Что ты там делаешь?

Жена неподвижно сидела с опущенной головой, прислонившись спиной к двери. Казалось, что она плакала.

– Что опять случилось? – спросил он, сделав шаг ближе. Мужчина присел на корточки, чтобы встретиться с ней взглядом. Теперь их лица оказались совсем рядом.

В этот момент мужчина резко отпрянул и рухнул на пол. Широко раскрытые глаза жены смотрели прямо на него. Теперь он заметил тонкую веревку, плотно обвивавшую ее шею.

– О… О… А-а-а!

В ужасе он попытался отползти назад. Его сердце колотилось так, словно готово было вырваться из груди. Ноги ослабли и лишили его возможности встать.

Глаза жены продолжали пристально смотреть на него.

Михо открыла глаза.

Ее разбудил стук дождя, неистово барабанившего по окну всю ночь. Комнату окутала тьма. Она посмотрела на часы: 1:20 ночи. До утреннего подъема оставалось еще достаточно времени.

Отложив телефон в сторону, Михо снова попыталась уснуть. Она натянула одеяло, улеглась поудобнее, но сон не шел.

Михо попыталась лечь на бок, но удобного положения не нашла. Возможно, дело было в тревоге, которая грызла изнутри. Мысли, всплывшие днем, не давали покоя.

Семнадцать лет назад в ее родной старшей школе Сора с пятого этажа сорвался человек. Он умер мгновенно, сломав шею при ударе о землю. Клумба и цементный пол были залиты темно-красной кровью, кусками мозга и плоти. Первым, кто нашел тело, оказался ученик. Слухи распространились моментально, и скрыть случившееся было уже невозможно.

Это было очевидное самоубийство. Но в то же время – социальное убийство. Каждый, кто поддался массовому психозу и коллективному безумию, был, по сути, соучастником его смерти.

Михо старалась изгнать из головы мысли о Хан Чжухёне. Каждый раз, когда она вспоминала его, ее начинало тошнить. Поняв, что уснуть уже не удастся, Михо встала с кровати.

Она выпила холодной воды и начала медленно ходить кругами по маленькой гостиной. Ее сердце все глубже погружалось в темную бездну.

В этот момент Михо услышала шорох, как будто кто-то тер тонкий материал. В небольшой квартире площадью всего пятьдесят шесть квадратных метров этот незнакомый звук отчетливо раздавался в тишине. Она напрягла слух, прислушиваясь в темноте. Спальня? Маленькая комната? Михо осторожно сделала шаг в сторону маленькой комнаты.

Ночь всегда способна пробуждать новые, незнакомые ощущения даже в самых привычных местах. Иногда она делает человека более уязвимым и чувствительным, но чаще вызывает тревогу и странные, пугающие ощущения.

Михо осторожно приоткрыла дверь маленькой комнаты. Дверь со скрипом отворилась, обнажив темное и тесное пространство. Она включила свет в комнате, используемой как склад: шкаф, книжные полки, сушилка для белья и хаотично разбросанные вещи.

Может, это только почудилось?

Девушка уже собиралась развернуться, когда снова услышала шорох. На этот раз он исходил из шкафа. Напряжение пронзило тело, и она ощутила, как мышцы спины невольно напряглись.

Михо медленно и бесшумно отступила. Оставив дверь маленькой комнаты приоткрытой, она включила свет в гостиной. В тишине щелчок выключателя прозвучал оглушительно громко. В тот момент, когда она уже собиралась броситься в спальню, раздался резкий, громкий звук.

Михо вздрогнула, ее сердце забилось с бешеной силой. Она едва не выронила стакан с водой, но в последний момент смогла удержать его в руках.

Это был звонок телефона.

Полвторого ночи – совсем неподходящее время для телефонного звонка. Стараясь унять бешеное сердцебиение, Михо вошла в спальню. Она подумала, что это мог быть срочный звонок от менеджера Кима, который задержался на работе. Михо взяла телефон в руки. Увидев имя на экране, она вздрогнула.

Хван Чжие.

Было огромной неожиданностью увидеть это имя. Почему она звонит в такой час?

Михо нажала кнопку приема вызова. Из трубки раздался взволнованный голос.

Михо провела всю ночь без сна. Несмотря на то что на улице была не зима, ее трясло от холода. В голове царил полный хаос, словно после урагана, который прошел сквозь ее мысли и оставил лишь грязные обломки. Мысли переплетались и смешивались, словно краски на палитре, и чем больше их становилось, тем более темным и мутным становился финальный оттенок.

Когда солнце взошло над горизонтом, Михо вышла из дома. Ее терзало сильное желание немедленно броситься бегом, но она понимала, что нужно морально подготовиться.

Существо, которое всегда возвышалось над ней и давило на нее. Она много лет провела в роли его марионетки, и именно поэтому страх перед ним был таким всепоглощающим.

Михо села в метро и направилась в новый пригород Сеула, где прошло ее детство и школьные годы. С тех пор пролетело так много времени, что называть это место «новым пригородом» уже было неловко.

Выйдя из метро, Михо пошла по дороге, которая одновременно казалась ей и знакомой, и чужой. По обеим сторонам тянулись бесконечные заросли огромных жилых комплексов. По мере того как она шла дальше, перед глазами начали мелькать знакомые пейзажи.

Вскоре Михо оказалась перед входной дверью квартиры. Когда-то, до того как она начала жить самостоятельно, это место было ее «домом». Но теперь даже рука, набирающая код на замке, казалась невероятно тяжелой.

Михо открыла дверь и вошла внутрь. Здесь ничего не изменилось: все было таким, как и семнадцать, и десять лет назад. Дом был идеально чист, не было ни пылинки. Все вещи находились на своих местах, словно под неусыпным контролем той самой женщины. Даже в воздухе витало ощущение ее постоянного вмешательства в это пространство и власти над ним.

В доме почти не было новых вещей, и его окутывала угнетающая, холодная атмосфера. Несмотря на то что Михо только что вошла, ее уже охватило чувство удушья, словно что-то сжимало горло. Она машинально потянула за ворот рубашки, пытаясь ослабить давление, – забытый жест, который когда-то был для нее привычным.

– Сколько раз тебе повторять, не тяни одежду, она растянется, – раздался строгий голос. Мама сидела на диване в гостиной, аккуратно вытирая носовым платком листья орхидей, которые стояли на столе. Это было ее единственное занятие, которое можно было назвать хобби. Других увлечений у нее не было.

Михо даже не знала названия этих орхидей. Все время, пока мать жила здесь, она заботливо ухаживала за ними. Однако, несмотря на всю эту заботу, ни одна из орхидей так и не зацвела.

Михо подняла голову и посмотрела на мать. Аккуратно зачесанные и собранные в пучок волосы, бледная кожа, скромная одежда, плотно сжатые тонкие губы и глубокие морщины на хмуром лбу – строгий и аскетичный облик ее матери не изменился ни на йоту. Одного взгляда на мать было достаточно, чтобы сердце забилось сильнее. Чувство удушья вновь накрыло ее, и дыхание стало тяжелым и прерывистым.

– Так и не избавилась от этой привычки. Я ведь говорила тебе, что это некрасиво. Почему ты меня не слушаешь?

– …

– Не будь такой беспечной. Люди начинают думать, что ты слабая. Тебе уже тридцать пять, а ты ничуть не изменилась. Ну как я могу не ворчать, когда ты ведешь себя так?

Всего лишь потянула за ворот рубашки, а на нее уже обрушился поток упреков. Для Михо это было привычным. Мать никогда не оставляла без внимания даже малейшие проявления слабости. Она была упорным охотником, который не упускает свою добычу. Она цеплялась и не отпускала до тех пор, пока жертва не сдавалась.

Мама окинула Михо пристальным, исследующим взглядом: волосы, лицо, макияж, одежду, ногти, сумку. Ничто не ускользало от ее внимательных глаз, скрупулезно изучающих каждую деталь. Внезапно ее лицо исказилось недовольством. Сердце Михо гулко застучало.

Михо больше не была тем ребенком, который прятался в тени матери, но привычное, почти заученное поведение сработало автоматически. Сердце сжалось, а плечи и спина невольно согнулись. Внутри нее вновь зашевелился испуганный восемнадцатилетний подросток, проснувшийся после долгого сна и снова напомнивший о себе.

– Не ходи босиком, а то простудишься.

Стала ясна причина недовольства матери. Михо шевельнула пальцами ног и, опустив голову, тихо кивнула в ответ.

Еще не поднявшись на ринг, Михо уже чувствовала себя избитой до полного изнеможения. Воздух в доме, тяжелый взгляд матери – все это вытягивало силы из ее рук и ног. Она чувствовала себя полностью обезоруженной и парализованной. Хотелось прямо сейчас вскочить и выбежать из дома.

Михо сжала руки в кулаки, пытаясь подавить желание уйти. Ногти вонзились в ладони от сильного напряжения.

– Домой не хочешь вернуться? Знаешь, когда человек долго живет один, это выглядит не очень хорошо. Если и вправду замуж не собираешься, то лучше бы тебе продать квартиру в Сеуле и вернуться сюда. Думаю, ты все еще нуждаешься в моем присмотре.

Три года назад, когда Михо решила съехать и начать самостоятельную жизнь, у них с матерью случилась настоящая война. Мать не собиралась так просто отпускать дочь из своих рук. Она постоянно твердила, что Михо нужно выйти замуж, но самой Михо все больше казалось, что на самом деле мать вовсе не хотела ее замужества. Надзор над дочерью был важнее любых других планов на ее будущее.

Мама лишь хотела иметь под боком того, кого можно было бы полностью контролировать, как те самые орхидеи, которые без заботы увяли бы и засохли. Безмолвное существо, покорно следующее ее воле.

– Я же говорила, что не собираюсь возвращаться в этот дом, – с трудом выдавила из себя Михо. Это были ее первые слова с того момента, как она сюда вошла. Перед глазами мелькали годы, прожитые в роли марионетки, запутанные отношения, связанные узами кровного родства, словно стеблями дикого плюща.

Мать пристально смотрела на Михо, не моргая и словно пытаясь проникнуть в самую душу. Это был один из излюбленных приемов, когда она хотела заставить кого-то подчиниться. Взгляд, острый, как заточенное лезвие, пробивался сквозь кожу.

– Мне нужно кое-что у тебя спросить.

Внезапно резкий звук, словно что-то заскребло по полу, пронзил уши: мама отодвинула один горшок с орхидеей и придвинула другой. Сердце Михо забилось быстрее. Мама заметила ее дрожь и внимательно посмотрела на дочь.

– О чем ты хочешь спросить?

Мама снова взяла в руки носовой платок. Плавно и без спешки она протирала листья, повторяя своими движениями их мягкие изгибы.

Михо колебалась. Она словно проглотила острый нож. Даже мысль о том, чтобы заговорить с матерью о старой ране, которую она старалась забыть уже семнадцать лет, причиняла невыносимую боль.

– Ючжин…

– Ючжин? О Ючжин? – Мать нахмурила лоб, и уголки ее рта слегка приподнялись. – А что ты хочешь узнать? Это же давняя история.

Презрительная улыбка невольно сорвалась с ее губ, и сердце Михо забилось так, словно в грудь ударили молотом. Хоть она и догадывалась, подтверждение ее мыслей стало для нее сокрушительным. Мать совершенно не понимала родную дочь. И даже не пыталась понять. Ей было все равно, какую огромную рану оставили события того времени и с каким травматичным грузом Михо жила все эти годы. Ни капли сочувствия, ни малейшего понимания.

– Я же говорила тебе больше не упоминать ее. Зачем ты снова произносишь имя этой отвратительной девчонки? – С маминых губ продолжали срываться едкие фразы.

Михо с трудом сдерживала желание закричать. Она снова сжала руки в кулаки так сильно, что ногти болезненно вонзились в ладони.

– Когда я была во втором классе старшей школы, у меня был парень. Его звали Пак Хесон. Мы познакомились в читальном зале.

Мать прищурилась. По ее внезапной реакции было ясно, что в то время она не знала об этом.

– Не неси чепуху. У тебя не могло быть никакого парня.

– Это правда. Я встречалась с ним тайком от тебя.

– Ты совсем с ума сошла?

– Мы с ним переспали. Я переживала, что забеременею, и купила тест на беременность.

Мать выглядела так, словно ее только что ударили по щеке. Лицо исказилось от гнева, предательства и унижения. Это случилось семнадцать лет назад, но она не могла смириться с тем, что дочь однажды вышла из-под ее контроля. Дочь, которая всегда послушно следовала указаниям, словно кукла на нитях.

Какой же ужас и опустошение, должно быть, испытала женщина, узнав, что ее послушный ребенок тайком делал что-то за ее спиной.

Михо усмехнулась про себя. Это было самобичеванием, но, как ни странно, она ощутила при этом болезненное удовлетворение. Она поймала себя на мысли: «Знала бы, что так будет, лучше бы и вправду забеременела».

Мама поднялась с дивана. Подойдя быстрым шагом, она стремительно взмахнула рукой. Раздался громкий звук пощечины, и голова Михо мотнулась в сторону. По щеке разлилась резкая, обжигающая боль.

– Ты приехала, чтобы говорить такие мерзкие вещи? Хочешь рассказать, какой грязной была с самого детства? – Ее голос беспощадно дрожал.

Михо поправила растрепанные волосы и, сохраняя невозмутимое выражение, спокойно заговорила:

– Не нужно делать из меня такую же несчастную только потому, что ты как женщина потерпела неудачу.

– Нахальная дрянь.

– В тот день, когда я вернулась из поездки в старших классах… ты обыскала мой рюкзак и нашла тест на беременность. Ты знала, что он мой, но все же убеждала себя, что он принадлежит Ючжин.

Почему же орхидеи не зацвели, несмотря на все заботы матери? Нет. Возможно, мать заботилась о них так старательно только для того, чтобы они никогда не зацвели.

Мама, не в силах сдержать ярость, дрожала всем телом. Но вскоре ее взгляд утратил злобу, и она сделала шаг к Михо. Не давая дочери отступить назад, она провела рукой по распухшей щеке.

– Михо. – Ее голос был сладким, словно мед. – Почему моя добрая девочка постоянно лжет? Почему ты говоришь, что это был твой тест? Ты сегодня специально решила разозлить маму, да? Что случилось такого плохого, что ты вымещаешь это на маме?

Добрая девочка, которая всегда слушается маму.

В те времена, даже после девяти наказаний, обида улетучивалась от одного ласкового слова. Кратковременная теплота и похвала матери были такими сладкими, такими желанными, что Михо цеплялась за них, как голодный человек за кусок хлеба. Однако теперь Михо ясно осознала: все, что мать делала с ней, было не чем иным, как откровенным насилием.

– Я же умоляла тебя молчать и обещала выполнить все, что ты захочешь. Я согласилась на дополнительные занятия, ты мне запретила гулять по выходным, я отдала телефон. Так почему? Почему ты все-таки рассказала об этом в школе?

Мать злобно посмотрела на Михо. В ее глазах мелькнула растерянность, ведь прежние методы больше не действовали. Не найдя слов, она опустилась на диван и начала протирать листья орхидеи.

– Не знаю, не помню. Когда это вообще было? Как можно помнить то, что было двадцать лет назад?

– Мама… это было семнадцать лет назад.

Мать даже не помнила точное количество лет. Для нее это, вероятно, было незначительным событием, недостойным того, чтобы его помнить. Михо из-за того события жила с гноящейся раной в душе. То, что для матери было пустяком, перевернуло жизнь Михо с ног на голову. Ярость захлестнула ее. Казалось, пламя мгновенно охватило все тело, и жар заполнил все внутри.

– Хоть семнадцать лет назад, хоть двадцать. Я не помню. – Мать прибегла к трусливому оправданию. Она была непреклонна. Но отступать сейчас было нельзя. Нужно было заставить ее рассказать правду. Нужно было ее потрясти. Для этого Михо должна была произнести эти слова. Сказать правду о том времени, в которую не хотелось верить.

– Ты ведь знала, что отчим домогался Ючжин? – Она наконец произнесла те слова, долго крутившиеся на языке.

А…

Она знала.

На мгновение глаза матери дрогнули. Лицо, которое всегда оставалось непроницаемым, внезапно побледнело. Даже она, привыкшая подавлять свои эмоции, не смогла скрыть потрясение перед лицом правды.

– Нет, я ничего не знала.

– Мама…

– Я не знала! Говорю тебе, что ничего не знала!

– Нет, ты знала, но притворялась, что не знала. Ты обвинила невиновного.

– Нет, это не так!

– Это ты разрушила жизнь Ючжин!

– Ты свихнулась? Почему ты так со мной разговариваешь сегодня? Сумасшедшая!

– …

– Как ты смеешь называть свою мать лгуньей? Я не имею никакого отношения к этим мерзким делам! Что бы отчим ни вытворял с ней, откуда мне было знать? Как я могла узнать это?

– …

– Сумасшедшая. Откуда ты вообще взяла эту чушь и устраиваешь здесь скандал? Это возмутительно!

Пронзительный крик, похожий на взрыв, эхом разнесся по всему дому. Мать бесновалась, как будто полностью потеряла рассудок.

– Говори. Пока не услышу правду, я не сдвинусь с места ни на шаг, – решительно сказала Михо. Обе стояли на своем, ни одна не собиралась отступать. Казалось, воздух в комнате сгущался, напряжение нарастало с каждой секундой. Эмоции достигли предела, нервы натянулись до болезненной точки, а восприятие обострилось. Стук сердца отдавался в ушах так отчетливо, как никогда прежде.

– Говори.

Комнату заполнил звук тяжелого дыхания.

– Говори, я сказала.

Наконец мать приложила руку ко лбу, тяжело опустилась на диван и посмотрела на Михо. Та сверлила ее взглядом, словно пытаясь заставить говорить.

– А что ты дашь мне за это, если я расскажу? – Мать попыталась сделать хитрое предложение.

– Ничего. Перестань пытаться мной манипулировать.

– Значит, ты хочешь все получить просто так, без отдачи?

– Это то, что я должна была услышать давно.

– Наглая дрянь. – Ее тон все еще был злобным, но внутри она уже готовилась рассказать все. – Да, ты права. Я знала, что отчим домогался Ючжин. – Наконец мать сдалась. Михо невольно сделала шаг ближе.

– Когда и как ты узнала?

– Как я могу это помнить? Это было двадцать… нет, семнадцать лет назад.

– Рассказывай. Ты же знаешь. Не пытайся меня обмануть. Это дело о том, как отчим домогался падчерицы. Как можно забыть такое?

Мать снова злобно посмотрела на Михо. Было видно, как ее охватила тревога, ведь привычные методы больше не действовали.

– Злая ты. Тебе нравится так давить на маму?

– Говори.

– Я кое-что видела в церкви.

– Что именно?

– Мне противно об этом говорить, но я видела, как отчим трогал Ючжин за попу.

Сердце бешено колотилось, как будто готово было вырваться из груди. Гнев и напряжение накатывали и грозили взорваться. Не отрывая взгляда от дочери, мать продолжила:

– Он не просто ее трогал, а словно скользил рукой по ней. До того мерзко и отвратительно, что я чувствовала, как мои собственные глаза гниют от этого зрелища. Такое не спишешь на случайность. После этого я начала внимательно следить за их семьей.

– И что потом? Что ты еще видела?

– Больше ничего. То ли он понял, что я что-то заметила, то ли просто стал осторожнее. Но знаешь, в моем возрасте… если долго наблюдать, начинаешь кое-что замечать. Поэтому я стала кое о чем догадываться.

Вот почему Ючжин не хотела, чтобы Михо ходила с ней в церковь. Она боялась, что подруга может тоже что-то заподозрить, если будет рядом. Ючжин не хотела, чтобы Михо видела ее с отчимом.

– Но почему ты ничего не сделала? Мама, ты же взрослый человек. Как ты могла просто стоять в стороне, когда с Ючжин происходило такое? Она была моей подругой. Моей самой близкой подругой!

Мама посмотрела на Михо так, словно не понимала, почему ее вообще спрашивают о таком.

– А зачем?

– Что?

– Почему я должна была ввязываться в такие неприятности? Это ведь не моя дочь пострадала.

– …

– Это дело ее матери, а не мое. Моя задача – заботиться только о своем ребенке.

Михо вспомнила те алые ногти. Теперь хотелось сломать их. Ючжин сказала, что ее мать завидует ей и не хочет, чтобы дочь становилась женственной.

«Иногда я еще сильнее ненавижу свою маму за то, что она делает вид, будто ничего не замечает, и оставляет все как есть».

В оригинале сказки о Белоснежке ее пыталась убить не мачеха, а родная мать. А причина материнской зависти заключалась в том, что… муж теперь любил не ее, а Белоснежку. В тот день, возможно, Ючжин хотела сказать именно это.

– Тогда почему в школе ты сказала, что Хан Чжухён домогался Ючжин? – Михо задала свой последний вопрос. У нее больше не было сил оставаться в этом доме. Казалось, тяжелая атмосфера давила на все тело и сжимала горло.

На лице матери появилось странное выражение лица.

– Ты спрашиваешь, потому что правда не догадываешься?

Михо нахмурилась.

– Я же сказала, что всего лишь защищала тебя.

Сердце бешено колотилось, будто готово было взорваться. Его удары отдавались в ушах гулом, словно они были погружены под воду. В глубине груди поднималась кипящая тревога.

– Что ты имеешь в виду?

Голос предательски задрожал, выдавая скрытый страх. Мать лишь легко вздохнула, сохраняя на лице невозмутимость, и спокойно произнесла:

– Ты тогда особенно часто общалась с тем учителем.

Эти слова пробудили в Михо давние воспоминания, которые она уже успела забыть.

Она была участницей математического клуба, которым руководил Хан Чжухён. Мама была в восторге: там можно было готовиться к олимпиаде. Михо тоже нравилась математика больше других предметов, поэтому она без особого сопротивления посещала внеклассные занятия.

Занятия в математическом кружке были отличным предлогом для встреч с Хесоном. Мама без колебаний давала разрешение, если дело касалось учебы, поэтому это был удобный способ избежать подозрений.

Михо использовала любой повод, связанный с математическим кружком, чтобы увидеться с Хесоном: будь то регулярное собрание, обещанная учителем пицца или необходимость что-то у него спросить.

– Как я могла ничего не заподозрить? У тебя в сумке даже был тест на беременность. – Мама выплюнула эти слова, словно змея выпускает свой ядовитый язык.

Земля под ногами исчезла. Черное отчаяние навалилось и поглотило все вокруг, словно бездонная пропасть. Ярость накрыла Михо до самой макушки. Казалось, что сердце объято пламенем и горит.

– Я всего лишь пыталась тебя защитить. Я сделала то, что должна была.

– У меня с Хан Чжухёном…

«Ничего не было».

Остальные слова так и не вырвались наружу. Говорить это было бессмысленно. Мама и так все знала. И все же она просто захотела убрать его с глаз долой.

– Это неважно, – ответила мама.

В тот же миг Михо схватила листья орхидеи, будто пыталась вырвать матери волосы. Перед глазами все поплыло. Образ матери исказился, превратившись в нечто чудовищное. Казалось, что сердце вот-вот взорвется.

Чудовище, да, чудовище.

Перед Михо был не человек, а монстр. Тот самый монстр, который сожрал ее и Ючжин, а потом сыто похлопывал себя по животу.

В памяти всплыли последние сообщения, которые Ючжин отправила семнадцать лет назад.

«Михо, можем поговорить?»

«Мне очень страшно».

«Только не поступай так со мной».

«Я у тебя перед домом. Не выйдешь на минутку? Я подожду».

Отпусти! Отпусти, я сказала!

Михо закричала и, размахнувшись, ударила мать по голове горшком с орхидеей. Горшок разбился, земля рассыпалась по всей комнате, а острые осколки разлетелись вокруг.

Мать закричала от боли и рухнула на диван.

– Ми… Михо!

С ее лба потекла алая кровь. Мать широко раскрыла глаза, как будто не веря в происходящее. В ее взгляде впервые за все время мелькнула тень страха.

– Ты чудовище… – Михо отвернулась, оставив мать лежать и заливать свой белый свитер липкой жидкостью. Та лишь беззвучно открывала и закрывала рот, не в силах произнести ни слова.

Только надевая кроссовки у входной двери, Михо осознала, что все это время сжимала в руке листок орхидеи. Свисающий лист напоминал вырванный клок волос. Она разжала пальцы, и лист тихо упал на пол.

Михо вышла из дома. Ничего не осталось в этом месте, кроме одного давнего кошмара школьных лет. Входная дверь с громким звуком захлопнулась за спиной.

Казалось, будто пришла пора наконец-то проснуться от мучительного сна.