Я вздрагиваю от неожиданности. Оля совсем рядом, в каком-то полуметре от меня: мокрые волосы прилипли к вискам, с ресниц стекают капли, сверкая на солнце как бриллианты.

— Испугался? — щурится она, аккуратно подгребая под себя воду.

— Есть немного, — признаюсь, отплывая на полметра. Дистанция мне сейчас совсем не помешает.

— А ты не бойся, — улыбается Синявина и, сделав еще один гребок, снова приближается ко мне.

«Легко сказать — не бойся», — думаю я, глядя в ее серые глаза, в которых очень скоро утонут многие парни. Но не я. Надеюсь, что не я.

— Оля, — говорю как можно мягче и спокойнее. — Нам, правда, пора. Кто-то из вожатых может увидеть, что мы пропустили тихий час…

— Вечно ты занудствуешь, Матвеев! — фыркает она, но без всякой обиды.

Оля поворачивается на спину, раскинув руки, и замирает, глядя в небо. Вода колышется вокруг нее. Я смотрю на профиль пионерки — аккуратный нос, четкая линия подбородка, длинные ресницы. В ней нет той яркой, несомненной для каждого красоты Алисы Селезневой — Синявина красива какой-то своей, естественной, солнечной красотой.

— Хочешь, вылезай, — подает голос Оля. — А я еще пять минут поплаваю.

Я спешу воспользоваться ее разрешением, и плыву к берегу. Выхожу из воды и тут же падаю на теплый песок. Какой же кайф!

Синявина, и правда, плавает не больше пяти минут. Плывет к берегу сильными гребками — в очередной раз восхищаюсь ее физической подготовкой. Умела советская школа растить спортивных девчонок! Не то, что в моем времени. Бассейн? Только за счет родителей. Абонемент стоит как крыло самолета, поэтому здоровье доступно только богатым. Но, что интересно, дети состоятельных граждан не спешат пользоваться своим преимуществом и предпочитают проводить время, лежа на кровати со смартфоном в руках.

Оля добирается до мелководья, встает во весь рост, освещенная солнцем, идет к берегу. Смотрю как завороженный.

Дойдя до меня, Синявина падает на песок вниз животом.

— Денис, — голос Оли звучит тихо и серьезно. Совсем не так, как минуту назад. — А правда, что у тебя и Алисы было свидание под дубом в походе?

Я вздрагиваю как от удара. Вот ведь! Да что же они никак не угомонятся?

— Я же тебе сказал, Серебряник навра…

— Это ты наврал, — с полной уверенностью говорит Синявина. — Я сразу все поняла на следующее утро. Алиса была так взволнована! Да и на тебе лица не было. Так что вы там делали?

Рука Оли вдруг дотрагивается до моего плеча.

— Вы ведь целовались? — спрашивает Синявина.

Голос Оли слегка дрожит — не понятно, то ли от ревности, то ли от чего-то еще.

— Нам пора! — я резко вскакиваю и направляюсь к воде. — Окунусь и буду одеваться.

Оля догоняет меня. На ее лице застыло странное выражение — с одной стороны, она явно расстроена, с другой — кажется, изо всех сил сдерживается, чтобы не рассмеяться. По крайней мере, Синявина на меня, судя по всему, не обиделась — и то хорошо.

Мы окунаемся, выходим на берег. Оля начинает одеваться. Я отворачиваюсь, чтобы не смущать ее и, в свою очередь, надеваю шорты, футболку, беру в руки сандалии.

Когда я отваживаюсь снова посмотреть на Олю, она уже в платье. Даже волосы аккуратно зачесаны назад.

— Подойди, — командует она.

Приближаюсь.

Синявина проводит расческой по моим волосам.

— Вот так-то лучше, — говорит удовлетворенно.

Мы перебегаем пляж, хотя это уже делать и не обязательно — тихий час в «Орленке» закончился. Нас не поймали.

Надев сандалии, направляемся к кипарисовой аллее, за которой спряталась громадина «Звездного» — словно белый кит, выбросившийся на берег моря.

Оля, как будто забыв о том, что случилось на берегу бухточки, беззаботно треплется о предстоящем прощальном концерте. Я слушаю ее вполуха, думая о том, как нехорошо получилось — мне в равной степени нравятся три девушки, из которых, по логике вещей, нужно выбрать одну. И я все больше склоняюсь к мысли, что самый лучший, а, скорее всего, единственно правильный выход — не выбирать никого.

«Ты — попаданец, Серега, — в который раз увещеваю себя. — Тебя ждет большое будущее, приключения, слава, деньги, а возможно, и большие опасности. Девчонка тебе в этом деле не нужна».

Но, как я ни стараюсь, а здравые мысли в голове моей вытесняет образ освещенной солнцем Оли Синявиной…

— Денис, ты вообще меня слушаешь? — Оля останавливается, заглядывает мне в лицо.

— А? Да, конечно, — спохватываюсь я. — Ты говорила про костюмы.

— Ага, — кивает она. — Анна Андреевна пообещала помочь. Сказала, что у ее знакомой вожатой из «Стремительного» есть то, что нам надо.

— Прекрасно, — киваю я.

— Такое ощущение, что тебе наше выступление совсем не интересно, — Оля надувает губки.

— Интересно, очень интересно, — говорю я с максимально убедительным видом. — Просто задумался о концерте. Волнуюсь.

— Не волнуйся, я буду рядом, — мило улыбается Синявина, дотрагиваясь до моего плеча.

Оля встряхивает копной светлых волос и шагает дальше. Я направляюсь за ней.

Перед тем, как покинуть свой кабинет, Бураков поворачивается к фотографу Валентине:

— Товарищ Заяц, можно вас попросить, — директор с улыбкой косится на меня и Олю. — Сделать снимок юнкоров. Эта фотография, — здесь Юрий Васильевич берет эффектную паузу, — будет размещена на нашей стене почета.

Синявина издает восторженный возглас, закрывает ладонью рот. Я улыбаюсь во все тридцать два зуба — мелочь, конечно, не влияющая на мое попаданческое будущее, но, как ни крути, приятно. Даже очень приятно.

— Пионеры, станьте вот здесь, под полкой с книгами, — деловито командует блондиночка. — Ты, Оля, стань вот здесь, а ты, Денис — здесь, чтобы хорошо были видны золотые буквы «Ленин» над твоей головой.

— Юрий Васильевич!

И снова я словно со стороны слышу свой голос. Да что ж такое-то?

— Да, Матвеев?

— Можно Анна Андреевна сфотографируется с нами?

Синявина удивленно смотрит на меня, но тут же подхватывает:

— Да, Юрий Васильевич! Анна Андреевна — наша любимая вожатая!

Директор изумленно смотрит на нас, на вожатую, затем разводит руками:

— Ну, раз вы так желаете, я не имею права отказать.

Пунцовая от смущения Анна Андреевна становится рядом со мной. Едва заметно шевеля губами, шепчет:

— Ну, зачем, Денис?

Блондинка проводит перестановку и делает несколько снимков.

— Готово! — сообщает она, белозубо улыбаясь. — Фотографии отправлю по почте.

— Вот и прекрасно, — кивает Бураков. — А теперь — в столовую!

Три дня до прощального концерта пролетели как один. В основном мы были заняты репетициями, но и на другие занятия времени было предостаточно — купание в море, бассейн, спортивные игры, но, главное, общение с ребятами. В общем, — «Орлёнок» во всей своей красе. Даже мне, попаданцу сорока двух лет от роду, и то время от времени становилось не по себе: как, я должен буду уехать отсюда? Из этого маленького прообраза рая на Земле? Тем более, рая, из которого, и при самом деятельном моем участии, были изгнаны все бесы — Анастас Швабрин и его камарилья.

Моим друзьям, настоящим подросткам, приходилось еще тяжелее. Парни порой тяжело вздыхали, говорили печальным голосом: «Эх, скоро домой». Девушки, те, и вовсе, иной раз давали волю слезам, как, например, Зоя Говорова во время обеда. Она рыдала так, что слезы падали в тарелку с супом и успокоилась лишь после того, как я угостил ее молочным коржиком.

За эти три теплых — как в смысле погоды, так и в смысле общения с ребятами — дня, Алиса и Оля, к моему удивлению, успели сдружиться. Репетиции пошли на пользу и Кольке Ларионову с Катей Бакадзе — к изумлению всего лагеря эти двое начали вдруг ходить за ручку. Неслыханное дело! Впрочем, с учетом того, как Колька возмужал за проведенное в «Орленке» время, я этому совершенно не удивился.

Было и еще одно обстоятельство, помимо неминуемо приближающего дня отъезда, которое невольно печалило меня. Невольно — потому что в нем я находил и кучу положительных моментов.

Анна Андреевна после того случая с Валентиной Заяц стала намного холоднее держаться со мной. Все быстро, все по-деловому. «Матвеев, принеси то-то. Матвеев, перед тем, как ответить, надо поднимать руку». И все в таком духе. Денисом вожатая меня называть практически перестала.

Как взрослый мужик, я понимаю — ревнует девчонка. Анне всего-то девятнадцать лет, сама еще, считай, подросток. И реакция подростковая. Увидела меня с по-настоящему взрослой и, чего там скрывать, шикарной, женщиной, и решила — я Дениски недостойна. С ним рядом должна быть такая секс-бомба, как Заяц…

Хоть и тяжело было, но я решил: оно и к лучшему, что Анна Андреевна стала меня сторониться. «Лесная луна» встревожила меня по-настоящему, не так, как я планировал. Думал, это будет обычное приключение, которых в жизни было немало, но вышло иначе. Анна посадила в моем слабом, подростковом сердце Дениски Матвеева слабый росток, и, если твердая рука Сереги Савина вовремя его не выкорчует — быть беде.

Я посчитал, что выкорчевал росток. Непринужденно общался с Олей Синявиной, Алисой Селеневой, Лидой Молкиной. С другими девчонками. Даже с той красивой армяночкой из двенадцатого, кавказского, отряда, наконец, познакомился.

Это произошло на следующий день после отъезда новороссийской делегации из «Орленка». Я играл в шахматы с Женькой Войлоковым в ленинском уголке. Женька — игрок крайне слабый даже для своего возраста, и играть с ним мне, в свое время просидевшим немало времени на шахматных сайтах, было скучно. Получив очередной мат, Женька поднялся со стула.

— Да ты прям гроссмейстер, Матвеев, — восхищенно сказал Игорь Гурин. — Тебе бы с Ботвинником зарубиться.

Стоявшие рядом несколько пионеров согласно закивали головами. Играть со мной больше никто желания не изъявлял и я было решил отправиться в комнату, чтобы, лежа на кровати, почитать взятую в библиотеке «Поднятую целину» Шолохова, однако внезапно к столику с шахматной доской подошла та самая армяночка.

Впервые с момента моего появления в лагере я получил возможность как следует ее рассмотреть. Девчонка, здесь и говорить нечего, потрясающе красивая. Высокая, стройная. Загорелые ножки, как говорится, от ушей. Губы — сочные, кроваво-красные, вампирские такие. Миндалевидные глаза и роскошная копна черных волос. При этом, на носу нет даже малейшего признака горбинки, как бывает у кавказских женщин. Идеально прямой нос.

Красота-красотой, но я не совсем понимал, что армянке от меня надо. Вдруг подошла поквитаться за избитых соплеменников?

Я напрягся, но знойная красавица, дитя гор и солнца, приблизившись, так робко и смущенно сказала:

— Привет! Я Лейла Цахикян из двенадцатого отряда. Можно с тобой сыграть?

Я уже было настроился на чтение, но отказать Лейле не смог.

— Привет, — ответил я с улыбкой. — Я Денис Матвеев. Сыграем, конечно.

Лейла села. Пионеры обступили нас плотнее: матч обещал быть интересным, с девчонкой я еще не играл, и тут дело вполне могло закончиться слезами. Армяночки, разумеется. Такое зрелище мало кто готов был пропустить.

Цахикян взяла черную и белую фигуру, собираясь спрятать их в кулаки и провести жеребьевку. Однако я ее остановил и, переворачивая доску, сказал:

— Играй белыми.

Партия началась. Уже через несколько ходов я понял, что Лейла — соперник принципиально иного уровня, чем Войлоков и пара других парнишек, которых я довольно легко обыграл.

Цахикян играла цепко, нестандартно и агрессивно, с кавказским задором. Она смело пожертвовала одну пешку, затем — другую, и это были не просто зевки, как решили зрители-пионеры, а жертвы ради активности. Я выбрал защитную тактику, надеясь на ее ошибку.

Опустив голову на ладони и слегка покраснев, Лейла напряженно смотрела на доску. К этому моменту вокруг нас собралась целая толпа.

— Денис, ты хоть что-нибудь в этой жизни не умеешь делать? — раздалось за моей спиной. Голос Алисы Селезневой не узнать было невозможно, но я все-таки обернулся, улыбнулся ей. Рядом со своей новой подругой стояла и Оля Синявина.

— Не умею плавать, — ответил я с улыбкой, двигая по доске слона.

Ребята из десятого отряда, видевшие и как я тонул, и как спас у всех на глазах вожатую Анну Андреевну, рассмеялись.

Ход слоном имел свою цель: я заметил, что Лейла упустила из виду белую диагональ и неосторожно поставила ладью перед королем. Стоило ей пойти пешкой — и у нее наступали серьезные проблемы.

Цахинян напряженно думала несколько минут, а затем взяла в руки пешку и совершила нужный мне ход. Связанная ладья стала легкой добычей слона, правда, слон, или, как его называл мой отец, офицер, тоже терялся: Лейла побила его королем. Ребята выдохнули.

— Сдавайся, Лейла! — посоветовала низенькая армянка из двенадцатого отряда. Красавица отмахнулась от подруги и двинула ферзя: она еще собиралась побороться.

К середине игры у меня был явный перевес: лишняя ладья и проходная пешка на ферзевом фланге. Ситуация, в общем-то, безнадежная для моей соперницы, но девчонка меня удивила. Цахинян сделала неожиданный ход конём, поставив мне шах и одновременно открыв надежно прикрытого пешкой слона для последующей смертельной атаки на моего короля.

Мне пришлось крепко призадуматься, что вызвало у части аудитории восторг — надо же, Матвеев может проиграть девчонке!

Лейла вдруг расслабилась, удобнее села на стуле и с полуулыбкой смотрела на меня. Что же ее так развеселило? Присмотревшись к расстановке фигур, я понял, что стало причиной хорошего настроения моей соперницы: девчонка ставит мне мат через два хода! Вернее, мат будет, если я прямо сейчас не пожертвую ферзя, убрав с доски крайне удачно расположившегося слона белых. И после этого, несмотря на потерю качества, я не просто отбиваюсь от атаки, но и неизбежно выигрываю.

— Прекрасно сыграно, Лейла, — мягко говорю я. — Но через три хода я ставлю тебе мат.

Она, кажется, не поверила.

— Ну и ставь, — Девчонка кокетливо наклонила голову, и чёрная прядь упала на глаза. — Интересно, как ты это сделаешь.

— Что ж.

Моя королева, охваченная жертвенным неистовством, мчится вперед через всю доску и убивает белого слона, надежно спрятавшегося за пешкой и уверенного в своей неуязвимости.

Лейла округлила глаза. Этой жертвы она точно не ожидала. Матовая сеть разрушена, однако теперь на стороне Цахинян колоссальное преимущество, не реализовать которое, как ей кажется, невозможно. Девчонка решила играть наверняка и двинула вперед пешку, которой, по задумке юной шахматистки, суждено было стать вторым ферзем.

Эх, Лейла, Лейла.

— Шах, — я двинул коня, удобно спрятавшегося за пешками на половине соперницы.

Все уже было кончено, но Цахинян и зрители шахматного матча в ленинском уголке «Орленка» еще об этом не знали.

— Шах и мат! — негромко, без малейшего триумфа в голосе сказал я, переводя ладью на последнюю линию клеток.

Лейла вздрогнула, как от пощечины. Она все еще не верила, что настолько очевидная победа обернулась поражением. Ошалело глядела на доску, просчитывая варианты. Наконец, ее тонкая красивая рука зависла над доской и, взяв своего короля, положила его на доску.

Вокруг стоял несусветный гул: кто-то хлопал меня по плечу, кто-то спрашивал, где я так научился играть в шахматы. Ответ был очень простой: практика, только практика. Как можно большее количество сыгранных партий. У мужика из 21 века такая возможность была благодаря Интернету, у пионеров из СССР — нет.

Бледная как полотно, но уже справившаяся с собой и улыбающаяся Цахинян протянула мне руку. Реванша она не просила, просто встала из-за стола и отошла в сторонку к подружкам.

Какой-то мальчишка из тринадцатого отряда изъявил желание сразиться со мной, но я отказал, сославшись на головную боль и желание почитать книжку перед ужином.

Я встал из-за стола с шахматной доской, кое-как отбился от требующих очередной репетиции Оли и Алисы, и бочком-бочком вышел из комнаты.

Поднимаясь по лестнице, я услышал за спиной:

— Денис!

Обернулся и увидел Лейлу.

— Послушай, — она неловко теребила пионерский галстук. — ты здорово играл!

— Спасибо.

— Где научился?

— Да так, — замялся я. — Один дедушка во дворе научил. Он вроде как любитель высокого класса.

— Ясно, — улыбнулась она, и, скромно опустив темные глазки, добавила. — Не хочешь немного прогуляться?

Мне очень хотелось забраться на свой второй ярус в комнате 217, взять в руки «Поднятую целину» и погрузиться в чтение, но, пожав плечами, я сказал:

— Давай прогуляемся.

Мы неторопливо прошлись туда-сюда по кипарисовой роще. Лейла оказалась разговорчивой девчонкой, и с удовольствием рассказывала мне о красивом городе Дилижан в Армении, о своем уютном доме, о саде с алычой, хурмой и гранатом; о своей большой дружной семье — мама, папа, два брата и младшая сестренка.

На ее вопросы я отвечал неохотно, и, в конце концов, разговор перешел в ее монолог. Когда мы в третий раз прошли туда-сюда по аллее и очутились у корпуса «Звездного», я сделал невольное движение в направлении ступенек. Лейла решила, что я собираюсь уходить, и вдруг схватила меня за руку.

— Денис, постой, я хотела тебе кое-что сказать!

Я посмотрел на нее. Темные глаза девушки загадочно сияли.

— Ты, наверное, думаешь, что я ненавижу тебя за моих земляков?

Ого, а ведь Лейла угадала: я действительно думал, что жесткое избиение фонариком ребят из армянского отряда заставит Цахинян относиться ко мне с изрядной долей предубеждения.

— Ну, в общем, даже не зна… — запинаясь, забормотал я.

— Это не так, поверь! — девушка сжала мою руку так, что стало немножко больно. — Наоборот, я очень благодарна тебе и считаю тебя настоящим героем.

Я не нашел, что ответить. Лейла секунду помолчала, все еще не отпуская мою ладонь и вдруг, словно решившись, выпалила:

— Змеян приставал ко мне!

Ничего себе! До чего странно слышать такое признание от пятнадцатилетней девушки. Я открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл: Лейле не требовались мои реплики, она готова была сама рассказать накопившееся на душе.

— Он начал лезть ко мне еще в поезде. Говорил, какие красивые у меня ноги и… — она покраснела, подбирая слова. — ну, и другое… Ночью, когда я шла в туалет, Змеян облапил меня как медведь и хотел… хотел поцеловать. Я еле вырвалась. Я сказала ему, чтобы он…

Она задыхалась. Я видел — девчонка вот-вот расплачется. Нужно было что-то делать.

— Лейла, не беспокойся, он больше ничего тебе не сделает, — сказал я как можно внушительнее.

Девушка смотрела на меня сверху вниз как будто сомневаясь: верить мне или нет. Вдруг она привстала на цыпочки. Ее мягкие губы ткнулись мне в щеку.

— Спасибо, Денис. Ты мой герой!

Лейла отпустила мою руку и, стуча подошвами сандалий, побежала вверх по ступенькам. Я ошалело смотрел ей вслед. В ноздрях еще стоял запах ее волос — какой-то пряный, особый, горный запах.

В голове крутилось:

«Что же ты творишь, „Орленок“? Сколько еще обалденных девчонок ты готов повесить на шею тощему подростку Дениске? И почему, почему у меня, у Сереги Савина, никогда в жизни не было ничего подобного?».

Да, три дня до прощального концерта пролетели невероятно быстро. Откладываю в сторону «Поднятую целину», закидываю руки за голову и смотрю в потолок.

С Лейлой Цахинян после шахматной партии и памятной прогулки по кипарисовой аллее мне пообщаться больше не довелось. Все орлята были заняты репетициями — тут особо не до общения. Тем более, рядом со мной почти всегда находились две красавицы — Алиса и Оля. Третья красавица, Анна Андреевна, меня сторонилась, что нет-нет, да и вызывало острый укол в подростковом сердце.

В комнате 217 уже светло, но ребята еще не проснулись. Пустая кровать Анастаса Швабрина почему-то больше не радует глаз — видимо, от осознания, что и моя постель скоро опустеет. Эх, прощай, «Орленок», прощай. В свое время, в шкуре Сереги Савина не довелось побывать в лагере, не довелось узнать пионерской дружбы, но вот как судьба извернулась. И ведь, хоть и взрослый человек, а грустно.

— Дениска, — раздается сбоку.

Поворачиваюсь к Кольке.

— Ты уже проснулся, Дениска? — шепчет Ларионов. Глаза его слегка осоловелые со сна. — Все эту муть читаешь?

«Мутью» Колька сразу определил «Поднятую целину». Он удивился, когда я принес из библиотеки не Крапивина или Булычева, а Шолохова. И ведь не скажешь, что Крапивина и Булычева я от корки до корки перечитал и многое знаю чуть ли не наизусть.

Я не отвечаю, и Колька, перевернувшись на бок, снова засыпает. Оно и верно: до подъема еще час, можно и поспать. День сегодня предстоит во всех смыслах трудный. Прощальный концерт орлят.

Засовываю книжку под подушку и, свернувшись калачиком, быстро засыпаю. Мне снится дед Щукарь, поющий «Нас не догонят» группы «Тату».

После зарядки и завтрака ко мне, Алисе и Оле подскакивает Анна Андреевна. Она сегодня тоже так взволнована, что забывает о своем решении везде и всюду называть меня только по фамилии:

— Денис, девчонки! Скорее идем примеривать костюмы. Ольга Дмитриевна из «Стремительного» согласилась их дать только на время концерта. После надо сразу вернуть.

Анна Андреевна смотрит на нас с той особенной, немного лихорадочной энергией, что бывает у людей перед большим событием. Ее глаза блестят, на щеках — легкий румянец. До чего же она красива в короткой юбке, открывающей стройные загорелые ноги и в светлой блузке! Оля и Алиса, девчонки, как говорят пионеры, «мирового уровня», все-таки теряются на фоне вожатой.

— Идемте! — приказывает Анна Андреевна.

До «Стремительного» добираемся за какие-то пять минут. Анна Андреевна взбегает по ступенькам упругими, спортивными шагами. Я стараюсь не смотреть на вожатую: рядом Оля и Алиса, заметят.

Ольгу Дмитриевну застаем в вожатской. Это — молодая женщина лет двадцати пяти. Невысокая, круглолицая и вполне миловидная. Она что-то пишет в разлинованном журнале.

— Ольга Дмитриевна, мы пришли, — сообщает Анна Андреевна.

Вожатая из «Стремительного» поднимает взгляд. Широкое лицо ее расплывается в улыбку.

— Это те самые? Авторы репортажа из Новороссийска?

— Они, — кивает Анна Андреевна, с явной гордостью смотря на меня и Синявину.

— Молодцы, ребята, — искренне говорит Ольга Дмитриевна. — Даже прослезилась, читая ваш репортаж. Ну, что, — она встает из-за стола. — Идемте примерять костюмы.

Сажусь в холле на лавочку под развесистым фикусом и жду девчонок. До прощального концерта остается совсем немного времени и, как бы я ни хорохорился, при мысли о скором выходе на сцену руки начинают слегка холодеть. И это у меня, взрослого мужика, попаданца из будущего. Что творится внутри у Ольги и Алисы — и подумать страшно.

Последнюю репетицию мы провели еще вчера, костюмы примерены, и, в целом, нет никакой надобности нам держаться вместе, втроем. Тем не менее, Синявина попросила меня подождать ее и Алису в холле. Я прекрасно понимаю: это из-за волнения, девчонкам нужна мужская поддержка.

А вот, кстати, и они. Оля и Алиса выходят из столовой вместе — ни дать ни взять, подружки-не разлей вода. Только еще за руки не держатся. Кто бы мог подумать во время похода на Пляхо, что две главные красавицы «Орленка» так сдружатся, особенно в те моменты, когда Синявина и Селезнева цапались из-за меня.

— Денис, я так волнуюсь, — выдыхает Алиса, присаживаясь рядом со мной на лавочку и запуская ладонь мне под локоть.

Наша орлятская «Сидни Суини», и правда, выглядит бледнее обычного. Впрочем эта аристократическая бледность ей к лицу: в коротком летнем платьице голубенькой расцветки (его я еще на Селезневой не видел), Алиса смотрится сногсшибательно.

— Я тоже волнуюсь, — честно признаюсь я.

Девчонки, позабыв о своем собственном страхе, тут же начинают меня успокаивать: все пройдет замечательно, это не экзамен, не конец жизни — и все в таком духе. Мне, и правда, становится легче: разбушевавшийся внутри подросток Дениска утихает.

— А давайте пройдемся, — предлагает Алиса.

Я и Оля тут же соглашаемся. Снаружи уже горят фонари. Дорожка, ведущая к Летнему амфитеатру, украшена разноцветными гирляндами. Отсюда видно, что зрители уже стягиваются к амфитеатру: это родители орлят (в основном, из Туапсе и Новороссийска), а также жители поселков Новомихайловский и Пляхо. Народу явно будет много.

Алиса поеживается, я явственно замечаю мурашки на ее руках:

— Брр! Как холодно!

На самом деле, совсем не холодно. Изумительный, теплый южный вечер.

Мы неторопливо спускаемся по ступенькам: я в центре, Оля и Алиса — по бокам. Медленно идем по кипарисовой аллее. Девчонки молчат. Алиса смотрит прямо перед собой, поджав губы. Оля изучает носки своих сандалий. Мне понятно их настроение. Прощальный концерт, финал смены, финал лета, а, может быть, и финал чего-то еще.

Мы пару раз дефилируем по аллее туда-сюда, встречая на пути лишь встревоженных пионеров и пионерок из других отрядов: кто-то бормочет стихи, кто-то даже повторяет танцевальное па. Наших не видно. Впрочем, добравшись до начала аллеи, мы замечаем Зою Говорову, которая скатывается к нам с лестницы.

— Вы куда провалились? — запыхавшись, кричит она. — Анна Андреевна и Владилен Львович объявили общий сбор!

Ну, вот, начинается! Вместе с Говоровой мы поднимаемся по ступенькам. В холле уже собрался весь десятый отряд. Анна Андреевна, бросив на меня, Алису и Олю возмущенный взгляд, командует:

— Ребята, стройтесь в колонну по двое! Денис, — добавляет, не глядя на меня. — Не забудь взять чемодан с костюмами!

Чемодан стоит у фикуса. Я беру его и становлюсь в колонну рядом с Зоей Говоровой. Алиса и Оля — впереди.

— Выдвигаемся к Летнему амфитеатру! — дает команду Владилен Львович и пионеры, которым сегодня предстоит примерить на себя личину артистов, шагают к выходу из «Звездного».

На сцене появляется Колька Ларионов. Матросская форма ему очень идет: парнишка весь как-то подобрался, распрямил плечи, нажитого чтением Крапивина сколиоза как ни бывало.

Звучит музыка, зал наполняется чарующим баритоном Леонида Утесова. Я с первых нот узнаю вальс «Тем, кто в море»:

Ветер шумит, звезда за кормой,

В кубрике спит матрос молодой.

Матросу снятся девичьи косы,

Дома невеста ждет моряка,

В сердце на миг заглянет тоска,

Без спроса глянет в сердце матроса.

Пока звучит песня, Колька разыгрывает сценку: он как будто спит, но затем просыпается и с тоской смотрит в зал.

А вот и Катя Бакадзе! На ней — белое легкое платьице, черные туфельки на невысоком каблучке. На плечах — голубая накидка, завязанная на груди как галстук. Катя, возможно, впервые в жизни использовала красную помаду, и выглядит Бакадзе просто превосходно.

Музыка плывет вдаль, Катя начинает медленно кружиться на сцене и будто случайно сталкивается с Колькой. Ларионов протягивает Кате руки, и она, сделав вид, что смущается, все-таки подается ему навстречу. Они начинают танцевать вальс, и баритон Леонида Утесова уносит вдаль и их, и меня, и зрителей.

«Шире баян разверни, старшина!»

Сердцу матросскому вторя.

Песня слышна,

И послушна волна

И подруга верна,

Тем, кто в море.

Песня летит, звенит за бортом,

Так, что смолкают волны кругом.

Смолкают, что добавить — не знают.

Песня летит, звенит за бортом,

Так, что смолкают волны кругом,

И светят облака на рассвете.

Я смотрю на то, как танцуют Колька и Катя, и внутри слегка щемит. Не то, чтобы я завидовал, просто — мне стало немного грустно. Уж очень трогательно, по-настоящему смотрятся эти двое, настоящие парнишка и девчонка, а не подросток, в которого по непонятному мне решению небесной канцелярии угодил 42-летний порноактер.

В моей первой жизни ничего подобного не было: ни в школе, ни в студенчестве, а уж во взрослом возрасте и вовсе началась сплошная грязь. Правда, то, что это была грязь, я понимаю только сейчас, глядя на кружащихся в вальсе пионеров.

Танец заканчивается, Коля и Катя кланяются публике. «Браво!» — кричу я и неистово хлопаю. А в горле стоит комок.

Мы доходим до пляжа.

— Подержишь?

Валентина протягивает мне кожаный чехол с фотоаппаратом. Пока я держу ее технику, журналистка снимает туфли и ступает на теплый песок босыми ногами.

— Не хочешь разуться?

Я молча снимаю кеды.

Мы идем по песку. Море шумит слева, накатываясь на берег и тут же отступая, оставляя на песке ошметки белой пены. Луна уже поднялась высоко, и заливает побережье серебристым светом. Отсюда прекрасно видно белоснежное здание «Звездного», виден Летний амфитеатр с толпой у входа. Концерт окончен, зрители уходят. Может быть, меня сейчас даже ищут…

— Знаешь, — говорит Валентина. — Там, недалеко от пирса есть скамейка. Я, когда была пионеркой, часто приходила туда одна. Посидеть, посмотреть на море. Пойдем?

Она говорит о «нашей» с Олей Синявиной скамеечке. Ну, что ж.

— Пойдемте, — отзываюсь я, любуясь фигурой идущей чуть впереди журналистки. В свете луны Валентина кажется еще более прекрасной, чем она есть на самом деле, но все-таки я не ощущаю того, что случилось в походе с Анной Андреевной. Это не «лесная луна», это нечто иное.

Зачерпывая босыми ступнями теплый песок, мы доходим до скамейки. Позади нее тихо шумят кипарисы. Валентина садится на скамью, я пристраиваюсь рядом. Ветер играет с волосами журналистки, и они разлетаются, как паруса.

Она кладет фотоаппарат рядом с собой и, как будто только что вспомнив, говорит:

— Кстати! Я привезла фотографии на стену почета. Ты, эта красивая девочка, и ваша вожатая, как ее зовут…

— Анна Андреевна, — подсказываю я.

— Да, — кивает Валентина. — Вы все очень хорошо получились на снимках. Бураков был рад.

— Это здорово, — стараясь придать голосу подростковой искренности, говорю я.

Море шумит перед нами. В здании «Звездного» горят окна. Ребята вернулись после концерта и скоро пойдут на ужин.

— Ну, чего молчишь? — спрашивает Валентина, искоса глядя на меня. Ее глаза слегка поблескивают и мне, опытному мужчине, не составляет труда прочесть значение этого блеска. — Расскажи что-нибудь!

— А что рассказать? — я продолжаю играть в туповатого подростка.

— Ну, например: ты уже целовался?

Вот оно, начинается! Плавный переход в область чувственных наслаждений, цель которого мне совершенно ясна. Эта красивая женщина увидела во мне пионера Володю Маврина, с которым много лет назад целовалась в лесной беседке по дороге на Гору барабанщиков. И она всей душой хочет повторить тот уникальный, волнующий опыт.

— Я имею в виду, здесь, в «Орленке», — поправляется Валентина, хихикнув, как девчонка. В это мгновение она, и правда, напоминает мне смущенную пионерку: тем более, я сам лишь выгляжу как школьник Дениска Матвеев, на самом же деле, я старше товарища Заяц минимум на двенадцать лет. — Небось целовался, правда? С Олей или с той красивой девушкой, что танцевала с тобой? Я, сидя там в зале, обзавидовалась ее фигуре, вот честное пионерское!

Валентина снова смеется как девчонка.

— Нет, — я все-таки решаю принять ее правила игры, и смущенно опускаю голову. — Не целовался. Как-то не до этого было. Школа, уроки…

Тем самым я даю понять Валентине, что не целовался не только в «Орленке», но вообще — в своей пятнадцатилетней жизни. В глазах обворожительной молодой женщины напротив меня появляется мягкое, заботливое и, вместе с тем, хищное выражение. Я понимаю, что перед ней сейчас сидит не Денис Матвеев, а Володя Маврин, а сама она — не товарищ Заяц, фоторепортер газеты «Новороссийский рабочий», а пионерка Валя из «Звездного».

— Правда? — выдыхает она и, как ей кажется, незаметно, перемещается по лавочке чуть ближе ко мне.

Я не отвечаю, жадно вдыхая ее запах — терпкий, сладковатый, смешанный с соленым бризом. Ее волосы, изящная, по-настоящему женственная линия ее шеи, ее чувственные губы — нужно быть каменным истуканом, чтобы устоять перед таким соблазном. Но я ведь отнюдь не истукан. Пятнадцатилетний подросток включается во мне, сердце начинает бешено колотиться.

Валентина женским чутьем легко улавливает это мое волнение: улыбаясь загадочно, как булгаковская Маргарита, она кладет руку мне на грудь, и тихим, едва слышным, нежным голосом шепчет:

— Не волнуйся, все хорошо.

В этот же момент она подается вперед и ее губы касаются моих. Мягкий, ненастойчивый поцелуй. Она тут же отстраняется и смотрит мне в глаза, прикусив нижнюю губу.

— Ну как? — спрашивает Валентина, и, не дождавшись ответа, снова целует меня.

Однако в тот момент, когда губы журналистки снова касаются моих губ, внутри меня включается Серега Савин.

Включается быстрым и ярким воспоминанием.

Мы снимали фильм под названием «Брызги морской страсти». Снимали не на море, а на озере в Подмосковье, но обстановка была очень похожая: пляж, вечер, лавочка, колышущаяся водная гладь. И двое: мужчина, в роли которого я, Сергей Савин, и женщина, которую сыграла девчонка, снимавшаяся под псевдонимом Dirty Nasty. Сцена также началась с разговора, затем — поцелуй, ну, а потом традиционный набор поз с учетом интерьерной специфики…

Добравшись, наконец, до комнаты 217, я разворачиваю и читаю записку Говоровой. В ней — именно то, что я и ожидал:

'Дорогой Денис!

Ты мне очень нравишься, и я хотела бы продолжить с тобой общение по переписке. Письмо короткое, но ты не думай, что я глупая. Я написала большое письмо, но потом порвала и написала это.

Мой адрес для переписки: г. Горький, ул. Бекетова, д.45. Говоровой Зое Андреевне. Пиши! Я буду ждать!

П. С.: спасибо за ту ватрушку.

Зоя'.

Переписка с Говоровой в мои планы не входит, поэтому я собираюсь скомкать записку и кинуть в урну рядом с рукомойником. В последний момент что-то внутри заставляет меня свернуть бумажку и спрятать в карман шорт. Зоя — девчонка неплохая, хоть и не без зловредности. Ей бы похудеть — и отбою от мальчишек бы не было.

В комнате 217 тихо, несмотря на то, что ребята еще не спят. Быстро раздеваюсь и забираюсь на свой второй ярус. Колька Ларионов, сидя по-турецки, что-то строчит в тетрадке.

— Мемуары пишешь? — спрашиваю, чтобы отвлечься от грустных мыслей об отъезде.

— Нет, — он отрицательно кивает головой. — Письмо.

— Кому?

Замявшись, Колька отвечает:

— Кате, конечно. Не мешай!

Вот ведь как. Колька еще с Катей даже не попрощался, а уже сочиняет ей письмо.

«Может, мне тоже написать письма Анне Андреевне, Оле, Алисе, Лейле, Валентине Заяц?», — усмехаясь про себя, думаю я. Отбой еще не объявили, но я поворачиваюсь на бок и быстро засыпаю. Сегодня я особенно сильно устал, и психологически — сильнее, чем физически.

Туапсе находится в противоположную от Новороссийска сторону и в несколько раз ближе. Дорога в основном пролегает по побережью, но за поселком Новомихайловский круто сворачивает в горы.

Новомихайловский мы преодолеваем как в полусне: настолько все потрясены отъездом из «Орленка». Я отмечаю про себя, что курортный поселок чистый и уютный, с большим количеством добротных и ухоженных частных домов с зелеными палисадниками.

Но вот — Новомихайловский позади, море скрывается за холмами и автобус начинает то карабкаться по серпантину, но ползти вниз на тормозах.

Теперь, когда «Орленок» остался только в воспоминаниях, пионеры начинают понемногу разговаривать. Ребята обсуждают прошедшую смену, знакомятся, смеются.

Я смотрю на Олю Синявину: та пока не готова принять участия в общем оживлении и молча смотрит в окно на мелькающие сосны.

— Агрийский заказник, ребята, — привычно берет на себя роль экскурсовода Анна Андреевна. — Расположен на мысе Агрия. Название происходит от абхазского слова «акра», что значит «мыс».

— Мыс Мыс, — неожиданно громко говорю я.

Эта непритязательная шутка вызывает у пионеров приступ безудержного смеха, после чего от охватившей ребят печали не остается и следа. Оля Синявина также начинает улыбаться, что мне очень нравится.

Из Агрийского заказника мы выезжаем к живописному приморскому поселку Ольгинка, после которого дорога в основном тянется по побережью. В открытые окна рвется освежающий морской бриз.

— Что будешь в Москве делать? — спрашивает Синявина. Грусть окончательно сошла с ее лица, глаза оживленно поблескивают.

— В смысле, что делать? — теряюсь я. — Учиться в школе буду, жить.

— «Учиться, жить», — передразнивает Оля. — Как свободное время будешь проводить, я имею в виду.

Я слишком долго думаю, чтобы ответить на этот вопрос, Синявина не выдерживает и, понизив голос, говорит:

— Я думала тебя на Ленинские горы пригласить погулять как-нибудь, ты не против?

— Не против, — отвечаю я, думая про себя:

«Эх, девчонка, кто там знает, как меня закружит в Москве. Может быть, и не до тебя будет».

— Слушай, Денис, а у тебя дома есть телефон? — спрашивает она.

Вопрос звучит неожиданно, как удар, но осколки денискиной памяти собираются в цифры — 295−33–36.

— Есть, — отвечаю я, хотя не совсем уверен, что мне стоит давать Оле свой номер.

— Держи, — она протягивает мне свой неизменный блокнот и шариковую ручку. — Записывай.

Голос Синявиной звучит настолько безапелляционно, что я покорно открываю блокнот, записываю номер и свое имя.

— Мне тоже запиши!

Алиса сидит сбоку рядом с Анной Андреевной. Обе смотрят на нас Синявиной. Селезнева обиженно поджала пухлые губки, Анна Андреевна улыбается — для нее все это детские игры.

Алиса протягивает мне тетрадный листок — потрепанный и слегка грязный, словно его долго носили в кармане шортиков. Я сразу понимаю, что это: страничка со стихотворением Алисы. Тем самым, с которого началось наше знакомство.

Лазурное море шумит у скалы,

О чём ты вздыхаешь, скажи мне, волна?

Несёшь ты куда-то свои корабли,

И тает вдали голубая звезда.

Сейчас, после всего того, что было между мной и Алисой в «Орленке», ее стихи уже не кажутся мне такими беспомощными, как раньше.

Я кладу листочек на книгу «Тень каравеллы», подаренную мне Колькой Ларионовым, и под ревнивым взглядом Синявиной пишу телефон для Алисы.

Передаю бумажку Селезневой, и вдруг замечаю: взгляд Анны Андреевны буквально впивается в листочек. 295−33–36 — запомнить нетрудно. Уверен, она запомнила.

— Место Анне Андреевне! — кричит Рэм Иванович.

Юрка Кротков тут же вскакивает. Надо же, опередил, шельмец! А раньше я за этим самовлюбленным павлином не замечал особых джентльменских качеств.

— Да сиди, Юра, — слабо сопротивляется Анна Андреевна.

— Садитесь, садитесь, — настаивает Кротков. — Я на вторую полку залезу.

Юрка, и правда, залезает на вторую полку, — и мне сразу становится понятен его хитрый замысел. Конечно же, никаким джентльменством здесь и не пахнет. Юрка залез не на свою полку, а на полку Радия — и теперь, сидя по-турецки, смотрит вниз на выглядывающие из-под футболки упругие холмики грудей Алисы Селезневой.

Но я не злюсь на Кроткова: Анна Андреевна садится рядом со мной, наши плечи соприкасаются. В голове моей привычно вспыхивает «лесная луна».

Игра, между тем, продолжается. Пионеры всеми силами пытаются отыскать убийцу человека из пустыни. Я уже знаю, в чем там дело, но предпочитаю молчать: пусть себе ребята развлекаются.

— Это было самоубийство? — спрашивает Синявина.

Рэм отрицательно кивает головой.

— Он умер от жажды? — подает голос «цыганка» Тома.

— Нет.

— А сломанная спичка, — заикаясь, говорит Миша, косясь на Алису. — Спичка имеет отношение к его смерти?

Пионеры играют настолько увлеченно, что многие пассажиры, проходя в туалет, в вагон-ресторан, или просто разминая ноги, останавливаются и с интересом смотрят на нас.

— Да, Миша, — улыбается Рэм Иванович.

— И почему она сломанная? — азартно выпаливает Алиса, подаваясь вперед. Юрка Кротков в этот момент едва не падает с полки.

— На этот вопрос нельзя ответить да, нет, или «не имеет значения». — напоминает Анна Андреевна, слегка ерзнув на месте. Ее бедро впечатывается в меня, в моих штанах тут же происходит шевеление и я кладу ногу на ногу.

Ребята напряженно думают. Мне становится интересно: кто же все-таки разгадает загадку?

— Он летел на чем-то?

Я был уверен, что выиграет наша умница Синявина, но всех удивляет толстячок Миша.

— Да, Миша, — Рэм Иванович обрадованно кивает.

— На самолете? — спешит одна из незнакомых мне девчонок.

— Не—а, — хитро усмехается Рэм.

— На воздушном шаре?

— Миша, да ты прям Шерлок Холмс, — восхищается Рэм Иванович. — Именно так.

Восторг в купе такой, что аплодировать толстяку начинают не только пионеры, но и зрители — женщина, держащая за руку мальчишку лет пяти, бабушка в платочке и пузатый мужчина в очках, напомнивший мне моего институтского преподавателя Ярослава Игоревича Зверева.

— Ай, да пионеры! — восхищается старушка. — Весь вагон веселят!

— Но погодите, — говорит Рэм. — Нужно еще восстановить полную картину происшествия. Кто сможет?

Ребята дружно справляются с этим заданием. Разгадка тайны оказалась простой и жутковатой. Несколько человек летели на воздушном шаре. Шар начал резко терять высоту, а балласт был давно выброшен. Воздухоплавателям пришлось выкинуть за борт все, даже собственную одежду, но это не помогло, и они поняли: один из них должен выпрыгнуть из гондолы, иначе погибнут все. Решили тянуть жребий. Человеку, который остался лежать в пустыне, досталась сломанная спичка…

— А ты сегодня прям молчун молчуном, — наклонившись ко мне, шепчет Анна Андреевна.

«Когда ты рядом, у меня язык отнимается», — так и тянет сказать, но я сдерживаюсь. Тем более, это неправда: Серега Савин пока что держит порывы Дениски под контролем.

— Ладно, ребята, поиграли, пора обедать, — поднимается Анна Андреевна. — Девчонки, марш в свое купе.

— Ну, неет, Анна Андреевна, — канючит Алиса. — Здесь веселее!

— Ну, хорошо, — сразу сдается вожатая. — Тогда будем обедать здесь все вместе.

Рэм Иванович приносит из второго купе рюкзак-«колобок». Открывает и, словно фокусник, начинает выкладывать на столик разную снедь — сгущенку, хлеб, тушенку, печенье, колбасу, сыр, вареные яйца. Все это нам выдали в «Орленке».

Старушка, еще не покинувшая свое «зрительское» место, всплескивает руками:

— Да как же, родненькие! А где же сало, огурчики? Да я же вам сейчас все принесу!

Рэм Иванович смотрит на Анну Андреевну. Та задумчиво хмурит брови, но затем кивает.

Старушка, представившаяся Людмилой Павловной, тут же приносит там здоровенный шмат сала с прожилками, и не меньше полведра огурцов.

— Держите, ребятки, — говорит. — Куда ж без сала-то?

Анна Андреевна приняла дары Людмилы Павловны, но с одним условием: старушка согласилась взять у нас колбасы и сыра.

Вскоре в нашем купе, разносясь по всему поезду, расплывается знакомый каждому путешественнику запах — запах сала, хлеба, яиц и огурцов. Лучшей дорожной еды нельзя и представить. Пассажиры, взяв с нас пример, открывают свои котомки, и вагон превращается в вагон-ресторан.

Сало, которым нас наделила добрая Людмила Павловна, белоснежное, с мраморными прожилками. Оно нежное и мягкое, буквально тает во рту. В своем времени я любил сало, за что неоднократно подвергался насмешкам моей фитоняшки-жены. В каких только магазинах я не покупал этот продукт, на каких только фермерских рынках его не искал. Брал даже у частников. И мне казалось — это вкусно. Эх, наивный я был человек. Вкусно — это вот, это здесь. В Советском Союзе, у гражданки Людмилы Павловны.

Под стать салу огурцы — крепкие, сочные и невероятно вкусные. Может быть, они несколько крупнее, чем те огурцы, к которым я привык в своем времени, но зато их хруст слышен в соседнем вагоне, а запах такой сильный, что рот мгновенно наполняется слюной.

Людмила Павловна довольно щурится, наблюдая за тем, как мы наворачиваем ее дары.

— Молодежь, — бормочет она с умилением. — Гляжу я на вас, ребятки, и сердце радуется. Настоящие советские люди растут.

— Пассажиры, Краснодар, — сообщает, следуя по вагону, проводница. — Не толпимся в проходе, граждане.

— Молодцы, ребята! — восторженно кричит старушка Людмила Павловна. — Скрутили безобразника! Где-то у меня пряники припрятаны, сейчас принесу.

— Тащите его в купе, ребята, — говорит проводница, уважительно глядя на меня.

Я, Рэм Иванович, Радий, Мишка, гражданин в очках и Юрка Кротков, поднимаем Игоря и тащим в его купе. Там воняет алкоголем, а на сиденьях сидят две перепуганные женщины.

— Вот спасибо, ребятки! — восклицает одна, и тут же с тревогой спрашивает. — А он не развяжется?

— Не беспокойтесь, — говорит пришедшая с нами Анна Андреевна таким жестким голосом, какого я у нее еще не слышал. — Пионерские узлы может развязать только пионер.

Мы кладем Игоря на сиденье. Я наклоняюсь к его уху и говорю шепотом:

— Если ты, скотина такая, издашь хоть писк до Ростова, я тебе твои зубы в глотку загоню, понял?

Глаза Гарика расширены, и в них бьются огоньки понимания: кажется, даже хмель с него сошел. Я выпрямляюсь, оглядываюсь: не слышал ли кто-нибудь моих, таких непионерских, слов? Анна Андреевна смотрит так, будто видит меня впервые. Смотрит, и потирает ушибленный кулак.

— Идем, Денис, — говорит она.

«Идем, Аня», — хочу сказать я, но говорю иначе:

— Идемте, Анна Андреевна.

Сажусь на сиденье у столика. Показываются могучие, кроваво-красные корпуса завода «Серп и молот», затем — одноименная платформа, которую мы проезжаем без остановки.

Должен сказать, что с Курского направления я никогда не прибывал на поезде в Москву. Ездил к тетке в Обнинск с Киевского вокзала, на него же и возвращался. Там, в районе Лесного Городка, Москвы-Сортировочной, город открывается как на ладони, видны сталинские высотки, Мосфильмовская улица, поезд приходит в самый центр Москвы — до Кремля от Киевского рукой подать.

Курский вокзал расположен дальше от центра, и поезд со стороны Тулы следует на него в основном через промзоны. Трубы, путевые развязки, ангары, какие-то приземистые строения мелькают за окном — и так продолжается до того момента, пока путь не распадается на десятки путей, упирающихся в перроны.

Поезд замедляет ход, а сердце мое, напротив, начинает биться все быстрее и быстрее. Приехали! И что же дальше?

Я прибываю в свой родной город, как в чужой. Теперь мне понятно, что чувствуют провинциалы, прибывающие «покорять Москву». Помнится, во времена обучения в институте, я посмеивался над немосквичами, считал себя «немножко» лучше их, но теперь готов просить у каждого из них прощение.

Но вот передо мной — новенький, блестящий красной краской автомат «Газированная вода». Прямо как в «Ну, погоди!».

Знаете что, москвичи и гости столицы, метро подождет, а я собираюсь хорошенько напиться! Благо, какая-то мелочь еще звенит в кармане.

Дверь открывается, я вижу мужика в майке-алкоголичке и спортивных штанах с оттянутыми на коленях пузырями. От мужика разит перегаром.

«Отец», — с ужасом думаю я.

Что ж, выходит, папа Дениса, а значит, теперь мой отец, выпивает. И, с учетом того, что он едва держится на ногах посреди дня — выпивает неслабо.

— Нагулялся? — спрашивает отец, не здороваясь.

Я молча киваю. Батя пропускает меня внутрь и тут же захлопывает дверь.

Ставлю чемодан у зеркала в деревянной раме, разуваюсь и оглядываюсь. Так. Судя по всему, Матвеевы живут в малогабаритной трехкомнатной квартире — гостиная, или, по-нашему, «зал», две спальни. Потолки по-московски высокие, стены оклеены обоями в мелкий цветочек. Санузел совмещенный. Типичная, в общем-то, хрущевка.

Отец, молча посмотрев на меня с минуту, направляется в «зал», спотыкается о поставленный мною у зеркала чемодан.

— Убери! Чего на дороге поставил?

Я снова беру чемодан в руки. Честно говоря, после такого приема, мне хочется просто развернуться и уйти отсюда. И какая же сразу включилась тоска по «Орленку»! Но идти мне некуда, а «Орленок» — потерянный рай.

Из кухни доносится шипение сковороды, запах поджаренного сала. Голос радиодиктора что-то бодро рассказывает о перевыполнении плана по возведению новых домов.

В коридор из кухни выходит женщина лет тридцати пяти, в домашнем халате в горошек и с платком на голове. В руках она держит половник.

— Иван, ты чего на ребенка набросился, да еще с дороги!

Голос у матери — а то, что это мать, что называется, и ежу понятно, — мягкий и добрый.

— «Ребенок»! — фыркает отец. — Здоровый лоб, уже выше меня ростом. Давно пора отцу и матери помогать, а не на югах отдыхать!

Отец уходит в гостиную, захлопывает дверь.

— Ну, с приездом, сынок! — восклицает мама и ее усталое лицо озаряется улыбкой. Она устремляет мне навстречу руки, в одной из которых зажат половник, и мне ничего не остается, кроме как нырнуть ей в объятия.

Мама крепко обнимает меня, целует в щеки.

— Ох, как загорел, как возмужал! — восхищается она. — Хорошо отдохнул?

— Да, очень, — отвечаю я.

— Ну, тащи чемодан в свою комнату, чтобы наш не психовал. Переодевайся и иди мыть руки. Обед скоро подоспеет.

— Хорошо, мам.

Странно-то как называть чужую женщину мамой, но да что поделать.

Прохожу с чемоданом в руках по коридору, тыркаюсь в одну из комнат. Сразу понимаю, что попал не туда. В комнате — пахнет духами, на спинке стула у письменного стола висит блузка, на столешнице в живописном беспорядке — губная помада, пудреница, зеркальце, расческа, какие-то журналы с модницами на обложках. Это явно девичья комната, причем девушке лет шестнадцать, вряд ли меньше. Выходит, у Дениса есть старшая сестра. Интересные новости.

Закрываю дверь в комнату сестры и направляюсь в соседнюю спальню. Две кровати у стен, похожий на школьную парту письменный стол у окна и высокий, до потолка, шкаф. На стенах над кроватями висят тонкие ковры с оленями. Один из таких ковров — точь-в-точь как в доме моей бабушки.

Комната довольно маленькая, но, очевидно, живу я в ней не один.

На одной из кроватей, задрав ноги на ковер с оленями, лежит рыжий, веснушчатый пацан года на два младше меня, в майке и в шортах. Он читает Велтистова — «Электроник — мальчик из чемодана». Честно сказать, Велтистов — самый мой нелюбимый фантаст. И фильм, который еще не сняли, нравится мне гораздо лучше книг этой серии.

Пацан грызет яблоко, — белый налив. Бросив на меня короткий взгляд, мальчишка кусает яблоко и, больше не отрывая глаз от книги, произносит:

— Салют пионерам!

— Салют, — отвечаю я, принимаясь запихивать чемодан под свою кровать.

— А я уж думал, ты там и останешься, — говорит мальчишка.

Справившись с чемоданом, поднимаюсь, сажусь на свою кровать. Тон брата мне совсем не нравится: очевидно, Денис и Кирилл (а так зовут этого рыжеволосого сорванца — обрывки памяти все-таки сложились в буквы) жили не очень дружно.

— Как видишь, не остался, — миролюбиво говорю я. — Решил вот продолжать портить тебе жизнь.

Он удивленно смотрит на меня, затем усмехается:

— Тебя там с негром скрестили, что ли?

— Это почему?

— Да ты же чёрный стал.

Я усмехаюсь.

— Да, в Москве так не загоришь. Чёрное море — оно такое, оно меняет людей. Вот раньше я был белым.

Конечно, распознать шутку из фильма с Лесли Нильсоном Кирилл не может — фильм-то еще не вышел, — поэтому он снова утыкается в книгу.

Я тем временем осматриваюсь. Братья явно постарались разделись комнату на две части, не удивлюсь, если однажды они проводили по полу границу. Точно! Вон, еще сохранились следы от красного карандаша. Но вот кое-что у Дениса и Кирилла общее, а именно, письменный стол и платяной шкаф.

Подхожу к шкафу, открываю дверцы. Да, я угадал. Вот, очевидно, одежда Кирилла, вот — более взрослая, Дениса. Нахожу старую футболку, спортивные штаны и переодеваюсь.

Кирилл вроде бы увлечен чтением, но нет-нет, да и косит на меня взглядом.

— Мальчики! Обед! — доносится из коридора голос матери.

Кухня у Матвеевых небольшая. Отец садится у окна, рядом с фикусом в горшке. Мать занимает место на другом конце стола, а мы с братом размещаемся на табуретках рядом, плечом к плечу.

Борщ уже разлит по тарелкам, и кухня наполняется чудесным пряным ароматом. Борщ густой и наваристый, с мелко нарезанными кусочками мяса. В большой чашке лежит хлеб, а рядом — свежие, еще горячие драники на сале. Очевидно, именно их и готовила мать, когда я пришел.

Добавляю в борщ сметану из соусницы, приступаю к еде.

— Вон, Дениска как кот щурится, — улыбается мать. — Отвык, видать, в своем «Орленке» от настоящей еды.

В чем-то она права: борщ матери Дениса еще вкуснее, чем борщ орлятских поваров.

— Водочки бы под борщ, — вздыхает отец.

Мать морщится, будто у нее заболел зуб, но встает, лезет в холодильник и вынимает початую бутылку «Столичной». Гремит посудой в буфете над столом, вынимает стопку в виде граненого стакана. Наливает и ставит перед мужем.

Ложка в моей руке скребет по пустой тарелке, тогда как сидящий рядом Кирилл еще и половины порции не прикончил. Мать тут же встает и подливает мне борща.

— Ешь, — говорит ласково. — В лагере разве еда, мусор один, а не еда. Я так волновалась, что ты там голодный сидишь.

— Я не был голодным, мам, — отвечаю я, стараясь звучать как подросток. — Но я очень соскучился по твоему борщу. Вкуснее не ел никогда.

Матвеевы смотрят на меня как на инопланетянина и я понимаю, что слегка переборщил с похвалами борщу. Мама расплывается в улыбке и, протянув руку, легонько дергает меня за волосы.

— Ох, возмужал! — восхищается она. — За один месяц возмужал! Прям как не мой сын! Раньше никогда маме и спасибо не скажет, не то что ее борщ хвалить.

— Возмужал, так пусть подрабатывать идет, — бурчит отец. — Вон, Лыковых сын на новый хлебозавод устроился. Булки помогает разгружать…

— Себе в рот, — шепчет Кирилл, глядя на меня. Я едва сдерживаюсь от смеха.

— Не волнуйся, устроится, — говорит мать. — Ты бы лучше о себе подумал. Все пьешь да пьешь. Был инженер, стал дворник.

Отец как будто скукоживается под ее взглядом. Берет в руки рюмку водки, но она уже пустая. Неполадки в моей семье видны невооруженным взглядом: отец, человек образованный, инженер, пьет и шабашит где-то дворником. Скорее всего, на полставки. Все это никуда не годится, такой жизни я не хочу. Нужно будет все менять. Ну, кроме маминого борща.

Я расправляюсь со второй тарелкой, принимаюсь за драники. Один, второй, третий. Забываюсь и ловлю на себе удивленный взгляд отца.

— Ну ты, брат, и здоров стал пожрать, — говорит он. — Раньше за тобой такого не замечал. Видать, и правда повзрослел.

На тарелке остаются всего два драника, и мне становится немного стыдно.

— Ничего, я еще потом приготовлю, картошку натереть недолго, — заметив мой извиняющийся взгляд, улыбается мама.

В целом, первый обед в семье Матвеевых дает мне не только пищу в буквальном смысле, но и пищу для размышлений.

В 70-е люди питались явно лучше, чем в Союзе, который я застал в детстве с конце восьмидесятых. Тогда были пустые полки, очереди за синими курочками и бедные супчики с макаронами, что готовила мать. А вот обед семьи Матвеевых — вполне достойный.

Пока я пью компот из красной смородины, отец принимается читать газету. Замечаю заголовок: «Свободу Луису Корвалану».

Этого чилийского коммуниста после военного переворота упер в тюрьму генерал Аугусто Пиночет. Одно время КГБ СССР даже рассматривал вариант вооруженного освобождения Корвалана с острова Досон.

О дальнейшей судьбе Корвалана я, любивший в свое время почитать Википедию, мог бы немало рассказать отцу. Например, о том, что 18 декабря 1976 года СССР-таки освободил Корвалана, обменяв его в Цюрихе на диссидента Владимира Буковского. Чилийцу дали политическое убежище в СССР, он жил в Москве до 1983 года, после чего вернулся восвояси.

— Ну, а как там, в лагере? — спрашивает отец, отвлекаясь от газеты. По видимости, после стопки он стал добрее. — Загорел, как цыган.

— Его как с негром скрестили, — повторяет свою шутку Кирилл, но кроме него никто не смеется.

— В лагере хорошо, — отвечаю. — Море, солнце, книжки читал. В Новороссийск ездили на экскурсию.

— Ну, а с девчонкой какой познакомился? — хитро подмигивая, спрашивает отец.

— Ваня, не смущай мальчика, — смеется мама.

В этот момент я впервые ощущаю некоторую общность с семьей Матвеевых, не гостем, а человеком, у которого есть дом. И пусть родители не мои, но я уже здесь явно не лишний. Главное как-то себя не выдать, не сморозить глупость.

Мать, смеясь и с умилением поглядывая на меня, принимается убирать со стола пустые тарелки.

Кирилл догрызает корку хлеба и соскальзывает со стула.

— Я к Лешке, мам! — бросает он.

Мать домывает посуду, протирает столешницу. Ставит на газовую плиту жестяной чайник со слегка закоптившимися боками. Достает из буфета бумажную упаковку чая «Грузинский 2 сорт» и, развернув ее, высыпает содержимое в жестяную банку. Бумажную упаковку выбрасывает в мусорку.

Пока чайник закипает, мать садится за стол, и тянет из рук отца газету, которую тот, похоже, не читает, а прячется за ней.

— Ваня, нам надо серьезно поговорить, пока Денис тут, — говорит она. Откашливается, собирается с мыслями. Все это время отец сидит, понурив голову. — Когда ты собираешься по профессии работу искать? Ты же инженер! Я уже не тяну одна. И детский сад, и уборщица, не много ли ты на меня повесил?

— Люся, давай не будем, — мямлит отец. — Дениска только приехал!

— С Денисом все в порядке, — отрезает мама. — Он взрослый уже парень и способен понимать проблемы семьи. Ты же инженер, Ваня, сколько ты еще будешь метлой махать?

— Был инженер, — в голосе отца появляется злость. — Младший инженер лаборатории программирования, если быть точнее. Но теперь я — дворник.

Я слушаю и не верю своим ушам. Мой батя не просто инженер, а инженер-программист — это в СССР-то, в 74-ом! Что же не так пошло в его жизни, что пришлось вместо работы в НИИ, убирать листья и бумажки во дворах?

— Навыки можно и восстановить, — как бы невзначай замечаю я.

— А ты бы помолчал, Дениска, — взрывается отец. — Больно умный стал!

Батя закрывается газетой, но мать вырывает ее у него из рук.

— Не кричи на сына! Денис дело говорит. Ты был одним из лучших в институте, и можешь еще восстановиться на работе.

— Да не нужен я там, — огрызается отец. — Ничего им не нужно, понимаешь? Дали им задания и сидят, корпят, а как предложишь что-то рационализаторское — так сразу — тебе что, больше всех надо? Иди выполняй свою работу! Поденщина! Я так не могу, уж лучше дворником.

Он порывисто встает, распахивает окно, едва не сбив с подоконника фикус, подтягивает к себе пепельницу и пачку «Примы».

— Тебе, видите ли, гордость не позволяет на работу вернуться, а дети должны страдать? — не унимается мама.

— Да причем здесь гордость, Люся, — отец выбрасывает неподкуренную даже сигарету в окно.

Чайник, между тем, закипает, мать заливает кипяток в небольшой чайничек с изображением ежа на боку. Накрывает чайничек полотенцем.

Пока чай настаивается, родители сидят в тягостном молчании. Спор их явно не закончен, но продолжится в другое время. Мать убирает полотенце, вешает его на батарею, разливает чай по чашкам.

— Сахар берите, — голос ее еще подрагивает от волнения. — Печенье.

Второсортный грузинский чай, надо сказать, оказался, и правда, второсортным. Пожалуй, это первый продукт в Союзе, о котором я могу однозначно сказать: он хуже, чем в 21 веке. Даже самый дешевый пакетированный чай из моего покинутого времени был вкуснее. Хотя, может, настоящий, качественный чай для моей семьи слишком дорог?

Матвеевы бедны, и это мне очень не нравится. Я уже провел одно свое детство в бедной семье, а тут, в СССР, обладая знаниями, умениями и контентом из прошлого, — неужели я не найду способа вытащить себя и своих новых родственников из трясины?

Допиваю чай, доедаю печенье и, оставив на кухне рассорившихся мать и отца, потихоньку ретируюсь в нашу с Кириллом комнату.

Брат ушел к Лешке, так что я закрываю дверь, ложусь на свою кровать и крепко задумываюсь. Нужно найти способ, надо что-то делать, чтобы выкарабкаться наверх. Я и моя новая семья должны жить достойно, а отец и мать не должны ссориться из-за материальных проблем.

Прежде всего, у меня есть контент из прошлого: благодаря своей, без ложной скромности, гениальности в области почти дословного изложения чужих текстов, я являюсь обладателем настоящего клада, которым только нужно правильно воспользоваться.

Начало уже положено: мою, ну, то есть свою, басню, редколлегии журнала «Мурзилка» обещал представить сам Сергей Владимирович Михалков, бумажка с телефоном которого хранится в самом надежном кармашке моего чемодана. Фантастический рассказ Дениса Матвеева «За лесом, где подлый враг» уже отправлен в журнал «Уральский следопыт».

«Интересно, когда пришлют ответ? — думаю я, лежа на постели. — Вряд ли, чтобы раньше, чем через два месяца. В редакциях как обычно, долго чешутся, а в советских, с таким потоком писем, и подавно».

Тем не менее, я не должен останавливаться. Нужно писать новые рассказы, повести и даже романы. Время не ждет, и никто за меня не вытащит мою семью из болота. Литература способна дать мне первый толчок, добиться первой известности — а там… Там откроются новые горизонты, о которых сейчас я даже помыслить не могу.

В форточку дует теплый августовский ветер. Мысли в голове роятся, калейдоскопом пролетают события последних дней — поездка в поезде, связанный Гарик Сукачев, горловская старушка Людмила Павловна со своими пряниками, прощание на перроне с Олей, Алисой и Анной Андреевной… Удивительным образом боль от расставания с орлятскими девушками притупилась — у меня появились насущные дела, заботы.

Прежде всего, мне нужно узнать, как можно больше о Денисе Матвееве, чтобы не облажаться в разговорах и в повседневном быту с членами семьи. Ну, или облажаться на минимальном уровне.

Слезаю с кровати — половицы под босыми ногами слегка поскрипывают. Подхожу к письменному столу, включаю настольную лампу с зеленым абажуром — прямо как у дедушки Ленина на знаменитом портрете.

Открываю ящик стола и начинаю копаться в нем, словно шпион из советских фильмов о разведчиках. Так, что тут у нас? Обертки от конфет, старые и явно нерабочие батарейки, камешки, — в общем, какой-то хлам. Беру в руки школьную тетрадку по русскому языку. «Кирилл Матвеев, 6-й „А“ класс». Ах, вот оно что!

Закрываю ящик моего брата и открываю тот, что расположен ниже.

Дениска явно был аккуратным мальчиком, не то что я в детстве. В ящичке — идеальный порядок. Тетрадки уложены одна к одной, пеналу, карандашам, скрепкам в картонной коробочке, линейке и прочим школьным принадлежностям найдены идеальные места. Небольшое пространство ящика Денис использовал наилучшим образом.

Беру первую попавшуюся тетрадь, листаю. В тетрадке ровным, очень старательным мальчишеским почерком записаны заметки-черновики для пионерской стенгазеты. Начинаю читать, и сразу понимаю — писательским или журналистским талантом Денис не обладал. Его писанина никуда не годится. Парнишка, очевидно, был аккуратным, старательным и педантичным, но писал он шаблонно, пусто и с большим уклоном в идеологию. «Взвейтесь да развейтесь», — как сказал Иван Бездомный о творчестве поэта Сашки Рюхина, доставившего этого самого Бездомного в сумасшедший дом.

Но и с учетом идеологии написано слабо: заметки о субботнике, зарисовка про сбор макулатуры — все безжизненное, плоское и неинтересное. На последних страницах — стихотворение про Ленина, и это уже полный швах. Дениска уверенно рифмует «партия» и «заря», «Ленин» и ледокол «Ленин».

Удивительно, как все-таки парнишка попал в «Орленок» с такой писаниной. С другой стороны, парень много писал, старался, работал, а в попытке малоодаренного человека прыгнуть выше головы содержится большой потенциал.

«Ну что же, Дениска, — думаю я, листая тетради своего „аватара“. — Я теперь за тебя, я все исправлю. Будешь ты не только в школьной стенгазете публиковаться, но даже в „Пионерской правде“. Да что там „Пионерская правда“! Уверен, скоро я смогу постучаться со своей первой книгой в издательство».

Беру с кровати брата «Электроника» Велтистова: дай, думаю, освежу в памяти, может быть, в свое время недооценил книжку. Но не успеваю приступить к чтению: дверь открывается и входит Кирилл. Парнишка шагает к своей кровати и плашмя падает на матрас, отворачивается к стене. Молчит, и я понимаю: что-то случилось.

— Ты чего? — спрашиваю.

— Ничего, — бурчит он в подушку.

Через несколько минут брат разворачивается, начинает шарить рукой в поисках книги.

— Держи, — я протягиваю ему Велтистова, и в этот момент замечаю под его глазом темный, уже основательно налившийся синяк. Ничего себе! Вот так сходил к Лешке братишка.

— Это кто тебя?

— А тебе-то какая разница? — грубовато отвечает он, загораживаясь книгой.

Несколько секунд молча смотрю на него, затем говорю негромко:

— Мы же братья, Кирилл, так что я должен знать. Как старший брат.

Кирилл громко фыркает, захлопывает книгу и садится на кровати по-турецки.

— Старший брат⁈ — смеется он. — Да когда ты был моим старшим братом? Когда меня пилюгинские избили или когда Серёня Мараза заставил идти к бабушке Клаве деньги на курево для него просить?

Вот оно что! Не удивительно, что Кирюха ни в грош не ставит своего трусоватого братца Дениску.

— Слушай, Кирилл — говорю я как можно более внушительно. — Кто старое помянет — тому глаз вон. Слышал такую поговорку? Давай, колись, кто тебе фингал поставил.

Кирилл фыркает, захлопывает книгу.

— Ну, Ванька, младший брат Санька Косого. Что на это скажешь?

Брат усмехается и возвращается к книге. Санька Косой… Видать, местный дворовый авторитет. И Дениска, очевидно, его очень сильно боялся.

— Будем разбираться, вот что я скажу.

Кирилл коротко и зло смеется.

— Ты будешь разбираться? Да тебе же даже девчонка накостыляет! Юнкор!

Да-а, уважения к Дениске ни на грош, даже от младшего брата. Впрочем, оно и понятно: стеснительный Денис и в «Орленке» не смог наладить отношения со сверстниками и был изгоем до тех пор, пока волей судьбы в его тело не вселился я.

Наверняка парнишку и во дворе, и в классе за лопуха держат. Очень много работы мне предстоит, как вижу. И наверняка немало придётся кулаками помахать. Если в лагере со Швабриным и его бандой сработало, то тут может и не проканать. Навыки боксёра у меня есть, но силенок маловато, это тело нужно тренировать, и как можно скорее. Мышечная масса, выносливость, ударная техника — всё надо подтягивать с нуля.

— Ты так не базарь со мной, брат, — говорю строго.

Кирилл хлопает своими огромными, голубыми глазами, затем смеется:

— Тебя там в твоем «Орленке» подменили что ли? Как Сыроежкина? Кем ты себя возомнил? Тебя же любой уложит одной левой. Даже я!

— Я тебе еще раз сказал, сопля рыжая, так со мной не базарь.

Этого достаточно, чтобы рыжий засранец взбесился и кинулся на меня. А оно-то мне и надо. Легко перехватываю кулак Кирилла, заламываю ему руку и швыряю парнишку на пол, прижав курносой физиономией к давно некрашеным половицам. Братишка рычит, но так, чтобы родители не слышали.

— Еще будешь на старшего брата наезжать, сопля?

Он дергается изо всех сил, пытается вырываться, затем скулит:

— Пусти ты! Руке больно!

Я тут же отпускаю Кирюшку. Он садится на постель, потирает руку и смотрит на меня расширенными от удивления глазами.

— Ничего себе! — наконец, выдает он. — Тебя в «Орленке» драться научили?

— Можно и так сказать, — отвечаю, поднимая с пола книжку и передавая ее Кирюшке. — Так что ты должен теперь знать: у тебя есть старший брат, и, если тебе нужна помощь, ты можешь смело обращаться ко мне. Понял?

— Угу, — отзывается Кирюшка. — Да вот только это бесполезно. Ваньку ты, может, и отмутузишь, но только потом тебя Косой так отделает, что мало не покажется. Ты знаешь, — братишка понижает голос до шепота. — Косой, пока ты в «Орленке» был, Леху Ефремова так разукрасил, что тот в больницу попал.

Судя по изумлению Кирилла, Леха Ефремов был здоровым бугаем или же авторитетным дворовым бойцом, однако, Косому не составило труда с ним разделаться.

Честно скажу: из всех голливудских актрис «новой волны» 21 века Шарлиз Терон вызывала во мне, вольно цитируя Жириновского, «самые добрые, сексуальные чувства». Именно поэтому при взгляде на сестру я испытал оторопь, а затем, — разочарование.

«Не будешь же ты с сестрой мутить, Дениска, — мрачно думаю я. — Даже несмотря на то, что ты никакой не Дениска, а Серега».

Волосы Кати блондинистые, густые, но, в отличие от своего голливудского двойника из будущего, сестра делает модную химзавивку. Одета сестричка довольно броско: короткая юбка сильно выше колен, белая блузка из тонкого синтетического трикотажа с весьма смелым вырезом, через который выглядывает солидных размеров упругая грудь. Косметику Катя почти не использует: черты ее лица и без того яркие и выразительные, они особо не нуждаются в искусственном подчеркивании.

Прикид у Кати дорогой, семейный бюджет вряд ли такой потянет. Значит, у девчонки есть какой-то источник дохода.

— Ну, чего зыришь-то? — смеется Катя. Ее зубы — ровные и белоснежные. Голливудская улыбка, Инстасамка побери. — Одичал там, в своей пионерии? Ну, как отдохнул в «Орленке»?

— Отлично отдохнул, — кашлянув, говорю я, с трудом удерживаясь от того, чтобы наглым образом не рассматривать стройные ножки сестры.

— Я и вижу, — говорит Катя. — Загорел-то как. Прям негр.

Катя обходит меня, обдав ароматом духов, и открывает дверь в свою комнату. Словно вспомнив что-то, кричит:

— Ма-ам! Я пришла!

И закрывает дверь.

Со спортплощадки у школы возвращаемся без приключений, хотя мне почему-то кажется, что идущий рядом со мной Кирилл, весело насвистывающий и поддающий камешки, уже не так испугался бы встречи с Ванькой Косым. Это хорошо. Начало трансформации Матвеевых положено.

Доходим до подъезда.

— А это еще что такое? — вырывается у меня.

— Чего? — непонимающе спрашивает братишка.

Указываю на надпись на стене, сделанную обломком красного кирпича: «Катя Матвеева — давалка!». Надпись довольно жирная, расположена на удобной для чтения высоте. Кто-то очень старался, чтобы опорочить мою сестру.

— Да это наверняка от Санька Косого привет, — пожимает плечами брат. Кажется, мальчишка уже привык к такого рода проявлениям в адрес своей семьи. Но я-то не привык. Злость начинает заполнять мою душу, как зимний воздух наполняет дом, если открыть дверь нараспашку.

— Ну, а… — я пытаюсь подобрать слова. — по факту здесь правда написана или…

— Ты дурак? — возмущенно восклицает Кирилл, крутя пальцем у виска. — Катька не такая, это знают все! Как раз из-за того, что она не такая, пацаны на нее злятся.

Вот оно что! Моя старшая сестричка отказалась дать, как там сказано у Есенина, «истекающему половой истомою» прыщавому гопнику, и он начал ее нещадно травить. Что ж, этот грех Косому будет учтен по особой категории.

Оглядываюсь вокруг, вижу обломок белого кирпича. Поднимаю его и несколькими резкими движениями закрашиваю «компрометирующую» надпись.

— Идем, — бросаю Кириллу, мы входим в подъезд и начинаем подниматься по ступенькам.

Начало рассказа написалось довольно бодро. Сначала я решил перенести действие в Советский Союз, но затем подумал, что у истории, критикующей западное общество, больше шансов быть опубликованной. В результате стал воспроизводить «Джонни-мнемоника» настолько точно, насколько позволяла память Сереги Савина.

«Ральфи был не один. Рядом с ним на кресле громоздился, настороженно пялясь на толпу, восьмидесятикилограммовый светловолосый калифорнийский бык», — пишу я и чувствую: за плечом кто-то стоит. Оборачиваюсь. Кирилл, конечно.

— Опять свои заметки пишешь про Ленина? — спрашивает, потирая заспанные глаза.

— Нет, — отвечаю. — Решил попробовать себя на ниве фантастики. Пишу фантастический рассказ.

Кирилл делает такое лицо, будто проглотил лимон.

— Ааа, ну давай, давай, — тянет он. — Удачи. Только, чур, я твои рассказы читать не буду. Булычев тоже выискался.

— Как знаешь, — улыбаюсь я. — Другие прочтут. Ты бы сходил, умылся.

Брат как был в трусах, выходит из комнаты. В семье Матвеевых, похоже, не шибко принято стесняться друг друга. Для меня это странно — я перед матерью и отцом в трусах не мог себе позволить появиться даже в раннем возрасте и в самую сильную жару.

Чувствуя некоторое воодушевление — наверное, писатели называют это вдохновением — вношу в текст пару фраз «от себя».

«Стоп, Серега, — тут же становлюсь на горло собственной песне. — Править Гибсона — это точно не твоя компетенция».

Жирно вымарываю отсебятину и пишу, напрягая память.

Возвращается Кирилл, хватает книжку Велтистова и прыгает на кровать. Закинув ноги на ковер — вот уж привычка, читать кверху ногами, — пробегает глазами пару страниц. Поднимает на меня глаза.

— Ну, ладно, скажи, о чем пишешь? Что за рассказ?

— Вообще-то я занят, но… ладно. Действие разворачивается в Америке. В мозг главного героя, которого зовут Джонни, вставлен особый чип, благодаря которому память Джонни может быть использована для хранения данных.

— Это как? — поднимает брови Кирилл.

— Ну, то есть, любой человек может загрузить в Джонни информацию, а затем ее считать. При этом, самому Джонни информация эта недоступна, так как у него нет специального ключа, известного только получателю.

— Джонни зарабатывает на жизнь, перенося чужие данные? — спрашивает догадливый братишка.

— Точно! Молодец. — искренне восхищаюсь я. — Таких людей в будущем называют «Мнемоники». И Джонни — один из мнемоников.

— Ну, ясно, — кивает Кирилл. — И что же дальше?

— А вот что дальше. Во время последнего заказа оказывается, что данные, загруженные в мозг Джонни, были украдены у якудза. Якудза — это…

— Да знаю я, что такое якудза, не тупой!

— Ага. Так вот. Якудза отправили наемного убийцу, чтобы устранить Джонни. Джонни убегает, и встречает девушку Молли, профессиональную наемницу, модернизировавшую свое тело.

— Модернизировавшую? — переспрашивает Кирилл.

— Да. У нее в тело вживлены имплантаты, под ногтями у нее — лезвия, которые выдвигаются в момент опасности. Ну, примерно, как у кошки.

Кирилл ложится на живот, подперев голову руками. Ему явно становится интересно.

— Вместе с Молли мнемоник Джонни решает извлечь из своей головы всю информацию. Они отправляются к разумному дельфину, бывшему военному и талантливому взломщику…

— Чего? — хохочет Кирилл. — Дельфин-взломщик⁈ Бывший военный⁈ Вот это ты лучше выкинь, смех какой-то, как в «Веселых картинках».

«Ага, ты еще Гибсона поучи писать», — думаю я.

— Ну, ты слушать-то будешь?

— Ага!

— Так вот, по пути к дельфину Джонни и Молли настиг наемный убийца, но Молли смогла его победить. Мнемоник и его подруга решают продавать информацию, которую дельфин извлекает из памяти Джонни.

— Это все? — удивленно спрашивает Кирилл.

— Угу, — отзываюсь я.

Брат какое-то время смотрит на меня, затем возвращается к своему Велтистову.

— Мне кажется, ты перемудрил, — говорит он. — Но, честно сказать, я ожидал гораздо худшего.

Я усмехаюсь. Ясно, что Гибсон — не для мальцов тринадцати лет. Здесь нужен читатель посолиднее. Такой, как редактор «Техники-молодежи».

— Интересная передача?

Зоя Гарбер входит в комнату, ставит на столик чашку чая и тарелочку с печеньем. Себе она ничего не принесла.

— Да, очень, — вполне искренне говорю я.

Тем временем на экране небритый полноватый мужик в клетчатой рубахе, которого телеведущий представил изобретателем из Калуги Валентином Архиповым, представляет свое изобретение — мини-трактор «Калужанин».

— На мысль создать мини-трактор меня натолкнула святая обязанность — вспашка огорода на майские праздники в компании тещи, — по-простецки рассказывает изобретатель. — Я тянул за собой плуг, а она нарезала им борозды. Эти мучения мне быстро наскучили, и я, восхищенный бурным развитием автомобильной техники в Советском Союзе, решил облегчить свою участь. Сначала стал изобретать мотоблок. Но шагать по вспаханной земле, управляя мотоблоком и одновременно навесными оружиями, довольно утомительно и под силу далеко не каждому. Именно поэтому я решил сконструировать мини-трактор на четырех колесах и вести различные сельхозработы сидя, а не на своих двоих…

— Вот делать мужичку нечего, — пожимает плечами тетя Зоя, но все-таки садится в кресло перед телевизором. — А ты чего чай не пьешь, Денис? Остынет же.

Беру чашку, делаю глоток. Чай горячий, крепкий, с легким привкусом бергамота — явно не наш, не «грузинский 2 сорт», а что-то не в пример более изысканное и дорогое. Беру печенье.

— Угощайся, — улыбается Зоя, глядя на меня. — Это классическое бакинское курабье.

Откусываю. Печенье отменное. Эта женщина явно знает толк в жизни.

Тетя Зоя меняет позу, положив ногу на ногу.

Зоя рассеянно смотрит в телевизор: передача «Это вы можете» со всеми этими провинциальными мужичками и школьниками, придумывающими никому ненужные вещи, ей явно неинтересна. Да и мне, после того, как эта женщина пришла и уселась в кресло, рассказ о мини-тракторе калужского Левши уже не кажется таким захватывающим.

Отпивая чай, украдкой разглядываю строгий, красивый профиль Зои: ровный, с чуткими ноздрями, нос; некрупные, но яркие и идеальной формы, губы; синие глаза.

«Это поразительно, — думаю я, рассматривая четкую, как кромка снежного наноса, линию ее шеи. — но в 1974 году все женщины и девушки напоминают мне каких-то голливудских актрис. И пусть меня пришибет тапком Инстасамка, если Зоя Гарбер не похожа на молодую Шэрон Стоун, как раз времени съемок 'Основного инстинкта».

Зоя снова меняет позу, переложив левую ногу на правую.

— Даша говорит, ты в «Орленке» был?

Белозубая улыбка придает Зое Гарбер сходства с Шэрон Стоун и я, вспомнив ту оторопь, что испытал в подростковом возрасте, увидев знаменитую сцену в полицейском участке, невольно опускаю глаза. Кстати, я впервые с момента прибытия из «Орленка», узнаю имя своей матери — Дарья Матвеева. Спасибо, Зоя.

— Ага, — киваю, хватая чашку со стола. Чая в ней уже почти нет, но мне нужно чем-то занять руки.

— И как тебе?

— Здорово! Купались, загорали, в поход ходили, — повторяю заученную фразу, словно Семен Семенович Горбунков.

— С девочками, небось, целовался? — как ни в чем ни бывало спрашивает тетя Зоя, делая загадочное лицо. — Ну-ну, не смущайся, что я, по-твоему, в пионерском лагере не была, что ли?

На вопрос Зои я предпочитаю не отвечать, и она не настаивает, лишь понимающе поднимает брови. Вынимает из кармана халата пачку болгарских сигарет «Родопи» и зажигалку, достает пепельницу с нижней полки журнального столика.

— Куришь? — спрашивает, вынимая сигарету из пачки.

— Нет, что вы, тетя Зоя! — пугаюсь я, словно настоящий пионер.

— И правильно, что не куришь, — улыбается она, затягиваясь. — Я в твои годы уже вовсю дымила с пацанами за гаражами. Той еще оторвой была.

Она улыбается, складывает губы в трубочку и выпускает в воздух тонкую струйку болгарского дыма.

«Ну, начинается, теперь она пустится в воспоминания о своем тяжелом детстве и юности», — думаю я без особого, впрочем, негатива. Мне вполне уютно сидеть здесь в кресле перед цветным телеком и тарелкой бакинского курабье рядом с женщиной, столь разительно похожей на молодую Шэрон Стоун.

'И как мог этот еврей, как его там звали, бросить такую знойную женщину, мечту поэта? — мой взгляд падает на фото в серванте: Зоя, еще совсем молоденькая, с лысеющим очкариком в костюме и при галстуке.

«Мадам Гарбер» — именно так я называю про себя эту женщину — замечает мой взгляд и, стряхнув пепел с сигареты, говорит:

— Ты, наверное, думаешь, как я могла упустить такого мужчину, как Евгений Давидович?

— Нет, вовсе нет, — отвечаю. — Просто заинтересовало фото.

— Это сразу после назначения Евгения Давидовича заместителем ректора МАРХИ, — поясняет тетя Зоя, и мне многое становится ясно. Молоденькая красотка выскочила за обеспеченного и перспективного мужчину гораздо старше себя — в СССР такое тоже бывало.

— Но он уехал не от меня, а от… — Зоя вдавливает бычок в пепельницу и понижает голос. — Ты ведь хороший мальчик и никому не расскажешь?

— Не расскажу, — обещаю я.

— От страны, — выдыхает «мадам Гарбер». — Он считал, что здесь его недооценивают, что он, — она усмехается, — непризнанный гений. А тут подвернулся вариант с этой израильской вертихвосткой. Ты бы ее видел, Денис! Нос как у птицы тукана, губы тонюсенькие, синие-синие. Глаза как поварешки. И она носит парик, представляешь? Парик!

— Представляю, — киваю я, понимая, что для парикмахерши ношение парика женщиной — это своего рода приговор.

— Страшная, как смертный грех, — продолжает тетя Зоя. — Евгений Давидович слезами обливался, когда ждал такси в аэропорт.

Зоя снова меняет положение ног, и, ослепленная гневом на бывшего мужа и израильскую вертихвостку, не замечает, что халатик ее живет своей жизнью, показывая то, что показывать гостям не положено.

— Дорогая Зоечка, говорит, подожди немного. Я поживу с этой кикиморой годик, получу паспорт, разведусь с ней и тут же тебя вызову в Израиль. Я дверь за ним захлопнула, представляешь, Денис?

Здесь «мадам Гарбер» обращает свой взор на меня, и я не успеваю отвести глаза. Зоя неторопливо задергивает халатик и, усмехнувшись, говорит:

— Вот не надо было тебе все это рассказывать. Ну, а тебе-то пишмашинка зачем?

— Хочу стать писателем, — скромно потупившись, отвечаю я.

— Сейчас все хотят писателями стать, — тетя Зоя ничуть не удивлена. — Лишь бы не работать. Евгений Давидович, вот, тоже что-то отстукивал на машинке, статьи какие-то. В «Новый мир» отправлял, — лицо хозяйки становится злорадным, точь-в-точь как у Лори из фильма «Вспомнить всё». — Ни строчки не напечатали. А сейчас в Израиле в автомастерской работает. В автомастерской! С его-то руками как у пианиста!

— Тетя Зоя, — говорю я, ставя на стол давно уже опустевшую чашку. — Пишмашинка… мне правда очень нужна.

— Ну, нужна, так нужна.

Она вздыхает, поправляет пояс халата и поднимается с кресла.

— Идем, — бросает мне. — Ты же не думаешь, что я тебе пишмашинку сюда притащу?

Я следую за Зоей по коридору в маленькую комнату, которую Евгений Давидович, судя по всему, использовал как кабинет. Здесь стоит письменный стол, на котором покоится убранная в футляр пишущая машинка.

Подхожу к столу.

— Можно?

Зоя пожимает плечами.

Осторожно распаковываю футляр и передо мной, поблескивая синей свежей краской, оказывается пишущая машинка «Украина». Великолепный аппарат, но, к сожалению, канцелярский, не портативный. Та же прекрасно мне знакомая «Москва» весит в два раза меньше. Однако выбирать не приходится — дареному коню в зубы не смотрят. Тем более, машинку мне не дарят, а дают во временное пользование.

Напрягши мускулы, приподнимаю машинку, прикидывая вес. Даа, килограммов 16–17, не меньше. Но, что поделать, дотащу как-нибудь.

— Ого! — изящная женская рука с аккуратно окрашенными красным лаком ногтями ложится на мой бицепс. — Да ты просто силач, Денис!

Меня тут же прошибает пот, а в голове звучит голос сестры Кати: «Смотри, осторожнее там, не попадись на удочку». Мог бы и догадаться, порноактер сорока двух лет от роду, какую именно удочку заготовила для наивного паренька «знойная женщина, мечта поэта».

Тетя Зоя оказывается позади меня, говорит негромко:

— Поставь машинку на стол.

Послушно следую ее указаниям. Инстасамка побери! Выходит, за свою помощь начинающему писателю «мадам Гарбер» намерена получить плату.

И здесь-то квартиру оглашает резкий, неприятный звук — дзззззззззыыыыыыыы!

Похоже, я был слишком оптимистичен, и пишмашинка «Украина» вместе с чехлом весит не шестнадцать, а все двадцать килограммов, а то и больше.

Преодолев метров двести от дома тети Зои, я облился потом и понял: тренировочка мне предстоит посерьезнее, чем с Антоном Дёмочкиным на спортплощадке у школы. Хорошо хоть, еще утро, и августовское солнце шпарит не так сильно, как могло бы.

Тащусь с пишмашинкой по тротуару вдоль улицы архитектора Власова. Проклятая «Украина» оттягивает руки так, что не успеваешь менять: только перехватил правой, как она уже начинает болеть.

Делаю очередную передышку. Стою, тяжело дышу, вытираю пот рукавом рубашки.

— Эй, писатель!

Я так умаялся с этой пишмашинкой, что и не заметил, как рядом со мной остановился новенький грузовик ГАЗ-53 с белой надписью на синем борту — «Мосводопровод».

С шоферского места, открыв дверцу, смотрит на меня и улыбается белобрысый парень лет двадцати пяти. Хорошее такое, открытое лицо, пшеничного цвета волосы, веснушки на щеках и курносом носу.

— Куда путь держишь? — спрашивает шофер, поправляя кепку.

— Да тут недалеко, на Гарибальди, — обрадованно отвечаю я. Все-таки СССР — есть СССР. Страна, где люди помогают друг другу.

— Ну, запрыгивай, подброшу. А то сгинешь тут со своей машинкой.

Мне не нужно второе приглашение. Направляюсь к кабине. Шофер спрыгивает на землю, помогает закинуть пишмашинку в кузов.

Залезаем в кабину, пахнущую бензином, машинным маслом и еще чем-то сладковатым. Чем именно становится понятно сразу:

— В бардачке яблоки, — сообщает мой спаситель, заводя мотор. — Белый налив. Возьми себе. Страсть какие вкусные.

Открываю бардачок, беру яблоко — крупное, почти белоснежное. Откусываю. Звон стоит по всей машине.

— Спасибо вам огромное. — говорю.

Водитель не отвечает, лишь улыбается. Грузовик трогается с места. В открытое окно врывается ветер, теребит волосы. Я смотрю на проплывающие мимо дома, деревья, редкие машины. Восемь утра, жизнь в Черемушках разгорается, как разгорается новый день. Где-то уже открыли молочный магазин, на остановке люди ждут автобус.

Поворачиваем на Гарибальди.

— А тебе это зачем?

Я сразу догадываюсь, о чем он. Хоть и не хочется расспросов и удивлений, решаю сказать правду: добрый парень это заслуживает.

— Да вот, — говорю. — Рассказы буду писать.

Вопреки моим опасениям, шофер не выказал удивления и не стал меня расспрашивать о «творческих планах». Только кивнул понимающе: дескать, правильно, парнишка, дерзай.

Проезжаем мимо того самого киоска «Союзпечати», где я купил карту.

— Вот здесь можно остановить, — говорю я. — Дальше я сам.

— Да чего там.

Шофер заворачивает прямо во двор.

— Какой подъезд?

— Третий.

ГАЗ-53 останавливается у моего подъезда. Мы с водителем вылезаем из кабины.

— Погодь-ка.

Парень открывает борт, подтягивает пишмашинку, с видимой легкостью и без моего участия снимает ее с кузова и ставит у моих ног.

— Ну, бывай, Хемингуэй, — улыбается. — Удачи тебе.

— Вам тоже, — я с удовольствием пожимаю мозолистую крепкую руку шофера. — Спасибо, что помогли!

Он шагает к своему грузовику, ловким, много раз уже отработанным, прыжком забирается в кабину. ГАЗ-53, урча, сдает назад, разворачивается, и исчезает за домом.

Я смотрю вслед своему спасителю и думаю: какой замечательный, добрый парень! Работяга, труженик, и, что интересно, прекрасно знает, кто такой Эрнест Хемингуэй.

«Вот такая вот в СССР была молодежь, — думаю я, поднимая пишмашинку. — Не чета нашим инстасамкам, не способным ни на работу на благо страны, ни, уж тем более, на подвиг».

Рассказываю Кате вкратце, что случилось на площадке. Сестра бледнеет и, скинув босоножки, молча проходит в свою комнату. Сильно хлопает дверью. Оно и понятно: столь юной особе непросто принять позор родителей.

Я отправляюсь на кухню, сажусь рядом с Кириллом. Мама перед уходом на работу приготовила нам простое, но весьма аппетитное блюдо — именно его мне сейчас и хочется. Это обыкновенная советская соленая килька — крупная и мясистая, в моем покинутом времени такой не найти. Кильку мама щедро посыпала полукольцами лука и полила подсолнечным маслом.

Беру рыбку за хвост, отправляю целиком в рот, как Иван Васильевич в фильме Гайдая. Заедаю ее тут же отварной картошкой. Сверху еще следует добавить свежего, хрустящего огурчика.

— Ты так жмуришься, словно еда вкусная, — говорит Кирюшка, пьющий чай с пряником.

— А то не вкусная.

Он скептически усмехается. Парадокс, но для людей 1974 года их еда, как я успел заметить еще в «Орленке» — самая обыкновенная, а порой и невкусная.

«Попробовали бы вы пересоленную гадость в непонятном рассоле из „Магнита“ или „Пятерочки“, — думаю я, отправляя в рот очередную рыбку. — По-другому бы запели».

Кирилл заканчивает с чаем и, поднявшись, бросает мне:

— Ладно, пока. Я — гулять.

Братишка уходит, чуть не столкнувшись в проходе с сестренкой. Катя садится на табуретку, на которой только что сидел Кирилл. Она успела переодеться: сменила ситцевое платьице на домашние старые шортики и майку.

— Ну, что там? — спрашивает сестра, оглядывая стол. — Фу-у, килька. Ненавижу.

Она встает и направляется к холодильнику «Орск-3»: открывает его, смотрит и тут же разочарованно захлопывает дверцу.

— Колбасы нет, — говорит таким тоном, будто это я сожрал эту самую колбасу.

Молчу, попивая чай с пряником. Что поделать, девочка, наша семья, к сожалению, бедная. Мать вкалывает на двух работах, отец, похоже, будет уволен даже с должности дворника. Потому-то и нет колбасы.

Катя возвращается на свое место, снова садится, поджав невероятно длинную стройную ногу. Аккуратно, двумя пальцами, берет из тарелки самую крупную рыбку, впивается в нее острыми белыми зубками. Удивительно, но при этом сестра умудряется сохранять элегантность.

«Красоту женщины надо определять по тому, как она ест кильку, — думаю я. — Если женщина красива, когда она ест кильку, то она красива во всех смыслах этого слова».

— Возьми картошку, — говорю я.

— Да ну ее, — бросает Катя и, наклонившись, тянется через стол за хлебом.

Лучше бы она этого не делала! Ткань старой маечки провисает, и… в общем, и Кате, и мне становится неловко… Катя одергивает бретели, поднимая переднюю часть майки повыше.

Щеки мои невольно начинает заливать краска, Катя тоже смущена, поэтому спешу спросить ее:

— Ну, как покаталась на мотоцикле?

— А тебе-то какое дело? — пожимает плечами Катя. Она делает себе бутерброд: на кусок хлеба кладет две кильки, пару полуколец лука и два кружочка огурца.

— Ну, я, как-никак, твой брат, — говорю я.

— Ну, ладно, — улыбается Катя. — Если тебе, Дениска, хочется в заботливого брата поиграть, то: не очень покаталась.

— А что не так?

Катя доедает свой бутерброд, подходит к раковине помыть руки.

— Во этого тебе точно знать ни к чему, — говорит сестра. — Не дорос еще.

«Ну-ну, — думаю я, глядя, как она наливает себе чай. — Не дорос. То, что твой мотоциклист Семен — козел, с первого взгляда видно. Вопрос в том, когда он в полной мере себя проявит. Пока, похоже, проявил не до конца».

— А что там у тебя с Саньком Косым?

Катя замирает с чашкой в руках. Лицо ее становится каменным, но затем расслабляется. Она даже улыбается мне.

— А ты, и правда, изменился, Денис, — говорит она вместо того, чтобы ответить на прямой вопрос брата.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю.

— Да все! — Катя отпивает чай. — Передай пряник.

Протягиваю ей пряник. Она откусывает кусочек и продолжает.

— Взгляд изменился, походка изменилась, речь изменилась. Тебя там в «Орленке» подменили, что ли?

Катя смеется и игриво, по-сестрински, пинает меня под столом ногой. Это опасная, скользкая дорожка для попаданца, так что я решаю, что наилучшим для меня в данной ситуации будет поддержать ее смех. Скалю зубы, хотя мне совсем не смешно.

— Ты как будто стал взрослее, — серьезно говорит Екатерина, смотря мне прямо в глаза. — Возмужал. Знаешь, я думаю, сейчас Машка Слоним не высмеяла бы тебя при всем классе, не прочла бы вслух твою, — здесь сестра усмехается, но в глазах ее нет смеха. — любовную записку.

Машка Слоним — это, надо полагать, одноклассница Дениса, вполне возможно, первая красавица класса, а то и всей школы. Н-да, парня унижали повсюду, тотально и на всех уровнях. Сколько же мне предстоит исправлять — непочатый край работы!

— И моя жизнь раньше тебе была до лампочки. Ты только над своими статьями про Ленина корпел.

— Да, было такое дело, — говорю. — Но так что у тебя с Саньком-то приключилось?

Катя пожимает плечами:

— Да ничего. Влюбился он в меня, ты же знаешь. Предложил на дискотеку с ним сходить, я отказалась, вот ему, бедному, вожжа под хвост и попала. Он ведь думает, раз круче всех во дворе, то ему все должно доставаться, как только пальчиком поманит. Но не на такую напал.

Что-то в голосе сестры меня настораживает. Чувствую: не все так просто у нее с Косым. Скорее всего, сама дала Саньку повод, флиртовала с ним, может, даже потискались где-нибудь на лавочке или в кинотеатре, а затем пошла в отказную. Ну, ничего, разберемся.

Сестра медленно пьет чай, погрузившись в свои мысли. В коридоре раздается трезвон телефона. Катя подскакивает с места.

«Явно ждет звонка, — с непонятной ревностью думаю я. — От Семена, а может, и от кого-нибудь другого. От Санька Косого, например. Девичье сердце — загадка».

— Алло! — раздается Катин голос в коридоре. И тут же она добавляет удивленно. — Денис, это тебя.

Я направляюсь в коридор, размышляя о том, кто же может мне звонить. Кто-то из прошлой, досерегасавинской жизни Дениса? Или же те люди, кому я успел дать свой телефон? Таких людей ровно трое — Оля Синявина, Алиса Селезнева и Анна Андреевна. Если звонит кто-то из них, то, скорее всего, это Оля. Синявина за время пребывания в «Орленке» больше всего ко мне прикипела, да и она побойчее Алисы. Той нужно время.

А вот в то, что мне позвонит Анна Андреевна, я не верю. Девушка серьезная, занятая, студентка МГУ, к тому же, иногородняя. Конечно же, Москва сразу закрутила, завертела мою вожатую, «лесная луна» давно выветрилась у нее из головы. Что ей какой-то Дениска, парнишка из «Орленка»? У такой красавицы поклонников хоть отбавляй. Вон как на нее смотрел Мэлс, буквально сожрать взглядом хотел, скотина.

Катя, выпучив глаза, шепчет таким голосом, будто сообщает о втором пришествии Христа: «Это какая-то девушка!». Беру из рук сестры трубку. Катя уходит в кухню, но, уж конечно, ушки у нее на макушке. Еще бы, заторможенному брату-задроту, которого, похоже, все считали не совсем полноценным, звонит девушка!

— Алло! — говорю в трубку, ожидая услышать звонкий голос Оли или, возможно, нежный, милый голосок Алисы.

— Привет, Денис. Как поживаешь?

«Лесная луна» тут же выплывает перед моими глазами. Запах волос моей вожатой, блеск ее глаз, властно и совершенно отчетливо воскресают в памяти, заставляя меня вздрогнуть и вцепиться в трубку.

— Анна Андреевна! — восклицаю. — Поживаю… нормально. Как вы?

— Ты там не один? — игнорируя мой вопрос, говорит вожатая. Голос ее звучит слегка болезненно, словно она недавно плакала. — Сестра рядом? А я тут на улице, в автомате. Очереди, к счастью, пока нет.

Она замолкает на секунду, я хочу что-то сказать, но не успеваю.

— Денис, нам нужно встретиться. Сегодня. Как ты на это смотришь?

И снова «лесная луна» восходит в моей голове. Увидеть Анну Андреевну! Сегодня! Да это мечта. И это мечта не только Дениса Матвеева, но и Сереги Савина.

— Это было бы здорово, — я смотрю на открытую дверь кухни. Катя, конечно, все слышит.

— Тогда давай через час на Академической, — говорит Анна. — От Новых Черемушек это всего две станции.

— Ага, очень удобно, — я едва не добавляю «для наших встреч».

— Жду, Денис. Если не придешь, я пойму.

Вместо мягкого, обволакивающего голоса Анны раздаются короткие, раздражающие гудки. Я вешаю трубку на рычаг.

— Ну, и кто же это был? — Катя выходит из кухни и, скрестив руки на груди, упирается в стену босой ногой. Поза сестрички, надо сказать, интересная.

— Это вожатая из «Орленка», — отвечаю я, лихорадочно придумывая, что бы такого соврать. — Я же начал фантастические рассказы писать, она пообещала один отредактировать. Мы должны встретиться в Библиотеке имени Ленина.

— Ничего себе, — по-пацански присвистывает Катя, сдувая со лба светлую прядку волос. — Прям в библиотеке?

— Ага.

— А ты, значит, решил писателем заделаться? Журналистика теперь по боку?

— Одно другому не мешает, — пожимаю плечами. — В писательстве я надеюсь больше преуспеть. За одну книгу можно машину купить. А если в Союз писателей примут, то тогда дача в Переделкино обеспечена.

— Примут тебя не в Союз писателей, а в Союз клоунов, — смеется Катя, но тут же серьезнеет. — Но ты меня поражаешь, Дениска! Такой, и правда, серьезный стал, целеустремленный. Интересно было бы посмотреть, как девчонки в школе на нового Матвеева отреагируют.

— Кать, — прерываю я ее треп. — Послушай, у тебя случайно рубля не найдется? Денег нет совсем. Я верну.

— Ну, здрасте-пожалуйста! — восклицает сестричка. — Ты же мне еще трояк должен.

— Верну, Катя, все верну, — обещаю я. — Гонорары скоро пойдут.

— Ага, пойдут, — в голосе ее столько скепсиса, что он заставил бы Бога передумать создавать Землю. Но, тем не менее, сестра идет в свою комнату.

— Держи, — насыпает мне целую ладонь звонкой монеты.

— Спасибо, Кать! Скоро верну.

— Агась, буду ждать, — усмехается Катя. — Как ту трешку.

Она уходит в свою комнату, закрывается. Я отправляюсь в свою — переодеваться. Через час, сказала Анна Андреевна. Не так много времени.

На Анне — простое бежевое платье с коротким рукавом, волосы собраны в небрежный узел на затылке, несколько светло-каштановых прядок выбились и касаются щеки, чуть завиваясь. Здесь, на перроне столичного метро, она не похожа на строгую вожатую из «Орленка» — просто милая студентка девятнадцати лет.

Подмечаю про себя интересный факт: если другие, встреченные мною в 1974 году женщины и девушки кого-то мне напоминали — актрис, каких-то моих знакомых из прошлого, — то Анна Андреевна не похожа ни на одну из увиденных мною ранее, даже в кино, красавиц.

В Анне есть удивительная черта. Обладая внешностью, ради которой любая женщина обошла бы планету в железных башмаках, моя орлятская вожатая все время как будто немного стесняется самой себя, — и именно в тот момент, когда она, покусывая нижнюю губу, опускает глаза, — Анна становится поистине прекрасной. В этот момент мужчина рядом с ней видит перед собой ту самую вечную женственность, космический идеал беззащитной, робкой и не до конца осознающей себя красоты, — идеал, который хочется немедленно прикрыть ладонями и беречь, словно пламя свечи на ветру.

При этом Анна — сильная, спортивная и волевая девушка, в чем я не раз убедился в «Орленке». Это тот самый редчайший тип женщины, которая сегодня может поразить всех на балу, а завтра отправиться в многодневный поход. И, что интересно, и там и там, — и в вечернем платье, и в стареньких спортивных штанах — выглядеть сногсшибательно.

У телефонного автомата никого не было: самый разгар рабочего дня. Анна вошла в будку, плотно закрыла дверь. Несмотря на жару, пальцы похолодели и стали непослушными, когда она набирала номер, который так часто повторяла про себя:

— 2 — 9 — 5 — 3 — 3 — 3 —6.

Палец замер над последней цифрой. Анна зажмурилась, как от головной боли. Зачем она ему звонит? Какой в этом смысл?

— Просто услышать его голос, — прошептала она. — Услышу — и довольно.

— Алло! Кто там?

На мгновение у Анны потемнело в глазах: почему-то она решила, будто ей ответила новая девушка Дениса. Однако тут же на ум пришло спасительно слово «сестра». Конечно же, это его сестра.

— Здравствуйте! Вы не могли бы пригласить к телефону Дениса Матвеева?

— Да, конечно.

В трубке зашумело, затем Анна услышала насмешливый, удивленный шепот Денискиной сестры — «Это какая-то девушка!».

А через пару секунд в трубке раздался голос Дениса:

— Алло!

Анна заранее обдумала, что будет говорить, о чем спрашивать, но как-то все сразу вылетело из головы.

— Привет, Денис. Как поживаешь?

Матвеев, узнав ее, задышал как-то иначе, более протяжно что ли. Или же Анне только показалось?

— Анна Андреевна! — воскликнул он. Надо же, никак не может избавиться от привычки называть ее по имени-отчеству, глупый мальчишка. — Поживаю… нормально. Как вы?

— Ты там не один? — озаботилась Анна, представив подслушивающую сестричку Дениса. — Сестра рядом? А я тут на улице, в автомате. Очереди, к счастью, пока нет.

Но здесь она соврала. Как раз очередь была — какой-то мужчина ждал у автомата.

Денис хотел что-то сказать, но Анна неожиданно для себя его перебила:

— Денис, нам нужно встретиться. Сегодня. Как ты на это смотришь?

«Что я делаю? Ведь хотела только услышать его голос!» — мелькнуло в голове.

Денис замолчал и, когда Анна уже собиралась перевести предложение о встрече в неуклюжую шутку, радостно выпалил:

— Это было бы здорово!

Сердце Анны, кажется, оторвалось внутри, сделало кувырок и приросло обратно на свое место.

— Тогда давай через час на Академической, — быстро сказала она, чтобы не дать себе передумать. — от Новых Черемушек это всего две станции.

— Ага, очень удобно, — сказал он.

Анна сразу поняла, что он имел ввиду — «Удобно для наших встреч». Внутри, в грудной клетке под сердцем, сразу же возникла радостная теплота.

— Жду, Денис, — сказала Анна, улыбаясь. Но тут же ее лицо стало серьезным, и она добавила. — Если не придешь, я пойму.

По дороге в общагу Аня затащила меня в продмаг, где на свои деньги купила свежий хлеб, докторскую колбасу и молоко. Я хотел было — по-мужски — оплатить все это, но Аня не позволила. Я особо и не настаивал: с семьюдесятью пятью копейками в кармане, тем более, занятыми у сестры, особо в джентльмена не поиграешь. Эх, скорее бы мне заработать денег, скорее!

Из продмага мы направляемся прямиком к дому-книжке на Шверника. За ручки больше не держимся: я несу авоську с продуктами, Аня — папку с моим «Джонни-мнемоником». Она прижимает мой рассказ к груди так, будто это какая-то невероятная ценность. С другой стороны, с учетом культовости произведения и его влияния на жанр киберпанк, это, и правда, ценность. И в моей памяти хранится еще немало таких жемчужин.

Вход в общежитие журфака МГУ напоминает вход в обычный подъезд жилого дома. В небольшом фойе перед лифтами дежурит пожилая вахтерша.

— Тетя Люба, — улыбается Анна, хотя я чувствую в ее голосе немалое напряжение. — Гость в 1015-ю.

Тетя Люба, прищурившись, смотрит на меня.

— Гость, говоришь? Это что же за парнишка? Не припомню такого.

— Это Денис Матвеев, мой юнкор из «Орленка», — поспешно объясняет Анна. — Он написал фантастический рассказ, принес показать.

Тетя Люба вздыхает, записывает что-то в тетради. Поднимает на нас круглое, добродушное лицо:

— Ну, проходите, чего стоите. Только, Ань, ты мне свой студбилет оставь, никакого документа-то у твоего Дениса еще нет, небось?

Анна быстро кладет на стойку свой студенческий билет.

Мы проходим на площадку, где дожидаются лифта несколько студентов — два парня, похожих на типичных «ботаников» и полная девушка. Смотрю на ребят с некоторой неприязнью: дело в том, что еще по пути в общагу от магазина в моей голове сложилась картина: мы с Анной целуемся в лифте. Благодаря этим «грызунам гранита науки» этой картины, похоже, не случится. Во всяком случае, пока.

— О, привьэйт, Анья! — раздается позади нас.

Через проходную тети Любы к нам приближается высокая девица неприятного вида. Она тощая, с длинным носом, светлыми растрепанными волосами. Судя по акценту, прибалтка, и, скорее всего, литовка.

— Привет, Ингеборга! — вежливо отвечает Анна. Лицо ее при этом особой радости не выражает.

У меня же внутри все сжимается. Инстасамка побери! Если эта прибалтийская шпротина — соседка Анечки по комнате, то — все пропало. Впрочем, Анна ведь говорила, что ее соседка еще не приехала…

— Как диела? — спрашивает Ингеборга, беззастенчиво рассматривая меня.

— Все отлично, — улыбается Аня. — Позавчера приехала из «Орленка». Кстати, познакомься, это Денис Матвеев — юнкор.

— Ингеборга Лепкунайте, — представляется девица, протягивая мне узкую ладонь. Пожимать ее руку неприятно — холодная и липкая, как рыбина. — А вы где учитесь?

Я немного мешкаю, и Анна отвечает за меня:

— Он в десятый класс перешел. Поступать будет на журфак, скорее всего.

В глазенках Лепкунайте загораются жадные огоньки и довольно нагло обегают мою фигуру.

Подходит лифт — он большой, вместительный, — но все же шестерым пассажирам в нем довольно тесно. Тем более, эта Ингеборга никак от нас не отстает.

— А что Мэлс? — спрашивает. — Давно его не было.

— Даже не знаю, — пожимает плечами Анна. Здесь она, как мне известно, Лепкунайте соврала — Мэлс пару дней назад встречал вожатую с поезда на своем оранжевом «Москвиче».

Лифт останавливается на шестом этаже. Два ботаника и их полная подруга выходят. Анна, я и Ингеборга едем дальше.

— Ты заходи к нам с Оксаной, — говорит Лепкунайте. — И Мэлса приводи, — она смотрит на меня. — Или Дениса.

— Может, и зайду, — кивает Анна. В голосе ее, однако, не слышно ни малейшего энтузиазма.

— Пока-пока! — Ингеборга машет длинной ладонью и выходит на девятом этаже.

Я обнимаю Аню за плечи, ее светло-каштановая голова покоится на моей груди.

— Дениска, — говорит она, — а помнишь, ты рассказывал ту историю о Саре Коннор, Кайле Ризе и Терминаторе?

— Конечно, помню.

Она садится на постели, поворачивается ко мне и восклицает:

— А расскажи, что было дальше! Придумай! Ты же можешь, Дениска!

Я смотрю на нее, такую радостную, счастливую, и не могу отказать.

— Ну, попробую что-нибудь придумать. Для тебя, — говорю я. — Кайл Риз, как ты помнишь, погиб, спасая Сару от Терминатора. Перед этим между ним и Сарой случилось…

— Любовь, — вставляет Аня, невинно хлопая глазами.

— Ага, — киваю я, улыбаясь. — Сара, как и было предсказано Кайлом Ризом, родила мальчика, которого называла Джоном.

— Его папа — Кайл, — важным тоном говорит Аня.

— Точно! Но вот проходит пятнадцать лет. Джон практически не видится с матерью. Дело в том, что Сара Коннор сразу после уничтожения Терминатора стала упорно готовиться к грядущему апокалипсису, а также начала готовить сына к роли будущего лидера Сопротивления. В результате ее отправили в психушку, а Джона — в приемную семью.

— Дураки.

— Согласен, Ань, слушай дальше.

И я пересказываю ей сюжет второго Терминатора. Аня, поставив мне локотки на грудь, и, немного приоткрыв рот, слушает внимательно, почти не перебивая. Ее глаза горят как угольки.

В самом конце я по памяти воспроизвожу последние слова Сары Коннор, звучащие, если память мне не изменяет, поверх титров:

— Неизвестное будущее приближается. Я впервые иду навстречу ему с чувством надежды. Если машина, Терминатор, может понять ценность человеческой жизни, возможно, мы тоже сможем.

— Мне кажется, ты гений, Денис, — не просто с искренним восторгом, но с каким-то даже благоговением, говорит Аня. Ее глаза влажные — немного поплакала, когда я рассказывал о добровольном спуске второго Терминатора в лаву. — Постой! — вспоминает она. — Ты же принес рассказ! Давай вставать, лежебока!

Она шуточно толкает меня в бок, вскакивает и, подхватив с пола платье, направляется к шкафу. Ее стройная фигурка идеально освещена предвечерним светом — хоть картину пиши.

Аня оборачивается через плечо, радостно улыбается:

— Вставай, Дениска!

Я вылезаю из-под одеяла, неторопливо одеваюсь. Аня успевает спрятать платье в шкаф и надеть старенькие спортивные штанишки и кофту с длинным воротом. Даже в этой простой, домашней одежде она умудряется выглядеть сногсшибательно.

— Давай, дуй к столу, Казанова, — поправляя волосы изящным движением обеих рук и счастливо улыбаясь, говорит она. Сейчас я узнаю свою вожатую Анну Андреевну, хозяйственную и властную. — Мужчину нужно хорошо кормить.

Инстасамка побери, ведь это первый раз, когда эта девушка назвала меня мужчиной! Сажусь к столу, чувствуя себя самым счастливым попаданцем в истории.

Анна нарезает мне хлеб, колбасу, вынимает из холодильника огурец и помидор.

— Налетай!

Мне не нужно повторять дважды. Пока я ем, Аня прибирается в комнате, затем присаживается на стул напротив меня, поджав под себя ноги.

С минуту просто смотрит на меня, подперев щеку рукой, — мне даже становится неловко. Затем, слабо улыбнувшись, Аня берет со стола папку «Дело» и начинает читать «Джонни-мнемоника».

Я съедаю пару бутербродов, закусывая их овощами. Прячу остатки в холодильник. Замечаю, что набор продуктов у Ани небогатый — пара банок консервов, колбаса, яйца, помидоры и огурцы. В морозилке лежит курица, в отделе для овощей — картошка. Закрываю холодильник, в очередной раз думая о том, что мне нужно как можно скорее начать зарабатывать, и зарабатывать много: моя помощь нужна всем, и Ане — тоже.

Она читает, явно увлекшись. Я подхожу к полке с книгами. Обычный студенческий набор — учебники, несколько книжек русской классики. Есть также Хэмингуэй, «Маленький принц» Экзюпери. Из фантастики всего одна книжка — хороший сборник Рэя Брэдбери, выпущенный в 1973 году издательством «Детская литература». Беру книжку в руки. Н-да, парнишку в джинсах на обложке могли бы и покрасивее изобразить — задница слишком костлявая. Кладу книжку обратно.

Подхожу к окну. Еще светло, но скоро начнет вечереть. С болью в сердце думаю о том, что нужно будет расстаться с Аней. Ненадолго, конечно — теперь мне это совершенно ясно. Долгого расставания ни я, ни Аня, очевидно, не выдержим.

Но, как ни крути, дома в Черемушках меня ждет семья. Мама приготовила какой-то сюрприз в честь моего Дня рождения.

Оборачиваюсь. Аня успела незаметно переместиться от стола на постель. Лежит кверху попой, болтая в воздухе ногами. Читает.

Не хочу ее отвлекать, снова осматриваю комнату. Вижу на стене у шкафа радио. Подхожу, включаю. Громкость установлена на максимум, так что комнату тут же оглашает голос Леонида Утесова.

— Денис! — восклицает Аня, не оборачиваясь. — Я же читаю!

Вырубаю радио, присаживаюсь на краешек постели рядом с читающей Аней.

Аня поворачивается, садится на кровати.

— Фу-ух, — выдыхает она. — Ну, ты, Дениска, и нагородил!

Я улыбаюсь, любуясь ее лицом, шеей, волосами.

— Это хорошо или плохо?

— Конечно, хорошо! — восклицает Аня. — Рассказ великолепный! Денис, ты… — она подбирает слова. — ты обладаешь потрясающей фантазией, я давно это заметила. И ты умеешь писать так, что, читая, буквально видишь то, о чем ты пишешь.

Пожалуй, лучшей похвалы писателю и придумать нельзя.

— Спасибо, Анечка, — искренне говорю я.

— Но, Денис…

Вот всегда есть это «но»!

— Этот рассказ, он, как бы тебе сказать, — Аня, очевидно, тщательно подбирает слова, чтобы не обидеть начинающего автора. — суховатый, что ли. Не такой яркий и пробирающий до глубины души, как твои истории о Терминаторе.

Я молчу, и она пугается.

— Но, я уверена, «Мнемоника» опубликуют в «Технике-молодежи»! — поспешно говорит она, и тут же тревожно добавляет. — Ты ведь не обиделся, Дениска?

— Нет, что ты! — восклицаю я. — Ты совершенно права! «Терминатор», и на мой взгляд, гораздо интереснее. Просто ты натолкнула меня на одну идею…

— Какую же? — ее глазки загораются.

— Возможно, я как-нибудь сделаю из этой истории роман, ну, или… сценарий фильма, — говорю я. — Конечно, когда поднакоплю мастерства и опыта.

Аня радостно взвизгивает и набрасывается на меня, валит на постель. Мы обнимаемся, целуемся, щекочем друг друга и ржем как кони. В этот момент я отчетливо осознаю, какая Анечка еще молоденькая, игривая. Она ведет себя как вчерашняя школьница, да ведь, по сути, она такой и является.

— У тебя все получится, Денис, я знаю, — внезапно посерьезнев, говорит она и, наклонившись, нежно целует меня. — Кстати! У меня для тебя кое-что есть!

Вскакивает, бросается к шкафу, начинает рыться в своей дорожной сумке. Я поднимаюсь с постели, приближаюсь к ней.

Аня находит в сумке то, что искала, выпрямляется.

— Это тебе, Денис, — и мило улыбнувшись, проводит ладонью по моей щеке. — Скоро пригодится.

Я держу в руках какую-то тряпочку, а также новенькую голубую коробочку с электробритвой «Харьков-22».

— Аня, это же так дорого!

— Да пустяки, — машет она рукой. — А ты еще не все посмотрел.

Да, там еще есть тряпочка. Разворачиваю. Это — белая футболка с вышитым на груди развесистым дубом, в ветвях которого скрывается полная луна. Под дубом — надпись: «Пляхо, 1974 год».

— Сама вышивала, — шепчет она, доверчиво прижимаясь к моей груди. Поднимает голову и говорит, улыбаясь. — С Днем рождения, мой Дениска.

Я прожил на Земле много лет, перевидал немало, испытал какое-то количество радостей, или же мне казалось, что это — радости, но, — и в этом я совершенно убежден в этот волшебный миг — никогда я не был настолько цельно, уверенно и безусловно счастлив, как в общежитии на Шверника, когда Аня Нестерова назвала меня «мой Дениска».

Крепко обнявшись, мы стоим посреди комнаты и целуемся, и наши фигуры заливает такой мягкий и душевный московских окон негасимый свет.

Я думаю, что остался бы здесь, в этой комнате, не поехал бы в Черемушки, но — увы, такой возможности нет. И Аня знает это лучше меня. Она осторожно высвобождается из моих объятий и говорит:

— Вечер, Дениска.

Она могла бы сказать также, что в общежитии гостям нельзя оставаться на ночь; что еще немного — и вахтерша начнет ругаться; что дома меня ждет мама и, возможно, уже волнуется. Но — это ни к чему. Она сказала достаточно, и мне и так все ясно. Пора.

Я с трудом отрываюсь от Ани. Начинаю обуваться.

Она сует мне в руку авоську.

— Это для вещей, — говорит она. — И не спорь.

Я кладу в авоську бритву, футболку, папку с рассказом. Аня в это время переодевается: надевает похожие на джинсы синие штаны и тонкую сиреневую кофточку.

Выходим, Аня закрывает комнату. В лифте — молчим, но думаем, как мне кажется, одну об одном и том же: как же тягостно, грустно расставаться. Даже на время.

Как только мы оказываемся за дверью, Аня сразу берет меня под руку. Не спеша идем по улице Шверника по направлению к улице Гримау. Воздух пропитан запахами увядающих лип. Изредка навстречу попадаются прохожие, еще реже — автомобили. Где-то невдалеке, во дворах, слышатся голоса ребятни.

Аня прижимается головой к моему плечу. От ее волос доносится нежный цветочный запах, знакомый мне еще по «Орленку», по походу на Пляхо.

— Денис, — тихо говорит она, не глядя на меня. — Мы ведь еще увидимся?

— Конечно, — отвечаю я, не задумываясь. — Что ты такое говоришь, Аня? Конечно, увидимся.

Она плотнее прижимается ко мне.

Мы проходим не больше сотни шагов от общежития, и я останавливаюсь. Москва 1974 года — город удивительно спокойный и безопасный, но я все же беспокоюсь.

— Все, Аня, дальше я сам, — говорю не без сожаления. — Ступай в общежитие.

Она удивленно смотрит на меня, затем — смеется и веселым голосом начинает перечислять:

— Денис, во-первых, Москва — один из самых безопасных городов мира. Во-вторых, наш район — самый спокойный в Москве. А в-третьих, поверь мне, я могу за себя постоять.

Я поворачиваюсь к ней, обнимаю за талию.

— Все этот так, Анечка, но мне будет спокойнее, если ты сейчас своими прекрасными ножками потопаешь в общежитие, ладно? Сделаешь это для меня?

Она молча смотрит на меня несколько секунд, затем кивает. Я наклоняюсь и целую ее алые, горячие губы. После поцелуя мы еще около минуты стоим в тени липы, крепко обнявшись. Я полной грудью вдыхаю аромат ее волос.

— До скорой встречи, Аня.

Она нехотя отпускает меня.

— Иди, — говорю я.

— Ты первый, — улыбается она сквозь набежавшие на глаза слезинки.

— Нет — ты, — я ласково глажу ее по волосам.

Прикусив нижнюю губу, Аня машет рукой и развернувшись, направляется к общежитию. Я смотрю ей вслед. Перед тем, как исчезнуть в дверях подъезда, Анна отправляет мне воздушный поцелуй. Я отвечаю ей тем же.

Поднимаюсь по лестнице. Ярость клокочет во мне, но все же я рад, что разум Сереги Савина оказался сильнее импульсивного порыва Дениски Матвеева: впятером эти ребятки втоптали бы меня в землю, и, даже если бы я успел достать Косого-старшего, это было бы слабой компенсацией за потерянное здоровье.

Нет, месть — это блюдо, которое подают холодным! Санёк ответит и за свои слова о Кате, и за издевательства над Дениской и Кириллом. И ответит по полной программе.

Вспоминаю симпатичное личико Нинки, крали Косого-старшего, заинтересованный взгляд ее зеленых глаз. Девчонка, определенно, хороша, и любой парень был бы счастлив завалить такую в койку. Но Саньку все мало: ему еще и Катю Матвееву подавай!

«Этот малолетний засранец и Нинки не заслуживает», — с ненавистью думаю я, шагая через две ступеньки.

К двери с табличкой «45» подхожу более-менее успокоившись. Нажимаю кнопку звонка.

Открывает мама.

— Ну, где ты бродишь, Денис? — восклицает она. — Забыл, какой сегодня день?

— Извини, мам, — бормочу я, проходя в коридор. — Нужно было рассказ кое-кому показать.

— Кое-кто — это девушка, — ехидно докладывает Катя, маячащая за спиной мамы. — И, судя по голосу, очень красивая.

Лицо мамы из строгого становится удивленным, а затем — довольным. Она всплескивает руками:

— Надо же, мой мальчик на первое свидание сходил! — тут же на ее лице возникает беспокойство. — А рубашку получше не мог надеть? У папки взял бы новую. Все равно ему сейчас не нужна.

— Ну, мам, хватит, — отвечаю я, испытывая некоторую неловкость.

Мама не унимается:

— Ну, как все прошло? В кино были? Мороженое ели?

— Я ему рубль дала, — вставляет Катя.

— Были в кино, — вынужденно вру я, вспоминая, как выгибалось в моих руках тело Ани. — И мороженое ели.

Разуваюсь, поставив авоську на обувной шкафчик.

— А это что?

Катя хватает авоську.

— Мам, посмотри!

Сестричка протягивает маме электробритву.

— Что это, сынок? Откуда?

Вот ведь допрос учинили…

— Это подарок, — отвечаю. — Ко Дню рождения.

— Недешевый подарок, — качает головой мать. — Откуда у шестнадцатилетней девушки такие деньги?

— Шестнадцатилетней? — усмехается Катя, передавая маме футболку. — Это же его вожатая из «Орленка», наверняка гораздо старше.

Лицо мамы вытягивается от удивления, но на этот раз она ничего не говорит. Разворачивает футболку, смотрит на дуб, на «лесную луну», надпись «Пляхо 1974».

— Красиво. Она сама вышила?

— Сама, — бормочу я, забирая у них свои вещи.

— Талантливая бабулька, — язвит сестренка, но мама тут же вступается за мою неведомую «девушку».

— Катя! Язык у тебя что помело! Иди лучше за картошкой проследи.

Катя поводит голыми плечиками — на ней та же старенькая маечка, что утром приоткрыла мне неприемлемое для брата зрелище — и, покачивая сочными ягодицами, проходит на кухню.

— Так сколько ей лет, Денис? — негромко спрашивает мама.

Н-да! Как жаль, что я не мог остаться в комнате Ани! Жил бы с ней под одной крышей как более-менее взрослый человек. Мама — изумительная женщина, добрейшей души, но… я ведь лет на семь старше ее! Мне хочется покоя, уединения, без расспросов по поводу каждого чиха.

— Девятнадцать, — отвечаю я.

Мама кивает с таким выражением, будто бы она неохотно смиряется с несчастливой судьбой сына: что поделать, ему досталась горячая девятнадцатилетняя студенточка на три года старше.

— А, — мама делает паузу. — Она москвичка?

Ох уж мне этот сакраментальный вопрос, актуальный во все времена! Вспоминаю, как я сам относился к немосквичам, как считал себя чуточку лучше их. Мама, похоже, больна этой же «болезнью». Как и все жители Москвы хоть в 1974-ом, хоть в 2026-ом году.

— Нет, — отвечаю. — Она из Туапсе.

И здесь мама меня удивляет.

— Вот и прекрасно! — восклицает она. — Москвички такие испорченные, посмотри вон на нашу Катьку!

— Ма-а-ам! — доносится из кухни.

Мама смеется и, подтолкнув меня, говорит:

— Иди переодевайся, Дениска. Будем ужинать.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.