За ним приехали в шестом часу утра, и приехали из Гильдии.

Ремизов, открывая дверь, успел подумать, что за полтора года его будили трижды и всякий раз это оказывалось началом чего-то длинного.

На площадке стояла Милава Ратмировна.

Она была без шляпы, в шубе поверх домашнего, и это Ремизов заметил раньше, чем услышал первое слово.

— Магистр Ольхин, — сказала она. — Умер. В архиве.

Дом Гильдии на Соборной был освещён весь, до последнего окна, чего на памяти Ремизова не случалось.

Во дворе стояли кареты. В приёмной, где сидели люди с одинаковыми лицами, теперь эти же люди стояли и переговаривались вполголоса, и от этого делалось тревожнее, чем от крика.

— Кто нашёл? — спросил Ремизов на лестнице.

— Онисим. В четвёртом часу.

— Что он делал в архиве в четвёртом часу?

— Он там живёт, — сказала Милава Ратмировна. — У него каморка при входе. Он глухой, ему всё равно где.

Вход во второй ярус был со двора, и Ремизов знал эту дверь лучше, чем хотел бы: он проходил в неё двадцать три раза за полтора года.

Он остановился на пороге.

— Кто входил после?

— Онисим, потом дежурный чародей, потом я, потом ещё двое.

— Сколько всего?

— Пятеро.

— Гринька, черти. И считай следы на пыли, покуда их не затоптали окончательно.

Второй ярус был длинным сводчатым коридором с полками до потолка, и коридор этот уходил в темноту так далеко, что конца было не видно.

Магистр Ольхин лежал в тридцати шагах от входа, в проходе между полками, на боку.

Рядом с ним, опрокинутая, лежала стремянка.

Лавру Демьяновичу Ольхину было пятьдесят восемь лет. Ремизов видел его дважды: в тот январь, когда магистры называли цену, и мельком, в приёмной, прошлой осенью. Он запомнил его по глазам — быстрым, — и по тому, что тот единственный из пятерых задавал вопросы о его здоровье и записывал ответы.

— Дежурный чародей сказал, что он упал, — проговорила Милава Ратмировна за спиной.

— Со стремянки?

— Со стремянки. Полез за связкой, оступился, ударился виском о край полки.

Ремизов присел.

Он сидел на корточках очень долго, ничего не делая, и Милава Ратмировна ждала молча, потому что за полтора года выучила, что в эти минуты его нельзя трогать.

— Гринька. Где свеча?

— Какая свеча?

— Тут окон нет, — сказал Ремизов. — Ни одного, на четыреста саженей. Он не мог тут находиться без света.

Свечу нашли через минуту.

Она стояла на полке в двух саженях от тела, в жестяном подсвечнике с ручкой, — прогоревшая до половины, оплывшая ровным столбиком, и фитиль был чёрный и загнутый.

Ремизов подошёл и посмотрел на неё, не трогая.

— Гринька. Подсвечник с ручкой. Такой носят в руке.

— Ну да.

— Человек лезет на стремянку. Куда он девает свечу?

Писец подумал.

— Ставит.

— Куда?

— На полку. Он же обе руки занять должен.

— На какую полку?

Гринька посмотрел на стремянку, потом на свечу в двух саженях, и открыл рот.

— На ту, до которой дотянется, — сказал он. — Прямо где стоит.

Осмотр занял четыре часа, и половину этого времени Ремизов провёл на четвереньках.

Второй ярус был идеальным местом для человека, умеющего смотреть, и худшим из возможных — для человека, которому мешают.

Пыль тут лежала слоями. На проходе она была вытоптана дорожкой посередине, потому что по коридору ходили сто лет; но по краям, у самых полок, она копилась нетронутой, и всякий, кто снимал связку, оставлял на кромке чистую полосу.

— Гринька. Считай чистые полосы.

— От пола?

— От пола. Слева и справа, до конца коридора. И отмечай, на какой высоте.

Писец полз с бечёвкой и свечой и считал вслух.

Чистых полос было девятнадцать, и все они шли одной дорожкой — от входа вглубь, по левой стороне, на высоте от третьей до пятой полки.

Все, кроме двух.

Две последние были на седьмой полке — под самым сводом, куда без стремянки не достанешь.

Ремизов постоял под ними.

— Тут он и лез, — сказал Гринька.

— Тут он и лез, — согласился Ремизов. — И стремянка лежит здесь же.

Он поднял голову, глядя на полосы под сводом.

— А свеча стоит там, — сказал он и показал назад, в две сажени. — На третьей полке. Где он снимал предыдущую связку.

К восьми часам приехал столичный.

Его звали Пыжов, он был надворный советник по особым поручениям при гильдейской канцелярии, и он оказался в Стрежне потому, что находился в губернии по другому делу и его подняли телеграммой.

Ему было лет сорок пять, он был вежлив и сразу дал понять, что торопиться не намерен.

— Начальник Сыскной управы? — Он подал руку. — Наслышан. Я, признаться, ожидал увидеть человека постарше.

— Это все ожидают.

— Что вы полагаете о случившемся?

— Полагаю, что это не падение, — сказал Ремизов.

Пыжов приподнял бровь.

— Отчего?

— Оттого, что свеча стоит в двух саженях от стремянки и прогорела ровно, — сказал Ремизов. — Человек, лезущий на стремянку, ставит свечу возле себя. Человек, падающий с неё, роняет её или сбивает. Эта стоит нетронутая и догорела до половины, стоя на месте.

— То есть?

— То есть кто-то её туда поставил и оставил гореть.

Пыжов посмотрел вдоль коридора.

— Или, — сказал он, — магистр поставил её там, потом отошёл, потом вернулся к стремянке в темноте и оттого оступился.

Ремизов помолчал.

— Может быть, — сказал он. — Это надо проверить.

— Вот и проверим, — сказал Пыжов дружелюбно. — Я, знаете, тоже думаю, что это не падение. Я только не думаю, что это доказывается свечой.

Магистров осталось четверо, и Ремизов увидел всех четверых в тот же день, в том же низком тёмном зале, где полтора года назад ему называли цену.

Два кресла из семи по-прежнему пустовали. Теперь пустовало третье.

— Мы вам признательны за скорый приезд, — сказал сухой старик, сидевший вторым слева, — тот самый, что говорил тогда.

— Я не приезжал. Меня привезли.

— Тем более.

Он сложил руки на столе.

— Гильдия полагает, что произошёл несчастный случай.

— Гильдия полагает это через восемь часов после?

— Гильдия полагает это, — сказал старик, — потому что иное предположение означало бы, что в доме на Соборной, куда без ключа не войти, ночью находился человек, желавший магистру смерти. Вы понимаете, что это значит.

— Понимаю, — сказал Ремизов. — Это значит, что он свой.

В зале стало тихо.

Из четверых один — самый молодой, лет пятидесяти, с тяжёлым спокойным лицом — впервые подал голос.

— Я магистр Забела, — сказал он. — Я работал с Лавром Демьяновичем двадцать два года. Я прошу вести дознание как по убийству.

Сухой старик не повернул головы.

— Мнение магистра Забелы занесено, — сказал он.

— Оно не занесено, — сказал Забела. — Тут никто не пишет.

— Оно занесено, — повторил старик.

Ремизов посмотрел на них обоих и понял, что видит раскол не в пересказе Милавы Ратмировны, а вживую, и что ему тут делать нечего.

Он поклонился и вышел.

В коридоре его догнал Забела.

— Андрей Ильич.

— Слушаю.

— Он вчера утром послал в столицу запрос, — сказал магистр быстро и негромко. — О пробе.

— Какой пробе?

— Проба отклика, — сказал Забела. — Прежде переноса делают пробу: проверяют, отзывается ли якорь. Это недорого и недолго, трое чародеев и одна ночь.

Ремизов остановился.

— Он делал это ради меня?

— Он делал это ради дела, — сказал Забела. — Он двадцать два года считал, что обратный переход возможен, и никто ему не давал попробовать. Вы — первый случай за пятьдесят четыре года.

Он оглянулся на дверь зала.

— Запрос ушёл вчера утром, — сказал он. — А ночью Лавр Демьянович умер в архиве. Я вам это говорю затем, чтоб вы не думали, будто я верю в стремянку.

Онисиму было под семьдесят, он был глух совершенно и разговаривал грифельной дощечкой.

Ремизов сел напротив и написал: «Расскажите всё».

Старик писал долго, стирал и писал заново, и всего вышло четыре дощечки.

«Магистр Ольхин пришёл в семь вечера. Он приходит третью неделю через день. Я ему подаю связки, он сидит за столом у входа».

«Вчера он не сел. Он взял свечу и пошёл вглубь. Я ему говорил, что подам сам, а он рукой махнул».

«Я лёг в десять. Я не слышу, я всегда сплю».

«В четвёртом часу встал по нужде, гляжу — во втором ярусе свет. Пошёл. Он лежит».

Ремизов написал: «Он вам говорил, что ищет?»

Онисим прочёл и кивнул.

Он стёр дощечку и написал: «Он сверял опись».

«Какую?»

«Общую. Опись поступлений».

Ремизов положил грифель.

Он вышел в коридор, где Штоф, приехавший по вызову и пущенный с третьего раза, уже заканчивал.

— Ну?

— Висок, — сказал лекарь. — Левый. Одно повреждение, край острый, узкий. Полка подходит. Обух подходит. Угол стола подходит. Больше ничего не скажу.

— А падение со стремянки?

Штоф снял очки.

— Вот тут интереснее, — сказал он. — Ему пятьдесят восемь. Когда человек в таких годах падает с трёх аршин, у него, кроме головы, повреждается ещё что-нибудь: рука, которой хватался, бок, колено. Хоть что-нибудь.

— И?

— И ничего нет, — сказал Штоф. — Он лежит так, будто его положили.

— Вы это напишете?

— Я напишу: «повреждений, обычно сопутствующих падению с высоты, не обнаружено». Больше ничего, потому что больше ничего не знаю.

— Этого довольно, — сказал Ремизов и вернулся к Онисиму.

— За сколько лет? — спросил он вслух и тут же спохватился, но старик, кажется, прочёл по губам.

Он написал: «За все».

Опись поступлений второго яруса помещалась в двадцати двух томах, и была она конторская, разграфлённая, велась с незапамятных времён.

Том за томом Ольхин снимал с полок и клал на стол у входа. Одиннадцать томов лежали там стопкой.

Двенадцатый лежал раскрытым.

Ремизов посмотрел, не трогая: том за сорок четвёртый — сорок девятый годы, раскрыт на середине.

— Гринька. Заложи бумажкой и не закрывай.

— Ваше высокородие, а можно спросить?

— Спрашивай.

— Магистр — это ж самый большой у них чин?

— Один из пяти.

— Так чего ж он сам-то? — Гринька обвёл рукой полки. — Ему бы велеть, ему бы двадцать человек за неделю всё сверили.

Ремизов посмотрел на стопку томов.

— Вот это, — сказал он, — и есть первый настоящий вопрос за сегодня.

В управу он вернулся к полудню и застал там Пыжова.

Столичный сидел за столом Кулаги, положив перед собой чистый лист, и разговаривал с Гринькой о погоде.

— А, — сказал он, увидев Ремизова. — Прекрасно. Я к вам, собственно, с формальностью.

— Слушаю.

— Где вы были вчера с семи вечера до трёх ночи?

— Дома. Один. Кухарка ночевала у сестры и вернулась в семь утра.

Пыжов записал.

— Вы отвечаете быстро, — заметил он.

— Я знал, что вы спросите.

— Знали и не позаботились о свидетеле?

— Позаботиться о свидетеле, — сказал Ремизов, — это и есть то, чего вы от меня ждёте. Я вам отвечаю как есть.

Столичный поднял голову и в первый раз посмотрел с интересом.

— Андрей Ильич, я не думаю, что вы столкнули магистра со стремянки, — сказал он. — Я двадцать лет служу и вижу, кто как отвечает. Но вы понимаете, в каком вы положении?

— Понимаю.

— Опишите его сами. Мне любопытно.

Ремизов сел напротив.

— Единственный магистр, обещавший хлопотать о моём возвращении, вчера утром послал запрос на пробу, а ночью умер, — сказал он. — Я лицо заинтересованное, у меня нет алиби, и в этом городе есть человек чином выше нас с вами, который полтора года назад при свидетелях обещал меня уничтожить.

— Кто?

— Тайный советник Свиягин.

Пыжов положил перо.

— Вы и это говорите сами.

— Я это говорю первым, — сказал Ремизов, — потому что через три дня вам это скажет он, и тогда прозвучит иначе.

Столичный побарабанил пальцами.

— От дела я вас отстраню, — сказал он. — Сегодня, письменно. Иначе меня самого снимут.

— Я знаю.

— И вы не станете возражать?

— Нет, — сказал Ремизов.

— Отчего?

— Оттого, — сказал Ремизов, — что вы уже второй час сидите в моей управе и разговариваете с моим писцом о погоде. Значит, вам нужны не мои возражения, а мои люди.

Пыжов усмехнулся.

— Наслышан, — сказал он. — Теперь верю.

Милава Ратмировна приехала в управу вечером, когда все разошлись.

— Вы должны кое-что знать, — сказала она. — И лучше от меня, чем из воздуха.

— Слушаю.

— В Гильдии раскол.

Она сказала это ровно, как говорила всё.

— Второй год. Не по вашему поводу, вы там не при чём: спорят о столичной реформе разрядов. Но всякий спор кончается тем, что люди делятся, а поделившись, начинают делить всё подряд.

— Сколько сторон?

— Две. Трое и двое. — Она помолчала. — Ольхин был из двоих.

— И?

— И ваш договор — их работа, — сказала Милава Ратмировна. — Пять лет и хлопоты о соизволении — это была его формула. Трое старших хотели написать вам просто «служите», без всякого срока.

Ремизов стоял, застёгивая пальто, и пальцы вдруг перестали слушаться.

— То есть человек, который вчера ночью умер в этом архиве, — сказал он, — был единственный магистр, обещавший хлопотать о моём возвращении.

— Один из двух, — сказала Милава Ратмировна. — Теперь остался один.

Она посмотрела на него.

— И вот поэтому, Андрей Ильич, вас сегодня и сняли.

— Пыжов был вежлив.

— Он и будет вежлив, — сказала Милава Ратмировна. — Он не ваш враг. Он просто человек, которому не нужны неприятности, а вы — неприятность в чистом виде: лицо заинтересованное, с договором, подписанным при участии покойного.

— Кто скажет?

— Пыжов.

— А кто ему подскажет?

Она посмотрела на него.

— Тайный советник Свиягин пишет в столицу по гильдейским делам с января, — сказала Милава Ратмировна. — Не по вашу душу. По земельным. Но всякий, кто пишет в столицу, охотно вставляет строчку и о постороннем.

Ремизов помолчал.

— Милава Ратмировна. Один вопрос, и мне важно, чтобы вы поняли, отчего я его задаю.

— Задавайте.

— У меня есть мотив.

Она не сразу ответила.

— Есть, — сказала она.

— Обратный, — сказал Ремизов. — Он был мне нужен живым. Но обратный мотив — это тоже мотив, и всякий следователь начнёт с меня.

— Начнёт.

— Тогда вы понимаете, что я вчера с шести вечера был дома один и что меня никто не видел.

— Вы ему это сказали?

— Первым же словом.

Милава Ратмировна долго на него смотрела.

— Другой бы соврал, — сказала она.

— Другой бы соврал и через неделю попался, — сказал Ремизов. — Милава Ратмировна, я вас попрошу об одном. Не помогайте мне.

— Что?

— Не помогайте мне, — повторил он. — С этой минуты и до конца дела. Вы служите в Гильдии, у них умер магистр, и если выяснится, что вы носили мне бумаги, вас разорвут первой.

Она надела перчатки — медленно, тщательно, застёгивая каждую пуговку.

— Андрей Ильич, — сказала она. — За полтора года вы дважды пробовали меня уберечь.

— Дважды?

— Летом, когда не взяли меня к Карлычу. И сейчас. — Она встала. — Я вам оба раза благодарна и оба раза сделаю по-своему.

Отстранение пришло в письменном виде на другое утро и было составлено безупречно.

«Ввиду наличия у начальника Сыскной управы города Стрежень договорных отношений с Гильдиею чародейных наук, дознание по обстоятельствам смерти магистра Ольхина Л. Д. изымается из ведения означенной управы и передаётся надворному советнику Пыжову В. Е. Управе надлежит оказывать содействие по требованию».

Кулага прочёл, положил бумагу на стол и сказал:

— «По требованию».

— Да.

— Стало быть, покуда не потребует — сидим.

— Стало быть, сидим.

Подьячий набил трубку и долго её раскуривал.

— Андрей Ильич, — сказал он наконец. — Я тридцать два года служу и за это время трижды видел, как у управы отбирают дело. И всякий раз мы садились и сидели.

— И что?

— И всякий раз потом оказывалось, что мы могли не сидеть, — сказал Кулага.

В тот же день Гринька переписал набело двенадцать листов.

Это были его собственные заметки по второму ярусу: чертёж коридора, счёт чистых полос на кромках полок, высоты, расстояния, положение стремянки, положение свечи, длина огарка.

Он переписал их в двух экземплярах.

Один отнёс Пыжову, как велено, — «по требованию содействия».

Второй положил Ремизову на стол и сказал, глядя в сторону:

— Я, ваше высокородие, черновики не выбрасываю. Я их в наставлении сам же и велел хранить, в разделе третьем.

— Ты это придумал утром?

— Ночью, — сказал Гринька.

Похороны магистра Ольхина были гильдейские, то есть почти беззвучные.

Ни речей, ни музыки; четверо в тёмном несли, полсотни в тёмном шли следом, и всё заняло сорок минут.

Ремизов стоял в стороне, за оградой, потому что внутрь его не позвали.

Рядом с ним, тоже за оградой, стоял магистр Забела.

— Вы почему здесь? — спросил Ремизов.

— Оттого же, отчего и вы, — сказал Забела. — Я в тот зал больше не хожу.

Он смотрел на процессию.

— Двадцать два года, — сказал он. — Мы с ним двадцать два года спорили обо всём. Он считал, что Гильдия должна отвечать перед казной, а я считал, что тогда нас съедят. Мы из-за этого дважды не разговаривали по полгода.

— А по моему делу?

— По вашему делу мы не спорили ни разу, — сказал магистр. — Это единственное, в чём мы сошлись сразу.

Он повернулся.

— Андрей Ильич. Проба будет.

Ремизов не сразу понял.

— Запрос ушёл в столицу за сутки до его смерти, — сказал Забела. — Ответ пришёл вчера. Разрешено. Трое чародеев первой ступени, одна ночь, расход шестьдесят рублей.

— Когда?

— Когда прибудут чародеи. Полагаю, в феврале.

Ремизов стоял, глядя на ограду.

— Отменить это можно?

— Уже нельзя, — сказал Забела. — Разрешение столичное, а запрос покойника. Отменить запрос покойника — это надо объяснять, зачем.

Он застегнул пальто.

— Он это знал, — сказал магистр. — Оттого и послал за сутки. Он всегда так делал: сперва отправлял бумагу, потом объявлял в зале. Говорил: с бумагой спорить труднее, чем с человеком.

Пыжов работал добросовестно и шёл ровно туда, куда шли все.

Он взялся за раскол.

Через неделю в Гильдии допросили одиннадцать человек, включая четверых магистров, и вопросы были все об одном: кто с кем, кто против кого, кому мешал Лавр Демьянович Ольхин.

Ремизов узнавал об этом не от Пыжова.

Он узнавал от Сазонова, к которому Пыжов брал городовых на выезды; от Штофа, которого вызывали для разъяснений; от Гриньки, которого столичный полюбил и охотно расспрашивал о погоде и о городе.

— Он вчера спрашивал, часто ли вы бываете в архиве, — сказал писец.

— Что ты ответил?

— Правду, — сказал Гринька. — Двадцать три раза за полтора года, из них восемнадцать при мне.

— Так и сказал?

— Так и сказал. Я числа помню.

Ремизов посмотрел на него.

— Гринька, ты понимаешь, что ты только что сделал?

— Понимаю, — сказал писец. — Я ему сказал, что вас там знают все и что вы туда ходите открыто и с писцом. Он это записал.

Степанида в январе взяла к себе в помощь девчонку.

Ремизов узнал об этом, когда пришёл домой и обнаружил на кухне Дуняшу, дочь Марьи Кузьминой, чистящую картошку с видом человека при должности.

— Ты чего тут?

— Я работаю, — сказала Дуняша.

— Степанида!

— А чего Степанида, — отозвалась кухарка из сеней. — Мне девять лет уж не восемнадцать. А ей десятый год, ей учиться надо.

— Чему?

— Хозяйству, — сказала Степанида, входя. — И читать. Ты её учить будешь.

Ремизов сел.

— Я?

— Ты. По вечерам. Тебе всё одно не спится.

Дуняша посмотрела на него через стол — исподлобья, готовая обидеться.

— Я умею читать, — сказала она. — Немножко.

— Немножко — это как?

— Вывески.

— Хорошо, — сказал Ремизов. — Значит, начнём с бумаг.

— С каких?

— С обыкновенных, — сказал он. — Ты умеешь читать вывески, а надо уметь читать то, что мелко и скучно. Скучное самое важное и есть.

Степанида поставила на стол миску и хмыкнула.

— Ты гляди, — сказала она. — Он и её выучит.

Двадцать второй том описи Ремизов увидел через десять дней, и увидел он его не в архиве.

Пыжов прислал в управу два тома с запиской: «Прошу дать заключение о состоянии бумаги и переплёта, поскольку в вашей управе есть опыт по обгорелым делам».

Кулага прочёл записку дважды.

— Это он вам их прислал, — сказал он.

— Он их прислал управе.

— Андрей Ильич, у нас в управе опыт по обгорелым делам есть у меня и у покойного квартального, — сказал подьячий. — А написано «прошу дать заключение». Это, знаете ли, называется — не заметить.

Тома положили на стол и разбирали три дня.

Ремизов не притрагивался к ним до вечера третьего дня, когда Кулага и Гринька закончили и легли спать прямо в управе.

Тогда он сел и открыл двенадцатый том — тот, что лежал раскрытым под рукой у Ольхина.

Опись поступлений велась просто.

Дата. Откуда поступило. Что поступило. Сколько связок. Кто принял.

Строки шли по годам, аккуратно, одной рукой на десятки лет вперёд, потому что писари в Гильдии менялись редко.

Ремизов читал четыре часа и не находил ничего, потому что не знал, что искать.

Потом он перестал читать и начал считать.

Он взял чистый лист и стал выписывать не содержание строк, а их число: сколько записей приходится на каждый год.

Сорок четвёртый — сто девять.

Сорок пятый — девяносто восемь.

Сорок шестой — сто три.

Сорок седьмой — сорок одна.

Он остановился.

Сорок восьмой — сто двенадцать. Сорок девятый — девяносто шесть.

Он вернулся к сорок седьмому и посмотрел на страницы.

Страницы были целы. Ни одна не выдрана: корешок ровный, нитки на месте.

Он поднёс том к лампе и стал смотреть на просвет.

Между листом сто четырнадцатым и сто пятнадцатым не хватало ничего. Между сто пятнадцатым и сто шестнадцатым — тоже.

Он смотрел долго, и наконец увидел.

У корешка, глубоко, оставались тонкие полоски — не обрывки, а именно полоски в четверть вершка, обрезанные вровень так аккуратно, что при беглом взгляде их принимаешь за подклейку.

Листы не вырывали. Их вырезали — ножом, по линейке, у самого корешка.

Ремизов сел.

Потом взял второй том, тринадцатый по счёту, и повторил счёт.

Пятьдесят четвёртый — сорок семь записей вместо обычных ста.

Утром он разбудил Кулагу и Гриньку и заставил считать всё.

К вечеру у них был лист с двадцатью двумя строками — по одной на том.

В одиннадцати томах числа были ровные. В одиннадцати — провалы.

— Одиннадцать лет, — сказал Кулага, глядя на лист. — С сорок седьмого по прошлый год, вразбивку.

— Сколько записей вырезано?

Гринька считал на счётах.

— Если по среднему... — Он щёлкал. — Около шестисот.

В управе стало тихо.

— Шестьсот записей, — сказал Ремизов. — О шестистах поступлениях, которых теперь как бы не было.

— И которых теперь на полках как бы нет, — сказал Кулага.

— Или есть, но их никто не найдёт.

Подьячий покачал головой.

— Нет, Андрей Ильич. Вы думаете о том, что кто-то что-то прячет. А я думаю о простом.

— О каком?

— Опись — это не просто список, — сказал Кулага. — Опись — это то, по чему проверяют, всё ли на месте. Ежели строки нет — то и связки на полке быть не должно, и никто её не хватится. Ни завтра, ни через сто лет.

Он посмотрел на Ремизова.

— Я тридцать два года в управе. У нас в подвале полторы тысячи связок, и ежели я нынче вынесу оттуда десять и вычеркну их из описи — вы узнаете об этом?

— Нет.

— Вот, — сказал Кулага. — Из архива воруют, Андрей Ильич. Одиннадцать лет.

Пыжов выслушал в тот же вечер и не поверил.

Он не сказал этого прямо. Он сказал:

— Любопытно.

— Вы можете проверить за час. Возьмите любой том и сосчитайте записи по годам.

— Я это сделаю, — сказал Пыжов. — Андрей Ильич, я это непременно сделаю. Но вы понимаете, что даже если вы правы...

— То что?

— То это кража бумаг, — сказал столичный. — А у меня магистр со свёрнутым виском и Гильдия, расколотая надвое. Вы предлагаете мне уйти от заговора к пропаже старых связок.

— Я предлагаю вам подумать, отчего магистр Ольхин, один из пяти, три недели подряд по вечерам сам сверял опись, — сказал Ремизов. — Не велел писарям. Сам. С фонарём, на стремянке, в семьдесят лет возраста и в пятьдесят восемь.

Пыжов помолчал.

— Он что-то заметил, — сказал он.

— Он заметил, что опись не сходится, — сказал Ремизов. — И он не пошёл с этим к магистрам.

— Отчего?

— Оттого, — сказал Ремизов, — что вырезать листы из гильдейской описи может только тот, кто в Гильдии свой.

Онисима Ремизов навестил в конце января — не по делу, потому что дела у него не было, а потому, что старик прислал за ним мальчишку.

Каморка при входе во второй ярус была тесная, чистая и тёплая. Онисим усадил его на единственный стул, а сам сел на койку и подал дощечку.

На ней уже было написано, заранее: «Я вспомнил».

— Что? — сказал Ремизов и повторил губами, чётко: — Что?

Старик стёр и написал: «Магистр спросил меня про переносы».

Ремизов замер.

Он взял грифель и написал сам: «Когда?»

«В тот вечер. Последнее, что спросил».

«Что именно?»

Онисим писал медленно, буква за буквой: «Дай всё, что есть по обряду переноса».

«И вы дали?»

«Одну связку. Больше нет».

Ремизов долго смотрел на дощечку.

Потом написал: «Где она теперь?»

Старик прочёл. Поднял на него глаза — водянистые, спокойные, семидесятилетние — и покачал головой.

Он взял дощечку, стёр и написал одно слово:

«Нету».

Через два дня Свиягин подал бумагу.

Она была короткая: тайный советник Свиягин, ознакомившись с обстоятельствами, полагал необходимым обратить внимание на то, что начальник Сыскной управы, отстранённый от дознания, продолжает им заниматься, привлекая к тому чинов управы в служебное время.

К бумаге прилагалась справка: в такие-то дни писец Осташев отсутствовал на месте, в такие-то у управы брались городовые, тогда-то в управу доставлены два тома гильдейской описи.

Наместник прочёл и вызвал всех.

— Отвечайте, — сказал он. — По одному. Осташев, где вы были восьмого?

Гринька встал.

Он был бледный, и Ремизов, глядя на него, впервые за полтора года пожалел, что научил его говорить правду.

— В управе, ваше сиятельство, — сказал Гринька.

— Весь день?

— Весь день. Я переписывал наставление, раздел седьмой. Оно у меня с датами.

— Кулага?

Подьячий поднялся не спеша.

— Тома описи доставлены в управу по письменной просьбе надворного советника Пыжова, — сказал он. — Просьба подшита. Разбирали их я и писец Осташев, по опыту работы с повреждёнными делами. Начальник управы к ним не притрагивался.

— Совсем?

— Совсем, — сказал Кулага.

Ремизов смотрел в пол.

— Сазонов?

Квартальный встал.

— Городовые брались по требованию господина Пыжова на выезды, — сказал он. — В его сопровождение. Мною наряжались, мною и записаны.

Наместник помолчал.

— Все свободны, — сказал он. — Кроме начальника управы.

Когда дверь закрылась, он посмотрел на Ремизова.

— Ну и что мне с этим делать? — спросил он.

— Ничего.

— Они мне только что соврали. Все трое, в глаза, стоя навытяжку.

— Кулага не соврал, — сказал Ремизов. — Я к томам не притрагивался три дня.

— А на четвёртый?

Ремизов не ответил.

Тучков-Заречный встал и прошёлся по кабинету.

— Знаете, что хуже всего? — сказал он. — Хуже всего то, что год назад они бы этого не сделали. Год назад Осташев был мальчишка, Кулага — старик, доживающий до пенсиона, а Сазонов — квартальный с нижней стороны, который в наместничество входил через чёрный ход.

Он остановился.

— Вы их научили смотреть, Андрей Ильич. А теперь выучили врать за вас.

— Я их об этом не просил.

— Хуже, — сказал наместник. — Вас не пришлось просить.

Он сел и придвинул к себе бумагу Свиягина.

— Я отвечу ему, что справка не подтвердилась, — сказал он. — И это будет ложь, и я её подпишу, и мне за неё, вероятно, когда-нибудь предъявят.

— Ваше сиятельство, не надо.

— Надо, — сказал Тучков-Заречный. — Только вы, Андрей Ильич, ясно поймите одну вещь, и это единственное, чего я от вас хочу.

— Слушаю.

— Я это делаю не ради вас, — сказал наместник. — Я это делаю потому, что дознание ведёт человек, который ищет заговор, а вы нашли вырезанные листы. И если я вас сейчас отдам, то через полгода в этом городе будет один мёртвый магистр, никакого виноватого и очень довольный тайный советник.

Он поднял глаза.

— Но если вы попадётесь во второй раз, я вас не прикрою. Я вас сдам сам, чтобы сохранить управу. И вы меня за это не осудите, потому что на моём месте сделали бы то же.

— Сделал бы, — сказал Ремизов.

— Вот и хорошо, — сказал наместник. — Идите. И, ради всего, не берите больше Осташева. Он врёт хуже всех, кого я видел, и у него при этом делается лицо, как у мученика.

Февраль в Стрежне выдался сухой и злой, и в этом феврале Ремизов впервые за полтора года остался без дела.

Не без работы. Работы было довольно: две кражи со взломом на взвозе, драка с увечьем на Гончарной, поддельные векселя в мучном ряду. Он вёл их и вёл добросовестно.

Он остался без того дела, которое думал.

По вечерам он раскладывал у себя на столе список из двадцати двух строк — тот самый, где против одиннадцати томов стояли провалы, — и смотрел на него, и ничего не приходило.

— Вы бы отдохнули, — сказал Кулага.

— Я отдыхаю.

— Вы шестую неделю сидите над одной бумажкой, — сказал подьячий. — Это не отдых, Андрей Ильич, это как ноготь грызть.

Пыжов сосчитал записи и признал, что Ремизов прав.

Он сделал это честно: пришёл в управу, сел и сказал:

— Опись не сходится. Одиннадцать томов, около шестисот записей, вырезаны по корешку ножом.

— И?

— И это ничего мне не даёт, — сказал столичный. — Андрей Ильич, я третий месяц в вашем городе. Позвольте, я вам расскажу, что у меня есть, и вы сами скажете, что бы вы делали.

Он загнул палец.

— Первое. Магистр умер во втором ярусе, куда есть ключи у семи человек: четверых магистров, письмоводителя канцелярии, служителя Онисима и дежурного чародея. Все семеро проверены. Трое магистров были в тот вечер на приёме у губернского предводителя, при сорока свидетелях. Четвёртый, Забела, дома с женой и двумя дочерьми.

— Дежурный?

— Дежурный чародей всю ночь просидел в приёмной, и его видели четверо: два курьера и двое приёмных сторожей. Он не отлучался дольше чем на четверть часа.

— Четверть часа довольно.

— Довольно, — согласился Пыжов. — Только он в другом конце дома, и через двор его прошли бы те же сторожа.

— Онисим?

— Глухой семидесятилетний старик, — сказал Пыжов. — Он сам и позвал. Он ходит с палкой. Он не поднял бы магистра, чтобы уложить его так, как тот лежал.

— Письмоводитель?

— Аполлон Гурьев, — сказал столичный. — В тот вечер уехал в Оверье по канцелярским делам. Выехал в пять пополудни, свидетелей отъезда — трое. Вернулся через два дня.

Он развёл руками.

— Вот и всё, Андрей Ильич. Семь ключей и семь ответов.

Свиягина он встретил в наместничестве, в коридоре, и разойтись было нельзя.

Тайный советник остановился первым.

— Андрей Ильич.

— Гордей Лукич.

Они постояли.

Свиягин за год постарел меньше, чем можно было ждать. Он был всё такой же крупный, тяжёлый, и смотрел прямо.

— Мальчик здоров, — сказал он. — Восьмой год пошёл. Он вас помнит.

— Я рад.

— Он про вас спрашивает, — сказал Свиягин. — Я ему отвечаю, что вы служите.

Он помолчал.

— Справку я подал, — сказал он. — Вы это знаете.

— Знаю.

— И буду подавать.

— Знаю.

Свиягин чуть наклонил голову.

— Вы не спрашиваете зачем.

— Вы мне это объяснили полтора года назад, — сказал Ремизов. — При свидетелях. Я запомнил.

— Тогда я вам скажу то, чего не объяснял, — сказал тайный советник. — Я подаю справки и буду подавать, но я ни разу не написал ни одного слова неправды. Всё, что в них стоит, — правда. Вы отстранены и продолжаете. Ваш писец отлучается. Ваш подьячий берёт тома.

— Знаю.

— Так вот я вам и говорю: перестаньте, — сказал Свиягин. — Не ради меня. Мне довольно того, что я подаю правду. Я вас не оболгу и не подстрою. Я просто буду писать, что вы делаете, — и рано или поздно этого хватит.

Он пошёл дальше и через три шага обернулся.

— Андрей Ильич. Если бы вы тогда не полезли ко мне в печь, я бы сегодня вас защищал.

— Если бы я тогда не полез к вам в печь, — сказал Ремизов, — ваш сын двадцать восьмого числа лежал бы у ворот Кожевенной слободы.

Свиягин постоял, не оборачиваясь.

— Да, — сказал он и ушёл.

— Восьмой ключ, — сказал Кулага, когда столичный ушёл.

— Что?

— Всегда есть восьмой ключ, — сказал подьячий. — Я тридцать два года в управе. У нас в подвале дверь на замке, и ключ у меня. И ещё один был у покойного Заозёрского, и где он теперь — не знает никто.

— Это надо проверить.

— Это Пыжов проверял, — сказал Кулага. — Он не дурак, Андрей Ильич. Он спрашивал, сколько ключей отливали за тридцать лет, и ему принесли книгу, и по книге всё сходится.

— Всё сходится, — повторил Ремизов.

Он взял со стола список с двадцатью двумя строками.

— Тихомир Спиридонович. У них всё сходится, и опись у них тоже сходилась.

Покупателей искали втроём и по своей воле, вечерами, без всякого дела в производстве.

Рассуждение было простое: если из архива одиннадцать лет выносили бумаги, то их кому-то продавали. Значит, в городе есть люди, у которых на полке стоит то, чего у них стоять не может.

— Кому это надо? — спросил Гринька.

— Считай, — сказал Ремизов. — Что там лежит?

— Ну... дела. Отчёты. Расчёты обрядов.

— Кто заплатит за расчёт обряда?

Писец подумал.

— Чародей?

— Чародею не надо, у него своё, — сказал Кулага. — А вот кто заплатит — так это тот, кому чародеем стать нельзя.

— Это кто?

— Самоучка, — сказал подьячий. — Их по губернии сотни. Знахари, бабки, отставные служители. Всё, что они умеют, — подобрано с чужого стола.

Ремизов записал.

— Дальше. Что ещё в архиве есть, кроме обрядов?

— Дела, — сказал Гринька. — Старые дознания.

— Кому нужно старое дознание?

— Тому, — медленно сказал Кулага, — про кого оно.

Они переглянулись.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Сколько в этом городе людей, которые дорого заплатят за то, чтобы бумага о них исчезла из гильдейского архива?

— По числу тех, о ком там есть бумага, — сказал подьячий.

Проба назначена была на девятнадцатое февраля.

Ремизов узнал об этом из бумаги — короткой, гильдейской, с печатью, доставленной курьером в управу в присутствии двух писцов.

«Уведомляем, что в ночь на девятнадцатое февраля будет произведена проба отклика по обряду переноса. Присутствие носителя обязательно. Явиться к десяти часам пополудни в дом Гильдии на Соборной. При себе иметь не надлежит ничего».

Он прочёл её трижды.

Потом положил в стол и до вечера занимался векселями.

Вечером Степанида, ставя на стол, спросила:

— Что за бумага пришла?

— Откуда ты знаешь?

— Гринька сказал.

Ремизов помолчал.

— Девятнадцатого будут проверять, отзывается ли якорь, — сказал он. — Это не перенос. Это проверка.

— А ежели отзовётся?

— Тогда, значит, дорога есть.

— А ежели нет?

— Тогда, — сказал Ремизов, — значит, я полтора года считал не то.

Степанида села напротив.

— Ты бы поел, — сказала она.

Первого покупателя они нашли и потеряли за один день.

Знахарка с Кожевенной, к которой Сазонов пошёл по совершенно другому делу — о недоброкачественном зелье, — держала на полке восемь тетрадей, переписанных от руки.

Одна из них была не переписана.

Это был гильдейский лист — плотный, с водяным знаком, с номером в углу.

— Откуда? — спросил Сазонов.

— Купила.

— У кого?

— У мужика.

— Какого?

— Не знаю, — сказала знахарка. — Он на Пятницком стоит по субботам. Немолодой. Тихий.

Сазонов привёз лист в управу, и Ремизов держал его в руках полчаса.

Номер в углу был выведен той же рукой, что вела опись поступлений.

— Идём на Пятницкий, — сказал Гринька.

— В субботу, — сказал Ремизов.

В субботу на Пятницком никого не было. И через субботу тоже.

— Он знает, что знахарку взяли, — сказал Сазонов. — Он тут всё знает.

Ремизов положил лист в дело и написал сверху: «Приобщено. Происхождение не установлено».

— Опять, — сказал Гринька.

— Что опять?

— Опять как с мальчишкой Филькой, — сказал писец. — Мы его взяли на виду, и тот больше не пришёл.

Ремизов посмотрел на него.

— Верно, — сказал он. — Пиши в наставление, раздел восьмой. «Всякий взятый на виду свидетель — это спугнутый обвиняемый». Только напиши лучше, чем я сказал.

Восемнадцатого февраля, за сутки, Штоф пришёл к нему домой без приглашения и принёс мерную ленту.

— Раздевайтесь до пояса.

— Штоф.

— Раздевайтесь, — сказал лекарь. — Я не для них. Я для себя.

Он мерил четверть часа: рост, обхват груди, обхват головы. Взвесил на аптечных весах, приволочённых с собой. Записал возраст.

— Зачем?

— Затем, — сказал Штоф, записывая, — что через год я это повторю, и через два. И у меня будет свой столбец.

— И что он покажет?

— Не знаю, — сказал лекарь. — В том и смысл.

Он сложил ленту.

— Андрей Ильич. Я вам скажу, и, пожалуйста, не отвечайте сразу. Вы полтора года не болели. Ссадина у вас затянулась за ночь. Вы пили из заражённого колодца и пробыли под льдом минуту. Я это записываю, и записей у меня накопилось на четыре страницы.

— И что вы думаете?

— Я думаю, что мне не с чем сравнивать, — сказал Штоф. — Я лекарь одного города, и в этом городе вы один такой. Может быть, у вас там все такие. Может быть, это от переноса. А может быть, вы просто здоровый человек тридцати шести лет, и я себе накрутил.

Он взял шапку.

— Но я вам вот что скажу напоследок. Завтра они будут проверять, отзывается ли тело на той стороне. И вы поедете туда, надеясь, что отзовётся.

— Разумеется.

— А я, — сказал Штоф от двери, — впервые за двадцать шесть лет не знаю, чего мне желать.

Проба заняла всю ночь и оказалась ничем.

Ремизова привели в круглую комнату в подклете, где не было ни окон, ни мебели, кроме одного стула. На полу мелом был выложен рисунок, которого он не понял и не пытался.

Трое чародеев первой ступени приехали из губернии. Двое были немолодые и деловитые, третий — совсем старик, которого под руки свели по лестнице и усадили.

Забела стоял у стены.

— Что от меня требуется? — спросил Ремизов.

— Сидеть, — сказал старший чародей. — Не двигаться и не разговаривать. Если станет дурно — скажите.

— Долго?

— До света.

Он просидел на стуле шесть часов сорок минут.

Ничего не происходило. Чародеи работали молча, вполголоса, изредка переставляя что-то на полу и сверяясь с листами. Дважды они останавливались, спорили и начинали заново.

Ремизову не было ни дурно, ни хорошо. Ему было холодно, и болела спина, и он думал сначала о вырезанных листах, потом о Фомиче, потом о том, что Дуняша третью неделю читает по складам «Стрежневский листок» и что надо купить ей букварь.

В четвёртом часу старший чародей выпрямился и сказал:

— Нет отклика.

— Что это значит? — спросил Ремизов.

— Это значит, что расчёт не сошёлся.

— Якорь есть?

Чародей посмотрел на него — не зло, а с той усталой неохотой, с какой мастеровой объясняет барину, отчего не встала стропила.

— Ваше высокородие, я не знаю, есть якорь или нет. Я знаю, что отклика не получено. Причин тому может быть двадцать.

— Назовите три.

— Помехи расстояния. Ошибка в исходном расчёте, а он черновой и трёхсотлетний. Недостаток силы: нас трое, а по расчёту на самый обряд надобно девять. — Он стал сворачивать листы. — Проба — это проба. Она даёт ответ «да». Она не даёт ответа «нет».

— То есть?

— То есть если бы отклик был, вы бы знали наверное, — сказал чародей. — А раз его нет, вы не знаете ничего.

Он вышел на Соборную в шестом часу утра.

Было ещё темно, шёл мелкий сухой снег, и гильдейские фонари горели ровным холодным светом, который не мигал и не коптил.

Забела вышел следом и постоял рядом.

— Мне жаль, — сказал магистр.

— Вы слышали, что он сказал. Это ничего не значит.

— Это ничего не значит, — согласился Забела. — И через две недели в зале это будет означать всё.

Ремизов посмотрел на него.

— Объясните.

— Трое старших скажут: пробу провели, отклика нет, вопрос закрыт, — сказал Забела. — И будут неправы по существу и правы по бумаге. Потому что бумага теперь такая: «отклика не получено».

— А вы?

— А я один, — сказал магистр. — Нас было двое, и второго похоронили в январе.

Он поднял воротник.

— Андрей Ильич, я вам скажу прямо, потому что вы не любите иначе. Полгода назад ваше возвращение было вопросом расчёта. Теперь это вопрос того, кто в феврале сильнее в одном тёмном зале на Соборной. Это скверно, но это так.

Он пошёл к карете и обернулся.

— И вот что ещё. Найдите того, кто убил Лавра Демьяновича. Не ради Гильдии. Ради себя.

— Отчего ради себя?

— Оттого, — сказал Забела, — что покуда его не нашли, всякий в этом зале при слове «Ремизов» вспоминает, что у вас нет алиби.

Карета уехала.

Ремизов пошёл пешком — от Соборной вниз, к Приказной, потому что до управы было двадцать минут ходу, а спать он всё равно не мог.

Снег шёл ровно. Город просыпался: где-то отворяли ставни, звенела бадья у колонки, проехал первый ломовик.

Он шёл и разбирал по порядку.

Отклика нет. Это не значит, что якоря нет: проба даёт «да» и не даёт «нет». Магистр, который добился пробы, мёртв. Второй магистр один против троих. Дело у Пыжова, и Пыжов честен и бесполезен. Опись не сходится на шестьсот записей. Связка о переносах пропала в ту же ночь. Покупатель на Пятницком спугнут им самим.

Он остановился на углу Кузнечной и постоял.

Полтора года он всякий раз выкарабкивался одинаково: находил бумагу, которую никто не считал важной, и считал её. Смету в подвале. Наряды в архиве. Подённые в артельной книге. Ведомость призреваемых.

Теперь бумагу вырезали ножом по корешку.

— Хорошо, — сказал он вслух.

Он сказал это себе и пошёл дальше, и на ходу додумал.

Если из книги вырезали строку, то строка была не одна. Всякая бумага в казённом деле пишется в двух местах: там, где её ведут, и там, где её принимают.

Опись поступлений ведут в архиве.

А поступает-то откуда?

— Откуда в архив поступают связки? — спросил Ремизов.

Онисим прочёл по губам, подумал и написал на дощечке: «Из канцелярии».

«Из какой?»

«Магистерской. Все бумаги идут через неё».

«Кто передаёт?»

«Письмоводитель».

Ремизов написал: «Он приносит сам?»

«Сам. С реестром».

Ремизов остановил грифель.

«С каким реестром?»

Онисим встал, порылся в углу каморки и достал тетрадь — тонкую, в бумажной обложке, засаленную по краям.

«Передаточный, — написал он. — Я расписываюсь, что принял. Он расписывается, что сдал».

Передаточный реестр вёлся не в архиве и не в канцелярии.

Он вёлся между ними — так, как ведутся все бумаги, которые никому не нужны и потому никем не проверяются: наскоро, карандашом и чернилами вперемешку, с помарками.

Именно поэтому его никто и не тронул.

Ремизов сидел над ним в каморке Онисима, при свече, шесть часов подряд.

Он сличал строку за строкой с описью поступлений.

Сорок седьмой год. В передаточном реестре сто шесть записей. В описи — сорок одна.

Пятьдесят четвёртый. В реестре девяносто восемь. В описи сорок семь.

Он выписал разницу и получил список: даты, число связок и одну графу, которой в описи не было вовсе, — «откуда поступило».

«Из канцелярии магистров, дело закрытое».

«Из городской управы г. Стрежень, по ордеру».

Ремизов остановился на этой строке и очень долго на неё смотрел.

Дата стояла пятьдесят четыре года назад.

Число связок — четыре.

К утру он выписал всё и вышел на воздух совершенно трезвый и очень спокойный.

Он не пошёл к Пыжову. Он пошёл к Онисиму и написал на дощечке:

«Кто расписывался за сдачу последние одиннадцать лет?»

Старик пожал плечами и показал на тетрадь: смотри сам.

Ремизов посмотрел.

Одиннадцать лет подряд, под каждой второй записью, стояла одна и та же подпись — с завитком и росчерком.

«Гурьев».

Аполлон Аполлонович Гурьев служил письмоводителем канцелярии магистров девятнадцатый год.

Ему было сорок четыре. Он был опрятен, тих, вежлив и известен тем, что никогда не ошибался в бумагах.

— Он единственный в этом доме, кто знает, где что лежит, — сказала Милава Ратмировна. — У магистров меняются мнения, а у Гурьева не меняется порядок.

— Он выехал в Оверье восемнадцатого января в пять пополудни.

— Выехал, — подтвердила она. — Я его провожала. То есть я была во дворе, когда закладывали.

Ремизов посмотрел на неё.

— Вы видели, как он сел?

Милава Ратмировна помолчала.

— Нет, — сказала она наконец. — Я видела, как закладывали. И видела карету. И потом мне сказали, что он уехал.

— Кто сказал?

— Кучер.

— Чей кучер?

— Гильдейский.

Ремизов встал и подошёл к окну.

— Милава Ратмировна. Что везёт человек, едущий в Оверье по канцелярским делам?

— Портфель.

— А что можно везти в портфеле, если едешь в Оверье не за тем?

Она посмотрела на него.

— Связку, — сказала она.

Кучера искали не они, а Сазонов, и нашёл он его на второй день.

— Ездил, — доложил квартальный. — Восемнадцатого, в пять. Довёз до Оверья, ждал два дня, привёз обратно.

— Он всю дорогу был при нём?

— Он его вёз, — сказал Сазонов. — Ваше высокородие, я его четыре раза спрашивал, порознь и по-разному, как вы учили.

— И?

— И на четвёртый он сказал, — сказал квартальный. — Не сразу. Он у первой заставы вышел.

Ремизов очень медленно опустился на стул.

— У первой заставы?

— В трёх верстах от города, — сказал Сазонов. — Господин Гурьев велел остановить, вышел, сказал: жди тут до утра, я к куму. И ушёл пешком обратно.

— Обратно в город?

— Обратно в город. А утром вернулся, сел, и поехали дальше в Оверье.

Строку из передаточного реестра Ремизов переписал себе отдельно, на четвертушку, и носил её в кармане три дня.

«Из городской управы г. Стрежень, по ордеру. Связок четыре».

Дата — пятьдесят четыре года назад, восемь дней спустя после того, как из управы забрали четыре короба.

Он показал её Кулаге.

Подьячий прочёл и снял очки.

— Они дошли, — сказал он.

— Дошли.

— Стало быть, лежат.

— Лежали, — поправил Ремизов. — В описи этой строки нет.

Кулага положил четвертушку на стол.

— Вырезана?

— Вырезана.

— Одиннадцать лет назад?

— Не знаю, — сказал Ремизов. — Провалы в описи начинаются с сорок седьмого года. А эта строка — за сто тридцатый.

Он сел.

— Тихомир Спиридонович, тут два разных дела. Гурьев вырезал одиннадцать лет и продавал. А строку про четыре короба вырезали раньше — задолго до него. И вырезал её кто-то другой.

— Или он же, по заказу.

— Ему было тогда двадцать пять, — сказал Ремизов. — И он второй год как поступил на службу.

Он посмотрел на четвертушку.

— Одно я теперь знаю наверное, — сказал он. — Четыре короба из этой управы пятьдесят четыре года назад доехали до архива и были приняты. Онисим за них расписался. Ему было шестнадцать лет, он тогда служил при отце.

Пыжов слушал двадцать минут и не перебивал ни разу.

Потом сказал:

— Кучер подтвердит это письменно?

— Подтвердит.

— И вы понимаете, что этого мало?

— Понимаю, — сказал Ремизов. — Кучер даёт ему четырнадцать часов и снимает алиби. Он не даёт ни удара, ни ключа, ни причины.

— Ключ у него есть, — сказал столичный. — Ключ у него по должности, я это проверял в первую неделю. Причина?

Ремизов положил на стол два листа.

Первый — выписка из описи поступлений с провалами по годам.

Второй — та же выборка из передаточного реестра.

— Шестьсот записей, — сказал он. — Одиннадцать лет. Под каждой второй сдаточной подпись Гурьева. Он приносил связки в архив, расписывался, что сдал, — а потом вырезал строку из описи, и связка переставала существовать.

— Зачем?

— Затем, что он их продавал.

— Доказательство?

— Лист у знахарки на Кожевенной, — сказал Ремизов. — Гильдейский, с номером в углу, писанный рукой того же писаря, что вёл опись. Номера этого в описи нет.

Пыжов сидел неподвижно.

— А Ольхин?

— А Ольхин три недели подряд сверял опись сам, — сказал Ремизов. — Не велел писарям — сам, потому что понимал: если вырезал свой, то писарю поручать нельзя. И в последний вечер он попросил у Онисима не опись. Он попросил всё, что есть по обряду переноса.

— И?

— И Онисим принёс ему одну связку, — сказал Ремизов. — Её теперь нет.

Взятие обсуждали два часа, и это был первый за полтора года разговор, где Ремизов не решал.

Решал Пыжов, потому что дело было его.

— Ночью, — сказал столичный. — Дома, тихо, с двумя городовыми и понятыми из соседей.

— Не с городовыми, — сказал Ремизов.

— Отчего?

— Оттого, что городовых он увидит из окна, — сказал Ремизов. — Он девятнадцать лет ходит через этот двор. Он знает, кто там бывает и в какое время.

— И что вы предлагаете?

— Предлагаю, чтоб к нему пришли из канцелярии. С бумагой.

Пыжов подумал.

— Он поймёт, что бумага не та.

— Он её сначала прочтёт, — сказал Ремизов. — Он девятнадцать лет читает бумаги первым делом. Пока читает — его берут.

Столичный посмотрел на него.

— Вы это придумали только что?

— Я это придумал в ноябре, — сказал Ремизов. — Только тогда мы всё сделали наоборот, и человек ушёл, а квартальный погиб.

Пыжов помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — И вот что, Андрей Ильич. Вы при взятии не присутствуете.

— Знаю.

— Вы отстранены и останетесь отстранённым до конца.

— Знаю.

— И в моём донесении, — сказал Пыжов, — вас не будет.

Ремизов кивнул.

— Вы не спрашиваете почему, — сказал столичный.

— Не спрашиваю.

— И всё-таки я скажу. — Пыжов собрал бумаги. — Ежели в донесении будет ваше имя, то первым же вопросом станет, отчего отстранённый вёл дознание. И тогда всё, что мы собрали, придётся защищать, вместо того чтоб им пользоваться.

— Я это понимаю лучше вас, — сказал Ремизов. — За полтора года я дважды прятал главное в приложение.

Гурьева взяли двадцать шестого февраля, у него дома, вечером.

Он не сопротивлялся, не удивился и попросил разрешения переодеться.

В квартире нашли триста восемнадцать рублей, конторскую книгу с записями продаж за девять лет — аккуратную, с датами и суммами, — и в нижнем ящике письменного стола, под бельём, нож для бумаги с тонким длинным лезвием и стальную линейку.

Связки о переносах не нашли.

— Я её сжёг, — сказал Гурьев на второй день.

Он сидел прямо, положив руки на колени, и говорил ровным канцелярским голосом, каким читают циркуляры.

— Отчего?

— Оттого, что она была тонкая, — сказал он. — Двенадцать листов. Её нельзя было продать: за такое никто не даст. И держать её было нельзя.

— Что в ней было?

— Я не читал.

— Аполлон Аполлонович.

— Я не читал, — повторил Гурьев, и в первый раз в его голосе появилось что-то живое — обида. — Ваше высокородие, я девятнадцать лет служу и ни одной бумаги не прочёл сверх надобности. Я их считаю, ношу и записываю. Читать — это не моё дело.

Ремизов помолчал.

— Расскажите про восемнадцатое.

Гурьев сложил руки иначе.

— Он третью неделю сидел по вечерам, — сказал он. — Я знал, что он сверяет. Я думал: пусть сверяет, ему двадцать два тома на полгода. А восемнадцатого утром он потребовал у меня передаточный реестр.

— Требовал?

— При двух писарях, — сказал письмоводитель. — Сказал: принесите к завтрему.

— И вы поняли.

— И я понял, — сказал Гурьев. — Опись он мог сверять до Пасхи и ничего бы не нашёл, потому что вырезано чисто. А передаточный — это конец. Там всё.

Он поправил манжету.

— Я уехал в пять, как было назначено, и вышел у заставы, и вернулся пешком. Я вошёл в третьем часу. Я думал взять реестр и подчистить.

— А он был там.

— Он был там, — сказал Гурьев. — Со свечой, в самом конце, на стремянке. Он меня не слышал. Я стоял и смотрел на него, наверное, минуту.

Он замолчал.

— Что было дальше?

— Он обернулся, — сказал письмоводитель. — И сказал: «А, Аполлон Аполлонович. Вы кстати». И полез вниз со стремянки, чтоб идти со мной за реестром.

Ремизов ждал.

— Он был спиной, — сказал Гурьев. — Он спускался и был ко мне спиной. И у меня в руках была линейка, потому что я всегда ношу линейку.

Он поднял глаза, и в них не было ни ужаса, ни раскаяния — только тщательное, канцелярское недоумение.

— Он даже не рассердился, — сказал Аполлон Гурьев. — Вот чего я не понимаю до сих пор. Он всё уже знал и не рассердился. Он сказал «вы кстати».

Свечу он поставил сам.

Он сказал это между делом, отвечая на десятый или одиннадцатый вопрос, и Ремизов попросил повторить.

— Свечу я поставил на полку, — сказал Гурьев. — Она у него в руке была, я её взял.

— Зачем?

— Чтоб не подожгло, — сказал письмоводитель. — Там бумага кругом, ваше высокородие. Четыреста саженей бумаги.

Он посмотрел на свои руки.

— Я его на пол положил и стремянку опрокинул, чтоб думали — упал, — сказал он. — А свечу поставил на полку и не задул, потому что если задуть, то в темноте я бы оттуда не вышел.

— И оставили гореть.

— И оставил гореть, — сказал Гурьев. — Я в третьем часу ушёл, а она до пяти горела. Я об этом после подумал, уже в Оверье, и у меня, признаться, всю ночь сердце колотилось. Я думал: сгорит архив, и всё сгорит, и опись сгорит, и передаточный сгорит.

Он вздохнул.

— А потом подумал: вот и хорошо бы.

Ремизов записал последнюю строку и отложил перо.

— Аполлон Аполлонович. Вы девятнадцать лет служили в доме, где четыреста саженей бумаги. И вы поставили горящую свечу на полку с делами.

— Поставил.

— Отчего не задули и не вышли на ощупь? Вы там ходите девятнадцать лет.

Гурьев долго молчал.

— Не сообразил, — сказал он наконец. — Ваше высокородие, я в ту минуту ничего не соображал. Я потом соображал очень хорошо, а в ту минуту — нет.

Он поправил манжету — второй раз за допрос, тем же движением.

— Оттого меня и взяли, — сказал он. — Я всё сделал правильно, кроме свечи.

— Не оттого, — сказал Ремизов.

Гурьев поднял голову.

— Свеча дала мне убийство, — сказал Ремизов. — А взяли вас за опись. Вы одиннадцать лет вырезали строки чисто, по линейке, у корешка — так, что при беглом взгляде не видно.

— И что?

— И то, что вы вырезали строки, а не цифры, — сказал Ремизов. — Записи в описи не нумерованы, и вы решили, что этого довольно. А их можно сосчитать.

Письмоводитель смотрел на него.

— Сосчитать, — повторил он.

— По годам, — сказал Ремизов. — В обыкновенный год около ста поступлений. В сорок седьмой — сорок одно. В пятьдесят четвёртый — сорок семь. Это видно за час, если взять чистый лист и складывать.

Гурьев очень медленно откинулся на спинку.

— Я девятнадцать лет считаю чужие бумаги, — сказал он. — И ни разу не сосчитал свои.

Он посидел молча.

— А кто считал?

— Мой писец, — сказал Ремизов. — Ему двадцать один год.

В управе, вечером, Гринька сидел над своим листом с двадцатью двумя строками и был совершенно несчастен.

— Ваше высокородие. Он же его убил из-за реестра.

— Из-за реестра.

— А реестр — это бумага, которую никто девятнадцать лет не смотрел.

— Никто, — сказал Ремизов.

— И магистр из-за неё помер.

— Из-за неё.

Писец поднял голову.

— Я это в наставление писать не могу, — сказал он. — Я не знаю, как это написать.

Кулага у печи выпустил дым.

— А ты напиши коротко, — сказал он. — «Проверяй, где принимают, а не только где ведут».

— Это про то?

— Это про то, — сказал подьячий. — А про остальное, Гринька, в наставлениях не пишут. Остальное узнают сами и потом всю жизнь помнят.

Донесение Пыжова ушло в столицу в первых числах марта и было безупречным.

В нём излагалось, что смерть магистра Ольхина Л. Д. явилась следствием умышленного удара, нанесённого письмоводителем канцелярии магистров Гурьевым А. А.; что мотивом послужило многолетнее хищение из гильдейского архива, обнаруженное покойным при сверке описи; что похищено, по учтённым записям, не менее шестисот единиц хранения; что обвиняемый сознался полностью.

Имени начальника Сыскной управы города Стрежень в донесении не было.

Не было там и передаточного реестра — вместо него значилось: «при сличении вспомогательных канцелярских книг».

Не было писца Осташева, сосчитавшего записи по годам.

Не было Онисима, который принёс тетрадь из угла своей каморки.

Кулага прочёл копию, положил на стол и сказал:

— Хорошая бумага.

— Честная?

— Правдивая, — сказал подьячий. — Это, Андрей Ильич, не одно и то же, но и не совсем разное.

Второго марта Пыжов пришёл прощаться.

Он уезжал утренним, и приехал в управу с двумя свёртками, что было неожиданно.

Первый он отдал Гриньке.

Это оказались счёты — хорошие, костяные, в футляре.

— Я в вашем возрасте считал на пальцах, — сказал столичный. — Не советую.

Второй он положил на стол Ремизову и не стал разворачивать.

— Тут копия передаточного реестра, — сказал он. — Полная, за сорок лет, снятая с моего разрешения и заверенная мною. В деле её нет, и в описи её нет, и, строго говоря, её быть не должно.

Ремизов посмотрел на свёрток.

— Зачем?

— Затем, что вы всё равно туда полезете, — сказал Пыжов. — А я не хочу через год читать, что вы полезли и вас поймали.

Он надел перчатки.

— Андрей Ильич, я вам напоследок скажу как человек, двадцать лет служащий по особым поручениям. Вы очень хороши в деле и очень плохи в службе.

— Знаю.

— Не знаете, — сказал столичный. — Вы полагаете, что это укор. А это описание. Вы за полтора года раскрыли шесть дел, которые тут никто бы не раскрыл, и нажили при этом врага в тайных советниках, долг перед наместником и трёх подчинённых, готовых за вас солгать в глаза.

Он взял шапку.

— Первое — большое. Второе — обыкновенное. А вот третье, — сказал Пыжов, — это то, за что в конце концов и снимают. Не за врагов. За то, что люди начинают вас любить больше службы.

Штоф пришёл в управу с четырьмя страницами и положил их на стол.

— Я закончил, — сказал он.

— Что закончили?

— Свой столбец, — сказал лекарь. — Февральские промеры я сличил с теми, что снял в прошлом сентябре, когда вы ходили с водой в лёгких и не желали лежать.

Ремизов отодвинул бумаги.

— И?

— И ничего, — сказал Штоф. — Рост тот же. Обхваты те же. Вес — разница в два фунта, а это ничто, вы просто зимой едите хуже.

— Вы разочарованы.

— Я успокоен, — сказал лекарь. — Андрей Ильич, я вам полгода намекал, что с вами что-то не так, и это было нечестно с моей стороны, потому что у меня не было ни одного числа. Теперь у меня два столбца, и они говорят: вы обыкновенный здоровый человек тридцати шести лет.

— А ссадина?

— А ссадина зажила за ночь, и я этого объяснить не могу, — сказал Штоф. — Одно наблюдение — это анекдот, а не наблюдение. Мне нужно двадцать.

Он сел и вытянул длинные ноги.

— Я вас, между прочим, буду мерить каждый год, — сказал он. — До самого вашего отъезда.

— А если я не уеду?

— Тогда до моей смерти, — сказал лекарь. — Я вас на двадцать два года старше, так что столбец в любом случае оборвётся на мне.

Гурьева судили в апреле.

Убийство магистра — бессрочная каторга. Хищение из казённого хранилища за одиннадцать лет — поглощено. Продажа гильдейских бумаг посторонним лицам — поглощено.

Он выслушал стоя и на последнем слове сказал:

— Я прошу занести, что связка о переносах сожжена мною полностью и что содержание её мне неизвестно.

Судья спросил, зачем он просит это занести.

— Затем, — сказал Аполлон Гурьев, — что меня об этом будут спрашивать после суда, и я хочу, чтоб был ответ в бумаге.

Его увели.

Ремизов сидел в зале до конца и потом ещё минут пять, когда все уже вышли.

Он думал о том, что письмоводитель за девятнадцать лет службы усвоил ровно одно, зато накрепко: если ответ есть в бумаге, спрашивать перестают.

Справку Свиягина наместник вернул с ответом, что изложенные обстоятельства при проверке не подтвердились.

Он подписал её сам, не давая переписывать писарю, и потом полчаса молчал.

— Это первая ложь, которую я подписал за одиннадцать лет в этой должности, — сказал он наконец.

— Ваше сиятельство...

— Не утешайте. — Тучков-Заречный отодвинул бумагу. — Я её подписал сознательно и знаю цену. Меня беспокоит другое, Андрей Ильич.

— Что?

— То, что мне не было трудно, — сказал наместник. — Я думал, будет трудно. А я взял перо и подписал, и пошёл обедать.

Он встал и подошёл к окну.

— Год назад я на коллегии читал вслух приложение про омутника и был очень собой доволен. И вот я думаю: если человек, который тогда читал вслух, сегодня без затруднения пишет неправду о собственной управе, — то что с ним будет ещё через год?

Ремизов молчал.

— Не отвечайте, — сказал Тучков-Заречный. — Я не жалуюсь и не каюсь. Я просто хочу, чтоб один человек в этом городе про это знал.

Он обернулся.

— Теперь знает.

Из шестисот похищенных единиц вернули девяносто четыре.

Их находили по конторской книге Гурьева — у знахарей, у отставных служителей, у двух аптекарей, у купца, который держал гильдейские расчёты в шкафу за стеклом, потому что они красиво выглядели.

Остальные пятьсот с лишним разошлись за одиннадцать лет неизвестно куда.

— Их и не найдут, — сказала Милава Ратмировна. — Половина сожжена, половина лежит по сундукам, и владельцы будут молчать до смерти.

— А опись?

— Опись восстанавливают по передаточному реестру, — сказала она. — Шестеро писарей, до конца года. Это, Андрей Ильич, теперь называется «работы по реестру Пыжова».

Она поставила чашку.

— Меня перевели.

Ремизов поднял голову.

— Куда?

— В хранилище, — сказала Милава Ратмировна. — Старшей по описям. Это, если считать по чинам, повышение.

— А если не по чинам?

— А если не по чинам, то меня убрали от вас, — сказала она. — Ко мне больше не приставлен никто, и я больше не приставлена ни к кому. Связь Гильдии с управой будет держать другой человек.

— Кто?

— Не знаю, — сказала она. — Мне сообщат.

Она надела перчатки, и Ремизов в третий раз за полтора года заметил, как тщательно она застёгивает каждую пуговку.

— Я, между прочим, довольна, — сказала Милава Ратмировна. — Девятнадцать лет я считала ведомости, чтобы они сходились. Теперь я буду считать их, чтобы они были верны. Это разные занятия, и второе мне нравится больше.

Она пошла к двери.

— Милава Ратмировна.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За тетрадь про речную чудь, — сказал Ремизов. — Полтора года назад. Вы её принесли, когда никто не просил.

Она постояла спиной к нему.

— Я тогда думала, что делаю вам одолжение, — сказала она. — Хорошего вечера, Андрей Ильич.

Онисим ушёл со службы в апреле.

Ему было под семьдесят, он прослужил при втором ярусе пятьдесят три года, из них тридцать один — один, и Гильдия положила ему двадцать четыре рубля пенсиона и комнату в той же богадельне в Заречье.

Ремизов приехал в архив в последний его день.

Старик сидел в каморке, где всё уже было увязано в два узла, и на коленях у него лежала грифельная дощечка.

Ремизов написал: «Вы жалеете?»

Онисим прочёл, покачал головой и написал: «Нет. Я устал».

Потом стёр и приписал: «Я пятьдесят три года подавал связки и ни одной не прочёл».

«Отчего?»

«Мне нельзя. Я служитель».

Он посмотрел на Ремизова и вдруг усмехнулся — первый раз за всё знакомство.

Он стёр дощечку и написал крупно, старательно:

«Магистр был первый, кто спросил меня, что я подаю. За пятьдесят три года».

Ремизов долго смотрел на эту строку.

Потом написал: «А второй?»

Онисим прочёл, поднял на него водянистые глаза и указал грифелем — просто ткнул в его сторону, коротко, и опустил руку.

В зале на Соборной вопрос решили девятого апреля.

Ремизова туда не звали, и он узнал от Забелы, приехавшего в управу вечером того же дня.

Магистр сел, не снимая пальто, и заговорил не сразу.

— Проба признана состоявшейся, — сказал он. — Отклика не получено. Вопрос об обратном переходе отложен до окончания срока договора.

— То есть до пятого года.

— До пятого года, — сказал Забела. — Формула ваша прежняя: по истечении пяти лет Гильдия хлопочет о государевом соизволении. Ничего не отнято, Андрей Ильич. Просто ничего и не прибавилось.

Ремизов кивнул.

Он думал, что ему будет хуже. Оказалось — никак: он выслушал и почувствовал только усталость, как после долгой дороги, в конце которой стоит тот же дом.

— Вы голосовали один?

— Я голосовал один, — сказал Забела. — Трое против. Пятое кресло пусто.

— Кого поставят на место Ольхина?

— В том и дело, — сказал магистр. — Ставят из столицы, и ставят долго — год, полтора. И, поверьте мне, поставят такого, чтоб зал больше не делился надвое.

Он застегнул пальто.

— Я вам не помощник, — сказал он. — Я один против троих, и всякий раз, когда я за вас говорю, вы у них становитесь дороже. Я это понял в феврале и потому буду молчать.

— Разумно.

— Это не разумно, это подло, — сказал Забела. — Но иначе я через год вылечу, и тогда за вас не скажет никто.

Уже в дверях он остановился.

— Одно я всё-таки сделал, — сказал он. — Я подал в столицу запрос о новой пробе. С девятью чародеями, как по расчёту, а не с тремя.

— Ответят?

— Года через два, — сказал магистр. — Такие запросы лежат долго. Но он будет лежать, а не отсутствовать. Я, знаете, у вас перенял: положить бумагу и ждать.

Дуняша к весне читала бегло и требовала настоящих бумаг.

Ремизов приносил ей из управы то, что можно: отношения из благочиния, объявления, старые описи вещей. Она читала вслух, водя пальцем, и на каждой второй строке останавливалась спросить, что значит слово.

— «Приобщено к делу», — прочла она однажды. — Это как?

— Это значит: положено в дело и больше не потеряется.

— А если потеряется?

— Тогда, — сказал Ремизов, — кто-нибудь через двадцать лет сосчитает записи по годам и заметит, что не сходится.

Дуняша подумала.

— А если не сосчитает?

Степанида, гремевшая у печи, обернулась.

— Ты гляди, — сказала она. — Она у тебя лучше Гриньки спрашивает.

— Гринька так же спрашивал, — сказал Ремизов. — Полтора года назад.

Он посмотрел на девчонку, водившую пальцем по строке.

— Если не сосчитает, — сказал он, — то бумаги не станет. А раз бумаги не станет, то и того, о чём она была, тоже не станет. Через сто лет никто и не узнает, что оно было.

Дуняша нахмурилась.

— Это плохо?

— Это самое плохое, что бывает, — сказал Ремизов.

В конце апреля Ремизов поехал в Заречье.

Тимофей Карлович был в саду. Он сидел на своей скамейке, и книга опять лежала у него на коленях закрытая.

— Проба, — сказал он, не здороваясь.

— Была.

— Отклика нет.

Ремизов сел рядом.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю, — сказал старик. — Я спросил.

Он сказал это спокойно, и Ремизов вдруг сообразил, что за все три встречи старик впервые задал вопрос об обряде — и задал его так, как ему только и было можно: не спрашивая ничего.

— Трое чародеев вместо девяти, — сказал Ремизов. — Черновой расчёт трёхсотлетней давности. Старший сказал: проба даёт ответ «да» и не даёт ответа «нет».

— Правильно сказал, — сказал Тимофей Карлович.

— Значит, это ничего не значит.

— Ничего не значит, — согласился старик.

Он смотрел в конец сада, где садовник жёг прошлогоднюю листву.

— Вы у меня в сочельник спрашивали, отчего я перестал добиваться, — сказал он. — А я вам не ответил.

— Не ответили.

— Я отвечу теперь. — Он повернул голову. — У меня было четыре пробы. Первая через два года, потом через шесть, потом через одиннадцать. Четвёртая — через двадцать два.

Ремизов сидел не шевелясь.

— Четыре, — сказал он.

— Четыре, — сказал Тимофей Карлович. — И всякий раз мне говорили одно и то же слово. Помехи.

Он положил сухую руку на закрытую книгу.

— Я вам этого сказать не могу, — сказал он. — Про обряд мне нельзя. Так что вы этого не слышали, и в бумагу это не пойдёт.

— Не пойдёт.

— Вот и хорошо, — сказал старик. — Тогда я скажу и второе.

Он помолчал.

— На четвёртой пробе я спросил чародея, как спрашиваете вы: назовите причины. И он назвал три. Расстояние. Ошибка расчёта. Недостаток силы.

— Мне назвали те же.

— Разумеется, — сказал Тимофей Карлович. — Их и есть три, других не придумали.

Он посмотрел на Ремизова.

— А есть четвёртая, — сказал он. — Её не называют, потому что о ней не спрашивают. Отклика не бывает, когда откликаться нечему.

В саду было очень тихо. Дым от листвы шёл ровным столбом, потому что ветра не было.

— Вы сказали, что мне нельзя верить, будто тела нет, — сказал Ремизов. — Вы сами говорили: считайте, вы хорошо считаете.

— Я и сейчас говорю: считайте, — сказал старик. — Я вам не сказал, что тела нет. Я не имею права этого говорить, и я этого не знаю.

Он закрыл глаза.

— Я вам сказал только, что есть четвёртая причина, — проговорил он. — И что за пятьдесят четыре года её никто ни разу не проверил, потому что для этого надо было бы съездить и посмотреть.

Ремизов ехал обратно, и весь путь до города у него в голове стояло одно слово.

Съездить.

Он повторял его и так и эдак и всякий раз упирался в очевидное: съездить туда нельзя. В том и всё дело. Туда можно только тем самым обрядом, ради которого и нужен якорь, — и круг замыкался.

Он сказал себе это трижды и на четвёртый раз остановил бричку.

Потому что старик, за все три встречи не сказавший ни одного лишнего слова, не оговорился бы.

Он сказал: «надо было бы съездить и посмотреть».

Не «перенестись». Не «пройти».

Съездить.

Ремизов достал книжку и записал первую строку за два месяца.

«Спросить у Забелы: делает ли Гильдия что-нибудь, кроме переноса. Есть ли способ посмотреть, не переходя».

Он посмотрел на эту строку.

Потом приписал вторую, помельче, и после неё уже не думал ни о чём до самого Стрежня:

«И почему за пятьдесят четыре года об этом не спросил никто, кроме старика, которому нельзя говорить».