Анатолия в XII веке н. э. находилась в переходном состоянии. Формально власть принадлежала Византийской империи, сформировавшейся около 330 года со столицей в Константинополе. Будучи восточной частью Римской империи, она унаследовала классическую традицию и просуществовала на тысячу лет дольше, чем западная часть, сосредоточенная в Риме. Фактически, как только жители Анатолии были обращены в ислам и византийцам пришлось покинуть ее территорию, остальная часть исламского мира со временем стала называть ее Рум – название Рима на арабском и турецком языках, – указывая на связь с Византией. Вот почему знаменитый суфийский поэт Мавлана Джалаладдин[3] известен как Руми, то есть «римлянин». Бо́льшую часть своей жизни Руми прожил в Анатолии XIII века. Мавлана умер в анатолийском городе Конья, который на тот момент был столицей Сельджукского султаната.

Сельджуки представляли собой тюрок, которые принадлежали к группе кочевых народов, говоривших на тюркских языках и мигрировавших на запад из Центральной Азии. В качестве ветви, которая переселилась в Анатолию и основала свое территориально хаотичное, но внушительное государство, сельджуки явили собой знаменательный приход тюрков на Запад. После решающей победы в битве при Манцикерте[4] на востоке Анатолии в 1071 году сельджуки и их последователи среди тюрков вторглись в Анатолию, положив начало многовековому переходному периоду, в течение которого ее преимущественно греко- и армяноязычное, а также христианское, но этнически разнообразное оседлое население было вынуждено приспосабливаться к набегам тюркского, формально мусульманского скотоводческого народа. Историк более поздней эпохи назвал это время периодом, когда Анатолия «становилась Турцией». Это преувеличение, но оно отражает стремительные перемены того периода.

Прежде всего османы начали утверждать свои позиции в Сельджукской империи, которую мы могли бы назвать Диким Западом исламского мира. Сельджуки находились между византийцами на западе и монголами на востоке. Формально сельджукские султаны подчинялись власти далеких монголов, чей децентрализованный стиль правления позволял их многочисленным подданным, в том числе сельджукам, а затем (но лишь какое-то время) и османам, продолжать существовать и не испытывать особо сильного давления со стороны. Когда монголы все же нападали на их территории, последствия могли оказаться страшными, в чем османы убедились на собственном опыте.

Сельджукская и Византийская империи, около 1300 года. Появление сельджуков в Анатолии положило начало периоду стремительных перемен в регионе

В самосознании османов важное место занимали два центра правления – византийское и монгольское. Со временем османы стали считать себя законными обладателями огромного наследия. Сначала – византийского/римского и монгольского, а после завоевания османским султаном Селимом I в начале XVI века основных мусульманских земель Сирии и Египта (а вместе с этим и получения контроля над мусульманскими священными городами Меккой и Мединой в Аравии) – впечатляющего исламского наследия империй Омейядов, Аббасидов и их преемников. Хотя с начала XIV века прямая угроза со стороны монголов значительно ослабла, османы старались поддерживать хорошие отношения со своими потомками в Крыму. Так, османы предоставили крымско-татарским правителям особый статус, хотя Стамбул часто вмешивался в борьбу крымских татар за престолонаследие. Османская пышность и имперские атрибуты во многом брали начало из монгольской традиции, и в целом авторитет монголов служил главным компонентом того образа, который османы создали для себя. Совершенно очевидно, что среди множества возможных титулов, из которых османские султаны могли выбрать наиболее для себя подходящий, они отдавали предпочтение титулу хана (от монгольского каган). Заметные следы монгольской традиции сохранились в использовании османами штандартов, сделанных из тугов[5] (конских хвостов), и церемониальном использовании боевых барабанов. Как и подобает империи, созданной всадниками, многие из должностей, ставших позднее частью сложной османской системы правления, сформировались из функций, связанных с лошадьми. Карьера Рустема-паши это только подтверждает.

Османские штандарты туги (конские хвосты), изображенные датско-немецким путешественником XVI века Мельхиором Лорком. Османская пышность и имперские атрибуты, в том числе штандарты туги, во многом брали начало из монгольской традиции

Византийцы сохраняли свое влияние в Западной Анатолии даже после поражения при Манцикерте, и именно в контексте противостояния между сельджукскими захватчиками и византийскими оборонителями османы впервые упоминаются в исторических хрониках. Сельджуки были только рады, что тюркские кочевники, прибывавшие в Анатолию, продолжали свое движение на запад и тратили как энергию, так и ресурсы на византийцев с целью разрушить существующий социально-экономический порядок. Османы были одним из многочисленных кочевых объединений, называемых бейликами[6], тюркским вариантом эмиратов. Они формировались вокруг предводителя, называемого беком или беем (араб. эмир – господин), который отвечал за поиск подходящих пастбищ для своих кочевых последователей. Бейлик, который впоследствии стал известен как османский, по имени правителя Осман-бея, переместился в приграничные районы северо-западной Анатолии. Решение направиться в эти места, по-видимому, было принято в тот период, когда объединением тюркских кочевников правил отец Османа, Эртугрул. Согласно основному источнику, появившемуся почти 200 лет спустя (см. ниже), отряд Эртугрула получил территорию вокруг Сёгюта[7] от сельджукского султана Алаэддина, правившего с 1284 по 1302 год. Таким образом, османская история берет начало на территории, расположенной всего в 150 километрах от Константинополя.

Ашикпашазаде

Труд историка Ашикпашазаде, датируемый XV веком, стал одним из первых в длинной череде трудов по истории Османской империи. Это сочинение представляет собой попытку логически объяснить действия первых османов. Подчеркивая простой, житейский подход основателей династии, Ашикпашазаде изображает их как руководствующихся исключительно чувством газа (войны за исламскую веру) и объясняет их союзы с немусульманами «притворной дружбой» и их войнами с мусульманскими соседями-тюрками, о чем говорит следующий отрывок из его трудов:

Эртугрул Гази услышал, что султан Алаэддин из династии сельджуков стал королем Рума [Анатолии]. Он сказал: «Мы должны проверить надежность этого человека. Мы поедем в султанат и выступим с войной». У Эртугрула Гази было три сына: Осман, Гюндюз и Саруяты. Вместе они отправились в Рум. Пока они кочевали в провинции Гази Хасана в Мосуле, Эртугрул Гази послал своего сына Саруяты к Алаэддину со следующим посланием: «Предоставьте нам территории для проживания (или постоянные пастбища), и мы отправимся воевать». Султан Алаэддин был чрезвычайно рад их прибытию. Текфур[8][византийский правитель] султана Оню и города-крепости Караджахисара проявил покорность, поэтому султан Алаэддин предоставил им в качестве территории для проживания Сёгют. Несколько лет спустя Эртугрул Гази умер. Жители Сёгюта предпочли, чтобы Осман Гази стал его преемником. Как только Осман Гази стал преемником своего отца, он начал проводить политику «притворной дружбы» с соседними иноверцами. Одновременно он приступил к военным действиям против [тюркского мусульманина] эмира Гермияна, который постоянно преследовал население окрестных деревень.

Согласно более поздним османским источникам, Эртугрул действительно взаимодействовал с султаном сельджуков и испытывал его («Мы должны проверить надежность этого человека»). Однако, скорее всего, Алаэддин имел преимущество и охотно позволил Эртугрулу и его людям пройти через основные земли сельджуков по пути к византийской границе, пригодной для набегов и разведения скота. Очевидно, что османы, как и другие тюркские объединения в Западной Анатолии, сражались под знаменем сельджуков, поскольку, став преемником своего отца, Осман якобы объявил о своей независимости от правления сельджуков, упомянув свое имя в пятничной проповеди и назначив кади[9] (исламского судью). Это было традиционным признаком независимости в исламских державах. Согласно подобному толкованию, становление Османской династии можно датировать 1290 годом н. э. Хотя такой подход, вероятно, имеет смысл только в ретроспективе: в то время она владела небольшой территорией и была просто одним из многих потенциальных «микрогосударств» такого типа. Однако время показало, насколько долговечным оказалось османское правление.

Сила такой жизнестойкости заключалась в умении османов сочетать устоявшиеся обычаи с нововведениями. Когда османы захватывали новые территории, они часто давали право местным жителям сохранить свои традиции, даже когда у власти оказывались их правители. Со временем османы отказались от многих тюркских традиций, но оставили немало других, особенно тех, что касались династической преемственности. Как уже отмечалось, империя не имела связей с какой-либо частью территории или народом, за исключением, конечно, членов правящей семьи, происходившей от Османа. В остальном для них не имело особого значения, так скажем, этническое происхождение людей, занимавших главные должности. В результате высшую должность в империи, не передававшуюся по наследству, – должность великого визиря, близкую к должности премьер-министра, – с одинаковой вероятностью мог занять человек славянского, арабского или тюркского происхождения. Такое равное отношение к разным народам шло им на пользу вплоть до Нового времени, когда еще не было речи об этническом постоянстве, но оказалось проблематичным в Новое время, когда возник этнический национализм, создававший трудности во всех многоэтнических империях. Аналогичным образом, утверждая правовую основу для имперской формы правления, османы разработали двойную систему, основанную как на исламских, так и на традиционных законах, а также некоторые крайне изощренные решения на случай возникновения затруднительных правовых ситуаций. Столь же быстро Османское государство приспособилось и к совмещению своего тюркского кочевого образа жизни с оседлыми особенностями управления огромной земледельческой империей, состоящей из оседлых народов. В дальнейшем, когда правящие султаны больше не совершали конных походов, а на смену палаткам пришли дворцы-резиденции, империя по-прежнему зависела от перемещений народов и найма специальных отрядов воинов, едва ли подходивших для Нового времени, и вкладывала значительные средства в железные дороги, пароходы и телеграф.

Задолго до того, как современные историки начали изучать происхождение Османской империи, сами османы придерживались героической версии. Согласно одной из немногих сохранившихся хроник первых османов, написанной Ашикпашазаде в конце XV века, Осман был мудрым, но простым человеком, не испорченным мирскими благами своего времени. Идеализированный портрет Османа как правителя и гази (воина за веру) прочно вошел в историю. Неизменный образ в рассказах Ашикпашазаде, упомянутый (хотя и со значительными изменениями деталей) и у других современников, – сон, который Осман видел в молодости. Подчеркивая важность связи между гази и духовным лидером, Осман обращается за толкованием своего сна к суфийскому шейху Эдебали[10], у которого он остановился для стоянки во время похода. В этом сне Осман увидел луну, выходящую из груди святого человека и входящую в его грудь, а также дерево, растущее из его пупка, так что тень дерева накрыла весь мир. Дервиш Эдебали объясняет Осману значение дерева: «Тебе и твоим потомкам дарована власть, а моя дочь Малхун станет твоей женой».

То, что происходит дальше, особенно интересно в контексте последующей истории Османской империи. Ученик Эдебали просит Османа выразить благодарность за то, что шейх благословил его на правление. Осман, явно не веря в пророчество, отвечает: «Когда бы я ни стал правителем, я подарю вам город». Загадочный ученик сообщает, что шейх отказался от города и деревни ему будет достаточно. Когда Осман соглашается, ученик просит у гази предоставить письменное подтверждение. «По-вашему, я занимаюсь составлением документов, раз вы осмеливаетесь просить их у меня?» – отвечает Осман, потрясенный мыслью о том, что он будет хоть как-то связан жалким документом (вероятно, он не умел писать), и предлагает меч в знак своего обещания. Позже, когда Осман и его последователи успели завоевать у византийцев важные города северо-западной Анатолии, перед ним появляется человек и просит воина продать ему налоговое разрешение для торговли на местном рынке. Простой ответ Османа – «Что такое налог?» – напоминает то же пренебрежение, какое он ранее выказывал по отношению к документам. Оба его ответа идут вразрез с историей Османской империи: в последующие столетия она уделяла особое внимание налогообложению и налоговому администрированию, в результате чего возникало огромное количество бумажной работы. Согласно подсчетам, сегодня в архивах Османской империи хранится около 95 миллионов документов. Это одна из самых выдающихся исторических коллекций в мире. Османы быстро пересмотрели то пренебрежительное отношение к документам и налогам, которое, согласно источникам, они проявляли на раннем этапе.

Окончательным доказательством того, что Осман держался в стороне как от династической славы, так и от закулисных дел империи, является список его имущества на момент смерти в 1324 году. По словам Ашикпашазаде, наследие Османа включало:

• земли, которые он завоевал (серебро или золото при этом отсутствуют);

• один кафтан, достаточно новый;

• один комплект боковых доспехов;

• один походный набор посуды, состоящий из солонки и подставки для ложек;

• одну пару высоких сапог;

• несколько хороших лошадей;

• несколько стад овец; королевские овцы, которых сегодня можно увидеть на пастбищах на территории Бурсы, произошли от этих овец;

• несколько табунов лошадей, находившихся у султана Оню;

• несколько пар попон.

Экспансия Османской империи. Во время своего расцвета империя охватывала бо́льшую часть Юго-Восточной Европы, Ближнего Востока и Северной Африки, а также значительные части Аравийского полуострова

Это были все вещи, которые у него имелись, поэтому ничего больше не сохранилось.

Это скромное наследие, особенно, как мы увидим, по сравнению с роскошью преемников Османа, однако оно соответствовало образу героического воина-гази, который очаровывал своим простодушием, когда дело касалось практичного подхода к управлению империей.

Согласно историческим записям Осман и его непосредственные преемники, сын Орхан (правил в 1323–1362 годах) и сын Орхана Мурад (правил в 1362–1389 годах), проявляли гораздо больше искусности в построении империи, чем может показаться с учетом скромного образа. Хотя источников по этому периоду совсем немного, ранние османские султаны, несомненно, были весьма искусными правителями. Им удавалось не только привлекать и удерживать на своей стороне все более крупные и разрозненные группы воинов, но и заключать союзы с местным населением и в конечном итоге с византийцами. Тот факт, что подавляющую часть населения составляли не мусульмане, подтверждает, что мусульмане и христиане жили в согласии, а также подчеркивает важность гибкого и практичного подхода, когда дело касалось присоединения территорий и народов на пути Османской империи к власти. Подхода, который долгое время оставался отличительной чертой их правления. Отношения Османа с грекоязычными христианскими правителями, известными как текфуры, по всей видимости, были близкими – настолько близкими, что более поздние летописцы решили трактовать их как продуманную стратегию «притворной дружбы». Исходя из отношений Османа с Эдебали, можно сделать вывод, что связь между воином и дервишем также служила опорой для становления Османской империи.

Другой важный фактор в усилении Османской империи – несомненно, ее географическое положение. По собственному ли выбору или при содействии сельджукского султана, основной целью походов Османа стали плодородные части северо-западной Анатолии, которые находились сразу за созданными тюркскими бейликами (княжествами), расположенными в регионе. Захват территории между этими регионами и близлежащими византийскими землями на севере и западе предоставил османам многочисленные и желанные направления для набегов.

К концу правления султана Мурада в 1389 году османы захватили земли за проливом Дарданеллы, разделявшим Анатолию и Балканы, а следовательно, и всю Азию вплоть до границы с Европой. С этого момента Османская империя стала не только азиатской, но и европейской державой, и в некоторых важных вопросах османы скорее полагались на свои балканские территории, чем на азиатские земли. Армии Османа завоевали примерно в два раза больше земель на Балканах, чем в Анатолии, продвинув границы османского контроля вглубь территорий современных Болгарии, Сербии и Северной Македонии. Удержание территории на двух континентах приводило к проблемам с передвижением, особенно для империи без развитой системы мореплавания, но европейские земли могли стать ценнейшим и решающим ресурсом. Препятствие в виде водных просторов, разделявших Азию и Европу, ощущалось особенно остро, учитывая, что Константинополь оставался во власти Византии. Несмотря на то что в 1346 году султан Орхан женился на Феодоре, дочери византийского императора Иоанна VI Кантакузина, вплоть до 1453 года османам не удавалось захватить город, который был естественным связующим звеном между двумя континентами и их будущей столицей.

Длительный путь преобразований от княжества к империи и от кочевой традиции тюрков к оседлому образу имперской жизни, основанному на сельском хозяйстве, имеет особое значение. Чтобы понять суть этих изменений и их значение для последующей истории Османской империи и Турции, нам необходимо разобраться в непостоянной природе политических связей во времена правления Османа. Как упоминалось раннее, османский бейлик был лишь одним из многих объединений, образовавшихся в Анатолии в XIII веке. К юго-западу от него располагался бейлик Кареси, к югу – Гермиян, а к югу от Гермияна – Айдын. Среди многочисленных соседей османов на востоке были также Чандарлы. Каждое из этих княжеств имело собственную династию и желание расширять свои территории. Благополучие каждого бейлика зависело, прежде всего, от того, насколько ему удавалось привлечь на свою сторону воинов. Исходя из несколько усложненной, но действенной логики, привлечение воинов сулило успех на поле боя. Завоевание территорий обещало им добычу, а для предводителей – внушительные земельные наделы. Эти предводители, известные под названием alp, что в примерном переводе означает «рыцарь», имели своего рода взаимные обязательства перед сюзереном, который считался лидером среди равных ему. От них требовалось предоставлять своим «рыцарям» возможности проявить себя, а те в свою очередь обязывались продемонстрировать самоотверженность в бою и принести победу. До того как кочевые тюрки пришли в Анатолию, такие взаимные обязательства выполнялись посредством бесконтрольного грабежа, во время которого лидер позволял своим воинам захватывать его палатку и уносить награбленное в качестве трофеев. Это был один из многочисленных ритуалов тюрков в ранний период, от которых османы отказались, стремясь к более стабильной и более иерархической форме правления. Отказ от тюркских традиций был необходим для установления более надежной формы правления, но мог вызвать недовольство у людей, служивших опорой на пути к власти. Достичь баланса интересов было непросто, но первым Османам вполне удалось его добиться.

Напряженные отношения между Османами и другими династиями, претендовавшими на лидерство, были главной движущей силой раннего периода Османской империи. Это напряжение по большей части не проявлялось, пока Османы расширяли свои владения, что сохраняло преданность тюркской аристократии по отношению к династии Османа. Во времена кризиса – которых было немало, как мы позже увидим, – эта преданность подвергалась сомнениям. В связи с чем Османы стремились избежать возникновения серьезных конфликтов, чтобы не зависеть слишком в большой степени от знатных землевладельцев.

Самым крупным кризисом для ранней Османской империи стал тот, который едва не положил ей конец. Он наглядно показал, насколько рискованно было для османов зависеть от других анатолийских княжеств. В начале XV века молодая империя, как казалось, имела достаточно ресурсов для укрепления своих позиций по обе стороны пролива Дарданеллы. Однако неожиданно на нее обрушилась беда в лице Тимурленга, известного на Западе как Тамерлан. Стремясь восстановить монгольское владычество, Тамерлан двинулся со своими войсками из Центральной Азии на запад и разбил уступавшие по численности отряды Османской империи в битве при Анкаре в 1402 году. Более того, он взял в плен султана Баязида, сына Мурада. Беспрецедентный случай за более чем 600 лет существования Османской империи, когда правящий султан был пленен. В военном отношении Баязид к тому моменту уже обладал внушительной силой. Известный как Молниеносный из-за своих стремительных набегов, он завоевал многие из оставшихся тюркских княжеств в Анатолии. Султан Баязид полагался преимущественно на силы, набранные благодаря недавно завоеванным землям на Балканах, а также на большое количество недавно плененных татар, поскольку сомневался в преданности тюркских воинов из Анатолии. Победа Тамерлана в битве при Анкаре подтвердила его опасения. После того как султан Баязид попал в плен, в котором умер спустя год, достигшую было успеха империю ожидали период междуцарствия и серьезные испытания. Как и опасался Баязид, анатолийские правители не стали терять время и, нарушив клятвы, вернулись к своим амбициозным планам стать независимым княжеством. За этими событиями последовала гражданская война, продлившаяся более десятилетия. После ухода войск Тамерлана, который предоставил османов самим себе, между сыновьями Баязида начались междоусобицы. Однако перед уходом Тамерлан назначил Мехмеда преемником Баязида. Этим решением оказались недовольны четыре брата Мехмеда, каждый из которых создал собственный региональный центр власти и наладил отношения с недавно возрожденными анатолийскими княжествами и с тем населением, которое осталось от Византийской империи. Этот сложный период османской истории, полный интриг и многочисленных союзов, в конечном итоге завершился тем, что Мехмед разгромил войска Мусы, последнего оставшегося брата-соперника, приказал задушить его и провозгласил себя султаном.

Как видно из отношения Мехмеда к брату, изменения, к которым стремилась династия, чтобы освободиться от весьма расплывчатых особенностей тюрко-монгольской традиции, могли иметь драматичные последствия. Главной из этих особенностей была династическая преемственность. Тюркская традиция в целом основывалась на так называемой удельной системе, согласно которой земля, завоеванная предводителем, делилась между его сыновьями. Наиболее ярким примером в истории служат монголы, чьи обширные территории были разделены между сыновьями Чингисхана. Такая система была по большей части справедливой – если не учитывать женскую половину династии. Ее преимущество же заключалось в том, что она позволяла избежать возможных внутренних распрей, способных вызвать конфликт между сыновьями правителя. Однако она наносила и значительный ущерб, нарушая единство земель, которые правитель сосредоточил под своей властью за всю жизнь. Передавая все территории от Эртогрула Осману и от Османа Мураду, правители отказались от практики разделения земель, присущей тюрко-монгольской традиции, и предпочли целостную империю.

Разумеется, подобной целостности можно было достичь лишь в том случае, если бы в процессе наследования не возникало препятствий. Неудивительно, что многие из самых нестабильных периодов в истории Османской империи пришлись на этапы перехода власти. В первые десятилетия такое препятствие нередко подразумевало борьбу между османскими шехзаде (наследниками), которых обычно отправляли в юном возрасте учиться управлять провинциями империи под руководством старших наставников. Такая система оказалась эффективной для подготовки шехзаде к правлению, но, помимо этого, благодаря ей для них появлялись региональные центры власти, которые могли способствовать борьбе за престолонаследие. Начиная со смерти Баязида в 1403 году и вплоть до 1603 года представители династии стали придерживаться практики, которая оказалась столь же бесчеловечной, сколь и действенной, а именно братоубийство. Как только один из сыновей султана получал преимущество в борьбе, спровоцированной смертью их отца, он приказывал убить всех своих братьев. Подобное кровопролитие было действительно очень жестоким и требовало умелого юридического подхода со стороны советников, поскольку исламский закон запрещал убийство мусульманина, не говоря уже о шехзаде. Когда в 1574 году Мурад III стал султаном, он велел казнить всех пятерых братьев, а когда в 1595 году Мехмед III взошел на престол, его девятнадцать братьев послужили платой за власть над Османской империи. Мехмед III также ввел традицию так называемой кафес[11] (золотой клетки). Такая практика позволяла удерживать османских шехзаде во дворце вместо того, чтобы отправлять их в провинции обучаться управлению землями. Подобное нововведение было еще одним отклонением от тюрко-монгольской традиции и нередко становилось предметом критики, часто подпитываемой женоненавистничеством в османских хрониках, которые связывали падение Османской империи с влиянием женщин во дворце.

Женщины действительно играли решающую роль в политической жизни Османской империи. Мать правящего султана, так называемая валиде-султан, проявляла свою внушительную власть посредством гарема, который, вопреки распространенному на Западе представлению о нем как о месте сексуальной распущенности, на самом деле служил важным институтом в политической жизни Османской империи – тем самым местом, где женская власть имела решающее значение.

Со временем было принято менее кровавое, но, пожалуй, и менее эффективное дарвиновское решение для определения порядка престолонаследия. В 1603 году, когда Ахмед I пришел к власти, он не стал лишать жизни своего младшего брата Мустафу, которого считал единственным реальным кандидатом на престол, и позволил ему стать следующим в линии наследования. Мустафа стал преемником своего брата в 1617 году, в результате чего власть в Османской империи впервые перешла от брата к брату. С этого момента то, что сперва являлось исключением, стало правилом, и преемственность осуществлялась через старшего члена дома Османа, независимо от того, был ли он сыном правящего султана или нет. Даже несмотря на условия по принципу «победитель получает все», а может, как раз из-за них османская система престолонаследия сталкивалась с немалым количеством серьезных проблем.

Для проведения другого необходимого преобразования потребовалось больше времени, но оно имело гораздо бо́льшее значение, чтобы династия обрела независимость от местных правителей. Речь идет о кардинальных изменениях в размещении османских войск на поле боя. В первые годы существования империи османские султаны обеспечивали постоянное пополнение войск, привлекая тех самых «рыцарей» и их отряды сражаться под своими знаменами в обмен на раздел добычи, а в случае с более высокопоставленными «рыцарями» – на получение земельных наделов. Система, известная как sipahi—timar, подразумевавшая основное формирование из конных воинов (сипахов) и земельные наделы, которые они получали в обмен на предоставление войск во время кампании (тимары), служила весьма эффективным способом пополнения войск. Для подобных сделок по принципу «земля за войска» не требовалось денежных операций или наличия аппарата управления. Ее главный недостаток заключался в том, что она полностью зависела от надежности предоставленных войск и их готовности участвовать в кампании. Как показали последствия вторжения Тамерлана, османы не могли рассчитывать на верность анатолийских правителей. Конечное решение этой проблемы отражает стремление Османов перенять уже существующую традицию и приспособить ее к текущим обстоятельствам. В начале XIV века Османы стали вводить практику, называемую девширме, или набор невольников, с помощью которой отбирали мальчиков среди балканских христиан, обращали их в ислам, обучали турецкому языку, оценивали в соответствии с их способностями и назначали на службу в качестве солдат или писцов. Благодаря такой системе образовывался резерв военных и гражданских групп, которые теоретически принадлежали только султану. Как следствие, были наилучшим средством в борьбе за независимость от анатолийской знати. Османы не первые прибегли к набору невольников, но центральное место, которое этот метод занимал в военных делах османов, придавало ему уникальности среди ранних империй этой эпохи. Активное привлечение нетюрков и превращение их в представителей знати стало важнейшим элементом османского успеха.

Следует отметить, что только прогрессивная Османская империя могла создать систему, подобную девширме, которая демонстрировала присущую ей неприязнь к земельной аристократии. В сущности, эта система представляла собой получение добычи в виде людей, мало чем отличающееся от того, что ранние тюркские захватчики получали в ходе своих завоеваний. В более поздний период империи и далее появление антитурецких националистических настроений на Балканах привело к тому, что система девширме приравнивалась к похищению детей, но в то время мало кто выступал против нее; более того, имелись многочисленные доказательства заинтересованности самих семей в том, чтобы их дети привлекались подобным образом. Такая система открывала перспективы карьерного роста, в том числе для тех, кому предстояло попасть в бюрократические структуры, а также давала возможность подняться по служебной лестнице вплоть до должности великого визиря.

Со временем молодые люди, набранные благодаря системе девширме и известные в турецком языке как kapıkulları, или «слуги Порты[12]», то есть правительства Османской империи, стали основной силой в военном и бюрократическом управлении империей. В конце XIV века Мурад использовал их для формирования полков янычар[13]. Увеличение количества янычар еще больше способствовало их военному успеху. Военные возможности янычар, к которым в основном стремились набранные юноши, получили широкое признание. Изначально они представляли собой лучников, но в 1440-х годах они ввели в использование огнестрельное оружие, опередив в этом своих соперников. Им платили жалованье, что со временем значительно усложнило имперскую бюрократию. Кроме того, они маршировали под mehter – первый военный оркестр, который, как считается, оказал влияние на западных композиторов, в том числе Бетховена и Моцарта. Благодаря своей крайне суровой дисциплине и характерной униформе янычары стали известны на Западе как «кошмар Европы».

Власть янычар в системе Османской империи говорила о том, что со временем они стали важнейшим рычагом внутренней власти, в том числе за счет того, что могли влиять на выбор правителей. Например, когда период правления легендарного султана Сулеймана подходил к концу (1520–1566), он приказал убить своего сына Мустафу, чтобы лишить янычар возможности выбрать его преемника, которому они отдавали предпочтение. С течением времени янычары обрели неограниченную независимость и роль в экономических делах империи, что затмило их умение одерживать победы на поле боя. В 1683 году систему девшире отменили, в результате чего все больше и больше представителей мусульманского населения попадало в ряды янычар. К концу XVIII века фактически только янычары имели право вести собственные платежные ведомости, что является признаком того, что никто не мог каким-либо образом их контролировать. Хотя в 1826 году янычары окончательно прекратили свое существование, они продолжают появляться в военных реконструкциях и в таких видеоиграх, как Age of Empires и Civilization.

Рисунок Джентиле Беллини с изображением янычара; рядом – фотография Мустафы Кемаля, одетого в форму янычара на костюмированном балу в Софии. Янычары были элитным войском регулярной армии Османской империи

Считалось, что молодые люди, набранные благодаря системе девширме, в большей степени подходят для гражданской, нежели военной карьеры, вследствие чего они пополняли увеличивавшиеся ряды османских чиновников. На вершине бюрократической пирамиды находился великий визирь, теоретически уступающий по значимости лишь султану. На деле же великие визири часто имели гораздо больше влияния, чем правящие султаны, особенно если последние оказывались слишком молоды, умственно ограничены или не заинтересованы практическими вопросами управления империей. Тот факт, что люди, занимавшие эту должность, были из числа набранных невольников, являет отличительную черту административной системы Османской империи. История знает совсем немного примеров других крупных империй (если таковые в принципе имелись), которые предоставляли чужакам, ставшим своими, столь серьезные возможности влиять на жизнь государства.

Карьера Рустема-паши

Жизнь Рустема-паши демонстрирует возможности продвижения в бюрократической системе Османской империи. Родившись в Боснии в семье боснийцев или хорватов скромного положения, Рустем был отобран посредством системы девширме, в рамках которой юношей-христиан с Балкан отправляли на службу в империю. После прохождения начального обучения и принятия ислама Рустем получил образование при дворцовой школе. В определенный момент он привлек внимание султана Сулеймана, что ускорило его продвижение по карьерной лестнице. Он служил в качестве силахдара (оруженосца) во время победы османской армии в битве при Мохаче в 1526 году, затем получил должность мирахура (главного конюшего султанских конюшен), после чего стал рикабдаром (главным стременным) и домашним учителем сыновей Сулеймана. Приобретя необходимый опыт управления в провинциях, а затем на должности бейлербея Анатолии, он получил множество дипломатических миссий, например проведение переговоров касательно западной границы империи с императором Фердинандом I и императором Карлом V, результаты которых оказались чрезвычайно выгодными для Османской империи, а также проведение переговоров о восточной границе с Сефевидским государством. Пик его карьеры пришелся на 1544 год, когда он стал великим визирем. Будучи чрезвычайно богатым еще до женитьбы на Михримах-султан, единственной выжившей дочери Сулеймана и его фаворитки Хюррем-султан (Роксоланы), Рустем пожертвовал средства на строительство нескольких общественных сооружений в Стамбуле, в том числе мечети Рустема-паши, жемчужины классической османской архитектуры, спроектированной архитектором Синаном после смерти Рустема. Как и следовало ожидать от человека, столь искусно управлявшего дворцом и Портой, Рустем охотно плел заговоры вместе с Хюррем с целью повлиять на османское престолонаследование, в результате чего пострадала его репутация. Однако он также известен тем, что отказывался брать взятки и вносил собственные средства в казну империи.

Создание регулярной армии и расширенного бюрократического аппарата для ее поддержания служило наиболее явным признаком того, что будущее Османской империи будет сильно отличаться от того объединения, с которого она начала свою историю. Ее главными атрибутами все больше становились бюрократический аппарат, оседлый образ жизни и собственная система налогообложения, присущие ее предшественникам. Вопреки образу, созданному из-за возможного пренебрежения Османа Гази к документам и его блаженного неведения касательно вопросов налогообложения, его преемники приобретали все атрибуты аграрной империи.

Несмотря на тяжелые последствия кризиса, вызванного набегом Тамерлана, Османы смогли относительно быстро вернуться к своим амбициозным планам в отношении империи. После окончания периода междуцарствия Мехмед[14] начал снова объединять некогда утраченные территории в Анатолии и на Балканах. Перед ним стояла непростая задача, поскольку ему пришлось не только вернуть земли османских вассалов, недавно добившихся независимости, но и разрешить ряд внутренних проблем. Прежде всего, Мехмеду пришлось подавить сопротивление своего брата Мустафы, который перестал скрываться в Анатолии после ухода Тамерлана и хотел уговорить Мехмеда по монгольской традиции поделить империю между ними. Мехмед не согласился и разбил войска Мустафы.

Следующей угрозой для Мехмеда стал его племянник Орхан, который был в сговоре с византийским императором. Мехмед раскрыл их планы, взял Орхана в плен и ослепил его по византийскому обычаю.

Третьим и самым серьезным препятствием стало народное движение, возникшее в переломный период междуцарствия. Это движение, возглавляемое видным суфийским шейхом Бедреддином[15] из Симавны, города во Фракии, расположенного недалеко от второй османской столицы Эдирне, подпитывалось недовольством тех, кто был вынужден покинуть прежние места проживания из-за захвата власти Мехмедом, неодобрения последующей централизации, а также мусульманско-христианского синкретизма и эгалитаризма. Вскоре движение переросло в череду открытых согласованных восстаний против правления Мехмеда, которые в конце концов удалось подавить, хоть и с большим трудом. Как и другие региональные лидеры восстаний, Бедреддин в конечном итоге был схвачен и казнен. Дух Бедреддина продолжал жить еще долгое время после его смерти. Его идеи подхватили несколько суфийских орденов и, гораздо позже, в XX веке, снова обнаружили левые политические партии Турции. Поэт Назым Хикмет в своей «Поэме о шейхе Бедреддине» критиковал фашизм и восхвалял то, что он считал протокоммунизмом у Бедреддина. Кости Бедреддина были эксгумированы в 1924 году, но перезахоронили их лишь в 1961 году: настолько сильные опасения вызывало его могущество даже спустя 500 лет после его смерти.

Мехмед умер в 1421 году, успев перед этим передать престол своему сыну, который правил под именем Мурада II. Как и его отцу, Мураду II пришлось вскоре столкнуться с серьезными династическими распрями. Это произошло во время второго восстания Мустафы, на этот раз против своего племянника. При поддержке византийцев, которых теперь фактически отделяли стены Константинополя, что не мешало им продолжать вступать в заговоры с османскими претендентами на престол, Мустафа сосредоточил власть в Румелии, действовавшую на территориях к западу от Константинополя и пролива Дарданеллы. Однако, оказавшись в Анатолии, Мустафа обнаружил, что не только союзники Мурада II остались ему верны, но и некоторые из собственных войск перешли на сторону Мурада II. Мустафа был схвачен и повешен – редкий способ казни для представителя Османской династии, при помощи которого Мурад II, возможно, желал добиться того, чтобы Мустафу считали не законным престолонаследником, а самозванцем. Хотя после этой междоусобной борьбы среди представителей династии случались и другие распри, выход из нее позволил османам продолжить свой путь к объединению и расширению, как территориальному, так и экономическому.

Правление Мурада II стало периодом экономического роста, обусловленного расширением городов, которое происходило за счет торговли. Это было время, когда объединение территорий, находившихся под властью Османской империи, послужило толчком для эффективной экономической деятельности. Стремительное развитие в этот период было обусловлено созданием общей экономической зоны. В определенной степени это стало следствием устранения тех преград, которые прежде разделяли различные регионы, теперь объединенные под властью Османской империи. Тем не менее, несмотря на стремление к централизации и созданию законодательной системы, наблюдавшееся в середине XVI века – в период расцвета правления Сулеймана, – только в XVII веке Османской империи удалось ввести единую валюту на всех своих землях. Доказательством этого может служить распространение османской монеты под названием guruş, позднее – kuruş[16] (от немецкого Groschen, которое, в свою очередь, происходит от латинского прилагательного grossus, то есть «толстый») – термин, который и сегодня используется в нескольких некогда османских исламских странах, таких как Турция и Египет, где он переводится как «пиастр».

Однако самыми заметными успехами отличился сын и преемник Мурада II – Мехмед II. В 1453 году он добился того, о чем мусульманские правители мечтали на протяжении нескольких столетий: в возрасте 21 года он с триумфом завоевал Константинополь, захватив последнюю и вместе с тем самую значимую часть Византии. Этой победы удалось добиться лишь после продолжительной и тщательно спланированной осады, включавшей строительство крепостей, которые сохранились до наших дней, чтобы контролировать Босфор и Дарданеллы, а также переправление кораблей по суше для обхода морской обороны византийцев.

Завоевание этой территории стало событием, которое неизбежно породило многочисленные легенды. Одна из самых распространенных рассказывает о том, как во время осады была обнаружена могила Абу Айюба аль-Ансари, известного в турецком языке как Эйюп, – одного из сподвижников пророка Мухаммеда, жившего в VII веке и погибшего во время неудачной попытки захватить город византийцев. Его дух, как поговаривали, указал Османам слабое место в византийских укреплениях. Эта история имела свои преимущества, поскольку она дала Османам возможность провести связь между своим триумфом и пророком через его сподвижников и заявить, что они воплотили в жизнь давние амбиции мусульман. Святилище, которое Мехмед II построил над гробницей Эйюпа, впоследствии стало местом, где султаны опоясывались мечом Османа во время церемонии вступления на престол, а район, известный как Эйюп, по сей день считается священнейшим мусульманским местом в Стамбуле.

Несмотря на масштабность события, завоевание Константинополя в 1453 году имело скорее символическое, нежели стратегическое значение, поскольку к тому моменту у византийцев уже давно не осталось ничего, кроме жалких остатков их былого имперского могущества. Однако взятие Константинополя стало для Мехмеда прекрасным поводом для гордости. Впоследствии он получил звание цезаря Рима, или просто Завоевателя. Кроме того, достижения Мехмеда II имели, возможно, не менее важное финансовое и административное значение. Мехмед с особым усердием подошел к восстановлению бывшей византийской столицы, которая отныне будет известна как по своему византийскому названию – Константинополь, в честь византийского императора Константина, – так и (что будет чаще) как Стамбул, тем самым положив начало культурному конфликту за право владения городом, отголоски которого будут слышаться на протяжении столетий. Укрепления, разрушенные во время османской осады, были восстановлены и во многих местах расширены. Поменялся и сам образ города. Мехмед II приступил к повторному заселению, восстановлению и возвеличиванию новой столицы. С этого момента масштабы османского Стамбула значительно превзошли по размерам и величию предыдущие османские столицы – Бурсу и Эдирне.

Вид на мечеть Фатих в Стамбуле в XIX веке. Первоначально мечеть Фатих была построена в 1463–1470 годах, но после повреждений во время землетрясения в Стамбуле в 1766 году она была перестроена в 1771 году по другому проекту

В последние годы правления Византийской империи, а затем в период османской осады население Константинополя сократилось с примерно 700 тысяч до менее 50 тысяч жителей. Будучи практически византийским островком в османском море, Константинополь лишился своих торговых и сельскохозяйственных связей. Мехмед II, который во время осады уже задумывался над превращением Константинополя в новую столицу Османской империи, не желал, чтобы его войска грабили обедневший город, но прибегнул к этим мерам, когда не сумел убедить византийского императора заключить мир. Но даже тогда он прекратил грабить города через один день, а не через три, как это было принято, настолько он старался сохранить город в максимально пригодном для жизни виде. В первую пятницу после завоевания Мехмед присутствовал на исламском богослужении в величественном соборе Святой Софии, построенном византийским императором Юстинианом в 537 году. Мехмеда крайне впечатлило грандиозное сооружение, и он решил превратить его в мечеть. Как бы это ни было парадоксально, но православная греческая церковь стала образцом для большинства будущих мечетей на Ближнем Востоке. Мехмед Завоеватель позволил сохранить многие изображения на внутренних стенах грандиозного сооружения; они были закрашены лишь двести лет спустя, в период враждебного отношения к подобной иконографии, которое время от времени проявлялось в империи.

В XX веке собор Айя-София, как его называют турки, отражал некоторые важные перемены в истории Турции. Когда после Первой мировой войны Стамбул оккупировали союзные державы, священник греческой армии, не получив разрешения, совершил в соборе несанкционированную православную литургию, что вызвало протесты со стороны мусульман. В 1935 году Мустафа Кемаль Ататюрк в рамках своей кампании по секуляризации превратил здание в музей. Знаменитое сооружение сохраняло этот статус до 2020 года, когда Реджеп Тайип Эрдоган, склонный к драматическим жестам, снова превратил здание, получившее к тому времени статус объекта всемирного наследия ЮНЕСКО, в действующую мечеть. На этот раз реакция – как отрицательная, так и положительная – уже не ограничилась масштабами страны, а последовала со стороны мирового медиапространства.

Прежде чем покинуть завоеванный город в 1453 году, Мехмед объявил его своей столицей и приказал построить дворец, что стало первым шагом на пути к возрождению города в соответствии с амбициями завоевателя, который считал себя наследником римских императоров. Мехмед хотел видеть свою столицу экономически процветающей и поэтому приказал, чтобы большое количество его подданных – мусульман, христиан и евреев, – проживающих в других регионах, по собственной воле или по принуждению переехали в Стамбул и его окрестные деревни. Особый интерес вызывали богатые люди и умелые торговцы. В последующие годы осуществлялось содействие переселению жителей недавно завоеванных территорий Румелии и Анатолии в Стамбул с предоставлением им земли или других ресурсов для переезда. Грекам помогали переселяться в город, причем дошло до того, что благосклонное к ним отношение вызвало возмущение у некоторых жителей-мусульман, и к 1500 году население увеличилось примерно до 200 тысяч человек. За несколько столетий это число возросло до 700 тысяч – свидетельство недавно восстановленной экономической активности и статуса Стамбула как столицы все еще расширяющейся империи. В течение следующих двух столетий Стамбул оставался крупнейшим городом в Европе. Так продолжалось до наступления эпохи промышленной революции в Британии, когда это звание перешло от Стамбула к Лондону.

Османское слияние

Османы продемонстрировали удивительную способность к интеграции. Касалась ли она ведения войны, политики, языка, литературы или архитектуры, Османы стремились их впитывать, сочетать и, как они считали, совершенствовать. Прибыв из степей Центральной Азии на более развитые исламские и византийские земли, тюрки переняли, а затем приспособили под себя богатое наследие, с которым они сталкивались по мере продвижения на запад. Чем больше османские тюрки продвигались в территории византийцев-христиан и сельджуков-мусульман, тем больше они перенимали, а затем переосмысливали административные и культурные традиции, которые открывали для себя.

Результатом подобного заимствования, совмещения и совершенствования стал процесс, который можно обозначить как «османское слияние». Поначалу он происходил спонтанно, в тех случаях, когда Османы сталкивались с имевшимися традициями. Позднее, когда империя укрепила свои позиции, Османы начали целенаправленно привлекать талантливых художников, поэтов и политических деятелей из недавно завоеванных земель, а также с других территорий, граничащих с расширяющейся империей. К примеру, Мехмед Завоеватель приглашал ко двору писателей и художников из Европы и Азии и пользовался их услугами для перестройки Константинополя в Стамбул – третью и последнюю османскую столицу (после Бурсы и Эдирне).

Примеры османского слияния встречались практически повсеместно. Для мечетей, украшавших городские пейзажи империи, служили вдохновением как крестообразные планы и многоярусные купола византийских церквей, так и замысловатые центральные арки и минареты огромных мечетей сельджуков. Подпись султана, так называемая тугра[17], объединяла элементы тавро тюркских народов Центральной Азии, каллиграфии арабов и титулов монголов.

Поэзия занимала центральное место среди литературных жанров в культурном регионе, который простирался от Балкан до Бенгалии. Первое время османы продолжали отдавать предпочтение персидскому и арабскому языкам. Однако после того, как Мехмед завоевал Константинополь, османские поэты стали все с бо́льшим энтузиазмом сочинять на турецком языке. Вдохновленные расширением территорий, а вместе с тем и развитием османско-турецкого языка как языка управления этими территориями, Османы начали считать себя законными наследниками как западных (римских и византийских), так и восточных (арабских и персидских) традиций. Османские поэты принялись воспевать турецкий язык наряду с персидским и арабским языками, не умаляя при этом значимости последних. Обратимся к творчеству Челеби Лямии, поэта конца XIV – начала XV века из Бурсы, который не только переводил стихотворения с персидского на турецкий язык, но и использовал все три языка в собственном произведении, как это можно увидеть в приведенной ниже трехъязычной поэме, в которой имеются строки на каждом из трех языков:

Нет ничего прекраснее поэзии, что можно было б сочинить.

Не зря в «Месневи» Руми говорил:«Взглянув на Бога и его отрады,Увидишь ты поэзию, стоящую вблизи,Увидишь ты алхимию, застывшую вдали».

Сам язык был ярчайшим примером османского слияния. Учитывая его грамматическую структуру, взятую из турецкого языка, и богатую лексику из арабского, турецкого и персидского, не говоря уже о заимствованиях из греческого, армянского и славянских языков, язык наглядно отражал способности империи к эффективному усвоению и применению новых традиций. Подобно английскому, который с легкостью обогащался за счет не только англосаксонских, но и романских языков и письменностей, османско-турецкий язык приобрел огромное влияние. Чтобы считаться действительно образованным, требовалось владеть всеми тремя языками, которые способствовали активному литературному смешению.

Империя обретала все больше связей с внешним миром. Изгнание евреев из Испании в 1492 году, а также из Португалии четыре года спустя оказалось крайне выгодным для Османов, которые с радостью приняли культурные, экономические и технические достижения новых поселенцев. По мере того как изгнанники свободно расселялись по османским землям, такие города, как Салоники, Стамбул, Измир (Смирна), Александрия и Багдад, превратились в центры еврейской общины. Во главе их религиозной жизни стоял раввин (звание, учрежденное в период правления Мехмеда Завоевателя и существующее в Турецкой Республике по сей день). Как и другие немусульманские религиозные руководящие органы, такие как Греческий православный патриархат, раввинат находился в Стамбуле. Завоевание Стамбула вызвало у османских евреев ожидание тысячелетнего царства Мессии. Более века спустя, в 1666 году, Шабтай Цви, чрезвычайно популярный еврейский мистик, произнес запрещенное имя еврейского Бога и провозгласил себя Мессией, тем самым внеся хаос в жизнь османских евреев и в османское общество в целом. После того как соратники-раввины Шабтая Цви изгнали его из Смирны, он был арестован османскими властями, которые тем не менее обошлись с ним достаточно снисходительно. В то время как других нарушителей порядка ждала смертная казнь, власти в конечном счете позволили Цви сделать выбор между принятием ислама и казнью. Многие из сторонников Цви последовали его примеру и приняли ислам, оставаясь втайне иудеями. Они стали известны как дёнме[18] (обращенные) и в основном вели свою деятельность в Салониках. На территории своей империи Османы относились к подданным-немусульманам как к целостной общине с собственным вероисповеданием и взаимодействовали с их лидерами, такими как главный раввин и православный патриарх, а также стремились предоставить им возможность действовать по своему усмотрению. За исключением случаев наподобие ситуации с Шабтаем Цви, когда имперское благополучие оказалось под угрозой. Таким образом, каждая религиозная группа сохраняла религиозную и культурную автономию, оставаясь частью османского общества и разделяя в целом схожий образ повседневной жизни. Религиозные различия превалировали над этнической, языковой и территориальной идентичностью. Такой подход имел свои преимущества вплоть до Нового времени, но, как мы увидим позднее, в период роста национализма оказался проблематичным как для империи, так и для различных религиозных иерархических структур.

Османская империя также установила важные связи в отношении торговли и привлечения наемников с Кавказом и Суданом – соседними регионами, народы которых обращались в рабство. Многие из их представителей занимали прочное положение в османском обществе, особенно если получали назначение в различных учреждениях, которые подчинялись императорскому дворцу. Османское рабство имело общие черты с системой при дворце. Рабы являлись для своих владельцев не только рабами в прямом смысле этого слова. Несмотря на то что система девширме давала рабам наиболее реальные возможности приобрести влияние в османской системе управления, существовали и другие способы. История Османской империи полна примеров порабощенных и бывших рабов, которые играли более важную роль, чем могли ожидать те, кто становился пожизненной собственностью. Евнухи, которые часто были родом из Судана, становились главными фигурами при османском дворце, возглавляя могущественный институт гарема и нередко вовлекаясь в политические игры. Разумеется, в истории османского рабства не обошлось без страданий, разлук или несправедливости, но в ней также имеется по крайней мере несколько примеров бывших рабов, которые смогли обрести власть, богатство и влияние. Гарем служил куда более важным институтом, обладающим политической, социальной и экономической властью, чем могло бы показаться, если исходить из опошленного видения, которое было свойственно зарубежным исследователям на протяжении многих веков.

Султана Сулеймана I прозвали Великолепным на Западе и «Кануни»[19] в Турции, поскольку в период его правления происходила кодификация как религиозных, так и светских законов. Эпоха, во время которой Сулейман находился у власти, считается расцветом османского могущества. Его правление с 1520 по 1566 год ознаменовалось наиболее масштабным расширением территорий империи. Так получилось, что начало его царствования практически совпало по времени с трагической встречей Эрнана Кортеса и Монтесумы в Теночтитлане[20] (современный Мехико), последствия которой уничтожили империю ацтеков и озолотили испанцев. Поток серебра, хлынувший из Нового Света в Старый вслед за испанскими завоеваниями, постепенно стал подрывать экономику Османской империи, вызывая сильнейшую инфляцию и ослабляя превосходство империи над Западом. Однако на тот момент Османы пребывали в блаженном неведении и ни о чем не подозревали. Сулейман продолжил расширять границы и без того внушительной империи, унаследованной им от отца, Селима I (сына Баязида II, внука Мехмеда II). Уже на второй год правления Сулеймана османские войска захватили Белград, что привело к новым завоеваниям в Венгрии. После длительной осады его войска захватили остров Родос, крупнейший из островов архипелага Додеканеса, расположенных у юго-западного побережья Анатолии. Сравнительная мощь османов при Сулеймане давала им возможность активно вести силовую политику как в Европе, где они, например, заключили союз с Францией против Австрии Габсбургов, так и в Азии, где Сулейман вел дела с шахом Ирана и узбекскими ханами из Средней Азии.

Отношения Сулеймана с его любимой наложницей, Хюррем-султан, также известной как Роксолана, по своему происхождению из Рутении (территории современной Украины), шли вразрез с существовавшими традициями. Предыдущие султаны следовали внутренней политике «одна наложница – один сын», согласно которой фавориткам султана не разрешалось вступать в дальнейшие сексуальные отношения с правителем после рождения наследника мужского пола. Сулейман не только стал отцом нескольких сыновей Хюррем, включая будущего султана Селима II, но и освободил наложницу, а затем женился на ней, что стало первым браком между османским правителем и женщиной-невольницей. Его любовь к ней сохранилась в стихах, которые он ей посвятил. Вот несколько отличительных строк:

Подтверждением любви Сулеймана также служит тот факт, что он пожелал быть захороненным рядом с Хюррем в мавзолее в императорском комплексе мечети Сулеймание в Стамбуле. Невиданная власть, которую заполучила Хюррем, вызвала серьезное недовольство. Ее обвиняли в гибели главного советника Сулеймана, великого визиря Ибрагима-паши, а на более масштабном уровне – в установлении «Женского султаната», периода в истории Османской империи, который длился с 1534 (год заключения брака Хюррем с Сулейманом) до 1683 года. В течение этого времени женщины, проживавшие во дворце, включая жен, наложниц-фавориток и матерей султанов, имели значительную власть. Хюррем играла важную политическую роль: она выполняла функции советника Сулеймана, вела дипломатическую переписку с другими державами, участвовала в дворцовых интригах и союзах, которые напрямую влияли на политику Османской империи, в том числе на порядок наследования султанского престола, а также основывала многочисленные религиозные благотворительные заведения по всей империи, в том числе в Эдирне, Стамбуле, Анкаре, Иерусалиме и Мекке.

Хюррем Султан (ок. 1504–1558), также известная как Роксолана, являлась любимой наложницей, а затем и женой султана Сулеймана I. Считается родоначальницей «Женского султаната» – периода в истории Османской империи, в течение которого женщины, проживавшие во дворце, имели значительную власть

Период правления Сулеймана славится также появлением нескольких самых знаменательных архитектурных сооружений в истории Османской империи, связанных с именем архитектора Синана. Одной из его главных работ является имперская мечеть его покровителя под названием Сулеймание, которая уступает по размеру и величию только Айя-Софии. Именно в этот период султаны начали отождествлять себя практически с божествами. Сулейман следовал примеру своего отца Селима, который, воодушевленный своим завоеванием Сирии и Египта и, как следствие, полученным контролем над священными мусульманскими городами Меккой и Мединой, стал именоваться завоевателем мира и – что выглядело еще более самоуверенно – духовным лидером, пользующимся благосклонностью Бога. Селим закрепил за собой прозвища «Тень Бога и Правитель соединения планет» (прозвище, впервые полученное Тамерланом) и «Провозглашающий век» (человек, который, как считалось, появлялся в исламе каждое столетие). Кроме того, он запомнился как защитник суннитского течения в исламе из-за столкновения с шиитским шахом Исмаилом из Ирана.

После захвата Дамаска Селим потратил немало времени на поиск и восстановление гробницы известного андалузского представителя суфизма Ибн Араби, в чьей книге «Геммы мудрости», полученной им, как он утверждал, от пророка Мухаммеда, описываются качества святых, единство бытия и совершенный человек, который появится в конце мира. Начиная с Селима, а затем и Сулеймана, который, будучи «Повелителем благоприятного соединения Юпитера и Сатурна», считал, что ему суждено стать всемирным монархом, османские султаны воплощали триумф масштабных имперских амбиций. Селим стал первым султаном, провозгласившим себя «халифом», что буквально означало «преемник пророка Мухаммеда» – титул, унаследованный от более ранних исламских династий. И действительно, османские султаны держались так, словно были возвышенными существами. Возможно, это никого не удивляло, учитывая, что их европейские современники, такие как император Священной Римской империи Карл V или король Португалии дон Мануэл, равно как и азиатские, такие как сефевидский шах Тахмасп и их современник из династии Великих Моголов Акбара, претендовали на управление мировыми державами в эпоху божественных предзнаменований и ожиданий тысячелетнего царства. Так или иначе, их представления существенно отличались от скромного образа Османа.

Надпись о Сулеймане в Венгрии

Надпись на персидском языке, высеченная на Бендерской крепости[21] (расположенной на территории современной Молдовы), захваченной османами в 1538 году, воплощает завоевательный дух османского правления, который Сулейман стремился поддерживать. Здесь нашла отражение непоколебимая уверенность в своем могуществе, приобретенная благодаря грандиозным завоеваниям империи, ее позиционированию себя как наследницы византийских, арабских и тюрко-монгольских предшественников, а также благодаря ощущению предопределенной свыше судьбы:

Я раб Божий и повелитель этого мира. По милости Бога я веду народ Магомета. Мудрость Бога и чудотворная сила Магомета – мои спутники. Я тот Сулейман, во имя которого читают «хутбу» [пятничную проповедь] в святых местах Мекки и Медины. Я шах Багдада, царь Византии и султан Египта; я тот, кто отправлял корабли в Европейское, Африканское и Индийское моря. Я тот султан, который добился трона и короны венгерского короля и передал их покорному рабу. Воеводу Петру, мятежника зловредного, копыта моего коня растоптали в пыль, и я завоевал земли Молдавии. Я Сулейман, потомок османов, который построил эту крепость и написал хронограмму в 945 году [по мусульманскому календарю].

Прошло каких-то сто лет или около того с тех пор, как Османская империя стала выглядеть как многонациональная, развитая и уверенная в своем могуществе держава, которая стремится к мировому господству. И вот пришло время очередных перемен. В период, получивший название Второй Османской империи (1580–1826), произошло несколько важных изменений. Это время связывают с началом упадка Османской империи – тема, которой посвящено немало исследований. Традиционная точка зрения состояла в том, что положение империи начало ухудшаться после правления султана Сулеймана. На первый взгляд, она вызывает сомнения, поскольку период упадка, который длится дольше, чем вся продолжительность существования большинства империй, мало что способно объяснить. Империя действительно с трудом уже могла соответствовать стремительному темпу развития и территориального расширения, свойственного ей на первых порах, а также помпезности и амбициозности времен своего расцвета. Однако важные изменения по-прежнему происходили. Они показывают, что империя не превратилась в одночасье в уязвимую державу второстепенного значения. Главный фактор, который мешает объективно рассуждать об упадке Османской империи, – тот факт, что этот упадок так или иначе соотносили с беспрецедентными изменениями, происходившими в Западной Европе, где подъем государств, разбогатевших за счет заморских колониальных владений и усиленных благодаря научным открытиям и экономическим реформам, представлял серьезные проблемы для основных сухопутных империй. Поначалу географическая близость к Европе была выгодна Османской империи, однако теперь она, к своему несчастью, оказалась перед лицом чрезвычайных изменений, которые претерпевала военная, экономическая, социальная и политическая мощь западных держав Нового времени.

Новый этап и изменения, последовавшие за предыдущим периодом, считаются временем дестабилизации, которое отличает его от более великой эпохи Сулеймана. Однако уже во времена правления Сулеймана, как считают исследователи Османской империи, наблюдалась утрата той самой стабильности. Нам следует с осторожностью подходить к любой модели развития такой большой и сложно устроенной империи, если в ее основе лежит поверхностное описание расцвета или упадка. Так, еще в период расцвета возникали серьезные проблемы, а в период упадка, напротив, наблюдались значительные достижения. Кроме того, османские войска во второй раз осадили Вену в 1683 году, то есть примерно через сто лет после начала периода дестабилизации. В этой кампании они вновь потерпели неудачу, так же как и при Сулеймане в 1529 году (когда венские войска якобы отпраздновали победу над османами и их штандартами, украшенными звездой и полумесяцем, тем, что «изобрели» круассан). Как мы позже увидим, даже во время Первой мировой войны османская армия одержала несколько впечатляющих побед над некоторыми из величайших мировых держав (даже если они не остались увековечены в виде лакомства).

В системе так называемой Второй империи происходили важные преобразования. Из патримониальной, средневековой империи с династической формой правления она постепенно превращалась в ограниченную монархию. Теперь больше внимания уделялось рыночной торговле, появилась более унифицированная правовая система, которая начала оказывать большее влияние на династическую преемственность, почтовая система империи становилась более структурированной и надежной, получила развитие экономика с единой валютой. В этот период возросло влияние финансовых экспертов, бюрократический аппарат стал более простым и понятным для людей и в целом наступило время первых шагов к демократизации, в течение которого некоторые старые границы между социальными группами постепенно разрушались.

Важной чертой периода дестабилизации стала децентрализация. Период правления Сулеймана обычно изображался в виде подчеркнуто идеального периода, управление империей не имело недостатков, и каждому отводилось свое место в системе социальных и политических границ, которые позволяли всей этой структуре функционировать. Конечно, ситуация в действительности была иной. Даже во время правления Сулеймана империя сталкивалась со многими проблемами, на что незамедлительно указывали некоторые из его современников. Однако шли десятилетия, и казалось, что количество этих проблем только росло. Центральное правительство теряло контроль над провинциями: региональные правители все больше укрепляли собственную власть, а центр боролся за утверждение своего господства. Возможно, альтернативное прочтение истории Османской империи обнажило бы преимущества децентрализации власти, которая была обратной стороной относительного ослабления централизованного правления. Однако, как мы позже увидим на примере последних десятилетий существования империи и первых лет становления Турецкой Республики, любое отклонение от централизованного контроля практически всегда воспринималось как отрицательная тенденция.

В период дестабилизации могло показаться, что отклонение от центральной власти никого не удивляло. Восстания в разных районах были обычным явлением, и часто случалось так, что в попытке усмирить эти восстания войска Стамбула оказывались в меньшинстве на поле боя. Две основные причины почти всех трудностей, возникших в этот период, были взаимосвязаны: это неспособность продолжать территориальное расширение империи и нехватка средств. Коррупция, ценовая война на рынке, переход от жалования земель к откупу, расширение системы оплаты труда – почти каждая проблема имела финансовую подоплеку, а если разбираться дальше, то выяснялось, что она была лишь звеном в целой цепочке проблем, возникших в результате стремительных территориальных перемен в Османской империи.

Во времена расширения территорий подобных проблем не возникало, поскольку имелись новые земли для жалования и новые территории, куда центральная власть могла направить своих воинов, способных вызвать проблемы. Но когда военная удача отвернулась от Османской империи, возникли определенные сложности. Постепенно они стали нарастать как снежный ком, так как временное решение одной проблемы мгновенно порождало другие. Например, со времен правления Сулеймана численность армии увеличилась почти вдвое и теперь составляла около 100 тысяч человек, к которым добавились нерегулярные наемные отряды войск, набранных в сезон военных кампаний. Пытаясь найти средства, чтобы оплатить привлеченные силы, османские чиновники опрометчиво прибегли к некоторым своеобразным методам. Наибольшие изменения претерпел способ, которым империя финансировала свои вооруженные силы. К концу XVI века растущее внимание к тактике пехоты привело к сокращению кавалерии. Она финансировалась за счет аннулирования жалованных земель, контролируемых центром с учетом благосостояния крестьян. Теперь же, учитывая потребность в большом количестве пехоты и ослабление границ, Османы все чаще прибегали к продаже прав на «откуп» тому, кто предложит бо́льшую сумму, что увеличивало возможности для использования пехоты и подрывало устойчивость. Тем не менее войскам часто просто не выплачивали жалованье, что, разумеется, нарушало спокойствие внутри отрядов. Ходило немало слухов о случаях самовольных увольнений и налоговых правонарушений, например когда торговцев заставляли покупать товары по ценам, значительно превышающим рыночные, подделывали монеты или напрямую вымогали деньги. Во многих случаях высшие должностные лица подвергались незаконному «штрафованию» – их отстраняли от должности и лишали имущества, а иногда и жизни. Такие «условия» возникли в результате попыток правительства Османской империи найти дополнительные средства в то время, когда ее доходы, как и границы, сокращались. За этим последовали и более «привычные» обвинения в правонарушениях, таких как протежирование, кумовство и несправедливое налогообложение, нехарактерные для этого периода, но усиливавшие финансовый и политический кризис.

Согласно источникам, помимо ослабления военной мощи империи, яркой отличительной чертой этого периода были восстания внутри империи. Это время иногда называют эпохой аянов – термин, которым обозначали знатных особ из провинций империи или сильных мира сего. Местные правители и другие влиятельные фигуры из регионов с пугающей регулярностью восставали против центральной власти, причем порой по, казалось бы, самым незначительным причинам. Один из типичных примеров середины XVII века: некое влиятельное лицо было лишено должности – а вместе с ней и сопутствующего дохода – и тут же сделалось мятежником. Отправившись из Стамбула в Анатолию, этот человек объединился с другим лидером повстанцев. Сообщалось, что в распоряжении их объединенной армии находилось больше людей, чем в регулярной османской армии. Исходя из их способности привлечь большое количество воинов, мы понимаем, что речь шла не просто о политических спорах, а о масштабных сражениях. Опять же, то, что в других условиях могло бы считаться передачей власти провинциям, в случае Османской империи почти всегда расценивалось как незаконный захват власти, учитывая крайне предвзятое отношение к центральному правительству, которое сохранялось на протяжении всего развития этой истории.

Отсутствие прочной центральной власти и постоянное наличие бесплатных воинов служили верным путем к появлению проблем. Со временем Османы начали полагаться не только на конные отряды и быстро растущую численность янычар, но и на набранные вне системы девширме войска, организованные в полки и набираемые для участия в походах. Подобные формирования, такие как отряды sarıca и sekban[22], оказывались весьма эффективными на поле боя, но стоили дорого. Что еще хуже, после окончания военных кампаний они зачастую не особо хотели возвращаться к мирной жизни. Имея оружие и постоянную готовность вступить в бой, они практически были передвижным источником насилия, ожидающим, когда его задействуют. Правителям провинций не составило труда использовать эти отряды для расширения своих региональных центров власти и даже задействовать в борьбе против центральной власти. Когда же отряды не набирали, они могли бесчинствовать на османских землях, совершая по пути грабежи, как это делали sekban в конце XVI века, после окончания войны с Австрией. Анатолийские земли заплатили высокую цену за свое нежелание возвращаться к мирной жизни. Кроме того, их растущая численность вызвала сопротивление со стороны янычар. Иногда противоречия между этими двумя могущественными группами приводили к открытому восстанию и настоящей гражданской войне, как это произошло в конце XVII века, когда великий визирь попытался полностью лишить sekban законных полномочий. За этим последовали восстания sekban, происходившие на протяжении всего следующего столетия.

Знакомство с хрониками этого периода, повествующими о царившем внутри империи хаосе, весьма сбивает с толку, поскольку в более ранние периоды создавалось впечатление централизованного контроля и внешней экспансии. Поскольку жизнь в империи становилась все более небезопасной, люди обращались за защитой к знатным особам из провинций (аянам). В каждой провинции или крупном городе имелись такие люди, чья власть проистекала из одного или нескольких из следующих полномочий: доступ к официальным должностям, контроль над землей и ее ресурсами; поддержка военных или военизированных формирований и, на их основе, важные связи со столицей, которые позволяли им представлять интересы своих территорий. Если рассматривать их с точки зрения децентрализации, то, по сути, аяны выполняли функции, которые обычно относятся к центральному правительству. Они собирали налоги, отвечали местным просителям и осуществляли правосудие. Если мы обратим внимание на период реформ XIX века, то увидим, что Стамбул намеревался вывести из игры этих влиятельных региональных деятелей и при этом взять на себя многочисленные функции, которые они выполняли.

Призывы к реформам звучали на протяжении столетий, даже во времена Сулеймана. Теперь, когда было уже невозможно отрицать потери территорий, вызванные расширением Российской империи и монархии Габсбургов за счет османских земель, необходимость радикальных перемен становилась все более острой. Если бы требовалось обозначить поворотный момент, большинство историков отнесли бы его к концу XVIII века. С 1768 по 1774 год Османская империя вела войну с Российской империей, в результате которой османы лишились важной территории к северу от Черного моря и на Крымском полуострове, что открыло русским доступ к Черному морю и повлекло за собой будущие потери Османской империи в войне. По Кючук-Кайнарджийскому договору 1774 года Стамбул согласился уступить эти земли и признать независимость Крымского ханства, что привело его к зависимости от России. В 1782 году Россия насильственно присоединила Крым, тем самым разорвав последние территориальные связи между Османами и монголами и утвердив потерю первой территории, которая на протяжении столетий находилась под покровительством мусульман. Это стало сокрушительным ударом по авторитету Османской империи, но этим дело не закончилось. Согласно договору, помимо крупной финансовой компенсации Москве, Османам надлежало обеспечить «постоянную защиту христианской религии и ее церквей» – требование, которое впоследствии было использовано Россией как предлог для вмешательства в дела Османской империи. Тот факт, что в версиях договора на разных языках использовались разные термины, описывавшие уязвимое положение Османской империи, никак им не помог. На протяжении всего XIX века западные державы постоянно вмешивались во внутренние дела империи, как правило руководствуясь условиями договора 1774 года. Единственным утешением для Стамбула в этой ситуации служило то, что условия договора могли быть и хуже, если бы не вмешательство других держав, которые, постоянно контролируя баланс сил в Европе, стремились ограничить успехи России. Эта ситуация стала уроком, который Османы хорошо усвоили и не забывали на протяжении последних полутора столетий существования империи, несмотря на то что их исходное положение на переговорах почти всегда оказывалось непростым.

Территориальные потери и унизительные условия Кючюк-Кайнарджийского договора привели к тому, что империя больше не могла игнорировать множившиеся призывы к реформам. Мнения о том, что из себя должна представлять реформа, часто расходились, но было ясно, что начинать ее нужно с армии. Зачастую под ней понимали модернизацию оборонной техники или вооруженных сил, но изменения, которые она за собой несла, оказались гораздо масштабнее. Попытавшись ограничить реформы военной сферой, Османы вскоре осознали, что изменения затронули так много других областей, что создалось впечатление, будто изменилась вся империя.

Подвергаясь все большей угрозе со стороны своих внешних соседей и отдельных личностей из внутренних регионов, Османская империя позднего периода направила силы на поддержание своего положения. Политические деятели искали средства, чтобы восстановить центральную власть, остановить процесс упадка и реформировать положение государства, в особенности его армии. В провинции совершенно иначе смотрели на ситуацию. То, что столица полагала узурпацией центральной власти Османской империи, аяны (провинциальная знать) считали законным признанием прав и возможностей регионов. В этом конфликте мнений заключалось основное противоречие между централизацией и децентрализацией, которое сохранялось на протяжении всей дальнейшей истории Османской империи и даже перешло на период Турецкой Республики. Было несколько ключевых моментов, когда ход истории Турции мог измениться в сторону децентрализованной модели развития, которая предоставила бы регионам и различным этническим группам, проживавшим в них, больше власти. Но, как мы в дальнейшем увидим, каждый раз, когда наступал решающий поворотный момент, события складывались в пользу центральной власти.

Самая важная модель реорганизации Стамбула связана с Египтом. Египет входил в состав Османской империи с момента его завоевания султаном Селимом I в 1517 году, однако Стамбулу редко удавалось контролировать его в полной мере, как многие другие провинции. Даже в отношениях сюзеренитета с Османской империей высшие слои мамлюков[24] сумели сохранить большую часть своей власти. Враждующие группы среди мамлюков и раздоры между чиновниками, назначенными из Стамбула, сформировали богатый на события конфликтный период. Ситуация кардинально изменилась, когда в период наполеоновских войн Египет оказался втянут в англо-французское соперничество. Хотя Османская империя не принимала активного участия в этом противостоянии, конфликт европейских держав перекинулся на территорию империи и сильнее вовлек ее в дела Европы. Нам следует с осторожностью относиться к описаниям, в которых Османы предстают лишь как объекты европейского влияния. Тем не менее борьба англичан и французов в Египте определенно свидетельствует о более уязвимом положении империи по сравнению с мощью европейских держав. Невозможно представить, чтобы, к примеру, война между Османской империей и Россией велась в этот период на территории Западной Европы.

Вторжение Наполеона в Египет продемонстрировало военную подготовку европейских держав – сначала французов, затем англичан, прибывших, чтобы прогнать первых с этих земель. Это вторжение также служило важным предвестником усиления связей между Востоком и Западом. Помимо армии и флота, которые разгромили объединенные силы Османской империи и мамлюков в битве у пирамид[25], Наполеон прибыл с большим количеством специалистов, которые интересовались находками как прошлого, так и настоящего. Они извлекли из Египта гораздо больше пользы, чем просто опыт военного и стратегического значения. Специалисты, прибывшие с Наполеоном, составляли карты, чертежи, описания и каталоги находок Египта, как древних, так и современных. Это период, когда Розеттский камень[26] и многие памятники Египта эпохи фараонов складывались вместе и отправлялись в западные столицы, что служило признаком все более неравнозначных отношений между Востоком и Западом, поскольку в этих условиях знание выступало как инструмент власти.

После того как англичане разгромили войска Наполеона в битве при Абукире в 1801 году, Стамбул отправил военный отряд для восстановления порядка в Египте. В его состав входил Мухаммед Али, османский офицер албанского происхождения, чья роль стала решающей для Египта и для последующей истории Османской империи. В это время в главных провинциях империи разрабатывался новый подход к преодолению многолетних разногласий между центральной властью и региональными правителями. Как и Египет, где на протяжении столетий шла борьба между представителями Стамбула и местными силами мамлюков, остальная часть империи переживала потрясения, среди которых местные власти боролись за контроль. Эпоха аянов была в самом разгаре, и региональным лидерам удалось сосредоточить в своих руках значительную власть. Они совместили контроль над военной силой, ключевыми секторами экономики (в частности, землевладением) и учреждениями империи и провинций. В XVIII веке Стамбул отказался от практики централизованного назначения местных правителей и вместо этого обратился к местной знати, которая таким образом усилила свою растущую власть.

Начиная с конца XVIII века османские султаны и их советники стремились вернуть себе власть и влияние, которые сместились из центра в провинции. Первую такую попытку предпринял султан Селим III (правил в 1789–1807 годах), давая понять, что османское правительство пытается как-то приспособиться к новым реалиям европейского влияния. Стамбул открыл свои первые постоянные посольства в Лондоне, Париже, Вене и Берлине. В Европе и до этого долгое время имелись дипломатические представительства, но они всегда носили временный характер. Даже тогда Селим с трудом мог направить высококлассных представителей, поскольку среди имперских чиновников прочно утвердилось мнение, что назначение за пределы Стамбула было своего рода наказанием, ссылкой. Один из первых послов, отправленный в Париж, не смог заметить, что французы планируют вторжение в османский Египет, из-за чего султан сделал отметку на полях своего отчета: «Какой же осел этот человек». Другой посол в Лондоне злоупотреблял алкоголем и услугами публичных женщин, стал отцом внебрачного ребенка и в принципе не смог произвести должного впечатления в стране пребывания. В конце концов, Османам удалось направить в Европу высококлассных дипломатов. Такие должности даже стали считаться престижными и значимыми в политических кругах Османской империи. Тем временем Селим сосредоточил свое внимание на военной реформе. Он вернул к жизни и модернизировал многовековую практику создания военного корпуса, преданного только султану, и сформировал новую постоянную армию, которую назвал «Новым порядком». Янычары небезосновательно восприняли этот новый корпус, с его западной униформой и строевой подготовкой на европейский манер, как угрозу и яростно выступили против него. Результатом их восстания в 1807 году стало свержение Селима.

Далее произошло важное, но часто упускаемое из виду событие. Представитель провинциальной знати, местный правитель и бывший командир янычар албанского происхождения по имени Алемдар Мустафа-паша, или Мустафа Знаменосец, был знатным человеком из Рущука (город Русе в современной Болгарии). В ответ на свержение Селима Мустафа собрал по провинции своих союзников и двинулся на столицу, чтобы вернуть Селиму власть. Вместо повторного восхождения Селима на престол присутствие этого войска у ворот Стамбула привело к тому, что сторонники нового султана, молодого Мустафы IV, казнили Селима, чтобы помешать его возвращению. Однако Мустафа-паша и его люди обладали достаточной силой, чтобы привести к трону нового, настроенного на реформы султана. Им оказался Махмуд II, младший брат Мустафы IV, которого они свергли. Мустафа-паша стал великим визирем; это был первый случай в истории Османской империи, когда представитель аянов получил эту высокую должность. Прежде чем вернуться в провинции, представители знати составили документ, известный как Акт о согласии, который стал одновременно поворотным моментом в истории Османской империи и упущенной возможностью. Новые условия заключались в том, что правящий османский султан согласился ограничить свои полномочия, что шло вразрез с претензией Сулеймана на статус божества! Подписанный ими документ признавал необходимость совместной работы и правления на основе взаимного согласия. Его положения обязывали знать прийти на помощь султану, если ему снова будут угрожать янычары, а также призывали к созданию новой военной силы в качестве альтернативы янычарам в обмен на обещание центральной власти справедливо относиться к «знатным домам», избегая таких методов, как узурпация или непомерное налогообложение. В конечном итоге Акт о согласии, который иногда называют Великой хартией вольностей Османской империи, не имел столь решающего значения, но он действительно ознаменовал момент, когда османское правление могло превратиться в нечто похожее на федеративную или, по крайней мере, децентрализованную систему разделения власти, которая могла бы укрепить империю.

На деле же история Османской империи пошла совершенно иным путем. Вскоре янычары снова организовали восстание, убив в столице тысячи людей. Мустафа-паша спрятался от них в пороховом складе в своем подвале и подорвал себя, когда они вошли. С его смертью договор между султаном и региональной знатью утратил свою силу. В альтернативной вселенной Мустафа-паша мог бы войти в историю как доблестный борец за справедливость, защитник прав жителей провинций и противник концентрации власти в столице. Вместо этого он стал символом несбывшихся надежд. В более долгосрочной перспективе история власти Османской империи склонялась к централизации и, постепенно, все больше к авторитаризму. Несмотря на то что султан Махмуд II был обязан своим восшествием на престол Мустафе-паше и войскам провинциальной власти, а может быть, и благодаря этому, он в конечном итоге направил империю по пути безоговорочной централизации, избавившись от любых напоминаний о соглашении с провинциальной знатью. Но сначала ему требовалось устранить главное препятствие для реформ, а именно янычар. Понимая, что эти формирования уже неэффективны на поле боя в борьбе с врагами империи, но по-прежнему достаточно сильны, чтобы свергнуть и казнить Селима, Махмуд решил ждать подходящего часа.

Махмуд осознавал, что его положение недостаточно прочное, чтобы бросить вызов строптивым янычарам. Дабы снизить риски возможного свержения, потенциальный реформатор вернулся к проверенной временем старой тактике. Махмуд приказал задушить своего предшественника, свергнутого Мустафу IV, чтобы он стал единственным наследником престола. Однако ему пришлось исполнить требование янычар и распустить новые военные отряды, сформированные в соответствии с Актом о согласии. Махмуду было необходимо удержать янычар на своей стороне, потому что ему требовалось время для укрепления своей все еще непрочной власти, а также потому, что в империи стали происходить региональные восстания, которые все больше носили характер сепаратизма и протонационализма. Чтобы усугубить положение Стамбула, европейские державы все чаще вмешивались в дела империи – причем не такими способами, которые шли бы на пользу Стамбулу. Были созданы все условия для настоящей бури, способной разрушить османское правление. Опасные конфликты в регионах приобретали религиозный и протонациональный характер, и эти беспорядки все больше влекли за собой нежелательное вмешательство Европы, что было зловещим знаком для многонациональной империи, пытающейся приспособиться к условиям современного мира.

Восстания земледельцев участились в XVIII веке, когда аяны фактически получили в собственность земли, которые прежде распределялись и предоставлялись центральным правительством. Во многих частях империи эти изменения означали, что те, кто эффективно обрабатывал землю, становились подневольными. Их негодование стало важным обстоятельством того явления, которое позже ошибочно определили как национальные восстания. Первое крупное восстание такого рода произошло в Белградской провинции. Примечательно, что ряд событий, которые позже будут названы началом сербского национального движения, носили по большей части фанатичный характер. С 1804 года православное население Белграда взялось за оружие, чтобы защитить себя от нападений янычар, целью которых были те, кто служил в войсках «Нового порядка» султана Селима III. Поощряемые военачальником Селима в Белграде, местные жители поклялись в верности султану и сражались только против тех, кто бросал вызов власти в Стамбуле, что вряд ли можно назвать признаком антиосманского движения и тем более национальной революции. Но когда османские войска попытались разоружить население Белграда после того, как Стамбул изгнал янычар, вооруженные христиане дали отпор. Они не желали сдавать оружие, пока им не дадут обещания, подкрепленного иностранной державой, такой как Австро-Венгрия или Россия, о том, что все будет по справедливости. О контроле иностранных держав над османами не могло идти и речи, но в 1806 году стороны достигли компромисса, который имел силу до тех пор, пока Россия, вступившая теперь в очередную войну со Стамбулом, не собралась способствовать своим собратьям – православным христианам продолжать борьбу с османскими войсками. Таким образом, движение, начавшееся как движение христианских верноподданных, превратилось в то, что в ретроспективе можно было назвать сербским националистическим восстанием.

Греческое восстание имело сходство с сербским. Как и остальная часть Балкан, этот регион страдал от бесчинств местных хозяев власти и янычар. Главный полуостров современной Греции, известный как Морея или Пелопоннес, оказался в более тяжелом положении, чем многие другие районы. Он столкнулся с дополнительной угрозой со стороны албанских группировок, которые разоряли регион на протяжении последних десятилетий XVIII века, прежде чем могущественный военачальник Али-паша из Янины расширил свой контроль. Когда Махмуд II выступил против Али-паши с целью восстановить центральную власть Османской империи, это событие вызвало еще больше беспорядков в регионе, особенно потому, что местные христианские лидеры опасались, что следующая очередь за ними. Как и в Сербии, греческое восстание началось как движение для самозащиты против ненадежности и жестокого обращения османского правления в период стремительных перемен. Однако восстание в Морее быстро приобрело более печальные межрелигиозные масштабы, на фоне которых происходили массовые убийства мусульман и евреев. В 1821 году православные христиане убили около 40 000 мусульман и 5000 евреев в Морее, причем многих из них уже после того, как они сдались. В такой обстановке безумия, где о нейтралитете не могло идти и речи, значение имела не этническая принадлежность, а вероисповедание. В ответ османские власти отомстили православному населению и отчасти его духовенству. Православный патриарх Григорий V был казнен в Стамбуле, несмотря на то что он объявил анафему мятежникам. Османское правительство выступило против могущественной греческой знати Стамбула, которая на протяжении веков верно служила Османской империи, особенно в вопросах ее внешней политики. В том, насколько османам удалось восстановить порядок в Морее, значительную роль сыграли пришедшие из Египта войска, на которые опирались османы. Примечательно, что Махмуду пришлось полагаться именно на ту региональную силу, которую он пытался устранить. Роль Египта в реформаторском движении Османской империи оказалась для султана одновременно поучительной и унизительной.

Сербские и греческие восстания и ответные действия Османской империи стали важным этапом в распаде многоэтнической структуры османского правления. Роль янычар в каждом из них в очередной раз доказала, что их формирование изжило себя и что первопричины восстаний едва ли носили национальный характер.

В конечном итоге на Венском конгрессе 1815 года Сербия получила фактическую автономию. Греция получила автономию в 1830 году и независимость в 1832 году, когда на престол вступил баварский принц Отто Фридрих Людвиг фон Виттельсбах, ставший королем Оттоном.

Надвигалась настоящая гроза: национальные государства начинали отделяться по этническому признаку, и содействие Европы – или, как считали османы, вмешательство – теперь имело решающее значение.

Тем временем Махмуд с еще большей воодушевленностью и ожесточенностью продолжил свою кампанию по смещению вектора власти. В 1826 году ему наконец удалось разогнать янычар, сделав это в характерной для него безжалостной манере. Эпизод, который в турецкой истории принято называть «Счастливым событием»[27], произошел после того, как армия Махмуда разгромила войска греческих мятежников во время осады Месолонгиона. Почувствовав уверенность в своих силах, султан получил своего рода религиозную опору в виде фетвы[28], разрешавшей устранение янычар. Когда же они собрались, чтобы выступить с протестом, Махмуд приказал верным ему войскам убить их. Мало кто скорбел о кончине легендарного османского института, который фактически стал двойным бременем, учитывая, что он оказался неспособен победить врагов империи на поле боя, но вполне способен посеять хаос внутри нее. Тем не менее новые формирования Махмуда еще не обладали достаточной силой, чтобы устанавливать свои правила по всей империи. Во время своего правления Махмуду пришлось столкнуться не только с отделением Сербии и Греции, но и с большими трудностями в сохранении собственной власти над превалирующим мусульманским населением.

Любопытно заметить, что, несмотря на дальнейшие попытки представить Махмуда в роли просвещенного реформатора и даже сторонника секуляризации, сам он в ходе своей безжалостной кампании делал ставку на разжигание исламского фанатизма. Эта кампания почти разрушила империю. Рвение, с которым он уничтожал аянов, проявилось, когда единственный региональный представитель власти, которого он не смог устранить, – Мухаммед Али Египетский – выступил против него. Период османских реформ, движений за независимость и даже борьбы за жизнь империи неразрывно связан с личностью Мухаммеда Али – человека, который был одновременно продолжателем традиционной формы правления и весьма современным деятелем, кардинально изменившим курс Османской империи.

Воспользовавшись потрясениями, вызванными вторжением французов в Египет, Мехмед Али, или Мухаммед Али, как его звали по-арабски (на этом языке он изъяснялся с трудом), в одночасье консолидировал власть, захватив провинцию Египет и поставив Стамбул перед фактом. До этого момента он мог восприниматься просто как очередной провинциальный представитель власти, способный занять место в децентрализованной и несколько разрозненной административной системе Османской империи. Но вскоре Мухаммед Али превратил османскую провинцию Египет в свой личный центр власти, с которой он мог бросить вызов своим имперским сюзеренам. Опираясь на жестокую политику меркантилизма и воинской повинности, Мухаммед Али собрал внушительную армию. Для ее финансирования империя, которая все больше ассоциировалась с самим Мухаммедом Али, присвоила большие земельные участки и создала крупные имперские предприятия.

За относительно короткое время Мухаммед Али создал сильнейшую постоянную армию, которая изменила баланс сил в Восточном Средиземноморье. Поначалу Стамбулу удавалось использовать эту силу, которая оказалась гораздо более действенной, нежели его войска, для подавления региональных восстаний. Первый раз это произошло в Аравии, куда Стамбул посылал Мухаммеда Али дважды: сначала для краткосрочной поездки в 1807 году, а затем для подавления более серьезного восстания ваххабитов, начавшегося в 1811 году. Войска Мухаммеда Али освободили Мекку и Медину от фанатичных исламских возрожденцев-ваххабитов, чего не удалось сделать султанам Селиму III и Махмуду II. Стоит отметить, что Махмуд II воспользовался этой сторонней победой Османской империи, чтобы объявить себя «Защитником святых мест» и «Гази». Несмотря на отсутствие достоверных данных о реакции Мухаммеда Али, несложно ее представить. Тем не менее он продолжал играть роль верного губернатора, расширяя границы Османской империи на юг, например в виде присоединения Судана. Затем последовало восстание греков. Мухаммед Али без особого желания отправил в Грецию своего сына Ибрагима и внушительную часть военной армии, обученную в соответствии с европейскими стандартами. Они подавили восстание на Крите, а затем двинулись на полуостров Морея, где их успех в подавлении мятежников был особенно явным в сравнении с неспособностью основных османских войск добиться таких же результатов. Однако в 1827 году египетская армия оказалась в затруднительном положении на Морее, когда османы проиграли катастрофическое морское сражение при Наварине[30] в борьбе с объединенным британским, французским и русским флотом, созданным для поддержки мятежников. Это поражение на море, в очередной раз напомнившее о плохой военной подготовке Османской империи и враждебном отношении Европы, заставило Мухаммеда Али приостановить кампанию. Несмотря на продемонстрированную Западом силу, Махмуд снова просчитался и объявил России войну, исход которой был предсказуем.

Осознавая свою растущую власть в отношении Стамбула, Мухаммед Али решил перейти к следующему шагу. Полагая, что Махмуд не оценил по достоинству его значительные заслуги перед империей, и не сомневаясь, что Стамбул не остановится перед тем, чтобы истощить силы Египта в любом количестве сражений, Мухаммед Али сосредоточился на укреплении позиций в регионе. В 1831 году он отправил своего сына Ибрагима во главе большой армии в Сирию, где местное население горячо поддерживало стремление Мухаммеда Али создать справедливое государство, служившее противоположностью непредсказуемого правления Махмуда II. Мухаммед Али снова оказался исключением в кампании Махмуда по восстановлению централизованного контроля.

Установив египетское господство в Сирии, Ибрагим двинулся в Анатолию. Благодаря разгрому не менее трех османских войск, посланных против него, ему удалось расчистить путь для похода на османскую столицу. По мере того как египетские войска продвигались все глубже в Анатолию, почти никто из местных жителей не оказывал им сопротивления. Устранив источники региональной власти, но еще не укрепив такую силу, которая была бы предана центральным властям, правительство Махмуда столкнулось с самой большой опасностью. В ноябре 1832 года Ибрагим снова одержал победу над османскими войсками в битве при Конье, где он взял в плен великого визиря. Однако теперь Мухаммед Али сомневался, стоит ли делать последний шаг в своем восстании. Махмуд заключил поспешный союз с Россией – страшным османским врагом, с которым он совсем недавно воевал. Вскоре лагерь русских войск расположился на территории Босфора, чем вызвал тревогу в западноевропейских столицах. Британцы и французы, обеспокоенные европейским балансом сил, вынудили египтян принять Кютахинский мирный договор, по которому Сирия отходила Египту, а Ибрагим получал должность генерал-губернатора. Мухаммед Али и Ибрагим оставались вассалами Османской империи. Это событие положило конец Первой турецко-египетской войне, но не смогло удовлетворить главную цель Мухаммеда Али – добиться полной независимости от Стамбула. Эта неудовлетворенность подготовила почву для последующей войны и второго «восточного кризиса».

На закате правления Махмуда II Османская империя попыталась отвоевать Сирию у египтян. Однако египетские войска снова проявили непокорность. В июне 1839 года в битве при Нейзби (современный юго-восток Турции) египетские войска разгромили Османов, советником которых был Хельмут фон Мольтке – старший. В будущем он станет начальником штаба прусской армии. Это стало одним из первых признаков будущих германо-турецких военных отношений, которые сыграют важную роль в последующие десятилетия. Новости о поражении дошли до Стамбула незадолго до смерти Махмуда и восшествия на престол его сына Абдул-Меджида. Вскоре османский флот появился у берегов Александрии, чтобы сдаться египтянам. Европейские державы снова почувствовали угрозу для статуса-кво и снова предприняли быстрые действия, чтобы ее устранить. На этот раз вмешательство произошло со стороны объединенных британско-австрийских военно-морских сил. Лишив Ибрагима морского сообщения с Египтом, эти силы спровоцировали антиегипетское восстание в Сирии, что затруднило сопротивление. В конце концов британцы подвергли бомбардировке портовые города Бейрут, Сидон и Акру, а затем двинулись на юг, чтобы окружить Александрию. Британский командующий Чарльз Нейпир[31] взял на себя задачу заключить мирный договор с Мухаммедом Али, по которому он и его потомки признавались правителями Египта, а войскам Ибрагима предоставлялось безопасное возвращение в Египет в обмен на отказ от Сирии и сохранение условного сюзеренитета султана. Лондон пришел в ярость, но окончательный договор в виде Лондонской конвенции 1840 года придерживался соглашения, которое Нейпир заключил с Мухаммедом Али. Египет был потерян для Османской империи, что привело к победе османского мятежника и европейской военной дипломатии.

Независимо от того, что послужило причиной – национальные восстания или региональные представители власти, – усиление вмешательства со стороны Европы превратилось в зловещую тенденцию. Эта тенденция преследовала османское правительство до самого конца существования империи и продолжалась после нее. По мере того как смещались границы Османской империи, европейские державы все больше вмешивались в ее дела, часто содействуя поддержке немусульман среди подданных империи напрямую. Османы быстро осознали, что главный рычаг, который им стоит использовать, чтобы предотвратить полный распад империи, – это сыграть на страхах держав, что их европейские соперники получат чрезмерные преимущества от упадка империи. Эти противоречия стали известны в истории как восточный вопрос. Как следует из названия, для держав имели важное значение не столько события на Востоке, сколько то, как они отразились на Европе.

Даже когда потребовалась реорганизация внутренних дел, османскому правительству пришлось считаться с мнением европейцев на этот счет. Сведения о Танзимате[32], то есть реформах, отражают это тягостное для империи положение. Эпоха Танзимата (1839–1876) по сути представляла собой процесс трансформации общественного договора, масштабным компромиссом между тем, какие действия хотела предпринимать империя, и требованием народа иметь более справедливое и надежное правительство. В отличие от предыдущих периодов с характерными для них впечатляющими завоеваниями или имперским величием Танзимат стал периодом адаптации властей к условиям модернизации в эпоху относительного ослабления Османской империи. Его главными вехами были не столько события, сколько оформленные документы. Ключевыми для этого периода являются три текста, которые мы рассмотрим по очереди, учитывая время создания каждого и то, как они отражали отношения империи с европейскими державами, после чего проанализируем Танзимат с точки зрения самих османов.

Первый документ периода Танзимата, так называемый Гюльханейский указ, был представлен в 1839 году, в разгар второго кризиса, вызванного вторжением Мухаммеда Али в Анатолию, и всего через год после того, как англичане заключили Балта-Лиманский договор, по которому они получили важные экономические уступки со стороны Стамбула. Таким образом, этот документ стал апогеем уязвленного положения Стамбула, из которого и вытекала необходимость донести до города важное значение реформ в надежде, что это снизит давление Запада в обмен на спасение Стамбула от его могущественного, но мятежного правителя.

Второй документ – Указ о реформе 1856 года – появился по завершении Крымской войны. Несмотря на то что на этот раз османы оказались на стороне победителей недавнего конфликта с европейскими державами – в этом им помог союз с Великобританией и Францией в войне против России, – они все равно столкнулись с серьезным давлением на переговорах по заключению послевоенного договора. Его целью было определить отношения Османской империи и Европы и защитить территориальную целостность империи. Признаком упадка Османской империи стало то, что Крымская война, запомнившаяся на Западе по стихотворению Теннисона[33] «Атака легкой бригады» и сестре милосердия Флоренс Найтингейл[34], которая ухаживала за ранеными в стамбульском госпитале, в конечном итоге оказалась для османов пирровой победой.

Окончательный документ – Конституция 1876 года – был обнародован в особенно опасное для Стамбула время. На фоне крупных восстаний на землях Османской империи – сначала в Боснии и Герцеговине, а затем в Болгарии – и периода особенной нестабильности османского престола державы оказывали давление на Стамбул, вынуждая его пойти на ряд крайне невыгодных уступок в вопросах управления своими территориями, особенно теми, где проживает большое количество немусульманского населения. На конференции, созванной для того, чтобы в очередной раз решить будущее империи, Стамбул объявил о первой в истории Османской империи Конституции. Таким образом османское правительство надеялось предотвратить дальнейшее сокращение своих территорий и вмешательство европейских держав. Последних, однако, не впечатлила идея с Конституцией, которая отсутствовала у многих из них. Таким образом, каждый раз путь реформ, которые пыталась проводить Османская империя, зависел от многих факторов, и далеко не последним из них было давление, которому подвергалась империя со стороны западных держав.

Понятие «реформа» по своей природе не имеет четкого определения. В XIX веке в Османской империи (как показали разногласия в отношении османской Конституции) для османов оно часто означало одно явление, а для европейских держав, оказывавших давление на Стамбул, чтобы тот предоставил преференциальный режим своему христианскому населению и открыл свой рынок для их импорта, – совсем другое. Как бы ни относились к этим переменам за пределами Османской империи, ее внутренние реформы получили мощный стимул в виде широкомасштабной программы Танзимат, которая была попыткой удовлетворить как внешние, так и внутренние стремления к реформам. Смерть султана Махмуда II в июле 1839 года предоставила возможность пересмотреть курс развития империи. В присутствии целой делегации из османских и иностранных чиновников, в том числе нового султана Абдул-Меджида и европейских послов, собравшихся в Гюльхане (Розовой комнате) на территории дворца, министр иностранных дел Османской империи зачитал текст императорского указа. Документ в чем-то напоминал любой другой указ султана, но это был первый случай, когда его содержание распространялось на всех османских подданных, как мусульман, так и немусульман, которые были объявлены равными перед законом. В этой важной детали указ предвещал перемены, которые ожидали империю в эпоху Танзимата.

Однако вряд ли программа Танзимата несла в себе кардинальные изменения. Текст Гюльханейского указа в значительной степени опирался на исламские принципы управления и предназначался для разной аудитории. Предполагалось, что иностранные чиновники, собравшиеся в парке Гюльхане, придут к выводу, что империя предпринимает беспрецедентные шаги, которые пойдут на пользу ее немусульманскому населению. Но для жителей самой империи эти изменения несли в себе другой посыл: после произвольной и жестокой кампании Махмуда по смещению центра власти, которая в итоге едва не привела к полному распаду империи, новый режим Абдул-Меджида должен был восстановить исламские принципы, на которые империя долгое время опиралась. Честно признавая, что империя пришла в упадок из-за собственной неспособности руководствоваться принципами законности и справедливости, и обещая положить конец произволу и соблюдать закон в отношении жизни, чести и имущества подданных империи, указ воплощал новую эру. Эти перемены в особенности требовались для устранения недовольства, которое привело к восстаниям в разных местах, таким как Сербия и Греция. Регулярное налогообложение и систематичный набор в армию также служили шагами к более стабильной и справедливой форме правления Османской империи. Предполагалось, что эти правила будут распространяться на всех жителей империи, будь то мусульмане или немусульмане, однако использование исламской формулировки говорило о том, что они не подразумевали секуляризации, как некоторым хотелось бы. В основе Танзимата лежало обязательство Османского государства восстановить порядок посредством стабильности и справедливости, вдохновленное принципами исламского управления. В соответствии с ним феска превратилась в стандартный головной убор для государственных чиновников, став наглядным и вдохновляющим символом имперского единства.

Танизмат успешно восстанавливал порядок среди хаоса – по крайней мере, на начальном этапе, – который посеял Махмуд, но в конечном итоге ему не удалось преодолеть все более пугающие проблемы, охватившие империю. Правители эпохи Танзимата также порождали проблемы, занимая крупные суммы на европейских финансовых рынках. Облигации Османской империи в особенности привлекали иностранных инвесторов из-за высоких процентных ставок, что вскоре привело к резкому росту долга.

Возможности для маневра у османского правительства становились все более ограниченными. Относительно продолжительный период мира, длившийся с 1830-х по 1870-е годы, дал Стамбулу время для проведения реформ и внедрения нового стиля правления. Со временем все больше и больше подданных Османской империи могли наблюдать очевидные признаки государственности. Вместо того чтобы оставаться далеким и абстрактным явлением в столице, присутствие имперского государства становилось все более заметным на провинциальном уровне. Прогресс шел неспешными шагами, учитывая огромные суммы денег, которые для этого требовались, но со временем его присутствие в провинциальных центрах империи стало очевидным. Правительственные здания, в том числе канцелярии губернаторов, школы, казармы и больницы, стали представлять Османское правительство на местном уровне. Несмотря на то что сегодня подобные ожидания от государства у большинства из нас не вызывают удивления, их воплощение в жизнь на османских землях в XIX веке произвело революцию и стало наглядным свидетельством нового общественного договора. В конечном итоге конституционный путь оказался еще одной неиспользованной возможностью. Хотя у Конституции имелась значительная сила, способная ограничить полномочия деспотичного султана и парламента, который мог бы обеспечить авторитетное и демократическое правление, история снова взяла централизующий и недемократический вектор, и период Танзимата уступил место новой эре.

1876 год вошел в историю Османской империи как «год трех султанов» – название, отражающее царивший хаос, в условиях которого султан Абдул-Хамид II взошел на престол, произошло принятие Конституции и снова возникла угроза войны с Россией. Переворот, организованный в мае Мидхатом-пашой, лидером сторонников Конституции, высокопоставленных военнослужащих и студентов медресе (мусульманской семинарии), заставил султана Абдул-Азиза отречься от престола в пользу своего племянника Мурада, который обещал принять Конституцию сразу после вступления на престол. Однако психическое состояние Мурада резко ухудшилось после его прихода к власти и дошло до критической точки после предполагаемого самоубийства[35] Абдул-Азиза в июне. Следующим в очереди на престол оказался нелюдимый, но расчетливый Абдул-Хамид. В текст Конституции, который он согласовал с Мидхатом-пашой, уже было заложено начало ее гибели. Из заключительного обсуждения с шехзаде Абдул-Хамидом у реформатора сложилось впечатление, что наследник престола придерживался либеральных взглядов. Это было серьезное заблуждение.

Недавно взошедший на престол Абдул-Хамид II в конце XIX века. Он стал последним представителем Османской династии, кто пользовался абсолютной властью монарха

Вскоре Абдул-Хамид II был опоясан мечом Османа, представлявшим собой довольно тяжелую ношу для его хрупкого телосложения. Он правил 34 года, став последним султаном в длинной османской династии, кто пользовался абсолютной властью монарха. Однако с самого начала своего правления он столкнулся с серьезными проблемами. Надвигалась война с Россией. Кроме того, молодому султану пришлось столкнуться с двумя попытками переворота в первые два года правления, серьезными финансовыми проблемами, вызванными иностранными займами империи, и множеством трудностей внутри государства, включая внутреннее оппозиционное движение, которое со временем стало более опасным и скоординированным. Даже в Новое время правителям на османском троне приходилось несладко.

Правление Абдул-Хамида стало временем максимального вмешательства Запада в дела Османской империи, которое проявлялось как в политике, так и в повседневной жизни. От последних модных новинок, появившихся во французских универмагах в Стамбуле, до трамваев, электрических уличных фонарей и пароходов – западные атрибуты становились обычным явлением на улицах города. Литература Османской империи того периода наглядно отражала происходившие изменения. За место рядом с классическими жанрами турецкой литературы боролись новые формы произведений, такие как рассказ и роман в стихах. В особенности внимание турецких сатириков привлек образ конкретной фигуры: вырванные из своей естественной среды турецкие flâneurs[36], которые подражали западной моде и заполняли свою речь таким обилием французских выражений, что их едва ли можно было понять. Однако, в отличие от многих правителей той эпохи, Абдул-Хамид не позиционировал себя денди, увлеченным западными обычаями. И тем не менее, несмотря на свою вполне искреннюю религиозность, он не отказывался от бокала шампанского перед едой. В 1867 году Абдул-Хамид отправился в путешествие по Европе со своим дядей султаном Абдул-Азизом, во время которого его крайне впечатлило увиденное, в особенности инфраструктурные и технические новшества. Но по своей природе он был замкнутым, бережливым и мнительным. Его образование представляло собой сочетание традиционного и современного обучения и отражало меняющееся положение в империи XIX века. Абдул-Хамид уделял особое внимание изучению финансов под руководством личного банкира, грека по имени Зарифи, что сослужило ему хорошую службу, когда его администрация изо всех сил пыталась справиться со стремительно растущими внешними долгами, накопленными его предшественниками в период Танзимата.

Международное давление на правительство Османской империи держало ее в напряжении. Хотя турецкая армия одержала важные победы над Сербией летом и в начале осени 1876 года, ультиматум, предъявленный Россией, означал, что Стамбул не смог добиться желаемого. Цикл насилия на османских владениях на Балканах продолжал обостряться из-за стечения нескольких факторов: шаткое финансовое положение империи, неурожаи предыдущих лет, усиление националистических настроений в балканских провинциях, поощряемые влиянием извне, многочисленные необдуманные решения османских властей и агрессивное вмешательство Запада. Англичане, опасаясь возобновления русско-турецкой войны, заставили правительство Османской империи провести конференцию, на которой должна была решиться ее судьба. Султан Абдул-Хамид II сделал все возможное, чтобы задобрить державы, и назначил Мидхата-пашу великим визирем, а затем торжественно объявил о принятии Конституции Османской империи в первый день конференции, состоявшейся в Адмиралтействе империи. Негативная реакция держав дала понять, что они на самом деле были заинтересованы не в реформах, а лишь в разделе империи. Англо-французские гарантии территориальной целостности Османской империи, данные в 1856 году, оказались забыты, особенно в Англии, где Уильям Гладстон[37] печально прославился тем, что решил возродить свою политическую карьеру, спекулируя новыми антитурецкими настроениями в обществе, чтобы выгнать турок из Европы «со всеми их пожитками». Реакция России также оказалась враждебной, и в апреле 1877 года она объявила османам войну. Призывы Османской империи к Великобритании и Франции выполнить свои прежние обещания и гарантировать безопасность ее границ остались демонстративно проигнорированы. Тогда османы начали искать более выгодные союзы. Визит японского военного судна в 1878 году привел ко множеству дипломатических и военных обменов. Однако затопление османского фрегата «Эртугрул»[38] во время тайфуна у берегов полуострова Кии в начале его обратного плавания стало серьезным препятствием.

Появление Германии в качестве крупной европейской державы предоставило Абдул-Хамиду более подходящие возможности. Налаживая дружеские отношения с кайзером Вильгельмом II, который совершил два официальных визита в империю, Абдул-Хамид стремился уравновесить влияние Великобритании и Франции. Аналогичным образом, укрепляя уже имевшиеся отношения с германским офицерским корпусом, Абдул-Хамид надеялся усилить военное положение Стамбула. Германо-турецкие отношения будут иметь значительное и долгосрочное развитие.

Русско-турецкая война 1877–1878 годов разорила Османскую империю и определила судьбу правления Абдул-Хамида II. Войска России атаковали империю на двух фронтах, а именно на Балканах и в Восточной Анатолии, и поначалу не встретили большого сопротивления. Вслед за наступлениями русской армии последовала резня мусульманского населения. Однако позже к османам вернулась уверенность в своих силах. Это произошло сначала в Плевне и на Шипкинском перевале (территория современной Болгарии), а затем в Карсе и Эрзуруме на востоке. Сопротивление Османской империи на западе в конечном счете было сломлено, и русская армия появилась на окраинах Стамбула, население которого значительно увеличилось из-за непрерывного потока беженцев. Критика османского ведения войны в недавно созданном парламенте убедила Абдул-Хамида распустить его. Как и сама Конституция, парламент сохранял неопределенный статус до тех пор, пока султану не пришлось восстановить его 30 лет спустя.

Стамбулу не оставалось ничего, кроме как смириться с унизительным поражением. По условиям Сан-Стефанского мирного договора империя уступила обширные территории в пользу Болгарии, Черногории, Сербии, Греции и, конечно же, России. Сербия, Черногория и Румыния обрели независимость. Помимо согласия на проведение внутренних реформ, особенно в регионах с внушительным армянским населением, Стамбул обязался выплатить России огромную компенсацию. Что еще хуже, империи теперь требовалось найти возможность разместить, накормить и обеспечить жильем беженцев, которые продолжали прибывать в Османскую империю с утраченных территорий. Единственным плюсом для Стамбула в этой ситуации стал тот факт, что односторонний договор побудил другие державы вмешаться, чтобы ограничить завоевания России. Подписанный в июле 1878 года Берлинский трактат уменьшил некоторые потери Османской империи за счет уступки Кипра Великобритании (помощь англичан обошлась дорого) и оккупации Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины (это событие привело к началу Первой мировой войны, когда в 1914 году в Сараево был убит наследный принц Габсбургов Франц Фердинанд).

В целом Османская империя потеряла от пяти до шести миллионов подданных и около 250 тысяч квадратных километров территории, в основном европейских земель, в результате чего империя стала более азиатской и более мусульманской державой. Главным уроком, который молодой султан Абдул-Хамид II вынес из войны, стала необходимость избегать новой войны, с чем он в значительной степени справлялся на протяжении оставшихся лет своего долгого правления. К нему пришло четкое осознание того, что он может лишь натравить державы друг на друга – единственный способ извлечь хоть какую-то выгоду из союзов с другими странами, которые все больше настраивались против Стамбула. Позже Абдул-Хамид упрекал Запад в лицемерии и двойных стандартах: «Права, которые они жалуют княжеству Монако, по их мнению, слишком хороши для нас».

Начавшееся в условиях неразберихи правление Абдул-Хамида, за которым последовала война с Российской империей, усилило и без того настороженную позицию султана. Его стиль правления часто называли параноидальным, но на самом деле он столкнулся со значительными угрозами как для своей империи, так и для своей жизни. Вспыхнули волнения в Македонии и среди армянского населения Восточной Анатолии. Абдул-Хамид пережил несколько покушений: например, в 1905 году на него напали армянские преступники. Однако вскоре молодой султан начал выстраивать векторы своего правления. Если бы он мог оградить империю от войны и держать под контролем своих врагов, как внешних, так и внутренних, – что было нелегкой задачей, учитывая масштаб проблем, с которыми он сталкивался, и склонность европейских держав использовать их в качестве предлога для вмешательства в дела Османской империи, – он мог бы направить все свои силы на модернизацию империи. Если говорить о важных вопросах, то в период своего правления Абдул-Хамиду удалось воплотить в жизнь многое из того, что в предшествующую эпоху Танзимата планировалось лишь на бумаге. С целью противостояния растущему в империи количеству проповедников стали открывать в больших количествах государственные школы. Кроме того, значительные средства вкладывались в развитие железных дорог, портов и другие инфраструктурные проекты.

Тем не менее в модернизации Османской империи присутствовал и гамидовский стиль. В отличие от сторонников Конституции и даже организаторов Танзимата, Абдул-Хамид подчеркивал исламскую основу османского правления. Учитывая демографические перемены, которые произошли в результате войны с Россией и увеличили долю мусульманского населения, администрация султана стремилась возродить единство мусульман. Сталкиваясь с европейскими посягательствами, как территориальными (Франция захватила Тунис в 1881 году, а Великобритания в следующем году присвоила Египет), так и культурными, которые все чаще происходили на османских землях, режим Абдул-Хамида оказывал сопротивление.

Неизвестно, что именно послужило причиной – хорошо финансируемые и качественные школы с иностранными проповедниками, притягательность западной моды, литературы и образа жизни, а может быть, истощение финансов империи из-за дорогостоящих импортных товаров, – но правительство Абдул-Хамида опасалось подрыва национальных обычаев, поэтому решило сделать упор на отечественные аналоги.

Министерство образования выделило значительные ресурсы и средства на строительство современных школ с упором на османские и исламские традиции; цензура, организованная правительством для печати, стремилась оградить растущие ряды грамотных людей от «вредных» идей.

Кроме того, государство работало над укреплением шаткой финансовой основы и разработало соглашение с должниками империи, которое позволило бы не ограничивать иностранные вложения и, по возможности, сохранить контроль над проектами развития. Примером этого подхода служит Хиджазская железная дорога – проект, отличавшийся от большинства других тем, что он предназначался для мусульманских подданных Абдул-Хамида и финансировался в основном за счет мусульманского капитала. Абдул-Хамид пытался возродить надежду своих мусульманских подданных, которые считали потери империи и активное следование иностранным традициям признаком ослабления империи.

Чтобы воплотить в жизнь свою программу правления, Абдул-Хамид II внес изменения в работу административного аппарата. Стремясь расширить свой контроль над центральным управлением, которым руководил великий визирь, султан часто менял людей на этой должности. Кроме того, он существенно увеличил функции административного аппарата при дворце и фактически создал параллельную систему управления. Такие условия означали, что эти функции во многом могли дублироваться, но при этом гарантировали дворцу контроль над управлением. Столкнувшись с удвоенной бюрократией, многие чиновники выполняли дополнительную работу и вели переписку с обоими представительствами власти. Склонность Абдул-Хамида к единоличному контролю и выборочной модернизации привела к недовольству, которое позже переросло в открытую оппозицию. Абдул-Хамид часто проявлял жестокость, например, как это было в случае с Мидхатом-пашой, когда Абдул-Хамид отправил его во внутреннюю ссылку в Аравию (где министр-реформатор умер при загадочных обстоятельствах), или когда он использовал статьи Конституции, согласованные с Мидхатом, чтобы приостановить работу парламента во время войны. В условиях роспуска парламента и жесткой цензуры членам оппозиции пришлось уйти в подполье или отправиться в изгнание. Самые влиятельные деятели оппозиции выполняли свою работу в таких городах, как Каир, Париж и Женева, где они издавали оппозиционные журналы, которые потом пытались тайно ввезти в империю. Эти материалы, своего рода турецкий самиздат, вдохновили многих студентов увидеть будущее империи в ином свете. Объединение, которое в конечном итоге стало главной оппозиционной группой, известной как «Османское общество единения и прогресса»[39], началось со встречи четырех студентов императорского военно-медицинского училища. Любопытно, что изначально в объединение младотурок не входило ни одного этнического турка. Вместо этого организацию составляли два курда, албанец и черкес, что свидетельствовало о многоязычной среде даже мусульманского населения империи и предвещало трудности, с которыми столкнулись те, кто попытался создать турецкое национальное государство на руинах Османской империи после Первой мировой войны. Со временем «Общество единения и прогресса» превратилось в широкую сеть оппозиционных сил, но, как мы позже увидим, она начала в полной мере действовать только в самом конце правления Абдул-Хамида.

Другим источником оппозиции гамидовскому режиму стала революционно настроенная многочисленная часть армянского населения империи. Здешняя ситуация чем-то напоминала ситуацию на османских землях на Балканах в начале века: местные условия провоцировали насилие, и государство оказалось не в состоянии контролировать ситуацию, за которой пристально следили западные державы, склонные замечать жертвы только среди христиан и оказывать давление на Стамбул с целью реформ. Главным отличием конфликта на Балканах был тот факт, что в Анатолии армянское население оказалось в меньшинстве; ни в одной османской провинции они не составляли большинства, и только в отдаленном Битлисе они составляли более четверти населения. В середине 1890-х годов армянские революционные организации, основанные за пределами границ империи, спровоцировали несколько очагов напряженности в надежде на вмешательство Запада. Росло число случаев насилия и саботажа, особенно в восточных провинциях Анатолии, где султан незадолго до этого сформировал гамидовские кавалерийские отряды по образцу казачества в России, чтобы патрулировать русско-турецкую границу и по возможности привлечь племенное население. Эти подразделения, состоявшие по большей части из курдов, оказались крайне беспощадны по отношению к армянам. В ответ на восстания армян в Сасуне (провинция Битлис) в 1894 году, Зейтуне (провинция Алеппо) в 1895 году и в административном центре провинции Ван в 1896 году последовали свирепые военные вторжения турок и в некоторых случаях нападения толпы на армянских мирных жителей. На Западе эти события обычно называют «гамидовской резней». В 1896 году одна из армянских революционных организаций захватила османский банк в Стамбуле, заложив взрывчатку и взяв людей в заложники. В 1905 году они совершили покушение на Абдул-Хамида и предъявили внушительный список требований. Султан отклонил большинство из них, но согласился выполнить несколько требований, в том числе предоставление всеобщей амнистии армянам, осужденным за преступления, а также выбор губернаторов из числа христиан в восточных провинциях. Тем не менее число случаев насилия оставалось высоким, вследствие чего Абдул-Хамид получил прозвище «кровавый султан», что еще больше усилило давление на османское правительство. Этот цикл насилия внес значительный вклад в оппозицию гамидовскому режиму.

Существенные расхождения в планах оппозиционного движения означали, что достичь согласия в отношении дальнейших действий будет не так просто. Многие симпатизировали антирелигиозным позитивистским и материалистским идеям Ахмеда Рызы-бея, главного интеллектуала среди изгнанников, который датировал свои письма согласно французскому революционному календарю. Других же, напротив, отталкивала антирелигиозная позиция таких деятелей, которую они пытались скрыть, опираясь в своих работах на традиционные исламские представления, поскольку понимали, что их убеждения выходят за рамки общепринятого для большинства турок. Например, своему главному журналу они дали название Şura-yi Ümmet, что означает «законодательный совет исламской общины» – определение, основанное на ранней исламской идее совещательного собрания и, следовательно, впервые введенное в парламенте Османской империи. Другое крыло оппозиционного движения объединилось вокруг племянника султана султанзаде Сабахеддина, который выступал за децентрализацию и частную инициативу, опираясь на англосаксонский либерализм как на модель формирования будущего неортодоксальной с точки зрения демографии и географии империи и молчаливого признания важности размещения таких представителей населения, как армяне и арабы. Такую децентрализацию и потенциальную возможность создания федеративной турецкой системы, например, по образцу Австро-Венгрии, решительно критиковали приверженцы централизации из числа оппозиционеров, которые выступали за более цельную турецкую систему, по иронии судьбы очень похожую на систему Абдул-Хамида. В 1902 году оппозиционные группы провели конгресс в Париже, чтобы попытаться выработать единый подход, однако этому помешали возникшие острые разногласия внутри групп. Особые споры вызвал вопрос о необходимости вмешательства Запада, поскольку нетурецкие народы выступали за внешнее вмешательство, а сами турки категорически возражали.

Решающим для оппозиционного движения оказалось установление связи между образованными изгнанниками и более практичными военными, которые разработали собственную коммуникацию внутри империи. После того как в 1906 году они объединили свои силы, темпы оппозиционной деятельности резко увеличились и вывели сторонников децентрализации из игры. Центром вновь усилившегося движения стали османские земли на Балканах, особенно Македония, где их главное внимание было направлено на привлечение османских военнослужащих, сражавшихся с различными повстанцами. Большинство военнослужащих начинали свою службу с выступлений от имени империи против национально-сепаратистских групп, чья партизанская тактика, по мнению Стамбула, стала приобретать внушительные масштабы. Эти военнослужащие, все больше недовольные осторожным подходом Абдул-Хамида, жаждали занять руководящие должности в армии, на которые, по их мнению, они имели право, в то время как гамидовская система ценила преданность, соблюдение иерархии и осмотрительность. В 1907 году тайная организация, сформированная этими военнослужащими-активистами, объединила свои силы с движением образованных изгнанников. Благодаря лидерам «Общества единения и прогресса» (или партии), таким как Мехмед Талаат, который, работая почтальоном в Салониках, вел тайную антиправительственную деятельность, и военнослужащим, таким как Исмаил Энвер, в будущем Энвер-паша, который принимал активное участие в борьбе с повстанцами в Османской империи, оппозиционная группа теперь обладала немалой практической ценностью. Они начали составлять планы по преобразованию военных сил Османской империи в партизанские отряды, чтобы победить македонских повстанцев, используя их же тактику, и добиться кардинальных перемен. В их планы входило убийство высокопоставленных военных деятелей империи, захват главных стратегических пунктов и требование восстановить Конституцию 1876 года. Эти события выглядели не как народное восстание, а скорее как стремление обезглавить правительство Османской империи и заменить его партийцами.

Два события ускорили и без того стремительно меняющуюся ситуацию. Когда в июне 1908 года английский король Эдуард VII и русский царь Николай II встретились в балтийском портовом городе Реваль (сегодняшний Таллин на территории Эстонии), появились слухи, что они разрабатывают англо-российский план по прекращению османского правления в Македонии. Тем временем в штаб-квартиру партийцев поступили сообщения о том, что военное командование Османской империи раскрыло планы мятежников и возникла необходимость принять меры по их подавлению. Батальоны революционеров отправились в горы и вскоре получили поддержку со стороны нескольких македонских партизанских отрядов и отрядов из османских резервов, которые Стамбул отправил для подавления надвигающейся революции. Партийцы руководили демонстрациями по всем европейским провинциям империи, призывая к восстановлению конституционного правления. Все важные военные подразделения Османской империи выступили в поддержку революционеров, которые почувствовали достаточную уверенность в своих силах и выразили готовность в случае необходимости пойти на Стамбул, чтобы повторить действия Алемдара Мустафы, предпринятые почти ровно сто лет назад. К концу июля султан Абдул-Хамид понял, что игра окончена, и издал указ о возобновлении работы парламента Османской империи, распущенного в 1878 году. Новости о капитуляции султана с опозданием дошли до многих частей империи, но вслед за этим последовали бурные празднования и восхваление лозунга революционного дела – «Свобода, Равенство, Братство и Справедливость», – который часто едва ли отражал то, что произошло. И тем более не отражал то, что так называемые революционеры уготовили осажденной империи.

Так начался Второй период Конституции, часто определяемый как эпоха младотурок, которая стала одной из самых жестоких и противоречивых эпох в истории Османской империи, положившей конец существованию империи. Тем не менее поначалу все шло, в общем-то, по плану. Партийцы не собирались вмешиваться в повседневное управление империей. Тайный центральный комитет «Общества единения и прогресса», предпочитая осуществлять власть, не привлекая к себе внимания, оставался в Салониках. В конце 1908 года состоялись выборы в масштабах всей империи, которые прошли на открытых и справедливых условиях – в первый и последний раз за этот период. Транспортировка урн для голосования, которая происходила в торжественной обстановке, сопровождалась толпами людей. В состав парламента на справедливых условиях вошли представители населения, причем немусульмане и непартийцы сидели бок о бок с очевидным большинством партийцев.

Однако начинавшиеся проблемы уже виднелись на горизонте. Во-первых, лидеры из числа партийных должностных лиц, хотя и пользовались огромной популярностью как герои революции, оказались не готовы управлять большой, сложно устроенной и все еще далеко не совершенной империей, которую они так быстро захватили. Эти молодые люди не желали медлить, выказывая недовольство осторожной тактикой своего руководства, которое, по их мнению, было обязано своим положением больше преданности и соблюдению иерархии, нежели личным заслугам. В 1908 году лидеры «Общества единения и прогресса» занимали относительно невысокие позиции: Энвер и Джемаль были майорами Османской армии и имели значительный опыт борьбы с повстанцами в Македонии, но мало что знали об искусстве управления империей. Талаат заведовал провинциальным почтовым отделением. В обществе, где с почтением относились к возрасту и богатому жизненному опыту, отсутствие у этих людей и того и другого вызывало недоумение. Тем не менее это поколение сыграло важнейшую роль в последующие десятилетия, причем не только в последние, трагические годы империи, но и в годы создания совершенно новой республики.

Во-вторых, вскоре стали проявляться нелиберальные взгляды ведущих партийцев. Прежние заговорщики оказались потрясены беспорядком, царившим во время революции и выборов, последовавших за ней. Их беспокоило присутствие значительного количества делегатов, не входивших в число партийцев и, таким образом, представлявших собой потенциально мощную парламентскую оппозицию, которая быстро сблизилась с османскими чиновниками и исламистами, встревоженными яростным секуляризмом некоторых партийцев. Последние пытались привлечь на свою сторону независимых лиц и различные организации, что им не особо удавалось. Они приступили к основательной чистке среди военных и гражданских чиновников, избавляясь от тех, кого считали слишком влиятельными или слишком преданными старому режиму. Это вызвало рост недовольства. Партийцы также стали ограничивать ту самую свободу слова, во имя которой они якобы начали свою революцию, приняв несколько репрессивных мер, включая запрет организованного труда и периодическое введение военного положения, что еще больше возмущало растущую оппозицию.

В конце концов партийцы показали свое истинное лицо во время контрреволюции в 1909 году. В апреле разношерстная группа из сторонников гамидовского режима, исламистов, либералов и нетурецких националистов, встревоженных действиями партийцев (каждый по своим причинам), объединилась в поддержку военного восстания в Стамбуле. Неудивительно, что партийцы ответили силой и организовали формирование, которое они назвали Армией действия, чтобы двинуться на Стамбул из македонских центров, поддерживавших партийцев, и восстановить порядок. Предполагаемая, но недоказанная причастность Абдул-Хамида помогла партийцам добиться его смещения и отправки на его виллу в Салониках под домашний арест. Его преемник, султан Мехмед Решад, имел гораздо меньше власти. Теперь партийцы полностью взяли ситуацию под свой контроль и начали еще больше ужесточать меры. Газеты, которые отреагировали на окончание цензуры гамидовской эпохи обилием новых публикаций и всплеском творческого самовыражения, теперь подвергались контролю, до боли напоминавшему гамидовский режим.

Впервые новый режим вышел на международную арену в ходе Триполитанской войны 1911–1912 годов – столкновения с Италией из-за территории современной Ливии. Это событие имело важные последствия для последующих десятилетий. Триполитанскую войну часто упускают из виду, так как она пришлась на насыщенный событиями период, отмеченный еще более серьезными столкновениями, которые последовали далее. Однако в этой войне проявилась решительная военная готовность партийцев ответить на враждебность Запада. Османская провинция Триполитания была последним оставшимся владением империи в Африке. Италия, которая поздно присоединилась к колониальному разделу континента, но стремилась создать образ имперской державы по аналогии с Древним Римом, в конце концов нашла не самый убедительный предлог, чтобы заявить о своих правах на территорию, и в октябре 1911 года начала вторжение. Когда османы выразили протест, европейские союзники Италии сплотили свои ряды. Вместо того чтобы принять требования Италии как свершившийся факт – что сделали бы предыдущие правительства, – партийное правительство решило оказать сопротивление.

Из-за контроля Европы над Средиземноморьем Османская империя не имела возможности отправлять регулярные войска, вследствие чего Стамбул решил перебросить через Египет и Тунис основной состав военнослужащих и отряды специального назначения. Эта группа, в которую входили некоторые из ключевых личностей последующих лет, в том числе Энвер и Мустафа Кемаль, разместилась в Ливийской пустыне и начала обучать преданных, но необразованных членов суфийского ордена Санусия[41]. Бравада, свойственная офицерскому составу, позволяла верить, что они смогут победить гораздо более многочисленные европейские войска даже при минимальной численности собственных отрядов. Какое-то время казалось, что им это действительно удастся. Итальянцы, рассчитывавшие получить желаемое без каких-либо усилий, оказались неприятно удивлены непоколебимостью повстанческого движения сануситов и османов, которое удерживало их у самого побережья, тем самым лишая их возможности выйти за пределы досягаемости своих корабельных орудий. Рим отозвал своего командующего и приложил вдвойне больше усилий, чтобы выйти из безвыходного положения. Однако стихийное сопротивление не прекращалось, подогревая стремление партийцев к военному успеху до тех пор, пока начало Первой Балканской войны в 1912 году не заставило Стамбул переключить внимание на более серьезный конфликт у западных границ. Ощущение партийцами упущенной победы помогает понять некоторые смелые или отчасти безрассудные шаги, которые руководство партийцев предприняло во время Балканских войн и Первой мировой войны, когда военное командование Османской империи аналогичным образом полагало, что может победить более многочисленные и лучше оснащенные армии, сплотив местных бойцов под немногочисленным командованием османских офицеров.

Пожилой и немощный Абдул-Хамид II после контрреволюции 1909 года

Тем временем политическая напряженность в Стамбуле возросла еще больше, и причиной тому послужило создание мощной оппозиции в виде Либеральной Антанты. Эта зонтичная партия вскоре добилась успеха на дополнительных выборах в Стамбуле. Понимая, что преимущество оказалось в руках противников, «Общество единения и прогресса» переместило свою штаб-квартиру в Стамбул и весной 1912 года объявило о внеочередных выборах. Благодаря этим выборам, названным «выборами большой дубинки» из-за тактики запугивания и фальсификации голосов, «Общество единения и прогресса» (что неудивительно) смогло вернуть преобладающую часть партийцев, в то время как Антанте удалось заполучить лишь шесть мест в 278-местном парламенте. Увидев, что все мирные пути напрочь закрыты, оппозиционное движение вновь прибегло к силе и организовало в июле переворот, заставив «Общество единения и прогресса» на некоторое время отступить.

Османский военнослужащий Мустафа Кемаль (слева) с бойцами сануситов в Ливии. На протяжении некоторого времени армии османов и сануситов удавалось сдерживать итальянские войска, вторгшиеся в османскую провинцию Триполитанию в 1911 году

Завершив Триполитанскую войну, Османская империя оказалась втянута в гораздо более серьезные Балканские войны. В первый из двух конфликтов империи пришлось вступить, когда Болгария, Греция, Черногория и Сербия приостановили свои многочисленные распри и при поддержке России направили Османской империи ультиматум, требуя от нее проведения реформ в Македонии. Хотя Стамбул был готов согласиться на большинство реформ, он выступил против потери суверенитета, предусмотренной ультиматумом. В начале октября 1912 года балканские государства объявили империи войну. Недостаточная военная подготовка османов вскоре дала о себе знать, поскольку за несколько недель наступающим армиям удалось проникнуть вглубь территории Османской империи. Когда греческие войска двинулись к Салоникам, которые вскоре сдались без боя, османам пришлось эвакуировать свергнутого Абдул-Хамида в Стамбул. Болгарские войска представляли угрозу для османской столицы, в то время как сербы продвигались на юг до Манастира (Битолы)[42]. Даже османский город-крепость Эдирне – некогда османская столица – был вынужден сдаться. Однако события, которые ждали империю впереди, оказались еще хуже: албанские территории, которые долгое время являлись мусульманским центром османских земель на Балканах, в ноябре объявили о своей независимости.

Балканский кризис конца 1912 года предоставил партийцам возможность восстановить свое положение. Прибегнув к массовым публичным митингам и агрессивной пропагандистской кампании, «Общество единения и прогресса» втянуло империю в первую Балканскую войну. Учитывая слабую подготовку армии, это действие оказалось крайне опрометчивым шагом. Однако в то время партийцев представляли молодые и импульсивные лидеры, которым надоела выжидательная позиция Абдул-Хамида, желавшего любой ценой избежать войны. Учитывая свой предыдущий опыт, им стоило увидеть опасность вовлечения империи в конфликт, к которому она была плохо подготовлена. Когда ход войны, как и предполагалось, пошел не так, как хотелось, и казалось, что последующие переговоры по заключению договора вынудят османов уступить Эдирне, «Общество единения и прогресса» воспользовалось этой возможностью, чтобы силой вернуть себе власть. В начале 1913 года «Общество единения и прогресса» спровоцировало набег на Блистательную Порту, в ходе которого негодяи из числа партийцев (некоторые из них были в весьма нетрезвом состоянии) заставили великого визиря уйти в отставку, а султана обеспечить «Обществу единения и прогресса» место в правительстве. Оппозиционные силы попытались предпринять еще одну попытку переворота, но она провалилась, и партийцы получили возможность окружить оппонентов и укрепить свою власть. Вскоре авторитетные партийцы Энвер и Джемаль были повышены в должности и назначены министром обороны и главнокомандующим военно-морским флотом соответственно, а Талаат стал министром внутренних дел. Хотя «Общество единения и прогресса» оказалось потрясенным яростными усилиями оппозиционных сил и уязвленным потерями на поле боя, ему удалось удержать свою власть. Так началось однопартийное правление партийцев, вскоре втянувших империю в войну, в которой она уже не выжила.

Вторая Балканская война позволила османской армии вернуть себе часть территории, утраченной в предыдущем конфликте. Когда союзные балканские страны поссорились из-за раздела приобретенных в результате первой войны земель, это дало активистам среди партийных военнослужащих возможность вернуть себе вполне могущественный город Эдирне. Когда город был отвоеван с минимальным сопротивлением, Энвер находился на передовых. Однако возвращение бывшей столицы империи не смогло компенсировать тяжелые потери после первой Балканской войны, которая кардинально изменила ситуацию. Даже исходя из одного только сокращения населения, мы можем увидеть катастрофические потери: около четырех миллионов османских мусульман покинули свои земли. Жителям этих осажденных территорий пришлось столкнуться с жесточайшими военными преступлениями и этническими чистками, что впоследствии было задокументировано международной комиссией Фонда Карнеги. В Стамбул хлынул непрерывный поток пострадавших беженцев, мучившихся от смертельных вспышек холеры и тифа. С точки зрения территории империя понесла самые страшные потери: Албания, Македония и Румелия, где находились наиболее экономически развитые и прибыльные провинции империи, внезапно исчезли с османских карт. Империя потеряла 80 % своих европейских земель и 20 % своего населения из-за бывших османских подданных. Эти события выглядели так, будто желание Гладстона изгнать «турок» из Европы «со всеми их пожитками» исполнилось в одночасье.

Вскоре и без того радикальные политические перемены стали заметны еще больше. Наиболее непримиримые партийцы, которые никогда не скрывали своих воинственных намерений, теперь были настроены еще более радикально. Разговоры о возмездии все чаще затрагивали немусульманское население, которое окончательно оказалось в меньшинстве из-за демографических изменений, вызванных Балканскими войнами. Теперь Анатолия виделась последним оплотом османских мусульман, что могло обернуться неприятностями для ее многочисленного немусульманского населения. В газетах и детских учебниках появлялись карты с недвусмысленным названием «Возмездие». На них демонстративно помечались утраченные балканские территории, с которых мусульманское население бежало на земли, соседние с Анатолией, что было лишь самым ощутимым признаком меняющихся настроений. Протесты и планы «национальной экономики» были направлены против греческого православного (румского) населения, многие представители которого выказывали свое расположение Греции во время Балканских войн, когда румские солдаты в большом количестве дезертировали из османской армии. И, конечно же, никто не забыл тот факт, что греческое государство напало на Османскую империю во время Первой Балканской войны. Как и в Европе, рост грамотности в Османской империи позднего периода означал, что общественное мнение все больше подразумевало общенациональный диалог.

Эта карта под названием «Возмездие» была опубликована после Балканских войн. Черным цветом обозначены утраченные османами территории

Неслучайно именно в этот период партийцы возродили так называемую Специальную организацию – разветвленную сеть разведки и специальных операций, «самоотверженные офицеры» которых совершили несколько ужаснейших злодеяний до Первой мировой войны и во время нее. Одной из первых целей Специальной организации стало румское население, проживавшее вдоль западного побережья Анатолии, – в случае новой войны их преданность оказалась бы под вопросом. Правительство партийцев поручило Специальной организации преследовать, запугивать и в некоторых случаях изгонять румских жителей; их все чаще рассматривали как внутреннюю опухоль, которую необходимо было удалить, чтобы сохранить территории, называемые сегодня «исторически турецкими землями». Эти нападения на православных греков начались еще до войны, положив начало тенденции, которая в ходе грядущей мировой войны будет усилена и направлена против еще более древней народности – армянского населения Анатолии.

Трудно переоценить значение Первой мировой войны для истории Османской империи, а после нее и Турции. Государства, которые сегодня относятся к государствам Ближнего Востока, сформировались в результате разделения империи методами, которые практически спровоцировали будущие конфликты. Война во многом вызвала столкновения, которые, как мы вскоре увидим, привели к созданию Турецкой Республики. Однако, оказав влияние на международные границы и политику, война также принесла страдания миллионам людей. Кроме того, как это свойственно войнам, она послужила важным катализатором перемен. Нельзя не признать, что эта война положила конец великим империям Евразии, включая монархические династии Габсбургов, Османов и Романовых. Ее начало позволило османам с опозданием отменить договоры, известные как Капитуляции Османской империи[43], – ненавистное напоминание о подчиненном положении османов по отношению к западным державам.

Первая мировая война привела к важным изменениям в социальной сфере, в значительной степени повлияв на роль многих женщин: из-за нехватки или кончины многих мужчин они стали принимать более активное участие в экономике, менялись их вкусовые предпочтения в одежде, повышалась их вовлеченность в общественную жизнь, особенно среди городского населения империи. Больше женщин получало рабочие места, например в качестве клерков, фабричных работниц и уборщиц, что побуждало их идти наперекор ожиданиям и даже законам, которые устанавливали гендерное разделение и правила ношения одежды.

Капитуляция о возобновлении торговли между Османской империей и Венецией, подписанная в 1540 году

В своей трогательной автобиографии под названием «Портрет турецкой семьи» Ирфан Орга[44] описывает свои переживания в десятилетнем возрасте, когда его мать, представительница среднего класса, возмущалась требованием носить платок, что было обязательным для женщин ее социального круга:

Удивительно, но возмущение моей матери был вызвано правилом носить платок, так как она обратила внимание, что ни одна иностранка его не носила, и несколько самых смелых турчанок из состоятельных семей также отказались от этой традиции. Она жаловалась моей бабушке на то, что ей надоело постоянно закрывать лицо, а я с важным видом десятилетнего ребенка возражал ей, заявляя, что не позволю ходить ей по улицам с непокрытой головой.

Однако платок был наименьшим из зол: страдания, вызванные войной, разрушили ее физическое и психическое благополучие, не говоря уже о бедственном материальном положении; матери приходилось часами трудиться за копейки – она шила военную форму.

После окончания войны ее жестокие последствия по-прежнему давали о себе знать. В Анатолии количество вдов доходило до катастрофических цифр, а в некоторых районах составляло почти половину женского населения. Таким образом, хотя война вынудила огромное количество женщин стать главами своих семей, она также положила начало эпохе, когда большая часть региона оказалась под контролем военных – тенденция, которая сохраняется и по сей день на значительной части постосманского пространства.

Как это ни парадоксально, война также укрепила уже существовавшие тенденции. Хотя османская пропаганда все больше приобретала антиимпериалистический характер – от объявления «Священной войны» врагам-иноверцам до массовых призывов финансировать военные действия, – противостояние закончилось победой западных империй, которые взяли под контроль главные османские территории. Война также усилила тенденцию к централизации Османской империи, чего и следовало ожидать, когда партийцы одержали победу над Антантой в период, предшествовавший 1914 году. После этого для военного планирования и логистики потребовались еще более централизованные стратегии. Мобилизация нанесла тяжелый удар по империи, особенно после того, как правительство «Общества единения и прогресса», которое понесло потери в Балканских войнах, отменило освобождение от воинской повинности. В случае призыва единственного кормильца семьи государство предлагало материальную компенсацию, однако этих средств часто не хватало, вдобавок к чему государство получало контроль как над призывниками, так и над женщинами, которых им приходилось оставлять. В период войны на первый план вышли современные технологии: железная дорога, пароходы и телеграф, как никогда прежде, стали частью жизни людей. Многие новобранцы впервые в жизни попадали на поезд или корабль. Некоторые османские подданные, проживавшие вдали от центров провинций, часто старались найти возможность воспользоваться недавно появившимся телеграфом. Османские женщины часто преодолевали пешком большие расстояния, чтобы отправить телеграммы, в которых они выражали недовольство военным командованием из-за призыва мужского населения, описывали трудности, с которыми им пришлось столкнуться, и требовали стабилизации ситуации.

Война еще больше усилила националистические настроения в империи. Глубокие раны и обиды, порожденные войной, укоренили среди людей истории о повсеместных преследованиях и несправедливости. И обидчики, и их жертвы остались с затаенным в душе оскорблением, что оказалось на руку националистически настроенным политикам послевоенной эпохи. Ни с чем нельзя сравнить ужасающее обращение военного правительства «Общества единения и прогресса» с армянским населением империи. Уничтожение османских армян, веками живших на территории империи, потомков первых христиан в регионе, погубило и потрясло целый народ. Отголоски геноцида армян проявляются и по сей день, и, несмотря на официальное отрицание Турции, должного примирения до сих пор не произошло.

Неслучайно Османская империя оказалась достаточно быстро втянутой в войну. После того как 28 июня 1914 года в бывшей столице османской провинции Сараево были убиты наследник престола Австро-Венгрии и его жена, Европа быстро перешла в состояние боевой готовности. Хотя Османы и могли избежать участия в конфликте, воинственные наклонности «Общества единения и прогресса» в сочетании со страхом империи лишиться важного европейского союзника способствовали присоединению Османской империи к войне. Большинство партийцев не знали, что отдельные сторонники войны тайно вели переговоры о союзе с Германией – единственной державой, которая согласилась бы на более-менее равные отношения со Стамбулом и с которой, конечно же, у османских военных имелись давние связи. Этот союз был заключен 2 августа, всего за два дня до вторжения Германии в Бельгию. Вскоре среди участников войны оказались и Османы.

Когда британский флот преследовал два немецких военных корабля в Восточном Средиземноморье, османское правительство разрешило им войти в территориальные воды империи при условии, что Германия согласится передать эти корабли османскому флоту, тем самым они символически восполнили утрату двух почти достроенных военных кораблей, захваченных в британских доках после объявления войны. Кроме того, Германия согласилась удовлетворить территориальные притязания Османской империи в случае войны и, хоть и неохотно, пообещала не препятствовать односторонней отмене Стамбулом Капитуляций. Суда, которые теперь шли под новым флагом, получили турецкие названия, а их экипаж – османскую униформу. Укрепив таким образом прогерманскую и провоенную фракцию в османском правительстве, эти два корабля оставались по-прежнему нужными. Вскоре после включения их в состав османского флота, в конце октября, немецкий командир, руководивший кораблями, воспользовался ими для внезапной бомбардировки российских портов на Черном море. Это действие оказалось точкой невозврата. Османская империя снова вступила в войну, к которой она оказалась совершенно не готова. Однако последствия этого мирового столкновения были не похожи ни на один другой конфликт интересов в истории Османской империи.

Во время Первой мировой войны связи с Германией играли особую роль для армии Османской империи. Сотни немецких офицеров заполучали руководящие должности в османской армии – что не всегда нравилось их османским сослуживцам, – а немецкие и османские войска сражались бок о бок на разных фронтах. В последующие годы немецко-турецкие отношения оказались особенно напряженными, когда некоторые из тех, кто служил в Османской империи, снова стали ключевыми фигурами нацистской Германии. Что еще хуже, немецкие правые оказались буквально одержимы Мустафой Кемалем, в котором нацисты видели личность идеального лидера.

Османская империя участвовала в войне на четырех разных фронтах: на Кавказе, в Ираке (Месопотамии), в проливе Дарданеллы, а также в Египте, Палестине и Сирии. В отличие от Западной Европы, где столкнувшиеся стороны быстро увязли во фландрских баталиях, события на восточном фронте развивались гораздо динамичнее. В целом османская армия – учитывая ее плачевное положение после Балканских войн – действовала на удивление слаженно, что стало неприятным открытием для союзных стран, рассчитывавших на быструю победу. Тем не менее она терпела и существенные неудачи, такие как поражение в начале войны во время сражения при Сарыкамыше[45] на северо-востоке Анатолии, где попытка внезапного нападения на места базирования русской армии в декабре привела к разгрому османских войск: погибло около 80 тысяч османских солдат, что составляло третью часть Третьей армии Османской империи. У разгрома войск оказалось сразу несколько причин: русское оружие, морозы и армянские добровольческие подразделения, некоторые из которых составляли армянские перебежчики из османской армии. Последняя причина послужила удобным предлогом для руководства «Общества единения и прогресса», чтобы выступить против своих османских подданных и устроить геноцид армян.

Таким образом, столкновение с Россией началось с потерь, но в конечном итоге османам улыбнулась удача. Их успешная оборона Дарданелл помешала России восполнить свои ресурсы через Черное море и стала одной из причин выхода России из войны после Октябрьской революции. Это достижение дало османам столь необходимую возможность перебросить свои силы на другие фронты. В Месопотамии османов ожидали результаты получше. Британцы высадили свои войска, в основном индийские полки, в Басре на берегу Персидского залива, которые затем продвигались вверх по Месопотамской равнине, направляясь к Багдаду. Однако их продвижение приостановилось в битве под Ктесифоном в ноябре 1915 года, после чего они столкнулись с серьезной неудачей в Эль-Куте, где целый британский корпус под командованием яркого, хоть и тщеславного генерала Таунсенда[46] попал в осаду, а затем в плен, и британцы сдались в апреле 1916 года. Годы, в которые шла война, Таунсенд провел в комфортных условиях в качестве военнопленного на острове Хейбелиада в Мраморном море, в то время как его люди страдали.

Именно бои на фронте в проливе Дарданеллы принесли османской армии наибольший успех. Благодаря удачному размещению немецких тяжелых орудий и превосходному знанию своей местности османам удалось помешать плану Уинстона Черчилля по форсированию пролива крупными силами из Австралии и Новой Зеландии. Под командованием немецкого генерала Лимана фон Сандерса Пятая османская армия отразила многократные попытки союзников прорваться к Стамбулу и вынудить османов сдаться. Ключевыми компонентами обороны османской армии являлись разведка, в том числе воздушная, а также мобильность войск и их подкреплений в ответ на высадку союзников. Благодаря Галлиполийской кампании[47] Мустафа Кемаль приобрел национальную известность.

Фронт, простиравшийся от Египта до Палестины и Сирии, мог бы послужить более точным барометром общих военных успехов Османской империи. Воодушевленная на первых порах османская армия, активно поддерживаемая Германией, предприняла две рискованные попытки пересечь Суэцкий канал и поднять восстание в Египте, который находился под контролем Великобритании. Османские военнослужащие скептически относились к возможности восстания в Египте, но при этом они понимали, насколько важно для их союзников сдержать как можно больше британских войск. Ни одна из кампаний по взятию канала не помогла удержать территории на западном берегу, однако неожиданное прибытие османских войск, которые переправились на понтонах через пустоши Синайского полуострова и ненадолго пересекли водный путь, вынудило британцев увеличить численность войск в Египте. Это привело к сокращению числа солдат союзников на европейских театрах военных действий.

Обеспечив защиту канала, а затем укрепив ее, британцы не спешили переходить в наступление. Когда стало ясно, что Дарданелльская кампания не обеспечит союзникам короткий путь к победе, британские войска начали готовиться к наступлению из Египта в сторону Палестины. Но даже тогда кампания проходила неспешно. Британцы напали на Газу лишь в марте 1917 года. Там состоялось три сражения, ни одно из которых не завершилось победой британцев. Войска Османской империи, значительно уступавшие противнику по численности, упорно держали оборону, однако в конечном итоге им пришлось отступить, чтобы избежать полного разгрома после серии сражений, которые, несмотря на весь героизм армии, практически не упоминаются в современной Турции, поскольку – и это очевидно – они проходили за пределами нынешних границ страны. Как и бо́льшая часть совместной истории османов и арабов, память о них рассеялась во всеобщем послевоенном беспамятстве. Британские войска вошли в Иерусалим в середине декабря 1917 года. К тому времени османская армия переместила свой штаб на север Палестины и вскоре полностью покинула Сирию. В октябре 1918 года Дамаск пал под натиском объединенных британских и арабских сил.

Оборону османскими войсками арабских провинций осложняло «арабское восстание» – финансируемая Великобританией попытка шерифа Хусейна ибн Али, до этого момента верного слуги Османской империи, перекрыть османские пути сообщения, особенно Хиджазскую железную дорогу, в обмен на обещанное создание послевоенного Арабского королевства. Благодаря росту популярности Томаса Эдварда Лоуренса этот эпизод получил гораздо больше внимания в литературе (и в кино), чем он заслуживал с военной точки зрения. К нему следует относиться как к исключению, подтверждающему правило; все остальные племена Аравии сохранили во время войны верность Османской империи, несмотря на значительные трудности и прельщение британским золотом. Сын Хусейна Фейсал после войны основал недолго просуществовавшее королевство в Дамаске, но его быстро изгнали французы, которым британцы обещали по окончании войны передать правление над Сирией и Ливаном. Третьим, более важным и громким обещанием стала Палестина. В Декларации Бальфура 1917 года[48] британцы пообещали создать еврейский «дом» в Палестине, несмотря на ранее достигнутое соглашение с Хусейном. Военные обстоятельства привели к принятию нескольких невыполнимых обещаний, которые шли на пользу военным целям, но создавали проблемы в будущем.

В целом сложно однозначно оценить военный опыт Османской империи в Первой мировой войне. Учитывая плачевное состояние вооруженных сил империи после Балканских войн и уровень подготовки противников, им пришлось столкнуться с серьезными трудностями. Даже после смещения границ империи столетием ранее ей по-прежнему приходилось защищать огромные территории, а ситуация с инфраструктурой оставалась плачевной. Когда в начале войны Джемаль-паша отправился в Дамаск, чтобы занять свои позиции, его потрясло отсутствие внушительных участков железнодорожных линий, и пассажиров вместе с товарами приходилось перевозить по дорогам, чтобы преодолеть недостававшие участки; в других же местах земля оказалась размыта, и рельсы словно висели в воздухе. Логистика и доставка продовольствия были в крайне плачевном состоянии, особенно после того, как британцы и французы установили морскую блокаду Восточного Средиземноморья, что привело к голоду, недоеданию и даже голодной смерти. Общее изнеможение, вызванное бременем, которое череда войн возложила на неподготовленную армию, способствовало отчаянию солдат и все чаще дезертирству. В тылу мирным жителям приходилось еще тяжелее, особенно тем, кто столкнулся с голодом, болезнями, одиночеством и потерей близких.

Особенно болезненными оказались положение населения и обстановка внутри империи. План партийного правительства по выселению армянского населения из стратегически важных военных зон не вызвал в целом удивления, учитывая, что меньшинство армян поддержало наступление российских войск в Восточной Анатолии. Однако последующие события представляли собой гораздо более масштабную и жестокую череду принудительных переселений, чем это могло требоваться по военным соображениям. Огромному количеству армян среди гражданского населения пришлось покинуть свои дома в Анатолии и отправиться в Сирийскую пустыню. По пути они часто подвергались нападениям со стороны курдских племен или вовсе резне; значительная часть беженцев так и не добралась до Сирии. Геноцид армян лишил Анатолию одной из первых заселивших ее народностей, что, безусловно, стало худшей из многих катастроф военного времени.

Арабское население подверглось другому виду военного бедствия – голоду. Блокада побережья Восточного Средиземноморья, установленная союзниками, быстро привела к нехватке продовольствия, резкому росту цен, сокрытию запасов и спекуляциям, в то время как османские власти отдавали предпочтение военным. Недовольство и взаимные обвинения были обычным явлением. До войны большинство арабов не питали неприязни по отношению к Османской империи до такой степени, чтобы требовать независимости, однако к концу войны создалось такое ощущение, будто четыре года невзгод, вызванных войной, свели на нет четыре столетия османо-арабского сосуществования.

К октябрю 1918 года правительство «Общества единения и прогресса» осознало, что война фактически завершилась, и ушло в отставку, а новое правительство сразу же запросило мира. Лидеры партии, включая Энвера, Джемаля и Талаата, опасаясь, что союзники привлекут их к суду за геноцид армян, бежали из Стамбула в Одессу на немецкой подводной лодке. Энвер пытался вернуться в Анатолию во время последовавшей затем войны с Грецией, но правительство Анкары ему помешало. Пожив некоторое время в Берлине и Москве, он погиб, сражаясь против Советской армии на территории современного Таджикистана. Остальных четверых сбежавших вскоре выследили и убили армянские наемные убийцы.

Формальным окончанием боевых действий стало перемирие[49], подписанное 18 октября 1918 года на британском военном корабле Его величества «Агамемнон», стоявшем на якоре у острова Лемнос в Эгейском море. В подписании перемирия принимали участие британский адмирал Кальторп и военно-морской министр Османской империи Рауф Орбай (французы в подписании не участвовали). Согласно условиям перемирия османы уступили свои позиции за пределами Анатолии и передали союзным державам контроль над всеми стратегическими объектами, включая проливы Дарданеллы и Босфор. Вскоре Стамбул заняли войска союзников, что стало радостной вестью для большей части немусульманского населения города. Однако, поскольку союзникам пришлось выполнить ряд обещаний, данных в период войны, а также урегулировать соперничество внутри империи, Севрский мирный договор был подписан лишь в августе 1920 года. Этот договор вынудил империю принять жесткие территориальные, финансовые и юридические условия и разделил значительные части ее территории между союзниками либо целиком, либо по зонам влияния. Кроме того, Севрский договор даровал Армении независимость и оставил судьбу Курдистана на усмотрение плебисцита. Однако к тому времени ситуация на этих территориях существенно изменилась, причем настолько, что союзные державы не смогли обеспечить соблюдение условий договора.

Пусть условия Севрского договора и остались невыполненными, о нем все равно не забыли. С тех пор политику страны преследует так называемый Севрский синдром – граничащий с паранойей страх того, что Запад обозлился на Турцию и готов добиться ее распада на более мелкие территориальные части, на которых меньшинства будут иметь больше прав. Такое прочтение истории не соответствует реальному положению, но отражает отношение великих держав к Османской империи примерно в последнее столетие ее существования. Как мы увидели, с точки зрения Стамбула, мировое правительство подтасовало карты против «турок» таким образом, что каждый раз, когда возникал очередной кризис – а их было немало, – империи приходилось уступать территории или менять способ управления собственным народом, особенно его немусульманской частью. Даже когда Османская империя одерживала победу на поле боя, например как это было в греко-турецкой войне 1897 года, она проигрывала за столом переговоров. Аналогичным образом казалось, что Запад не оставлял без реакции ни одну потерю среди христианского населения, но при этом не желал замечать убийства мусульман, хотя число таких жертв стремительно росло. Дальнейшее настойчивое требование целостности «турецкой» Анатолии также связано с влиянием идей дарвинизма на партийное мышление. Хотя сторонники турецкого национализма знали, что Анатолия являлась домом для множества этнонациональных групп, они настаивали на превалировании турок, которое, вероятно, можно было оправдать, основываясь на конкретных цифрах, особенно после изгнаний и жертв во время Первой мировой войны, но вряд ли на продолжительности жизни. Экзистенциальный страх оказался мотивирующим фактором, который скрывался за политикой ранней республики.

Карта Анатолии согласно условиям Севрского договора. Договор вынудил империю принять жесткие территориальные, финансовые и юридические условия, но союзные державы не смогли обеспечить их соблюдение

Первая мировая война подошла к концу, однако бои все еще продолжались. Затяжные последствия войны и последующие попытки союзных держав навязать условия Севрского мирного договора превратили Анатолию в последнее поле битвы. Несмотря на сильную изможденность оставшегося населения, бои продолжались на ее территории до 1922 года. Будучи последним участком османской территории, Анатолия стала последним убежищем для мусульманского населения. Кроме того, Анатолия послужила местом этнонационального конфликта, не затихавшего со времен Балканских войн и разгоравшегося все сильнее. Когда союзные державы поддержали вторжение греков на западе, а французские войска вместе с армянскими развернулись на юго-востоке, появились все условия для решающего сражения в самом сердце Османской империи. Греки и армяне считали, что ведут справедливую послевоенную политику, однако у османских мусульман имелось другое видение. Они опасались, что подобные вмешательства раздробят оставшуюся от империи территорию на зоны, в которых меньшинства получат больше привилегий по сравнению с мусульманским большинством и которые сформируют курдское государство.

Именно это стечение факторов и стало движущей силой турецкого «национального» движения. Движение мусульман постосманского периода, которое превращалось в турецкое национальное движение, – одно из наиболее примечательных и поворотных явлений в этот переходный период. Однако пока отметим лишь следующее: сторонникам турецкого национализма потребовалось пойти на поразительные ухищрения, чтобы он смог охватить движение сопротивления, в которое вошли не только турки, но и все остальные мусульманские народы Анатолии, и которое возникло с целью бросить вызов условиям Севрского договора. Необходимо пояснить, чем обусловлен военный, политический и в какой-то степени ментальный успех этого движения.

Традиционная история Турции опирается на личность Мустафы Кемаля и видит в нем центральную фигуру движения. Его роль, несомненно, оказала решающее значение, однако имелись другие факторы. Прежде всего (и по большей части), разрушения, вызванные более чем десятью годами войны, измеряемые как смертностью, так и изнеможением выжившего населения, а также их горячее желание победить после потерь, казавшихся бесконечными, означали, что это население с радостью приветствовало нового героя. Кроме того, пытаясь сократить расходы и отвлекаясь на другие проблемы, союзные державы совершили роковую ошибку. Поддерживая вторжение греков на западе и размещая армянские войска на востоке, союзники надеялись сберечь собственные людские резервы и сократить расходы на поддержание порядка после войны. Вторжение греков послужило причиной объединения мусульманского населения Анатолии. С учетом, казалось, несправедливых условий прошлых международных соглашений и страха перед возвращением бежавших немусульман вторжение греков подтолкнуло мусульманское население Анатолии к работе на нескольких фронтах. По всей провинции формировались местные движения сопротивления. В конечном итоге они переросли в несколько конгрессов, на которых были озвучены требования. Тем временем началось вооруженное сопротивление, особенно в районах, наиболее близких к территории греческого наступления. Другим важным фактором, как уже говорилось, было то, что партийцы начали подготовку именно к такому развитию событий еще до окончания войны. Кроме того, многие боевые подразделения османов остались невредимы и успешно отступили в Анатолию к концу войны или вернувшись после подписания перемирия. Эти оставшиеся элементы военной системы партийцев говорили о том, что империя распалась, но не разрушилась окончательно.

В период завершения войны и сразу после ее окончания партийцы активно планировали свои дальнейшие действия. Энвер и Талаат основали тайную организацию под названием «Каракол» («Часовой») для защиты партийцев после войны и доставки людей и оружия для групп сопротивления в Анатолии и на Кавказе. Помимо этого, партийцы создали местные общества защиты национальных прав – организации по всей Анатолии, которые стремились продемонстрировать значимость турков в соответствии с «Четырнадцатью пунктами» президента США Вудро Вильсона. Среди их сторонников оказалось много мусульман, которые получили финансовую выгоду от переселения немусульман и были крайне заинтересованы в том, чтобы не допустить их возвращения.

Перемирие лишь частично остановило боевые действия. Союзники мирным путем заняли Стамбул, но создавали для османского правительства все более затруднительное положение, особенно по мере того, как движение сопротивления в Анатолии набирало силу. В других местах османские подразделения захватили территории в Армении и даже в удерживаемых Советским Союзом регионах Кавказа. После подписания перемирия британские войска поспешили захватить нефтяные месторождения Мосула[50], рискуя спровоцировать новый конфликт. Совсем переменило ситуацию решение союзников, горячо поддержанное Великобританией, способствовать оккупации греками Западной Анатолии. Греция вступила в войну практически в последний момент, стремясь извлечь выгоду из послевоенных результатов и не одержав победы ни над одним из османских войск. Союзные державы, измученные войной, отягощенные финансовыми трудностями и проблемами на собственных территориях, ответили согласием на просьбу греческого премьер-министра Венизелоса занять территорию вокруг Измира/Смирны с ее многочисленным румским населением. Вторжение греков в мае 1919 года вызвало бурную реакцию среди мусульман (что было неудивительно), особенно когда в июне 1920 года размеры захваченной ими территории оказались гораздо больше, чем одобрили союзники.

Османские войска добились успеха в Восточной Анатолии, где оставшиеся отряды проявили свою стойкость. Казым-паша направил около 30 тысяч солдат, вернувшихся из Азербайджана после перемирия, против молодого армянского государства, вынудив его запросить мира. Вскоре Анкаре удалось заключить договор с Советским Союзом. Ей пришлось пойти на компромисс и уступить территории, на которые претендовала Турция по условиям Национального пакта, в обмен на поставки советского оружия и признание независимости Турции. Этот договор положил начало первому официальному использованию нового названия – Türkiyâ.

Портрет Халиде Эдип (Альфонс Муха, 1925 г.). Эдип, известная сторонница национализма и феминистка, была также писательницей и учителем

Тем временем оставшиеся войска османской армии столкнулись с поэтапным вторжением французов в Анатолию. Сначала французские войска высадились на побережье Черного моря, чтобы захватить район Зонгулдак, известный добычей угля, к которому держатели облигаций среди французов сохраняли большой интерес. В течение короткого периода они также удерживали Бурсу, первую столицу Османской империи, пока летом 1920 года она не пала после наступления греков. Однако самым спорным регионом французской оккупации считался юго-восток, где Великобритания без особого энтузиазма согласилась на контроль этих территорий Францией. После перемирия Франция высадила внушительное количество войск в средиземноморском порту в Мерсине. В основном среди них находились армянские добровольцы Французского армянского легиона[52] под командованием французского офицерского корпуса. Их появление во французской униформе вызвало сопротивление местных жителей, которые увидели в этом первый шаг к усилению притязаний армян на Восточную Анатолию. Им оказали сопротивление оставшиеся османские войска, отступившие из Сирии на финальном этапе войны, а также нерегулярные формирования. После сражения при Мараше в январе 1921 года французы отступили, оставив тысячи армян погибать от рук нападавших. Отступавшие нерегулярные войска армян атаковали мусульманских жителей близлежащих к Адане деревень. Переговоры между Анкарой и Парижем заняли больше года, прежде чем им удалось достигнуть окончательного соглашения. Хотя позиции Франции постепенно ослабевали, Анкара все равно уступила регионы с центром в Искендеруне[53] и Антакье (Антиохии), которые вошли в состав французского мандата в Сирии, хотя они так же, как и некоторые территории, отошедшие Советскому Союзу, были частью территории, указанной в Национальном пакте. Кроме того, Франция добилась расширения уже имевшихся экономических концессий в Анатолии. Как и договор с Советским Союзом, эта уступка стала компромиссом, который позволил Анкаре сосредоточить свое внимание на западном фронте.

История войны за независимость Турции, также известной как Освободительная война, и период деятельности Национальных сил в Турции являются почти священными. Причина такого отношения в том, что Мустафа Кемаль был не только главным героем, но и автором этой истории. Благодаря своей знаменитой «Речи», которая отличалась ошеломительной длительностью – тридцать шесть часов на протяжении шести дней подряд, – в октябре 1927 года на съезде Республиканской народной партии Мустафа Кемаль стал центральной фигурой всех событий. «Речь» начинается со следующих слов: «Господа, 19 мая 1919 года я высадился в Самсуне»[54]. Наряду с автобиографией Мустафы Кемаля, опубликованной годом ранее, в этой речи озвучивается его версия Войны за независимость и основания республики. Статус неприкосновенности Мустафы Кемаля в то время означал, что его слова легли в основу большей части истории того периода. Однако его речь служила нескольким целям. Прежде всего, она подчеркивала роль самого Мустафы Кемаля и преуменьшала роль других важных фигур. В своей речи Кемаль попытался провести границу между эпохой партийцев и новой Турцией, хотя сведущие лица знали, что дух партии, как и ее представители, никуда не исчезнут и дадут о себе знать на заре республиканской эпохи. Проще говоря, Кемаль предпринял попытку вывести партию на один уровень с конгрессами военного времени и привлечь их на свою сторону. Собрание, на котором выступил Мустафа Кемаль, считалось второй конференцией Республиканской народной партии, подразумевая, что Сивасский конгресс[55] являлся первой. Целью собрания стала попытка оправдать чистки населения в предыдущие годы и в целом устранить соперников Мустафы Кемаля. Образно говоря, от собрания требовалось перевернуть сценарий националистического движения таким образом, чтобы из незаконного восстания против османской власти оно превратилось в законную демократию. В водовороте этих пересмотров легко забыть, что Мустафа Кемаль нарушил свои обязательства в Анатолии и не подчинился приказам Стамбула. На последнем заседании османского парламента Мустафа Кемаль не присутствовал. На тот момент он не имел никакого официального статуса. Кроме того, в его речи практически отсутствовали какие-либо упоминания о геноциде армян и других гнусных действиях «Общества единения и прогресса», о котором говорилось лишь в контексте 1919 года, что было удобно.

Выбор дальнейшего пути мог вызвать много вопросов у человека, обладавшего неограниченной властью, и путь, который избрал Мустафа Кемаль во время своей речи в 1927 году, характеризует его как блестящего, хотя и жестокого, тактика. Ближе к концу войны из-за инфекции почек Кемалю пришлось отправиться на лечение в австро-венгерский курорт Карлсбад. Во время пребывания на водах он написал в дневнике о своем стремлении обрести «большую власть и высокое положение». Кроме того, Кемаль писал о своем элитарном подходе к «простому народу» и делал самые первые наброски радикальных перемен, которые ожидали Турцию, если его замыслы осуществятся. Эти записи оказались пророческими. Как и сама империя после войны, Мустафа Кемаль мог пойти разными путями. В период, о котором он упоминает в речи лишь вскользь, он определялся со своей дальнейшей ролью. Кемаль имел блестящую репутацию боевого генерала, особенно благодаря его подвигам в Галлиполи и руководству отступлением из Сирии, однако он также был известен своим упрямством и вспыльчивостью по отношению к руководству партийцев. Возможно, эти факторы побудили султана, к которому он несколько раз отправлялся на аудиенцию перед отъездом в Самсун, выбрать Мустафу Кемаля командующим Девятой османской армией в Эрзуруме, а также почетным адъютантом султана.

Оказавшись в Анатолии, Мустафа Кемаль начал объезжать окрестности Самсуна. Несколько недель спустя он встретился в Амасье со своими сослуживцами, которые 22 июня 1919 года отправили документ, впоследствии ставший известным как «Амасийский циркуляр». В этом циркуляре, доставленном во все уголки Анатолии, говорилось о том, что Османская империя находится под угрозой и не может полноценно вести свою деятельность из-за оккупации столицы союзниками. В документе содержался призыв к формированию национального комитета для координации действий и созыву двух конгрессов: одного в относительно безопасном месте – Сивасе – и другого в Эрзуруме, предназначенного для тех жителей восточной части, которые уже организовали собственную группу защиты прав для борьбы против территориальных притязаний со стороны Армении. Этот циркуляр часто расценивают как начало движения за независимость, однако это утверждение можно опровергнуть тем фактом, что несколько месяцев спустя Мустафа Кемаль и другие его товарищи подписали соглашение с правительством Стамбула, направленное на координацию усилий между Стамбулом и Анатолией. Несмотря на то что в конечном итоге меморандум остался лишь на бумаге, в нем также обсуждался вопрос о воссоздании Османского парламента. Анатолия упоминалась в качестве «территории, которую населяют турки и курды», то есть территории, не являющейся исключительно турецким образованием.

Участие нетурков в «Турецком национальном движении»

В истории о том, как послевоенное движение сопротивления стало известно как «Турецкое национальное движение», кроются важные подсказки относительного того, кто помешал переходу от османского к постосманскому периоду и взял его под свой контроль. Отряды сопротивления, сформированные для защиты Анатолии от вторжения греков и сохранения в руках мусульман контроля над оставшейся территорией Османской империи, состояли из людей разного этнического происхождения, в том числе турок, черкесов, крымчан, албанцев и курдов. С учетом доли населения черкесов они составляли внушительную часть, что было обусловлено их сравнительно недавним появлением на османских землях в качестве беженцев, пострадавших от агрессивных действий России на Кавказе, а также их активным привлечением в османские военные и военизированные формирования в поздний период империи. Главные фигуры движения, такие как Рауф (Орбай), Черкес Этхем, Али Фуат (Джебесой), Бекир Сами (Кундух) и Юсуф Иззет, имели черкесское происхождение; еще больше черкесов встречалось среди простых солдат. Другие группы османских мусульман, такие как албанцы и курды, также играли заметную роль. Первоначально движение получило название Millî Mücadele. Слово Millî стало переводиться как национальный, то есть турецкий национальный, но изначально оно означало общинный и относилось к членам мусульманской общины. Участников движения сопротивления объединял своего рода мусульманский национализм или мусульманский патриотизм. Переход от османского мусульманства к турецкому нагляднее всего свидетельствует о тех принципах, которыми Мустафа Кемаль руководствовался как лидер движения, а также о его категоричном видении Турции как мононациональной республики. Несмотря на участие в движении, нетурки, сыгравшие далеко не последнюю роль в его создании, в основном вошли в историю как турки.

Участие в съездах позволило Мустафе Кемалю утвердить свою ведущую роль в набиравшем обороты движении. Однако прежде, чем он перешел к действиям, его вызвали в Стамбул, где британцы выражали все больше обеспокоенности растущим движением сопротивления. Кемаль отказался возвращаться и ушел в отставку до того, как его успели уволить. В этой ситуации его спас Казым-паша, глава османской армии на востоке, который отказался арестовать своего коллегу, на тот момент уже официально гражданское лицо. В июле 1919 года к участию в уже организованном другими лицами Эрзурумском конгрессе присоединился и Мустафа Кемаль, ради которого Казым убедил делегатов отказаться от своих мест. На конгрессе было принято решение о том, чтобы шесть восточных провинций, покинутых своим прежним армянским населением, остались в составе Османской империи вместе со всеми регионами, где преобладает мусульманское население. Конгресс постановил, что национальная армия возьмет на себя ответственность за сохранение султаната и халифата. Перед роспуском конгресса делегаты избрали «представительный комитет», председателем которого стал Мустафа Кемаль. Вскоре этот комитет стал ассоциироваться с его растущим контролем над движением. В сентябре малочисленные участники Сивасского конгресса подтвердили решения, принятые в Эрзуруме. На нем также был создан представительный комитет, руководителем которого вновь стал Мустафа Кемаль. После безуспешной попытки предотвратить проведение Сивасского конгресса правительство в Стамбуле подало в отставку. Новое правительство оказалось гораздо более благосклонным к растущему движению в Анатолии.

До этого момента никто и не мыслил о создании нового турецкого государства, не говоря уже республики. Османское правительство сохраняло суверенитет, и, хотя чиновникам империи с трудом удавалось сохранить свою значимость в условиях оккупации союзников, основная часть населения полагалась на действия Стамбула. Мустафа Кемаль и его соратники пообещали поддержать султанат и халифат и заключили соответствующие соглашения со Стамбулом. Османский парламент считался подходящим местом для обсуждения будущего страны, и, как и было оговорено в Амасье, парламент вновь собрался и провел заседания в Стамбуле. Благодаря работе комитетов по защите прав человека и конгрессов большинство делегатов одобрили анатолийское движение и поддерживали постоянную связь с Анкарой. На заключительной сессии османского парламента было принято решение о подписании Национального пакта – ряда заявлений, касавшихся оставшихся территорий Османской империи. Этот шаг, направленный на достижение независимости, встревожил британцев, которые в марте оккупировали османскую столицу и начали арестовывать видных деятелей движения Анкары. Тогда Мустафа Кемаль предложил оставшимся членам парламента собраться в Анкаре, где им не смогут помещать союзники. С 23 апреля 1920 года парламент, преобразованный в Великое национальное собрание, начал заседать в Анкаре. Сами того не осознавая, британцы оказали огромную поддержку сепаратистскому движению.

Вскоре Великое национальное собрание сформировало параллельное правительство. В нем присутствовал настоящий османский дух, в том числе молитвы и обращения во славу пророка Мухаммеда и халифа. Данное правительство учредило министерства, приняло законы (любопытно, что законы, касавшиеся государственной измены, были довольно строгими для такого своевольного формирования), основало школы и установило сбор налогов. Что еще более любопытно, правительство оформляло все свои решения, используя официальный бланк Османской империи и действуя в соответствии с ее конституционными процедурами, установленными еще в 1876 году. Когда новое правительство обнародовало собственную временную Конституцию, в ней также указывалось, что оно является продолжением османского парламента, однако султан в ней не упоминался. Тем не менее ислам оставался официальной религией и преемственность власти сохранялась. Таким образом, признаки грядущего разрыва с османским прошлым практически отсутствовали.

Когда основные события переместились в Анкару, тактика Мустафы Кемаля стала более определенной. Столкнувшись с совокупностью сложных проблем, включая опасную войну с Грецией, небезопасность международных границ и неясную внутриполитическую обстановку, Кемаль приступил к укреплению собственного контроля над формирующимся правительством в Анкаре. Это стремление побудило его прибегнуть к разным маневрам. Чтобы устранить соперников на пути к своему зарождающемуся лидерству, Кемаль отстранил от власти деятелей, которые внесли большой вклад в движение Анкары. Первым из них оказался Черкес Этхем, военный деятель черкесского происхождения, чьи иррегулярные военно-воздушные силы неоднократно спасали движение Анкары во время столкновения, которое фактически являлось ожесточенной гражданской войной, охватившей почти всю территорию Западной Анатолии, где население разделилось на традиционно преданных Стамбулу и приверженцев движения Анкары. Работая над созданием объединения, которое все больше напоминало новое государство, Мустафа Кемаль хотел меньше полагаться на военизированные формирования, сыгравшие столь важную роль в движении. Кроме того, командиры регулярной армии, преобладавшей в движении, нередко с подозрением относились к нерегулярным формированиям – конфликт, начавшийся еще в поздний период Османской империи. В 1920 году войска Анкары выступили против Этхема, вынудив его самого, его братьев и соратников бежать в оккупированную Грецией Западную Анатолию, после чего они и вовсе оказались в изгнании.

Тем временем у Анкары вызывали тревогу действия не кого иного, как Энвера-паши. Бывший лидер партийцев, который по-прежнему работал на Советский Союз и по-прежнему пользовался уважением своих бывших подчиненных, представлял собой серьезную угрозу. Однако когда в марте 1921 года Анкара достигла соглашения с Москвой о взаимных признании и помощи, Советский Союз не желал более оказывать Энверу поддержку. Энвер все еще надеялся вернуться в Анатолию, чтобы возглавить движение сопротивления, но Анкара остановила его на границе, где ему было отказано во въезде. Когда ход битвы с греками начал меняться, Энвер отправился в Среднюю Азию, где погиб, сражаясь с Красной армией на территории современного Таджикистана. Тем самым он оказался единственным партийным лидером военного времени, который избежал смерти от рук армянских убийц.

К счастью для Мустафы Кемаля, победа Анкары в битве при Сакарье 13 сентября 1921 года поставила точку в войне. В июле греки взяли важный город Эскишехир, после чего войска Анкары отступили на восток, к берегам реки Сакарья. После упорного трехнедельного сражения, в котором Мустафа Кемаль принимал активное участие, чрезмерно растянувшаяся вдоль линии фронта греческая армия была вынуждена отступить. Позже это сражение описывали с несколько преувеличенным драматизмом, сравнивая его со случаем, когда отступление османов из Вены в 1683 году было окончательно остановлено. Но для Мустафы Кемаля и его людей более важным событием стало то, что с этого момента Анкаре ничего не угрожало. Тем не менее следы османских традиций по-прежнему давали о себе знать, например когда Национальное собрание повысило Мустафу Кемаля до звания бригадного генерала османской армии и присвоило ему титул «Гази-спаситель», что поставило его в ряд с другими османскими героями боевых действий, восходящими к самому Осману.

Теперь Мустафа Кемаль мог приложить вдвойне больше усилий, чтобы самому иметь возможность влиять на ситуацию в Анкаре. На этом этапе он не имел большого веса в Национальном собрании. Кемаль принял меры, чтобы подавить левую Народную фракцию в парламенте, опасаясь, что она может стать советской пешкой, способной помешать его отношениям с СССР. Кемаль дошел даже до того, что создал Коммунистическую партию, преданную ему одному. Однако на его пути стояли и другие возможные трудности. Консервативных делегатов из Восточной Анатолии беспокоили, как им казалось, тесные отношения между Кемалем и Москвой. В ответ они сформировали партийную группу, которая лоббировала поддержку традиционных османских институтов халифата и султаната. Более серьезной оппозицией стала так называемая «Вторая группа» в парламенте. В нее входили главные представители национального движения, которые критиковали военные решения Кемаля и выражали все больше беспокойства касательно его стремления к гегемонии, отсутствия конституционных сдержек и противовесов его власти и радикальности его идей о создании нового государства. Наиболее активную позицию в этом деле проявил Рауф Орбай, бывший герой Балканской войны и военно-морской министр, который принимал участие в конгрессах в Амасье, Сивасе и Эрзуруме, а также в последнем заседании османского парламента, прежде чем его арестовали британцы и сослали на Мальту. После своего освобождения Орбай прибыл в Анкару, что укрепило позиции «Второй группы», которая теперь открыто критиковала бесконтрольную и единоличную власть Мустафы Кемаля.

Чтобы дать отпор набирающей силу парламентской оппозиции и укрепить свое положение, Мустафа Кемаль стал действовать решительным, хотя и не очень справедливым образом. Когда войска Анкары оттеснили греков обратно к Эгейскому морю – что привело к их полному краху и отступлению, а также трагическому сожжению Смирны/Измира, – позиции Мустафы Кемаля значительно укрепились. Когда союзники пригласили делегации из Стамбула и Анкары в Лозанну для переговоров об окончательном урегулировании конфликта, Мустафа Кемаль воспользовался своим шансом ликвидировать султанат. Несмотря на его прежние заявления о том, что движение Анкары направлено на освобождение Османской династии, теперь он предпринимал шаги по ее пресечению. В ноябре Национальное собрание проголосовало за отмену правления Османской империи, длившегося более шестисот лет; империя, которую многие называли devlet-i ebed müddet (вечным государством), прекратила свое существование. Представителей Османской династии объявили персонами нон грата и заставили покинуть страну в течение трех дней, что стало бесславным концом самой долгоправящей тюрко-мусульманской династии в мировой истории. Институт халифата продолжил свое существование, но, как оказалось, лишь до определенного времени.

В декабре 1922 года Мустафа Кемаль объявил о намерении основать политическую партию, которая впоследствии получила название Народной партии. В марте 1923 года в закон о государственной измене была внесена поправка, запрещавшая агитации за возвращение султаната. После принятия этого сурового закона Мустафа Кемаль распустил Национальное собрание. Летом 1923 года состоялись новые выборы, для которых Мустафа Кемаль тщательно отбирал кандидатов, чтобы наверняка обеспечить исключение Второй группы из нового органа власти. Только после этого он воссоздал прежнюю Группу защиты прав в качестве новой Народной партии, в которую теперь входили почти все члены Национального собрания. Очевидно, что ее лидером был избран Мустафа Кемаль. Традиция однопартийной системы правления, заложенная «Обществом единения и прогресса», продолжала существовать и процветать в Анкаре.

Подписание Лозаннского мирного договора произошло 24 июля 1923 года. С точки зрения Турции его условия оказались намного лучше по сравнению с Севрским договором. Переговоры между Исметом[56], представлявшим Анкару, и союзниками велись с огромным трудом. План лорда Керзона[57] поставить Турцию перед свершившимся фактом сорвался из-за упрямства Исмета, который выключал слуховой аппарат, когда Керзон начинал говорить, и упорно отстаивал свою позицию. В конечном итоге Анкара получила многое из того, на что рассчитывала: признание в качестве суверенного и независимого государства, удовлетворение большей части своих территориальных притязаний (она отказалась от притязаний на Западную Фракию, входившую в Национальный пакт, и позволила Лиге Наций решить судьбу богатого нефтью Мосула. В 1926 году организация определила, что город должен войти в британский мандат на Ирак), отмену Капитуляций и масштабный обмен населением с Грецией.

Укрепив позиции вне страны с помощью Лозаннского договора и внутри – с помощью специально подобранного состава Национального собрания, Мустафа Кемаль предпринял следующий серьезный шаг по устранению Османской империи. Хотя в начале октября Анкара была объявлена новой столицей, а Мустафа Кемаль намекнул, что смена формы правления неизбежна, провозглашение Турецкой Республики, состоявшееся 29 октября 1923 года, стало знаменательным событием. Поскольку это произошло внезапно и без ведома главных лиц Анкары, многие из которых находились за пределами города на момент провозглашения, подозрения тех, кого тревожили диктаторские наклонности Гази, только усилились. Эта деталь также говорит о том, что, невзирая на все интриги в Национальном собрании, Кемаль все равно готовился к серьезному сопротивлению.

Создание Турецкой Республики и последовавшие за этим изменения оказались поразительными. 600-летнее правление Османов быстро прекратилось. Султанат был упразднен, а многокультурная империя уступила место национальному государству, которое стремилось к этническому единству; Стамбул, по крайней мере в политическом плане, оказался в тени провинциального города. Бо́льшая часть немусульманского населения Анатолии была убита, или изгнана, или уехала в ходе обмена населением, а бывший военнослужащий-партиец, воодушевленный победой в ходе вторжения греков, занимал центральное место в жизни недавно провозглашенной республики, претендуя на роль представителя «нации». Что именно стояло за этой идеей и каким образом она могла заменить узы империи, укреплявшиеся в течение шести веков, никто особо не понимал. Вскоре кемалистское государство раскрыло свои истинные замыслы. Какими бы драматичными ни были изменения, происходившие до сих пор, они оказались лишь прелюдией к еще более радикальным шагам, на которые Анкара планировала пойти, чтобы избавиться от остатков опустошенной империи.

Ранняя Турецкая Республика представляла собой невообразимое сочетание радикальных перемен и неизбежного «наследия» Османской империи, хотя это «наследие» редко признавалось и зачастую категорически отрицалось. С самого начала кемалистское государство столкнулось со множеством сложностей и противоречий. Страну возглавляли бывшие партийцы, отрицавшие свое партийное начало. Они установили репрессивную политику, но сделали это от имени народа. Мустафа Кемаль называл свой политический инструмент «Народной партией», хотя при этом открыто заявлял о своем пренебрежительном отношении к простым людям. Созданная Кемалем и рассчитанная на элитарные группы программа предназначалась и для народа. В ней он придерживался агрессивной формы радикального секуляризма, которая отчасти мешала более долгому и продолжительному пути к секуляризму, невольно укрепляя положение той самой религии, которую он стремился ослабить. Наконец, как мы увидим позже, с помощью этой программы Кемаль проводил политику, которая обязывала республику выглядеть как более западная и так же себя позиционировать. При том что сама страна питала к западу глубокую неприязнь. Эти внутренние противоречия с самого начала преследовали республику и напоминали ей об имперском прошлом, которое она так упорно старалась стереть.

Лозаннский мирный договор включал положение об обмене населением между Грецией и Турцией, финансируемом Лигой Наций. Условия этого положения оказались выполнены ценой серьезных общих и личных трагедий. Договор кардинально изменил демографическую ситуацию в новой стране. Значительная часть прежде неоднородного населения Османской империи была уничтожена во время войны, но теперь, лишившись своего греческого православного населения, Анатолия (православные греки, проживавшие в Стамбуле и на двух островах в Мраморном море, не участвовали в обмене, как и мусульмане Западной Фракии) стала по большей части гомогенной. По большей части, но не полностью. Даже мусульманское население представляли не только турки, хотя новое правительство называло своих граждан именно турками. Многочисленное курдское население на востоке оказалось явным препятствием на пути к формированию государственного единства, поскольку курды, черкесы, албанцы, критяне, лазы, туркмены и многие другие не столь многочисленные народности вносили свой вклад в значительное разнообразие мусульманского населения.

Создание нового государства повлекло за собой еще более радикальные перемены и, что неудивительно, серьезное недовольство и сопротивление. Установление республики, как мы видели, произошло внезапно и практически не подразумевало совместного управления, не говоря уже о всеобщем согласии. Лишение султана религиозного статуса в качестве халифа, несмотря на заверения Мустафы Кемаля после того, как султан перестал быть светским правителем, не только шокировало многих жителей Турции, но и имело глубокие последствия для мусульман по всему миру. Это событие положило начало Движению в поддержку халифата, вызвавшему массовые волнения по всему миру, которые в особенности ощущались в Египте и Индии. После продолжительных, хотя и не совсем открытых обсуждений в Анкаре в марте 1924 года халифат был упразднен. Этот основополагающий элемент исламской традиции Османской империи оказался разом ликвидирован. Однако новая Конституция 1924 года, принятая после того, как Мустафа Кемаль организовал выборы с целью ослабить оппозицию в парламенте, так и не была вынесена на референдум, в результате чего один из самых главных элементов республиканского правления остался без рассмотрения и был вынужден опираться на ненадежную правовую систему.

Ни одно из этих важных решений не было достигнуто путем консенсуса, не говоря уже об участии народа. Единоличный характер раннего правления Кемаля сразу дал понять, что его решения будут идти вразрез с народной волей, даже несмотря на то, что кемалисты, как они уверяли, действуют от имени народа. В эпоху кемализма с новой силой проявилось крайнее отвращение младотурок к беспорядку, которые устраивали толпы народных масс. Оно также подготовило почву для расплаты, которая не заставила себя ждать.

Первую организованную попытку противостоять единоличной власти Мустафы Кемаля в молодом турецком государстве предприняла недолго просуществовавшая оппозиционная партия. В конце 1924 года группа членов парламента и правительственных чиновников, включая таких близких соратников и друзей Гази, как Казым, Рауф, Рефет, Аднан и Али Фуат (все видные деятели движения Анкары и многие бывшие члены «Общества единения и прогресса»), основали новую политическую партию под названием Прогрессивная республиканская партия (ПРП). Некоторые из этих лиц образовали Вторую группу, которая в 1922 году выступила против консолидации власти Мустафы Кемаля и по-прежнему выражала беспокойство концентрацией власти в его руках и радикальным направлением правительственной политики. Они стали внедрять более либеральный подход к политике, чем Народная партия. После восстания шейха Саида[58] Мустафа Кемаль попытался возложить ответственность за восстание на Казыма, недавно избранного руководителем новой партии, и приказал ее ликвидировать. Дух теперь уже запрещенной партии ощущался и в партии Кемаля, которая добавила прилагательное «республиканская», после того как узнала, что оппозиционная группа планирует использовать его в своем названии. Таким образом, партия Кемаля, переименованная им в Республиканскую народную партию (РНП), заключала в себе словесное напоминание о первой неудачной попытке создать многопартийное государство.

Главным препятствием кемалистов стало отношение многих жителей Анатолии, которые считали их напыщенными чужаками, пытающимися навязать чуждые, не одобряемые большинством решения. Однако, верные своему партийному прошлому, кемалисты не особо желали прислушиваться к общественному мнению. Одной из отличительных черт раннего республиканского периода служил парадоксальный, но отражающий реальность лозунг «Ради народа, но вопреки народу», который красноречиво говорил об авторитарном и дирижистском стиле правления Анкары. Кемалисты осознавали, что являлись чужаками (большинство кемалистской элиты прибыли с Балкан) и придерживались мнения, отличного от общественного, касательно таких главных ценностей, как религия или традиции, поэтому они решили реализовывать любой ценой свой радикальный план. Кемалисты твердо верили в необходимость кардинальных перемен и стремились подавить любую оппозицию, которая вставала у них на пути.

Следуя примеру партийцев, представители ранней республики воспользовались ситуацией, чтобы расширить свои и без того значительные полномочия и заставить замолчать оппонентов. С учетом радикальной позиции правительственных лиц по отношению ко многим особенностям османского общества, в частности исламу, одно за другим случались разные происшествия. Хотя позиция Мустафы Кемаля редко оспаривалась в открытую, повсеместное недовольство радикальным, антирелигиозным характером его режима стало очевидным. Иногда оно проявлялось открыто, но чаще все-таки скрытно из-за страха жителей перед полицией и жандармами. Народное недовольство, оппозиция и даже открытое неповиновение принимали форму пассивного сопротивления, забастовок, распространения слухов, задержек и других форм повседневного сопротивления. Например, когда жители деревень сталкивались со светским образованием, агрессивно насаждаемым Анкарой, они часто не пускали своих детей в школы, а иногда и вовсе организовывали подпольные занятия по изучению Корана. Аналогичным образом многие жители распространяли слухи о кемалистах, чтобы упомянуть их кощунство или выразить недовольство экономической ситуацией, реформой одежды или совместным обучением разнополых детей или же выразить надежду на смену политического руководства.

Когда в 1925 году произошло первое крупное восстание против республиканского правления, кемалистское государство приняло необходимые меры, чтобы его подавить и привлечь за него к ответственности своих политических оппонентов в Анкаре. Речь идет о курдском восстании в Восточной Анатолии, названном в честь его главного героя, Саида из Палу, вождя курдского племени, активного деятеля суфийского ордена Накшбандия[59], который призвал мусульманское население к восстанию против безбожного правительства. Несмотря на невыполненные обещания автономии, данные сначала в Севре, а затем самим Мустафой Кемалем, большинство курдов, составлявших примерно 20 % населения страны, поддерживали движение в Анкаре. Представители курдов присутствовали на конгрессах в Эрзуруме и Сивасе. Однако отношения между курдами и новым правительством быстро ухудшились: Анкара настаивала на турецкой аутентичности, в то время как курдские объединения начали выступать за политическую независимость. Ликвидация Анкарой халифата, символа мусульманского единства курдов и турков, имела крайне разрушительные последствия, особенно учитывая важность суфийских связей среди курдского населения. Курдские группировки планировали поднять восстание в мае 1925 года, но решили незамедлительно перейти к нему после эпизода, спровоцировавшего перестрелку в феврале. Боевые действия осложнялись внутренними разногласиями среди курдов, особенно между более благосклонными к светской власти алевитами[60] и суннитами – горячими приверженцами султаната и халифата. Турецкая армия подавила восстание с помощью большого количества войск и воздушных бомбардировок; шейх Саид был схвачен в апреле и в конечном итоге повешен. За этими событиями последовали массовые изгнания, строгий военный режим и запрет курдского языка. В последующее десятилетие Анкара категорически отрицала даже существование отдельной курдской идентичности и подготавливала почву для долгой и кровавой борьбы.

Анкара поспешила найти связь между восстанием шейха Саида и более масштабной, по ее мнению, проблемой – реакционно настроенными исламистами. Курдские повстанцы имели связи с местными суфийскими ложами на востоке, но правительство республики запретило по всей стране деятельность любых суфийских орденов, которые являлись основополагающими компонентами исламской жизни на протяжении всего существования Османской империи. Так выглядел ответ на эскалацию, который, как и отношение режима к исламу в целом, выявил его непоколебимую враждебность к религии.

Осознавая, что программа радикального секуляризма практически не находит отклика в народе, правительство республики приступило к созданию широкой по своим масштабам репрессивной правовой системы. Мустафа Кемаль поручил Национальному собранию принять закон о поддержании порядка, который предоставлял правительству драконовские полномочия для борьбы против всех форм оппозиции. Собрание также учредило специальные суды, названные Трибуналами независимости, которые занимались расследованиями в отношении всех лиц, подозреваемых в причастности к восстаниям. Первым предали суду шейха Саида, казненного в городе Диярбакыр в июне 1925 года. Опасаясь, что его посчитают мучеником за курдское дело, власти похоронили его тело, как и тела его соратников, в безымянной могиле, местонахождение которой по сей день держится в секрете.

Когда один из свидетелей по делу шейха Саида высказал мнение, что организаторы восстания на востоке надеялись на поддержку независимого Курдистана со стороны оппозиционной партии, руководство кемалистов ухватилось за это сомнительное объяснение, желая заявить, что их политические оппоненты планируют переворот. Правительство быстро запретило ПРП, прикрываясь абсурдным предлогом, что положения партийной программы, обеспечивавшие свободу вероисповедания, способствовали восстанию. Так правительство откровенно пыталось связать курдское восстание на востоке с нежелательными членами парламента. Казым, ставший героем Войны за независимость, и другие члены оппозиции предстали перед военным трибуналом. Позднее Казыма выпустили из тюрьмы, но ему пришлось в течение двадцати лет жить под домашним арестом. Казым пытался опубликовать мемуары, в которых содержалась иная версия «Речи» Мустафы Кемаля, но каждый раз ему стремились помешать: его черновики были конфискованы и сожжены в начале 1930-х годов, и только в конце 1960-х годов мемуары наконец увидели свет. Как и большинство соперников Мустафы Кемаля, Казым был фактически репрессирован.

После восстания правительство республики воспользовалось новым законодательством, чтобы заставить прессу молчать. Вскоре большая часть стамбульских изданий и многие другие издания в провинциях оказались закрыты. Журналисты уловили посыл и в целом давали положительную оценку нововведениям правительства. Тем временем Трибуналы независимости вынесли приговоры многим социалистам и коммунистам. Хотя казнили лишь немногих, внутренняя цензура стала повсеместной. Государство подавляло своих критиков как справа, так и слева, действуя через парламент и суды.

Вскоре потребовался еще один Трибунал независимости. Во время одной из своих многочисленных поездок по Анатолии Мустафа Кемаль узнал от некоего информатора о готовившемся заговоре с целью убийства Гази, когда тот прибыл в Измир в июне 1926 года. Так называемый измирский заговор повлек за собой тщательное расследование, в результате которого были обнаружены взрывные устройства и доказательства, по всей видимости, показывающие связь заговорщиков с оппозиционной партией. Последовавшие массовые аресты коснулись большинства оставшихся партийцев, за исключением Рауфа и Аднана, которые находились за пределами страны. Представленные в ходе судебных процессов доказательства, которые предвосхитили более поздние показательные процессы Советского Союза, оказались не слишком убедительными, но достаточными для того, чтобы трибунал вынес несколько впечатляющих обвинений. Политических оппонентов Мустафы Кемаля обвинили в содействии покушению и организации государственного переворота. К смертной казни были приговорены 16 человек. Из-за давления народа и несогласия военных наиболее видные деятели, известные своей ролью в Войне за независимость, были освобождены, но на этом их карьера закончилась. Через какое-то время в Измире состоялся второй судебный процесс, где перед судом предстало более 50 бывших партийцев. В этот раз расследование заговора оказалось менее важным по сравнению с истинной целью суда, а именно чисткой оставшихся партийцев, чья поддержка до этого момента имела решающее значение для успеха молодой республики, но которые препятствовали укреплению власти Кемаля. Знаменитая «Речь» Мустафы Кемаля, в которой он попытался оправдать репрессивные меры, показала, что теперь ему ничего не стоило наказать любого, кто хотел противостоять его все более авторитарному правлению.

После того как Мустафа Кемаль и его сторонники устранили своих соперников, их однопартийное государство представило ряд ошеломляющих инициатив, направленных на то, чтобы распрощаться с османскими и исламскими традициями и заменить их кардинально новым образом современной Турции. Не считая маленькой и в конечном счете безуспешной попытки по созданию еще одной лояльной оппозиционной партии в 1930 году, период с 1926 года и до самой смерти Мустафы Кемаля в 1938 году можно считать периодом единоличного правления кемалистов. Никто в стране не осмеливался назвать этот режим диктатурой, но по сути именно таким он и являлся. Величие фигуры Мустафы Кемаля и его стремление к масштабной вестернизации привели к тому, что о его «новой Турции» с восхищением писали зарубежные газеты, особенно западные, несмотря на ее склонность к диктаторскому режиму (или, как в случае Германии, из-за нее). В самой стране появились необычные новые законы и институты, призванные изменить буквально все: от внешнего вида страны и ее граждан, до их имен, образа мыслей и языка. Часто во время поздних неформальных собраний за столом, на которые Мустафа Кемаль приглашал своих доверенных лиц, появлялось огромное количество идей, направленных ни много ни мало на изменение жизни в Турции.

Вскоре новая столица – Анкара стала визитной карточкой республики. Широкие проспекты, застроенные современными зданиями, выделялись на фоне лабиринтов улиц более старой части города времен Османской империи. Конный памятник Мустафе Кемалю, возведенный по общенациональному одобрению, занял видное место в новом городе. Примечательно, что парламент заседал в бывшей штаб-квартире партийцев, пока не завершилось строительство нового здания, предназначенного специально для этой цели. Другие следы установления республики на основе Османской империи вскоре исчезли навсегда. Самым важным законопроектом первых лет, пожалуй, можно назвать Закон об унификации образования 1924 года. В рамках этого закона власти передали все учебные заведения страны в ведение министерства образования, запретили работу местных школ по изучению Корана и фактически упразднили медресе. Кроме того, закон обязал исламские благотворительные фонды передать все свои средства министерству образования и запретил всем образовательным учреждениям изучать религиозные или политические вопросы. В том же году было создано Управление по делам религий – инструмент государственного контроля над исламским механизмом (который, по иронии судьбы, со временем превратился в гигантский механизм, поддерживающий ислам в Турции). Вместо того чтобы полностью ликвидировать институт ислама, что было бы ожидаемо от кемалистов, они решили взять его под контроль.

Эти изменения способствовали тому, что в следующем году в стране ввели знаменитый «закон о шляпах», согласно которому тюрбан и феска отныне считались пережитками Османской империи, хотя феска вошла в моду в рамках программы модернизации в XIX веке. Многие представители религиозной элиты выступали решительно против головного убора в западном стиле, считая неверным подражать ему. Мустафа Кемаль ездил по стране и настаивал на том, чтобы турки демонстрировали свою «истинную цивилизованность», усваивая западный стиль одежды. Иногда, как, например, это было во время поездки в Кастамону в августе 1925 года, он выбирал отдельного человека, чтобы внимательнее его рассмотреть:

«Я вижу перед собой мужчину в толпе; на голове у него феска, а поверх нее – зеленый тюрбан, одет он в халат, а поверх халата – куртка, похожая на ту, которая на мне. Что на нем внизу – мне не видно. И что это за наряд? Разве стал бы цивилизованный человек так нелепо одеваться и выставлять себя на всеобщее посмешище?»

Не беспокоясь о предстоящих выборах, Мустафа Кемаль мог любой ценой заставить людей придерживаться популярного в эпоху младотурок мнения о том, что единственной цивилизацией является западная. Но людям, воспитанным на османских и исламских традициях, эти перемены казались слишком радикальными.

Закон о шляпах вызвал серьезное недовольство и открытое сопротивление. В основном это сопротивление выражалось в пассивной форме; многие мужчины отказывались носить шляпу с полями, которую пропагандировал Мустафа Кемаль. Иногда они выворачивали ситуацию в свою пользу, высмеивая тех, кто носил фетровую шляпу, и называя их варварами. Возможно, кто-то ожидал, что религиозные деятели Турции возглавят сопротивление закону о шляпах, однако они фактически поддерживали закон благодаря созданию Управления по делам религий, при котором они стали государственными служащими. Тем не менее закон о шляпах неоднократно становился причиной появления листовок, плакатов и демонстраций, направленных против него. В таких городах, как Эрзурум, Сивас и Ризе, протесты приобрели насильственный характер, на что государство ответило введением военного положения, арестами и даже казнями.

На этом реформы не закончились. В конце 1925 года Анкара решила изменить календарь. Мусульманский метод датирования вышел из употребления, и на смену ему пришел григорианский календарь, призванный установить в Турции если не западный подход к прогрессу и современному видению, то хотя бы западное летосчисление. Больше споров вызвало решение заказать перевод Корана на турецкий язык. Это задание поручили поэту Мехмету Акифу, чей «Марш независимости» Великое национальное собрание утвердило в качестве национального гимна в 1921 году. Интересно, что позже Акиф будет яростно критиковать республику и в 1925 году отправится в изгнание в Каир, став одним из крайне многочисленных, хотя и часто упускаемых из виду бывших османов, которые ответили кемалистскому государству тем, что «проголосовали ногами»[61]. Акиф отказался переводить Коран и уничтожил свои черновики, обеспокоенный тем, что правительство Анкары стремится отуречить ислам и лишить арабский язык главенствующей роли. Учитывая, что Акиф выступал за исламский модернизм и придерживался западных взглядов, можно сказать, что он, по сути, не разделял исключительного национализма кемалистов.

Наиболее знаковой из этих чрезвычайно знаменательных реформ стал закон об алфавите 1928 года. Вдохновленная тем, как в 1926 году советские тюркские республики перешли на латиницу, Анкара издала указ, обязывавший всех жителей страны в течение года перейти с персидско-арабской письменности на видоизмененную латинскую графику. Хотя эти изменения проводились под предлогом внедрения букв, которые более точно передавали бы звуки турецкого языка, на самом деле они преследовали цель разорвать связи с исламским прошлым страны. Последующие поколения турок не смогли бы читать труды своих предков. Практически в одночасье и без того низкий уровень грамотности упал еще больше. Прежде грамотные жители становились неграмотными; учителям приходилось заново изучать свои дисциплины; издатели и наборщики текстов с трудом внедряли новые обозначения. Мустафа Кемаль взял на себя ведущую роль в обучении новому алфавиту, путешествуя по стране с доской и мелом и наслаждаясь ролью главного педагога. В повседневной жизни многие турки продолжали использовать как старый календарь, так и старую письменность по практическим и идеологическим причинам. Такое сопротивление служило одним из немногих способов, с помощью которых обычные люди могли выразить свое несогласие с тем, что многие из них считали чрезмерным вмешательством в частную жизнь.

Мустафа Кемаль знал о недовольстве граждан и в 1930 году позволил создать либеральную оппозиционную партию, предназначенную быть своего рода предохранительным клапаном и держать его партию в тонусе. Кемаль лично поручил своему старому другу Фетхи[62] основать новую партию, понимая, что она все равно будет светской республиканской партией. Свободная республиканская партия, воплощавшая дух Прогрессивной республиканской партии 1924 года, выступала за более либеральную экономическую политику, свободу слова и зарубежные инвестиции. Ограничения, наложенные на новую партию, означали, что она не могла конкурировать с РНП по вопросам ислама и секуляризма, в которых была наиболее уязвима. Тем не менее новая партия практически мгновенно завоевала популярность, что вызвало беспокойство у кемалистов. После успеха партии на местных выборах в октябре 1930 года Мустафа Кемаль заявил Фетхи, что больше не может оставаться в стороне. Фетхи посчитал бессмысленным выступать против своего старого друга, ставшего национальной иконой, и решил распустить партию в середине ноября. Так завершился очень короткий эпизод, который лишь укрепил ограничения однопартийного государства, но при этом послужил толчком для грядущих политических перемен.

Предохранительный клапан исчез, но недовольство сохранилось. Хотя большинству граждан республики ее репрессивные меры внушали страх, время от времени давала о себе знать и более решительная оппозиция. Один из таких случаев произошел в конце 1930 года в городе Менемен, недалеко от Измира. Человек по имени Мехмет Критский собрал вооруженную группу, которая вознамерилась положить конец кампании чрезмерной секуляризации. Объединившись под зеленым флагом ислама, они вошли в город и объявили об окончании правления неверных кемалистов. Солдаты, размещенные поблизости, попытались подавить беспорядки, но их лидер, Мустафа Фехми Кубилай, оказался жестоко убит вместе с двумя местными караульными и несколькими участниками мятежа. Убийцы пронесли отрубленную голову Кубилая по всему городу; так он стал мучеником за секуляризацию. В качестве ответных мер правительство организовало массовые аресты, судебные процессы и казни, а позже создало большой мемориал Кубилаю и учредило ежегодный день его памяти. Мустафа Кемаль хотел уничтожить город за то, что они допустили подобное происшествие, но Исмет убедил его в необходимости провести расследование. Интересно, что решения военного суда повторяли прежний сценарий, вероятно, из соображений удобства, хотя формально такой способ считался уже незаконным. Путь к современной светской Турции вряд ли можно назвать гладким и лишенным противоречий.

Стремление отуречить общество, одновременно подавляя его исламские традиции, в конечном итоге привело к некоторым поспешным действиям. Под руководством Мустафы Кемаля Турецкое историческое общество, основанное в 1931 году, работало над установлением официальной точки зрения на историю Турции, следуя принципам, изложенным Кемалем в его «Речи». Оно прилагало все усилия, чтобы вычеркнуть из истории геноцид армян и установить максимально единый подход к истории. Аналогичным образом Турецкое лингвистическое общество, созданное Мустафой Кемалем в 1932 году, выступило с еще более радикальной программой. Его «языковая реформа» предназначалась для «очищения» турецкого языка путем исключения из него многочисленных арабских и персидских словоформ. Чтобы заменить слова, от которых общество стремилось избавиться, лингвистическое общество пыталось вернуть в обиход устаревшие понятия и создать неологизмы на основе турецких слов, хотя иногда это получалось странно или нескладно. Результатом реформы стала ситуация, которую один ученый определил как «катастрофический успех». Началась настоящая неразбериха: писатели, издатели и наборщики текстов пытались выработать общие правила, в то время как лингвисты-подхалимы состязались в придумывании крайне нелепых производных слов. Любопытно, что речи самого Мустафы Кемаля отныне приходилось «переводить» на новый турецкий язык, который мало кто понимал. В конечном итоге многие неологизмы, такие как yazın, предложенный в качестве замены арабскому слову edebiyat («литература»), исчезли навсегда, однако другие, например okul вместо mektep («школа»), смогли прижиться, поставив носителей турецкого языка перед сложным выбором слов из совершенно разных языковых регистров.

Языковая реформа кемалистов не ограничилась турецким языком. В середине 1930-х годов Турецкое лингвистическое общество разработало «Солнечную языковую теорию», согласно которой турецкий язык считался прародителем всех языков мира. Эта псевдонаучная теория казалась столь же увлекательной, сколь и необоснованной. «Солнечная языковая теория» в действительности представляла собой умеренную позицию, которой придерживался Мустафа Кемаль, в противовес сторонникам еще более радикального подхода, выступавшего за кардинальную и хаотичную перестройку турецкого языка, и этот факт свидетельствует о том, насколько остро стоял вопрос о языке. Порочный круг «Солнечной языковой теории» допускал иностранные заимствования в турецком языке, поскольку все языки в конечном счете произошли от него!

Это суждение развивалось параллельно с официальной концепцией тюркской истории[63], провозглашавшей Центральную Азию колыбелью мировой цивилизации. Несмотря на критику со стороны видных историков, которые впоследствии лишились своих мест, эта концепция развивалась под влиянием социального дарвинизма и расистского мышления, популярных в эпоху кемализма. Концепция ставила целью опровергнуть представления Запада о расовой неполноценности турок. Обращение к популярной в то время «науке» френологии сегодня выглядит довольно отчаянным решением, однако его следует рассматривать как одну из попыток Мустафы Кемаля продвинуть турецкий народ на более высокую ступень в мировой иерархии. Еще одно преимущество концепции тюркской истории состояло в том, что она давала возможность обосновать утверждение, пусть и нелепое, что турки являются потомками древних хеттов[64] и, следовательно, истинными наследниками Анатолии. Хотя общеизвестный факт говорит о том, что миграция турок из Центральной Азии пришлась на сравнительно поздний период истории Анатолии, Анкара выдвинула ложное утверждение, что они опередили своих территориальных соперников в лице армян, греков и курдов. Создание в Анатолии турецкого пространства, столь важного для ранней республики, не оставило места для других народностей и вынудило турок прибегнуть к немыслимым историческим ухищрениям.

Тем временем правительство страны продолжало свои попытки придать ей любыми способами националистический и максимально светский образ. В ответ на мятеж в Менемене Анкара усилила проведение светских реформ. В 1932 году государство изменило язык призыва к молитве с арабского на турецкий. Так Турция стала «белым пятном» на карте мусульманского мира. Эта политика, вызывавшая широкое недовольство, сохранялась до 1950 года. Гораздо лучше общество восприняло реформу, внедренную на муниципальных выборах в 1930 году и на всеобщих выборах в 1934 году, которая расширила избирательные права женщин. Эта реформа поставила Турцию в один ряд с государствами, где женщины уже обладали избирательным правом. Турция существенно опередила Италию Муссолини, у которой она заимствовала свой уголовный кодекс, и Швейцарию, гражданский кодекс которой Турция приняла в 1926 году. Однако правящая партия, создавая впечатление, будто избирательное право в недемократической республике было единственной целью борьбы за права женщин, которая велась с конца Османской империи (первые женские организации появились еще во время правления Абдул-Хамида II), потребовала, чтобы главная женская организация республиканской эпохи, а именно Союз турецких женщин, прекратила свою деятельность. Как и многие другие организации, она подчинилась тоталитарной силе «однопартийного периода».

Великая депрессия подтолкнула Анкару применить этот подход в отношении плана экономического развития. Ранняя республика уже продемонстрировала свою приверженность централизованной экономике, сохраняя и даже расширяя монополии османской эпохи, чтобы получать доход и концентрировать богатство в руках турок. После Великой депрессии кемалистское государство продвинулось еще дальше в централизованном планировании. Первый из двух пятилетних планов приняли в 1933 году и реализовали в следующем году. Этот подход отражал влияние державнических стремлений Исмета и вызывал противоречия у сторонников более либеральной экономической политики, особенно у крупных землевладельцев Турции. Он также свидетельствовал о преобладании советского влияния в ранней республике. В 1932 году Турцию посетила советская делегация, которая предлагала масштабные экономические проекты. Исмет отправился в Москву, где Советский Союз предоставил ему крупные беспроцентные кредиты для реализации этих проектов. Пятилетний план советского образца предназначался для крупных промышленных инициатив, включая сталелитейную, угольную, сахарную, бумажную и текстильную промышленность. Появившиеся государственные экономические предприятия не отличались большой эффективностью, но они в немалой степени помогли Турции избежать внешних долгов и организовать промышленное производство по всей стране. В 1935 году Турция подписала «договор о дружбе» с Советским Союзом, который свидетельствовал о благоприятных отношениях между бывшими врагами. Выполнение второго пятилетнего плана прервала Вторая мировая война.

Советский Союз оказывал не только политическое и экономическое влияние на раннюю республику. Анкара организовала систему народных домов в городах и народных комнат в деревнях, чтобы «просвещать» людей, одновременно распространяя прореспубликанские идеи и выступая в качестве механизма общественного контроля. Советские деятели искусства, в том числе кинематографисты, скульпторы и писатели, часто упоминались в период ранней республики. Несколько выдающихся интеллектуалов, в том числе, пожалуй, самый значимый поэт Турции Назым Хикмет, провели некоторое время в Советском Союзе во время Войны за независимость. Назым Хикмет, который имел черкесские, польские и турецкие корни, вернулся в Москву после ареста в Турции и побега из страны, которая, как он видел, все больше погружалась в репрессии. В 1950 году его дело приобрело международный характер. Назым умер в Москве в 1963 году, где его и похоронили. Его надгробная плита с надписью кириллицей и латинизированными турецкими буквами, как и его смешанные корни, служит напоминанием о несуразной политике холодной войны для страны, которая являлась частью более обширной трансимперской площадки до того, как были установлены национальные границы. Другие писатели в конце концов подчинились политике Анкары. Писатель Шевкет Сюрейя, еще один советский ссыльный, занял более примирительную позицию по отношению к кемалистскому режиму и, вернувшись на родину, опубликовал панегирические биографии Мустафы Кемаля и Исмета. Влияние Советского Союза впоследствии оказалось обременительным, когда Турция во время холодной войны сблизилась с Западом, и в дальнейшем его значение в турецких исторических материалах значительно преуменьшалось. Как мы позже увидим, после вступления Турции в НАТО давление на левых не прекратилось.

Середина 1930-х годов ознаменовалась последней законодательной инициативой эпохи кемализма. Закон о фамилиях 1934 года обязывал всех граждан Турции указывать фамилию, что ранее не требовалось, поскольку большинство людей знали друг друга по отчеству, месту рождения, отличительным внешним признакам, званию или профессии. Ранее Анкара запретила людям относить себя к другим национальностям, помимо турков, например называться «арабом Иззетом» или «черкесом Ахметом». Закон 1934 года запретил религиозные или военные титулы и обязал каждого гражданина указывать свою фамилию. Турецкий суффикс – oğlu, указывающий на происхождение и означающий «сын», был разрешен, но его эквиваленты в других языках, на которых говорили в Турции, например – ian или – yan в армянском, – ов или – вич в славянских языках или многочисленные варианты на выбор в персидском, арабском и иврите были запрещены, как и обозначение национальности, отличной от турецкой. В этом правительство видело еще один способ исправить многоэтнический характер населения. Мустафа Кемаль выбрал фамилию Ататюрк, то есть Отец турок. Впоследствии он отказался от своего первого имени, но сохранил второе, несмотря на его арабское происхождение; с тех пор он стал известен как Кемаль Ататюрк. Исмет в качестве фамилии выбрал название места решающего сражения в Войне за независимость и стал Исметом Инёню. Большинство людей выбирали относительно нейтральные фамилии, хотя нередко использовали и нарочито мужественные фамилии, такие как Демирель (железный кулак) или Коркмаз (бесстрашный). Такое рвение могло привести к курьезным ситуациям, например как это было в известном случае доктора Абдюлхака Аднана, выдающегося эрудита, мужа главной фигуры в борьбе за независимость Халиде Эдип. Семья пыталась отговорить его добавлять еще одну фамилию, поскольку у них уже имелась одна. В итоге он выбрал фамилию Адывар (турк. «имеющий фамилию»).

За законом о фамилиях последовал суровый указ, касавшийся общественности. Закон об оседлости 1934 года явил собой попытку «создать страну, говорящую на одном языке, думающую одинаково и разделяющую одни чувства», как заявлял министр внутренних дел Шюкрю Кая. Правительство Анкары стремилось отуречить не только многочисленные этнические группы, проживавшие на территории страны, но и новых поселенцев, для чего оно использовало язык расы и «национальной культуры». Это стремление одновременно подразумевало признание того, что Анатолия не является однородной турецкой территорией, и попытку сделать ее таковой. Закон запрещал мусульманам-иммигрантам, таким как албанцы, арабы, курды, христиане и евреи, получать турецкое гражданство, но не лишал этой возможности мусульман черкесского, чеченского или грузинского происхождения, которые, как считалось, имели достаточно «связей с турецкой культурой». Исходя из этого закона, страна была поделена на различные зоны проживания, включая одну зону, предназначенную для проживания «населения, которому рекомендована ассимиляция в турецкую культуру». Закон 1934 года, служивший наследием демографической политики партийцев в период после Балканских войн, предусматривал, что лицам, не говорящим на турецком языке, из соображений безопасности запрещается находиться в стратегических зонах, таких как районы вблизи железнодорожных путей. Министры использовали такие понятия, как «чистка» и «чистый турок», поддерживая расистский подход правительства к демографической модернизации. Ее основой стала кампания «Гражданин, говори по-турецки», начавшаяся в 1928 году, чтобы заставить нетурок «доказать» свою преданность республике посредством использования турецкого языка в общественных местах, которым не все владели. К западу от Стамбула, во Фракии, где проживала многочисленная община евреев, местные газеты в ответ на этот закон спровоцировали организованные, жестокие нападения на дома и предприятия еврейского населения. Как отмечали иностранные дипломаты, еврейское население Фракии подвергалось изгнанию в целях обеспечения национального единообразия. Политика демографической модернизации младотурок с трудом давалась республике, элиты которой связывали свой опыт распада империи с ее многоэтнической и многоконфессиональной неоднородностью.

Однако наиболее жестокому обращению со стороны республики подверглось, бесспорно, курдское население Турции. Как показывают события в Дерсиме, политика Анкары по этнической унификации не терпела возражений. Дерсимское восстание 1937–1938 годов стало самым масштабным восстанием курдов со времен восстания шейха Саида. Дерсим, отдаленный восточный регион, который Анкара переименовала в Тунджели («бронзовая земля») в 1935 году, напоминал турецкий аналог «Герники»[65]. Пикассо не имел отношения к Дерсиму, но события в этом регионе вошли в историю как проявление жестокого подхода кемалистского государства к решению этнонациональных проблем. Анкара приняла закон о переименовании провинции и передаче ее под управление военнослужащих. Жители все больше стали воспринимать это положение как оккупацию, что побудило местные власти провести митинги и направить губернатору письмо с протестом. Доставивших письмо арестовали и, по всей видимости, казнили, что вызвало восстание. Войска Анкары атаковали Дерсим, используя масштабное рассредоточение войск, бомбардировки с воздуха и химическое оружие. Приемная дочь Ататюрка Сабиха Гёкчен, первая в мире женщина, ставшая летчицей-истребителем, принимала участие в бомбардировках в рамках тщательно спланированной военной операции, направленной на уничтожение или изгнание курдского населения алевитского происхождения. Предположительно, десятки тысяч мирных жителей оказались убиты в ходе военной операции, опустошившей регион. Оправданием этой кампании послужило продвижение «цивилизации».

Ататюрк постепенно стал отходить от ежедневных дел, связанных с управлением страной. Он назначил Исмета Инёню, занимавшего пост премьер-министра с 1925 года, ответственным за руководство республикой. Помимо того, что Ататюрк заменил Инёню на Джеляля Баяра, бывшего партийного лидера Измира, который управлял одним из двух новых банков, учрежденных после обретения независимости, он также сосредоточился на своих любимых проектах, страдая при этом от все более болезненного цирроза печени. Его недуг был государственной тайной: когда известный журналист сообщил о плохом здоровье лидера, его газета оказалась закрыта на три месяца. Примечательно, что Ататюрк провел бо́льшую часть последнего года жизни не в новой столице, для создания которой он приложил так много усилий, а в Стамбуле, во дворце Долмабахче – самом роскошном османском дворце XIX века. Именно там он умер 10 ноября 1938 года после продолжительной комы. Тело Ататюрка доставили в Анкару, где его уложили в катафалк, спроектированный немецким архитектором Бруно Таутом, в то время как люди оплакивали основателя нации и отдавали ему дань уважения. Позже тело Ататюрка временно перенесли в этнографический музей, пока разрабатывались проекты по созданию окончательного мемориала. Национальное собрание избрало Исмета Инёню вторым президентом Турции.

После своей смерти Ататюрк продолжал жить в памяти турок. Он настолько сильно изменил страну, что она продолжила жить в его духе. Ататюрк не смог бы добиться таких результатов без своих товарищей-партийцев и бессчетного числа в основном неизвестных мужчин и женщин, которые трудились над созданием республики, но тем не менее новый ландшафт, который он сформировал, не может не впечатлять. Его память увековечили несколькими разными способами. На внеочередном съезде партии, созванном вскоре после смерти Ататюрка, его участники изменили устав партии и присвоили Ататюрку титул Вечного вождя, или Ebedi Şef по-турецки. Интересно заметить, что для человека, вложившего столько энергии и политического капитала в тюркизацию языка, использовался титул, представлявший собой сочетание арабского и французского слов.

В последующие годы в Турции возник самый настоящий культ Ататюрка. Его статуи появлялись практически в каждом городе, его портреты находились в каждом учебном классе и официальном учреждении, а его изречения украшали их стены. Его личность продолжала оказывать влияние практически на все сферы жизни республики. Образ Ататюрка мог привидеться фермерам в тенях облаков; его изображение в разном виде, а также его подпись встречались повсюду: от наклеек на бампер до банкнот, значков и даже различных форм боди-арта. Был принят закон, запрещавший оскорблять его память. Со временем на вершине холма, с которого открывался величественный вид на Анкару, был установлен огромный мемориальный комплекс, в котором прослеживалось явное влияние фашистского архитектурного стиля, весьма распространенного в Турции в тот период. Аныткабир (Мавзолей), строительство которого завершилось лишь в 1953 году, стал одним из важнейших мест паломничества светских жителей и мест, которые посещали высокопоставленные лица. Парадокс, заключавшийся в чествования человека, который добился радикального ослабления роли религии в турецком обществе, превратив ее в своего рода светское божество, не ускользнул от внимания как местных, так и зарубежных наблюдателей.

Программа кемалистов, известная в Турции как «революция Ататюрка», отличалась масштабностью и амбициозностью. К моменту смерти Ататюрка в 1938 году усилия, направленные на изменение облика страны, существенно коснулись всех сфер жизни. Столица республики была перенесена из Стамбула в Анкару. Правление османской династии, длившееся более шестисот лет, завершилось, и роль ислама в общественной жизни оказалась значительно ограничена, практически взята под контроль государства. Даже язык призыва к молитве изменился с арабского на турецкий. То, как люди одевались, на каком языке говорили, какие литературные труды читали и писали, какую историю изучали, какие фамилии использовали, экономические условия, в которых они работали, и многие другие аспекты жизни радикально изменились. Хотя Турция кемалистов имела существенные общие черты с современными авторитарными режимами того периода, такими как Италия Муссолини, включая доминирование одной партии и поддержку крайнего национализма, подкрепленного радикальными историческими и расовыми идеями, она также имела и собственные особенности. В отличие от других, гораздо более консервативных европейских держав того времени, кемалистская Турция пыталась осуществить радикальные культурные и религиозные перемены, включавшие серьезные достижения в области грамотности, образования и социального развития, параллельно ведя кампанию по исключению религии из жизни общества. Хотя в республике любили проводить парады и другие организованные манифестации, ее правительство старалось подавлять массовые митинги, столь характерные для фашистских режимов в Европе. Несомненно, свою роль в этой ситуации сыграл давний страх партийцев перед толпой, а также осознание кемалистами того факта, что они не имеют широкой поддержки среди простых людей.

Аныткабир, расположенный в Чанкая, одном из районов Анкары, является мавзолеем Мустафы Кемаля Ататюрка, основателя Турецкой Республики

Несмотря на все результаты, многие из самых долгосрочных изменений, которые произошли в республике, в действительности были во многом поверхностными. Оказалось не таким сложным делом изменить буквы алфавита, стиль одежды и выходной день, а также взять под контроль государства религиозные учреждения, в отличие от попытки повлиять на изначально присущие народу особенности и его привязанность к своей религии и культуре. Несмотря на колоссальные ресурсы, выделенные государством, новые меры пользовались популярностью далеко не во всей стране. Многие граждане страны прониклись кемалистским идеалом новой Турции, однако другие жители либо проявляли меньше заинтересованности, либо вовсе критиковали его. Порой они держали недовольство при себе или выражали его в разовом пассивном сопротивлении, а не в открытом восстании. Как мы позже увидим, как только у турецкого народа появилась возможность вынести коллективный вердикт партии, подарившей им кемалистскую революцию, он не поддержал ее на выборах.

На какое-то время изменениям, воплощенным кемалистами, удалось перестроить исходное состояние Турции для ее дальнейшего исторического развития. Упор на разрыв с османским прошлым позволил, по крайней мере на какое-то время, скорректировать ожидания граждан относительно развития страны. В сравнении с этой политикой любой сдвиг в сторону большей религиозности считался враждебной «религиозной реакцией». Однако с течением времени и основываясь на решении народа эти ожидания придется пересмотреть. Уход от чрезмерной секулярной политики станет больше походить на возвращение к статус-кво, чем на отстранение от кемализма. Как минимум частичное смягчение реформ покажется неизбежным.

Годы правления Инёню прошли по большей части без внедрения крупных инициатив. Будучи преемником Ататюрка, Инёню оказался в сложном положении. Ему не хватало ни авторитета Мустафы Кемаля как основателя нации, ни его харизмы. Ему присвоили титул национального лидера, что не шло ни в какое сравнение с титулом «Вечного вождя» Ататюрка, но даже этот титул РНП отменила после войны, когда выборы оказались неизбежны. Однако стоит отдать ему должное: судя по всему, Инёню не пытался создать собственный культ, несмотря на то что он использовал 23 апреля – дату, которая выполняла двойную функцию – празднование дня национальной независимости и детей, – чтобы попытаться сформировать более отцовский образ. В период правления Инёню Турция добилась весьма значительных результатов, например отвоевала юго-восточную территорию Хатая (Александретты) у Сирии, предотвратила участие Турции во Второй мировой войне и предприняла нерешительные, но в конечном счете успешные шаги на пути к демократии.

Приняв во внимание опыт Первой мировой войны, Турция умело избежала очередной назревающей войны. Для этого потребовались некоторая доля дипломатического искусства и выжидательная тактика. Проявив понятную осторожность после суровых событий 1914 года, Анкара вызвала всеобщее удивление тем, что поддерживала дипломатические отношения с Германией вплоть до августа 1944 года. Действия Турции в период войны часто вряд ли можно назвать подобающими. Во время войны правительство Инёню опустилось до постыдной попытки извлечь как можно больше капитала из своего немусульманского населения. «Налог на богатство» 1942 года, который Анкара ввела в качестве меры пополнения казны на случай нападения на Турцию, фактически являлся единовременной принудительной передачей капитала от немусульман туркам-мусульманам. Этот эпизод, который служил продолжением попыток партийцев создать «национальную экономику» во главе с мусульманской буржуазией, показал, что правительство Анкары хотело окончательно расправиться с оставшимся немусульманским населением. Мусульман облагали налогом на собственность по относительно низкой ставке – чуть менее 5 %, в то время как евреи и румыны платили налог более 150 %, а армяне – более 200 %. Тех, у кого не хватало средств, отправляли в трудовые лагеря на востоке, где погиб 21 человек. В отношении же мусульман, оказавшихся в аналогичной ситуации, принимались более мягкие меры. Хотя официально предполагалось, что турецкое гражданство будет распространяться на все этнические группы, такие ситуации, как оплата налога на имущество, показали, что только турки-мусульмане могли чувствовать себя полноправными гражданами якобы светской страны.

Учитывая напряженность межвоенного периода, не может не удивлять тот факт, что Турция поддерживала теплые отношения с бывшими османскими балканскими и арабскими странами. Турецкая Республика проводила политику по стабилизации, о чем свидетельствуют заключенные ею региональные договоры, например Балканский пакт 1934 года и Саадабадский пакт с Ираном, Ираком и Афганистаном 1937 года[66]. Турция прилагала все усилия, чтобы удержать своих мусульманских соседей от резкой реакции на ее чрезмерный секуляризм, и поддерживала отношения со своими арабскими соседями, чтобы не допустить превращения проблемный ситуации в Хатае в общеарабский конфликт. После смерти Мустафы Кемаля арабский мир в основном вспоминал его с хорошей стороны, несмотря на негативный опыт Первой мировой войны и взаимную неприязнь в межвоенный период, которая после распада Османской империи казалась расставанием на дружеской ноте.

После войны Турция кое-как продвигалась к демократии. Обстановка в мире открывала перед ней новые возможности: Соединенные Штаты обретали лидирующие позиции, а «План Маршалла»[67] все больше ориентировался на такие страны, как Турция и Греция, в качестве стратегических активов в новой холодной войне. Любопытно, что близость к России, представлявшая смертельную опасность во времена Османской империи, стала стратегическим преимуществом в новом биполярном мире. Отношения между Турцией и СССР испортились, поскольку Турецкая Республика, более открытая к советам западных государств, сопротивлялась все более деспотичному отношению Москвы. В совокупности все эти факторы способствовали отказу от диктаторских установок «однопартийного периода». Для РНП это казалось несложным только на словах. Партия Ататюрка и Инёню не пользовалась никакой популярностью, особенно среди среднего класса и крупных землевладельцев, а также не привлекала много внимания во время предвыборной гонки, что обусловило сложное время в период с окончания войны до выборов 1950 года.

Как бы то ни было, РНП по-прежнему рассчитывала сохранить полный контроль над страной. В связи с этим создание Демократической партии (ДП) в январе 1946 года представляло собой серьезную проблему. «Четырехсторонний меморандум» – документ, открыто критиковавший РНП, – спровоцировал появление оппозиционной партии. Четверых участников меморандума вряд ли можно было назвать сторонними лицами и тем более противниками кемализма. Аднан Мендерес, Мехмет Фуат Кёпрюлю, Джеляль Баяр и Рефик Коралтан были ревностными приверженцами РНП, а Баяр – бывшим активистом партийцев. Поначалу РНП благосклонно отнеслась к оппозиции, следуя примеру Инёню, который, по-видимому, пытался исправить неудачный опыт с Прогрессивной республиканской партией в 1924–1925 годах. Однако когда новая партия установила свои связи по всей стране, возникшее в результате этого волнение показало всю глубину недовольства новым явлением. В ответ на это РНП начала проводить свои изменения. Например, она смягчила законы о печати и университетской жизни и в целом приблизила свою политику ко многим ценностям ДП, чтобы попытаться лишить их популярности. Кроме того, РНП продвинулась на национальных выборах, надеясь застать новую партию врасплох. Форсированные выборы состоялись в июле 1946 года. Несмотря на повсеместную фальсификацию результатов голосования (все региональные чиновники были членами РНП), ДП удалось получить примерно каждое восьмое место в Национальном собрании. Баяр обвинил РНП в «безнравственности» во время голосования, хотя критиковать проведение выборов запрещал закон (еще одно наследие однопартийной эпохи). РНП ответила новоизбранной оппозиции тактикой запугивания, что только усилило негодование, вызванное в ДП фальсификацией выборов, и привело к еще более напряженной политической обстановке. По мере того как назревала холодная война и ситуация накалялась, партии пытались причислить своих оппонентов к коммунистам. Ситуация усугубилась до такой степени, что Реджеп Пекер, сторонник однопартийной системы, назначенный Инёню премьер-министром, во время парламентского обсуждения бюджета назвал Аднана Мендереса «психопатом». Эпоха однопартийной системы не смогла подготовить почву для плавного перехода к демократии.

Тем не менее время демократии продолжало приближаться. Пока Турция вступала в Международный валютный фонд и участвовала в создании Организации Объединенных Наций в Сан-Франциско, РНП изменила курс внутри страны. Когда политическое противостояние достигло апогея, Инёню решительно вмешался в конфликт. Проведя переговоры с руководством ДП, он открыто поддержал оппозицию и заявил, что государственный аппарат должен действовать беспристрастно. Пекеру пришлось уйти в отставку с поста премьер-министра, и его место занял министр иностранных дел – сдержанный Хасан Сака. Преимущество было явно на стороне ДП. Чтобы попытаться противостоять такому положению, РНП отказалась от главных приоритетов своей программы: например, она отказалась от пятилетнего плана экономического развития государства, практически в одночасье перешла к либерализации и в конечном счете даже стала копировать тактику ДП, подыгрывая большинству, а еще разрешила изучать религию в школах – явное отступление от принципов кемализма. В преддверии решающего состязания в виде общенациональных выборов партии вступили в противостояние из-за закона о выборах. Угрожая объявить бойкот, ДП добилась внесения нескольких изменений в закон, в результате которых он стал менее подверженным злоупотреблениям.

Выборы в мае 1950 года, по общему признанию, проходили на открытых и честных условиях и при большом количестве избирателей. Результаты оказались поразительными. Демократическая партия получила 53,4 % голосов, что обеспечило ей подавляющее большинство в Собрании: 408 мест досталось новой партии и только 69 – старой партии Ататюрка. В этой ситуации стоит отдать должное Инёню, который, по-видимому, отклонил жестокое предложение военных устроить государственный переворот и благородно уступил власть. Так в Турции началась новая эпоха. Со времен выборов в Османской империи 1908 года народ не имел возможности открыто выражать свои политические предпочтения. В результате граждане страны решительно отказались от РНП и горячо поддержали новый курс, который взяла ДП. Последующие годы показали, что турецкая политика в малой степени оказалась готова к спокойному развитию событий, но важно отметить, что смена власти произошла на честных и открытых условиях после периода, когда полноценные выборы не проводились более сорока лет.

Демократическая партия во многом отличалась от своей предшественницы. Не считая Джеляля Баяра и нескольких других лиц, большинство ее лидеров не входили в число бывших партийцев. Среди них встречалось гораздо меньше людей с военным и чиновничьим прошлым, но гораздо больше фермеров или предпринимателей, которые зачастую не доверяли бюрократическому аппарату и стремились взять ее под свой контроль. В отличие от РНП, ДП могла с большой уверенностью сказать, что выражает волю народа. Собрание избрало Баяра преемником Инёню на посту президента, а харизматичного и прямолинейного Аднана Мендереса, выходца из большой семьи землевладельцев крымско-татарского происхождения из Западной Анатолии, назначили премьер-министром.

Демократической партии пришлось лавировать между самовосхвалением на фоне своей победы на выборах и очернением наследия кемалистов. Ее обещание ослабить контроль со стороны государства и обеспечить личное развитие и процветание наряду с социальными и религиозными свободами пришлось по душе как городским, так и сельским туркам. Признаком популярности партии на раннем этапе стало то, как жители Анатолии, не вдаваясь в подробности, посчитали, что заимствованный термин «демократ» происходит от demir kır at, что в переводе означает «стальной конь» – образ, вызывавший одновременно ассоциации со скоростью, силой и прежней народной любовью, даже несмотря на то, что на смену лошадиной силе, использовавшейся столетиями, пришел трактор. Впоследствии лошадь стала использоваться на логотипе преемницы ДП – Партии справедливости, которая сыграла важную роль в политике Турции в 1960-х и 1970-х годах. Теперь личная поддержка Мендереса, подкрепленная стремительным экономическим ростом, способствовала развитию партии, о чем свидетельствовали выборы 1954 года, когда Демократическая партия увеличила свое преобладающее количество мест. По-видимому, этот успех породил в них излишнюю самоуверенность. В результате нее вернулось прежнее стремление к авторитаризму, которое всегда присутствовало в политике страны. Присущая Мендересу восприимчивость к критике и оппозиции в конечном итоге усугубила ситуацию.

Слева направо: президент Мустафа Кемаль Ататюрк, Исмет Инёню и Джеляль Баяр, 1935 г.

Тем не менее какое-то время обстановка казалась безупречной. Благодаря либеральному, хотя и несколько хаотичному, подходу ДП экономика активно развивалась. В отличие от РНП, ДП интуитивно не желала строить долгосрочные планы. Мендерес горячо поддерживал возможность иностранных инвестиций в страну и критиковал государственную политику экономического развития, которую вела РНП. Теперь, когда план Маршалла обеспечил необходимое финансирование наряду с приватизацией многих государственных предприятий, облик Турции начал кардинально меняться. За десятилетие после 1950 года протяженность асфальтированных дорог увеличилась более чем в три раза. По ним ездило небывалое количество импортных автомобилей, грузовиков и тракторов. Трактор символизировал программу ДП, направленную на механизацию преимущественно аграрной системы экономики с помощью зарубежных технологий.

Изменения проявлялись и по-другому. Механизация сельского хозяйства предполагала урбанизацию, так как жители деревень устремлялись в города, прежде всего в Стамбул, Измир и Анкару, население которых росло. Увлечение автомобилями отражалось не только в строительстве новых дорог, но и в расширении городских проспектов и пригородов. Внешний вид страны и атмосфера в ней стремительно менялись. Все более заметным становилось потребительство в духе Америки. Демократическая партия основала четыре новых университета, что стало еще одним признаком амбициозных планов Турции, вздохнувшей после правления кемалистов. Однако вместе с импортом возникли долги и инфляция – два экономических кошмара, которые будут преследовать страну на протяжении десятилетий.

С началом холодной войны Турция стремительно присоединилась к западному лагерю. Корейская война предоставила ей первую возможность выбрать сторону, и правительство Мендереса незамедлительно сделало выбор в пользу Запада. Турецкая бригада, отправленная воевать в Корее под эгидой ООН, проявила блестящую подготовку. Зимой 1950 года она участвовала в битве при Вавоне, защищая американские войска от окруживших их китайцев. Эта битва стала первым боевым столкновением, в котором участвовали турецкие войска, со времен Первой мировой войны. Тахсин Языджи, командир турецкой бригады, родился в 1892 году в Османской Македонии, учился в Османской военной академии, участвовал в Войне за независимость и подавлении восстания шейха Саида, а теперь сражался вместе с американскими пехотинцами против китайских коммунистов – явление, отражавшее стремительные перемены, которые Турция переживала в годы его жизни. Наградой за заслуги Турции на международном уровне послужило ее вступление в НАТО – серьезное достижение, учитывая численность турецких вооруженных сил и большое нежелание некоторых членов НАТО принимать в свои ряды мусульманскую страну, проявленное на первых порах. Долгосрочным результатом участия Турции в Корейской войне стали ее более тесное взаимодействие с силами НАТО и США, улучшение положения военных в стране, увеличение доли национального бюджета и модернизация турецкого военного командования, которая предоставила небывалые возможности для молодых офицеров. В 1951 году на юго-востоке Турции, недалеко от Аданы, началось строительство крупной американской авиабазы, известной сегодня как Инджирлик, а четыре года спустя – еще одной авиабазы недалеко от Измира.

Изначальный успех Демократической партии оказался недолгим. После победы на выборах 1954 года начали возникать проблемы, отчего политическая обстановка стала накаляться. Как и предполагалось, экономические проблемы, связанные с бурным развитием, импортом и нежеланием строить долгосрочные планы, привели к разрыву в доходах, инфляции и процветанию черного рынка, что не препятствовало политическим успехам. В конечном итоге в 1958 году правительству пришлось согласиться на вмешательство МВФ, которое привело к девальвации турецкой лиры, реструктуризации долга и пакету займов, финансируемых в основном Соединенными Штатами.

Что касается политики, демократы стремились следовать своим популистским побуждениям, стараясь при этом избегать столкновения с бескомпромиссными кемалистами и их союзниками в армии. После смягчения в 1946 году цензурных ограничений и окончания эпохи однопартийной системы начались горячие споры об установлении баланса между свободой вероисповедания и контролем государства. Региональные газеты и народные движения вновь заявили о важности ислама в Турции после периода более репрессивной и пугающей политики РНП. На фоне холодной войны и «коммунистической угрозы» роль ислама в Турции не просто не исчезла, на что надеялись кемалисты и многие западные наблюдатели, а, напротив, оставалась жизненно важной. Для большинства граждан ислам оставался основополагающим элементом турецкой самобытности. Слияние религии и национализма, возникшее в результате этих споров, получило название турецко-исламского синтеза.

На тот момент ограничения, установленные кемалистским государством, оставались достаточно жесткими и могли сдерживать открытые формы политики ислама. План Мендереса состоял в том, чтобы закрепить введенные кемалистами изменения, одновременно поддерживая более толерантное отношение к исламу. Одной из первых мер Демократической партии в отношении ислама в Турции стало восстановление призыва к молитве на арабском языке. Это решение нашло отклик в обществе, но встревожило наиболее непримиримых кемалистов, особенно в расширенных рядах армии, которые все больше считали себя хранителями светского наследия.

Неудивительно, что такая политика Демократической партии вскоре столкнулась с сопротивлением. Во-первых, ее кампания по сдерживанию бюрократического аппарата, который она подозревала в обструкционизме, все больше напоминала авторитарный подход. Партия приняла законы, которые позволяли увольнять госслужащих после двадцати пяти лет службы и ужесточали контроль над университетами. Во-вторых, отступление партии от светских принципов, которые она воспринимала как необходимость скорректировать радикальные убеждения, навязанные ранней республикой, встревожило старую гвардию кемалистов.

Интересно, что первым признаком серьезных внутриполитических проблем, с которыми столкнулась Демократическая партия, стал международный скандал, связанный с кипрским вопросом. Напомним, что османам пришлось уступить остров в пользу Великобритании в качестве условия пересмотра Берлинского договора в 1878 году. После Второй мировой войны многочисленная группа греков возглавила все более агрессивную кампанию за независимость, вызвав беспокойство как у турецкого меньшинства, так и у Анкары. В сентябре 1955 года, когда велись переговоры о дальнейшей судьбе острова, один из греческих жителей турецкого происхождения взорвал бомбу в турецком консульстве в Салониках – том самом здании, где родился Мустафа Кемаль. Позже выяснилось, что эту операцию спланировали турецкие службы безопасности в качестве подставной антитурецкой акции с целью усилить националистические настроения в Турции. В рамках заранее продуманного плана правительство Мендереса спровоцировало демонстрации в Стамбуле, которые быстро вышли из-под контроля и переросли в массовые бесчинства, направленные против православных греков, проживавших в Стамбуле. Чудовищные нападения, напоминавшие настоящие погромы, происходили на глазах полиции, которая получила приказ не вмешиваться. Более пяти тысяч греческих домов оказались захвачены, имели место многочисленные зверства. Беспорядки спровоцировали массовое бегство греков из Стамбула, что стало еще одним разрывом в многоэтническом полотне города. События сентября 1955 года также вызвали, а в некоторых случаях выявили раскол внутри Демократической партии. Несколько более либеральных депутатов партии, которые выступили против жестокого обращения партии с журналистами, освещавшими беспорядки, вышли из нее, чтобы сформировать собственную партию.

Мендерес отреагировал на этот вызов усилением своих и без того авторитарных методов. Демократическая партия добилась ужесточения законов, касавшихся печати и цен. Прежняя экономическая и политическая прозрачность сошла на нет. В преддверии национальных выборов 1957 года Мендерес попытался склонить электорат на свою сторону, предложив своему основному кругу избирателей в лице фермеров схему списания долгов и сыграв на их привязанности к исламу. Мендерес ужесточал нападки на оппозицию, представляя их безбожными коммунистами, тем самым он хотел напомнить избирателям о многочисленных способах, которыми его правительство повышало авторитет ислама в Турции. Конечно, он не стал подчеркивать, что именно РНП смягчила ограничения в отношении ислама, как только поняла, что ей придется отвечать перед избирателями. Но Демократическая партия пошла дальше: к примеру, она не препятствовала возрождению суфийских орденов в обществе и признала их законность в обмен на их поддержку во время выборов. Однако результаты выборов оказались серьезным разочарованием для ДП: она лишилась своего большинства и значительного количества мест в Собрании, что способствовало успеху РНП.

Вскоре защитники государства, все больше обеспокоенные диктаторскими действиями Мендереса и его обращением к политике ислама, переместились в кулуары, где стали плести интриги. В их глазах превознесение ислама со стороны Демократической партии являлось неприемлемым нарушением кемалистской доктрины. Видение мира младотурок, воплощенное Ататюрком, не могло допустить такой Турции, где ислам не просто не осуждали, а поддерживали как религию, уместную при современном положении страны. Вскоре стало ясно, что хотя выборы 1950 года положили конец власти кемалистов, они не изменили их образ мышления.

Отношения между Демократической партией и военными лицами стали более напряженными. В начале 1958 года за заговор против правительства Демократической партии были арестованы девять офицеров, что вызвало у них очевидное беспокойство. В том же году в результате военного переворота было свергнуто правительство соседнего Ирака, а обстановка в Ливане оказалась настолько дестабилизирована, что стране пришлось обратиться за помощью к морским пехотинцам США. Их оппоненты в лице РНП, воодушевленные своим успехом на выборах 1957 года, продолжали оказывать давление на Мендереса, который всеми силами пытался привлечь на свою сторону сельских жителей. Ему удалось укрепить свои позиции благодаря стабилизационному финансированию МВФ в размере более 350 миллионов долларов США. Затем Мендерес, казалось бы чудом, выжил в авиакатастрофе недалеко от лондонского аэропорта Гатвик, в которой погибло большинство пассажиров. Не теряя времени, Демократическая партия воспользовалась этим якобы божественным подтверждением величия своего лидера. Напряжение еще больше возросло, когда Инёню подвергся нападению во время предвыборной кампании, а также в то время, когда Демократическая партия создала собственный парламентский комитет для расследования деятельности оппозиционной партии. Не поддержавшие этот, казалось бы, противоречащий Конституции шаг понесли наказание, после чего в Стамбуле и Анкаре начались беспорядки, в ответ на которые правительство призвало военных вмешаться. Однако когда армия отреагировала вмешательством, вместо того чтобы выполнить приказ Мендереса, она арестовала его вместе с Джелялем Баяром и остальными членами их кабинета, что стало началом государственного переворота, который в будущем имел серьезные последствия для республики.

Майский переворот 1960 года оказался лишь первым в череде переворотов, которые происходили с пугающей регулярностью почти каждое десятилетие. Малоизвестный на тот момент полковник Алпарслан Тюркеш по радио обратился к нации от имени недавно сформированного Комитета национального единства (КНЕ), объявив, что военные взяли страну под свой контроль и приостановили действие Конституции и Национального собрания. Тюркеш входил в число правых военнослужащих, которые после падения нацистского режима в Германии предстали перед военным трибуналом по обвинению в «фашистской и расистской деятельности». Номинальным главой нового режима был назначен более высокопоставленный офицер, Джемаль Гюрсель, который совмещал беспрецедентное количество должностей, таких как должность президента, премьер-министра и министра обороны – послужной список, которым не мог похвастаться даже Ататюрк.

Генералы намеревались полностью обновить систему. Высшее руководство поспешило сформировать комитет ученых для разработки новой Конституции, которая, как ни странно, оказалась самой либеральной из всех конституций Турции. Она предоставила больше свобод отдельным гражданам, университетам, газетам и профсоюзам, а также впервые наделила высшее военное командование политическим весом за счет недавно созданного Совета национальной безопасности, который должен был выступать в качестве защитника нового режима. В следующем году полномочия Совета еще больше расширились: он получил право вмешиваться в работу кабинета министров и еще прочнее укрепить военную бюрократию в государственном аппарате.

Вскоре раскол внутри хунты стал очевиден. Планируя переворот, КНЕ, вероятно, действовал без ведома центрального командования. Когда радикальная фракция Тюркеша выступила против восстановления демократии, в ноябре ее разогнали военные с более умеренными взглядами, которые были не столь заинтересованы в радикальной перестройке системы управления Турцией. Тюркеша отправили с дипломатической миссией в Индию с целью выслать его из страны. Тем временем КНЕ очистил армию от тысяч политически неблагонадежных военных и сотни университетских профессоров.

Постепенно стали появляться признаки политической нормализации. С января 1961 года новым партиям разрешалось официально регистрироваться, что многие и сделали, включая Партию справедливости (ПС), которая фактически стала продолжением Демократической партии под новым названием. Опасаясь популярности ДП, генералы настояли на том, чтобы новую Партию справедливости возглавил отставной генерал. Когда в июле 1961 года новая Конституция была вынесена на референдум, она получила чуть более 60 % голосов, несмотря на активную кампанию правительства, которое пришло после переворота, что свидетельствует о ее лишь частичной поддержке со стороны народа.

Общенациональные выборы в октябре 1961 года ознаменовали собой осторожное возвращение к политической нормализации, но их омрачили казнь Мендереса и двух его министров месяцем ранее. Посмертная слава Мендереса обеспечила партиям, сформированным на остатках ДП, большее количество голосов, чем у РНП Инёню. (Кстати говоря, политическое сообщество Турции единодушно считало, что казнь Мендереса была ошибкой. Он стал последним политиком из крупной партии, который подвергся казни.) Стареющий Инёню возглавлял несколько нелепых коалиций между РНП и оппозиционной Демократической партией. Большинство из них просуществовали всего шесть месяцев и постоянно подвергались нападкам со стороны военных. Демократическая партия выжидала момент, когда ей удастся освободиться от давления РНП и военных и заставить Инёню уйти в отставку. Этот момент наступил в 1965 году, когда электорат, уставший от пассивных правительств, перешел на сторону ПС.

Несмотря на запрет Демократической партии и казнь ее лидеров, созданный ею политический прецедент в качестве первой всенародно избранной партии стал образцом для всей дальнейшей политики страны. По образу ДП наиболее стабильного успеха, с которого будут брать пример, могли добиться политические партии, которые придерживались бы правоцентризма, то есть были бы более ориентированы на рынок и терпимы к политическому исламу. Самое большое преступление ДП, по мнению военных защитников, заключалось в их успехе в политической агитации, построенной на исламских идеях, а также их подходе, основанном на принципе «победитель получает все» на фоне обстановки, все более раздираемой политической распрями. Но если Турция хотела оставаться конкурентоспособной демократической страной, ей пришлось бы полностью мириться с вердиктом правоцентристов, вынесенным в ходе голосования. Несмотря на все усилия РНП в годы однопартийного правления укрепить радикальный секуляризм, народу он не особо пришелся по душе.

Переворот 1960 года стал поворотным моментом в политике страны. До этого Демократическая партия действовала так, как будто она получила мандат на управление, с легкостью одержав победу над неизбранной РНП и заявив о себе в качестве воплощения «народной воли». В ходе переворота прошли чистки и аресты ведущих политиков страны, а их сбитые с толку преемники с беспокойством ожидали реакции военных защитников и их союзников в аппарате безопасности, известных в Турции под названием derin devlet, то есть «глубинное государство» (редкий случай заимствования политического термина из турецкого языка). Это явление не только послужило причиной волнений внутри страны, но и создало давление в демократической политике, от которого в будущем с трудом получится избавиться. Переменчивым коалициям между членами РНП и ПС не удавалось укрепить свои позиции вплоть до выборов 1965 года. Теперь ПС находилась под руководством сравнительно молодого инженера-гидравлика по имени Сулейман Демирель, талантливого оратора, чье провинциальное происхождение (в юности он был пастухом) служило преимуществом в сельской местности. ПС одержала убедительную победу, включив в свои ряды значительную часть прежних избирательных округов Демократической партии и положив начало новому периоду в политике Турции. Демирель стал одним из тех политиков, которые дольше всех оставались у власти и прославились своими продолжительными сроками: после пяти сроков на посту премьер-министра он занимал пост президента с 1993 по 2000 год. В середине 1960-х годов Демирель смог спастись, заключив сделку с военными защитниками и предоставив им полную свободу действий под символическим гражданским контролем.

И все же многое оставалось без изменений. Экономика Турции продолжала стремительно развиваться, и признаки этого развития были заметны по всей стране. В период с 1950 по 1980 год экономика Турции выросла вдвое. В эти годы существенно выросли доходы населения, а продолжительность жизни увеличилась с 44 до 59 лет. По мере развития системы школьного образования количество грамотных людей выросло более чем вдвое. Несмотря на переворот, в 1963 году Турция подписала в Анкаре Соглашение об ассоциации с Европейским экономическим сообществом, которое заложило основу для вступления Турции в ЕЭС и положило начало длительным и зачастую неспокойным отношениям между Турцией и тем объединением, которое впоследствии стало Европейским союзом.

Облик страны и атмосфера в ней начали меняться. Теперь в новых дорогах видели не только средство экономического роста, но и средство модернизации. Программа строительства автомобильных дорог, которая якобы не имела идеологической подоплеки, финансировалась в рамках плана Маршалла и отражала американский стиль экономического развития, за которым вряд ли не стояла политика. Это время стало в Турции эпохой инженеров, периодом, когда масштабные инфраструктурные проекты основывались почти что на миссионерском рвении к технической модернизации. Эти веяния соответствовали технократическому подходу, характерному для однопартийного периода и основанному на принципе «сверху вниз». Однако в эпоху очередной холодной войны на смену советскому влиянию пришли западные, в частности американские, эксперты и инвесторы. В то время инженеры считались совершенными людьми, и не только потому, что эту профессию получил Сулейман Демирель. Переход власти от военных партийцев Мустафы Кемаля и Инёню к крупному землевладельцу Мендересу, а теперь и к инженеру в точности отражал изменения первых десятилетий турецкой политики по мере развития страны.

Значительная часть улучшений произошла за счет того, что по мере развития механизации продолжился переход от сельскохозяйственного труда к другим отраслям. Результатом этих изменений стала быстрая урбанизация. Чтобы расселить новых жителей, правительство приняло закон, который разрешал иметь квартиры в более крупных зданиях. За относительно короткий период старые частные дома города, окруженные садами, были снесены и заменены многоквартирными домами. Городское население Турции увеличилось, и лачуги, известные как gecekondu («построенные за одну ночь»), стали распространенным, хоть и неприглядным признаком стремительных изменений в стране.

Резко контрастирующим символом нового образца городского здания и западного стиля стал отель Hilton, открывшийся в 1955 году и оказавшийся первым отелем сети за пределами США. Это здание не просто служило роскошным отелем, но и воплощало новые устремления, которые имелись у элиты страны, нацеленной на модернизацию. Любопытно, что он открылся не в Анкаре, а в бывшей столице Османской империи Стамбуле, который оставался центром бизнеса и туризма. На церемонии открытия Конрад Хилтон назвал свой новый отель «маленькой Америкой», подчеркнув его значение в качестве союзного фронта в период холодной войны. Этот отель появился в результате тесного сотрудничества турецкого архитектора Седата Хаккы Эльдема и американской фирмы Skidmore, Owings and Merrill и стал ярким воплощением интернационального стиля Стамбула.

Турецкие лачуги gecekondu (слева) резко контрастировали с роскошным отелем Hilton, открывшимся в Стамбуле в 1955 году

Вдали от безукоризненной новой постройки, украшавшей Стамбул, сам город и страна в целом претерпевали серьезные и волнительные изменения. В этот период участилась миграция, как внутренняя, так и внешняя, что вызвало еще больше беспокойства. Переселение людей из сельской местности в городские центры ускорилось, и это привело к увеличению населения в крупных городах, а также постоянно напоминало о растущем разрыве в экономическом положении и образе жизни. Население Стамбула выросло примерно с 850 тысяч в 1945 году до 10 миллионов к концу века – и это только официальная статистика (стихийный характер gecekondu затруднял проведение переписи).

ТУРЕЦКАЯ МУЗЫКА «АРАБЕСКА»

Начиная с конца 1960-х годов популярность музыки, получившей название «арабеска», стала еще одним доказательством (если в нем была необходимость) того, что турецкая культура не желала следовать примеру кемалистского модернизма. С самого начала существования республики народную музыку нельзя было услышать по радио, которое находилось под контролем государства. Разрешалось только три вида музыки: западная, «легкая» турецкая музыка и строго контролируемые варианты османской/турецкой «классической» или «профессиональной» музыки. В период культурного расцвета и нововведений, последовавшего за переворотом 1960 года, появилась гибридная музыка, вобравшая в себя ближневосточные мотивы: например, скрипичные мелодии египетской музыки или элементы турецкой народной музыки. Эту музыку стали называть «арабеской», но ее самопровозглашенные прогрессивные критики из числа городской элиты кемалистов высмеивали ее, называя «дорожной музыкой» или «музыкой лачуг». Для них она олицетворяла якобы устаревшую восточную культуру, которой не было места в современной Турецкой республике.

Стонущие, жалобные звуки арабесок неожиданно проникли в турецкое общество в конце 1960-х годов и достигли пика своей популярности в 1970-х годах. Одним из главных представителей этого жанра стал Орхан Генджебай, одаренный музыкант крымско-татарского происхождения из черноморского города Самсун (кстати, именно там в 1919 году высадился Мустафа Кемаль, планируя движение сопротивления). Изначально Генджебай прославился своим мастерством игры на удлиненном струнном инструменте под названием bağlama, или saz, однако впоследствии музыкант разработал свой особый вокальный стиль, который словно передавал отстраненность и неудовлетворенность многих сельских мигрантов, которые перебрались в города. Его чрезвычайно эмоциональные и невероятно популярные песни, такие как Batsın bu Dünya («Да провалится этот мир»), выражали тоску и страдания низших слоев турецкого общества.

Тем временем турецкие граждане все больше эмигрировали в другие страны, прежде всего в Германию. Как мы помним, немецко-турецкие отношения поддерживались уже долгое время. В Берлине проживало достаточно турок, и уже в 1860-х годах там появилось турецкое кладбище. Спустя сто лет ситуация кардинально изменилась. В начале 1960-х годов Германии потребовались услуги турецких рабочих, чтобы компенсировать нехватку рабочей силы, вызванную бурным ростом экономики. За последующее десятилетие более шестисот тысяч турецких граждан переехали в Германию, в то время как значительное число уехало в соседние Австрию и Швейцарию. Тесный характер отношений между Турцией и немецкоязычным миром впоследствии привел к немалому давлению, а также к увеличению художественной, культурной и языковой пользы. Рабочие из Турции, в том числе турки, курды и цыгане, внесли изменения в картину мира принимающих стран и бросили вызов их представлениям о толерантности. Вот как отзывался об этом швейцарский писатель Макс Фриш: «Странам требовались рабо-чие, а прибыли люди». Эти «гастарбайтеры» часто оказывались жертвами предрассудков и враждебного отношения. Им отказывали в получении гражданства и обвиняли в неспособности ассимилироваться. Изначально предполагалось, что они пробудут на чужбине не больше нескольких лет, после чего вернутся в Турцию, но многие из них в итоге остались надолго. Когда они вернулись в Турцию, к ним также отнеслись с недоверием. Из-за изменившейся речи и немецких автомобилей этих людей стали называть Almancı – уничижительное прозвище, подчеркивающее их неопределенную принадлежность. Их многочисленность за рубежом означала, что они представляли собой новое обстоятельство как в немецком, так и в турецком обществе, оказывая влияние на все: от повседневной жизни (вспомним повсеместное употребление донера-кебаба в Германии) до выборов и экономических расчетов.

Несмотря на то что в 1960-х годах Партия справедливости Демиреля внесла некоторую стабильность в политическую жизнь Турции после переворота, страна по-прежнему пребывала в состоянии напряжения. Новая Конституция допускала более идеологический подход к политике, что являлось качественным изменением по сравнению с предыдущим десятилетием, когда основной упор в политической жизни делался на противопоставление государственной и частной инициатив. Даже внутри собственной партии Демирелю приходилось оказывать сопротивление группе давления, сформированной старой гвардией Демократической партии, которая видела в нем стража, пока у них не появится возможность вернуться, причем некоторым из них – из тюрьмы. Несмотря на прогрессирующую американизацию Турции (а возможно, и благодаря ей) в 1960-х годах, происходившей на фоне других важных изменений, в стране формировались силы контрреакции. Левые и неокемалисты, которые переосмысливали раннюю историю республики как более антиимпериалистическую, чем она была на самом деле, критиковали положение Турции, которое они считали растущей зависимостью страны от Запада и его капитала.

Демирель испытывал давление со всех сторон. Его обучение в США и последующая работа в американской строительной компании Morrison-Knudson, как считали левые, говорили против него, а религиозные правые подозревали его (как оказалось, не без оснований) в масонстве. В конечном итоге Демирель не смог предотвратить раскол страны: даже его партия становилась все более раздробленной. Вскоре страну охватили политические беспорядки. Организованные группы рабочих стали более открыто выражать свое недовольство, особенно после того, как главный радикальный профсоюз раскололся на фракции. Университеты превращались в очаги идеологических конфликтов и часто становились центрами деятельности левых. Тем временем появились первые политические организации курдов, выступавшие против вечной нехватки финансирования, подавления этнической принадлежности и политического угнетения. Экономическая напряженность усугублялась тем, что быстрое развитие экономики позволило некоторым компаниям и частным лицам накопить огромные состояния, в то время как другие чувствовали себя угнетенными.

Инстинкт выживания побудил Демиреля подчеркнуть близость Партии справедливости к исламским устоям и традициям Турции и выступить против коммунизма, позволив при этом государственному аппарату преследовать и судить левых и их объединения. Вскоре Партию справедливости обошло справа объединение Альпарслана Тюркеша, который вернулся в Турцию и превратил почившую партию в ультраправую националистическую организацию, переименованную позже в Партию национального действия. Представители ее полуфашистской молодежной организации «Серые волки» преследовали тех, кого они считали левыми. Тем временем исламистское крыло Партии справедливости бросило новый вызов. Неджметтин Эрбакан, доктор инженерных наук, член суфийского ордена Накшбандия и депутат от Партии справедливости из консервативного оплота Коньи, основал первую из нескольких партий, представлявших исламистское течение, что имело важные последствия в будущем. Эрбакан нашел благодатную почву для нападок на правительство Демиреля за то, что оно чрезмерно полагалось на западное финансирование. Старая РНП, напротив, отозвалась на последние события и стала активно заявлять о себе (и это учитывая ее лидеров с партийными корнями, настроенных против рабочих) в качестве партии левых, которая стремилась привлечь голоса рабочих и городской бедноты. Пока Инёню находился у власти, а Рабочая партия Турции (РПТ) уже подготовила себе почву, РНП с трудом могла продвинуть в массы свои новые взгляды. В результате этого политика страны в целом стала гораздо более разрозненной. Пожалуй, единственными объединяющими факторами являлись усиленные национализм и популизм, которые пронизывали все основные политические партии в этот период и накаляли и без того напряженную обстановку.

Череда событий на мировой арене в конце 1960-х годов – эскалация войны во Вьетнаме, студенческие демонстрации в Париже, а затем в США, вторжение Советского Союза в Чехословакию – еще больше обострили положение. Правительство решило устранить РПТ, изменив закон о выборах, а также приняло меры против более деятельного профсоюза, что вызвало к 1970 году масштабные демонстрации. В начале следующего года страна находилась в парализованном состоянии. В условиях распространения политических беспорядков, перекрытых университетов, забастовок на многих заводах, похищений американских пехотинцев, нападений на дома, осуждения Ататюрка и кемализма со стороны новой Партии национального порядка Эрбакана и потери Демирелем поддержки собственной партии в ситуацию снова вмешались военные.

Вмешательство 1971 года выражалось в, казалось бы, привычной форме меморандума. Генералы требовали создать сильное правительство, которое провело бы реформы в «духе кемализма» и прекратило политические беспорядки, угрожая принять меры, если правительство не согласится уйти в отставку. Демирель согласился. Генералы, которые, по-видимому, стремились предотвратить более радикальный переворот младших офицеров, подобный перевороту 1960 года, сформировали правительство во главе с профессором, связанным с РНП. Инёню поддержал меморандум, что вскоре привело к его отстранению от должности председателя теперь уже расколотой РНП, и это окончательно положило конец политическому правлению последнего оставшегося в стране бывшего партийца и разорвало связь с Османской империей. Однако вместо того, чтобы остановить кризис, переворот 1971 года лишь еще больше втянул страну в беспорядки.

В апреле Совет национальной безопасности объявил военное положение, которое продлилось два года. После того как группа левых похитила и убила израильского консула в Стамбуле, режим ужесточился, вызвав аресты тысячи представителей интеллигенции, писателей, профсоюзных деятелей и всех, кого подозревали в симпатиях к левым; многих из них подвергли пыткам. Позже выяснилось, что хунта привлекла финансируемые США группы правых гражданских лиц, завербованных для борьбы с переворотом коммунистов; аналогичных планов придерживались все страны НАТО. Желая занять якобы нейтральную позицию, представители режима закрыли как Рабочую партию, так и Партию национального порядка Эрбакана, однако Эрбакан так и не был арестован, и правые получили полную свободу действий для столкновения с левыми. Кроме того, представители хунты заставили парламент внести поправки в Конституцию, а именно исключить многочисленные права и гарантии, а также расширить полномочия Совета национальной безопасности и создать суды по делам государственной безопасности для рассмотрения дел тысяч арестованных.

В октябре 1973 года проведение выборов возобновилось, ознаменовав собой начавшийся период политической нестабильности, в течение которого две основные политические партии поменялись местами. На этих выборах неожиданно выиграла РНП. Бывшая партия Ататюрка, которую теперь возглавлял левоцентрист Бюлент Эджевит, набрала 33,5 % голосов, в то время как Партия справедливости Демиреля получила всего лишь 29,5 %. Раскол голосов привел к созданию коалиции, что стало обычным явлением в последующие десятилетия, для которых было характерно разделение голосов. В конечном итоге Эджевит сформировал самую неожиданную коалицию с партией Эрбакана, переименованной в исламистскую Партию национального спасения (ПНС), что с трудом можно было представить в эпоху Ататюрка.

Летом 1974 года Эджевит неожиданно получил политическое преимущество благодаря Турецкому вторжению на Кипр. Когда военное правительство спровоцировало в Греции переворот, чтобы сместить правительство острова и объявить о вступлении в союз с материковой Грецией, Анкара призвала Лондон и Афины вспомнить об условиях трехстороннего соглашения о независимости Кипра. Получив отказ, в июле Эджевит приказал турецким войскам вторгнуться на остров. К августу турецкие войска контролировали 40 % острова. В следующем году Северный Кипр провозгласил себя независимым государством, но его признала только Анкара. Турецкое вторжение не привлекло никакого внимания зарубежных стран, но сделало Эджевита национальным героем. Однако сплоченность, возникшая в результате вторжения, оказалось обманчивой.

Планируя извлечь выгоду из своей недавно обретенной славы, Эджевит ушел в отставку в надежде, что это приведет к досрочным выборам. Однако этот шаг возымел обратный эффект, когда Демирелю удалось сколотить коалицию с правыми партиями и без участия РНП. Она оставалась у власти вплоть до выборов 1977 года, когда РНП вернула себе власть, набрав чуть более 40 % голосов – наибольший результат за всю ее историю. Однако Эджевиту не удалось сформировать коалицию, и коалиция Демиреля под названием «Национальный фронт» ненадолго вернулась к власти. Когда распалась и эта коалиция, Эджевит сформировал другую, но она тоже оказалась малоэффективной и просуществовала не больше года. Политические беспорядки участились, вызвав еще больший политической раскол, и стали уносить жизни общественных деятелей, до чего прежде ситуация не доходила. Создание Рабочей партии Курдистана (РПК) усилило раскол и сделало политическую обстановку еще более опасной, на что повлиял и прогрессирующий экономический кризис. Вторжение Советского Союза в Афганистан в мае 1978 года и Иранская революция в следующем году обнажили сумбурную политическую обстановку в Турции. В промежутке между этими сейсмическими событиями Турция пережила собственную катастрофу. В декабре 1978 года группировки правых напали на группу левых алевитов – нетрадиционной мусульманской общины Турции – в городе Мараш, убив более 100 человек. Позже выяснилось, что за организацией нападения стояли группы внутри армии, а за их осуществлением – «Серые волки» Тюркеша. Резня в Мараше и убийство известного журналиста Абди Ипекчи в начале февраля 1979 года, не говоря уже о повсеместных столкновениях между правыми и левыми, которые затронули всех жителей страны, воспринимались как доказательство того, что правительство Эджевита, как и правительства его непосредственных предшественников, утратило свой контроль.

Ранним утром 12 сентября 1980 года военные силы нанесли новый удар. На этот раз они намеревались провести еще более тщательную чистку среди турецких политиков, а именно сместить политическую систему ближе к правым, прежде чем вернуть страну под общественный контроль. Третий переворот за три десятилетия оказался самым серьезным. Действуя по заранее подготовленному плану, Совет национальной безопасности взял ситуацию под свой полный контроль и начал проводить массовые аресты; за год число арестованных превысило 120 тысяч человек. Как и прежде, имели место повсеместные беспорядки. Хунта приостановила работу парламента, закрыла все политические партии и два наиболее деятельных профсоюза, полностью реорганизовала университеты (тысячи профессоров были арестованы или уволены) и даже распустила органы местного самоуправления по всей стране. Военные назначили генерала Кенана Эврена главой государства и взяли под свой контроль многие сферы общественной жизни, включая образование, печать, профсоюзы и торговые палаты, что оказало влияние на повседневную жизнь большинства граждан. Они также конфисковали имущество политических партий и даже уничтожили архивы РНП. Низложенным политикам каким-то образом запретили публично обсуждать прошлое, настоящее и будущее Турции, настолько генералы твердо намеревались стереть прошлое страны с лица земли. Почти чудом массовые беспорядки, мучившие страну более десяти лет, внезапно прекратились – свидетельство того, что (как позже подтвердилось) различные государственные структуры принимали активное участие в их организации и поддержании.

Как и после переворота 1960 года, хунта потребовала разработать новую Конституцию, но на этот раз она отменила многие из прежних реформ. Свобода печати и профсоюзов существенно уменьшилась, а права личности теперь контролировались службой национальной безопасности и республиканским строем. Стало совершенно очевидно, что Конституция 1982 года предназначалась для поддержки государства-защитника, а не его граждан. В ноябре этот вопрос был вынесен на референдум, но военный режим практически не оставил никому выбора. Критика в отношении Эврена или Конституции запрещалась, на избирательных участках дежурили службы безопасности, а для голосования использовались прозрачные конверты, которые просвечивали цвет бюллетеня. Неудивительно, что выразить свое несогласие осмелилось менее 10 % избирателей, причем в основном в это число входили избиратели юго-восточной части, где преобладало курдское население.

Наконец, выборы назначили на 1983 год, но с оговорками. Депутаты, заседавшие до переворота, были отстранены от должности на пять лет, а лидеры партий – на десять. Разрешалось создание новых партий, но военный режим допустил к участию в выборах только три из пятнадцати созданных партий. Непосредственные преемники Партии справедливости и РНП к участию не допускались. Разрешение получили следующие партии: Национал-демократическая партия (НДП), которую поддерживали генералы, Народная партия (НП), которая, несмотря на название, имела много общего с РНП, и третья партия, призванная добавить численности и создать видимость полноценных выборов. Речь идет о Партии Отечества (ПО) во главе с Тургутом Озалом, которого хунта привлекла, чтобы тот отвечал за экономические вопросы и занял пост заместителя премьер-министра.

Озал, курд по матери и турок по отцу, родители которого входили во влиятельные круги суфитов, получил образование инженера, учился в США и работал в крупной Государственной плановой комиссии, а позже, до переворота, занимал должность заместителя министра Демиреля. Военные явно отдавали предпочтение НДП и НП и не ожидали, что партия «Родина» получит большую поддержку. Это было выгодно Озалу, чья партия оказалась единственной, которую не поддерживала хунта. На выборах 1983 года «Родина» одержала уверенную победу и дала решительный отпор генералам. Предпринятые ими меры по ограничению влияния мелких партий также обернулись против них. По новым правилам 45 % голосов избирателей, полученных «Родиной» – поразительный результат для новой партии, побивший рекорд РНП, – дали ей абсолютное большинство в парламенте.

Правительство Озала начало кампанию по либерализации, которая спровоцировала экономический бум. Следуя примеру Демократической партии 1950-х годов, «Родина» выделяла средства на развитие инфраструктуры: улучшала и расширяла сеть автомобильных дорог, а также реализовывала другие крупномасштабные проекты, связанные с инфраструктурой. Самым выдающимся из них стал первый мост через Босфор, соединивший европейскую и азиатскую части Стамбула. Этот мост, названный в честь Мехмеда Завоевателя, символизировал сочетание либерализации экономики, гражданского строительства и исламистских традиций «Родины».

Крупные города Турции радушно отреагировали на правление Озала и его экономическую политику, ориентированную на экспорт. В эту эпоху появились многие компании, которые впоследствии стали известны как «Анатолийские тигры». Предприимчивые бизнесмены, которых иногда называют «исламскими кальвинистами», основали малые и средние предприятия в некрупных городах, таких как Бурса, Денизли, Газиантеп, Кайсери и Малатья. Прокладывая себе путь на рынок, где ранее преобладало несколько транснациональных корпораций, типичными представителями которых являются холдинговые компании K°ç, Sabancı и Eczacıbaşı, новые компании продемонстрировали более глобальный подход и вызвали резкое увеличение экспорта в 1980-х годах. Многие из них осваивали развивающиеся рынки Ирана и арабских стран, а позже, после распада Советского Союза, рынки Центральной Азии и даже Балкан. Их успех способствовал росту задействованных городов, сокращая привычный разрыв между сельской местностью и крупными городскими районами Стамбула, Анкары и Измира, несмотря на то что эти три города продолжали доминировать в экономической и социальной жизни Турции.

В отличие от предыдущих переворотов, переворот 1980 года негативно сказался на отношениях Турции с Европой. Европейский совет решил отозвать турецкую делегацию из своей Парламентской ассамблеи до восстановления демократии и приостановил реализацию крупной программы финансовой помощи, предназначенной для Турции. Однако со временем Европа заинтересовалась политикой по либерализации Озала, и в 1987 году его правительство подало официальную заявку на полноправное членство в Совете, чем положило начало долгому, тернистому и в конечном итоге не оправдавшему ожиданий процессу. В ответ Европейский Совет не проявил особого энтузиазма: дата начала первых переговоров о вступлении Турции оставалась под вопросом вплоть до 1993 года. Между тем вспышка восстания курдов на юго-востоке страны в 1984 году не только ухудшила и без того сложные дипломатические отношения Турции с Европой, но и обострила политическую нестабильность внутри страны. Основное бремя легло на плечи жителей региона, которые пострадали от усиления военного контроля. Когда в 1990-х годах ситуация накалилась, у Турции возникли большие проблемы.

Несмотря на попытку генералов трансформировать политику Турции, вскоре уже знакомая модель нестабильной коалиционной политики снова дала о себе знать. В 1987 году лидеры, правившие до переворота, а именно Эджевит, Эрбакан, Демирель и Тюркеш, были восстановлены в правах и вскоре снова оказались в гуще событий; к ним присоединился сын Исмета Инёню Эрдал, который возглавлял Социал-демократическую партию (СДП). В общих чертах «Родина» Озала представляла собой освободительное капиталистическое направление, открытое исламистским веяниям, в то время как Эджевит выступал за социальную демократию, Эрбакан – за политический ислам, а Тюркеш – за правый национализм. В этот период нестабильности никто не мог проследить четкой закономерности. После неутешительных результатов на выборах 1987 года Озал создал условия для своего избрания на пост президента, когда в 1989 году истек срок полномочий Эврена. Наступил период еще большей нестабильности. На следующих выборах больше всех голосов набрали две правоцентристские партии – Партия верного пути и «Родина», но личные разногласия их представителей помешали гармоничному объединению. Турция вновь вернулась к эпохе коалиционного правительства.

Внезапная смерть Озала от сердечного приступа весной 1993 года и приход Демиреля к власти в качестве главы государства привели к тому, что его партию возглавила Тансу Чиллер – первая женщина, возглавившая партию в Турции. Чиллер, получившая образование на Западе, уверенно взялась за дело, но в конечном итоге столкнулась с обвинениями в коррупции. Вскоре Йылмаза, лидера партии «Родина», также обвинили в аналогичном злоупотреблении. Казалось, даже новички стали невольными игроками на политической сцене.

В июле 1993 года в заголовки газет попал неприятный инцидент, словно призванный подчеркнуть опасные подводные течения. Толпа суннитов, собравшаяся после пятничной молитвы, напала на алевитских ученых и деятелей искусств, которые участвовали в фестивале, посвященном легендарному поэту XVI века Пиру Султану Абдалу, в отеле «Мадымак» в Сивасе. В результате резни погибло 37 человек, и это событие наглядно продемонстрировало нетерпимость многих представителей суннитского турецкого большинства к любым проявлениям религиозно-культурных различий. Эти и другие проявления разнородности они воспринимали как недопустимые отклонения от национального единства, равносильные слабости, которая угрожает самой сути республики.

Важным новым элементом в этот период стало влияние партийной политики ислама, которое отражало не только ослабление антирелигиозного надзора кемалистов, но и популярность турецко-исламского синтеза. Собственно, именно военные инициировали введение обязательного курса религии в государственных школах. В политическом отношении в 1990-х годах именно Партия благоденствия Эрбакана представляла собой самый серьезный вызов политике. Партия благоденствия, основанная после переворота 1980 года в качестве преемницы двух небольших исламистских партий, добилась высоких показателей на выборах 1994 и 1995 годов. За несколько лет число сторонников политического ислама выросло вдвое, что кардинально изменило политическую ситуацию и вынудило другие партии формировать несуразные коалиции на глазах у обеспокоенных генералов. Судя по всему, после выборов 1995 года военные стремились сорвать очевидный выбор в пользу коалиции между Партией благоденствия и «Родиной». Несмотря на возражения военных, Эрбакан стал первым происламским премьер-министром Турции и, заключив в июне договор с Чиллер, пообещав защитить ее от судебного преследования. Однако коалиция из Партии благоденствия и Партии верного пути просуществовала недолго.

В феврале 1997 года армия снова вмешалась в дела страны и продемонстрировала свою силу в ответ на, как им казалось, усиление исламистских настроений со стороны избранных должностных лиц. Непосредственной причиной стал тот факт, что в городе за пределами Анкары мэр-исламист организовал вечер в поддержку Палестины, на котором посол Ирана выступил с резкой антизападной речью. Военные, которые давно уже сотрудничали с израильскими военнослужащими, направили танковую колонну через город в качестве демонстрации силы. Затем они представили парламентариям меморандум с ультиматумами и предприняли действия по восстановлению контроля кемалистов над системой образования и бюрократическим аппаратом. В конце концов, когда члены коалиционной партии – партнера Эрбакана сбежали, ему пришлось уйти в отставку. Он пошел на этот шаг, полагая, что Чиллер позволят сформировать коалиционное правительство, но вместо нее президент Демирель попросил Йылмаза создать коалицию, который организовал ее с партией Эджевита и оставшимися членами старой партии Демиреля. Некоторые предполагали, что армия хотела отстранить Чиллер от власти из-за ее связей, раскрытых в ходе скандальной автокатастрофы в Сусурлуке (см. выше). Так или иначе, армия предприняла те действия, которые впоследствии назвали «постмодернистским» переворотом в Турции.

В следующем году Турция выступила против исламистов: она запретила Партию благоденствия за нарушение разделения религии и государства, отстранила Эрбакана от участия в политических делах и обвинила известного мэра Стамбула от Партии благоденствия Реджепа Тайипа Эрдогана в разжигании религиозной ненависти за прочтение следующего стихотворения:

Интересно заметить, что стихотворение было написано восемьдесят лет назад Зия Гёкальпом, архитектором турецкого национализма и главным идеологом республики. То, что изначально являлось обычной отсылкой к Гёкальпу, в конце XX века стало восприниматься в качестве исламистских провокаций. Эрдогана приговорили к четырем месяцам тюремного заключения. Выйдя на свободу, он намеревался сыграть более значимую политическую роль.

Между тем постоянный контроль армии за политической жизнью часто напоминал преследование. Даже лидеров не из числа исламистов все больше раздражало вмешательство военных. Но когда дело дошло до критической ситуации, им пришлось выступить с поддержкой всемогущих генералов, оказывавших давление на исламистских политиков. Бывшие депутаты от Партии благоденствия создали преемницу – Партию добродетели, которая также подверглась судебному преследованию. Партию запретили в 2001 году, но только когда одна из ее депутатов, Мерве Кавакчи[68], принимая присягу в Национальном собрании, находилась в платке. Это событие вызвало панику среди светской элиты и возмущение присутствующих в зале заседаний Собрания.

Когда Партию добродетели запретили, ее члены разделились и образовали две новые партии: более традиционную Партию счастья, которая сохраняла исламистское направление, и Партию справедливости и развития (ПСР), представленную молодыми политиками-модернизаторами, включая Реджепа Тайипа Эрдогана и Абдуллаха Гюля. Они стремились создать более утилитарную центристскую партию, отказавшись от явно исламистского посыла, и ставили перед собой цель, схожую с целью Христианско-демократического союза (хотя ХДС однозначно не согласилась бы с таким сравнением). Таким образом, откровенные исламисты оказались изолированы, и перед Турцией открылись возможности для курса, впоследствии ставшего самым успешным политическим явлением страны.

Оглядываясь назад, можно сказать, что взлеты и падения партийной политики в этот период, который иногда называют «потерянными десятилетиями Турции» из-за отсутствия существенного прогресса, служили отвлекающим фактором. В конечном счете более запомнившимися оказались несколько явлений, попавших в заголовки, такие как махинации органов безопасности, гнусная война против курдов и, как это ни парадоксально, зарождающиеся признаки социальной и политической открытости. Внимание страны переключилось от этих более серьезных проблем на постоянный поток новостных сенсаций, напоминавший непрерывный барабанный бой: экономические кризисы, арест лидера РПК Абдуллы Оджалана в 1999 году и казавшийся бесконечным поток политических и экономических скандалов. Особенно губительным для повседневной политики стало событие, которое в буквальном смысле произошло под поверхностью Земли. Сильное землетрясение, которое произошло в районе к востоку от Стамбула в августе 1999 года, выявило некомпетентность и беспомощность государства. Последствия и масштаб сейсмического толчка землетрясения в Мраморном море, который достиг 7,5 балла по шкале Рихтера, оказались разрушительными, а дальнейшие многочисленные толчки только увеличили повреждения; число погибших составило по меньшей мере 18 тысяч человек, более 300 тысяч зданий были разрушены или повреждены. Правительство удручало своей безучастностью. Реакция граждан, в том числе слаженно действующих и энергичных волонтеров, контрастировала с медлительностью и отстраненностью различных государственных органов, что пробудило во многих турках надежду на мобилизацию гражданского общества. Точно так же, пока иностранным гуманитарным группам приходилось ждать в аэропортах Стамбула, пока власти пытались принять решение, турки узнали, что их соседи, в частности греческие, хотят прийти им на помощь, тем самым они развеяли миф о том, что Турция окружена враждебными странами. Землетрясение способствовало потеплению отношений с Грецией, особенно когда чуть позже в Афинах произошло менее сильное землетрясение, к которому турки также не остались равнодушны.

Учитывая ряд событий, таких как арест Оджалана и усиление надежд на мирное решение «курдского вопроса», значительное улучшение отношений с Грецией и начало рассмотрения ЕС вопроса о вступлении в него Турции, последний год XX века предвещал позитивные перемены. Параллельно с политическими событиями по-прежнему наблюдалась неустойчивая тенденция к свободе и открытости. Например, в 1990-х годах были внесены изменения в законы, касавшиеся разрешенных телепередач в связи с появлением зарубежных программ, которые транслировались через спутник, и эти изменения существенным образом повлияли на ночную сетку вещания. Хотя ранним кемалистам не приходилось беспокоиться о качестве телевидения (и новые передачи по большей части были откровенно низкосортными и тривиальными), в этом виделся еще один отход от государственных ограничений, которые власти установили в первые годы республики, и переход к более открытому обществу. А еще к Турции, которая стала более популярной и более значимой за рубежом. В 2000 году стамбульский футбольный клуб «Галатасарай» одержал победу над лондонским «Арсеналом» в финале Кубка УЕФА, а три года спустя Турция выиграла песенный конкурс «Евровидение». Казалось, зарождается новая, более приближенная к западным веяниям Турция.

С этими положительными переменами была также связана тенденция (усилившаяся после переворота 1980 года) к принятию ранее подавляемых отличий и общественных движений. Лидирующую роль здесь играли нетюркские мусульманские группы, прежде всего курды, что представляло наибольшую угрозу для кемалистского проекта национального единства. Другие этнические группы, чье особое происхождение и самобытность оказались поглощены «турецкостью», например черкесы, выразили желание обозначать связь со своими соотечественниками-турками через дефис посредством недавно созданных организаций и разработок. Аналогичным образом алевиты, как турецкие, так и курдские, стремились играть более заметную роль в социально-культурной жизни страны, а также добиться свободы от притеснений и преследований. В этот период повсюду появлялись добровольные объединения и общественные организации, сформированные вокруг схожих народностей, отличных от турецкой нации.

Женские организации сыграли заметную роль в новом турецком обществе. Подобные организации, деятельные в поздний период Османской империи, но впоследствии подавленные, а затем запрещенные в годы кемализма, когда государство ревностно защищало свою якобы освободительную миссию, теперь появлялись одна за другой, выступая за гендерное равенство. За него действительно приходилось бороться, поскольку в Турции, хоть она и добилась больших успехов в защите прав женщин, по-прежнему часто происходили так называемые «преступления чести» против женщин, и даже некоторые члены кабинета министров открыто поддерживали домашнее насилие. Вопросы сексуальной ориентации также вскоре привлекли внимание общественности в связи с такими событиями, как гей-парад, который впервые прошел в мусульманской стране и вызвал бурную реакцию властей в 2003 году. Гендерная изменчивость и трансгендерность вызывали еще больше нетерпимости, хотя некоторые знаменитые публичные личности страны пренебрегали как общепринятыми нормами, так и границами гендерных норм. Широко известный певец Зеки Мюрен (1931–1996), иногда называемый турецким Либераче, часто выступал в женственных образах и считался геем. Известная дива Бюлент Эрсой (род. 1952) – трансгендерная певица и кинозвезда, долгое время выступавшая в женских образах, пока в итоге не сделала гендерно-аффирмативную операцию. Как ни удивительно, она пользовалась огромной популярностью в консервативной Турции даже после того, как официально вышла в свет в качестве трансгендерной женщины, несмотря на то что вопрос сексуальной ориентации редко обсуждался открыто. Однако правительство, которое пришло к власти после переворота 1980 года, запретило Бюлент выступать, а ее попытка документально признать себя женщиной оказалась безуспешной. После других юридических сложностей она покинула страну, но после отмены некоторых законов, принятых в период переворота, вернулась и продолжила выступать.

Несмотря на то что движение в защиту окружающей среды в Турции формировалось неспешно, оно становилось все более заметным. Добыча полезных ископаемых и неустанное «покорение» прибрежных и городских территорий в туристических целях, известное как betonlaşma (бетонирование), вызвали протесты. Защитники окружающей среды объединились с защитниками прав человека, чтобы попытаться спасти живописный и исторически важный город Хасанкейф (потенциальный объект Всемирного наследия ЮНЕСКО, так им и не ставший), который должна была затопить огромная плотина Илису на реке Тигр в регионе Восточной Турции с преимущественно курдским населением. Несмотря на то что проекту «Спасем Хасанкейф» удалось оказать достаточное давление, чтобы заставить некоторые иностранные банки не спонсировать проект, в конечном итоге он потерпел неудачу. В 2018 году строительство плотины окончательно завершилось.

Укрепление турецко-исламского синтеза в политике Турции ознаменовало собой кульминационную точку важной и долгосрочной тенденции, начавшейся в поздний период Османской империи. Важность турецко-исламского слияния и его безграничная привлекательность проявились как в негативном, так и в позитивном ключе. Псевдосветское государство-защитник оказало ему сомнительную услугу, используя его в своей кампании против давних врагов – левых и курдов. Как показал скандал в Сусурлуке, «глубинное государство» создавало противозаконные группировки с участниками радикальных исламистских движений, включая турецкую «Хезболлу» («Партию Бога», не путать с ливанским шиитским движением с тем же названием), для борьбы с курдскими боевиками на юго-востоке. Действуя бок о бок с военизированными формированиями государства, злополучная связь между кемалистским государством и радикальными исламистами, вдохновленными Хомейни, не только раскрыла темную сторону государственной политики, но и нанесла еще более ужасающий удар по курдскому населению.

Положительным фактором для развития исламистского направления стал его растущий электоральный потенциал. Если рассматривать ПСР в контексте всей страны, то ее появление стало естественным результатом турецко-исламского синтеза, который утвердился на фоне однопартийной эпохи. Влияние правоцентристов, преобладавшее с 1950 года, усилилось в начале 1970-х годов с появлением более или менее радикальных исламистских партий. В то время как бюджет Управления по делам религий продолжал расти, исламистам приходилось бороться против многочисленных запретов, причем многие религиозные турки видели в них пренебрежение, с которым к ним относились их светские соотечественники с момента основания республики. Несмотря на противодействие государства, исламистское политическое течение только усиливалось. Можно даже утверждать, что, препятствуя исламистам и не давая им возможности получить реальную власть в течение двух десятилетий бездействующих партий и неэффективной политики, последовавших за переворотом 1980 года, государство-защитник невольно способствовало усилению исламистского движения. В отличие от ведущих партий, реорганизованные партии исламистов не были уличены в коррупции и отличались настоящей приверженностью своему делу.

Партия справедливости и развития, которая состояла преимущественно из представителей молодого поколения, показала, что усвоила уроки исламистской политики в Турции. Вместо того чтобы занять враждебную позицию по отношению к государству-защитнику, она выбрала прагматичный консерватизм. В отличие от партий Эрбакана и представителей старшего поколения исламистов, ПСР придерживалась не антизападных, а скорее прозападных взглядов, вплоть до того, что поддерживала вступление Турции в ЕС больше, чем светские партии. Вместо того чтобы критиковать капитализм, она опиралась на поддержку недавно разбогатевших «Анатолийских тигров». В основе этого подхода лежал турецко-исламский синтез, смягченный более универсалистским подходом (при активной поддержке религиозных сообществ, таких как более умеренные члены ордена Накшбандия и еще больше гюленистов, последователей Фетхуллаха Гюлена[70] и нуризма, которые извлекли выгоду из обращения военных к турецко-исламскому синтезу после переворота 1980 года и предоставляли хорошо образованных и опытных государственных чиновников), и открытое желание действовать в рамках существующей системы. В отличие от некоторых других исламистских политиков, лидеров ПСР представляли молодые, энергичные и харизматичные люди. ПСР оказалась для кемалистов самым страшным кошмаром: народная политическая партия с исламистскими корнями, которая могла воспользоваться поддержанным избирателями успешным послевоенным курсом правоцентристов и облечь его в прозападную, продемократическую, уважающую права человека форму.

В первые годы XXI века правительство Турции столкнулось с финансовыми проблемами (в 1990-х годах ВВП страны практически не менялся, а в 2001 году и вовсе упал), вопросами Конституции, а также со зверствами и многочисленными расстрелами, устроенными «Хезболлой» на юго-востоке страны. В 2000 году премьер-министр Бюлент Эджевит безуспешно пытался добиться переизбрания Демиреля на пост президента, но вместо него выиграл Недждет Сезер, главный судья Конституционного суда. Сезер строго соблюдал закон, что раздражало политика старой закалки Эджевита и привело к серьезному конфликту между ними, когда Сезер обвинил Эджевита в коррупции, а Эджевит раскрыл подробности переговоров, проходивших в Комитете национальной безопасности, что стало нарушением судебной практики. Ссора между двумя ведущими политиками спровоцировала новый финансовый кризис. Неубедительная деятельность Эджевита и ухудшение здоровья привели к распаду его коалиции. Новые выборы были назначены на ноябрь 2002 года.

Результаты оказались ошеломляющими. ПСР получила более 34 % голосов и, следовательно, абсолютное большинство в парламенте, обогнав РНП с 19 %. Остальные партии и вовсе не смогли преодолеть 10-процентный порог, необходимый для участия в Собрании; девять из десяти депутатов потеряли свои места. Демократическая левая партия Эджевита потерпела поражение. По сути, все партии коалиции оказались на задворках, наказанные за бездарное экономическое управление и политическую непригодность. Благодаря энергичности Эрдогана, его происхождению из рабочего класса, религиозной набожности, положению аутсайдера (которому способствовали арест и запрет на участие в предвыборной кампании), наглядному успеху на посту мэра Стамбула и антикоррупционной политике ПСР обеспечила новой партии самый большой перевес голосов с тех пор, как демократы пришли к власти в 1950 году. ПСР обратилась к анатолийским предпринимателям, пострадавшим от безграмотной экономической политики, присущей периоду коалиций, и к консервативно настроенному населению страны, которое мирилось с унижениями и притеснениями кемалистов, но теперь жаждало расправить свои крылья.

Вскоре после выборов Эрдогана выпустили из тюрьмы, и в марте 2003 года он принял присягу в качестве премьер-министра, сменив своего коллегу из ПСР Абдуллаха Гюля. Как и демократам при Мендересе в начале 1950-х годов, правительству Эрдогана от ПСР приходилось действовать осторожно и под пристальным вниманием государственного аппарата. Несмотря на его внушительный спектр полномочий, очень многие сферы государственной деятельности находились вне повседневного контроля ПСР. Поскольку воспоминания о военных действиях в Турции были еще свежи, партия осознанно не хотела давать генералам повода для очередного переворота. В этой ситуации исламисты-модернизаторы умело воспользовались процессом интеграции Турции в Европу. Выступая за максимально скорое вступление страны в ЕС и достижение существенного прогресса в вопросах прав человека, они надеялись не только улучшить экономическое положение Турции, но и найти способы сдержать давление со стороны военных. Как никак, общественный контроль над армией служил одним из ключевых условий нахождения в ЕС. Этот критерий объясняет, почему многие кемалисты (будучи наследниками Ататюрка), которые по идее должны были бы с энтузиазмом отнестись к возможности укрепить связи страны с Западом, на деле либо колебались, либо не видели никаких плюсов в сближении с Европой. Это лишило бы их окончательного права вето в отношении политического курса страны.

Чтобы соответствовать Копенгагенским критериям[71], которые позволили бы Турции перейти на стадию переговоров о вступлении в ЕС, правительство ПСР инициировало масштабный пакет законодательных реформ. Огромное количество новых законов существенно изменило работу правительства. Некоторые из них предназначались для контроля безграничной власти военных и поэтому носили весьма деликатный характер. Например, отныне парламент имел полномочия тщательно проверять расходы на оборону; военные лишались возможности назначать членов влиятельного органа, контролирующего университеты, радио и телевидение; собственные военные суды безопасности оказались просто упразднены. Другие законы в меньшей степени учитывали баланс между гражданскими и военными кругами страны, но они также внесли важные изменения. Власти пересмотрели порядок судопроизводства, сделав его менее хаотичным и подверженным злоупотреблениям, предоставили новые свободы в отношении выражения мнений и создания объединений, а также отменили смертную казнь.

Как и в случае с правлением Мендереса и демократов в начале 1950-х годов, турецкая экономика добилась больших результатов благодаря правлению ПСР, оправившись от финансового кризиса и продемонстрировав впечатляющие годовые темпы роста в первые пять лет нахождения партии у власти. В этом им помогли реформы, одобренные МВФ и проведенные в ответ на финансовый кризис 2001 года, непосредственно перед их приходом к власти. Эти изменения, проводимые под руководством экономиста Всемирного банка Кемаля Дервиша, которого коалиционное правительство Эджевита, практически полностью неэффективное в других вопросах, назначило министром экономики, чтобы навести порядок в экономике, включали в себя предоставление политической независимости Центральному банку, реформирование банковского сектора и проведение переговоров с МВФ. Здесь стоит отдать должное ПСР, поскольку она не вернулась к старой народной финансовой политике, ставшей причиной того хаоса, в который погрузилась страна, а сдержала свои обещания и поддержала модернизацию экономики. Получив финансовую и политическую поддержку, ПСР извлекла максимум пользы из своих первых лет.

Местные выборы 2004 года принесли ПСР еще больше голосов. Поскольку РНП была единственной и к тому же слабой оппозиционной партией, главным препятствием для ПСР стал президент Сезер, который подавлял многочисленные инициативы, заявляя, что они нарушают светские устои Турции. Например, Сезер запретил женщинам, носившим платки, занимать государственные должности, а также запретил женам представителей ПСР, носившим платки, входить в его резиденцию в Анкаре под предлогом того, что это официальное место, в котором необходимо соблюдать дресс-код государственных служащих. Стремление страны к демократии шло вразрез с кемалистской светской традицией. ПСР пришлось ждать 2007 года, когда срок полномочий Сезера подошел к концу. Последовало затяжное и все более напряженное противостояние взглядов, в ходе которого секуляристы неоднократно выступали против того направления, в котором, как они опасались, развивалась страна, в то время как армия выдвигала угрозы, напоминавшие ее позицию в отношении Эрбакана в 1997 году. ПСР использовала свои полномочия, полученные на выборах: она напомнила, что армия находится под контролем премьер-министра, и настояла на том, чтобы ее руководители воздерживались от политических заявлений. Стремясь укрепить свои позиции на выборах, Эрдоган объявил о проведении референдума по Конституции, направленного на изменение срока президентских полномочий и проведение прямых выборов президента.

Выборы в июле 2007 года еще больше расширили мандат ПСР, и в августе Абдуллах Гюль наконец занял пост одиннадцатого президента Турции. Организованный в следующем месяце референдум по Конституции прошел с еще большим перевесом голосов: 69 % населения поддержали ПСР. Силы кемалистов предприняли последнюю попытку помешать ПСР. В 2008 году в ходе рассмотрения дела в Конституционном суде главный прокурор страны попытался объявить партию вне закона, обвинив ее в том, что она пропагандирует антисветскую деятельность. Суду не удалось поддержать обвинение (перевес составлял один голос), и партия смогла продолжить свою деятельность. ПСР с трудом смогла пройти через судебные разбирательства, устроенные секуляристами, в которых горячо поддерживалась народом.

Теперь же партия принялась за собственное разбирательство, чтобы усмирить вооруженные силы и раз и навсегда устранить исходящую от них угрозу, не опасаясь, что они свергнут избранное правительство путем очередного государственного переворота. Масштабное дело, начатое в 2007 году, получило название «Эргенекон» – предполагаемая тайная организация высокопоставленных военных руководителей, служб безопасности и вооруженных формирований, которая получила свое название от мифической прародины турков, расположенной в Центральной Азии. Эта организация выражала собой «глубинное государство», следы деятельности которого давали о себе знать в различные моменты начиная с 1970-х годов; наиболее наглядным из них стал скандал в Сусурлуке в 1997 году. Организация «глубинного государства», связанная со сторонниками ультранационализма, называемыми «Идеалистами», по-видимому, участвовала в различных операциях, включая подавление левых группировок и продолжительную и жестокую кампанию против национального самовыражения курдов, иногда неофициально финансируя ее за счет торговли наркотиками.

Вскоре расследование вышло на новый уровень, когда в доме отставного армейского офицера обнаружили тайник с оружием и прокуроры связали его с более ранними делами и даже с попыткой свержения правительства ПСР. Благодаря расследованию также удалось проследить связь организации с убийством редактора турецко-армянской газеты Гранта Динка[72]. Динк выступал за защиту прав человека, турецко-армянское примирение и признание Турцией геноцида армян. На момент своего убийства он находился под судом по обвинению в нарушении печально известной статьи 301 Уголовного кодекса Турции за «оскорбление турецкой нации». Одно из предполагаемых преступлений, в котором он обвинялся, заключалось в публикации статьи, в которой утверждалось, что приемная дочь Ататюрка, Сабиха Гёкчен, первая женщина-летчица Турции, была взята из армянского детского дома. Убийцей Динка оказался молодой человек из Трабзона, очевидно, завербованный организацией «Эргенекон». Тот факт, что сотрудники полиции и жандармы позировали в торжественных позах вместе с подозреваемым на фоне турецкого флага, не развеял подозрений в причастности или, по крайней мере, симпатии к обвиняемому со стороны органов государственной безопасности. По оценкам, около 10 тысяч скорбящих, включая президента Гюля, присоединились к траурной процессии на похоронах Динка в Стамбуле, неся плакаты с надписями «Мы все – Гранты Динки» и «Мы все – армяне».

В 2008 и 2009 годах, после раскрытия заговоров «Эргенекона» против правительства и убийства Динка, дело «Эргенекона» привело к сотням арестов, в том числе среди все более высокопоставленных лиц. В следующем году, когда газеты все чаще опирались на собственные расследования, всплыли еще более шокирующие подробности планов «глубинного государства». Наиболее запоминающимся из них стала операция «Кувалда» – предполагаемый план армии по дестабилизации страны путем организации атак исламских фундаменталистов. Несмотря на то что военные категорически отрицали свою причастность, а сторонние наблюдатели выражали сомнение, судебные решения, вынесенные по делам «Кувалды» и «Эргенекона» в 2012 и 2013 годах соответственно, привели к беспрецедентным арестам некоторых из самых высокопоставленных военных лиц. Хотя многие детали, связанные с этими делами, остаются спорными и по сей день, правительство ПСР смогло воспользоваться случившимся для подавления военных, лишив их влияния в турецкой политике, которого с 1960 года хватало, чтобы свергать избранные правительства. В ходе этих судебных разбирательств правительство ПСР во многом полагалось на своих союзников из движения Гюлена, представители которого проникли в судебную систему, полицию, администрацию и даже в армию. Однако взаимовыгодный альянс ПСР и Гюлена вскоре провалился с треском.

Пока эти расследования выводили на чистую воду «глубинное государство», правительство ПСР преследовало масштабные цели, направленные на устранение запретов, связанных с армянской и курдской общинами страны. Еще в 2005 году Министерство культуры отреставрировало исторически важную армянскую церковь на острове на озере Ван – официальная церемония открытия состоялась в 2010 году. В 2008 году президент Гюль установил «футбольные дипломатические отношения» с соседней Арменией, приняв приглашение президента Сержа Саргсяна посетить отборочный матч чемпионата мира между двумя странами в Ереване, несмотря на отсутствие политических дипломатических отношений. В следующем году турецкое радио и телевидение начали дважды в день транслировать получасовые передачи на армянском языке.

Еще более знаменательным поворотом событий стало так называемое курдское открытие, проведенное правительством ПСР в 2009 году. Многочисленность курдского населения Турции и история насильственных действий турецких военных над РПК придали этому событию гораздо больше важности, а с ней и риска. Инициатива правительства стала заметным отходом от традиционной политики Анкары в отношении курдов, которая варьировалась от отрицания самого их существования (в ранний период республики правительство называло их «горными турками») до попыток ассимиляции и жестоких репрессий. Новый подход, возникший под влиянием последствий войны в Персидском заливе, которая сблизила Турцию с курдским образованием на севере Ирака, был широкомасштабным и многоуровневым. Он предусматривал первоначальные меры по укреплению доверия, такие как вещание на курдском языке и восстановление курдских топонимов, за которыми последовали бы более серьезные шаги, такие как помилование курдских боевиков и в конечном итоге внесение поправки в конституцию для того, чтобы пересмотреть правила получения турецкого гражданства и включить в него курдскую этническую принадлежность.

Таким образом, в первые годы своего правления ПСР оправдывала давнее обещание Турции стать более развитой, интегрированной и демократической республикой. Вместо того чтобы отрицать свое непростое прошлое, она прилагала усилия, чтобы с ним считаться и признать многообразие своего населения. Проявившаяся открытость миру имела свои пределы, но на данный момент правление ПСР давало волю присущему турецкому обществу запалу. Экономика процветала, она избавилась практически от всех следов крупных кризисов недавнего прошлого и увеличилась вдвое в период с 2002 по 2012 год. Заметным изменением стало то, что этот рост определялся и использовался такими группами, как «Анатолийские тигры», а также новыми кругами предпринимателей, особенно в строительной сфере, нежели пользователями при предыдущих режимах. Экономика Турции даже весьма успешно справилась с финансовым кризисом 2008 года. Теперь, когда деятельность военных оказалась под контролем, перспективы более зрелой демократии с защищенными гражданскими свободами казались реальными. Но в какой-то момент это обещание стало забываться.

Вместо того чтобы тихо радоваться своей способности обходить с фланга светских противников, правительство Эрдогана начало навязывать им свою позицию. Вопросы общественной морали и религии в повседневной жизни все чаще становились причиной обострения ситуации. Например, несмотря на заметный прогресс в устранении гендерной дискриминации в уголовном кодексе Турции, в 2004 году Эрдоган нарвался на критику, когда предложил объявить супружескую измену вне закона. Чиновники министерства юстиции выступали за браки между насильниками и их жертвами. Один из видных деятелей ПСР призвал превратить Айя-Софию в действующую мечеть. Эрдоган все больше ощущал себя вправе выступать от имени суннитского большинства, что усиливало опасения секуляристов и национальных меньшинств по поводу фактической исламизации турецкого общества.

Эти переживания приобрели более мрачный характер из-за серии кризисов, которые ознаменовали конец десятилетия относительно успешного правления ПСР. Одним из первых крупных промахов правительства стала его реакция на Арабскую весну, особенно в соседней Сирии, которая в 1980-х и 1990-х годах принимала у себя лидера РПК Оджалана. Эрдоган находился в хороших отношениях с сирийским лидером Башаром Асадом[73], что стало результатом осторожной политики ПСР по восстановлению ранее прохладных отношений с соседними государствами. В 2009 году семьи Эрдогана и Асада вместе отдыхали на турецком побережье. Когда в Сирии вспыхнули антирежимные протесты, Эрдоган посоветовал Сирии занять примирительную позицию. Когда вместо этого режим Асада решил пойти на жесткие меры, это решение вызвало негодование у Эрдогана, как будто позиция Сирии служила личным предательством. Хотя на тот момент никто не мог предсказать масштабы сирийского кризиса, для Турции он стал огромной проблемой, в том числе из-за прибытия в Турцию около 3,5 миллиона сирийцев в качестве беженцев.

Второй крупный кризис вызвали сами жители страны. Причиной событий, ставших известными как протесты в парке Гези, послужил сравнительно небольшой экологический спор в мае 2013 года, когда появились планы по уничтожению одного из последних зеленых насаждений в центре Стамбула. Правительство намеревалось построить мечеть и торговый комплекс – пример исламизации ПСР и экономической стратегии, связанной со строительством, – по образцу военных казарм времен Османской империи, которые стояли на этом месте. Выдворение протестующих из парка Гези насильственным путем вызвало гораздо более масштабную серию демонстраций по всей стране, на которых сформировалась свободная, импровизированная и растущая коалиция тех, кто выражал недовольство общей политикой ПСР. Эрдоган назвал их вандалами и безбожниками, которые выступают против «национальной воли», выраженной в успехе его партии на выборах, и утверждал, что они находятся под влиянием иностранных подстрекателей. Такая реакция выглядела резкой и чрезмерно болезненной и противоречила более открытому и дружелюбному подходу ПСР в прежние годы ее правления. Жестокие действия сил безопасности привели к гибели одиннадцати человек, а также к ранениям и арестам тысяч людей. Власти пересекли допустимую черту, и с тех пор Эрдоган стал проявлять личный вспыльчивый нрав, что ярко контрастировало на фоне ранних лет правления ПСР, когда Эрдоган делил власть со своими товарищами – основателями партии. Пример с парком Гези также подчеркнул, насколько многие турецкие СМИ стали подчиняться интересам ПСР. Вместо того чтобы освещать растущее противостояние, как это делали международные СМИ и немногие оставшиеся независимыми отечественные издания, главные СМИ страны игнорировали эту повестку. Телеканал CNN Türk вставил в свою программу документальный фильм о пингвинах.

Раздражительный характер Эрдогана не смогли смягчить и комментарии его бывшего союзника Фетхуллаха Гюлена. Находясь в своей резиденции в пригороде Пенсильвании, глава разросшейся организации, чьи рядовые солдаты сделали так много, чтобы укрепить власть ПСР и ограничить полномочия военных, занял явно примирительную позицию по отношению к протестам в Гези и призвал к диалогу. Противоположные позиции, которые заняли два лидера, отражали растущее давление в союзе ПСР, которое вскоре вылилось в скандал. Гюленисты обнаружили доказательства тайных переговоров между РПК и высокопоставленным сотрудником правительственной разведки Хаканом Фиданом и попытались его арестовать. Правительство приняло ответные меры против организации и приказало конфисковать ее обширную и востребованную сеть центров по подготовке к экзаменам. Эти школы интенсивной подготовки служили важнейшими каналами, через которые организация Гюлена привлекала в свои ряды новых членов, предлагая бесплатное обучение студентам из рабочего класса (которые в других условиях имели бы гораздо меньше шансов поступить в университет), по окончании которого они обязывались помогать организации. Таким образом, любые действия, направленные против этих школ, представляли прямую угрозу для организации. В ответ информационные агентства гюленистов начали распространять новости о предполагаемой коррупции в партии Эрдогана, включая обвинения в том, что близкие к ПСР лица занимались финансовыми переводами в Иран с целью обхода международных санкций. Появились даже заявления и, предположительно, аудиозаписи разговора, во время которого Эрдоган обсуждал со своим сыном некие пачки денег. Тот факт, что предполагаемый звонок прослушивался по защищенной линии, заставил Эрдогана осознать, насколько глубоко гюленисты проникли в органы безопасности. Правительство объявило о полномасштабной чистке среди чиновников-гюленистов. Это противостояние переросло в настоящую войну между бывшими союзниками: правительство осудило организацию Гюлена за создание собственных структур, «параллельных» государственным, и в конечном итоге объявило ее террористической организацией. Оставшиеся гюленисты выдвинули еще больше обвинений в коррупции против ПСР. Более всего правительство дискредитировало обвинение в том, что оно тайно поставляло оружие исламистским группам сопротивления, воюющим с сирийским правительством. Придя к власти благодаря своей неподкупности и открытости, теперь ПСР больше выглядела как типичная правящая партия Турции.

Раскол с движением Гюлена принял еще более драматический оборот во время попытки переворота 15 июля 2016 года. То, что за этим деянием стояли гюленисты, является бесспорным парадоксом, учитывая решающую роль, которую они сыграли в устранении угрозы со стороны защитников-кемалистов. Хотя полная историческая справка пока отсутствует, очевидно, что гюленистская организация, внедрившись в ключевые подразделения вооруженных сил, организовала путч старого образца, направленный на смещение Эрдогана, хотя и с гораздо меньшим количеством готовых к действиям войск, и это наводит на мысль о том, что за ним стояла малочисленная и бесстрашная группа. Заговорщики заставили государственную телекомпанию сделать заявление в прямом эфире, создавшее видимость светского переворота, арестовали высокопоставленных военнослужащих (включая председателя Объединенного комитета начальников штабов, которому связали шею), бомбили с воздуха парламент и военные учреждения в Анкаре, заняли площадь Таксим в Стамбуле и провели несколько военных операций по всей стране. Любопытно, что они, судя по всему, не задумывались, какими способами будут внедряться новые виды связи. В то время как эти драматические события происходили в разных частях страны, Эрдогану, который находился в отпуске, удалось избежать захвата спецназом, отправленным для его задержания или, возможно, даже убийства. Он вышел в прямой эфир во время видеозвонка с ведущим программы новостей на национальном телевидении, а позже и в социальных сетях, где призвал своих сторонников из числа гражданского населения выйти на улицы, в особенности на Босфорский мост в Стамбуле, чтобы отразить нападения с разных сторон, в то время как преданные кадры вооруженных сил оказывали отпор. Сторонники ПСР использовали централизованную систему мечетей страны, а также ее громкоговорители, чтобы призвать людей выйти на улицы и поддержать правительство.

В начале следующего дня государственные власти одержали верх, и план переворота провалился. Вероятно, начальник разведки Хакан Фидан узнал о плане, что вынудило заговорщиков перейти к действиям раньше, чем они изначально планировали. Вертолет с военными, участвовавшими в перевороте, поспешно вылетел в Грецию, где они попросили убежища. Участники путча из числа солдат, блокировавшие Босфорский мост, сдались, в результате чего выяснилось, что подавляющее большинство из них состояло из простых рядовых, которые проходили обязательную военную службу и выполняли приказы, но некоторые из них подверглись расправе толпы, собравшейся, чтобы противостоять им. По возвращении Эрдоган обратился к нации из аэропорта Стамбула, обвинив в организации переворота «тех, кто находится в Пенсильвании», то есть гюленистов. Те в свою очередь решительно отрицали выдвинутые против них обвинения, однако вскоре последовал приказ о массовых арестах гюленистов. Возможно, многие из тысяч задержанных или бежавших за границу мало что знали о заговоре, учитывая разветвленную структуру, созданную ярыми активистами. Со временем они, по всей видимости, сумели проникнуть в главные военные организации, что дало им возможность вмешаться, как только раскол с ПСР усилился. Аресты происходили в ускоренном темпе, чем напомнили предыдущие облавы после переворота. Некоторых могли арестовать просто по подозрению, а некоторых даже за то, что они внесли деньги не в тот банк. Участие в перевороте стало для них шокирующим опытом, как и для тех, кто был знаком с организациями гюленистов за пределами Турции, где они придерживались миролюбивых и гибких концепций служения и культурного диалога и не давали даже предположить, что в это время готовят другие части движения.

Предотвращенный переворот лишь укрепил авторитаризм Эрдогана. После попытки переворота так называемый эрдоганизм – политическая смесь популизма, национализма, исламизма, экономического неопатримониализма и воинственно-полемического авторитаризма – раскрылся в полной мере. Он подкреплялся культом мученичества, созданным вокруг тех, кто погиб, защищая правительство. Начались массовые чистки, в результате которых около 100 тысяч государственных служащих были уволены, а на смену им пришли приверженцы ПСР. Эти изменения привели к легкой победе правительства на референдуме по Конституции 2017 года, цель которого заключалась в создании президентской системы правления вместо парламентской, существовавшей с момента основания Турецкой Республики. После упорной борьбы кампания в поддержку ПСР одержала победу с относительно небольшим перевесом, и это означало, что президент стал и главой государства, и главой правительства. В ходе кампании Эрдоган назвал «еретиками» противников этих мер, обеспокоенных тем, что в его руках сосредоточено слишком много власти, что по иронии судьбы напоминало опасения, высказанные по поводу махинаций Мустафы Кемаля в первые дни существования республики. Еще одно неизбежное сравнение с тактикой кемалистов проводилось в отношении привлечения и даже ареста политиков, бросивших вызов ПСР. К примеру, Селахаттин Демирташ, харизматичный лидер преимущественно курдской Демократической партии народов, которая легко преодолела 10-процентный порог на всеобщих выборах 2015 года, был арестован в 2016 году, приговорен к 42 годам лишения свободы и по сей день остается в тюрьме.

Несмотря на подобные методы, а может быть, и из-за них, ПСР начала терять на выборах свое преимущественное положение. В марте 2019 года ПСР проиграла важные выборы на пост мэра Стамбула кандидату от РНП Экрему Имамоглу. Перевес всего в 0,2 % голосов являлся незначительным, и ПСР добилась аннулирования результатов и проведения повторных выборов в июне. Это решение оказалось серьезным просчетом, поскольку ощущение того, что ПСР не согласилась с первоначальным решением, еще больше способствовало победе Имамоглу, который на повторных выборах значительно увеличил свою долю голосов. Воодушевленная этим результатом, РНП с нетерпением ждала следующих общенациональных выборов, которые состоялись в мае 2023 года.