Река стала в ночь на второе груденя, разом, за одну ночь, и весь Стрежень с утра ходил смотреть.

Ремизов приехал на Нижнюю пристань в девятом часу. Лёд был молодой, зеленоватый, чистый — по нему шла позёмка, и на этой чистоте, шагах в двухстах от берега, тёмным пятном лежал человек.

К пятну вела цепочка следов.

Одна.

— Не пускал никого, ваше высокородие, — доложил квартальный нижней стороны Сазонов, длинный, тощий и в шинели не по росту. — Как вы велели после того случая на взвозе, так и не пускал. Мальчишки, правда, до вас добежали, но я их обратно погнал, и они по своим следам шли, я проверял.

Ремизов посмотрел на него.

— Проверяли?

— Ну а как же. — Сазонов немного смутился. — У нас же весь город рассказывает, что вы на крышу лазили. Ну я и подумал: раз начальник сыска на крышу лазит, так уж мне-то не переломиться, следы посмотреть.

— Кондратий Фомич бы вас не одобрил.

— Кондратий Фомич, — сказал квартальный с достоинством, — служит на взвозе, где богатые. У них там обвод. А у нас тут пристань и артель, у нас, ваше высокородие, признаний не добьёшься: у нас все и так во всём виноватые, и всем всё равно.

Он оказался толковым.

Они пошли по берегу, вдоль кромки, и Ремизов на ходу считал.

Следы выходили с пристани, от третьего причала, шли под небольшим углом к течению и упирались в тело. Дальше следов не было. Ни назад, ни в стороны — вообще ничего, только гладкая, отшлифованная позёмкой корка.

— Снег когда перестал? — спросил Ремизов.

— В третьем часу ночи, — сказал Сазонов. — Точно скажу: я в третьем часу обход кончал и как раз обрадовался, что перестал.

— А лёд когда встал?

— К полуночи уже держал. Мальчишки в полночь на нём плясали, я их гонял.

— И после трёх часов ни снега, ни ветра?

— Позёмка была. Так позёмка — она поверху метёт, она след не забивает, только гладит.

На лёд Ремизов вышел один и шёл рядом с цепочкой следов, шагах в двух от неё, ставя ноги на чистое.

Он остановился на полпути и присел.

След был хороший, чёткий: подошва с двумя рядами гвоздей, каблук стоптан снаружи. Сапог большой, рабочий, крючницкий. Он приложил ладонь — след был длиннее ладони с запасом.

Потом посмотрел вперёд и назад и померил глазом расстояние между следами.

И вот тут в первый раз что-то не сошлось, хотя он ещё не мог сказать что.

Тело лежало ничком, головой к тому берегу, руки под собой. Одет был как все на пристани: тулуп, шапка, кушак, сапоги — те самые, с двумя рядами гвоздей.

Ремизов обошёл его кругом, не приближаясь.

Снег вокруг был чистый.

Он стоял и смотрел на этот чистый снег дольше, чем следовало, потому что мысль, которая ему требовалась, никак не выговаривалась. Человек, идущий по льду и падающий, взмахивает руками. Он задевает снег локтем, коленом, шапкой. Он оставляет вокруг себя мелкий беспорядок — тот беспорядок, который потом видно даже под позёмкой.

Вокруг этого человека беспорядка не было.

Он лежал так ровно, будто его положили.

— Гринька!

— Тут я! — отозвались с берега.

— Иди сюда. По моим следам, не по тем. Черти.

Промеры они делали до полудня, и к концу на льду собралось столько зрителей, что Сазонову пришлось выставить цепь.

— Шаг, — диктовал Ремизов. — От пятки до пятки. Пиши каждый отдельно, не средний.

— Двадцать три вершка, — говорил Гринька, ползая с бечёвкой. — Двадцать два с половиной. Двадцать три. Двадцать два.

— Длина следа?

— Двенадцать вершков без четверти.

— Глубина?

Писец засопел.

— А как её мерить-то?

— Спичкой, — сказал Ремизов. — Втыкаешь до дна, отмечаешь ногтем, прикладываешь к бечёвке. И так каждый пятый след.

Он сходил на берег, взял у Сазонова ведро, развёл в нём алебастр, который со вчерашнего дня возил в управской пролётке и над которым Кулага смеялся третий день подряд, и залил два следа — один у берега, один в десяти шагах от тела.

Артель смотрела на это молча и очень внимательно.

— Ваше высокородие, — не выдержал наконец кто-то из крючников. — А это к чему?

— Чтобы след остался, когда льда не будет.

— Так лёд до весны простоит.

— Лёд простоит, — согласился Ремизов. — А следа к вечеру не будет. Позёмка сгладит.

Крючник подумал.

— И что вы с ним делать станете, со следом-то?

— Приложу к сапогу.

— К чьему?

— К тому, который найду.

По льду прошёл шорох — сорок человек одновременно переступили с ноги на ногу и посмотрели вниз, на собственные сапоги.

Ремизов это заметил и запомнил.

Артель собралась на пристани вся, человек сорок, и стояла молча — крючники, весовщики, двое конторских в пальто.

— Кузьма, — сказал староста. — Кузьма Тихий это.

Старосту звали Егор Лапоть, он был огромный, с рыжей бородой, и говорил медленно, будто каждое слово поднимал с земли.

— Фамилия?

— Так Тихий и фамилия. Им когда записывают, они фамилию по нраву берут. — Лапоть помолчал. — Он же омутник, ваше высокородие.

Ремизов не сразу понял.

— Кто?

— Омутник, — повторил староста. — Речная чудь, второй разряд. У нас их на пристани трое было. Теперь двое.

Гринька рядом ахнул.

— Он что же... — Ремизов оглянулся на лёд. — Он не человек?

— Да какой человек, — сказал Лапоть с неожиданной мягкостью. — Кузьма при пристани двадцать два года. Он мешки таскал наравне со всеми, а зимой рыбу артели ловил. И детишек он у нас трёх вытащил за эти годы, а взрослых я и не считал. У них это, ваше высокородие, само собой выходит: как кто в воду — он уже там.

— Двадцать два года, — сказал Ремизов.

— Двадцать два. — Староста повернулся к своим и сказал громко: — Шапки сняли.

Сорок человек сняли шапки.

Контора пристани стояла на сваях, топилась жарко, и в ней пахло дёгтем, чернилами и мокрым сукном.

— Балахнин, Аверьян Кузьмич, — представился человек у стола, поднимаясь и подавая руку. — Подрядчик по казённой поставке. Ужасное дело, ужасное. Я велел артели выдать на похороны из своих.

Ему было лет сорок пять, он был опрятен, сухощав, и на нём одном во всей конторе было чистое.

— Много ли выдали?

— Двадцать рублей.

— Щедро, — сказал Ремизов. — Убыток артели по закону считают в восемьдесят.

Балахнин чуть улыбнулся.

— Я не по закону считал, ваше высокородие. Я по совести. Кузьма при мне четыре года ходил.

— Что он делал?

— То же, что все. Крючил, таскал. — Подрядчик пожал плечами. — Ну и по воде, конечно. Уронят чего с причала — он достаёт. У нас за навигацию сколько всего в реку падает, вы не поверите: и мешки, и полосы, и якорные скобы. Раньше нанимали ныряльщиков из Заречья, по рублю за спуск. А тут свой.

— Часто доставал?

— Постоянно.

— В последний месяц?

Балахнин задумался — коротко, ровно на одно мгновение дольше, чем нужно.

— Не припомню, — сказал он. — Навигация кончилась, что там доставать.

Егор Лапоть, стоявший у двери, шевельнулся.

— Так он же в позапрошлую субботу полосы поднял, — сказал староста.

В конторе стало тихо.

— Какие полосы? — спросил Ремизов.

— Железные, казённые, на верфь которые. Мешок целый. — Лапоть поскрёб бороду. — Кузьма их со дна вынул, на причал сложил и говорит: у вас, говорит, потерялось. Мы ещё смеялись, что за потеря такая — мешок железа, кто ж его в воду ронял.

— И что с ними стало?

— А их Аверьян Кузьмич обратно в казну и записали, — сказал староста. — Как найденное.

Балахнин смотрел на старосту с выражением человека, слушающего очень длинный и очень скучный рассказ.

— Записал, — подтвердил он. — А как же.

— Дела нет, — сказал Кулага.

Он сидел в управе у печи, и, в отличие от обычного, глаз не закрывал.

— Как — нет?

— А так. — Подьячий развёл руками. — Убит нелюдь второго разряда. Тихомир Спиридонович Кулага, тридцать один год службы, докладывает вам, Андрей Ильич: статьи такой нет. За человека — душегубство, каторга. За скотину — потрава, штраф по цене. А за чудь ничего.

— Совсем ничего?

— Есть «убыток артели», — сказал Кулага. — Если чудь при хозяйстве состояла и приносила доход. Тогда виновный платит хозяйству. По омутнику, я думаю, рублей восемьдесят выйдет. Хорошая корова стоит сорок.

Гринька, писавший в углу, перестал писать.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Двадцать два года и трое детей.

— Я знаю, — сказал подьячий. — Я вам не своё говорю. Я вам говорю, что в законе.

Наместник был краток.

— Восемьдесят рублей, — сказал он, дочитав рапорт. — Андрей Ильич, вы понимаете, что мне неудобно вас об этом просить, и всё-таки я прошу. Закройте.

— На каком основании?

— На том, что дела нет, а есть убыток артели. Пусть артель подаёт иск в управу благочиния, там всё и сочтут. — Тучков-Заречный положил рапорт. — У меня ревизия соляного ряда, у меня Зыков под судом, у меня в столице читают мои донесения и впервые за четыре года читают их с интересом. И тут вы приносите мне мёртвого омутника.

— В него ударили. Штоф написал заключение.

— Ударили. — Наместник поморщился. — Ваше высокородие, на пристани каждый день кого-нибудь бьют. Пристань, артель, крючники. Подрались, толкнули, он ушёл на лёд, там ему стало худо, и он лёг.

— Он не мог уйти на лёд.

— Отчего же?

Ремизов помолчал.

— Пока не знаю, — сказал он. — Знаю, что не мог.

Тучков-Заречный посмотрел на него долгим взглядом.

— Вот за это, — сказал он, — вас в городе и не любят. Вы приходите и говорите: пока не знаю, но не мог. А человеку нужно, чтобы ему сказали: мог. И тогда он идёт спать.

— Омутник, — сказал Кулага, пока они шли от наместника. — Раз уж вы всё равно спросите, я лучше сам расскажу, чем вы опять из росписи вычитаете и меня стыдить будете.

— Рассказывайте.

— Речная чудь. Живут при омутах и под мостами, дышат и водой и воздухом, кормятся рыбой. Безвредные совершенно, оттого второй разряд, а не третий: второй — это который при людях работает и жалованье получает. — Подьячий загибал пальцы. — Силы в воде большой, на берегу как все, на морозе вялые. Живут долго. Утопающего вытаскивают всегда, даже если тот им не нравится, — не могут иначе, у них это как у кошки на мышь.

— Оттого их пристани и держат.

— Оттого и держат, — кивнул Кулага. — И ещё оттого, что днище смотрят и цепь проверяют. Хорошая пристань без омутника — как хороший дом без дымника.

Ремизов усмехнулся.

— У вас всё как дом без дымника.

— А что вы хотите, я старый. — Кулага поправил шарф. — Одного не пойму, Андрей Ильич. Вы за дымника вступились, я понял: он голодный был и не виноватый. А тут за кого вступаться? Тут его самого убили.

— Вот за него и вступаться.

— Так ведь нету статьи.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Три недели назад вы мне объяснили, что в этом городе не считают жильцом того, кто в доме живёт. Теперь вы объясняете, что не считают убитым того, кого убили. Вы не находите, что у вас тут слишком многих не считают?

Подьячий шёл молча полквартала.

— Нахожу, — сказал он наконец. — С позавчерашнего дня нахожу.

Штоф встретил его словами:

— Не от холода.

— От чего?

— От удара. — Лекарь вытер руки. — Один, в затылок, тяжёлым и плоским. Ни ножа, ни кулака: кулаком так не выйдет. Я бы сказал — доска или полоса. Умер быстро.

— Когда?

— Между полуночью и тремя. — Штоф помолчал. — И вот что, Андрей Ильич. Я его смотрел два часа. Он мне интересен.

— Чем?

— Тем, что у него под кожей на боках складки, которых у нас нет, и они после смерти сомкнулись. Он дышал водой. — Лекарь сел, вытянув длинные ноги. — Я двадцать шесть лет в этом городе и ни разу не смотрел омутника. Их не приносят. Они, когда умирают, уходят в воду, и всё. Этого принесли, потому что он лежал на льду. Я хочу написать об этом в Гильдию.

— Напишите.

— Не примут, — сказал Штоф. — Я уже пробовал. Двенадцать лет назад.

Вечером он вернулся на пристань.

Фонарей тут не было — гильдейские на Заводскую сторону не ставили, стояли масляные, и половина не горела. Лёд в темноте лежал серый и ровный, и следы на нём были уже плохо видны, а к утру их не станет вовсе.

Ремизов стоял у третьего причала и смотрел на реку.

— Ваше высокородие, — сказал сзади голос.

Он обернулся. У свай стоял человек — невысокий, коренастый, без шапки, в одном кафтане на морозе.

— Ты кто?

— Митяй, — сказал человек. — Тоже омутник. Мы с Кузьмой с одной воды.

Он подошёл ближе. В темноте лицо его казалось обыкновенным, только глаза сидели чуть шире, чем у людей, и не мигали.

— Вы на лёд смотрите, — сказал Митяй.

— Смотрю.

— Вы неправильно смотрите.

Ремизов повернулся к нему.

— Объясни.

— Кузьма по льду не пошёл бы, — сказал омутник. — Никогда. Ни за какие деньги.

— Почему?

Митяй посмотрел на реку, и в этом взгляде было что-то очень простое, чего Ремизов не умел прочесть.

— Потому что лёд — это потолок, — сказал он. — Мы под ним ходим. Мы по нему не ходим, ваше высокородие. Это как если бы вы по потолку пошли.

Ремизов очень медленно повернулся к реке.

— Митяй. Ты можешь сейчас туда сходить?

— Подо льдом-то? Могу.

— А почему не сходил?

Омутник опустил голову.

— Ходил, — сказал он. — В первую же ночь. Я под ним стоял, под тем местом. Я его снизу видел — он на льду лежал, а я под ним, вот так вот. — Митяй показал ладонью. — И достать не мог, потому что лёд.

Он помолчал.

— Вы приложите к моей ноге, — сказал он вдруг.

— Что?

— Слепок ваш. Который вы алебастром лили. — Митяй поднял ногу, показывая подошву; сапог был большой, крючницкий, с двумя рядами гвоздей, как у всех на пристани. — Вы приложите. И к Кузьминой приложите. У нас всех сапоги от артели, одинаковые, сорок пар. Я вам это к тому говорю, чтоб вы зря время не тратили.

Ремизов посмотрел на него.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю, — сказал омутник. — Я говорю, что вы по сапогу никого не найдёте. И ещё я говорю, что вы всё равно ищите.

Он повернулся и пошёл к сваям, вниз, к чёрной воде у самой кромки, и уже оттуда, снизу, добавил:

— Кузьма меня из-подо льда вытащил. Двенадцать лет назад. Мне тогда лет было — как вашему писарю.

— Двадцать два с половиной, — читал Гринька. — Двадцать три. Двадцать три. Двадцать два. Двадцать три с четвертью...

— Довольно. Средний?

— Двадцать два и три четверти вершка.

Ремизов встал и прошёл по управе, считая свои шаги от печи до окна.

— Тихомир Спиридонович, пройдитесь.

— Куда?

— От печи до окна. Обыкновенным шагом.

Кулага, вздыхая, встал и прошёл. Гринька с бечёвкой ползал за ним, как собачонка.

— Двадцать шесть, — объявил писец. — И ещё двадцать семь.

— У меня двадцать восемь, — сказал Ремизов. — У вас, Тихомир Спиридонович, двадцать шесть, а вам шестьдесят два года и вы никуда не торопитесь. А у человека на льду — двадцать два с половиной. При ноге в двенадцать вершков.

Подьячий сел обратно.

— И что это значит?

— Это значит, что либо у него ноги короче моих на четверть, — сказал Ремизов, — либо он шёл не так, как ходят. Осторожно. Мелко. И с грузом.

— С каким грузом?

— С тем, который лежит на льду.

Гринька выронил бечёвку.

Сапоги Кузьмы лежали в мертвецкой, на нижней полке, в холщовом мешке с описью.

Ремизов вынес их к свету и поставил на подоконник, рядом с двумя алебастровыми слепками.

Слепок лёг в подошву как влитой: два ряда гвоздей, каблук стоптан снаружи, трещина через рант — и на слепке трещина, и на сапоге.

— Ну вот, — сказал Штоф, наблюдавший из угла. — Значит, он всё-таки сам шёл.

— Значит, шли в его сапогах, — сказал Ремизов.

Он перевернул сапог голенищем вниз и постучал по подошве.

На подоконник посыпалось.

Немного: снежная крупка, ссохшаяся в комок, несколько соломин — и сор. Ремизов подгрёб его ладонью к краю и наклонился.

Сор был тёмный, мелкий, тяжёлый и блестел на изломе.

— Штоф, что это?

Лекарь подошёл, растёр щепоть между пальцами и понюхал.

— Окалина, — сказал он. — Кузнечная. Ею у нас полгорода посыпано, где кузни.

— На пристани есть кузня?

— На пристани нет. На верфи есть.

Ремизов взял второй сапог и вытряхнул его тоже. То же самое: снег, солома, окалина.

— Штоф, — сказал он. — Вы его раздевали?

— Я.

— Как на нём сидели сапоги?

Лекарь задумался.

— Плохо, — сказал он наконец. — Я ещё подумал: у крючника портянка должна быть намотана как часы, а у него сбилась в комок и на левой ноге вовсе под пяткой. Я решил — волочили.

— Его не волокли. На тулупе нет затёков.

— Тогда не знаю.

— Знаете, — сказал Ремизов. — Так сидят сапоги, которые надевали на человека, а не которые человек надевал сам.

Кузьму хоронили в тот же день, и Ремизов поехал, потому что не поехать было нельзя, а как это делается, не знал.

Оказалось, что никак.

Артель собралась на льду у третьего причала, человек шестьдесят. Пешнями вырубили прорубь — квадратную, в аршин, — и стояли вокруг молча. Гроба не было. Кузьму принесли на носилках, завёрнутого в парусину, и Егор Лапоть сказал только:

— Двадцать два года.

Потом омутника опустили в воду.

Он ушёл сразу, без всплеска, и прорубь тут же затянуло чёрной рябью, и всё было кончено так быстро, что Ремизов не успел понять, что уже всё.

Люди начали расходиться.

— И это всё? — спросил он у Лаптя.

— А чего ещё? — сказал староста. — Они из воды и в воду. У них ни попов, ни поминок, ни памяти на камне. — Он натянул шапку. — Мы уж от себя третий год подряд просим управу благочиния, чтоб на пристани доску повесили с именами, кто утоп и кто вытащил. Не дают. Говорят, доска для людей.

— А в артельной книге они есть?

— В артельной есть. — Лапоть подумал. — Знаете, ваше высокородие, они ведь платят подушное. Как все. С них берут, а в доску не вписывают.

Ремизов постоял на льду, когда все ушли.

Митяй остался тоже — стоял в двадцати шагах, у самой проруби, и смотрел вниз.

— Митяй.

— Я слышу.

— Он в последний месяц железо со дна поднимал?

Омутник не поднял головы.

— Четыре раза, — сказал он.

Всё утро он проверял другую версию, потому что она была проще и потому что не проверить её было нельзя.

Версия была наместника: подрались, толкнули, ушёл, лёг. На пристани дрались часто, дрались вчера, дрались позавчера, и в ночь на второе груденя, как выяснилось, тоже дрались — двое весовщиков не поделили сменную книгу.

Ремизов допросил обоих порознь, потом старосту, потом сторожа, потом бабу, торговавшую у ворот горячим сбитнем и видевшую всё.

Драка кончилась в одиннадцатом часу. Кузьма в ней не участвовал, стоял у весовой и смеялся. После драки его видели дважды: в половине двенадцатого — у третьего причала, и около полуночи — там же.

— Один стоял? — спросил Ремизов.

— Один, — сказала сбитенщица. — Он всегда один по ночам стоит, на воду глядит. Они все так.

— А больше на причале никого?

— Так там же ещё Аверьян Кузьмич были.

Ремизов поставил кружку.

— Балахнин?

— Ну а кто ж. — Баба пожала плечами. — Они как навигацию закрыли, так через ночь приезжают, всё чего-то считают. Хозяйственный человек.

— В ту ночь тоже?

— В ту тоже. Я в двенадцать домой пошла, а их пролётка ещё стояла.

— Это ничего не значит, — сказал Кулага, выслушав. — Подрядчик на своей пристани ночью — это как поп в церкви.

Он поймал взгляд Ремизова и поправился:

— Как дымник в трубе.

— Тихомир Спиридонович, у Балахнина сапоги какие?

— Городские. Он в галошах ходит.

— А нога?

Подьячий посмотрел на него.

— Меньше вашей, — сказал он неохотно. — Много меньше. Он мелкий человек, Андрей Ильич. Он до вашего плеча.

— Двадцать два с половиной вершка, — сказал Ремизов.

Милава Ратмировна нашла его в мертвецкой, среди сапог и слепков, и это, судя по лицу, ей не понравилось.

— Вы затребовали в Гильдии роспись по речной чуди за двадцать лет, — сказала она. — Вам её не дадут.

— Отчего?

— Оттого, что роспись по второму разряду ведёт не Гильдия, а управа благочиния, и они не отдадут её вам, потому что не любят вашего наместника. — Она сняла перчатки. — Я вам её принесла.

Она положила на подоконник тонкую тетрадь.

— Спасибо.

— Не благодарите. — Милава Ратмировна открыла тетрадь. — Здесь то, что я хотела, чтобы вы прочли. Стрежень, за двадцать лет. Речной чуди при пристанях: было сорок одна голова, стало девятнадцать. Из них своей смертью — семеро.

Ремизов поднял глаза.

— А остальные пятнадцать?

— «Убыль», — сказала она. — Так пишут. Убыль по хозяйству, как по лошадям. Ни одного дознания, ни одного дела, ни одной статьи. Пятнадцать за двадцать лет, Андрей Ильич, и никто ни разу не спросил.

Она закрыла тетрадь.

— Я не за вас и не против вас. Я просто хочу, чтобы вы понимали, во что лезете. Это не одно дело. Это то, чего в этом городе не делали никогда, и когда вы это сделаете, вам будут благодарны ровно четверо: староста Лапоть, ваш квартальный, ваш писарь и я. А неудобно станет всем остальным.

— Вы сказали — и вы.

— Я сказала — и я, — согласилась Милава Ратмировна. — Это не значит, что я вам помогу. Это значит, что я принесла тетрадь.

Верфь стояла в двух верстах ниже по реке, за поворотом, и была огорожена так, как в Стрежне не огораживали ничего: тыном в человеческий рост, с двумя воротами и караулом.

— Казённая, — объяснил Сазонов, трясясь рядом в пролётке. — С неё за всякую полосу отчёт. Тут строже, чем в казначействе.

— Кто поставляет железо?

— Подряд у Балахнина. Третий год.

— Считают как?

— По весу. Приходит баржа, взвешивают, записывают. Потом кузня берёт, тоже по весу. Что осталось — тоже по весу. — Квартальный поёрзал. — Ваше высокородие, а мы туда на каком основании едем? Дело-то закрыто.

— Дело не закрыто, — сказал Ремизов. — Дело не открыто. Это разные вещи.

Сазонов подумал.

— Мне за это влетит?

— Вероятно.

— Ну и ладно, — сказал квартальный и повеселел.

Приказчик кузни, глухой от собственного ремесла, орал в ответ на всякий вопрос и охотно показал книги. Книги были в порядке. Приход по весу сходился с расходом по весу, недостачи не было ни в одном месяце.

Ремизов листал их полчаса и не находил ничего.

— А то, что со дна подняли? — спросил он. — В позапрошлую субботу. Мешок полос.

— Записали! — проорал приказчик. — Как найденное! Вот, извольте: двадцать восьмого числа, полосы железные, четыре пуда двенадцать фунтов, найдены при пристани, оприходованы!

— И откуда же они там взялись?

— С баржи упали!

— С какой?

Приказчик открыл рот и закрыл его.

— А вот с какой, — сказал он уже потише, — того нету. Тут не записано, ваше высокородие. Тут написано просто: найдены.

— А кто вносил запись?

Приказчик поглядел в книгу, потом на дверь, потом опять в книгу.

— Подрядчик, — сказал он. — Аверьян Кузьмич своей рукой. Они у нас всегда сами вносят, когда что найденное. Оно и правильно: их товар, им и отвечать.

— И часто находят?

— Да ведь как сказать. — Приказчик пожевал губами. — За осень четыре раза находили. Четыре раза оприходовали.

Ремизов очень медленно поднял голову.

— Четыре?

— Четыре, — подтвердил приказчик и снова заорал, войдя в привычную колею: — Вот они все, извольте! Двадцать восьмого, потом девятого, потом двадцать первого, потом опять двадцать восьмого!

Ремизов подвинул книгу к себе.

Четыре записи. Все четыре — рукой Балахнина. И все четыре — на один и тот же вес: четыре пуда двенадцать фунтов.

Один и тот же мешок. Четыре раза.

Гринька к вечеру перемерил шаг у всех, кто зашёл в управу.

Он мерил бечёвкой, записывал в особую книжечку, которую завёл сам, и на всякого входящего смотрел теперь снизу, с уровня сапог.

— Двадцать девять с половиной! — объявил он, когда вошёл городовой Гаврюшин. — Ваше высокородие, у него двадцать девять с половиной! Он длинный.

— Записывай.

— А зачем нам городовые? Их же на льду не было.

— Затем, что тебе нужно знать, каким бывает обыкновенный шаг, — сказал Ремизов. — Пока ты не намерил сотню обыкновенных, ты не узнаешь необыкновенный.

Писец задумался над этим и, кажется, впервые понял что-то целиком, а не по частям.

К шести пришёл Фомич.

Он потоптался в дверях, поздоровался со всеми по очереди и стал смотреть в окно, всем видом показывая, что зашёл случайно.

— Кондратий Фомич.

— Я, ваше высокородие, мимо шёл.

— Разумеется.

Квартальный ещё потоптался.

— Я посчитал, — сказал он наконец. — Как вы велели. За четыре года. Сорок одно дело в прошлом годе, тридцать восемь в позапрошлом, и так далее. Всего сто пятьдесят два.

— И?

— И одиннадцать, — сказал Фомич. — Одиннадцать раз выходило так, что после признания того же самого кто-то опять делал. Один раз даже дважды.

Он сказал это и стоял, глядя в окно.

— Я, между прочим, тридцать лет служу, — сказал он. — И никогда не считал. Оно ведь по одному-то делу незаметно.

— Незаметно, — согласился Ремизов.

— Вы мне книжку эту вашу дадите? — вдруг спросил квартальный. — Ну, как писарь ваш меряет. Я себе тоже заведу. У нас на взвозе на прошлой неделе в подвал лазили, так там след был в снегу, а я его сапогом затоптал, покуда смотрел.

Гринька, не веря своим ушам, полез в стол за чистой книжечкой.

Кулага ждал его в управе и был не такой, как всегда.

Он сидел прямо, не у печи, а за своим столом, и перед ним лежал чистый лист, на котором ничего не было написано.

— Съездил, — сказал он.

— К отцу?

— К батюшке. — Подьячий помолчал. — Восемьдесят девять ему, Андрей Ильич. Он меня узнал не сразу, а как узнал, обрадовался.

— И?

— И я спросил. Про управу при Заозёрском, про пятьдесят четыре года назад. — Кулага провёл ладонью по чистому листу. — Он замолчал. Я такого не видел. Он сидел и молчал, и я минут десять сидел рядом и тоже молчал. А потом он говорит: «Тиша, ты по службе спрашиваешь или для себя?»

— Что вы ответили?

— По службе. — Подьячий поднял глаза. — Соврал. Мне для себя надо было.

— И он?

— А он сказал: «Тогда пусть твой начальник сам приезжает». — Кулага усмехнулся невесело. — Он про вас знает, Андрей Ильич. Весь Стрежень знает, и он знает. И ещё он сказал одну вещь, которую я вам передам слово в слово, потому что своими словами не решусь. Он сказал: «Тот тоже думал, что ненадолго».

В управе тикали часы.

— Тот, — сказал Ремизов.

— Тот, — подтвердил Кулага. — Он это слово выговорил как чужое. Как будто ему пятьдесят четыре года запрещали.

Ночью он не спал.

Степанида, взявшая привычку оставлять на столе чайник под полотенцем, ушла в девять; в квартире было тепло — впервые за всё время по-настоящему тепло, — и от этого не спалось ещё больше.

Ремизов сидел у стола и раскладывал перед собой то, что имел.

Омутник, который не пошёл бы по льду. Следы, ведущие в одну сторону и обрывающиеся у тела. Шаг в двадцать два с половиной вершка. Сапоги, надетые чужой рукой. Окалина из кузни в сапогах человека, никогда не работавшего в кузне. Мешок железа, поднятый со дна и оприходованный как найденный неизвестно с какой баржи. Подрядчик, который через ночь приезжает считать на пристань, где нечего считать.

И «тот тоже думал, что ненадолго».

Он поймал себя на том, что вторую фразу думает чаще, чем первые семь, и отложил её нарочно, как откладывают письмо, которое нельзя читать посреди работы.

Потом взял чистый лист и написал сверху: «Что нужно проверить».

И первым пунктом: «Сколько раз Кузьма поднимал со дна железо».

Ответ он уже знал: четыре. И записей на верфи было четыре. И вес во всех четырёх был один и тот же — четыре пуда двенадцать фунтов.

Железо не падает в реку четыре раза подряд одинаковыми мешками.

Значит, один и тот же мешок четыре раза оказывался в воде. Значит, его четыре раза туда клали.

И четыре раза со дна его доставал работник, который делал свою работу и приносил хозяину со словами «у вас потерялось».

Ремизов отодвинул лист и долго сидел, глядя в тёмное окно, за которым шла позёмка и заметала всё, что было можно заметать.

Он думал о том, что человек, поднимающий со дна чужое железо и приносящий его на причал со словами «у вас потерялось», — это не свидетель.

Это гораздо хуже.

Это работник, который делает свою работу и не понимает, что мешает.

Балахнин принял его стоя и разговаривал стоя, и это была единственная перемена со вчерашнего дня.

— Четыре записи, — сказал Ремизов. — Все вашей рукой. Все на четыре пуда двенадцать фунтов.

— Верно.

— Один и тот же вес четыре раза.

— Ваше высокородие. — Подрядчик улыбнулся почти сочувственно. — Полосы вяжут в мешки по счёту, а не на глазок. Двенадцать полос — четыре пуда двенадцать фунтов. Всегда. У меня их за навигацию тысячи прошли, и все по четыре двенадцать. Оттого и вес одинаковый, что мешок стандартный.

Ремизов помолчал.

Это было правдой. Он проверил это через час у приказчика, и это была правда: двенадцать полос, четыре пуда двенадцать фунтов, мешок вязали так всегда.

— Хорошо, — сказал он тогда. — Тогда объясните другое. Отчего четыре стандартных мешка за осень оказались на дне реки?

— Оттого, что у меня на разгрузке пьяные крючники и гнилые сходни, — сказал Балахнин. — Я об этом писал в управу благочиния дважды. Могу показать копии.

Он показал. Копии были.

— Где вы были в ночь на второе груденя?

— На пристани до полуночи. После полуночи дома. Кучер Сёмка отвёз меня в двенадцать с четвертью, за ним записано в путевой книге, книгу могу предъявить. — Балахнин наклонил голову. — И, ваше высокородие, покуда вы не спросили: нога у меня девять с половиной вершков. Я знаю, потому что у меня в городе не найти обуви, и я шью на заказ у Штейгеля на Приказной. Он вам подтвердит, у него мерка лежит.

Ремизов посмотрел на него.

— Я не спрашивал про ногу.

— Не спрашивали, — согласился Балахнин. — Но весь город знает, что вы льёте алебастром следы. Мне же не хочется, чтобы вы тратили на меня время, когда его у вас и так немного.

Времени, как выяснилось, не было вовсе.

Наместник не кричал. Он сидел, положив перед собой две бумаги, и по тому, как ровно они лежали, было понятно, что он их выравнивал.

— Первая, — сказал Тучков-Заречный. — Отношение из управления казённой верфи. Начальник сыска без предписания вошёл на охраняемую казённую землю, требовал книги и допрашивал служащих. Вторая — жалоба подрядчика Балахнина на притеснение по подряду. Обе поданы вчера. Обе, разумеется, лягут в столицу, если я их туда пущу.

— Пустите?

— Не пущу. — Наместник поднял глаза. — А вы прекратите.

— Ваше сиятельство...

— Дело закрыто, Андрей Ильич. Оно закрыто сегодня в девять утра, вот моей рукой. — Он подвинул третью бумагу. — «Убыль по хозяйству, обстоятельства невыясненные, взыскание в пользу артели восемьдесят рублей с неустановленного лица». Восемьдесят рублей никто не заплатит, но бумага есть, и город спокоен.

Ремизов взял бумагу и прочёл её всю, до подписи.

— Я вас не понимаю, — сказал он. — Месяц назад вы отдали мне соляной ряд и радовались. Тут то же самое: казённое железо, подряд, кражи. Вам это выгодно.

— Мне это было бы выгодно, — поправил наместник, — если бы вы принесли мне кражу. А вы приносите мне убитого омутника, и всякий в столице спросит: отчего это ваш сыск за нелюдя взялся с таким жаром? — Он поморщился. — И знаете, что мне ответить? Мне нечего ответить. Потому что я и сам не понимаю, отчего.

— Оттого, что его убили.

— Их пятнадцать за двадцать лет, — сказал Тучков-Заречный. — Мне тоже принесли эту тетрадь. Вы думаете, я не умею читать?

Он встал и подошёл к окну.

— Я вам вот что скажу, и вы, пожалуйста, не отвечайте сразу. Если вы это дело поднимете и доведёте, вам придётся поднять и остальные четырнадцать. Иначе будет хуже, чем не начинать. А четырнадцать дел за двадцать лет — это не сыск, это переворот. И делать его будете не вы. Делать его буду я, потому что подпись под ним моя.

Он обернулся.

— Я не готов, Андрей Ильич. Может быть, через год. Может быть, никогда. Закройте.

Приказчик кузни при виде его перестал орать.

Он говорил тихо, глядя в сторону, и это было хуже всякого крика.

— Не было такого, ваше высокородие.

— Я вчера держал книгу в руках.

— Держали. — Приказчик сглотнул. — А там четыре записи разного весу. Четыре двенадцать, три тридцать, пять с осьмушкой и опять четыре двенадцать. Извольте сами посмотреть.

Ремизов посмотрел.

Записи были разного веса. Чернила были одинаковые.

— Кто исправлял?

— Никто не исправлял. — Приказчик смотрел в пол. — Так и было.

— Вчера было иначе.

— Вчера я, ваше высокородие, был выпимши, — сказал приказчик. — С утра. Я у нас, знаете, всегда выпимши, меня оттого и глухота.

Он стоял, старый, чёрный от копоти, и врал так плохо, что от этого делалось совестно.

— У вас дети? — спросил Ремизов.

— Пятеро, — сказал приказчик. — И зять безрукий.

Ремизов кивнул и вышел.

— Штейгель подтвердил, — доложил Гринька уныло. — Девять с половиной вершков. Мерка у него в книге с позапрошлого года, я сам смотрел и списал.

— А кучер?

— Сёмка. Отвёз в двенадцать с четвертью, довёз до дому, дождался, покуда барин войдёт, и уехал. — Писец заглянул в книжечку. — Я его порознь спрашивал, как вы учили. Три раза заходил, с перерывами. Одно и то же говорит, слово в слово.

— Слово в слово, — повторил Ремизов.

— Ну да. — Гринька поднял голову. — А это разве плохо?

— Это очень плохо. Человек, который помнит правду, на третий раз рассказывает её иначе: то одно вспомнит, то другое забудет. Слово в слово говорит только тот, кто выучил.

Кулага, слушавший от печи, крякнул.

— Выучить и правду можно, — сказал он. — Если тебя третий раз за два дня спрашивает начальник сыска, ты и правду выучишь, чтоб не сбиться.

— Верно, — согласился Ремизов.

— Верно, — сказал подьячий, — и это ничего не даёт. Ни в суде, ни где. Андрей Ильич, я вам как старик скажу: у вас на руках хорошая мысль и ни одной бумаги. А в суд ходят с бумагами.

Митяй пропал в тот же день.

Артель говорила об этом неохотно. Егор Лапоть отвечал в сторону, и в его медленных словах впервые появилось что-то, чего раньше не было, — не страх, а тяжёлое, глухое нежелание.

— Ушёл он, ваше высокородие.

— Куда?

— Вниз ушёл. По реке. У них так бывает: постоял-постоял и ушёл.

— Он вчера обещал прийти в управу.

— Ну вот и не пришёл, — сказал староста.

Ремизов посмотрел на него.

— Егор. Вчера вы сняли шапки, все сорок человек.

— Сняли.

— А сегодня?

Лапоть долго молчал.

— Сегодня у меня, ваше высокородие, в артели сорок два едока, — сказал он наконец. — И подряд у Балахнина. И если подряд уйдёт на другую пристань, они все сорок два пойдут зимой на паперть. — Он поднял глаза, и глаза были нехорошие. — Вы за Кузьму спрашиваете. Я вам за Кузьму отвечу. Он бы первый сказал: не лезь, Егор. Он же всех вытаскивал, и меня тоже. Он бы и вас вытащил.

Артельная книга оказалась последним, что у него оставалось, и он поехал за ней сам, не посылая никого.

Книгу вёл весовщик, аккуратный старичок в нарукавниках, который очень испугался и от испуга сделался чрезвычайно услужлив.

— Извольте, извольте. Вот приход, вот отпуск, вот подённые.

— Мне нужны подённые Кузьмы Тихого. За осень.

Старичок полистал и вдруг успокоился, потому что нашёл повод для гордости.

— А у меня всё записано, ваше высокородие. Я тридцать лет пишу и на нелюдей пишу как на людей, у меня в этом порядок. Извольте: вышел, отработал, спуск в воду — отдельной строкой, за спуск полтина сверх подённых.

Ремизов сел к столу.

Спусков за осень было девятнадцать. Против каждого стояла короткая помета: что доставали.

«Скоба якорная». «Багор». «Мешок с солью, подмок». «Полосы, 12».

Он нашёл четыре строки с полосами и переписал даты.

Двадцать восьмое серпеня. Девятое листопада. Двадцать первое листопада. Двадцать восьмое листопада.

— А ночные спуски бывают?

— Не бывают, — сказал весовщик. — Ночью не спускаются, ночью не видать. У них глаз хороший, а всё ж не кошачий.

— Точно не бывают?

Старичок замялся.

— Раз было, — сказал он. — В ночь на двадцать девятое серпеня. Кузьма сам попросил записать, и я записал, хоть и не по форме. Он сказал: пиши, Лукич, чтоб потом не спорили.

Он повернул книгу.

Строчка была написана другой рукой — крупно, коряво, с наклоном не туда: «Спускался ночью, видел, кто кладёт. Кузьма».

— Это он сам писал?

— Сам, — сказал весовщик. — Печатными буквами, они иначе не умеют. Я ещё смеялся: чего ты, говорю, как в казённой бумаге.

Ремизов очень осторожно закрыл книгу и положил на неё ладонь.

— Лукич. Кто ещё это читал?

Старичок подумал.

— Аверьян Кузьмич читали, — сказал он. — На той неделе. Они подённые смотрели.

Ночью он пошёл на лёд.

Идти было незачем, и он это понимал. Мешки, если они и лежали на дне, лежали подо льдом, и без омутника достать их не мог никто. Дело было закрыто. Книга исправлена. Свидетель ушёл вниз по реке.

Он пошёл потому, что не мог сидеть в тёплой квартире.

Лёд у берега держал крепко. Ремизов шёл вдоль причалов, считая сваи, и остановился у третьего — там, где начинались следы, которых уже не было.

Здесь, у самых свай, лёд был другой: тёмный, в разводах, и по краю шла ровная, будто ножом прорезанная кромка. Ремизов присел и посветил фонарём.

Полынья была затянута молодым льдом в палец толщиной. Вырубленная, квадратная, в аршин — точно такая, в какую опускали Кузьму.

Только эта была не там, где хоронили. Эта была у самой сваи, и вокруг неё лёд был исчерчен свежими бороздами, будто по нему волокли что-то тяжёлое.

Он наклонился ниже.

И в этот момент кто-то толкнул его в спину.

Толчок был не сильный — так толкают, чтобы человек оступился, а не полетел. Ремизов оступился. Молодой лёд под коленом хрустнул сухо, как сахар, и он ушёл в воду сразу весь, целиком, не успев ни крикнуть, ни ухватиться.

Вода была не холодная. Она была никакая — она просто отменила всё остальное.

Он помнил, что искал руками край и находил только гладкое. Помнил, что тулуп потянул вниз и что он никак не мог сообразить, как его снять, хотя знал, что надо. Помнил, что над головой было светлее, чем вокруг, и что это светлое место с каждой секундой оказывалось дальше и левее.

Потом что-то взяло его под мышки.

Взяло крепко, деловито, как берут мешок, и повлекло не вверх, а вбок — долго, под самым льдом, — и он успел подумать, что это неправильно, что вверх надо, и тут его вытолкнуло на воздух, в чёрную воду у сваи, где не было льда, и он ударился лицом о мокрое дерево и вцепился в него обеими руками.

Рядом, по плечи в воде, стоял Митяй.

— Держитесь, — сказал омутник. — Не дёргайтесь. Я вас подсажу.

Степанида не сказала ни слова.

Она стащила с него всё, растёрла, уложила, натопила так, что в квартире стало нечем дышать, и всю ночь просидела на табурете у печи, подкладывая дрова.

Штоф приехал под утро, послушал, посмотрел горло и сказал:

— Три дня лежать.

— У меня нет трёх дней.

— У вас нет и одного, — согласился лекарь. — У вас есть вода в лёгких, и если вы завтра встанете, то через неделю мы с вами будем разговаривать о другом. Три дня.

Он собрал сумку.

— Кто вас толкнул?

— Не видел.

— А кто вытащил?

— Видел, — сказал Ремизов. — Митяй.

Штоф остановился у двери.

— Который ушёл вниз по реке?

— Который никуда не уходил, — сказал Ремизов. — Он третий день стоит подо льдом у третьего причала. Он не может уйти, Штоф. Он там сторожит. Он видел, куда клали мешки, и он один знает где.

Он закашлялся и долго не мог остановиться.

— И он вытащил меня, — сказал он, отдышавшись. — Хотя ему было выгоднее, чтобы я утонул. Потому что теперь я знаю, что он здесь.

Гринька прибежал в полдень, взъерошенный и без шапки, как в первый день.

— Ваше высокородие! Тихомира Спиридоновича нет!

— Как нет?

— Со вчерашнего вечера нет! В управе не был, дома не был, хозяйка говорит — с утра ушёл и не сказал куда. — Писец чуть не плакал. — Я и на пристань бегал, и в благочиние, и к лекарю. Нету!

Ремизов сел на койке.

В голове было пусто и звонко, а в груди при каждом вдохе что-то булькало.

Он подумал о шестидесяти двух годах Кулаги, о том, что подьячий три дня подряд ходил с ним по пристани и его там видели все, и о том, что вчера ночью на льду стоял человек, который толкает в спину не сильно.

— Степанида! — крикнул он. — Сапоги.

— Не дам, — отозвались из кухни.

— Степанида.

— И не проси. — Кухарка появилась в дверях, вытирая руки, и встала так, что стало ясно: мимо неё не пройти. — Лекарь сказал три дня, стало быть, три дня.

— Пропал человек.

— Человек пропал вчера с утра, — сказала Степанида. — А ты вчера ночью тонул. Покуда ты до пристани доползёшь, тебя обратно понесут. Гринька!

— Я! — испуганно отозвался писец.

— Беги в управу, скажи — квартальный чтоб шёл. Тот, длинный, с нижней стороны. И городовых пущай берёт. — Она обернулась. — Вот тебе твои сапоги: пущай они ходят, у них ноги казённые.

Ремизов открыл рот и закрыл.

Она была права, и это было хуже всего.

Гринька убежал. Ремизов лёг обратно, и потолок над ним повело.

Он лежал и думал о том, что за три недели до этого сидел в такой же комнате в другом городе другого мира и точно так же не мог встать, и что тогда рядом никого не было, а теперь на кухне гремела посудой женщина, которая наняла его сама и сама назначила себе жалованье.

И что за Кулагой сейчас пойдут четверо, потому что он, Ремизов, попросил.

Он не заметил, как заснул.

Разбудили его в четвёртом часу. В комнате было темно, у койки на табурете, где ночью сидела Степанида, сидел Тихомир Спиридонович Кулага — в шубе, в снегу, с обмороженным носом и с толстой пачкой бумаги на коленях.

— Не шумите, — сказал подьячий. — Она велела вас не будить, а я разбудил. Мне попадёт.

— Где вы были?

Кулага положил пачку на одеяло.

— На пристани, — сказал он. — Полтора суток. Сорок две пары сапог, Андрей Ильич. Все промерил, все обвёл на бумаге и все записал: чей, какой размер, каков шаг. Гринькиной методой. — Он помолчал. — Тридцать один год служу и первый раз в жизни сам, без приказа, полез мерить чужие сапоги. Оттого и не сказал никому. Стыдно было.

Ремизов приподнялся на локте.

— Тихомир Спиридонович.

— Погодите. — Кулага порылся в пачке и вытянул один лист. — Тут вот что интересно. У всех сорока двух шаг от двадцати шести до тридцати. Ни у кого не двадцать два с половиной. Ни у одного.

— Значит, на льду был не артельный.

— Значит, не артельный, — согласился подьячий. — А теперь вторая бумага, и вот из-за неё я две ночи не спал.

Он вытащил второй лист.

— Я, покуда мерил, спросил у каждого: что ты делал в ночь на второе. Всех сорок двух. И тридцать девять сказали то, что и должны: спал, пил, дрался, был у бабы. А трое сказали одно и то же.

— Что?

— Что видели, как в первом часу с верфи шла порожняя подвода, — сказал Кулага. — Порожняя, Андрей Ильич. Ночью. С казённой верфи, где по ночам ворота на замке.

Он положил лист на одеяло.

— Порожняя туда, — сказал он. — А обратно её никто не видел.

Возчика звали Прокоп, и нашли его за полдня — потому что порожних подвод с казённой верфи по ночам ходит немного, а тех, кто в ту же неделю расплатился в лавке за полгода вперёд, и вовсе одна.

Он сидел в управе, вертел шапку и говорил быстро, не дожидаясь вопросов.

— Возил, — сказал он. — Виноват, возил. Три раза за осень. Порожняком с верфи на пристань, а обратно гружёный.

— Чем гружёный?

— Так мешками. Аверьян Кузьмич говорили: с баржи не свезли, надо забрать.

— Ночью?

— Ночью. — Прокоп посмотрел на свою шапку. — Я и говорю: чудно. А он говорит: тебе, Прокоп, какое дело, тебе за ездку рубль.

— В ночь на второе груденя возил?

Возчик перестал вертеть шапку.

— В ночь на второе, — сказал он, — я стоял у ворот и не ездил никуда. Он мне велел ждать и не глядеть на реку.

— И ты не глядел?

— Не глядел, — сказал Прокоп. — Ваше высокородие, я четыре часа простоял мордой к тыну. Я и сейчас, как глаза закрою, тот тын вижу.

Кулага у печи хмыкнул.

— А чего ж не поглядел-то?

— А того, — сказал возчик просто, — что мне сорок два года, у меня жена и мать, и я сразу понял, что за то, на что там глядеть, потом бывает.

Опыт ставили на другой день, на том же льду, при большом стечении народа.

Ремизову ходить ещё не разрешали, и он сидел на берегу, на перевёрнутой лодке, укутанный Степанидой в два тулупа, и оттуда командовал.

— Гринька, груз.

Писец с городовым уложили на дровни мешок с песком в пять пудов — Штоф сказал, что мёртвый омутник весит примерно столько.

— Сазонов, сапоги.

Квартальный, у которого нога была девять вершков, обулся в артельные крючницкие сапоги двенадцати вершков, набив их для верности паклей, и сделал два шага.

— Хлюпают, — доложил он.

— Больше пакли.

Набили больше. Сазонов впрягся в дровни и пошёл по чистому льду от берега, вбок от старой цепочки, чтобы не портить.

— Стой! — крикнул Ремизов через сотню шагов. — Оставь груз. Иди назад.

— Как назад?

— Спиной вперёд. Ставь ногу в свой же след.

Сазонов пошёл. Шёл он медленно, шатаясь, дважды промахнулся и один раз сел.

— Не выходит, ваше высокородие!

— Дровни возьми. За верёвку держись.

Квартальный взял верёвку от пустых дровней, натянул — и пошёл ровно.

Он прошёл сто шагов задом наперёд и сошёл на берег, красный и злой.

— Дровни держат, — сказал он. — За верёвку держишься, она тянет, и ты ровно идёшь. Без них никак, а с ними хоть до Заречья.

Ремизов встал с лодки, и Гринька тут же поддержал его под локоть.

Они дошли до нового следа.

Он был глубокий, с чёткими краями, и шаг в нём был ровный и короткий — Гринька промерил и объявил:

— Двадцать два. Двадцать два с половиной. Двадцать два. Двадцать три.

По льду прошёл гул.

— А борозды? — спросил Ремизов. — От полозьев?

Их искали вчетвером и нашли не сразу: две тонкие царапины, уже наполовину заглаженные позёмкой, — а через час, когда пошли смотреть снова, не осталось и их.

— Полозья скользят, — сказал Сазонов. — Они снег не роют, они его гладят. А сапог — роет.

Кулага стоял, заложив руки за спину, и смотрел на след очень долго.

— Тридцать один год, — сказал он наконец. — Тридцать один год я думал, что след — это чтоб знать, куда человек пошёл.

— А он для чего?

— А он, — сказал подьячий, — чтоб знать, как человек шёл. Это, Андрей Ильич, две разные вещи, и я до вчерашнего дня не знал, что их две.

Митяя вызвали из-подо льда просто: Ремизов пришёл к третьему причалу и стоял там час.

Омутник вышел из чёрной воды у свай, как выходят из двери.

— Мне нужно, чтобы ты достал мешки, — сказал Ремизов. — При свидетелях. Днём. С описью.

— А если их там нет?

— Тогда я останусь ни с чем, и ты уйдёшь вниз по реке, и я не стану тебя искать.

Митяй помолчал.

— Они там, — сказал он. — Три. Он их не вынул, потому что вы третий день по льду ходите.

Опись составляли до сумерек.

Прорубь рубили артельные, а вокруг стояли: квартальный Сазонов с двумя городовыми, весовщик Лукич с книгой, староста Егор Лапоть, писец Осташев с чертежом и лекарь Штоф, которого никто не звал и который сказал, что пришёл смотреть на омутника при работе, потому что второго случая не будет.

Митяй спускался трижды.

Он поднял три мешка, каждый — двенадцать полос, четыре пуда двенадцать фунтов, и на каждой полосе стояло казённое клеймо верфи, и все три раза Лукич считал вслух, а Гринька записывал, и городовые расписывались.

Когда третий мешок лёг на лёд, Егор Лапоть вдруг снял шапку.

За ним, один за другим, сняли шапки все сорок два человека артели.

— Егор, — сказал Ремизов. — Позавчера ты мне сказал про подряд.

— Сказал, — согласился староста. — И что зимой на паперть, тоже сказал. — Он посмотрел на мешки. — Только я вам, ваше высокородие, вот чего не сказал. Он же четыре раза приносил. Четыре раза он их на причал складывал и говорил: у вас потерялось. И мы четыре раза смеялись.

Он надел шапку.

— Мы над ним смеялись, — сказал он. — Вот за это я теперь и стою тут без шапки.

Оставалось одно, и оно было хуже всего: предписание.

Дело было закрыто рукой наместника, а мешки подняты со дна три часа назад, и до тех пор, пока дело не откроют заново, все семь подписей под описью не стоили ничего.

— Он не откроет, — сказал Кулага в санях. — Он же вам прямо объяснил: не готов.

— Он объяснил, что не готов поднимать пятнадцать смертей.

— А вы что же, одну ему принесёте?

— Я принесу ему кражу казённого железа на четыре тысячи рублей, — сказал Ремизов. — А смерть омутника пойдёт приложением. Как обстоятельство.

Подьячий повернулся к нему.

— Это подло, — сказал он.

— Да.

— Вы человека в приложение ставите.

— Ставлю, — сказал Ремизов. — Потому что если я поставлю его в заглавие, наместник вернёт мне бумагу, а Балахнин через год откупится и уедет. А если в приложение — то в деле будет написано, отчего он умер и кто его убил, и это останется в бумаге навсегда, и через двадцать лет кто-нибудь эту бумагу прочтёт.

Кулага долго молчал.

— Батюшка мой, — сказал он, — тоже как-то раз человека в приложение поставил. Он мне про это два раза в жизни рассказывал, и оба раза выпимши.

— И что?

— И ничего. Дело выиграл. — Подьячий поправил шапку. — Только он с тех пор в церковь ходить перестал.

Наместник читал двадцать минут.

Он прочёл опись, прочёл рапорт, прочёл промеры и чертёж Гриньки, дошёл до приложения и остановился.

— «Обстоятельства смерти работника артели Кузьмы Тихого, речного разряда», — прочёл он вслух. — Приложение третье.

— Так точно.

Тучков-Заречный поднял глаза.

— Вы у меня хитрее, чем я думал, — сказал он. — И противнее.

— Знаю.

— Четыре тысячи казённого железа. Подряд третий год. — Наместник побарабанил пальцами. — Хорошо. Дело открываю заново. По краже.

— А приложение?

— А приложение, — сказал наместник, — я прочту вслух на коллегии. Слово в слово. И пусть они там сидят и слушают, как в этом городе двадцать лет считали убыль по хозяйству.

Он взял перо.

— Только не думайте, что вы меня переиграли, Андрей Ильич. Я это делаю не оттого, что вы ловко составили бумагу. Я это делаю оттого, что мне вчера в шесть утра доложили, что начальник сыска ушёл под лёд, и я час не знал, вытащили вас или нет.

Он подписал и не поднял головы.

— Скверный был час, — сказал он.

Балахнина взяли утром, в конторе, и он не удивился.

— Три мешка, — сказал Ремизов. — Казённое клеймо. Опись, семь подписей.

— Мешки, — сказал подрядчик, — лежали на дне. Мало ли что лежит на дне.

— Полосы из партии, принятой на верфь двадцать шестого листопада и списанной в кузню полностью. По книге их там нет. По дну — есть.

— Книгу ведёт приказчик. Он выпивает.

— Вы вносили записи о найденном своей рукой.

— Я подрядчик. Найденное вношу я. — Балахнин развёл руками, и в этом движении было что-то почти дружелюбное. — Ваше высокородие, всё, что вы говорите, — это кража. Пусть кража. Я готов отвечать за кражу. Меня разорят, и я отвечу.

Он сел и посмотрел на Ремизова снизу вверх.

— Только вы ведь не за этим сюда пришли.

— Не за этим, — сказал Ремизов.

Он положил на стол лист.

— Ваша мерка от Штейгеля. Девять с половиной вершков.

— Я вам её сам и назвал.

— Назвали. — Ремизов положил второй лист. — А это промер следа на льду: двенадцать вершков без четверти. И вот что странно, Аверьян Кузьмич. Человек с ногой в двенадцать вершков делает шаг в двадцать восемь. А на льду шаг в двадцать два с половиной. Такой шаг делает человек ростом с вас.

Балахнин молчал.

— Вы шли в сапогах убитого. Они велики вам на два с половиной вершка, и вы набили их паклей, чтобы нога не болталась. Пакля осталась внутри — вот она, в описи под номером девять. И осталась солома с вашего каретного сарая, и окалина, которую вы принесли в этих сапогах с верфи, потому что за час до того грузили полосы.

— Это всё в сапогах мёртвого крючника, — сказал подрядчик. — Он на верфи бывал каждый день.

— Он бывал в воде каждый день, — сказал Ремизов. — Окалина в мокром сапоге не держится. Штоф проверил: она вымывается за один спуск.

Балахнин сидел очень тихо.

— Вы везли его на дровнях, — сказал Ремизов. — Пять пудов вам не поднять, а на дровнях по молодому льду и ребёнок довезёт. Вы дошли до середины, положили его, надели на него сапоги обратно — плохо надели, портянка сбилась под пятку, — и пошли назад спиной вперёд, ставя ноги в свои же следы и держась за верёвку. Я вчера прошёл так сто шагов. Точнее, за меня прошёл квартальный, потому что мне ещё нельзя.

— Зачем? — вдруг спросил Балахнин.

— Что?

— Зачем мне это всё? — Подрядчик поднял голову, и в лице у него было настоящее раздражение, как у человека, которому испортили расчёт. — Ну хорошо, украл. Ну положим, ударил. Зачем везти на середину реки? Бросил бы в воду, и всё.

— Затем, что в воде его бы нашли свои, — сказал Ремизов. — И вытащили бы в первый же час, и всё было бы видно. А на льду его должны были найти люди — и решить, что омутник сам ушёл по льду и там ему стало худо. Вы всё продумали, Аверьян Кузьмич. Вы не продумали одного.

— Чего?

— Что омутники по льду не ходят, — сказал Ремизов. — Это знает вся пристань. Это не знали только вы — потому что вы четыре года платили им жалованье и ни разу ни одного из них не спросили ни о чём.

К старику он поехал вечером, вдвоём с Кулагой, в санях, укутанный в те же два тулупа.

Спиридон Тихонович Кулага жил у младшей дочери, в деревянном доме на Луговой, в комнате с двумя окнами и печью, у которой сидел с осени до весны.

Ему было восемьдесят девять лет. Он был очень маленький и очень прямой.

— Садитесь, — сказал он. — Тиша, поставь стул ближе, я плохо слышу.

Ремизов сел.

Старик смотрел на него долго, не мигая, и Ремизов вдруг понял, что его разглядывают не как гостя и не как начальника, а как доказательство.

— Значит, правда, — сказал Спиридон Тихонович.

— Правда.

— Я, знаете, пятьдесят четыре года думал, что мне померещилось. — Старик усмехнулся. — Оно ведь как: если человека нет ни в одной бумаге, то через двадцать лет ты и сам начинаешь думать, что его не было.

— Кто он был?

— Тимофей Карлович, — сказал старик. — Фамилии не помню, а может, и не знал. Он был при Гильдии, не при управе. Лекарь.

— Лекарь?

— Лекарь. — Спиридон Тихонович пошевелился в кресле. — Его затем и позвали. У нас тогда мор был по нижней стороне, четвёртый год подряд, и никто ничего не мог. А он пришёл и через полгода мора не стало. Он воду велел кипятить и колодцы засыпать, вот и всё лечение. Над ним смеялись.

Ремизов сидел не шевелясь.

— Он к нам в управу ходил, — продолжал старик. — Не по службе. Он ходил бумаги читать — старые дела, кто когда помер и от чего. Я ему их носил, я тогда письмоводителем был, двадцати трёх лет. Он мне однажды сказал: «Спиря, я тут ненадолго, я тут на год, они мне обещали».

Он замолчал.

— Сколько он пробыл? — спросил Ремизов.

— Одиннадцать лет, — сказал Спиридон Тихонович.

В печи стрельнуло.

— А потом?

Старик посмотрел в огонь.

— А потом в один день его не стало, и приехали из Гильдии, и забрали из управы четыре короба дел, которые он читал. И велено было о нём не поминать. — Он поднял глаза. — Не запрещено, заметьте. Велено не поминать. Это, молодой человек, разные вещи, и вторая крепче.

Ремизов не сразу нашёл голос.

— Он умер?

— Не знаю, — сказал старик. — Мне было тридцать четыре года, и я не спросил.

Он помолчал.

— Вам сейчас сколько?

— Тридцать четыре.

— Ну вот, — сказал Спиридон Тихонович Кулага. — А вы спросили.

Он пошевелил пальцами, и Кулага-младший тут же подвинул ему кружку с водой, и по этому движению было видно, что он делает это сорок лет.

— Одно я вам скажу напоследок, а больше ничего не знаю, — сказал старик, отпив. — Он у меня раз спросил, есть ли в управе дела за прежние годы, до пожара. Я говорю: есть, в подвале, только их никто не разбирал. А он говорит: и не разбирайте.

— Почему?

— Не объяснил. — Спиридон Тихонович поставил кружку. — Но глядел при этом так, как вы сейчас глядите.

Ремизов встал.

— Спиридон Тихонович. Спасибо.

— Не за что. — Старик посмотрел на него снизу вверх. — Вы, молодой человек, поосторожнее с ними. Не с чародеями — они что, они служащие. Вы с обещаниями поосторожнее.

— С какими обещаниями?

— С теми, которые «на год», — сказал старик. — Тимофей Карлович одиннадцать лет прожил на слове «на год». И умер, я так думаю, всё ещё на нём.

В санях, на обратном пути, оба долго молчали.

— Одиннадцать лет, — сказал наконец Кулага.

— Одиннадцать.

— Андрей Ильич, вы ведь понимаете, что это ничего не доказывает. Может, он и вправду уехал. Может, его и вправду вернули, а батюшка просто не знал.

— Понимаю, — сказал Ремизов.

— Ну и хорошо.

— И ещё я понимаю, — сказал Ремизов, глядя на проплывающие мимо тёмные заборы, — что у Гильдии есть четыре короба дел, забранных из этой управы пятьдесят четыре года назад. И что мне про них никто никогда не говорил.

Коллегию собрали через неделю, в зале наместничества, и народу пришло больше, чем ожидали, потому что по городу разнеслось, будто начальник сыска будет судиться с казённой верфью.

Судиться никто не собирался. Читали дело.

Наместник читал сам, стоя, и читал долго: приход, расход, четыре записи о найденном, показания возчика Прокопа, опись поднятого со дна с семью подписями.

Потом он перевернул лист и сказал:

— Приложение третье. Обстоятельства смерти работника артели Кузьмы Тихого, речного разряда, второй ступени.

В зале зашевелились.

— «В ночь на второе груденя сего года на льду реки Стрежь в двухстах шагах от Нижней пристани обнаружено тело работника артели, состоявшего при пристани двадцать два года. Дознанием установлено, что смерть последовала от удара тяжёлым плоским предметом, нанесённого на причале, и что тело было перемещено на лёд с целью представить смерть последствием несчастного случая. Установлено также, что перемещение произведено подрядчиком казённой поставки Балахниным А. К. единолично, при помощи дровней, в сапогах убитого, надетых поверх собственных...»

Он читал ровно, не поднимая голоса, и в зале постепенно делалось очень тихо.

— «...Побудительной причиной послужило то обстоятельство, что убитый четырежды за осень поднял со дна реки казённое железо и четырежды доставил его на причал, полагая, что возвращает хозяину утраченное».

Наместник опустил лист.

— Статьи для этого в законе нет, — сказал он. — Взыскание с виновного в пользу артели — восемьдесят рублей. Приложение оглашено. Прошу занести в протокол дословно.

Секретарь застучал пером.

Кто-то в третьем ряду сказал вполголоса — не громко, но в такой тишине это услышали все:

— За нелюдя-то восемьдесят.

Тучков-Заречный посмотрел в ту сторону.

— За человека, — сказал он, — по этому делу вышло четыре тысячи двести. Столько стоило железо. Я оглашаю обе цифры вместе, господа, чтобы вы их запомнили рядом.

Балахнина Ремизов видел ещё раз, в остроге, перед отправкой.

Подрядчик был спокоен и, кажется, даже отдохнул.

— Восемь лет, — сказал он. — За кражу. Могло быть двенадцать.

— Могло.

— А за него — ничего. — Балахнин посмотрел на Ремизова с любопытством. — Вас это мучает?

— Мучает.

— Напрасно. — Подрядчик пожал плечами. — Я вам объясню, как это устроено, вы человек не здешний, вам простительно не понимать. Я платил ему одиннадцать рублей в месяц. Одиннадцать. Артель платила подушное, я платил жалованье, он таскал мешки и нырял. Всё как у людей. И знаете, чего между нами не было ни одного дня за четыре года?

— Чего?

— Разговора, — сказал Балахнин. — Ни единого. Я ему говорил: спустись, достань. Он спускался и доставал. Я не знал, где он живёт, есть ли у него кто-нибудь, сколько ему лет. Мне это в голову не приходило.

Он помолчал.

— А если бы пришло, — сказал он, — я бы, может, и спросил, ходят они по льду или нет. И тогда бы вы меня не поймали.

Ремизов встал.

— Вы ошибаетесь, Аверьян Кузьмич.

— В чём?

— Если бы вы у него хоть раз что-нибудь спросили, — сказал Ремизов, — вы бы его не убили.

Дело подшили в четверг.

Гринька писал опись листов, высунув язык, а Кулага сидел рядом и проверял нумерацию — работа, которую он тридцать один год делал не глядя, а теперь делал внимательно.

— Двести шестнадцать листов, — объявил писец. — Ваше высокородие, а это много или мало?

— Это порядочно.

— А по делу Мошнина было девяносто.

— Значит, растём.

В управу заглянул Фомич, поздоровался со всеми и остановился у стола.

— Я, ваше высокородие, мимо шёл.

— Разумеется.

Квартальный положил на стол свою книжечку — потрёпанную, со следами пальцев.

— Тут вот какое дело. У нас на взвозе в лабазе замок сорвали. Я, как вы учили, сперва след посмотрел, а уж потом полез. — Он полистал. — И там, знаете, шаг короткий. Двадцать один вершок. А след большой, тринадцать.

В управе стало тихо.

Кулага очень медленно отложил перо.

— Кондратий Фомич, — сказал Ремизов. — Вы понимаете, что вы сейчас сказали?

— Понимаю, — сказал Фомич не без гордости. — Я, ваше высокородие, теперь эту вашу штуку с чужими сапогами до самой смерти не забуду. Я и Сазонову рассказал, а он говорит: я, говорит, сам при том опыте был, я задом наперёд сто шагов прошёл.

— Он про это уже трижды рассказывал в трактире, — заметил Кулага.

— Четырежды, — сказал Фомич. — Я один раз слушал.

Дома его ждал скандал.

— Шубу, — сказала Степанида, едва он вошёл. — Новую. Не эту вашу шинель, а шубу. Я мужика знаю, он привезёт крытую, за девятнадцать рублей.

— У меня жалованье сорок.

— А у вас лёгкие одни, — отрезала кухарка. — Шинель ваша казённая, она для сухого. Вы в ней в прорубь ходили.

— Один раз.

— Одного и хватило.

Она поставила перед ним щи и села напротив, подперев щёку, — это была новая привычка, появившаяся на второй неделе, и Ремизов до сих пор не понимал, как к ней относиться.

— Вы ешьте, — сказала Степанида. — Я вам ещё вот что скажу. Тут ко мне на прошлой неделе Марфа Лукинична заходила, с Свечного которая.

— И что?

— Дом продали. Хозяйка с дочерью в Заречье съехали, дом купил какой-то заводчик.

Ремизов положил ложку.

— А печь в кабинете?

— А я вот и спросила, — с торжеством сказала кухарка. — Я, говорю, Марфа, ты новым хозяевам про печь-то сказала? Она говорит: сказала. Топить велено ежедневно, записка на столе лежала, они по ней и делают.

— Хорошо.

— Чего же хорошего, — вздохнула Степанида. — Дом чужой, люди чужие. А велено — и топят. Так и живём.

Она встала убирать.

— Вы, барин, доедайте. Вам завтра опять на реку.

Доску повесили в воскресенье.

Управа благочиния отказала во второй раз, и артель повесила сама — дубовую, в аршин, на стене конторы, со стороны реки, чтобы видно было со льда.

Резал буквы Егор Лапоть, потому что грамотных в артели было четверо, а руки были у него.

Имён вышло девятнадцать. Восемь человеческих и одиннадцать речных, и рядом с каждым — год, и больше ничего.

Наверху староста вырезал: «АРТЕЛЬ НИЖНЕЙ ПРИСТАНИ. СВОИ».

— Одно слово, — сказал он Ремизову. — Больше не придумал. У нас в благочинии сказали: доска для людей. Ну я и написал не «люди». Я написал «свои».

Митяй стоял в стороне, у самой воды.

— Ваше высокородие.

— Что?

— Мне артель дала жалованье Кузьмино за месяц, — сказал омутник. — Одиннадцать рублей. Я не знаю, что с ними делать. У нас денег не носят.

— Отдай Лаптю. Пусть пойдёт на доску.

Митяй посмотрел на доску, потом на него.

— Я тогда ещё одно спрошу. Вы меня в бумагу вписали?

— Вписал. Свидетелем. Митяй, речного разряда, при Нижней пристани.

— Митяй Кузьмин, — сказал омутник.

— Что?

— Впишите: Митяй Кузьмин. Мы фамилию по нраву берём. — Он повернулся к воде. — Мне такая по нраву.

В понедельник в управу пришли двое.

Первым был весовщик Лукич, в нарукавниках, с артельной книгой под мышкой, — принёс копию строки, написанной печатными буквами, заверенную старостой и им самим.

— Я подумал, — сказал он, — пущай в деле лежит. Мало ли что с книгой станется.

Ремизов взял листок.

«Спускался ночью, видел, кто кладёт. Кузьма».

— Лукич. Отчего вы мне это не принесли сразу?

— Так вы не спрашивали, — сказал весовщик. — Я, ваше высокородие, тридцать лет пишу и тридцать лет знаю: покуда не спросят, не суйся. — Он потоптался. — А теперь вот подумал, что зря знаю.

Вторым пришёл Прокоп, возчик, и стоял в дверях, не проходя.

— Меня судить будут?

— Будут. Пособничество по краже. Год, может, полтора.

Возчик кивнул, как кивают на ожидаемое.

— Я не за тем, — сказал он. — Я спросить хотел. Там, в бумаге, про меня написано, что я четыре часа стоял мордой к тыну?

— Написано.

— А нельзя это вычеркнуть?

— Нельзя, — сказал Ремизов.

Прокоп ещё постоял.

— Ну и правильно, — сказал он и ушёл.

Штоф слушал его двадцать минут и остался недоволен.

— Чисто, — сказал он раздражённо. — Совершенно чисто. Как будто ничего и не было.

— Это плохо?

— Это невозможно, — сказал лекарь. — Андрей Ильич, вы пробыли подо льдом больше минуты, наглотались воды и после этого трое суток бегали по морозу. Всякий обыкновенный человек лежал бы сейчас с воспалением, и я бы над ним стоял и не знал, что делать. А у вас чисто.

— Здешний воздух.

— Здешний воздух, — повторил Штоф с отвращением. — Вы это второй раз при мне говорите. В первый раз вы так объяснили, отчего у вас перестал ныть сломанный палец.

Ремизов застегнул ворот.

— Штоф, вы к чему клоните?

— Ни к чему. — Лекарь захлопнул сумку. — Я лекарь, а не чародей. Я просто складываю то, что вижу, и когда мне что-то не нравится, я это записываю. Я записал.

Он пошёл к двери и уже у порога сказал, не оборачиваясь:

— Вы, между прочим, единственный человек в этом городе, которого я не могу лечить по книгам. Мне не с чем вас сравнивать.

Кулага пришёл прощаться в среду, и Ремизов сначала не понял, о чём речь.

— Отпуск, — сказал подьячий. — Две недели. Я тридцать один год не брал, у меня их накопилось столько, что если разом взять, то до весны не выйду.

— Куда собрались?

— К батюшке. — Кулага сел, не снимая шубы. — Ему восемьдесят девять, Андрей Ильич. Я к нему тридцать лет ездил по воскресеньям, а разговаривал, выходит, впервые в жизни на прошлой неделе. И то не я разговаривал, а вы.

Он помолчал.

— Я его про многое спрошу, — сказал он. — Не только про вашего лекаря. Про своё.

— Правильно.

— Не знаю, правильно ли. — Подьячий пошевелил бровями. — Я вам вот что скажу на прощание, чтоб потом не забыть. Вы меня в первый день, помните, спросили: отчего я квартальному не сказал про разбитую губу? А я вам ответил: не спрашивал, мол.

— Помню.

— Так вот, я тогда соврал не вам, а себе, — сказал Кулага. — Правда та, что мне было всё равно. Тридцать лет было всё равно, и я на этом хорошо и покойно служил. — Он встал. — А теперь стало не всё равно, и это, доложу вам, крайне неудобно. Я через сорок два сапога перелез. Я в шестьдесят два года по льду ползал с бечёвкой.

— И как?

— Плохо, — сказал подьячий. — Спина не гнётся, коленки мокрые, а бросить уже не выходит.

Он пошёл к двери.

— Тихомир Спиридонович.

— Ну?

— Спасибо за сапоги.

Кулага махнул рукой и вышел, и уже с лестницы донеслось:

— Гриньку не заморите. Он вас теперь во всём слушается, а он дурак ещё.

Милава Ратмировна пришла в управу под вечер, в тот час, когда все уже разошлись, и Ремизов подумал, что она нарочно выбирает это время.

Она положила на стол папку.

— Гильдия прочла ваш доклад.

— Какой из?

— Оба. — Она села. — Тот, где вы солгали, и тот, где не солгали. Второй читали внимательнее.

— И?

— Магистры хотят вас видеть, — сказала Милава Ратмировна. — После Нового года. Разговор пойдёт об обратном переходе.

Ремизов положил перо.

За окном шёл снег, третий раз за неделю, и он поймал себя на том, что сначала подумал о дровах и только потом обо всём остальном.

— Почему теперь? — спросил он.

— Потому что вы за месяц раскрыли две кражи казённого и посадили двух подрядчиков, — сказала она. — И потому что наместник дважды написал о вас в столицу. Вы стали стоить дороже, Андрей Ильич. А с тем, кто стоит дороже, разговаривают.

— Это хорошо или плохо?

Милава Ратмировна впервые за всё время помедлила с ответом.

— Это торг, — сказала она. — Раньше вам ничего не обещали, потому что вы ничего не стоили. Теперь вам предложат условия. Условия всегда лучше, чем ничего, и всегда хуже, чем кажется.

Ремизов пододвинул к себе папку и не открыл её.

— Милава Ратмировна. Я хочу спросить у вас одну вещь и хочу, чтобы вы ответили как есть.

— Спрашивайте.

— Тимофей Карлович.

Она не шевельнулась. Но что-то в лице у неё стало другим — не испуг, а внимание, полное и мгновенное, как у человека, услышавшего в темноте незнакомый звук.

— Кто это? — спросила она.

— Лекарь при Гильдии. Пятьдесят четыре года назад. Он прекратил мор на нижней стороне и одиннадцать лет прожил здесь, полагая, что живёт год.

— Такого имени я не слышала.

— Я вам верю, — сказал Ремизов.

Она посмотрела на него.

— Не верьте, — сказала она. — Проверьте. Я вам это говорю первый и последний раз: не верьте мне на слово ни в чём, что касается Гильдии. Я в ней служу. Я не знаю, чего мне не сказали.

Она встала и надела перчатки.

— Что до вашего лекаря — я узнаю. Это займёт время: у нас плохой почерк и долгая память, а такие дела не лежат там, где их ищут.

— Их забрали отсюда, — сказал Ремизов. — Четыре короба. Из этой самой управы, в год его исчезновения.

Милава Ратмировна остановилась у двери.

— Четыре короба, — повторила она.

— Вы этого не знали.

— Не знала. — Она помолчала. — И вот это, Андрей Ильич, мне не нравится гораздо больше, чем всё остальное. Гильдия не забирает дела из городских управ. У неё нет на это права.

Она вышла.

Ремизов остался один в тёплой комнате, где пахло чернилами и сукном из лавки внизу.

Он посидел, потом достал чистый лист и написал сверху то, что писал теперь каждый раз, когда не знал, с чего начать: «Что нужно проверить».

И первым пунктом — не про переход, не про магистров и не про условия, которые ему предложат после Нового года.

Первым пунктом он написал: «Что было в подвале этой управы до пожара».