За ним приехали в четвёртом часу ночи, и приехали не из управы.

У крыльца на Мытной стояла карета с гербом наместничества, а в карете сидел чиновник особых поручений, которого Ремизов видел третий раз в жизни и ни разу не запомнил по имени.

— Тайный советник Свиягин, — сказал чиновник. — Пропал сын. Шести лет.

— Давно?

— Обнаружили в половине третьего.

Ремизов застёгивал шинель на ходу.

— Почему я? Дети по благочинию.

— Потому что его сиятельство велели вас, — сказал чиновник и отвернулся к окну, показывая, что разговор окончен.

Дом Свиягиных стоял на Соборной, в четыре этажа, с колоннами и с фонарями у ворот, которые горели все.

Во дворе было светло и много народу: дворня, городовые, чиновники в шинелях внакидку, кучера. Все стояли и ничего не делали, и от этого двор казался ещё многолюднее.

На крыльце Ремизова встретил сам хозяин.

Тайному советнику Гордею Лукичу Свиягину было под шестьдесят. Он был крупный, тяжёлый, с лицом человека, который последние тридцать лет принимал решения и не объяснял их.

— Взяли, — сказал он вместо приветствия. — Из детской. Ночью.

— Кто?

— Обменник, — сказал Свиягин.

Детская была на третьем этаже, окнами во двор.

Ремизов остановился на пороге и не вошёл.

— Кто тут был после?

— Все, — сказал чиновник особых поручений.

— Сколько человек?

— Не считал. Мать, нянька, дворня. Его сиятельство.

Ремизов постоял, глядя в комнату. Комната была разорена не преступлением, а поисками: перевёрнутая кровать, ковёр сбит к стене, шкаф раскрыт настежь, на полу — вываленные игрушки.

— Гринька. Черти как есть.

— Так тут уж всё сдвинуто!

— Черти как есть, — повторил Ремизов. — Через месяц это будет единственное, что у нас останется.

Он прошёл по комнате, ступая по краю, у самого плинтуса.

Окно: закрыто на шпингалет, изнутри. Между рамами лежала вата, посыпанная блёстками, — так закладывают на зиму, и вата была нетронута, ни вмятины.

Печь в углу: изразцовая, тёплая. Вьюшка открыта.

Ремизов присел перед ней и посветил.

— Вьюшку кто открывал?

— Никто, — сказала от двери женщина.

Она стояла, держась за косяк. Аглая Ниловна Свиягина была лет на двадцать моложе мужа и в эту минуту выглядела старше его.

— Вьюшку на ночь закрывают, — сказала она. — Всегда. Пелагея закрывает в девять, я проверяю в одиннадцать. Я проверила.

— Она была закрыта в одиннадцать?

— Была.

Ремизов посмотрел на открытую вьюшку.

Потом опустил глаза и увидел на полу, у самого приступка, среди рассыпанных кубиков и оловянных солдатиков, стеклянный шарик.

Он был мутно-зелёный, с пузырьком внутри, размером с вишню, и лежал отдельно от всего.

— Это чьё?

Аглая Ниловна посмотрела.

— Не знаю, — сказала она. — У Вани такого не было.

Про обменников Ремизову рассказывали три разных человека, и все три рассказа сходились в главном и расходились во всём остальном.

— Мелкая чудь, третий разряд, — сказал Кулага, вернувшийся из отпуска на два дня раньше срока и заставший карету у крыльца. — При домах живут. Ростом с кошку, вида не разобрать, потому как быстрые. Таскают что блестит.

— Воруют?

— Меняют, — поправил подьячий. — В том и суть. Обменник не может взять просто так. Возьмёт напёрсток — положит стёклышко. Возьмёт монету — положит пуговицу. У них это не обычай, Андрей Ильич, это устройство. Как омутник тонущего вытащит, так обменник взамен положит.

— Всегда?

— Всегда. — Кулага помолчал. — Оттого в богатых домах их и терпят. Что взял — того не жалко, а взамен, бывает, и получше подкинет.

— А детей?

Подьячий поморщился.

— Детей — это бабки на завалинках. Пятьсот лет говорят: обменник дитё унесёт, а полено оставит. И ни одного случая, ни одного дознания, ни строчки в росписи. Ни разу.

— Но говорят.

— Говорят так, что и я в детстве боялся, — сказал Кулага. — А теперь мне шестьдесят два, и я знаю, что не бывает. И всё равно, когда ночью в трубе шуршит, у меня внутри что-то ёкает. Вот вам и вся народная мудрость.

Няньку Пелагею допрашивали в буфетной, потому что в детскую она входить отказалась.

Ей было под пятьдесят, она сидела прямо и на каждый вопрос отвечала сразу, слишком быстро, тем захлёбывающимся голосом, которым говорят люди, всю ночь готовившиеся к допросу.

— Уложила в девять. Вьюшку закрыла. Свечу задула. Дверь притворила.

— Заперли?

— Не запираем. Ваня боится.

— Вы где спали?

— В чуланчике, рядом. Дверь в дверь.

— Слышали что-нибудь?

— Ничего, — сказала Пелагея. — Ничегошеньки, батюшка. Я в половине третьего встала, как всегда встаю, заглянула — а постель пустая и холодная.

— Холодная, — повторил Ремизов.

— Холодная.

Он записал это отдельно.

— Пелагея. Дом ночью запирают?

— Запирают.

— Обвод?

— Нету у нас обвода, — сказала нянька. — Его сиятельство не держат. Говорят, дорого и глупость.

Ремизов поднял глаза.

— Тайный советник Свиягин не держит обвода?

— Не держат.

Чёрный ход выходил в проулок между домом и каретным сараем.

Ремизов простоял там сорок минут, и за эти сорок минут стало ясно, что ночью здесь ходили.

Снег в проулке был убран не весь — дворники чистили середину, а у стены оставляли. И вдоль стены, под самым карнизом, где снега лежало на два вершка, шла полоса примятого, растоптанного, затёртого — не следы, а именно затёртость, как будто по ней прошлись метлой.

— Кто чистил?

— Никто не чистил, — сказал дворник. — Тут не чистим, тут не ходят.

— А это?

Дворник посмотрел и почесал затылок.

— Стало быть, ходили.

Ремизов прошёл вдоль стены до конца проулка. У выхода на Соборную, за углом, снег был чистый, нетронутый, ровный.

— Гринька. Куда девается человек, который прошёл по проулку и не вышел на улицу?

— Так... — Писец растерянно осмотрелся. — Он в сарай зашёл?

— Или?

— Или его тут ждали.

— Или его тут ждали, — согласился Ремизов. — И он сел. Что бывает, когда человек садится в сани или в пролётку?

Гринька просиял.

— След от полозьев!

Он бросился к обочине и через минуту закричал оттуда так, что на Соборной обернулись извозчики.

Полозный след был. Он шёл вдоль тротуара, стоял на месте — там, где сани ждали, снег был утоптан лошадиными копытами в круг, — и уходил вниз, к реке.

— Ваше высокородие, — сказал Гринька уже тише. — А ведь обменнику сани не нужны.

— Не держу, — подтвердил Свиягин.

Кабинет его был размером с управу.

— Сорок рублей в год, — сказал он. — Не в деньгах дело. Я двадцать восемь лет служу по казённым землям и знаю, чего стоит гильдейская бумага. Обвод — это когда чужой человек ходит по твоему дому с закатом и произносит над твоими дверьми слова, которых ты не понимаешь. Я предпочитаю замки.

— Замки этой ночью не помогли.

— Не помогли, — согласился Свиягин, и лицо у него не дрогнуло. — Против обменника замки не помогают.

Ремизов положил на стол стеклянный шарик.

— Это лежало в детской.

Тайный советник посмотрел.

— Ну вот, — сказал он. — Взял и оставил. Как у них заведено.

— Взял ребёнка и оставил шарик?

— А что вас удивляет?

— То, — сказал Ремизов, — что за пятьсот лет в империи нет ни одного случая, чтобы обменник унёс ребёнка. Ни одного дознания. Ни строчки.

Свиягин откинулся в кресле.

— Ваше высокородие. Вы здесь три месяца.

— Четвёртый.

— Четвёртый. — Он усмехнулся без всякого веселья. — А я здесь родился. И моя нянька рассказывала мне то же, что вам сегодня расскажет всякий в этом городе. И знаете, отчего нет дознаний? Оттого, что дознавать нечего. Дитя пропало — и всё. Кто ж станет заводить дело на чудь, за которую и статьи нет?

Он подался вперёд.

— Я вас затем и вызвал, что вы не здешний. Все прочие будут искать по канавам и прудам. Вы искать не станете. Вы пойдёте туда, куда надо.

— Куда надо?

— В Кожевенную слободу, — сказал Свиягин. — Там их гнездо.

Аглая Ниловна нашла его сама, в коридоре, между кабинетом мужа и лестницей.

— Вы ему не верите, — сказала она.

— Я никому пока не верю.

— Это правильно. — Она стояла, прижав к груди сложенные руки, и говорила очень тихо и очень быстро, оглядываясь на дверь. — Я вам скажу одно, и больше ничего не скажу, потому что мне не позволят. Гордей Лукич третью неделю не спит.

— Отчего?

— Не знаю. — Аглая Ниловна помотала головой. — Он мне не говорит. Он с Рождества переменился. Стал в кабинете ночевать. Дважды при мне рвал письма, не читая, — я такого за девять лет не видела.

— Письма приходили по почте?

— Приносили. — Она подумала. — Днём. С посыльным. Без конверта, просто сложенный лист.

Ремизов посмотрел на закрытую дверь кабинета.

— Аглая Ниловна. Как по-вашему, отчего ваш муж так уверен, что это обменник?

Она долго молчала.

— Оттого, — сказала она наконец, — что он в них не верит.

Кожевенная слобода лежала на нижней стороне, за оврагом, и была она никакое не гнездо, а восемь кривых улиц, где селились те, кому не сдавали в других местах.

К девяти утра там уже стояли люди.

Не толпа — пока ещё не толпа. Человек шестьдесят, кучками, у поворота на Кожевенную, и в этих кучках говорили негромко, и оттого было хуже, чем если бы кричали.

Ремизов приехал с Сазоновым и восемью городовыми.

— Кто им сказал? — спросил он.

— А кто ж их знает, — сказал квартальный, оглядываясь. — Дворня свиягинская, надо думать. К шести утра весь город знал.

— Что знал?

— Что у тайного советника обменники дитё унесли. — Сазонов сплюнул. — Ваше высокородие, я тут двенадцать лет служу. Я вам скажу, как оно пойдёт. Сегодня постоят. Завтра постоят и разойдутся. А послезавтра кто-нибудь скажет, что дитё бы вернули, кабы их прижали, — и тогда пойдут по домам.

— Сколько их в слободе?

— Обменников? Голов сорок. Да и не в них дело. — Квартальный посмотрел на него. — В слободе, окромя них, ещё тысяча двести человек живут. И когда пойдут — пойдут по всем.

Наместник встретил его вопросом:

— Вы понимаете, кто такой Свиягин?

— Тайный советник.

— Тайный советник, который двадцать восемь лет ведает казённой землёй в трёх губерниях, — сказал Тучков-Заречный. — Через его подпись идут все лесные и все рудные аренды. У него в столице читают письма раньше моих.

Он прошёлся по кабинету.

— И у него пропал единственный сын. Андрей Ильич, я вам скажу прямо: если вы найдёте мальчика живым, вам простят всё. Всё, что вы уже наделали, и всё, что вы ещё наделаете. А если не найдёте...

— То меня снимут.

— То меня снимут, — поправил наместник. — Вас просто отправят обратно к вашим чародеям, и они с вами что-нибудь сделают. А я останусь тут.

Он остановился у окна.

— И ещё одно. Он уже написал в столицу.

— За полдня?

— За четыре часа. — Тучков-Заречный обернулся. — Просьба о разрешении на розыскную зачистку Кожевенной слободы. Знаете, что это такое?

— Догадываюсь.

— Не догадываетесь, — сказал наместник. — Это когда две сотни солдат с рассвета до заката идут по улице и выносят из домов всё, что может прятать чудь. Печи ломают. Полы вскрывают. Это делали при мне один раз, восемь лет назад, на Гончарной. Нашли двух обменников и одного печника, который был ни при чём и умер через месяц.

— А люди?

— А люди, — сказал наместник, — потом три года не отстраивались.

Обменника при доме Свиягиных звали Шурша, и найти его оказалось делом двух часов, потому что искать надо было не его, а место.

— Они за печами живут, — объяснял старик-истопник, ведя Ремизова по подвалу со свечой. — Где потеплее и где щель. У нас он в третьей печи, за отдушиной. Двадцать шесть лет как при доме.

— Двадцать шесть?

— С покойного барина ещё.

Отдушина была узкая, в ладонь. Ремизов посветил и увидел за ней нишу, а в нише — аккуратно, как в лавке, разложенное на тряпице.

Напёрсток. Три пуговицы. Обломок зеркальца. Ключ от чемодана. Крючок от платья. Монета в две копейки. Медный колокольчик с шеи кошки.

И в стороне, отдельно, — то, чего он не ожидал.

Медная пуговица с двумя топориками накрест.

— Это чьё? — спросил Ремизов.

Истопник наклонился, щурясь.

— Не наше, — сказал он уверенно. — У нас на ливрее пуговица гладкая, с вензелем. А это с кафтана лесного. У кого лесная артель, у тех топорики.

Ремизов очень осторожно, двумя пальцами, вынул пуговицу.

— Дед. Ты слушай меня внимательно. Он может взять и не положить взамен?

— Не может, — сказал истопник. — Никогда.

— А положить и не взять?

Старик подумал.

— Тоже не может, — сказал он. — Он же меняет. Как это — менять и не взять?

Ремизов посмотрел на пуговицу с топориками. Потом достал из кармана и положил рядом на ладонь мутно-зелёный стеклянный шарик из детской.

— Значит, — сказал он, — этой ночью в детской он взял пуговицу и положил стекло.

— Стало быть, так.

— А пуговица была на человеке.

Он поднёс свечу ближе к отдушине.

За тряпицей, в глубине ниши, что-то шевельнулось — быстро, коротко, и тут же замерло.

— Шурша, — сказал истопник в темноту. — Не бойсь. Свои.

Ничего не ответило.

— Он говорить-то умеет? — спросил Ремизов.

— Не умеет, — сказал старик. — Они не говорят, ваше высокородие. Они только меняют.

Ремизов посмотрел на медную пуговицу с топориками у себя в ладони.

Потом сунул руку в карман, нашарил гривенник и положил его на тряпицу, рядом с напёрстком.

— Так честно? — спросил он.

В нише опять шевельнулось. Гривенника не стало.

А на его месте, беззвучно, лёг тёмный шерстяной клок — обрывок подкладки, с ниткой и с прилипшей к нему рыжей еловой хвоей.

На столе в управе лежало четыре вещи, и Ремизов расставил их в ряд.

Стеклянный шарик. Медная пуговица с двумя топориками. Клок тёмной подкладки с рыжей хвоей. Гринькин чертёж детской.

— Читаем, — сказал он. — Тихомир Спиридонович, вслух.

Кулага надел очки.

— Обменник кладёт взамен взятого. В детской положен шарик — значит, там же что-то взято. В нише лежит пуговица, которой в доме нет ни у кого. Стало быть, взята она этой ночью и в этой комнате.

— С чего?

— С кафтана, — сказал подьячий. — Пуговица с ниткой и с куском борта. Её вырвали, а не подобрали.

— И это значит?

— Что человек в кафтане стоял в детской, — сказал Кулага и снял очки. — Достаточно близко к печи, чтоб обменник до него дотянулся.

Гринька за своим столом уже подпрыгивал.

— Ваше высокородие, а я третье прочёл!

— Читай.

— Клок с хвоей — это то, что он мне выменял на гривенник, — заторопился писец. — Значит, у него это лежало. Значит, он и раньше у кого-то в кафтане брал. Хвоя рыжая, сухая — стало быть, с сухого леса, со склада, а не из бора, в бору она зелёная.

Кулага посмотрел на него поверх очков и, кажется, впервые в жизни ничего язвительного не сказал.

— Итог, — сказал Ремизов. — Ребёнка вынес человек из лесной артели, ночью, через чёрный ход, и его ждали сани. И обменник, которого весь город собирается за это убивать, — единственный, кто нам этого человека показал.

Лесных артелей в Стрежне было одиннадцать, а кафтанов с двумя топориками накрест — одна.

— Крутовская, — сказал Сазонов. — Феофан Гаврилович Крутов, лесопромышленник. У него склады за оврагом, тёс, дрова, шпалы. Топорики он завёл сам, лет пять как: говорит, для порядку, чтоб своих в лесу видно было.

— Сколько людей?

— Триста с лишним. Кафтанов — те, кто при складах и при сплаве, человек восемьдесят.

Крутов принял их немедленно, в конторе, пахнущей смолой, и с первой минуты повёл себя так, что Ремизов насторожился: он не спрашивал, зачем пришли.

— Пуговицу? — Он взял её, повертел, положил обратно. — Наша. Такие у меня на восьмидесяти кафтанах.

— Кто из ваших мог быть этой ночью на Соборной?

— Никто, — сказал Крутов. — А впрочем, кто ж их ночью считает. — Он развёл огромными руками. — Ваше высокородие, вы у меня спросите прямо. Мне так проще.

— Спрашиваю прямо. Что у вас со Свиягиным?

Лесопромышленник помолчал ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы решиться на откровенность, которую он приготовил заранее.

— Он мне отказал, — сказал он. — По Чёрному бору. Я четыре года хлопотал об аренде, вложил в подъездную дорогу восемнадцать тысяч своих, а девятнадцатого числа он подписал отказ. Без объяснения.

— Кому отдал?

— Никому, — сказал Крутов, и в голосе у него впервые прорезалась злость. — Вот что обидно-то. Бор стоит как стоял. Он не другому отдал, он просто мне не дал.

— И вы?

— И я подал жалобу в столицу, — сказал лесопромышленник. — Через месяц её прочтут, через полгода откажут, и на том всё. Так это делается. — Он посмотрел Ремизову в глаза. — А сына у него я не крал, потому что я не дурак. Мне бор нужен на двадцать лет, а не на неделю.

Полозный след от Соборной шёл вниз, к реке, и обрывался на Мостовой, где чистят каждое утро.

— Дальше никак, — сказал Сазонов. — Тут за ночь двести саней пройдёт.

— Значит, пойдём иначе. — Ремизов развернул карту. — Сани выехали в промежутке между одиннадцатью вечера и половиной третьего. Кто в это время на улицах?

— Ночные извозчики. Будочники. Пекари, они с двух топят. Молочники с трёх.

— И все они видят сани и не запоминают.

— Не запоминают, — согласился квартальный.

— Кроме тех, кому сани помешали, — сказал Ремизов. — Гринька, пиши. Опросить всех будочников по пути от Соборной до Мостовой. Вопрос один: не проезжали ли сани, которые остановились. Не «видели ли сани» — а «останавливались ли сани».

Сазонов подумал.

— А зачем им останавливаться?

— Затем, что в санях шестилетний ребёнок, — сказал Ремизов. — Его вынесли из тёплой постели в мороз. Он либо спит, либо кричит. Если спит — его надо укрыть. Если кричит — надо остановиться и что-то сделать.

Будочник нашёлся на четвёртый день, но вопрос был задан в этот.

В кабинет Свиягина Ремизов вошёл без доклада, потому что доклада ему не дали бы.

Тайный советник сидел за столом. Перед ним лежала стопка бумаг, и по тому, как он на них не смотрел, было понятно, что он не работал.

— Гордей Лукич, вам приносили письма.

Свиягин поднял голову.

— Что?

— С Рождества. Днём, с посыльным, сложенным листом без конверта. Вы их рвали не читая.

— Кто вам сказал?

— Это неважно.

— Это чрезвычайно важно, — очень тихо сказал Свиягин. — Потому что в моём доме есть только один человек, который мог вам это сказать.

Ремизов подошёл к печи, присел и открыл дверцу.

Зола была свежая, вчерашняя, и он выгреб её на подложенный лист, всю, ладонью в перчатке. Бумага сгорает плохо, если её бросают комом, и в золе нашлось три обрывка: один чистый, один с половиной слова и один с четырьмя строками, обгоревшими по краю.

Он прочёл, не вставая.

«...и потому вам не нужно ничего искать. Всё, что от вас требуется, вы знаете. Двадцать восьмого числа...»

— Дайте сюда, — сказал Свиягин.

— Нет.

Тайный советник встал. Он был на голову выше и вдвое шире, и он подошёл к печи, и Ремизов поднялся ему навстречу с обрывком в руке.

Несколько секунд они стояли молча.

— Вы понимаете, что вы сейчас делаете? — сказал Свиягин.

— Понимаю. Я вынимаю из печи улику по делу о похищении вашего сына.

— Вы лезете в мою печь.

— Да.

— Я вас уничтожу, — сказал тайный советник спокойно, без всякого нажима, как называют цену. — Не сегодня. Мне сейчас не до вас. Но я вас уничтожу, и вы это запомните.

— Запомню, — сказал Ремизов. — А теперь скажите мне, что от вас требуется двадцать восьмого числа.

Свиягин отвернулся.

— Ничего, — сказал он. — Ничего от меня не требуется. Ищите обменников.

Милава Ратмировна ждала его в управе, и по её лицу было ясно, что она ждёт давно.

— Магистры примут вас послезавтра, — сказала она. — В четвёртом часу. Я заеду.

— Послезавтра у меня ребёнок пропал.

— Я знаю. — Она поправила перчатки. — Андрей Ильич, магистры собираются шесть раз в год. Следующий раз — в конце весны.

Ремизов сел к столу и придвинул чернильницу.

— Хорошо. Послезавтра.

Она не ушла.

— Что-то ещё?

— Да. — Милава Ратмировна помолчала. — Вам будут говорить о деле Свиягина. Не вы им, а они вам. Будьте к этому готовы.

— Откуда Гильдии дело до похищения?

— Оттуда, что тайный советник Свиягин просит зачистку Кожевенной слободы, — сказала она. — А зачистку по чуди делает не наместник и не солдаты. Её делает Гильдия. Это наша работа, наши люди и наша подпись.

Она пошла к двери.

— И, поскольку вы всё равно спросите: нет, я не знаю, будут они этому рады или нет. Восемь лет назад на Гончарной были рады. Мне было тогда тридцать два года, и я там была.

К обеду в управу пришли из благочиния — забирать дело.

Чиновник был вежлив до отвращения и держал в руке предписание.

— Дела о пропаже малолетних ведёт управа благочиния, ваше высокородие. Это порядок.

— Дело поручено мне тайным советником Свиягиным.

— Тайный советник Свиягин, — сказал чиновник, — сегодня утром отозвал своё пожелание. Вот отношение.

Ремизов прочёл отношение. Оно было короткое и очень аккуратное, и подпись под ним стояла та самая.

— На каком основании?

— Основание не указано. — Чиновник улыбнулся. — Оно и не требуется.

Кулага у печи очень медленно отложил трубку.

— А позвольте спросить, — сказал он, — благочиние-то с чего начнёт?

— С Кожевенной слободы, — сказал чиновник. — Там ведь и искать.

Когда он ушёл, в управе долго молчали.

— Ну вот, — сказал Кулага. — Три часа назад вы полезли к нему в печь, а к обеду у вас отняли дело. Быстро он.

— Быстро.

— И что теперь?

Ремизов взял со стола стеклянный шарик и покатал его в ладони.

— Теперь, — сказал он, — у нас нет дела о похищении. Зато у нас есть дело о краже кольца у госпожи Свиягиной, по которому в листопаде уволили человека, а кольцо потом нашлось. Кража неразысканная, обвинённый не оправдан, дело не закрыто. По краже я имею право допрашивать кого угодно.

Гринька моргнул.

— Так кольцо ж нашли.

— Нашли, — согласился Ремизов. — А в бумаге об этом никто не написал.

В Кожевенную слободу он поехал под вечер и без городовых.

Староста слободы, седой, аккуратный, в чиненом пальто, встретил его у своей калитки и в дом не позвал.

— Сюда, ваше высокородие. Тут поговорим.

— Отчего не в доме?

— Оттого, что если вас видели входящим, то надо, чтоб видели и стоящим на улице, — сказал староста. — Иначе завтра скажут, что мы вас подкупили.

Его звали Азарий Львович, и он был человек, а не чудь, и жил на Кожевенной сорок лет.

— Сколько у вас обменников?

— По росписи тридцать восемь. По правде — сорок один, троих не записали, потому что три рубля в год.

— Кто-нибудь из них появлялся с ребёнком?

Азарий Львович посмотрел на него долгим взглядом.

— Ваше высокородие. Они ростом с кошку.

— Я знаю.

— Знаете, — согласился староста. — И всё равно спрашиваете. И правильно делаете, потому что вам потом эту бумагу подписывать. — Он вздохнул. — Нет. Никто не появлялся. И не появится. Обменник не может нести ребёнка — он его не поднимет и не удержит, у него лап таких нет. Вы у любого печника спросите.

— Спрошу.

— И ещё спросите, — сказал Азарий Львович, — отчего пятьсот лет говорят одно и то же. Я вам сам отвечу, покуда вы не ушли. Оттого, что дети пропадают. Всегда пропадали и всегда будут. Тонут, замерзают, попадают под сани, уходят с чужими. И всякой матери легче думать, что дитё унесла нечисть, чем что она недоглядела.

Он посмотрел вдоль улицы, где у поворота стояли люди.

— А теперь у нас тут, — сказал он, — тысяча двести человек, из которых сорок один ростом с кошку. И послезавтра, если вы ничего не найдёте, придут за всеми.

Вечером Ремизов сидел у себя, разложив на столе всё, что имел, и не мог сосредоточиться.

Мешало не дело. Мешала мелочь, которую он поймал утром и с тех пор не мог отогнать.

Он пытался вспомнить, как выглядел коридор в его отделе. Не кабинет — коридор: длинный, с окнами по левую руку, и в нём стояло что-то, обо что все спотыкались, и он двенадцать лет каждый день это обходил.

Он не мог вспомнить, что это было.

Он помнил, что обходил. Помнил, как поворачивал плечо. А самой вещи не было — на её месте было ровно, гладко и пусто, как на месте следа, который загладила позёмка.

— Барин, вы ешьте, — сказала Степанида от печи. — Остынет.

— Степанида, ты помнишь, что стояло в сенях у Свиягиных?

— Кадка, — сразу сказала кухарка. — Медная, с водой, и черпак на гвозде. Я туда третьего дня ходила, сестра моя у них в прачках.

— Ты один раз видела.

— А чего ж не запомнить, — удивилась Степанида. — Кадка и кадка.

Ремизов посмотрел на неё, потом на свои руки.

Четвёртый месяц, подумал он. Всего четвёртый месяц.

Здешний воздух.

Ночью в дверь постучали, и это был Гринька — но не тот Гринька, который бегал по городу с бечёвкой, а очень серьёзный и очень бледный.

— Я списки смотрел, — сказал он с порога. — Как вы велели, по крутовской артели, кто когда нанят.

— И?

— И там есть человек, — сказал писец, — который нанят к Крутову в листопаде. А до того служил у Свиягиных истопником. Одиннадцать лет служил.

Ремизов медленно поставил лампу на стол.

— Как звать?

— Игнат Мохов, — сказал Гринька. — Ваше высокородие, его же уволили в листопаде. Со скандалом.

— За что?

— Не написано. — Писец сглотнул. — Но я к ним в буфетную сбегал и спросил у людей. Говорят, за воровство. Говорят, у барыни пропало кольцо, и барин сказал: истопник, больше некому, потому что он один по всем комнатам ходит с дровами.

— А кольцо нашли?

— Нашли, — сказал Гринька. — Через месяц. За печкой в детской.

Ремизов не сразу ответил.

— За печкой, — повторил он.

— За печкой. — Писец переминался. — Там же обменник. Он и взял, он же блестящее берёт. Барыня говорит: рядом с кольцом пуговка костяная лежала, ничья.

— И оставил взамен, — сказал Ремизов.

Он встал и прошёлся по комнате.

— Гринька. Что сделал бы ты, если бы тебя выгнали за то, чего ты не делал, а через месяц твоя правота нашлась за печкой — и тебе об этом даже не сообщили?

Писец наморщился изо всех сил.

— Я бы вернулся и сказал.

— А если бы тебя не пустили на порог?

Гринька молчал.

— Одиннадцать лет в доме, — сказал Ремизов. — Он ходил с дровами по всем комнатам, включая детскую. Он знал, где спит мальчик, знал, что вьюшку закрывают в девять, и знал, что обвода в доме нет. И он один во всём Стрежне точно знал, что за печкой в детской живёт обменник, — потому что из-за этого обменника его и выгнали.

Он остановился у окна.

— Вот отчего в комнате осталось стекло, — сказал он. — Не для того, чтобы мы поверили в подменыша. Он и не рассчитывал, что мы поверим. Это обменник сам. Он всегда меняет. Игнат Мохов знал это лучше всех — и всё равно вошёл в ту комнату, потому что был уверен, что за печкой сидит старый знакомец, который никому ничего не скажет.

Он посмотрел на стеклянный шарик, лежавший под лампой.

— И он был прав, — сказал Ремизов. — Шурша ничего не сказал. Он только поменялся.

Зал, в котором собирались магистры, был низкий, тёмный и совершенно пустой, если не считать длинного стола и семи кресел.

Магистров было пятеро. Двое кресел стояли свободными, и Ремизов так и не узнал почему.

Говорил один — сухой старик в тёмном, сидевший вторым слева и ни разу не назвавший себя.

— Вы служите четвёртый месяц, — сказал он. — Два дела. Оба доведены до суда. Оба принесли казне больше, чем стоил ваш перенос.

— Сколько он стоил?

Магистры переглянулись.

— Это к делу не относится, — сказал старик. — Мы позвали вас, чтобы говорить об обратном переходе.

Он положил перед собой лист и не заглянул в него ни разу.

— Первое. Обратный переход возможен. Это не любезность и не утешение, это заключение по расчёту, сделанному триста лет назад и с тех пор не опровергнутому.

— Но не сделанному ни разу.

— Не сделанному ни разу, — согласился магистр. — Второе. Он дорог. Не в деньгах — деньги найдутся. Он дорог в людях: обряд ведут девять чародеев первой ступени, и вести его они будут не один день. В империи чародеев первой ступени сорок один.

— Третье?

— Третье — он требует государева соизволения, — сказал старик. — Вы здесь по указу. Отправить вас обратно можно только другим указом.

Ремизов сидел прямо и ждал.

Он уже понял, что всё сказанное — это не отказ. Отказ говорят короче.

— Гильдия готова хлопотать, — сказал магистр. — О соизволении, о людях, о расходе. Хлопотать будем мы, а не вы: вас никто не станет слушать, и это не обида, это порядок.

— Взамен?

— Взамен два условия. — Старик поднял два пальца. — Вы служите здесь пять лет. Не два и не три. Пять — потому что за меньший срок нам не докажут, что вы стоите указа.

— И второе?

— Вы запишете, как вы это делаете.

Ремизов не сразу понял.

— Что запишу?

— Ваш способ, — сказал магистр. — Всё, что вы делаете, когда приходите на место, где случилось. Как вы смотрите. Что мерите. О чём спрашиваете и в каком порядке. Мы дадим вам писца и время. Это будет наставление для дознавателей, и по нему будут учить.

В зале было очень тихо.

— То есть я обучу вам сыщиков, — сказал Ремизов.

— Да.

— И через пять лет вы отправите меня домой.

— Через пять лет, — поправил старик, — мы подадим прошение о соизволении. Это разные вещи, и я говорю их вам прямо, чтобы вы потом не могли сказать, что вас обманули.

Ремизов посмотрел на пять неподвижных лиц.

— А если я откажусь?

— Тогда вы продолжите служить, — сказал магистр, — и никто ни о чём не будет хлопотать. Мы вас не принуждаем. Мы вам ничем не обязаны, вы у нас не в плену и не в работниках. Просто есть путь, и на нём стоит цена.

Он помолчал.

— И ещё одно, поскольку вы человек прямой. Вам сейчас тридцать четыре. Через пять лет будет тридцать девять. Прошение будут рассматривать года три. Считайте сами.

Уже в дверях его окликнули.

— Один вопрос, — сказал магистр, сидевший с краю, — молодой, лет сорока, с быстрыми глазами. — Вы болели с тех пор, как здесь?

Ремизов остановился.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Раны, порезы?

— Был порез на руке в листопаде. Зажил.

— Быстро?

Ремизов помолчал.

— Быстро, — сказал он.

Магистр кивнул и записал.

— Зачем вам это?

— Для расчёта, — сказал магистр и больше не поднял головы.

В карете Милава Ратмировна долго молчала.

— Ну? — сказал наконец Ремизов.

— Это лучше, чем я ожидала.

— Пять лет.

— Пять лет и хлопоты, — сказала она. — Андрей Ильич, я служу в Гильдии девятнадцать лет и ни разу не слышала, чтобы магистры при живом человеке произносили слова «мы будем хлопотать». Они обыкновенно говорят «это рассмотрят».

— Разница?

— Разница в том, кто виноват, если не выйдет.

Карету потряхивало на Соборной.

— Второе условие вам не понравилось, — сказала Милава Ратмировна.

— Второе условие означает, что через пять лет я перестану быть нужен.

— Да.

— И тогда меня легче отпустить.

— Или, — сказала она, глядя в окно, — тогда вас незачем отпускать, потому что вы уже отдали всё, что у вас было.

Она повернулась к нему.

— Я не знаю, какое из двух. И они, я думаю, тоже пока не знают.

Игната Мохова нашли на третий день, и нашёл его Сазонов, и вернулся с известием, от которого в управе стало нехорошо.

— В остроге он, ваше высокородие.

— С какого числа?

— С двадцатого. — Квартальный положил на стол выписку. — Драка в трактире на Гончарной, разбил два окна и нос мещанину Курочкину. Пятнадцать суток. Сидит по сей день.

Ремизов взял выписку и прочёл её три раза.

Двадцатое. Мальчик пропал в ночь на двадцать пятое.

— Он не мог, — сказал Гринька тонким голосом.

— Не мог, — согласился Кулага.

Ремизов положил выписку на стол, рядом со стеклянным шариком и пуговицей с топориками.

Четыре дня он строил всё на одном человеке: одиннадцать лет в доме, знание вьюшки, знание обменника, обида, крутовский кафтан. Всё сходилось так хорошо, что он ни разу не проверил самого простого.

— Я не спросил, где он был, — сказал он.

— Не спросили, — сказал подьячий.

— Я четыре дня искал человека, вместо того чтобы четыре дня назад послать в острог запрос на одну строчку.

— Не спросили, — повторил Кулага, — потому что вам очень нравилась ваша мысль. Со всеми бывает, Андрей Ильич. У нас на этом и держится половина признаний: следователю нравится его мысль, а мужику неохота спорить.

В остроге Мохов сидел на нарах и смотрел в стену.

Ему было лет сорок пять, он был жилистый, чёрный от сажи, въевшейся навсегда, и на Ремизова посмотрел без всякого интереса.

— Знаю, — сказал он, выслушав. — Мне уже сказали. Барчонка украли.

— Ты рад?

Мохов подумал.

— Нет, — сказал он. — Мальчонка хороший. Он мне дрова носить помогал, пока не запретили.

— Кто запретил?

— Барин. Сказал: не подпускай к нему вора.

Он произнёс это ровно, и оттого прозвучало хуже, чем если бы кричал.

— Про кольцо ты знаешь? — спросил Ремизов.

— Про какое кольцо?

— Его нашли. Через месяц. За печкой в детской.

Мохов очень медленно повернул голову.

— Нашли, — сказал он.

— Нашли.

— И не сказали.

— И не сказали.

Истопник посидел неподвижно, потом вдруг наклонился вперёд, упёршись локтями в колени, и закрыл лицо руками. Он не издал ни звука, и Ремизов сидел рядом и ждал, и это были самые длинные две минуты за весь день.

— Ваше высокородие, — сказал наконец Мохов, не отнимая рук. — Вы у меня спросить хотели, кому я про дом рассказывал?

— Хотел.

— Никому, — сказал истопник. — Ни единой душе. Я одиннадцать лет там жил. Я про их дом никому ничего не говорил и не скажу, хоть режьте. — Он поднял лицо, и оно было мокрое и злое. — Только вот что, ваше высокородие. У Крутова в артели про меня всё знают. Меня туда взяли — а работник я меченый, с дурной славой. Меня в первый же вечер вся артель расспросила: за что выгнали да как. И я рассказал. При двадцати человеках, в бараке, за столом.

— Что рассказал?

— Всё, — сказал Мохов. — И про кольцо, и про печку, и про то, что за печкой в детской чудь живёт, которая блестящее тягает. Я на неё жаловался. Я на неё, дурак, при всех жаловался целый вечер.

Будочника звали Пахом, стоял он на углу Мостовой и Кузнечной, и разыскал его Гринька на четвёртый день, обойдя до того двадцать девять будок.

— Останавливались, — сказал Пахом. — Как есть останавливались, ваше высокородие. Я потому и запомнил, что они мне поперёк проезда встали, а мимо в ту пору молочник ехал и лаялся.

— В котором часу?

— Около двух.

— Сколько человек?

— Двое на облучке, — сказал будочник. — И в санях кто-то лежал, укутанный. Один слез, полез в сани, повозился и обратно сел.

— Что делал?

— А кто ж его знает. Укрывал будто. — Пахом почесал под шапкой. — Только я вам вот что скажу, чего мне сразу-то не подумалось. Он не в санях возился. Он с саней снял и на землю поставил.

Ремизов подался вперёд.

— Что поставил?

— Кадушку.

— Кадушку?

— Ну, бадейку такую, деревянную, ведра на два, — сказал Пахом. — Он её снял, поставил на снег, вынул из неё чего-то и обратно поставил в сани. И поехали.

— В какую сторону?

— К оврагу. На нижнюю сторону.

Гринька уже писал.

— Пахом. Ты кадушку хорошо разглядел?

— Плохо, — честно сказал будочник. — Темно. Только у ней обручи белые были, жестяные. Это видать, они блестят.

Двадцать восьмого числа назначили зачистку Кожевенной слободы.

Приказ пришёл из столицы за четыре дня, и это было так быстро, что Тучков-Заречный, читая, дважды посмотрел на дату отправления.

— Он написал двадцать четвёртого, — сказал наместник. — За сутки до того, как пропал мальчик.

Ремизов взял бумагу.

— Ваше сиятельство. Двадцать четвёртого он ещё не знал, что сына украдут.

— Не знал.

— Тогда о чём он просил двадцать четвёртого?

— О том же, — сказал наместник. — Слово в слово. «О разрешении на розыскную зачистку Кожевенной слободы ввиду участившихся пропаж малолетних». — Он бросил бумагу на стол. — Пропаж, Андрей Ильич. За три года по слободе — ни одной.

Ремизов сел.

Голова работала медленно и очень отчётливо, как бывает, когда наконец видишь простое.

— Он готовил её заранее.

— Готовил.

— И письма ему приносили с Рождества.

— Каких писем? — быстро спросил наместник.

Ремизов рассказал про печь, про три обрывка и про то, как тайный советник Свиягин обещал его уничтожить.

Тучков-Заречный слушал, стоя у окна, и, когда Ремизов кончил, долго не оборачивался.

— Двадцать восьмого, — сказал он. — В письме — двадцать восьмого. И зачистка двадцать восьмого.

— Да.

— Это не совпадение.

— Нет.

— И у меня нет ни одного законного способа её отменить, — сказал наместник. — Приказ столичный. Исполняет Гильдия. Я тут никто.

В управе вечером сидели втроём и молчали.

— Скажите мне одну вещь, — попросил наконец Кулага. — Как старику. Вы вот к магистрам съездили и вернулись, и с тех пор третий день ходите чёрный. Оно из-за мальчика или из-за них?

— Из-за обоих.

— А если разделить?

Ремизов посмотрел на него.

— Пять лет, Тихомир Спиридонович. Потом прошение, потом три года его читают. Мне будет сорок два, когда станет ясно, поеду я или нет.

Подьячий покивал.

— Сорок два — это ничего, — сказал он. — Сорок два — это ещё половина.

— Половина чего?

— Жизни, — сказал Кулага. — А вот того, чего вы боитесь, будет уже не половина. Того будет восемь лет: восемь лет ждать и восемь лет каждое утро себе говорить, что это временно. Я вам, Андрей Ильич, скажу, чего вы сами не скажете. Вы не пяти лет испугались. Вы испугались, что через пять лет вам не захочется ехать.

В печи щёлкнуло.

— И тогда, — сказал подьячий, — окажется, что вы у них ничего не выторговали, а они у вас всё купили.

Гринька у своего стола перестал делать вид, что пишет.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — Вы страшный человек.

— Я старый человек. Это хуже.

Двадцать седьмого, к вечеру, у поворота на Кожевенную стояло уже человек четыреста.

Ремизов приехал туда в шестом часу, вдвоём с Сазоновым, и они оставили пролётку за квартал, потому что дальше проехать было нельзя.

Толпа не шумела. Она стояла и ждала, и в ней были не пьяные и не мальчишки, а обыкновенные люди: приказчики, мастеровые, бабы с корзинами, двое в чиновничьих шинелях. Кто-то принёс дрова и разжёг костёр прямо на снегу.

— Завтра солдаты придут, — сказал Сазонов сквозь зубы. — А эти сегодня.

— Сколько у вас городовых?

— Одиннадцать.

Ремизов посмотрел на костёр, на слободские крыши за оврагом, на людей.

Он не нашёл ребёнка. Он потерял четыре дня на человеке, сидевшем в остроге. Дело у него отняли, версии у него не было, а завтра в восемь утра сюда войдут две сотни солдат, чтобы ломать печи в домах, где живут тысяча двести человек и сорок один обменник, ни один из которых не в состоянии поднять шестилетнего мальчика.

Он вышел на середину дороги и пошёл к толпе.

— Ваше высокородие! — крикнул сзади Сазонов. — Вы куда?!

Ремизов не ответил.

Он дошёл до костра и встал так, чтобы его видели, и его увидели, и передние ряды притихли — не от почтения, а от любопытства: в городе его знали в лицо.

— Расходитесь, — сказал он.

— А ты кто таков? — спросили из темноты, из середины, откуда всегда спрашивают.

— Начальник Сыскной управы.

— А чего ж ты дитё не нашёл, начальник?

Толпа зашевелилась. Ремизов дал ей договорить.

— Не нашёл, — сказал он громко. — Пятый день ищу и не нашёл. И в слободе его нет.

— А тебе почём знать?

— Потому что обменник ростом с кошку, — сказал Ремизов. — Он не поднимет шестилетнего мальчика. Спросите любого печника, любого истопника, любого, у кого он за печкой живёт. У половины из вас живёт.

— Так они ж хитрые!

— Они не хитрые. Они меняют блестящее на стекляшки, — сказал Ремизов. — А мальчика вывезли в санях. Двое на облучке. Их видел будочник на Кузнечной в два часа ночи.

Стало заметно тише.

— Так поймай! — крикнула баба слева, и в голосе у неё было не зло, а отчаяние. — Поймай их, а не нас уговаривай! У меня тоже дети!

— Поймаю.

— К завтрему?

Ремизов молчал.

Он мог бы сказать «да», и они бы разошлись до утра, и утром вернулись бы вдвое злее. Он молчал, и молчание тянулось, и он чувствовал, как оно работает против него с каждой секундой.

И в этот момент сзади, со стороны Соборной, послышался колокольчик.

По расчищенной дороге, шагом, шла карета с четвернёй и с двумя верховыми впереди, и толпа стала расступаться сама, ещё до того, как разглядела герб.

Карета остановилась у костра. Лакей соскочил и откинул подножку.

Из кареты вышла женщина лет пятидесяти, в собольей шубе, простоволосая, без шляпы, — и это было первое, что заметили все: в мороз, при четырёхстах человеках, простоволосая.

— Княгиня Одинец, — сказал Сазонов сзади севшим голосом.

Она оглядела толпу, костёр, дрова, будто прикидывала, всё ли на месте.

— Кто здесь старший? — спросила она.

— Я, — сказал Ремизов.

— Прекрасно. — Княгиня повернулась к толпе и заговорила совершенно обыкновенным голосом, не повышая его, отчего все подались вперёд, чтобы слышать. — Меня зовут Ольга Вышатична. У меня в доме на Соборной за печкой живёт обменник. Тридцать один год живёт. Он стащил у меня за это время серьгу, два напёрстка и, кажется, ложку, и оставил взамен девять стёклышек, которые я храню в шкатулке, потому что мне их подарили.

Кто-то в толпе засмеялся — коротко и растерянно.

— Я вырастила в этом доме троих, — сказала княгиня. — Все трое живы, все трое выросли при нём. Завтра сюда придут ломать печи. Я приехала посмотреть на людей, которые этого хотят.

Она обвела глазами передние ряды, неторопливо, по лицам.

Толпа не разошлась. Но костёр в ту ночь так и не двинулся с места.

Зачистку отложили до полудня, и это было всё, чего сумела добиться княгиня Одинец за ночь.

— До двенадцати, — сказала она Ремизову в восьмом часу утра, у ворот наместничества, куда приехала прямо из дома, всё так же простоволосая. — Я подняла двоих: обер-судью и старика Загоскина. Больше в этом городе поднимать некого.

— Как вам это удалось?

— Обер-судья мне должен, а Загоскин меня боится, — сказала княгиня. — Не спрашивайте подробностей, они скучные. Четыре часа, Андрей Ильич. В двенадцать солдаты войдут в слободу, и тогда уже ничего не поднимешь.

Она посмотрела на него внимательно.

— Вы спали?

— Нет.

— И не спите. — Она надела перчатку. — И ещё: если найдёте — везите мальчика не к отцу.

— А куда?

— Ко мне, — сказала Ольга Вышатична. — Или к матери, но при мне. Я не знаю, что в этом доме происходит, но там что-то происходит.

Угол Кузнечной и Мостовой они разгребали втроём, руками, потому что лопатой можно было испортить.

Снега за четыре дня насыпало на четверть аршина, и Гринька уже начал скулить, что тут ничего нет и не может быть, когда Сазонов вдруг сказал:

— Есть.

Под слоем снега, у самой тумбы, лежало чёрное пятно шириной с ладонь. Снег над ним подтаял и снова смёрзся, и оттого корка была стеклянная.

Ремизов присел и разгрёб.

Зола. Мелкая, слежавшаяся, и в ней — обгорелые угольки, короткие, лёгкие.

Он растёр щепоть между пальцами и понюхал.

— Еловые, — сказал Сазонов. — С сухого леса. У нас в нижней стороне такими самовары растапливают.

— Гринька, что это значит?

Писец смотрел на золу, шевеля губами.

— Значит, в кадушке был жар, — сказал он наконец. — Они в ней угли везли. И на Кузнечной вынули прогоревшее и высыпали.

— Зачем в санях угли?

— Затем, чтоб... — Гринька осёкся, и лицо у него переменилось. — Ваше высокородие. Затем, чтоб он не замёрз.

— Затем, чтоб он не замёрз, — повторил Ремизов и поднялся. — Запомни этот день, Гринька. Мы четыре дня искали похитителей, и вот это — первое, что мы про них узнали наверняка. Они берегут его.

— Значит, живой?

— Значит, он нужен им живым, — сказал Ремизов. — Это не то же самое, но сегодня сойдёт.

Он отряхнул колени.

— И это значит ещё одно. Они не уехали из города. Уголья в кадушке — на час-полтора езды, не больше. Они везли его недалеко и в тепло.

Оставалось три часа, и Ремизов потратил один из них на то, чтобы съездить в наместничество и получить отказ.

— Не могу, — сказал Тучков-Заречный. — Приказ столичный, исполнение гильдейское. Я не могу его отменить и не могу отсрочить дальше полудня.

— Я нашёл след.

— Какой?

— Золу на углу Кузнечной, — сказал Ремизов.

Наместник посмотрел на него.

— Золу.

— Еловые угли. Их везли в бадье, чтобы ребёнок не замёрз.

— Андрей Ильич. — Тучков-Заречный потёр лицо. — Я в вас верю. Я, кажется, единственный в этом городе, кто в вас верит без оговорок, и мне за это уже дважды прилетело. Но я не могу остановить две сотни солдат словом «зола».

— Мне нужен час сверх полудня.

— У меня нет часа.

Ремизов встал.

— Тогда я поеду искать.

— Погодите. — Наместник поднял руку. — Одно я могу. Я могу поехать туда сам и стоять у ворот слободы. Меня не тронут и через меня не пойдут — по крайней мере, не сразу. Это даст вам не час. Это даст вам, может быть, двадцать минут.

— Возьмите с собой княгиню.

— Она уже там, — сказал Тучков-Заречный. — Она там с шести утра, и с ней обер-судья, и они пьют чай на морозе из самовара, который она привезла с собой. Это, Андрей Ильич, называется — держать оборону по-нашему.

Крутов слушал стоя, и, пока слушал, у него дважды дёрнулась щека.

— Бадьи, — сказал он. — С жестяными обручами. Смоляные, ваше высокородие, я их сам завёл: деревянный обруч смола ест, а жестяной держит. Такие только у меня.

— Сколько их?

— Полтораста. — Он взял со стола ключи. — По складам, по смолокурне и по баракам.

— Смолокурня зимой работает?

— Нет. С Покрова стоит.

— Сторож?

— Сторож есть, — сказал Крутов. — Тарас Щука. Он там и живёт, при печах.

Он посмотрел на Ремизова.

— Он ко мне в артель нанялся весной. И я вам вот что скажу, покуда мы не поехали: он бы у меня давно вылетел, потому что пьёт. А не вылетел потому, что за него просили.

— Кто?

— Из канцелярии казённых земель, — сказал Крутов. — По записке. Я записку эту сохранил, я все записки храню, у меня подряды казённые. — Он полез в конторку, порылся и вынул сложенный вчетверо лист. — Извольте.

Записка была короткая, любезная и без подписи. Внизу стояла одна буква и завиток.

— Чья рука? — спросил Ремизов.

— Столбова, — сказал лесопромышленник. — Викентий Аполлоныча, помощника свиягинского. Я его руку четыре года вижу. Он мне все отказы писал.

Смолокурня стояла за оврагом, в полуверсте от складов: четыре печи под общей крышей, длинный сарай и сторожка, из трубы которой шёл дым.

Подъезжали шагом, оставив сани за поворотом. Городовых было шестеро, и Сазонов расставил их прежде, чем Ремизов успел сказать как.

— С двух сторон, ваше высокородие, — сказал он. — И к окошку одного. Он же в окошко полезет.

— Отчего вы так уверены?

— Оттого, что я бы полез, — сказал квартальный.

Ремизов пошёл к двери один, без городовых, и постучал.

За дверью помолчали.

— Кого?

— Из сыскной управы.

Опять помолчали. Потом что-то упало, и голос сказал уже другим тоном:

— Не заперто.

В сторожке было жарко, темно и пахло смолой и кислым.

За столом сидел человек лет тридцати пяти, красный, растрёпанный, и держал перед собой на столе пустые руки — так нарочито, что становилось ясно: он это придумал и репетировал.

А в углу, на лежанке у печи, под двумя тулупами, спал мальчик.

Он был бледный, немытый, в чужой рубахе на вырост, и он спал так крепко, как спят только маленькие и только когда наконец согреются.

Ремизов постоял, глядя на него.

Потом прошёл, снял с гвоздя ковш, зачерпнул из ведра и поставил на стол перед сторожем.

— Тарас Щука?

— Я, — сказал сторож.

— Пять дней.

— Пять. — Тарас смотрел в стол. — Он на третий день плакать перестал. Я думал, обвыкся. А он не обвыкся, он голос сорвал.

— Ты один?

— Филька со мной был, напарник. Он вчера утром ушёл и не вернулся.

— Куда?

— В город. — Сторож поднял глаза, и в них был не страх, а какая-то тупая усталость. — Ваше высокородие, я вам сразу скажу: я мальчонку не трогал. Я его кормил, я его грел, я ему сказки говорил, какие помню. Мне велено было держать до двадцать восьмого.

— А двадцать восьмого?

Тарас Щука очень долго молчал.

— А двадцать восьмого, — сказал он, — велено было отвести в слободу и там оставить. У кожевенных ворот. Чтоб нашли.

Мальчика везли в карете княгини, потому что Ольга Вышатична прислала её к оврагу, не спрашивая.

Он проснулся в дороге, посмотрел на Ремизова и спросил:

— Вы дядя из полиции?

— Да.

— А почему у вас шинель серая? У нас в книжке зелёная.

— У вас в книжке правильно, — сказал Ремизов. — А у нас как есть.

Мальчик подумал.

— Дядя Тарас говорил, что вы за мной придёте.

— Когда говорил?

— Каждый вечер, — сказал Ваня Свиягин. — Он говорил: потерпи, барчук, за тобой придут. Он врал, да?

— Не врал, — сказал Ремизов.

Больше он ничего не спрашивал до самой Соборной, и правильно сделал, потому что мальчик заснул снова.

К слободе они успели за десять минут до полудня.

У поворота стояли солдаты — две роты, в две шеренги, и офицер верхом, и рядом с офицером трое гильдейских в тёмном, с ящиками. Толпа отошла к оврагу и оттуда смотрела.

У самых ворот слободы, поперёк дороги, стоял стол.

На столе кипел самовар. За столом сидели наместник Стрежня, обер-судья и княгиня Одинец и пили чай, и вид у всех троих был такой, будто они делают это ежедневно и именно здесь.

Ремизов подъехал и слез.

— Нашли, — сказал он.

Наместник поставил стакан.

— Живой?

— Спит в карете. Здоров, замёрз, охрип.

Тучков-Заречный встал.

Он шёл к офицеру медленно, не торопясь, и по дороге застёгивал шинель, и Ремизов вдруг понял, что наместник эти минуты растягивает нарочно — чтобы все успели увидеть, кто идёт и с чем.

— Ротмистр! — сказал он. — Розыск окончен. Отбой.

— У меня приказ из столицы, ваше сиятельство.

— Приказ о розыскной зачистке ввиду пропажи малолетнего, — сказал наместник. — Малолетний найден в карете за моей спиной. Прикажете зачищать в поисках того, кто уже спит?

Офицер посмотрел на карету, потом на гильдейских, потом на стол с самоваром.

— Отбой, — сказал он.

Толпа у оврага не закричала и не обрадовалась. Она постояла ещё немного и стала расходиться, и это было хуже всего: люди уходили с досадой, как уходят с ярмарки, где ничего не купили.

Азарий Львович вышел из ворот слободы, когда солдаты уже строились.

Он подошёл к столу, снял шапку и постоял.

— Ваше сиятельство. Ваша светлость. Ваше высокородие.

— Азарий Львович, — сказала княгиня. — Садитесь, чай ещё горячий.

Староста слободы посмотрел на стул, потом на уходящие роты.

— Не сяду, — сказал он. — Спасибо. Я лучше пойду людям скажу, а то они с четырёх утра в подвалах сидят.

Он надел шапку и уже пошёл, но обернулся.

— Ваше высокородие. Вы у меня спрашивали, отчего пятьсот лет говорят одно и то же. — Он помолчал. — А теперь про сегодняшнее будут говорить сколько? Год? Два?

— Не знаю.

— И я не знаю, — сказал Азарий Львович. — Про Гончарную восемь лет говорили. И до сих пор говорят, только уже неправильно.

Филька Косой был взят к вечеру на Гончарной, в трактире, и говорил охотно, как говорят люди, всю дорогу до управы решившие, что молчать невыгодно.

Он и назвал.

— Викентий Аполлоныч, — сказал он. — Столбов. Он с нами через Щуку сговаривался, а мне однова сам показался, на складе. Я его и запомнил, потому что он в галошах по опилкам шёл и брезговал.

— Что вам было велено?

— Взять мальчонку из дому и держать, покуда не скажут. Не обижать. И ежели до двадцать восьмого не скажут иначе — свести в слободу и бросить, чтоб на обменников подумали.

— Кто входил в дом?

— Я входил, — сказал Филька. — Через чёрный ход, там замок дурной. Щука в санях сидел.

— В чём вы были?

Филька моргнул.

— В кафтане, в чём же.

— В крутовском?

— Ну а в каком.

Ремизов положил на стол медную пуговицу с двумя топориками.

— Эту вы где потеряли?

Филька посмотрел на пуговицу, и лицо у него сделалось совершенно детское.

— Так вот куда она делась, — сказал он. — Я думал, зацепил в потёмках. Я эту комнату проклял: темно, тесно, у печки чего-то шуршит, я туда сунулся, а оно как дёрнет за борт — я чуть не заорал.

— И вы решили, что зацепились.

— А за что ж ещё, — сказал Филька Косой.

Кулага в углу очень тихо крякнул.

Столбова взяли в канцелярии казённых земель, за его столом, среди бумаг.

Он был лет сорока, аккуратный, в чистом воротничке, и не сделал ни единого лишнего движения.

— Двадцать восьмого числа, — сказал Ремизов, — тайный советник Свиягин должен был подписать одну бумагу. Какую?

Столбов молчал.

— Тогда я скажу сам, а вы поправите. Двадцать восьмого числа он открывал ревизию собственной канцелярии. Своей. За четыре года.

Столбов не пошевелился.

— Он начал это в декабре, — продолжал Ремизов. — С Рождества вам стало известно. С Рождества ему стали приносить письма: «вам не нужно ничего искать, всё, что от вас требуется, вы знаете». Он их рвал не читая. Двадцать четвёртого пришло последнее, и в тот же день он написал в столицу просьбу о зачистке Кожевенной слободы.

— Вот видите, — сказал Столбов, впервые подав голос. — Он и написал. Не я.

— Он, — согласился Ремизов. — Потому что уже знал, что сына возьмут, и знал, что искать по-настоящему нельзя: ищущий выйдет на вас, а вы за это с мальчиком сделаете что угодно. Ему нужна была версия, в которую поверит город, и которая никуда не ведёт. Он выбрал ту, в которую сам не верит.

Он положил на стол записку Крутову.

— Ваша рука.

— Моя, — спокойно сказал Столбов. — Я просил за сторожа. Это не преступление.

— Ваш сторож пять дней держал у себя ребёнка. И оба ваших человека вас назвали.

— Мужики, — сказал Столбов. — Мужиков в этом городе можно назвать кем угодно за три рубля.

Ремизов сел напротив.

— Викентий Аполлонович. Я не буду с вами спорить о мужиках. Я вам скажу только одно, и вы очень внимательно послушайте. Мальчика вы взяли, чтобы остановить ревизию. Ревизию сегодня в девять часов утра открыл наместник, лично, потому что тайный советник Свиягин с восьми часов у него в кабинете и рассказывает всё сам.

Столбов сидел неподвижно.

— Он рассказывает, — сказал Ремизов, — четыре года подписей, которые он не ставил. И он будет рассказывать долго, потому что ему теперь незачем молчать: сын у него нашёлся два часа назад.

Столбов очень медленно снял очки и положил их на стол.

Потом протёр глаза — не как человек, который плачет, а как человек, у которого от работы устали глаза.

— Я его не тронул, — сказал он. — Ни разу. Я велел им греть. Я велел им углей в бадью класть, я про это сам придумал.

— Знаю, — сказал Ремизов. — По углям я вас и нашёл.

Столбов надел очки обратно.

— Значит, всё-таки не по мужикам, — сказал он.

— Не по мужикам.

— Это меня почему-то утешает. — Он аккуратно сложил перед собой руки. — Ваше высокородие, я вам сознаюсь, и записывайте. Только одно скажу для себя, а не для бумаги. Я четыре года ставил чужие подписи, и все четыре года ничего не боялся, потому что знал: если вскроется, я откуплюсь. Тут всё откупается.

— А ребёнок?

— А ребёнка я взял, когда понял, что он не откупится, — сказал Столбов. — Свиягин ведь не деньги искал. Он порядок искал. С таким человеком нельзя договориться, у него нет цены.

Он посмотрел на Ремизова снизу вверх.

— Как у вас, — сказал он. — Оттого я и просил, чтобы дело у вас отняли.

Ремизов поднял голову.

— Это вы просили?

— Я подготовил бумагу, — сказал Столбов. — Свиягин подписал. Ему было всё равно, он тогда уже ничего не соображал. — Он усмехнулся одними губами. — Так что вы, ваше высокородие, целых три дня искали мальчика, не имея на это никакого права. Я на это и рассчитывал: у нас никто ничего не делает без права.

— Я делал по краже кольца, — сказал Ремизов.

Столбов долго на него смотрел.

— По какой краже?

— По той, которой не было, — сказал Ремизов. — Дело о кольце госпожи Свиягиной от девятнадцатого листопада. Кольцо нашлось за печкой, но в бумаге об этом никто не написал, и дело осталось открытым. Открытое дело даёт право допрашивать.

— И вы четыре дня вели дело о кольце.

— Четыре дня, — сказал Ремизов. — И, между прочим, я его сегодня закрою. Кольцо нашлось, обвинённый оправдан. Игнат Мохов, истопник, одиннадцать лет службы.

Столбов покачал головой.

— Мелко, — сказал он. — И противно.

— Да, — согласился Ремизов. — Меня уже второй раз за зиму этим попрекают, и оба раза справедливо.

Дело о краже кольца госпожи Свиягиной закрыли первого числа, и это заняло полторы страницы.

«Похищенное обнаружено девятнадцатого листопада за печью в детской комнате означенного дома. Обвинявшийся истопник Игнат Мохов, состоявший при доме одиннадцать лет, в краже не участвовал и от обвинения освобождается полностью. Уведомление об оправдании направить по месту жительства и по месту нынешней службы».

Мохов пришёл за уведомлением сам, отсидев свои пятнадцать суток.

Он взял бумагу, прочёл её всю, шевеля губами, потом сложил вчетверо и убрал за пазуху.

— Это чтоб я показывал?

— Кому захочешь.

— А кому мне показывать-то. — Мохов постоял. — У Крутова и так все знают.

— Тогда не показывай.

Истопник кивнул и пошёл, и уже в дверях остановился.

— Ваше высокородие. А обменнику-то что будет?

— Ничего.

— Как — ничего?

— Так, — сказал Ремизов. — Он не сделал ничего дурного. Он взял пуговицу и положил стекло.

Мохов подумал.

— Он у меня двадцать раз чего-нибудь тягал, — сказал он. — Я на него серчал, а он мне однова напёрсток положил. Медный. Я его до сих пор ношу.

Он полез в карман и показал: напёрсток был старый, до блеска затёртый пальцами.

— Мне из-за него одиннадцать лет службы порушили, — сказал Игнат Мохов, — а я его выбросить не могу. Смешно?

— Нет, — сказал Ремизов.

Свиягин приехал в управу сам, чего в Стрежне не делали тайные советники.

Он вошёл, снял шапку, и Ремизов встал ему навстречу.

— Мальчик здоров, — сказал Свиягин. — Спит по четырнадцать часов. Лекарь говорит, это пройдёт.

— Хорошо.

— Я приехал сказать вам спасибо. — Он говорил ровно, тяжело, глядя прямо. — Я говорю это при вашем подьячем и вашем писце, потому что говорить такое надо при свидетелях. Вы нашли моего сына, и я этого не забуду до смерти.

— Гордей Лукич...

— Я не кончил, — сказал Свиягин. — И второе я тоже скажу при свидетелях. Я вас уничтожу.

В управе стало очень тихо.

— За что? — спросил Ремизов.

— За печь, — сказал тайный советник. — Вы полезли в мою печь и вынули оттуда мои письма. Вы читали то, что я жёг. Вы знаете обо мне то, чего не знает моя жена.

— Я знаю, что вас шантажировали и что вы не поддались.

— Вы знаете, что я четыре дня молчал, покуда город собирался громить слободу, — сказал Свиягин. — И что я эту слободу сам подставил, своей рукой, двадцать четвёртого числа. Тысячу двести человек. За сына.

Он надел шапку.

— Всякий отец сделал бы так же. И оттого я не могу вам этого простить: вы единственный человек на свете, при котором мне это придётся помнить.

Он пошёл к двери.

— Гордей Лукич. А если бы всё вышло иначе? Если бы мальчика не нашли?

Свиягин остановился, не оборачиваясь.

— Тогда бы я вас благодарил, — сказал он. — Всю жизнь. За то, что вы искали, покуда я мешал.

Наместник читал итоговый рапорт долго и один раз засмеялся, чего Ремизов от него не ожидал.

— Дело о краже кольца, — сказал он. — Андрей Ильич, вы понимаете, что этот кусок будут пересказывать в столице? Начальник сыска пять дней ищет похищенного наследника, ведя дело о пропавшем кольце.

— Иначе было нельзя.

— Иначе было нельзя, — согласился Тучков-Заречный. — А теперь про то, что не смешно. Столбов пойдёт под суд, и по нему всё ясно: четыре года подлогов, взятки, похищение с целью принуждения должностного лица. Двадцать лет, если судья не в духе, — пятнадцать, если в духе.

— А Свиягин?

Наместник отложил рапорт.

— Свиягин — потерпевший отец, — сказал он. — По закону он не сделал ничего. Просьба о зачистке — законное ходатайство должностного лица. Столица её удовлетворила. Виноватых нет.

— Тысяча двести человек.

— Которых не тронули, — сказал наместник. — Оттого и виноватых нет. У нас, Андрей Ильич, отвечают за сделанное, а не за подготовленное. Это, между прочим, разумно: иначе пришлось бы судить половину всякой канцелярии за то, что она держит наготове.

Он помолчал.

— Я напишу отдельным приложением, что ходатайство было подано за сутки до похищения. Это ничего не изменит. Но это будет написано.

— Опять приложение, — сказал Ремизов.

— Опять, — согласился Тучков-Заречный. — Вы это придумали, вам с этим и жить.

Тараса Щуку и Фильку Косого судили отдельно, и Ремизов ходил в суд оба раза.

— Зачем? — спросил Кулага. — Дело сдано, ваше участие кончено.

— Затем, что я буду говорить.

— За них?

— За одного из них.

Он говорил девять минут — по бумаге, которую написал сам, и без единого лишнего слова. Что похищение совершено по найму, что нанятые не знали ни имени заказчика, ни цели. Что мальчик пять суток содержался в тепле, кормился трижды в день, что в сани при перевозке была поставлена бадья с углями, а сторож Щука отдал ребёнку оба своих тулупа и пять ночей спал на полу у печи.

— И последнее, — сказал он. — Двадцать восьмого числа Щуке было приказано отвести мальчика к воротам Кожевенной слободы и оставить там, чтобы вина пала на обменников. Он этого не сделал бы.

Судья поднял голову.

— Откуда это известно?

— Оттуда, что двадцать восьмого он не отвёл, — сказал Ремизов. — Срок вышел в полночь. Я вошёл к нему в четверть первого пополудни, через тринадцать часов после срока. Мальчик спал у него на лежанке.

Щуке дали четыре года вместо двенадцати. Фильке — восемь.

Выходя, Тарас обернулся и посмотрел на Ремизова, но ничего не сказал, и Ремизов тоже ничего не сказал, потому что говорить тут было нечего: четыре года есть четыре года.

Княгиня Одинец приняла его в четверг, в доме на Соборной, в комнате, где горело двенадцать свечей и стояла клетка с двумя чижами.

— Садитесь. Чай будете? Будете. — Она сама налила. — Теперь слушайте, потому что второй раз я вам этого объяснять не стану, а вам это необходимо, как воздух.

— Слушаю.

— В этом городе три силы, — сказала Ольга Вышатична. — Наместник, Гильдия и двор. Двор — это не государь, государь далеко. Двор — это сорок семейств, которые между собой в родстве и в ссоре. До сего дня вы для двора не существовали: диковинка при наместнике, вроде говорящего скворца.

— А теперь?

— А теперь вы человек, из-за которого Свиягин потерял лицо, — сказала княгиня. — Двадцать семейств станут вас за это ненавидеть, потому что Свиягин им родня или должник. Десять — приглядываться. Десять — искать вашего расположения, и вот этих бойтесь больше всех.

Она подвинула ему варенье.

— Я в третьей десятке, — сказала она. — Но вам от меня ничего не нужно, а мне от вас нужно, поэтому мы поладим.

— Что вам от меня нужно?

— Чтобы вы не дали им сделать вторую Гончарную, — сказала Ольга Вышатична. — Я там была. Мне было сорок два года, я приехала посмотреть, потому что все ездили смотреть. Это, Андрей Ильич, единственное в моей жизни, чего я себе не простила.

Она отпила чаю.

— А теперь вторая половина разговора, и она приятнее. Вам нужен портной.

— Что?

— Портной, — твёрдо сказала княгиня. — Вы четвёртый месяц ходите в казённой шинели, у вас манжеты обтрёпаны, и это все замечают. Не потому, что двор мелочен, а потому, что человек в обтрёпанных манжетах просит. А вам надо не просить.

Ремизов открыл рот.

— И не спорьте, — сказала Ольга Вышатична. — Ваша кухарка со мной согласна. Мы с ней виделись.

Милава Ратмировна пришла с двумя бумагами.

Первая была короткая: Гильдия чародейных наук уведомляла Сыскную управу, что расходы по несостоявшейся зачистке Кожевенной слободы в сумме тысячи девятисот рублей отнесены на счёт наместничества, поскольку отмена произведена по распоряжению наместника.

— Они выставили счёт, — сказал Ремизов.

— Разумеется.

— За то, чего не сделали.

— Люди были собраны, ящики снаряжены, чародеи отозваны от работ, — ровно сказала Милава Ратмировна. — Это стоит денег независимо от того, вошли они в слободу или нет. Магистры не звери, Андрей Ильич. Они хуже: они бухгалтеры.

Она положила вторую бумагу.

Это был договор.

Ремизов читал его четверть часа, медленно, дважды возвращаясь. Пять лет службы. Наставление для дознавателей — в два года, объёмом не менее того-то, с примерами из практики. Хлопоты о государевом соизволении по истечении срока. Право на отзыв соглашения — только у Гильдии.

— Тут нет ни слова о том, что будет, если соизволения не дадут.

— Нет.

— И вы советуете подписать?

— Я не советую, — сказала Милава Ратмировна. — Я принесла.

Ремизов положил бумагу и посмотрел в окно, за которым шёл снег.

Он думал не о пяти годах. Он думал о том, что первое условие он выполняет и так, каждый день, без всякой бумаги, а второе — наставление — он мог бы начать писать сегодня вечером просто потому, что Гринька уже третий месяц спрашивает одно и то же и записывает ответы в книжечку.

Они не потребовали ничего, чего он бы уже не делал.

Вот что было хуже всего.

Он взял перо и подписал.

— Хорошо, — сказала Милава Ратмировна и убрала лист. — Теперь то, ради чего это стоило подписывать. Вам открыт гильдейский архив. Второй ярус.

— Что такое второй ярус?

— Дела закрытые, но не тайные. Переписка с управами, отчёты по разрядам, расчёты обрядов, старые росписи. — Она застегнула папку. — Там четыреста саженей полок, никакого порядка и один служитель, глухой на оба уха. Ищите на здоровье.

— А первый ярус?

Милава Ратмировна остановилась.

— Первого яруса нет, — сказала она.

— То есть?

— То есть в описи он не значится, — сказала она. — Я служу девятнадцать лет и знаю, что он есть, потому что второй — второй. Но в описи его нет, и спрашивать о нём не принято.

Наставление он начал в тот же вечер и на первой же странице застрял.

— «Порядок осмотра места», — прочёл Гринька из-за плеча. — Ваше высокородие, а чего дальше-то?

— Не знаю.

— Как не знаете?

Ремизов отложил перо.

— Гринька, скажи мне: с чего я начинаю, когда прихожу?

— С того, что всех выгоняете, — не задумываясь сказал писец.

— А потом?

— А потом стоите в дверях и молчите. Долго. Тихомир Спиридонович говорит — думаете, а я думаю, вы смотрите.

— А потом?

— А потом велите чертить.

Ремизов посмотрел на него.

— Пиши, — сказал он. — Ты диктуй, а я буду поправлять.

— Я?!

— Ты. Я не помню, как я это делаю. Я так делаю двенадцать лет. А ты смотришь на меня четвёртый месяц со стороны, и у тебя всё записано в книжечке.

Гринька сел, взял перо и от волнения посадил кляксу.

— «Порядок осмотра места», — сказал он торжественно. — Пункт первый. Выгнать всех.

— «Удалить с места посторонних», — поправил Ремизов.

— А по-моему, «выгнать» вернее.

— По-моему, тоже, — сказал Ремизов. — Но это будут читать чиновники.

К полуночи было готово две страницы, и Ремизов, перечитав их, поймал себя на странном чувстве. Он писал наставление, которое Гильдия потребовала как плату за дорогу домой, — и писал его с удовольствием, забыв про плату, потому что Гринька спорил из-за каждого слова, а спорил он дельно.

Он отложил перо и подумал, что Кулага был прав ещё в тринадцатый день этой зимы.

Они у него ничего не покупали. Он и так всё отдавал.

К Шурше он спустился вечером, со свечой, один.

Ниша за отдушиной была на месте. Тряпица, напёрсток, обломок зеркальца, ключ от чемодана, гривенник.

Ремизов положил на тряпицу медную пуговицу с двумя топориками.

— Возвращаю, — сказал он в темноту. — Она мне больше не нужна. Только я, кажется, так не могу: мне ведь надо не отдать, а поменять.

В нише молчали.

Он полез в карман шинели, в тот, который не выворачивал с осени, и нашарил в углу маленький кружок.

Монета была десятирублёвая, из другого мира, тусклая, с гербом, которого здесь не знал никто. Она лежала у него в кармане четвёртый месяц, и он ни разу её не вынимал, потому что вынуть значило посмотреть.

Он посмотрел.

Потом положил её на тряпицу рядом с пуговицей.

— Меняемся, — сказал он.

Темнота шевельнулась. Монеты не стало.

А на её месте, беззвучно, лёг обыкновенный речной камешек — серый, гладкий, с белой прожилкой, тёплый оттого, что лежал у печи.

Ремизов взял его и подержал в ладони.

— Спасибо, — сказал он.

Ночью он опять не спал и опять пытался вспомнить коридор.

Длинный, окна по левую руку, и что-то стоит, обо что все спотыкаются.

Не вспоминалось. Место, где оно стояло, было гладким и пустым.

Зато он совершенно точно знал, что в доме Свиягиных на Соборной от парадного до третьего этажа сорок две ступени, что на площадке второго стоит медная кадка с черпаком на гвозде, что вьюшка в детской открывается вправо и туго, а в буфетной пахнет ванилью, потому что там сушат.

Он положил речной камешек на подоконник, рядом с чертежом Гриньки, который так и не отдал в дело.

Потом взял чистый лист, обмакнул перо и написал сверху то, что писал теперь всегда: «Что нужно проверить».

И первым пунктом: «Второй ярус. Отчёты по переносам. Все, какие есть».

Он посмотрел на эту строчку.

Потом приписал ниже, помельче:

«И узнать, отчего он второй».

Утром пришла Степанида, растопила печь, поставила чайник и, увидев на подоконнике камешек, взяла его и повертела.

— Это откуда?

— Выменял.

— На что?

— На монету.

Кухарка положила камешек обратно — точно туда же, откуда взяла.

— Дорогая была монета?

Ремизов подумал.

— Десять рублей, — сказал он. — Только их тут не берут.

— Ну и правильно сделал, — сказала Степанида. — Чего им зря лежать.

Она пошла к двери и на пороге обернулась.

— Барин. Портной придёт в среду. Ольга Вышатична прислала записку, я расписалась.

— Степанида.

— Что?

— Ты когда успела с княгиней Одинец сговориться?

— А я и не сговаривалась, — с достоинством сказала кухарка. — Она сама прислала за мной коляску. Мы с ней два часа сидели. Она про тебя всё выспросила: что ешь, во сколько ложишься, часто ли болеешь.

Ремизов медленно опустил чашку.

— И что ты ответила?

— Что не болеешь вовсе, — сказала Степанида. — Я ей говорю: барыня, он в прорубь падал и хоть бы чихнул. А она помолчала и говорит: это хорошо.

Она вышла.

Ремизов сидел, глядя на серый камешек с белой прожилкой, и думал, что за четыре месяца в этом городе его о здоровье спросили трижды.

Лекарь Штоф — и записал.

Магистр Гильдии — и записал.

И теперь княгиня Одинец, которая ничего не записывает, потому что помнит.