Его нашли мальчишки, ловившие талую воду в жестянку.

Кожевенный овраг весной делался руслом: снег с двух сторон сходил вниз, тёк по дну бурым ручьём и обнажал всё, что копилось там с осени. Каждый год из оврага вытаивало одно и то же — битая посуда, кости, сапоги без пары, полозья, дохлые кошки.

В этом году из него вытаял человек.

Ремизов приехал к десяти. Ручей уже обнёс тело с одной стороны, и оно лежало на боку, наполовину в снегу, наполовину в глине, лицом к склону.

— Не трогали, ваше высокородие, — доложил Сазонов. — Я как узнал, сразу оцепил и за вами послал. Мальчишек допросил, они втроём были.

— Молодцы.

— Они говорят — ноги увидали. — Квартальный поморщился. — Сапоги торчали.

Ремизов спустился по склону, ставя ноги боком.

Внизу пахло талой водой и глиной. Он присел в двух шагах и стал смотреть.

Мужчина. Лет тридцати. Одет по-зимнему: полушубок, шапка, тёплые порты, сапоги — хорошие сапоги, крепкие, не рваные. Под головой, придавленный, лежал узел.

— Гринька, черти.

— Тут же осыпалось всё...

— Черти как есть. И отметь, где ручей, и где снег, и с какой стороны склон.

Он обошёл тело кругом. Снега над ним оставалось ещё вершка на четыре, и в этом снегу, если разрезать его сбоку, была видна слоистость — тёмные прослойки оттепелей, светлые слои метелей.

— Сазонов, дайте нож.

Он вырезал в откосе аккуратную ступеньку и посчитал прослойки.

— Восемь, — сказал он. — Восемь оттепелей. Штоф, сколько было оттепелей за зиму?

Лекарь, спускавшийся боком и ругавшийся всю дорогу, остановился и подумал.

— Много. Девять, может, десять.

— Восемь над ним, — сказал Ремизов. — Значит, он лёг сюда в начале зимы. До больших снегов.

Осматривали до трёх часов.

Бумаг при нём не было. Ни паспорта, ни билета, ни письма, ни единой строчки. Денег — сорок две копейки медью в кармане портов, завязанные в тряпицу. Ножа нет, кисета нет, креста нет.

Узел развязали при свидетелях, и в нём оказались: смена белья, чистая рубаха, кусок мыла в бумаге, деревянная ложка и краюха хлеба, ссохшаяся в камень.

— Он шёл, — сказал Ремизов.

— Куда?

— Не знаю. Но с узлом человек не гуляет. С узлом человек уходит.

Штоф работал молча, потом выпрямился.

— Затылок, — сказал он коротко. — Один раз, сзади. Тем же родом, что вашего омутника: тяжёлым и плоским. Не упал — падают иначе.

— Давно?

— С осени. Он всю зиму пролежал в мороз, я вам за месяц не поручусь, а за то, что до снега, — поручусь.

Ремизов кивнул и присел ещё раз, у руки.

Руки были рабочие: короткие крепкие пальцы, ногти сбиты, ладони в мозолях. Но мозоли были не те, что у крючников на пристани, и не те, что у лесных.

— Штоф, посмотрите руки.

Лекарь посмотрел.

— Мозоль по всей ладони ровная, — сказал он. — И вот тут, у большого, натёрто кольцом. Он что-то крутил. Ворот, рукоять, вал.

— А ногти?

— Ногти съедены, — сказал Штоф. — Не обкусаны, а съедены. Известь.

Из благочиния пришли на другой день с готовой бумагой.

— «Неизвестный мужеска пола, — прочёл чиновник, — обнаружен в Кожевенном овраге, признаков насильственной смерти при беглом осмотре не усмотрено, к погребению за счёт города». Извольте подписать, ваше высокородие, и мы заберём.

— Признаки насильственной смерти усмотрены, — сказал Ремизов. — Заключение городского лекаря лежит перед вами.

Чиновник вздохнул.

— Ваше высокородие. Их за весну из оврага четверо-пятеро вытаивает. Замёрзшие, битые, всякие. Мы их сроду не дознаём.

— Отчего?

— Оттого, что незачем. — Он развёл руками. — Дознание начинается с заявления. Заявления нет. Никто не заявлял, никто не ищет, имени нет, родни нет. Кого мы будем оповещать о результате?

— Меня, — сказал Ремизов.

Чиновник моргнул.

— Что?

— Оповестите меня. — Ремизов взял бумагу и отложил её в сторону. — Дело беру Сыскная управа.

— На каком основании?

— На основании заключения лекаря о насильственной смерти.

— Так ведь заявления...

— Заявление подам я, — сказал Ремизов.

Наместник узнал об этом к вечеру и вызвал.

— Объясните, — сказал он. — Не оправдывайтесь, а объясните, потому что мне придётся это кому-нибудь повторять.

— Человека убили.

— Человека убили в начале зимы, — сказал Тучков-Заречный. — Полгода назад. Никто его не хватился. У вас нет имени, нет родни, нет свидетелей, нет места преступления — овраг не место, его туда стащили. У вас нет ничего.

— У меня есть тело.

— У вас есть работы на три месяца и никакого шанса. — Наместник побарабанил пальцами. — Андрей Ильич, вы понимаете, что в этом городе на вас теперь смотрят двадцать семейств, и половина ждёт, когда вы промахнётесь? Вам сейчас нужно громкое дело и быстрая победа, а вы берёте безымянного из оврага.

— Да.

— Почему?

Ремизов помолчал.

— Потому что его никто не ищет, — сказал он.

Наместник посмотрел на него внимательно и вдруг перестал барабанить.

— А, — сказал он. — Вот оно что.

— Что?

— Ничего. — Тучков-Заречный отвернулся к окну. — Берите. Только имейте в виду: если через месяц у вас не будет имени, я вас с этого дела сниму. Не из вредности. Просто в городе двести тысяч человек, и половина из них жива.

Весна в Стрежне начиналась не с тепла, а с грязи.

Ремизов третью неделю ходил в новом пальто, сшитом портным княгини Одинец, и третью неделю чувствовал себя в нём ряженым. Пальто было тёмно-серое, строгое и стоило сорок два рубля — месячное жалованье, которое Ольга Вышатична взяла с него до копейки, объяснив, что подарок испортил бы всё дело.

— Барин, — сказала Степанида, оглядев его в первый раз. — А ты в нём другой.

— Хуже?

— Дороже, — сказала кухарка. — Теперь тебя в лавках обвешивать перестанут.

В управе пальто произвело впечатление, о котором никто не сказал вслух. Гринька три дня косился. Кулага посмотрел один раз и сказал: «Ну вот», — и больше не возвращался.

А в четверг случилось то, чего Ремизов не ждал: в управу привезли новую печь.

— От наместника, — доложил городовой. — Велено поставить в передней комнате, а старую вынести.

— С чего вдруг?

— Не могу знать. Сказано: от его сиятельства, за зимнюю работу.

Печь была хорошая, изразцовая, вчетверо лучше той, что стояла. Кулага обошёл её кругом, постучал, послушал.

— Ну, — сказал он, — это, Андрей Ильич, вам вместо ордена. Ордена вам не дадут, за вами двадцать семейств ходят и следят. А печь — дело хозяйственное, за печь не спросят.

— Я, между прочим, у него в кабинете два раза говорил, что у нас дует.

— Вот он и запомнил, — сказал подьячий. — Он у нас памятливый. Он вам ещё лет через десять припомнит, как вы ему золу приносили.

Объявления развесили на пятый день.

Кулага составил их сам и был этим доволен.

«Розыскная управа города Стрежень объявляет: в Кожевенном овраге обнаружено тело мужчины, приметы: возраст около тридцати лет, рост два аршина шесть вершков, волосы русые, глаза серые, сложения крепкого, на левой руке у большого пальца мозоль кольцом. Одет был в полушубок овчинный, крытый серым сукном, шапку заячью, сапоги новые смазные с подковками. При себе имел узел с бельём, мылом и деревянной ложкой. Всех, кому означенное лицо известно, просят явиться».

За неделю явилось одиннадцать человек.

Восемь искали своих пропавших и уходили, не досмотрев. Двое пришли из любопытства. Один был сумасшедший и объявил, что покойник — его брат, умерший в позапрошлом году.

— Всё, — сказал Кулага на восьмой день. — Больше не придут.

— Почему?

— Потому что кто искал — тот уже пришёл. — Подьячий снял очки. — Андрей Ильич, я вам скажу неприятное, а вы не сердитесь. По нашему городу человек может пропасть и не быть хватившимся, если он приезжий и одинокий. Их тут тысячи. Пришёл на заработки, поработал, ушёл. Никто не считает.

— У него была родня.

— С чего вы взяли?

— С мыла, — сказал Ремизов.

Кулага поднял брови.

— С мыла?

— Мыло завёрнуто в бумагу, — сказал Ремизов. — Кусок целый, ни разу не мыленный. Новое мыло в дорогу берёт не тот, кто уходит куда попало. Его собирали. Кто-то ему это мыло положил и завернул.

Он развернул на столе бумажку, в которой лежало мыло, — жёлтую, обёрточную, с расплывшимися пятнами.

— И вот ещё что. Бумага не лавочная. Смотрите на свет.

Кулага посмотрел.

Бумага была плохая, рыхлая, и в толще её виднелись тёмные волокна и мелкая крошка.

— Оберточная, — сказал подьячий. — Наша, стрежневская. Такую на фабрике за оврагом делают, тулуповской.

На девятый день пришли двенадцатым — и это оказался не тот, кого ждали.

В управу явился нищий с паперти Пятницкого рынка, старик по прозвищу Кулёк, и сел на лавку так, будто собирался тут жить.

— Про твоего, из оврага, — сказал он. — Я его видал.

— Когда?

— Осенью. По первому снегу. — Кулёк почесался. — Он у меня дорогу спрашивал.

— Куда?

— На почтовый двор. Где подводы на столицу берут.

Ремизов сел напротив.

— В котором часу?

— Вечером. Смеркалось.

— Как ты его запомнил?

— А он мне пятак дал, — сказал нищий. — За дорогу. Мне за дорогу сроду никто не давал, я и запомнил.

— Один был?

— Один.

— С узлом?

— С узлом, — подтвердил Кулёк. — И торопился шибко. Я ему говорю: дедушка, подводы-то с утра ходят, а он говорит: мне бы до утра дожить.

В управе стало очень тихо.

— Так и сказал?

— Так и сказал, — сказал нищий. — Я ещё подумал: пьяный, что ли. А он трезвый был.

На фабрику он поехал не сразу — сначала три дня ходил по лавкам.

— Тулуповской бумагой в городе обёрнуто всё, — доложил Гринька, вернувшись с обхода. — Она дешёвая, её берут все: мясные, скобяные, зеленные, аптека. Сто двадцать лавок.

— Значит, бумага нам не годится.

— Не годится, — уныло согласился писец.

— Годится другое, — сказал Ремизов. — Штоф, повторите про руки.

Лекарь, вызванный в управу и уже об этом жалевший, повторил:

— Мозоль ровная по всей ладони и кольцом у большого пальца. Ногти изъедены известью. И, поскольку вы всё равно спросите: в швах полушубка я вычесал вот это.

Он высыпал на бумагу щепоть серой пыли.

— Что это?

— Не знаю. Не земля и не мука. Мягкая, жирная на ощупь, в воде не тонет и разбухает.

Кулага наклонился, растёр щепоть, понюхал и сказал:

— Тряпичная пыль.

— Что?

— Тряпичная, — повторил подьячий. — Бумагу-то из тряпья варят. Тряпьё рубят, вымачивают в извести, потом мнут в чанах. Кто у чана стоит — у того ладонь ровная и ногти съедены, а кто ворот крутит — у того кольцо на большом.

В управе стало тихо.

— Тихомир Спиридонович, — сказал Ремизов. — А вы это откуда знаете?

— Оттуда, — сказал Кулага, — что мой батюшка, покуда в управу не попал, три года на бумажной работал. У Тулупова-деда ещё.

Тело перевезли в холодный подвал при управе, потому что весной в мертвецкой держать было уже нельзя.

Ремизов спустился туда вечером, один, со свечой, — не осматривать, а посмотреть, и сам понимал, что это глупо.

Он постоял.

Потом откинул рогожу с правой руки, чтобы ещё раз взглянуть на мозоль у большого пальца, — и увидел то, чего не видел раньше, потому что раньше рука лежала иначе.

На запястье, чуть выше кости, шёл шрам.

Он был тонкий, белый и замкнутый в кольцо — ровное, без стыка, будто нарисованное циркулем. Такой шрам не оставляет ни верёвка, ни кандалы, ни нож.

Ремизов поднёс свечу ближе.

Кольцо было гладкое, старое, заросшее — года три, а то и больше.

Он поднялся наверх, где Кулага уже надевал шубу, и сказал:

— Тихомир Спиридонович. У него на запястье шрам кольцом.

Подьячий остановился, не продев вторую руку в рукав.

— Замкнутый? — спросил он.

— Замкнутый.

Кулага очень медленно снял шубу и повесил обратно на гвоздь.

— Тогда садитесь, Андрей Ильич, — сказал он. — Это надолго. Это зарок.

— Что такое зарок?

— Крепкое слово. — Кулага сел напротив и положил руки на стол. — Гильдейский обряд. Двое уговариваются, чародей связывает уговор, и с этой минуты нарушить его нельзя. Не «нельзя, а то накажут». Просто нельзя.

— Как это?

— А так. — Подьячий постучал пальцем по столу. — Положим, вы зареклись не говорить о чужом промысле. Вы можете сколько угодно хотеть проговориться — рот не откроется. Начнёте писать — рука станет. Начнёте показывать знаками — задохнётесь. Оно не думает, Андрей Ильич. Оно держит.

— Всякий может наложить?

— Всякий не может. Чародей второй ступени и выше, за пятнадцать рублей, и непременно с записью в реестр. Без записи зарок недействителен.

Ремизов подался вперёд.

— Есть реестр?

— Есть, а как же. Гильдейский. — Кулага усмехнулся. — Только вы туда не попадёте.

— Отчего?

— Оттого, что зароки — дело частное. Купцы, подряды, семейные разделы. Туда пускают по решению суда, и то со скрипом.

Ремизов встал и прошёлся по управе.

— Тихомир Спиридонович. Кто накладывает на себя зарок?

— Кто с уговором связан. Приказчик, которому доверили книги. Мастер, знающий рецепт. Сваха. — Подьячий пожал плечами. — Дело обыкновенное. Богатые любят.

— А работник у чана?

Кулага помолчал.

— А работник у чана, — сказал он медленно, — пятнадцати рублей за зарок не имеет.

— Значит, платил не он.

— Значит, не он.

Ремизов остановился у окна, за которым текла весенняя чёрная улица.

— Тихомир Спиридонович. У нас человек с мозолью от чана, с известью под ногтями и с тряпичной пылью в швах. И у него на руке зарок за пятнадцать рублей, которых он в жизни не держал.

— Стало быть, за него заплатили, — сказал Кулага.

— Стало быть, за него заплатили, — согласился Ремизов. — И вот теперь мне очень хочется знать, о чём именно он поклялся молчать.

Писчебумажная фабрика Тулупова стояла за Кожевенным оврагом, у самой воды, и от неё на полверсты несло варёным тряпьём.

Спиридон Ерофеевич Тулупов встретил их у конторы сам и повёл показывать, не дожидаясь просьбы.

Ему было под шестьдесят. Он был невысок, кругл, ходил быстро и говорил ещё быстрее, и в этой быстроте было что-то от человека, который боится пауз.

— Сортировочная! — кричал он, перекрывая шум. — Тряпьё принимаем со всей губернии, тут его разбирают по сортам, льняное отдельно, посконное отдельно. Дальше рубка. Дальше чаны — известь, три недели мокнет. Дальше ролл, вот эти вот, крутят вручную, машину я третий год выписываю, а её не везут!

Ремизов шёл и смотрел.

Работников было человек полтораста. Они не поднимали голов — не от страха, а от той привычки не отвлекаться, какая делается за годы. У чанов стояли по трое, руки по локоть в белой жиже. У роллов крутили вороты.

— Спиридон Ерофеевич. Сколько у вас человек?

— Сто шестьдесят четыре.

— Приезжих?

— Почти все. — Тулупов махнул рукой. — Местные ко мне не идут, работа вонючая. Беру из уездов, из волостей. Живут при фабрике, в казармах, харчи мои.

— Кто-нибудь пропадал?

Фабрикант остановился так резко, что Гринька налетел на него сзади.

— Пропадал? — переспросил он. — Ваше высокородие, у меня триста человек за четыре года прошло. Кто ушёл, кто прогулял, кто в деревню подался. Я их не считаю по головам, как овец.

— По расчётным книгам считаете.

— По книгам, — согласился Тулупов и улыбнулся. — Книги вам покажу по предписанию. Без предписания — извините, у меня коммерческая тайна и подряд с казённой палатой.

Он снова пошёл вперёд, быстро, и уже через плечо крикнул:

— А сушильню посмотрите! Сушильня у меня знатная!

У ворот, когда смена кончилась, Ремизов встал в стороне и стал разговаривать с выходящими.

Он не спрашивал о фабрике. Он спрашивал, как в этих местах с квартирами, дорого ли хлеб и не знают ли, где взять извозчика подешевле, — и люди отвечали охотно, потому что это были вопросы, на которые отвечают.

Потом он спросил тринадцатого:

— А не было у вас на фабрике такого, чтоб человек ушёл и не вернулся?

Работник — молодой, широкий, с белыми от извести руками — открыл рот.

И не сказал ничего.

Ремизов увидел, как у него дёрнулось горло. Работник попробовал ещё раз — набрал воздуху, и на этом воздухе не вышло ни звука. Лицо у него стало сначала красным, потом тёмным. Он схватился рукой за столб.

— Не надо, — быстро сказал Ремизов. — Не отвечайте. Слышите? Не отвечайте.

Тот кивнул, задыхаясь.

Прошло с полминуты, прежде чем он смог дышать ровно. Он вытер рот рукавом и посмотрел на Ремизова — и во взгляде не было ни злобы, ни страха, а было только тяжёлое, тупое, привычное.

— Простите, — сказал Ремизов.

Работник помотал головой и пошёл прочь.

Гринька стоял белый.

— Ваше высокородие. Это что было?

— Это был зарок, — сказал Ремизов. — Впервые вижу.

Он смотрел вслед уходящему.

— И вот что запомни, Гринька. Я задал ему вопрос не про промысел, не про рецепт и не про хозяина. Я спросил, не пропадал ли у них человек. И он не смог ответить даже этого.

— Не бывает, — сказал Кулага.

Он выслушал про работника у ворот дважды и оба раза сказал одно и то же.

— Тихомир Спиридонович, я это видел своими глазами.

— Видели, — согласился подьячий. — А я говорю: не бывает. Зарок кладут на предмет. На рецепт, на книги, на семейный раздел. Предмет пишется в реестр, и держит он ровно то, что записано. Нельзя зарекать человека молчать вообще обо всём — это не зарок, это удавка.

— И однако.

— И однако. — Кулага побарабанил по столу. — Значит, либо предмет у них записан такой, что покрывает и пропавшего человека, либо...

— Либо?

— Либо им сказали, что покрывает, — сказал подьячий, — и они верят.

Ремизов остановился посреди управы.

— Погодите. Вы хотите сказать, что зарок держит только то, что в реестре, а человек может думать, будто держит больше?

— Ну а как же. — Кулага пожал плечами. — Зарок вам горло сожмёт, если вы пойдёте против записанного. А если не против записанного — не сожмёт. Только откуда мужику знать, что записано? Ему прочли бумагу один раз, четыре года назад, при хозяине и при чародее, а грамоте он не учен.

— И он молчит обо всём на всякий случай.

— И он молчит обо всём, — сказал Кулага. — Потому что пробовать страшно. Один раз попробуешь, тебя скрутит — больше не полезешь.

Ремизов медленно сел.

— Тихомир Спиридонович. Тогда мне нужно одно.

— Знаю, — сказал подьячий. — Вам нужно прочесть, что у них там записано.

Гильдейский архив помещался в подклете дома на Соборной, и вход в него был со двора.

Служителя звали Онисим. Ему было лет семьдесят, он был глух совершенно, читал по губам через раз и разговаривал запиской: подавал грифельную дощечку, на которой сам же и стирал.

Ремизов написал: «Второй ярус».

Онисим прочёл, кивнул и повёл.

Второй ярус оказался длинным сводчатым коридором с полками до потолка, и коридор этот уходил в темноту так далеко, что конца было не видно.

Ремизов постоял.

— Сколько тут? — спросил он вслух, забывшись.

Онисим не услышал, но, кажется, понял. Он поднял два пальца, потом растопырил всю пятерню и махнул вдоль коридора.

— Четыреста саженей, — сказал Ремизов. — Мне говорили.

Он написал на дощечке: «Порядок какой?»

Онисим взял дощечку, стёр и написал старательно, крупно: «По годам. С которого года — с того и стоит».

— А по предмету?

«По предмету нет».

Ремизов посмотрел вдоль полок.

Четыре месяца назад он бы отступил. Теперь он снял пальто, повесил его на крюк у входа и сказал:

— Гринька. Мы тут надолго.

Реестра зароков во втором ярусе не было — реестр держали наверху, и туда пускали по судебному решению.

Зато во втором ярусе лежало то, о чём никто не думал: наряды.

Всякий обряд, произведённый чародеем Гильдии, порождал бумагу для казны — наряд с указанием, что сделано, когда, сколько взято и по чьему заказу. Предмет обряда в наряде не писался: там стояло только «зарок крепкого слова, единичный» либо «зарок крепкого слова, совокупный, числом столько-то».

Они разбирали наряды шесть дней.

На седьмой Гринька, чихая от пыли, сказал ровным от усталости голосом:

— Ваше высокородие. Тулупов.

Ремизов подошёл.

Наряд был четырёхлетней давности. «По заказу купца первой гильдии С. Е. Тулупова, зарок крепкого слова, совокупный, числом сорок один. Взято шестьсот пятнадцать рублей. Чародей второй ступени Тимаков».

— Сорок один, — сказал Гринька. — Разом.

— Ищи дальше.

Нашлись ещё три. Через год — двенадцать. Ещё через год — девять. Прошлой осенью — четырнадцать.

— Семьдесят шесть, — сосчитал писец. — За четыре года семьдесят шесть человек.

Ремизов сложил наряды в стопку и придавил ладонью.

— Гринька. Что не так с этими бумагами?

Писец подумал.

— Дорого? Тыща с лишним рублей.

— Не то. Смотри на числа. Сорок один, двенадцать, девять, четырнадцать. Совокупные зароки, все разом, в один день. — Он поднял глаза. — Зарок — это уговор. Двое сговариваются. Как сговариваются сорок один человек в один день?

На восьмой день он наткнулся на другое.

Он искал наряды за прошлую осень и ошибся полкой — взял связку не того года, и она распалась у него в руках, и на пол посыпались листы.

Он присел собирать и прочёл верхний, не собираясь читать.

«Расчёт по обряду переноса. Черновой».

Ремизов сел на пол.

Лист был старый, лохматый по краю, исписанный столбцами цифр, которых он не понимал. Но между столбцами шли пометы словами, и слова он понимал.

«Сила потребная — по девяти первой ступени, не менее одиннадцати суток».

«Сторона исходная — определяется по носителю».

«Сторона обратная — определяется по якорю».

И ниже, отдельной строкой, подчёркнуто дважды:

«Без якоря обратного расчёта нет».

Он перебрал всю связку. Листов было сорок с лишним, все черновые, все с цифрами, и слово «якорь» встречалось на девятнадцати. Ни на одном не было объяснено, что оно значит.

Онисим подошёл со свечой и заглянул через плечо.

Ремизов взял дощечку и написал: «Что такое якорь?»

Старик прочёл. Долго смотрел на дощечку. Потом взял её, стёр и написал:

«Не знаю. Спросите наверху».

И, подумав, приписал ниже, мельче:

«Только они не скажут».

Милава Ратмировна выслушала его стоя.

— Якорь, — повторила она.

— Девятнадцать листов. Черновые расчёты по обряду переноса.

— Какого года?

— Года там нет. Связка стояла между сорок вторым и сорок четвёртым.

Она отошла к окну и постояла.

— Андрей Ильич, я вам скажу, что знаю, и это будет мало. Слово я слышала. Дважды за девятнадцать лет, оба раза от магистров, оба раза вскользь. Я думала, это счётный термин.

— А теперь?

— А теперь я думаю, что это счётный термин, — сказала она. — Только считают им не цифры.

— Милава Ратмировна.

— Спросите у них, — перебила она. — Прямо. Вы теперь по договору имеете право задать вопрос об обряде и получить ответ. Я вам это советую сделать письменно.

— А устно?

— Устно вам ответят устно, — сказала она. — Устный ответ ничего не стоит и его нельзя перечитать.

Он написал в тот же вечер. Ответ пришёл через одиннадцать дней, на четверти листа, с гильдейской печатью:

«На запрос начальника Сыскной управы. Термин "якорь" относится к внутреннему счислению обряда и не имеет самостоятельного значения. Разъяснению не подлежит».

Дома в тот вечер Гринька остался ночевать на лавке, потому что жил на другом конце города, а из архива вышли за полночь.

Степанида покормила его дважды и оба раза приговаривала «худой-то какой».

— Ваше высокородие, — сказал писец, когда уже погасили. — А можно спросить?

— Спрашивай.

— Вам ведь домой хочется.

Ремизов помолчал в темноте.

— Хочется.

— А вот это ваше слово, «якорь». Оно, значит, про дорогу обратно.

— Про неё.

Гринька повозился на лавке.

— А зачем вы тогда девять дней в архиве не про якорь искали, а про наряды тулуповские?

Ремизов не сразу нашёл ответ.

Он лежал и думал, что мальчишка задал единственный вопрос, который стоило задать, и что честного ответа у него нет — есть только настоящий.

— Оттого, что якорь никуда не убежит, — сказал он наконец. — А у меня в подвале лежит человек, которого никто не хватился, и его через месяц велят закопать без имени.

— Так ведь он уж мёртвый. Ему всё равно.

— Ему всё равно, — согласился Ремизов. — Мне нет.

Гринька затих.

— Ваше высокородие, — сказал он через минуту. — А вот когда вы уедете, наставление-то у нас останется?

— Останется.

— Ну и ладно тогда, — сказал писец и почти сразу заснул.

Ремизов лежал ещё долго и слушал, как за стенкой Степанида гремит заслонкой.

А на девятый день у фабричных ворот его нашёл старик.

Он был из сортировочной — Ремизов узнал его по рукам, изодранным о крючки, — маленький, сивый, лет за шестьдесят.

Он подошёл, снял шапку и стал смотреть на объявление, приклеенное к столбу. То самое: возраст около тридцати, рост два аршина шесть вершков, мозоль кольцом, полушубок, шапка заячья, сапоги новые с подковками.

Он читал долго, шевеля губами, и Ремизов ждал.

Потом старик поднял руку и потрогал бумагу пальцем — там, где было про узел с бельём, мылом и деревянной ложкой.

И заплакал.

Он плакал молча, стоя, не закрывая лица, и слёзы шли по грязным щекам, и он их не вытирал, потому что шапку держал в одной руке, а другой всё трогал и трогал объявление.

— Вы его знаете, — сказал Ремизов.

Старик кивнул.

— Скажите имя.

Старик открыл рот.

Ремизов увидел, как у него дёрнулось горло, и успел схватить его за плечи прежде, чем тот начал задыхаться.

— Не надо! Не говорите! Молчите!

Старик мотал головой и всё-таки пытался, и Ремизов держал его и повторял «молчите», пока тот не обмяк.

Они постояли так — начальник Сыскной управы и рабочий из сортировочной — у столба с объявлением, на весеннем ветру, посреди дороги.

— Я найду сам, — сказал Ремизов. — Слышите? Вам не надо говорить. Я найду сам.

Старик надел шапку, посмотрел на него мокрыми глазами и пошёл к воротам.

И на ходу, не оборачиваясь, коротко и ясно постучал себя двумя пальцами по левому запястью — по тому месту, где у покойника из оврага был белый шрам, замкнутый в кольцо.

Гринька смотрел ему вслед.

— Он же сказал, — тихо проговорил писец. — Ваше высокородие, он же нам сейчас сказал.

— Сказал.

— И его не скрутило.

— Не скрутило, — согласился Ремизов.

Он стоял и смотрел на закрывающиеся фабричные ворота.

— Запомни и это, Гринька. Ему нельзя было назвать имя — и он не назвал. Ему нельзя было сказать про фабрику — и он не сказал. А показать на собственную руку ему было можно, потому что про собственную руку в бумаге ничего не написано.

— Так он что же, знал?

— Он попробовал, — сказал Ремизов. — Первый раз за четыре года попробовал что-то, кроме слов. И у него вышло.

Он повернулся и пошёл к пролётке.

— Гринька. Завтра с утра в суд. Пиши ходатайство: выписку из реестра зароков по заказам купца Тулупова. Не сами зароки — только предмет, слово в слово, как записано.

— А если откажут?

— Откажут, — сказал Ремизов. — Тогда пойдём иначе. Но сперва попросим по-хорошему, потому что отказ тоже бумага, а бумагу я умею носить наместнику.

Обер-судья Стрежня принял его лично и отказал вежливо.

— Не могу, Андрей Ильич.

— Мне не нужны имена. Мне нужен предмет. Одна строка.

— Одна строка из реестра зароков, — сказал обер-судья, — это и есть реестр зароков. — Он придвинул ходатайство обратно. — Зарок — уговор двух частных лиц. В реестр его пишут для того, чтобы он был действителен, а не для того, чтобы его читали. Открыть его я могу по иску одной из сторон.

— Одна из сторон лежит у меня в подвале.

— И не может подать иск. — Судья развёл руками. — Я это понимаю. И понимаю, что вы правы по существу. Но если я отопру реестр для вас, завтра ко мне придут отпирать его для купеческих тяжб, и через год в этом городе никто не заречётся ни в чём, а на зароках держится половина торговых уговоров.

Он помолчал.

— Найдите вторую сторону.

— Тулупова?

— Тулупова, — сказал обер-судья. — Если он подаст иск или хотя бы согласится вскрыть предмет добровольно, я отопру в тот же час.

Тулупов согласия не дал.

Он даже не рассердился. Он выслушал, покивал и сказал:

— Не могу, ваше высокородие. У меня в зароке рецепт проклейки. Я его четырнадцать лет составлял. Вскрою предмет — а он в бумагу попадёт, а бумагу писарь перепишет, а писаря я не знаю.

— В предмете сказано только, о чём молчать. Не сам рецепт.

— Так и «о чём» уже полдела, — сказал фабрикант. — Вы, ваше высокородие, человек не торговый, вам не понять. Мне в бумаге написать, что я зарекаю о проклейке, — это всё равно что в лавке крикнуть: у меня секрет в проклейке, ищите там.

Он развёл короткими руками.

— Вы уж на меня не серчайте. Я бы рад помочь. Мне человека жалко.

— Какого человека?

— Вашего, из оврага, — сказал Тулупов и посмотрел прямо. — Он же чей-то. У всякого мать была.

Жалобу он подал на другой день.

Она была составлена грамотно и коротко: начальник Сыскной управы третью неделю ходит на частную фабрику без предписания, опрашивает работников у ворот, отвлекает от смены, чем причиняет убыток и наводит на заведение тень.

Наместник прочёл и положил.

— Он прав, — сказал Тучков-Заречный.

— Я знаю.

— Формально прав кругом. — Наместник побарабанил пальцами. — Андрей Ильич, у вас месяц кончается через одиннадцать дней. Что у вас есть?

— Мозоли, известь, тряпичная пыль, обёрточная бумага, зарок и семьдесят шесть человек, которые не могут говорить.

— То есть имени нет.

— Имени нет.

— И места, где убили, нет.

— Нет.

— И свидетелей нет.

— Один есть, — сказал Ремизов. — Старик из сортировочной. Он не может сказать, но он показал.

Наместник поднял голову.

— Показал?

— Постучал себя по запястью.

Тучков-Заречный долго смотрел на него.

— Вы понимаете, — сказал он наконец, — что это не доказательство. Это даже не показание. Это старик почесал руку.

Имя искали по уездам, и это оказалось хуже всего.

Гринька составил запрос и разослал по семнадцати волостям: не пропадал ли осенью мужчина тридцати лет, ушедший в Стрежень на фабричную работу.

Ответы шли двенадцать дней и все были одинаковы.

«Таковых не значится».

«Отлучившихся на заработки в город Стрежень числится в волости шестьдесят два человека, из коих о судьбе никого сведений не имеется».

«Пропавшими без вести никто не заявлен».

— Шестьдесят два в одной волости, — сказал Гринька, разложив ответы веером. — В семнадцати волостях — тысяча с лишним. И ни один не заявлен пропавшим.

— Отчего?

— Так они ж не пропавшие, — сказал писец. — Они на заработках. Ушёл человек в город, писем не шлёт — ну и что. Многие не шлют. Он же грамоте не учен.

Он посмотрел на бумаги и вдруг сказал совсем другим голосом:

— Ваше высокородие, а ведь его дома, может, до сих пор ждут.

Ремизов не ответил.

Он думал о том, что где-то в шестидесяти верстах отсюда стоит изба, и в ней живёт женщина, которая осенью завернула сыну или брату новый кусок мыла в обёрточную бумагу и положила в узел. И что она до сих пор считает, что он в городе, при деле, и что весной, может быть, приедет.

— Гринька. Мыло.

— Что мыло?

— Мыло было завёрнуто в тулуповскую бумагу, — сказал Ремизов. — В городе такой бумагой обёрнуто всё. А в волости за шестьдесят вёрст?

Писец медленно поднял голову.

— В волости, — сказал он, — такой бумаги нету.

— Значит, узел ему собирали не дома.

— Значит, в городе.

— Значит, — сказал Ремизов, — у него тут кто-то был.

Версию с грабежом отрабатывали шесть дней, и отрабатывал её Сазонов, потому что знал овраг лучше всех.

— Зимой там берут, — сказал он. — Не часто, но берут. Тропа через овраг короткая, а места глухие. За прошлую зиму три случая: двоих обобрали, третьего побили.

Взяли двоих — Кривого Сеньку и его напарника, обоих известных.

Кривой Сенька сознавался охотно и во всём, включая то, чего не было, и это само по себе почти всё объясняло. У напарника при обыске нашлись сапоги — новые, смазные, с подковками.

Гринька от волнения уронил чернильницу.

Сапоги примерили покойнику. Они были малы на полтора вершка.

— Куплены, — сказал Сазонов, вернувшись из ряда. — В зимнике, у Ситникова, за четыре рубля восемь гривен, и Ситников это помнит, потому что тот торговался час.

— А деньги?

— А деньги у него были: он осенью на барже ходил.

Ремизов посмотрел на сапоги, стоявшие на столе.

— Отпускайте.

— Ваше высокородие, — осторожно сказал квартальный. — Может, придержать? Сенька-то сознался.

— Сенька сознался, что убил купца, которого никто не убивал, и утопил в проруби, которой нет, — сказал Ремизов. — Отпускайте.

И потом, когда Сазонов уже вышел, добавил в пустую комнату:

— Шесть дней.

Женщину нашли на девятый день, и нашла её Степанида.

— Ты про мыло-то спрашивал, — сказала кухарка, ставя на стол миску. — Так я по прачкам походила.

Ремизов положил ложку.

— Ты — что?

— По прачкам, — невозмутимо повторила Степанида. — У фабричных стирают на Кожевенной, там четыре двора берут. Я к ним и пошла: не было ль, говорю, у кого фабричного постояльца, что осенью съехал и не вернулся.

— И?

— И была, — сказала Степанида. — Марья Кузьмина, вдова, на Ситной. У ней в задней комнате двое фабричных стояли. Один осенью ушёл и не вернулся, а второй по сю пору живёт.

Ремизов встал так резко, что опрокинул табурет.

— Ты сядь, — сказала кухарка. — Доешь сперва. Она никуда не денется, я ей сказала, что ты придёшь.

— Степанида.

— Что?

— Ты понимаешь, что ты сделала?

— Понимаю, — сказала Степанида. — Ты третью неделю не ешь и по ночам ходишь. Мне тебя жалко.

Марья Кузьмина, вдова, сорока лет, встретила его в сенях, вытирая руки.

Она была спокойная, усталая и говорила ровно.

— Стояли двое. Прохор и Гаврила. Оба с Луговой.

— Прохор — это высокий, русый, с мозолью у большого пальца?

— Он.

— Когда ушёл?

— По первому снегу, — сказала она. — Осенью.

— И не вернулся.

— Не вернулся. — Марья посмотрела в сторону. — Я думала, он в столицу подался. Он собирался.

— Он вам говорил?

— Не говорил, — сказала вдова. — Он не мог говорить. Он мне узел собирать помогал и стоял рядом, а я сама вслух рассуждала, куда он поедет и как. Он слушал и кивал, если верно.

— Вы понимали, что он под зароком?

— Понимала. У них у всех.

Ремизов молчал.

— Мыло я ему завернула, — сказала Марья. — В бумагу. У меня той бумаги полон дом, они с фабрики носят.

— Марья Кузьмина. Скажите его имя целиком.

Она посмотрела на него.

— Прохор Меньшов, — сказала она. — Луговой волости, деревни Верхние Ключи. Тридцати одного года. — И, помолчав: — Он у меня третий год стоял. Я его не заявляла, потому что кто ж я ему. Хозяйка.

Чародея Тимакова, накладывавшего зароки, нашли на покое.

Он жил в Заречье, в маленьком чистом домике с геранью, и было ему семьдесят три года.

— Помню, — сказал он сразу. — Как не помнить. Сорок один разом — это у меня самая большая работа за всю жизнь. Я после неё две недели лежал.

— Спиридон Ерофеевич?

— Он.

— Что было предметом?

Тимаков посмотрел на него и улыбнулся — виновато и почти ласково.

— Ваше высокородие. Я чародей. У меня свой зарок, гильдейский, с первого дня службы: о делах заказчиков ни слова. Я и рад бы вам сказать, да меня скрутит на первой букве.

— Тогда не говорите. Кивните.

— И кивнуть не могу, — сказал старик. — У меня предмет широкий: «о делах заказчиков никаким способом». Гильдия себя бережёт лучше, чем купцы.

Ремизов сел.

— Хорошо. Тогда скажите то, что не про заказчика. Как это делается? Как сорок один человек в один день соглашаются?

Тимаков долго молчал, глядя на герань.

— Это можно, — сказал он. — Это не про дела.

Он сложил сухие руки на коленях.

— Их привели в контору. Всех разом, после смены. Хозяин прочёл бумагу вслух — один раз, быстро. Потом сказал: кто согласен, подходи. И они подходили.

— Все?

— Тридцать девять из сорока одного. Двое не пошли.

— И что с ними стало?

— Не знаю, — сказал чародей. — Они в тот же вечер расчёт взяли. — Он поднял глаза. — Я вам, ваше высокородие, вот что скажу, а вы уж думайте сами. Согласие было. Я его видел и в наряде записал, и всё по закону. Только вы мне объясните, как оно выглядит, несогласие, когда тебе шестьдесят вёрст до дому, харчи хозяйские и место при фабрике одно на весь уезд.

— Никак, — сказал Ремизов.

— Никак, — согласился Тимаков. — Оттого я после той работы и лежал две недели. Я до сих пор думаю, что от натуги.

Старика из сортировочной рассчитали через два дня после того, как он постучал себя по запястью.

Ремизов узнал об этом на восьмой, когда приехал к воротам и не нашёл его в смене.

— Уехал, — сказал сторож при воротах. — В уезд, к своим. Хозяин ему расчёт дал и подводу дал, за свой счёт. Хороший человек Спиридон Ерофеич.

— Когда?

— Да уж с неделю.

— Куда?

— В Луговую волость, — сказал сторож. — Он оттудова родом.

Ремизов стоял у ворот и смотрел, как из трубы над сушильней идёт белый дым.

Он говорил со стариком посреди дороги, у столба с объявлением, при свете дня. Их видели фабричные, идущие со смены. Их видел сторож. Их, вероятно, видели из окон конторы, потому что контора стояла у ворот и окна её выходили как раз сюда.

Он держал старика за плечи и кричал ему «молчите», и это выглядело со стороны ровно так, как выглядело.

— Гринька, — сказал он. — Запиши в наставление отдельным пунктом. Свидетеля не опрашивают там, где его видит тот, о ком спрашивают.

Писец достал книжечку и не сразу начал писать.

— Ваше высокородие. Так его же не убили. Его домой отправили.

— Его отправили за шестьдесят вёрст, в распутицу, — сказал Ремизов. — Туда сейчас не доедешь и оттуда не выедешь. Дороги встанут до конца березеня.

— А потом?

— А потом у меня кончится срок, дело закроют, и он вернётся к своему чану.

Имя внесли в дело в тот же вечер, и Ремизов сам переписал заглавный лист.

Было: «Дело о неизвестном мужчине, обнаруженном в Кожевенном овраге».

Стало: «Дело об убийстве Прохора Меньшова, тридцати одного года, Луговой волости, деревни Верхние Ключи».

Наместник, которому это принесли утром, читал заглавный лист дольше, чем следовало читать одну строку.

— Нашли, — сказал он.

— Нашла моя кухарка.

Тучков-Заречный поднял глаза.

— Как?

— Обошла прачек, — сказал Ремизов. — Она рассудила, что человека, который сам не может говорить, помнит тот, кто на него стирает.

Наместник помолчал.

— Я вам срок продлеваю, — сказал он. — Не потому, что у вас появились улики. Улик у вас как не было, так и нет. — Он положил лист. — А потому, что теперь в бумаге есть имя, и закрыть дело с именем труднее, чем без. Это, между прочим, ваша собственная метода, и я ею начинаю пользоваться.

— Сколько дней?

— До конца березеня, — сказал наместник. — И, Андрей Ильич, вам придётся написать в Верхние Ключи.

— Знаю.

— Хотите, я напишу?

— Нет, — сказал Ремизов. — Я сам.

Он написал в ту же ночь, четыре раза начиная заново, и получилось одиннадцать строк, из которых десять были о деле и одна о том, что Прохор Меньшов шёл в столицу и в кармане у него было сорок две копейки, а в узле — чистая рубаха и новое мыло.

Вечером в управе сидели втроём, и печь, подаренная наместником, грела так, что пришлось открыть форточку.

— Разберём, — сказал Кулага. — По порядку. Реестр закрыт. Судья прав. Тулупов согласия не даст. Чародей связан своим зароком. Свидетель за шестьдесят вёрст. Имени нет. Одиннадцать дней.

— Восемь, — сказал Гринька.

— Восемь, — согласился подьячий. — Андрей Ильич, я вам скажу как старик: вы сделали всё, что можно сделать честно. Дальше идёт то, чего делать нельзя.

— Например?

— Например, взять Тулупова на испуг. Или найти среди семидесяти шести того, у кого дети голодные, и купить его. — Кулага смотрел прямо. — Вы этого не сделаете, я знаю. Я это говорю затем, чтоб вы услышали, как оно звучит, и перестали об этом думать по ночам.

Ремизов усмехнулся.

— По ночам я думаю о другом.

— О якоре?

— О том, что предмет зарока где-то записан, — сказал Ремизов. — Он записан в реестре. Он записан у Тулупова. Он записан у Тимакова, который лежит две недели и молчит. Три бумаги, и все три заперты.

Гринька, чинивший перо, поднял голову.

— Четыре, — сказал он.

— Что?

— Четыре бумаги, — повторил писец и покраснел. — Я, наверно, глупость скажу.

— Говори.

— Ну вот наряд. — Гринька полез в стопку и вытащил лист. — «Взято шестьсот пятнадцать рублей». Это же доход чародея, с него пошлина.

— И?

— И пошлина с обрядов разная, — сказал Гринька. — Я в казённой палате три недели сидел, когда мы Балахнина считали, я там всё видел. С промыслового обряда одна пошлина, с частного другая, с семейного третья. Их же надо как-то различать.

В управе стало очень тихо.

Кулага очень медленно снял очки.

— Ваше высокородие, — сказал Гринька уже совсем тихо, — а как в казённой палате узнают, какая пошлина, если им предмет не пишут?

В казённой палате их приняли как родных, потому что после дела Балахнина Гриньку там знали все.

— Пошлина с обрядов? — Столоначальник даже обрадовался. — Есть, как не быть. Разряд четвёртый, статья одиннадцатая. С обряда промыслового — пять со ста, с частного — три, с семейного — полтора.

— И как вы различаете?

— По заявлению чародея.

— А если чародей напишет «частный» вместо «промыслового»?

Столоначальник посмотрел на него с удовольствием человека, которому наконец задали правильный вопрос.

— А для того и заведено приложение, — сказал он. — К заявлению прикладывается выписка о предмете обряда. Слово в слово, как в реестре. Иначе как я проверю, промысловый он или нет?

Ремизов очень медленно сел на стул для посетителей.

— То есть у вас лежит предмет.

— У нас лежит предмет, — подтвердил столоначальник. — С тысяча сто семьдесят девятого года, как ввели разряды.

— И это открытая бумага?

— Податная, — сказал столоначальник. — Податные бумаги выдаются по запросу должностного лица. Вам одну выписку или все?

Выписка была на одну восьмую листа и содержала двадцать два слова.

«Предмет зарока: сведения о составе проклейки, о рецептуре бумажной массы и об устройстве роллов фабрики купца С. Е. Тулупова».

Ремизов прочёл её четыре раза.

— И всё? — сказал Гринька шёпотом.

— И всё.

— А про то, что нельзя говорить про людей...

— Нет.

— А про то, что нельзя говорить, кто ушёл и не вернулся...

— Нет, — сказал Ремизов. — Тут двадцать два слова, и все они про бумагу. Про клей, про массу и про валы.

Он положил выписку на стол.

— Гринька. Сколько человек четыре года молчат обо всём на свете?

— Семьдесят шесть.

— А сколько из них хоть раз читали эти двадцать два слова?

Писец смотрел на выписку.

— Ни один, — сказал он.

Милава Ратмировна прочла выписку и положила её на стол очень аккуратно.

— Вы понимаете, что вы сейчас сделаете, — сказала она.

— Я раздам людям бумагу, в которой написано то, под чем они подписались.

— Вы обрушите зароки, — сказала она. — Не эти. Все.

— Каким образом?

— Таким, что завтра всякий заречённый в этой империи пойдёт в казённую палату за выпиской. — Милава Ратмировна смотрела на него ровно. — И половина узнает, что молчала больше, чем должна. И половина заказчиков останется без того, за что платила. Гильдия получит четыре тысячи жалоб и ни одного ответа.

— Это плохо?

— Это очень плохо для Гильдии, — сказала она. — И совершенно правильно по существу.

Она надела перчатки.

— Я вам этого не советовала и не отговаривала. Я это прочла и вернула.

— Милава Ратмировна.

— Что?

— Магистры узнают?

— Они узнают завтра, — сказала она. — И, Андрей Ильич, я вам скажу заранее, чтобы вы не удивлялись: они не рассердятся. Они выставят счёт.

Копий сняли восемьдесят, и переписывали их два дня в четыре руки: Гринька, Кулага, Сазонов и сам Ремизов.

Копия была заверена казённой палатой и подписана столоначальником, и внизу каждой Ремизов сделал приписку от себя, крупными печатными буквами, для тех, кто читает по складам:

«ЗАРОК ДЕРЖИТ ТОЛЬКО ЭТО. ОБО ВСЁМ ПРОЧЕМ ГОВОРИТЬ МОЖНО».

— А если не так? — сказал Кулага, дописывая шестнадцатую. — Если оно всё-таки скрутит?

— Не скрутит.

— Вы уверены?

Ремизов положил перо.

— Нет, — сказал он. — Оттого я и начну с себя.

Начать с себя не вышло — зарока у него не было, — и потому первым согласился Тимаков.

Старый чародей выслушал, взял выписку и долго держал её в руках.

— Двадцать два слова, — сказал он. — Я их сам и писал.

— Вы понимаете, что я собираюсь сделать?

— Понимаю. — Тимаков положил бумагу на колени. — Вы собираетесь прийти к семидесяти шести человекам и сказать им, что четыре года они молчали больше, чем были должны.

— Да.

— И они вам не поверят.

— Знаю.

— И правильно сделают, — сказал чародей. — Потому что верить надо не бумаге, а тому, что тебя не скрутило. — Он поднял глаза. — Ваше высокородие, я вам помогу. Мне семьдесят три года, я на покое, и мне за это ничего не будет, кроме того, чего я и сам себе желаю.

— Что вы можете?

— Стоять рядом, — сказал Тимаков. — Когда человек первый раз пробует, он боится до дурноты. А если рядом стоит чародей, который этот зарок вязал, и говорит: пробуй, я держу, — тогда пробуют.

— Вы можете держать?

— Нет, — сказал старик. — Ничего я не могу держать, это не так устроено. Но им от этого будет легче, а мне будет за что помереть спокойно.

Восемьдесят копий раздали у ворот в субботу, после расчёта.

Ремизов стоял на ящике, чтобы видели, и говорил громко и медленно, повторяя одно и то же четыре раза подряд.

— Это выписка из казённой палаты. Здесь написано, о чём вы зареклись молчать. Здесь двадцать два слова, и все они про клей, про бумажную массу и про валы. Больше ничего. Обо всём остальном вы можете говорить.

Толпа молчала.

— Я знаю, что вы мне не верите, — сказал Ремизов. — Я бы тоже не поверил. Поэтому здесь стоит чародей Тимаков, который вязал ваш зарок четыре года назад. Многие его помнят.

Тимаков поднялся на ящик рядом, маленький, в тёплом пальто, с непокрытой седой головой.

— Помните меня? — крикнул он.

Из толпы отозвались.

— Пробуйте, — сказал чародей. — Не про клей и не про валы. Про что хотите другое. Скажите вслух, как вас зовут и откуда вы.

Ничего не произошло. Никто не пошевелился.

Прошло, наверное, полминуты, и это была самая долгая половина минуты, какую Ремизов помнил.

Потом из третьего ряда вышел парень лет двадцати, белый как известь, и сказал в землю:

— Сёмка. Сёмён Дудин. Мосальской волости.

Он замолчал и стоял, ожидая.

Ничего не случилось.

Он поднял голову, посмотрел вокруг с диким выражением и сказал громче:

— Сёмён Дудин! Мосальской волости! Двадцати одного году!

И тогда толпа загудела.

К вечеру субботы у ворот стояло человек двести, и это была уже не толпа со смены, а сходка.

Говорили все разом. Сёмка Дудин, охрипший, повторял своё имя каждому подходящему, как ребёнок, выучивший стишок. Двое пожилых сидели на брёвнах и молчали — но молчали иначе, чем прежде.

Тимаков стоял у ящика, и к нему подходили по одному.

— Дедушка, а мне можно про жену?

— Про жену можно.

— А про то, что мы в казарме по одиннадцати спим?

— Можно.

— А про хозяина?

Чародей смотрел в бумагу.

— Про то, что он делает с бумажной массой, — нельзя, — говорил он. — Про то, что он делает с вами, — можно.

Ремизов стоял в стороне и смотрел.

Он думал не про Тулупова и не про дело. Он думал о том, что четыре года эти люди носили на себе не зарок, а собственный страх, и что зарок держал двадцать два слова, а страх — всю жизнь целиком.

И ещё он думал, что за половину этого страха отвечает бумага, которую никто не дал им прочесть, а за вторую — то, что читать они не умеют.

— Гринька.

— Я!

— Отдельным пунктом в наставление. Прежде чем допрашивать человека, узнай, чего он боится и на каком основании. Половина оснований окажется выдуманной.

— А вторая половина?

— А вторую половину, — сказал Ремизов, — придётся убирать не нам.

Показания снимали три дня, в трактире напротив ворот, потому что в контору их не пустили, а на улице было холодно.

Гринька писал до судорог в пальцах, потом писал Кулага, потом писал сам Ремизов.

Картина складывалась медленно и была простая.

Прохор Меньшов работал у Тулупова третий год. Осенью, в конце листопада, на фабрике вышло дело: у роллов сорвало вал, и придавило двоих. Один остался без руки, второй встал через месяц.

По закону фабрикант должен был заявить о несчастии в управу благочиния и платить увечному пенсию.

Тулупов не заявил.

Он свёз обоих к частному лекарю, заплатил, дал по двадцать рублей и отправил в уезд. А работникам сказал, что говорить об этом нельзя, потому что вал, ролл и его устройство — предмет их зарока.

— И вы поверили? — спросил Ремизов.

— А чего ж, — сказал Сёмён Дудин. — Ролл же в бумаге прописан. Мы и решили, что и всё, что с роллом, тоже.

— А Меньшов?

— А Прохор сказал: это не про ролл, это про человека. — Сёмка смотрел в стол. — Он неделю ходил и говорил: тут не сходится. Он у нас единственный грамотный был, он ту бумагу тогда, в конторе, глазами читал, покуда хозяин вслух гнал.

— Он помнил, что там написано?

— Он говорил, что там про машину, а не про людей, — сказал Сёмка. — Мы ему не верили. Мы боялись.

— И что он сделал?

— Собрался в столицу, — сказал парень. — Заявить. Он говорил: раз тут нельзя, поеду туда, где можно. Он с получки сапоги купил.

Место нашли на второй день показаний, и нашёл его Сазонов.

— Тропа через овраг, — сказал квартальный, разложив на столе свой чертёж — кривой, но с промерами. — От фабричных ворот до почтового двора напрямки. Верста с четвертью. Он бы иначе не пошёл: вечер, снег, а подводы с утра.

— Где?

— Вот тут, у поворота, где старая сушилка. — Сазонов ткнул пальцем. — Я там нынче смотрел. Место такое, что сани встают: съезд узкий, колесо клинит.

— Вы искали вагу?

— Искал. — Квартальный полез за пазуху и выложил на стол железную полосу в аршин, ржавую, с загнутым концом. — В сушилке под настилом. Она там полгода лежала.

Штоф, вызванный тем же вечером, приложил вагу к своим измерениям, долго молчал и сказал:

— Совпадает. Плоское и тяжёлое, в два вершка шириной. Я это ещё в марте написал.

— И вы уверены?

— Я уверен, что это могло быть, — сказал лекарь. — Я никогда не скажу, что это было. Вы, Андрей Ильич, за полгода так и не научились слышать разницу.

— Слышу, — сказал Ремизов. — Оттого и спрашиваю дважды.

Приказчика Акима Сивцова взяли на четвёртый день, и он не запирался дольше часа.

— Хозяин велел догнать и вернуть, — сказал он. — Уговорить. Денег дать, сколько запросит.

— А если не вернётся?

Сивцов молчал.

— Аким Петрович. Вы догнали его в овраге.

— Догнал.

— Он не вернулся.

— Он смеялся, — сказал приказчик глухо. — Я ему сорок рублей давал. Я ему говорил: Прохор, тебя же по этапу и вернут, и посадят, и ничего ты не докажешь. А он мне: докажу. Он бумагу знал.

— И вы ударили.

— Я вагой, — сказал Сивцов. — Она в санях лежала, я ею колесо подваживал. Я не хотел. Я его один раз и всего.

Он поднял лицо.

— Ваше высокородие, вы мне вот что скажите. Ежели б он тогда вернулся — что бы ему было?

— Ничего, — сказал Ремизов. — Он бы и дальше стоял у чана.

— Вот и я ему то же говорил, — сказал Аким Сивцов и заплакал.

Тулупова взяли утром в конторе, и он сначала не понял.

— Что значит — по делу об убийстве? Я никого не убивал. Сивцов сам, по своей воле, я его не посылал!

— Вы его послали вернуть Меньшова.

— Вернуть! Не убить, а вернуть! — Фабрикант метался у стола. — Я ему сказал: догони и уговори! Я ему денег дал! Это он, дурак, вагой!

— Спиридон Ерофеевич. Зачем вам было его возвращать?

Тулупов остановился.

— Как — зачем.

— Он ехал заявить о несчастном случае, о котором вы не заявили, — сказал Ремизов. — За это по закону штраф в двести рублей и пенсия увечному, шесть рублей в месяц пожизненно.

— Двести рублей, — сказал Тулупов.

— Двести рублей, — согласился Ремизов. — Он вас стоил двести рублей и шесть в месяц. И вы за это послали за ним человека в ночь.

Фабрикант сел.

— Не за то, — сказал он тихо.

— А за что?

— За то, что если б он доехал, — сказал Тулупов, — там бы спросили, отчего мои люди четыре года молчат обо всём. И приехала бы столичная ревизия. И вскрыли бы зарок. — Он посмотрел на Ремизова снизу вверх. — А в зароке, ваше высокородие, двадцать два слова, и я на этих двадцати двух словах четыре года держал сто шестьдесят человек.

Он вытер лоб.

— Я же ничего не подделывал, — сказал он почти жалобно. — Всё по закону. Слово в слово. Я только не объяснил им, что там написано.

Ремизов сел напротив.

— Спиридон Ерофеевич. Один вопрос, и он не для протокола.

— Спрашивайте.

— Вы четыре года ходили мимо этих людей. Вы знали, что они не могут пожаловаться. Знали, что не могут уйти, потому что боятся заговорить даже о том, куда идут. И вам это не мешало.

Тулупов подумал — честно, без вызова.

— Не мешало, — сказал он. — Я вам объясню, а вы уж как хотите. У меня сто шестьдесят человек, харчи, казармы, лекарь по субботам. До меня они в уездах голодали. Я им дал работу и кров. И я за это взял себе спокойствие.

— Спокойствие.

— Спокойствие, — повторил фабрикант. — Чтобы не бегали, не жаловались, не таскали рецепт к соседям. Я не злодей, ваше высокородие. Я хозяин. Хозяину нужно, чтобы завтра было как вчера.

— А Прохор Меньшов?

Тулупов опустил глаза.

— А Прохор Меньшов, — сказал он, — был грамотный.

Старика из сортировочной привезли из Луговой волости в конце березеня, когда дороги стали проезжими.

Он вошёл в управу, снял шапку и остановился на пороге.

Ремизов встал ему навстречу.

— Гаврила Ильин, — сказал старик. — Луговой волости. Шестидесяти четырёх лет.

Он произнёс это медленно, отдельными словами, и было видно, что он готовил их всю дорогу.

Потом добавил, глядя Ремизову в лицо:

— Прохор Меньшов. Тридцати одного года. Верхних Ключей. Он мне племянник по жене.

И заплакал опять — теперь уже сидя, за столом, и Гринька молча пододвинул ему кружку с водой, а Кулага вышел за дверь и долго не возвращался.

Акима Сивцова судили в конце березеня и дали двенадцать лет.

Он не защищался. На вопрос суда, признаёт ли себя виновным, он сказал «признаю» и больше за всё заседание не сказал ничего, кроме одной фразы, которую произнёс уже стоя, когда спросили последнее слово.

— Я его один раз ударил, — сказал Аким Сивцов. — И полгода потом ходил мимо того оврага на работу.

Тулупова судили отдельно, и вот тут всё вышло так, как Ремизов и предвидел, и от этого было не легче.

По убийству — оправдан. Приказа не было; приказчик показал, что велено было догнать и уговорить; ваги фабрикант не давал и о ней не знал.

По несчастному случаю на роллах — виновен. Незаявление о происшествии, повлёкшем увечье. Штраф двести рублей и пенсия увечному шесть рублей в месяц пожизненно, с доплатой за прошедший срок.

По зарокам — состава не найдено.

— Обряд совершён законно, с записью в реестр и с уплатой пошлины, — читал судья. — Согласие заречённых удостоверено чародеем при производстве. Указания на предмет зарока, выходящие за пределы записанного, давались изустно, что доказательствами не подтверждается.

— Он им это говорил четыре года, — сказал Ремизов.

— Изустно, — повторил судья и посмотрел на него не без сочувствия. — Андрей Ильич, у меня семьдесят шесть свидетелей, и все семьдесят шесть говорят: «нам сказали». Кто сказал? Хозяин. Когда? Не помню. При ком? При всех. — Он развёл руками. — Это не доказательство, это молва.

Двести рублей.

Ровно столько, во сколько Прохор Меньшов обошёлся Тулупову живым.

Наместник читал итоговый рапорт, и на этот раз не смеялся ни разу.

— Приложение, — сказал он, дойдя до конца. — Опять приложение.

— Опять.

— «Об употреблении зароков крепкого слова для удержания работников от жалоб». — Тучков-Заречный положил лист. — Андрей Ильич, вы понимаете, что это уже не приложение к делу. Это записка о законе.

— Да.

— И вы хотите, чтобы я её отправил в столицу.

— Я хочу, чтобы её отправил кто-нибудь, кого там читают.

Наместник встал и прошёлся.

— Меня там читают полгода, — сказал он. — До этой зимы не читали вовсе. — Он остановился. — Знаете, что мне ответят? Мне ответят, что зарок — древний и почтенный обряд, что на нём держится торговый оборот и что городскому наместнику не следует лезть в гильдейское устройство.

— Вероятно.

— Обязательно, — сказал Тучков-Заречный. — Но напишут они это на бумаге. И бумага ляжет в дело. И через десять лет, когда какой-нибудь другой начальник сыска притащит другого Тулупова, у него будет что показать.

Он сел и придвинул чернильницу.

— Отправлю, — сказал он. — Диктуйте сопроводительную, у вас лучше выходит. Только не пишите «принуждение». Напишите «неравенство сторон при заключении». Слово «принуждение» они выбросят, а «неравенство» им понравится, они любят учёное.

Счёт из Гильдии пришёл на четвёртой неделе.

«За разъяснение предметов зароков по запросам частных лиц, поступившим в марте месяце в числе тысячи ста девяноста четырёх, при обыкновенном за месяц числе девять, — Гильдия чародейных наук просит отнести добавочные расходы по канцелярии в сумме восьмисот сорока рублей на счёт наместничества города Стрежень».

— Тысяча сто девяносто четыре, — сказал Кулага, прочтя. — За месяц.

— Милава Ратмировна обещала четыре тысячи, — сказал Ремизов.

— Значит, ещё пойдут.

Она пришла в тот же день и села, не снимая перчаток.

— Магистры недовольны, — сказала она.

— Я так и понял по счёту.

— Счёт — это не недовольство, счёт — это порядок. — Милава Ратмировна помолчала. — Недовольство в другом. Вам велено передать: впредь податные выписки по гильдейским обрядам запрашивать через Гильдию.

— Казённая палата — не Гильдия.

— Именно это я им и сказала, — ровно ответила она. — И мне ответили, что я не в том положении, чтобы объяснять магистрам устройство казённой палаты.

Ремизов посмотрел на неё.

— Вам за меня досталось.

— Мне досталось за то, что я девятнадцать лет знала про эти выписки и ни разу об этом не подумала, — сказала Милава Ратмировна. — Это, Андрей Ильич, гораздо неприятнее.

Она встала.

— И последнее. Ваш запрос о якоре они запомнили. Не ответ — запрос. Магистр Ольхин при мне сказал: «Он ищет не там, и это хорошо».

— Что это значит?

— Что где-то есть «там», — сказала она.

Фабрика встала на девять дней.

Не по забастовке — забастовок в Веледарской империи не бывало, и слова такого в Стрежне не знали. Просто в понедельник на смену вышло сорок человек из ста шестидесяти, а во вторник — двадцать восемь.

— Разбегаются, — доложил Сазонов. — Кто в уезд, кто на кожевенный, кто на пристань. Егор Лапоть троих взял, я сам видал.

— Тулупов?

— Тулупов кричит. Он вчера в благочиние ходил, требовал вернуть, потому как у них уговор.

— И?

— И ему объяснили, что уговор — про клей и валы, — сказал квартальный с удовольствием. — А про то, чтобы стоять у чана, там ничего нет.

Через неделю к Ремизову в управу пришёл Сёмка Дудин, чисто умытый, в новом картузе.

— Ваше высокородие. Я на пристань нанялся, крючником.

— Поздравляю.

— Я не за тем. — Парень мялся. — Я спросить хотел. Зарок-то на мне остался?

— Остался.

— И до конца жизни?

— Срок в бумаге есть, — сказал Ремизов. — Двенадцать лет. Осталось восемь.

Сёмка подумал.

— Ну, восемь ничего, — сказал он. — Мне про клей всё равно рассказывать некому.

Он пошёл к двери и обернулся.

— Ваше высокородие. А вы правда из другого мира?

— Правда.

— А у вас там зароков нету?

Ремизов помолчал.

— Нету, — сказал он. — У нас там подписывают бумагу, которую тоже никто не читает.

Прохора Меньшова хоронили в первое воскресенье цветеня, на дальнем краю городского кладбища, где кладут безымянных.

Он был уже не безымянный, и оттого крест поставили обыкновенный, с доской, и на доске выжгли:

«ПРОХОР МЕНЬШОВ, ЛУГОВОЙ ВОЛОСТИ, ДЕРЕВНИ ВЕРХНИЕ КЛЮЧИ. 31 ГОДУ. УБИТ В ЛИСТОПАДЕ».

Народу пришло много.

Гаврила Ильин, дядя по жене. Марья Кузьмина, вдова, у которой он стоял третий год. Сёмка Дудин и с ним человек сорок фабричных, отпросившихся всей сменой. Старый чародей Тимаков, приехавший на извозчике. Сазонов с двумя городовыми, не по службе. Штоф, который ни с кем не разговаривал и стоял в стороне.

Из Верхних Ключей приехала мать.

Ей было под шестьдесят. Она стояла у креста и трогала доску пальцами, как трогают буквы слепые, и Ремизов узнал этот жест, потому что видел его у столба с объявлением полгода назад.

Потом она обернулась и спросила:

— Который тут начальник?

— Я.

Она посмотрела на него снизу вверх.

— Мне писали, — сказала она. — Одиннадцать строк. Мне их сын соседский читал, четыре раза.

— Простите, что так поздно.

— Ты про мыло написал, — сказала мать Прохора Меньшова. — Что оно в узле было, целое. Это я ему в бумагу заворачивала, когда он в позапрошлом году домой приезжал. Он его, стало быть, три года не трогал.

Она подумала.

— Берёг, — сказала она. — Дурак.

И заплакала, и Марья Кузьмина обняла её, и они стояли так, чужие друг другу, у креста с выжженной доской.

Вечером Степанида поставила самовар и села напротив.

— Ты бы поел.

— Я ел.

— Ты чаю выпил.

Ремизов посмотрел на свою руку. На тыльной стороне ладони была ссадина — вчера содрал о кладбищенскую ограду, некрасиво, с кровью.

Ссадины не было.

Он повернул руку к лампе. Кожа была ровная, чистая, только чуть светлее вокруг.

— Степанида.

— Ну?

— У меня вчера тут ободрано было.

Кухарка наклонилась, посмотрела.

— Было, — согласилась она. — Я тебе вчера тряпицу давала.

— А сегодня нет.

— Ну и слава богу, — сказала Степанида. — Чего ж плохого.

Она налила ему чаю и добавила, не поднимая глаз:

— Ты про это Ольге Вышатичне не рассказывай.

Ремизов медленно поставил стакан.

— Почему?

— А не надо, — сказала кухарка. — Она хорошая. Только она про тебя всё в тетрадку записывает. Я видела.

Наставление к цветеню разрослось до сорока страниц, и Гринька переписывал их набело третий раз, потому что первые два раза Ремизов всё перечеркнул.

— «Раздел четвёртый. О допросе связанного зароком», — прочёл писец. — Ваше высокородие, а это не рано? Мы же один раз всего.

— Один раз и есть повод записать. Пока помним.

— А если больше не встретится?

— Тогда кто-нибудь через двадцать лет прочтёт и не будет три недели искать то, что мы искали, — сказал Ремизов. — Пиши: «Прежде чем спрашивать связанного, добудь выписку о предмете. Выписка хранится в казённой палате при податном заявлении и выдаётся должностному лицу по запросу».

Гринька писал.

— А писать, что зарок держит только записанное?

— Обязательно.

— А что люди этого не знают?

Ремизов подумал.

— И это, — сказал он. — Отдельной строкой: «Человек боится не того, что записано, а того, что ему сказали».

Кулага у печи хмыкнул.

— Вы им туда всю жизнь вставите, Андрей Ильич.

— Я им туда вставлю то, за что заплачено, — сказал Ремизов. — Они за это выторговали пять лет. Пусть будет за что.

— А вам не жалко?

Ремизов посмотрел на стопку исписанной бумаги.

— Жалко было в январе, — сказал он. — Тогда я думал, что отдаю. А потом Гринька мне продиктовал первую страницу, и оказалось, что я не отдаю, а вспоминаю.

В казённую палату он пошёл сам, в понедельник, без Гриньки.

Столоначальник обрадовался ему как старому знакомому.

— Опять по зарокам?

— Нет, — сказал Ремизов. — По переносам.

— По каким переносам?

— По обряду переноса, — сказал Ремизов. — Гильдейский обряд. Их должно быть мало.

Столоначальник задумался, потом полез в разрядную книгу.

— Разряд первый, — сказал он. — Статья вторая. «Обряд переноса — единожды взимается со ста». Есть такое. Только я за двадцать два года службы ни одного не видал.

— Посмотрите.

Искали три часа.

Нашлось два.

Первый — четырёхмесячной давности, осенний: «Обряд переноса, произведён по государеву указу, чародеев первой ступени девять, продолжительность одиннадцать суток, взято с казны шесть тысяч четыреста рублей».

Ремизов прочёл это и понял, что смотрит на цену самого себя, и что цена оказалась меньше, чем он думал.

Второй наряд был на пятьдесят четыре года старше.

«Обряд переноса, произведён по государеву указу, чародеев первой ступени девять, продолжительность тринадцать суток, взято с казны четыре тысячи двести рублей».

А под ним, в той же связке, скреплённый той же скрепой, лежал третий лист.

«Зарок крепкого слова, совокупный, числом три. Предмет: сведения об обряде переноса и о лице перенесённом. По заказу Гильдии чародейных наук».

Ремизов положил ладонь на стол.

— Скажите мне, — проговорил он. — Зарок ведь когда-нибудь снимается?

— Снимается, — сказал столоначальник. — По истечении срока либо по смерти носителя. Снятие — тоже обряд, тоже наряд, тоже пошлина, полтора со ста.

— И это у вас есть?

— А как же. У нас всё есть, у нас пошлинное дело.

Он ушёл и вернулся через полчаса с двумя листами.

— Два снятия, — сказал он. — По смерти носителя. Одно — через девятнадцать лет после наложения, другое — через сорок один.

Ремизов взял оба листа и посмотрел на даты.

Потом посмотрел на наряд.

Числом три.

Он сидел за конторкой в казённой палате, среди чужих бумаг и чужих чернил, и слушал, как за стеной кто-то считает вслух на счётах, и очень медленно складывал два и один.

Наложено на троих. Снято с двоих.

— Третье снятие, — сказал он. — Поищите ещё.

Столоначальник посмотрел на него с укором.

— Ваше высокородие, у меня всё по годам подшито, я бы не пропустил.

— Поищите.

Он искал ещё час — и не нашёл, потому что искать было нечего.

За пятьдесят четыре года третий зарок никто не снимал.

Ремизов сложил листы и завязал тесёмки.

— Скажите мне ещё одно, — попросил он. — Только точно, а не приблизительно. Зарок снимается по смерти носителя. Это обязательно?

— Обязательно, — сказал столоначальник. — И, между прочим, не из милости, а из-за пошлины: покуда зарок не снят, он числится действующим, а с действующих зароков Гильдия платит в казну по десять копеек в год за голову. Копейки, конечно, но копейки счётные.

— То есть за этот третий кто-то платит.

— Платит, — подтвердил столоначальник и заглянул в ведомость. — Гильдия чародейных наук. Десять копеек в год, пятьдесят четыре года подряд. Пять рублей сорок копеек.

Он поднял глаза.

— Ваше высокородие, вам нехорошо?

— Нет, — сказал Ремизов. — Мне очень хорошо.

Он вышел на улицу.

Был вечер начала цветеня, и над Стрежнем впервые за полгода стояло небо не серое, а зелёное — тот цвет, который бывает недели две в году и потом не вспоминается.

Он постоял на крыльце казённой палаты, застёгивая пальто.

Пятьдесят четыре года назад Гильдия перенесла сюда человека и в тот же день связала зароком троих: тех, кто знал об обряде и о перенесённом. Двое умерли — в семьдесят пятом и в девяносто седьмом, и зароки с них сняли, как положено.

Третий жив.

Он живёт где-то в этом городе или в этой империи, он не может сказать ни слова о том, что знает, ни словом, ни письмом, ни знаком, — и за его молчание Гильдия пятьдесят четыре года подряд платит в казну по гривеннику в год.

Ремизов сошёл с крыльца и пошёл к пролётке.

Он думал о том, что не знает ни имени, ни возраста, ни города, и что искать будет долго.

И ещё он думал, что у него теперь есть одна очень надёжная примета. У этого человека, кем бы он ни был, на левом запястье белый шрам, замкнутый в кольцо.