В липене Стрежень пах пылью и рекой, и в нижней стороне начали умирать дети.

Ремизов узнал об этом не по службе. Он узнал от Степаниды, которая пришла с рынка на два часа позже обыкновенного и поставила корзину так, что стукнуло.

— На Ситной трое, — сказала она. — И на Кожевенной, говорят, четверо.

— Что с ними?

— Огневица.

— Что это?

Степанида посмотрела на него, как смотрят на человека, спросившего, что такое дождь.

— Летняя огневица, — сказала она. — Живот крутит, и вода из человека выходит. За полтора дня сгорает, и большой сгорает, а малого и вовсе не удержишь.

Она села, не снимая платка.

— У Марьи Кузьминой девчонка, — сказала она. — Восьми лет. Вчера ещё бегала.

Штоф приехал в управу сам, чего не делал никогда.

Он был серый, небритый и вошёл, не поздоровавшись.

— Двадцать один, — сказал он. — За девять дней. Из них одиннадцать детей.

— Отчего?

— Оттого, что нижняя сторона пьёт из чего попало. — Лекарь сел и потёр лицо. — Огневица приходит с водой, это знали ещё при моём деде. Кипятить велено — а кто ж будет кипятить в жару.

— Это часто бывает?

— Раз в четыре-пять лет по мелочи, — сказал Штоф. — Три-четыре двора, десяток человек, и гаснет. — Он поднял глаза. — А тут не гаснет. Тут за девять дней двадцать один, и всё лезет вверх.

— И что вы делаете?

— Что я делаю. — Лекарь усмехнулся. — Я хожу и говорю: кипятите воду. Мне отвечают: барин, дров нет, дрова денег стоят. Я говорю: не берите из Кожевенной канавы. Мне отвечают: а откуда брать, до колонки полторы версты, а бабе с вёдрами.

Он замолчал.

— Штоф, при чём тут сыск?

— Ни при чём, — сказал Штоф. — Я к вам не по сыску. Я к вам потому, что вы единственный в этом городе человек, который считает.

Ремизов пошёл на Ситную сам, вечером, и это было ошибкой, потому что смотреть там было нечего, а видеть пришлось много.

Улица жила как всегда: бабы сидели на завалинках, у колонки стояла очередь с вёдрами, мальчишки гоняли обруч. И только по тому, как быстро закрывались две калитки из десяти, было понятно, что не как всегда.

У Марьи Кузьминой он постоял в сенях.

— Плоха, — сказала вдова. — Со вчерашнего.

— Лекарь был?

— Был. Велел кипятить и поить понемногу, часто. — Марья вытерла руки о передник. — Я кипячу.

Она сказала это ровно, и ровнее всего было последнее слово.

— Марья Кузьмина. Откуда вы воду берёте?

— С колонки.

— Всегда?

— Когда очередь короткая — с колонки. Когда длинная — из канавы, на стирку. — Она подумала. — И на мытьё.

Ремизов вышел на улицу и остановился.

Он не был лекарем и ничего не мог. Он знал только одно: где-то в этом городе есть причина, у причины есть время и место, и место можно найти.

Это было немного. Но за девять месяцев он выучил, что это всегда немного и всегда достаточно.

— Гринька.

— Я тут.

— Заводи новую книгу. Пиши: улица, двор, сколько человек в доме, когда слегли, откуда берут воду.

— Всё подряд?

— Всё подряд, — сказал Ремизов. — И записывай не «с реки», а с какого места реки. Не «из канавы», а из какой.

Писец, уже доставший книжечку, поднял голову.

— Ваше высокородие, это ж не наше дело.

— Не наше, — согласился Ремизов. — Только считать больше некому.

К вечеру пришло другое, и вот это уже было по сыску.

— На Ситной, на стройке Опалева, десятник в котлован упал, — доложил Сазонов. — Насмерть. Ночью, никто не видал.

— Пьяный?

— Говорят, пьяный. Только он, ваше высокородие, не пил.

— Совсем?

— Совсем, — сказал квартальный. — Я его знал. Гурий Свищёв, из старообрядной семьи, у них не пьют вовсе. Я потому и приехал.

Котлован был большой, саженей двадцать в длину, для доходного дома в четыре этажа. На дне стояла жёлтая вода в палец глубиной, и по краям валялись доски.

Ремизов спустился по сходням.

Тело уже унесли, но место обвели, как он приучил за полгода, — вбитыми колышками и бечёвкой.

— Кто нашёл?

— Артельные, в пятом часу утра.

— Где стоял, откуда упал?

— Вот отсюда, с северного края. — Сазонов показал. — Там сверху доска положена, через промоину. Он, стало быть, по доске шёл в темноте и оступился.

Ремизов поднялся наверх и осмотрел доску.

Она была шириной в две ладони, положена через канавку, и лежала прочно. Он прошёл по ней сам, туда и обратно.

— Гринька. Высота?

— От доски до дна — три с половиной аршина, — доложил писец, разматывая бечёвку.

— Штоф говорит, чем убился?

— Затылком, — сказал Сазонов. — О камень, там на дне камни.

Ремизов посмотрел вниз, на дно котлована, где темнели плиты.

— Сазонов. Человек падает с доски в темноте. Куда он падает?

— Вниз.

— Лицом или спиной?

Квартальный подумал.

— Кто как. — Он поскрёб щёку. — Только ежели он вперёд шёл и оступился — то вперёд и полетит. На руки.

— На руки, — согласился Ремизов. — А чтобы упасть на затылок с доски, надо не оступиться, а откинуться назад.

Наместник о море знал и о десятнике не знал.

— Огневица, — сказал он, не поднимая головы от бумаг. — Мне докладывают каждое утро. Я велел управе благочиния расставить бочки с кипячёной водой на трёх улицах.

— Расставили?

— Две бочки, — сказал Тучков-Заречный. — Третью не на что.

Он отложил перо.

— Андрей Ильич, я знаю, что вы сейчас скажете, и заранее отвечаю: денег нет. У меня в казне на всё лето четыре тысячи, из них восемьсот сорок я отдам Гильдии за ваши зароки, о чём вы, вероятно, забыли.

— Не забыл.

— Тем лучше. — Наместник потёр глаза. — Что у вас?

— У меня убитый десятник.

— Убитый?

— Пока — упавший в котлован. — Ремизов положил на стол листок. — Он упал на затылок, идя вперёд. И за два часа до этого запрещал водовозу брать воду из колодца, который на той стройке открыли девять дней назад.

Тучков-Заречный медленно поднял голову.

— Открыли колодец, — повторил он. — Девять дней назад.

— Да.

— И огневица началась...

— Девять дней назад, — сказал Ремизов.

Наместник встал и подошёл к окну. Он стоял там долго, спиной, и Ремизов ждал.

— Закройте его, — сказал наместник.

— На каком основании?

— Ни на каком, — сказал Тучков-Заречный. — Вот на этом и закройте. Возьмите городовых, засыпьте и напишите потом, что это было по делу об убийстве.

— Опалев подаст жалобу.

— Подаст, — согласился наместник. — И будет прав, и я её проиграю. — Он обернулся. — Мне за эту зиму дважды объясняли, что я не имею права. Один раз я послушался, и восемь лет назад на Гончарной ломали печи. Второй раз не послушался, и в марте у меня на столе стоял самовар посреди дороги.

Он сел.

— Закрывайте. И, Андрей Ильич, не тяните.

Никанор Фомич Опалев принял их в конторском балагане тут же, при стройке.

Ему было лет пятьдесят, он был высок, сух и держался с той спокойной уверенностью, какая бывает у людей, строящих сразу в трёх местах.

— Жалко Гурия, — сказал он. — Двенадцать лет со мной. Артель я рассчитал на три дня, семье двести рублей дал. Похороны за мой счёт.

— Щедро.

— Не щедро, а по-людски, — поправил Опалев. — Ваше высокородие, я подрядчик двадцать восемь лет, у меня за это время четверо разбились. Всякий раз плачу. Не оттого, что виноват, а оттого, что мои.

— Он не пил.

— Не пил, — согласился подрядчик. — И я не понимаю, чего он в четвёртом часу ночи на стройке делал. Он сменился в семь вечера.

Ремизов посмотрел на него внимательно.

— Вы сами об этом подумали?

— Сам, — сказал Опалев. — И, если позволите, скажу: я об этом подумал прежде вас. Я нынче утром артель спрашивал, зачем он вернулся. Никто не знает.

Артель опрашивали до темноты, порознь, как заведено.

Двадцать два человека, и двадцать один сказал одно и то же: Гурий Свищёв сменился в семь, ушёл, и больше его не видели.

Двадцать второй был водовоз, возивший на стройку воду в бочке, и он сказал иначе.

— Так он ко мне приходил, — сказал водовоз. — Вечером, часов в девять.

— Зачем?

— Спрашивал, откуда я воду беру.

Ремизов поставил стакан.

— И откуда?

— Из реки, откуда ж, — сказал водовоз. — Выше пристани, где чисто. Я ему так и ответил.

— А он?

— А он говорит: с завтрева бери из реки и только из реки. И чтоб на стройку из колодца ни ведра.

— Из какого колодца?

Водовоз пожал плечами.

— Так они на прошлой неделе колодец открыли. В котловане. Сами и наткнулись, как копали.

Штоф выслушал про водовоза и сказал:

— Значит, Свищёв догадался.

— О чём?

— О том, о чём я догадываюсь третий день и не могу проверить. — Лекарь развернул на столе лист. — Смотрите. Я нанёс дворы, где слегли.

Ремизов наклонился.

Крестики стояли не по всей нижней стороне. Они сбивались в пятно — вытянутое, узкое, по Ситной и по двум переулкам, и хвост его тянулся к Кожевенной канаве.

— Это не по всему городу, — сказал Ремизов.

— Не по всему. — Штоф ткнул пальцем. — Огневица идёт с водой, и, если бы дело было в реке, слегли бы все, кто пьёт из реки. А слегли эти. Значит, вода у них другая.

— Стройка Опалева где?

Штоф посмотрел на план и медленно повёл пальцем.

Стройка стояла в верхнем углу пятна.

— Вот тут, — сказал он.

— И артельные носят воду домой?

— Носят, — сказал лекарь. — И бабы к ним ходят: у артели вода даровая, а до колонки полторы версты. — Он выпрямился. — Андрей Ильич, я это докажу не раньше чем через месяц, а через месяц тут будет двести покойников. Мне нужно, чтобы кто-нибудь закрыл этот колодец завтра.

— Это не по моей части.

— Это ни по чьей части, — сказал Штоф. — В том и беда.

Про колодец в артели говорили охотно и весело, потому что колодец считался удачей.

— Копаем, — рассказывал десятник, заменивший Свищёва, — и вдруг пустота. Плиты сдвинули — а там сруб, старый, дубовый, и вода стоит. Чистая, холодная.

— Глубоко?

— Сажени четыре. Он засыпан был, а мы, стало быть, до него докопались и верх раскрыли.

— Кто велел раскрывать?

— Никто не велел, — удивился десятник. — Само вышло. А как вода пошла — Никанор Фомич обрадовался: не надо, говорит, воду возить, вот вам и своя. Мы с той поры оттуда и берём.

— Пьёте?

— И пьём, и раствор мешаем.

Ремизов постоял.

— Сколько дней?

— Дён восемь. Нет, девять.

— И сколько человек в артели заболело?

Десятник перестал улыбаться.

— Четверо, — сказал он. — И у двоих дети слегли.

Колодец Ремизов осматривал сам, спустившись в котлован с фонарём, хотя было ещё светло.

Старый сруб был обнажён на аршин: чёрное дубовое дерево, гладкое, без гнили. Вокруг лежали выломанные плиты — толстые, известняковые, каждая пуда по три.

Он присел и стал их разглядывать.

Плиты были обыкновенные, серые, стёсанные с одной стороны. Артельные свалили их в кучу как попало.

На пятой он остановился.

На стёсанной стороне был вырезан знак: два кольца, одно в другом, и между ними по кругу шли буквы — мелкие, забитые известью, но читаемые.

Ремизов достал нож и осторожно выскреб известь.

«ЗАПЕЧАТАНО ГИЛЬДИЕЮ ЧАРОДЕЙНЫХ НАУК. НЕ ОТВЕРЗАТЬ».

И ниже — год.

Он посчитал в уме дважды, потому что с первого раза не поверил.

Пятьдесят четыре года назад.

Кулага, выслушав, долго молчал.

Потом снял очки, протёр их и надел обратно, и это у него означало, что он собирается сказать нечто, чего говорить не хочется.

— Пятьдесят четыре года назад, — проговорил он, — в нижней стороне был мор. Четвёртый год подряд.

— Знаю. Ваш батюшка рассказывал.

— Батюшка рассказывал, что его прекратил лекарь при Гильдии, — сказал подьячий. — Что он велел воду кипятить и колодцы засыпать. Над ним смеялись.

— Сколько колодцев?

— Не знаю.

— Где записано?

Кулага посмотрел на него.

— Нигде, Андрей Ильич.

— Так не бывает. Засыпать колодец — работа. Работа стоит денег, деньги идут по смете, смета лежит в бумаге.

— Лежала, — сказал Кулага. — В нашем подвале.

Он встал, подошёл к окну и постоял к Ремизову спиной.

— Батюшка мне это в феврале сказал, когда вы у него сидели, а я после запомнил и никому не передал, потому что не понял. Тимофей Карлович спросил его тогда: есть ли в управе дела за прежние годы, до пожара? Батюшка говорит: есть, в подвале, только их никто не разбирал.

Он обернулся.

— А тот сказал: и не разбирайте.

В управе тикали часы.

— Тихомир Спиридонович. Что у нас в подвале?

— Хлам, — сказал Кулага. — Я туда за тридцать один год спускался раза четыре. Там сырость, крысы и связки до потолка. Пожар был при Заозёрском, верхние этажи выгорели, а подвал залило, и всё, что осталось, туда и свалили.

— Разбирали когда-нибудь?

— Никогда.

— Опись есть?

— Андрей Ильич. — Подьячий развёл руками. — Там опись бы составлять три года. Никому не надо. У нас дела с семьдесят второго года наверху лежат, а что до пожара — то давно не наше.

Ремизов встал и взял со стола лампу.

— Куда вы?

— Смотреть.

— Сейчас? — Кулага поднялся. — Ночь на дворе, там темно, как в трубе.

— Тихомир Спиридонович, у нас за девять дней двадцать один покойник и десятник со сломанным затылком, — сказал Ремизов. — И где-то в этом городе засыпаны колодцы, которых мы не знаем.

Подьячий постоял, потом снял с гвоздя вторую лампу.

— Тогда я с вами, — сказал он. — Одному вам там делать нечего: вы в наших связках не разберётесь, вы их даже не поднимете.

Дверь в подвал была под лестницей и открылась с третьего раза.

Оттуда потянуло холодом, сыростью и запахом мокрой бумаги — тем особенным запахом, который Ремизов узнал сразу, потому что за полгода надышался им во втором ярусе гильдейского архива.

Он посветил вниз.

Ступени уходили в темноту, и на них, до самого низа, лежала пыль без единого следа.

В подвале было по щиколотку сухой трухи, а под ней — сырость.

Связки лежали от пола до свода, перевязанные бечёвкой, которая рассыпалась от прикосновения. Верхние слои были обгорелые, нижние — слипшиеся в чёрный войлок.

Кулага поднял первую попавшуюся и осторожно развернул.

— Тысяча сто тридцать восьмой, — прочёл он. — «О порубке в казённой роще».

— Дальше.

— Дальше не читается.

Они разбирали три часа и к полуночи поняли устройство.

Дела не были свалены как попало. Их сваливали партиями, по мере того как вычерпывали воду, и оттого связки лежали слоями — не по годам, а по этажам, откуда их выносили. Внизу, у пола, — то, что было в нижних комнатах: хозяйственное, счётное, сметное. Сверху — то, что успели скинуть с второго этажа: дела уголовные.

— Нам вниз, — сказал Ремизов.

— Нам вниз, — согласился Кулага, глядя на четыре аршина связок над головой. — Годика через два доберёмся.

Ремизов сел на ступеньку и посветил лампой вдоль стены.

— Тихомир Спиридонович. Тут сколько связок?

— Тысячи полторы.

— А в архиве Гильдии четыреста саженей полок, и мы там за девять дней нашли наряды за четыре года.

— Так там сухо и по годам.

— А тут по этажам, и это тоже порядок, — сказал Ремизов. — Просто чужой.

Он поднялся и отряхнул колени.

— Гринька завтра приведёт четверых городовых. Разбирать будем не всё. Будем брать нижний слой у северной стены — там, где счётное.

Колодец засыпали в четверг, к вечеру, и это заняло два часа.

Опалев приехал, когда работа шла.

— На каком основании? — спросил он.

Он не кричал. Он стоял на краю котлована, заложив руки за спину, и смотрел, как в его колодец кидают землю.

— По делу о смерти Гурия Свищёва, — сказал Ремизов.

— Колодец при чём?

— При том, что вечером накануне смерти он запретил водовозу брать из него воду.

Опалев помолчал.

— Ваше высокородие, я вам скажу, а вы решайте. Я подрядчик и человек не сентиментальный. Этот колодец сберегал мне четыре рубля в день на возке. За девять дней — тридцать шесть рублей. Вы их у меня отняли, и я, если захочу, взыщу.

— Захотите?

— Не захочу, — сказал Опалев. — У меня в артели четверо слегли и двое детей. Я, между прочим, сам оттуда пил.

Он посмотрел на Ремизова прямо.

— Вы думаете, я знал?

— Я думаю, что вы обрадовались.

— Обрадовался, — согласился подрядчик. — Так вода-то чистая была. Холодная, прозрачная, без запаху. Вы бы сами пили.

Подвал разбирали пятеро, и работа шла медленнее, чем Ремизов рассчитывал.

Городовые таскали связки наверх, во двор, и там их раскладывали на рогожах: те, что читаются, — направо, те, что слиплись в чёрное, — налево. Налево уходило три из четырёх.

Кулага сидел на табурете и просматривал, и по тому, как он это делал, было видно тридцать один год службы: он не читал, а проглядывал левый верхний угол, где стояла помета, и откладывал.

— Хозяйственное, — говорил он. — Хозяйственное. Тяжебное. Хозяйственное.

— Сметы?

— Пока нет.

К вечеру второго дня во двор пришёл Фомич — по-прежнему мимо шёл — и, посмотрев минут пять, снял шинель и сел разбирать.

— Кондратий Фомич, вам-то зачем?

— А мне на взвозе делать нечего, — сказал квартальный. — У нас на взвозе никто не помирает. У нас на взвозе воду возят.

Он сказал это без всякого нажима, и никто не ответил.

На третий день Гринька вылез из подвала чёрный от труб и торжествующий.

— Ваше высокородие! Опись!

Опись была не та, на которую надеялись, — не опись дел, а опись связок, составленная кем-то через год после пожара и брошенная на четвёртом листе. Но и в ней было главное.

«Связки от первой до девяносто шестой — из нижних комнат, счётные и сметные, годы разные. Связки от девяносто седьмой — из верхних, следственные».

— Девяносто шесть, — сказал Ремизов. — Не полторы тысячи. Девяносто шесть.

— Мы их за неделю переберём! — заорал Гринька.

— За четыре дня, — сказал Кулага, — если Кондратий Фомич не уйдёт.

— Не уйду, — сказал Фомич.

Через три дня стало ясно, что этого мало.

Штоф пришёл с новым планом, и на плане было второе пятно.

Оно стояло в полутора верстах от первого, на Гончарной, и было ещё маленькое — семь крестиков, — но росло так же, как первое росло девять дней назад.

— Тут, — сказал Штоф и ткнул пальцем. — Что там?

Ремизов посмотрел.

— Там пустырь.

— На пустыре не бывает семи дворов, — сказал лекарь. — Там что-то есть.

Сазонов, посланный смотреть, вернулся к вечеру и был мрачен.

— Стройка, ваше высокородие.

— Чья?

— Опалева.

На Гончарной копали фундамент под склады, и колодец там открыли одиннадцать дней назад.

Ремизов спустился в яму и нашёл плиты сразу — их не свалили в кучу, а аккуратно сложили штабелем у стенки.

Он осмотрел все двенадцать.

На одной был знак: два кольца, одно в другом.

Только на этой букв между кольцами не было. Полоса, где им полагалось идти, была стёсана — свежо, зубилом, неглубоко и небрежно, так что края колец остались.

Ремизов долго сидел на корточках перед этой плитой.

Потом позвал:

— Гринька. Тащи ту, с Ситной. Обе рядом положим.

Плиты положили рядом на дне ямы, и разница стала видна всякому.

На ситненской буквы были забиты известью — годами, сами собой, как забивается всякая резьба, если её не чистить.

На гончарной их сбили железом.

— Ваше высокородие, — тихо сказал Гринька. — Это ж выходит...

— Это выходит, — сказал Ремизов, — что на Ситной колодец открыли случайно и знака не разглядели. А тут разглядели.

Штоф в тот вечер задержал его на крыльце.

— Андрей Ильич. Один вопрос, и он не по делу.

— Слушаю.

— Вы третью неделю ходите по Ситной, по Гончарной и по котлованам. Вы пили воду на стройке?

Ремизов подумал.

— Пил. Дважды.

— Из колодца?

— Из колодца.

Штоф молчал.

— Вы к чему? — спросил Ремизов.

— К тому, — сказал лекарь, — что из той артели слегло шестеро из двадцати двух. Водовоз слёг. Двое конторских слегли. А вы пили и ходите.

— Может, повезло.

— Может, — сказал Штоф. — Только вам, Андрей Ильич, везёт с ноября.

Он спустился с крыльца и уже оттуда, снизу, добавил:

— Я это не в укор. Я это записываю.

Опалев смотрел на плиту минуту.

— Не моих рук дело, — сказал он.

— Чьих?

— Не знаю.

— Никанор Фомич, вы строите в трёх местах. В двух из них за две недели открылись старые колодцы. Это как называется?

— Это называется — я строю в низине, — сказал Опалев. — Ваше высокородие, вы город плохо знаете. Нижняя сторона — это старое русло. Тут двести лет назад посад стоял, тут колодец на каждом дворе был. Их потом засыпали, когда водопровод провели, — ну, водопровод, две колонки. Копни где хочешь — найдёшь сруб.

— Много ли их?

— Да сотни, я думаю.

Ремизов записал это слово.

— Сотни.

— Сотни, — повторил подрядчик. — И, между прочим, я не один тут копаю. Купец Ярыгин строит бани, приход строит богадельню, городская управа третий год мостовую перекладывает. Все копают. Все находят.

Он ткнул пальцем в стёсанную плиту.

— А это кто-то сделал прежде меня. Может, год назад, может, десять. Я эту плиту вынул из земли уже такой.

— Кто вынимал?

— Артельные.

— Который?

Опалев задумался и вдруг переменился в лице.

— Свищёв, — сказал он. — Он тут десятником был, покуда я его на Ситную не перевёл. Это его люди копали.

Гурия Свищёва хоронили на Ситной, и Ремизов пошёл — не по делу, а потому, что теперь ходил.

Вдова была молодая, с тремя мальчишками, и вела себя так, как ведут себя женщины, у которых на руках трое и никакого времени на горе.

После он подошёл к ней у ворот.

— Аксинья Петровна. Один вопрос, и простите, что сегодня.

— Спрашивайте.

— Ваш муж в последние две недели приносил в дом деньги сверх жалованья?

Она посмотрела на него, и в глазах у неё было понимание — быстрое, нехорошее.

— Приносил, — сказала она.

— Сколько?

— Двадцать пять рублей. Ассигнациями.

— Когда?

— Одиннадцать дён назад.

— Что сказал?

— Сказал: премия от хозяина, за скорость. — Аксинья Петровна помолчала. — Он в тот вечер не ужинал и всю ночь ворочался. Я думала, спина.

Она вытерла лицо ладонью.

— Ваше высокородие. Он не вор был.

— Я знаю, — сказал Ремизов.

— Он двенадцать лет у Опалева и ни копейки чужой. — Она смотрела в сторону. — А тут пришёл с деньгами и сказал «премия». Я и не спросила ничего. Двадцать пять рублей, у нас трое.

Милава Ратмировна выслушала и первый раз за всё знакомство не нашлась с ответом сразу.

— Печать на месте, — проговорила она наконец. — Я знаю, что это. Обряд четвёртого разряда, ставится на засыпанный колодец, на могильник, на старую бойню. Стоит недорого.

— Что она делает?

— Ничего.

Ремизов поднял голову.

— Как — ничего?

— Так, — сказала Милава Ратмировна. — Печать не держит воду и не чистит её. Она держит людей.

— Каким образом?

— Тем, что на камне написано «не отверзать», — сказала она. — Это не чародейство, Андрей Ильич, это надпись. Обряд придаёт ей вес: печать имеет силу казённого запрета, и вскрывший отвечает по закону. Пятьдесят рублей штрафа и восстановление за свой счёт.

— И всё?

— И всё, — сказала она. — Люди думают, что там сила. Оттого и не трогают. — Она помолчала. — Гильдия этого не опровергает. Мы с вами об этом уже говорили, когда речь шла о зароках.

Ремизов встал и прошёлся.

— Значит, есть реестр печатей.

— Есть.

— И в нём записано, какие колодцы запечатаны и где.

— Есть, — повторила Милава Ратмировна. — Я его вчера затребовала, потому что знала, что вы спросите.

— И?

Она посмотрела на него.

— Реестр печатей за тот год изъят, — сказала она. — Пятьдесят четыре года назад, вместе с четырьмя коробами из вашей управы. Тем же ордером.

Степанида к тому времени перестала пускать его в дом в верхнем платье.

Она встречала у порога с ведром, заставляла мыть руки до локтя, отбирала пальто и вешала в сенях, и сама после этого мыла руки тоже.

— Кто тебя научил? — спросил Ремизов.

— Штоф твой, — сказала кухарка. — Он у нас на Ситной третью неделю ходит и всем одно говорит: мойте руки и кипятите. Над ним смеются.

— А ты?

— А я не смеюсь. — Степанида поставила ведро. — У Марьи девчонка выкарабкалась.

Ремизов остановился.

— Выкарабкалась?

— На третий день отпустило. Худая как щепка, но пьёт. — Кухарка вытерла руки. — Марья её поила с ложки двое суток, не спамши. Штоф велел — вода кипячёная, соль и сахар, по ложке кажные четверть часа. Марья и поила.

Она посмотрела на него.

— Ты бы к ней зашёл. Она про тебя спрашивала.

— Зачем?

— Незачем, — сказала Степанида. — Люди спрашивают не зачем, а просто.

Ночью в управе сидели втроём и молчали дольше обыкновенного.

— Разберём, — сказал наконец Кулага. — По порядку. В нижней стороне сотни засыпанных колодцев. Часть запечатана пятьдесят четыре года назад, потому что заражена. Какие именно — записано в реестре, которого нет.

— И в смете, — сказал Ремизов.

— И в смете, которая, может быть, лежит у нас под ногами в подвале, а может, сгорела.

— Может.

— Дальше. — Подьячий загнул палец. — Опалев копает в трёх местах и в двух наткнулся. На одной плите знак забит известью, на другой — сбит зубилом. Сбил, надо думать, Свищёв или его люди, одиннадцать дней назад.

— Или раньше.

— Или раньше, — согласился Кулага. — А через два дня после того, как на Ситной открыли второй колодец, Свищёв пришёл к водовозу и велел оттуда не брать. А ещё через два часа лежал в котловане.

Гринька, писавший всё это, поднял голову.

— Так, значит, он и сбил, и он же испугался?

— Похоже, — сказал Ремизов.

— А чего испугался?

— Того, что понял, — сказал Ремизов. — Он одиннадцать дней назад стесал печать, чтобы хозяин не увидел и не остановил работу. А потом на Ситной открылся второй колодец, люди стали болеть, и он сложил.

Он посмотрел на две плиты, лежавшие теперь у стены управы.

— Гринька. Что здесь не сходится?

Писец наморщился.

— Ну... если он сбил печать, чтоб хозяин не увидел, — значит, он знал, что она значит. А если знал — зачем сбивал?

— Вот, — сказал Ремизов. — Держи это в голове. Человек не сбивает надпись «не отверзать», если ему просто лень возить воду. Он сбивает её, если ему за это заплатили.

— Двадцать пять рублей, — сказал Кулага.

— Двадцать пять рублей.

— Опалев?

— Опалев уверяет, что вынул плиту уже стёсанной, — сказал Ремизов. — И, между прочим, он единственный, кому это невыгодно: он сам оттуда пил, и у него в артели шестеро слегли.

— Тогда кто?

Ремизов подошёл к стене, где стояли обе плиты, и постоял перед ними.

— Тихомир Спиридонович. Давайте считать не людей, а деньги. Опалев на колодце сберегает четыре рубля в день. Свищёву заплатили двадцать пять. За двадцать пять рублей можно купить шесть дней экономии. Стоило ли?

— Не стоило.

— Значит, платил не тот, кто экономит на возке.

— А кто же?

— Тот, — сказал Ремизов, — кому нужно, чтобы колодец был открыт.

В управе стало тихо.

Гринька медленно положил перо.

— Ваше высокородие, — сказал он. — Это ж выходит нарочно.

— Пока это выходит вопрос, — сказал Ремизов. — Не разгоняйся. У нас есть один сбитый камень, двадцать пять рублей и покойник. Из этого складывается и умысел, и глупость, и десяток других вещей.

Он взял лампу.

— И потому мы завтра пойдём не искать злодея. Мы пойдём в подвал искать смету.

Смету нашли на девятый день, в связке номер сорок один, и она была сожжена.

Не вся. Верхняя треть листов уцелела, нижние две трети ушли в чёрный слипшийся край, и разделить их было нельзя: они спеклись в одно.

Ремизов держал её на вытянутых руках и боялся дышать.

«Смета на работы по прекращению повального заболевания в нижней части города Стрежень», — читалось на первом листе. И ниже: «Составил при Гильдии чародейных наук лекарь Т. Карлович. Утверждаю: городской голова...» — и подпись, размытая водой.

Он перелистал.

Второй лист: расчёт подённой платы землекопам. Читается.

Третий: покупка извести, песку и бута. Читается.

Четвёртый: «Ведомость колодцев, подлежащих засыпке и запечатанию». Заглавие читается.

Дальше — чёрное.

Кулага молча взял лист из его рук, поднёс к свету, повернул так и эдак и положил на стол.

— Тридцать один год служу, — сказал он. — Первый раз в жизни хочу, чтоб я был мастером по бумаге, а не подьячим.

— Штоф говорил, есть какой-то способ. Разделять спёкшееся паром.

— Есть, — сказал Кулага. — В Гильдии есть человек. Дважды в год он этим занимается, по казённым делам.

— Значит, просить Гильдию.

— Значит, просить Гильдию, — согласился подьячий. — Ту самую, у которой пятьдесят четыре года назад изъяли реестр печатей и четыре короба из этой управы.

Третье пятно появилось на плане Штофа в понедельник.

Оно стояло у Пятницкого рынка, и это было хуже всего, потому что рынок был не двор и не улица, а место, куда сходится весь нижний город.

— Восемьдесят четыре, — сказал Штоф.

— Что восемьдесят четыре?

— Умерших, — сказал лекарь. — С начала. Сегодня утром стало восемьдесят четыре.

Он положил план и сел, и Ремизов увидел, что у него трясутся руки — не от страха, а от того особенного изнеможения, когда человек третью неделю спит по четыре часа.

— На рынке торговый ряд с квасом, — сказал Штоф. — Квас на воде. Воду возят.

— Откуда?

— Не знаю. Я спрашивал, мне сказали — с реки.

— Всегда так говорят, — сказал Ремизов. — Гринька, бери книгу и езжай. Опроси всех квасников порознь. Спрашивай не «откуда вода», а «кто вам её возит, как звать, сколько берёт за бочку и когда привозит».

Писец схватил книжечку и убежал.

— Он у вас хорош, — сказал Штоф.

— Он у меня лучший.

Наместник вызвал в среду и начал не с приветствия.

— Мне нужен виновный.

— Ваше сиятельство...

— Не перебивайте. — Тучков-Заречный положил перед собой газету. — Вот. «Стрежневский листок». «Городская управа бездействует, сыск занят отысканием старых камней». Это вчерашнее. Сегодня в трёх местах били водовозов. Просто так, за то, что водовозы.

Он отодвинул газету.

— Мне не нужно, чтоб вы кого-то посадили. Мне нужно, чтоб я мог сказать: причина найдена, вот она, работы ведутся. Люди перестают беситься, когда им называют причину. Любую.

— Я знаю причину. Заражённые колодцы.

— Так назовите их!

— Не могу, — сказал Ремизов. — Ведомость сгорела. Я знаю, что они есть, знаю, что их запечатали пятьдесят четыре года назад, и не знаю ни одного адреса, кроме двух, которые мы нашли по стройкам.

Наместник смотрел на него.

— Сколько их всего?

— Может быть, пять. Может быть, пятьдесят.

— И вы предлагаете мне сказать городу, что в нижней стороне под землёй лежит от пяти до пятидесяти отравленных колодцев и мы не знаем каких.

— Нет, — сказал Ремизов. — Это я вам говорю. Городу этого говорить нельзя.

Тучков-Заречный долго молчал.

— Опалева я вам не отдам, — сказал он наконец. — Хотя мне его очень просят отдать. Он мне за неделю привёз четыре бочки и поставил их на свой счёт, и дрова к ним, и людей, чтоб кипятили. Это не поведение виноватого.

— Согласен.

— А кого мне тогда назвать?

— Пока никого, — сказал Ремизов. — Ваше сиятельство, у меня к вам просьба, и она стоит дорого. Мне нужен гильдейский мастер по бумаге.

Восемь страниц о квасниках Ремизов прочёл дважды, и на второй раз стало ясно, что Гринька, сам того не зная, привёз главное.

Квасников на Пятницком было девять. Воду им возили трое: двое с реки, один — «от Хромого».

— Кто такой Хромой? — спросил Ремизов у Сазонова.

— Ефим Хромов, водовоз, — сказал квартальный. — С Гончарной. Возит по нижней стороне лет двадцать.

— Откуда берёт?

— С реки.

— Гринька записал иначе. — Ремизов повернул страницу. — Вот: «Квасник Тарасов сказал: Хромой берёт где ближе, а где ближе — не сказывает, потому как это его хлеб».

Ефима Хромова привезли к вечеру.

Он был немолодой, тихий, с изувеченной в детстве ногой, и сначала твердил про реку, а потом, когда Ремизов объяснил ему, что о море, о квасе и о детях, — замолчал совсем.

— Ефим. Никто тебя не судит. Скажи, откуда.

— С колодца, — сказал водовоз.

— Какого?

— На пустыре за Гончарной. Там сруб старый, я его года четыре как разрыл.

— Разрыл?

— Он засыпан был, — сказал Хромов. — Я землю снял и до воды дошёл. Мне же с реки версту семьсот, а тут двести сажен. Я с той поры вдвое больше бочек оборачиваю.

Ремизов медленно откинулся на спинку.

— Ефим. На плитах над ним знак был?

Водовоз посмотрел в пол.

— Был.

— Что за знак?

— Кольца, — сказал Хромов. — Два кольца и буковки. Я грамоте не учен, ваше высокородие. Я думал, старинное чего.

Ярыгинскую версию отрабатывали четыре дня и похоронили за час.

Купец Ярыгин строил бани в двухстах саженях от опалевской стройки и был Опалеву соперник в подряде на городскую мостовую. Мотив выходил хороший: чужая стройка встанет — подряд достанется тебе.

Сазонов проверил всё.

— Не он, — доложил квартальный. — Во-первых, у него у самого на бане колодец открыт, и он оттуда воду брал, и у него слегло девять человек, из них родной племянник. Во-вторых, двадцать пятого числа он был в отъезде, в губернии, и это тридцать свидетелей.

— А деньги Свищёву?

— Аксинья Петровна ассигнации сохранила, — сказал Сазонов. — Пять пятирублёвок. Я их в казначейство носил, там номера смотрели.

— И?

— И ничего, — сказал квартальный. — Ходовые. Их за год через город тысячи прошли.

Ремизов положил ладонь на стол.

— Значит, у нас нет ни одного человека, которому это было бы выгодно.

— Ни одного, — согласился Сазонов. — Ваше высокородие, я вам вот что скажу. Может, никакого умысла и нет? Может, Свищёв ту плиту сам стесал по глупости, а двадцать пять рублей ему за другое дали?

— За что?

— Мало ли. У десятника всегда есть за что взять.

Ремизов не ответил.

Он думал о том, что версия квартального объясняет всё и что она, скорее всего, верна, — и что при ней остаётся необъяснённым одно: человек, взявший двадцать пять рублей за пустяк, не ходит потом всю ночь по комнате и не идёт в четвёртом часу ночи на стройку, с которой его перевели.

Гринька слёг в пятницу.

Он сам этого не заметил — приехал с рынка с восемью страницами о квасниках, доложил всё по порядку, а потом сел на пол.

Его отвезли на Мытную, потому что жил он в углу у хозяйки, где было шестеро постояльцев.

Степанида постелила ему в кухне и выгнала Ремизова из дому на трое суток.

— Не спорь, — сказала она. — Тут места мало, а ходить за ним я буду. Ты только мешать станешь.

— Степанида, я его начальник.

— Ты ему никто, — сказала кухарка. — Ты ему хуже, чем никто, ты его послал на тот рынок.

Она сказала это без злобы, как говорят очевидное, и Ремизов, стоя в сенях, вдруг понял, что за девять месяцев ему ни разу не было так плохо.

— Он выживет? — спросил он.

— Он молодой, — сказала Степанида. — Молодые крепче.

Она посмотрела на него и добавила уже другим голосом:

— Иди работай, барин. Тут от тебя проку нет, а там есть.

Третий колодец засыпали на другой день, и Ремизов стоял и смотрел, как это делают, и понимал, что это ничего не решает.

Четыре года. Водовоз Хромов брал оттуда воду четыре года, и четыре года ничего не было.

— Штоф. Почему сейчас?

Лекарь стоял рядом, засунув руки в карманы.

— Не знаю, — сказал он. — Может, оно всё это время потихоньку и травило, по одному-два двора в год, и мы списывали на обыкновенное. А может, в этом году сошлось: жара, вода упала, к тому же ещё два колодца открыли разом.

— Вода упала?

— Река с травеня на аршин ниже обыкновенного, — сказал Штоф. — В июне вовсе не было дождей.

Ремизов посмотрел на дно ямы, куда сыпали землю.

— То есть колодцы были и раньше. И открывали их и раньше. И заражали понемногу.

— Полагаю, да.

— А в этом году просто открыли три сразу и в сухое лето.

— Полагаю, да, — повторил лекарь.

— Тогда, Штоф, у меня для вас плохая новость, — сказал Ремизов. — Мы с вами ищем злодея, а его, может быть, и нет. Есть водовоз, которому до реки далеко, десятник, которому заплатили двадцать пять рублей неизвестно за что, и подрядчик, который обрадовался холодной воде.

— И восемьдесят четыре покойника.

— И восемьдесят четыре покойника, — сказал Ремизов. — Которых убила не злая воля, а то, что пятьдесят четыре года назад один человек всё сделал правильно, а через год после этого его бумаги никто не разобрал.

Он ночевал в управе, на лавке, и на вторую ночь пришёл Штоф.

Лекарь сел напротив, поставил на стол бутылку с чем-то мутным и два стакана и налил в оба.

— Не сегодня, — сказал Ремизов.

— Это не вино. Это кипячёная вода с солью и сахаром. — Штоф подвинул к нему стакан. — Пейте. Вы третий день не пьёте ничего, кроме чая, и на вас смотреть страшно.

Ремизов выпил. Гадость была изрядная.

— Как он?

— Держится, — сказал Штоф. — Ваша кухарка поит по ложке каждые четверть часа, вторые сутки. Она не спит.

— Он выживет?

— Не знаю, — сказал лекарь. — Из десяти таких, как он, выживают восемь. Мне это ничего не говорит про него.

Он налил себе второй стакан.

— Андрей Ильич. Я хочу вам сказать одну вещь, и вы не обижайтесь. Я за этот месяц потерял восемьдесят четыре человека. Из них тридцать один ребёнок. Я хожу по домам, велю кипятить воду, и надо мной смеются те же самые люди, у которых через неделю я буду сидеть в изголовье.

— К чему это?

— К тому, что я третью неделю каждый вечер думаю: а что бы сделал тот, кто это уже останавливал.

Ремизов поднял голову.

— Пятьдесят четыре года назад.

— Пятьдесят четыре года назад, — сказал Штоф. — Мор шёл четвёртый год. Мой учитель это застал мальчишкой. Он мне рассказывал: пришёл человек, велел засыпать колодцы и кипятить воду, и над ним смеялся весь город, включая городского лекаря. А через полгода мор кончился и не возвращался пятьдесят четыре года.

Он поставил стакан.

— Я всю жизнь думал, что это байка. Что так не бывает — чтобы один человек пришёл и всё прекратил.

— А теперь?

— А теперь я держу в руках его смету, — сказал Штоф. — И она сожжена.

Милава Ратмировна пришла в управу в воскресенье и застала Ремизова одного.

— Мастер по бумаге будет, — сказала она. — Наместник заплатил из своих. Не из казны — из своих, я видела расписку.

— Когда?

— В среду. Он в отъезде.

Она села.

— И второе. Реестр печатей за тот год я не нашла и не найду. Я обошла три хранилища и подняла двух архивариусов. Его нет ни во втором ярусе, ни в описи, ни в списке изъятого.

— Кто изымал?

— Ордер подписан канцелярией магистров, — сказала Милава Ратмировна. — Пятьдесят четыре года назад. Подписи неразборчивы, и все, кто их ставил, умерли.

Ремизов сидел, глядя в стол.

— Милава Ратмировна. Сколько стоит запечатать колодец?

— Четыре рубля.

— А снять печать?

— Столько же.

— А содержать её?

Она посмотрела на него.

— Печать не содержат. Она не расходуется.

— А зарок?

— Зарок содержат, — сказала она. — Десять копеек в год в казну, с головы. Вы это сами нашли в апреле.

— И кто платит?

— Заказчик.

— То есть Гильдия платит десять копеек в год за человека, которого пятьдесят четыре года назад связала зароком, — сказал Ремизов. — За живого человека.

— Да.

— А что ещё Гильдия за него платит?

Милава Ратмировна не ответила сразу, и по этой паузе Ремизов понял, что попал.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — И это, Андрей Ильич, честный ответ. Я не знаю, потому что расходы канцелярии магистров идут отдельной книгой, и её не видит никто, кроме них самих.

— А в казну они отчитываются?

— В казну отчитываются все, — сказала Милава Ратмировна. — Даже мы.

Ремизов очень медленно поднял голову.

— Милава Ратмировна. Повторите.

— В казну отчитываются все, — повторила она. — Гильдия — казённое установление. Всякий расход, идущий не из своих доходов, а по казённой смете, вносится в годовой отчёт. Отчёты лежат...

Она замолчала.

— В казённой палате, — сказал Ремизов.

— В казённой палате, — сказала она. — Разряд первый, статья первая. Открытая ведомость.

Оба помолчали.

— Вы понимаете, что вы ищете? — спросила она.

— Я ищу строку расхода.

— Какого?

— Не знаю, — сказал Ремизов. — Человека надо где-то держать. Пятьдесят четыре года. Он был лекарем при Гильдии, потом перестал им быть, потом исчез. Он связан зароком, за который платят гривенник в год, — значит, он жив, значит, он где-то ест и где-то спит, и если Гильдия его содержит, то это расход.

— А если не содержит?

— Тогда я ничего не найду, — сказал Ремизов. — Но проверить стоит четверть часа.

Он встал и потянулся за пальто, и в этот момент дверь управы открылась.

На пороге стояла Степанида — в платке, съехавшем на плечи, простоволосая, как тогда княгиня на дороге.

Ремизов остановился.

— Отпустило, — сказала Степанида. — Под утро отпустило. Он воды просит и ругается, что книжку его кто-то взял.

Она держалась за косяк и, кажется, впервые за трое суток позволила себе на что-то опереться.

— Книжку ему отдай, — сказала она. — И скажи, что я её не читала.

Годовых отчётов Гильдии в казённой палате лежало пятьдесят четыре штуки, по одному на год, и весили они вместе пуда полтора.

Столоначальник смотрел на Ремизова с уважением, смешанным с ужасом.

— Все?

— Все.

— Ваше высокородие, там в каждом по триста статей.

— Я знаю, — сказал Ремизов. — Мне нужна одна.

Он взял самый старый и стал читать с конца, потому что там, где перечисляют мелочи, всегда интереснее.

«По содержанию хранилищ — восемьсот двенадцать рублей».

«По жалованью служителям — четыре тысячи двести».

«По пенсионам отставным чародеям — тысяча сто сорок».

«По вспоможению призреваемым — двести шестнадцать».

Он остановился на последней строке и вернулся к ней.

— Что такое вспоможение призреваемым?

— Богадельни, — сказал столоначальник. — Гильдия содержит две: в Заречье и при Соборной. Там доживают старые чародеи, вдовы и всякие, кто по их части.

— Пофамильно есть?

— В отчёте нет. В отчёте сумма.

— А где пофамильно?

— В приложении к отчёту, — сказал столоначальник и полез в шкаф. — Оно у нас отдельно подшито, потому что по нему пенсион считают.

Приложения были тощие, по три-четыре листа, и в них шли столбцы: имя, с какого года призревается, сколько на него положено в год.

Ремизов начал с самого свежего, за прошлый год.

Двадцать один человек в Заречье, четырнадцать при Соборной.

Он читал имена подряд и на девятнадцатой строке остановился.

«Карлыч. С 1144 года. Двенадцать рублей».

Ни фамилии, ни имени, ни отчества.

Ремизов сидел, глядя на эту строку, и слышал, как за стеной кто-то щёлкает на счётах.

— Скажите, — проговорил он. — Отчего у всех имена как имена, а тут прозвище?

Столоначальник заглянул через плечо.

— А бывает, — сказал он равнодушно. — Кто без бумаг, того так и пишут. Подкидыши бывают, беспаспортные бывают. Пишут как звали.

— С сорок четвёртого года.

— Стало быть, сорок три года призревается. — Столоначальник поднял брови. — Долгонько. Это он смолоду туда попал, что ли?

Ремизов взял отчёт за год сорок четвёртый и нашёл ту же строку.

«Карлыч. Вновь принят. Двенадцать рублей».

Он проверил сорок третий.

Строки не было.

Сорок третий год. Одиннадцать лет после переноса.

Тот самый год, когда лекарь при Гильдии Тимофей Карлович перестал существовать и из городской управы забрали четыре короба.

Милава Ратмировна выслушала про строку «Карлыч. С 1144 года. Двенадцать рублей» и села.

Она села не как садятся, когда устали, а как садятся, когда пол поехал.

— Сорок три года, — сказала она. — В Заречье. В четырёх верстах от Соборной.

— Вы там бывали?

— Я там бываю дважды в год, — сказала Милава Ратмировна. — По службе. Я проверяю ведомости.

Она смотрела прямо перед собой.

— Я эту строку видела, — сказала она. — Девятнадцать раз. «Карлыч, двенадцать рублей». Я её девятнадцать раз пересчитала и ни разу не спросила, кто это.

— Отчего?

— Оттого, что она сходилась, — сказала Милава Ратмировна.

Она встала и подошла к окну.

— Андрей Ильич, я вам скажу то, чего не говорила и не собиралась. Когда вы в апреле нашли ту выписку про зароки, я вам сказала, что мне неприятно. Я тогда соврала. Мне было не неприятно. Мне было стыдно.

— Милава Ратмировна...

— Дайте договорю. — Она не оборачивалась. — Я девятнадцать лет служу в Гильдии и девятнадцать лет отлично делаю свою работу. Ведомости у меня сходятся до копейки. И вот приходит человек, который здесь девять месяцев, и находит в моих сошедшихся ведомостях сначала двадцать два слова, а теперь живого человека.

Она обернулась.

— Я поеду с вами?

— Нет, — сказал Ремизов.

— Почему?

— Потому что вы служите в Гильдии, — сказал он. — И если он скажет мне что-нибудь лишнее, вам придётся выбирать, докладывать или нет. Я не хочу ставить вас перед этим.

Милава Ратмировна долго молчала.

— Спасибо, — сказала она наконец. — И, Андрей Ильич. Когда вернётесь — не рассказывайте мне ничего. Ни слова. Так будет вернее для нас обоих.

Гильдейская богадельня в Заречье стояла за рощей, в стороне от дороги: длинный одноэтажный дом, крашенный охрой, с крыльцом в четыре ступени и огородом позади.

Смотрительница, полная женщина лет пятидесяти, встретила его в сенях и не удивилась.

— К Карлычу? Он в саду.

— Вы знали, что я приеду?

— Я не знала, — сказала смотрительница. — Он знал. Он с апреля говорит, что придут.

Ремизов остановился.

— С апреля?

— С апреля. — Она пожала плечами. — Он у нас чудной. Тридцать один год тут при мне, и всё чудной.

— Он в разуме?

— В полном, — сказала смотрительница. — Только молчит много. Он, ваше высокородие, разговаривает вроде и охотно, а как дойдёт до себя — так замолкает. Мы уж привыкли, не спрашиваем.

Она проводила его через дом.

— Он у нас хороший, — сказала она уже у двери в сад. — Он тут за всеми ходит. У нас лекарь раз в месяц, а Карлыч каждый день. Он и лечит, и уговаривает, и глаза закрывает, когда надо. Двое из наших с ним двадцать лет спорят про воду.

— Про какую воду?

— Он велит кипятить, — сказала смотрительница. — Всегда. Тридцать один год. У нас и кипятят, куда денешься.

Она помолчала.

— У нас, между прочим, за всё лето ни один не слёг, — прибавила она. — А в Заречье страсть что творится.

Он сидел на скамейке у стены, в тени, с раскрытой книгой на коленях, и не читал.

Ему было за восемьдесят. Он был очень худой, очень чистый и очень прямой, и у него были руки, которые Ремизов узнал сразу, потому что видел такие у Штофа: сухие, спокойные, привыкшие держать чужое запястье.

На левом запястье, чуть выше кости, шёл тонкий белый шрам, замкнутый в кольцо.

Ремизов остановился в трёх шагах.

Старик поднял голову.

Он смотрел долго — не удивлённо, не испуганно, а так, как смотрят на письмо, которого ждали сорок три года и уже перестали ждать.

— Здравствуйте, — сказал Ремизов.

— Здравствуйте, — сказал старик.

Он говорил чисто, с еле заметной оттяжкой на согласных, и это была не здешняя оттяжка.

— Меня зовут Андрей Ильич Ремизов. Я начальник Сыскной управы.

— Я знаю, кто вы, — сказал старик. — Тут все знают. Про вас смотрительница рассказывает.

Он подвинулся на скамейке.

— Садитесь.

Ремизов сел.

Они помолчали. В саду было тихо, только за огородом кто-то стучал молотком.

— Я не могу говорить об обряде, — сказал старик. — Ни словом, ни знаком, никак. Вы это понимаете?

— Понимаю. Я видел выписку. Предмет: сведения об обряде переноса и о лице перенесённом.

Старик медленно кивнул.

— Вы даже это нашли, — сказал он. — Хорошо.

— Я знаю, чего вам нельзя, — сказал Ремизов. — Мне и не нужно. Мне нужно другое.

Он достал из портфеля сожжённую смету и положил её на скамейку между ними.

Старик посмотрел.

И вот тут его лицо переменилось — впервые: он подался вперёд, и сухие руки коротко дрогнули.

— Она уцелела, — сказал он.

— Треть.

— Треть.

— Ведомость колодцев сгорела, — сказал Ремизов. — В нижней стороне мор. Восемьдесят четыре человека, из них тридцать один ребёнок. Три колодца мы нашли и засыпали. Я не знаю, сколько их ещё.

Тимофей Карлович сидел, глядя на чёрный слипшийся край.

— Двадцать два, — сказал он.

Он говорил четыре часа, и Гринька, которого привезли из дому в третьем часу, писал, положив книжку на колено, потому что стола в саду не было.

Двадцать два колодца. Он помнил все.

Он помнил не адреса — адресов тогда не было, в нижней стороне улицы не имели номеров. Он помнил приметы: угол на четвёртом дворе от кузни, где стояла ветла; пустырь за старым кожевенным сараем; двор с двумя воротами; место, где сходятся три канавы.

— Ветла упала в пятьдесят первом, — сказал он спокойно. — Кузни тоже, наверное, нет. Но угол остался. Углы остаются.

— Как вы их помните?

— Я их считал, — сказал старик. — Четыре года подряд. Я ходил по дворам и записывал, кто когда слёг и откуда берёт воду. Я обошёл нижнюю сторону трижды. Потом я взял план и стал вычёркивать.

Ремизов молчал.

— Что? — спросил Тимофей Карлович.

— Ничего. Я в июне велел писцу завести такую же книгу.

Старик посмотрел на него.

— Разумеется, — сказал он. — А как иначе.

Он назвал их все, одно за другим, и по каждому припомнил, что было вокруг, и Гринька писал, а на четвёртом часу заплакал и продолжал писать.

Потом старик замолчал и сказал:

— Восемнадцать я запечатал. Четыре засыпал без печати, потому что деньги кончились.

— Отчего?

— Отчего кончились деньги? — Он усмехнулся. — Оттого, что городской голова счёл, что восемнадцать — уже достаточно, а четыре можно и так.

Под конец, когда Гринька уже отложил перо и разминал руку, Ремизов задал вопрос, который держал четыре часа.

— Тимофей Карлович. Отчего вы сказали письмоводителю Кулаге не разбирать подвал?

Старик посмотрел на свои руки.

— Оттого, что там лежала ведомость, — сказал он. — Двадцать два адреса, где вода убивает. И я подумал: если её разберут и подошьют, то через двадцать лет она станет обыкновенной казённой бумагой, и всякий, кому нужна дешёвая вода, будет знать, где копать.

— А если бы её просто не было?

— Тогда бы никто не знал.

— Никто и не знал, — сказал Ремизов. — И потому копали наугад и попадали.

Тимофей Карлович долго молчал.

— Да, — сказал он. — Я ошибся.

Он произнёс это ровно, без всякой позы, как ставят диагноз.

— Я тогда рассуждал так: тайна надёжнее записи. Я ошибался, и я это понял лет через пятнадцать, когда уже ничего нельзя было поправить. — Он посмотрел на Ремизова. — Запись можно потерять, украсть, продать. Но потерянную запись можно найти. А тайну, когда её носитель умирает, найти нельзя.

— Вы не умерли.

— Я замолчал, — сказал старик. — Для дела это одно и то же.

К вечеру двадцать два колодца были нанесены на план Штофа, и над планом стояли шестеро.

— Из двадцати двух три мы уже нашли, — сказал Ремизов. — Остаётся девятнадцать.

— Из них четыре без печати, — сказал Штоф. — Значит, их могли разрыть когда угодно и никто бы не остановился.

— Сазонов, сколько нужно людей?

Квартальный посмотрел на план.

— Двадцать землекопов на неделю. И подводы. И бут.

— Наместник даст, — сказал Кулага.

— Наместник даст, — согласился Ремизов. — Кондратий Фомич, вы у нас теперь по промерам. Возьмите план и старика.

Фомич поперхнулся.

— Кого?

— Тимофея Карловича, — сказал Ремизов. — Он поедет с вами. Он единственный, кто узнает углы.

— Ваше высокородие, ему за восемьдесят!

— Я его спрашивал, — сказал Ремизов. — Он ответил, что сидит в саду сорок три года и что четыре часа в бричке его не убьют.

Наместник дал двадцать восемь землекопов, шесть подвод и деньги на бут, и не спросил, откуда взялся список.

Он спросил другое.

— Что мне сказать городу?

— Скажите правду, — ответил Ремизов. — В нижней стороне двадцать два старых колодца, засыпанных пятьдесят четыре года назад по причине заразы. Часть из них за эти годы разрыли, не зная, что делают. Мы их находим и закрываем.

— Меня растерзают.

— Не растерзают. — Ремизов положил на стол план. — Ваше сиятельство, весь месяц люди били водовозов, потому что им не назвали причину. Назовите. Причина некрасивая, но она есть, у неё двадцать два адреса, и по каждому завтра будут копать при народе.

Тучков-Заречный смотрел на план.

— «По причине заразы», — повторил он. — А кто это установил пятьдесят четыре года назад?

— Лекарь при Гильдии.

— Имя?

Ремизов помолчал.

— В смете стоит: Т. Карлович, — сказал он. — Больше в бумагах ничего нет.

— А не в бумагах?

— А не в бумагах, ваше сиятельство, я вам расскажу, когда закончим копать.

Наместник посмотрел на него — коротко и очень внимательно, тем взглядом, каким смотрел в марте, когда Ремизов принёс ему золу.

— Хорошо, — сказал он. — Копайте.

Их искали шесть дней.

Нашли семнадцать из девятнадцати. Двух не нашли: на месте одного стоял каменный лабаз, на месте другого — насыпь конки.

Из семнадцати одиннадцать были целы — засыпаны, забутованы, с плитами на месте, и известь в кольцах не тронута.

Шесть были вскрыты.

Из них два — на стройках Опалева и один — водовозом Хромовым, уже известные. Три остальных нашлись такими: аккуратно раскопанный верх, снятые плиты, сложенные рядом, и ворот с ведром.

— Соседские, — сказал Сазонов, стоя над третьим. — Тут четыре двора рядом, они его лет пять как разрыли и берут.

— Печать?

Квартальный поднял плиту.

Кольца были на месте. Буквы между ними — сбиты зубилом.

Ремизов присел рядом и провёл пальцем по свежим сколам.

— Гринька. Запиши: третий случай сбитой печати.

Он выпрямился.

— Кондратий Фомич. Найдите мне человека, который в этом городе умеет обращаться с зубилом и берёт за работу двадцать пять рублей.

Его нашли за два дня, и это оказалось проще, чем всё остальное.

Мастеров по камню в Стрежне было одиннадцать. Троих Фомич отсеял по возрасту, четверых — потому что не отлучались из мастерских. Осталось четверо, и третий из них, взглянув на плиту, сказал:

— Моя работа.

Его звали Пров Игнатьевич Долгих, было ему пятьдесят два года, и он резал надгробия.

— Сколько раз?

— Четыре, — сказал он. — За шесть лет.

— Кто просил?

— Разные. — Долгих смотрел спокойно. — Ваше высокородие, я вам сразу скажу: я закона не нарушал. Я камень тесал. Мне приносили плиту и говорили: сбей надпись. Я сбивал.

— Вы читали, что сбиваете?

— Читал.

— «Запечатано Гильдиею чародейных наук, не отверзать».

— Так точно.

— И не спросили?

Мастер пожал плечами.

— Спросил в первый раз, — сказал он. — Мне ответили: камень старый, лежит без дела, а знак пугает соседей. Я и сбил. Мне за это дали десять рублей, а за десять рублей я неделю живу.

— А в последний раз двадцать пять.

— В последний двадцать пять, — согласился Долгих. — Он торопился.

— Кто?

— Десятник опалевский. Гурий.

Ремизов сел напротив.

— Пров Игнатьевич. Он объяснил, зачем?

— Объяснил, — сказал мастер. — Сказал: хозяин увидит знак — работу остановит, а у нас срок по подряду, и артель без заработка сядет. Сказал: там вода хорошая, я сам пил.

Он помолчал.

— Он мне ещё сказал: я, мол, потом всё равно доложу, только пусть сперва фундамент поставим.

— И вы поверили?

— А чего не поверить, — сказал Пров Долгих. — Я его двенадцать лет знал. Он мне жене надгробие заказывал, в позапрошлом годе.

Он посмотрел на плиту, лежавшую на полу.

— Я думал, я камень тешу, — сказал он. — Я про воду не думал вовсе. Мне и в голову не пришло, что там в этих буковках про воду написано.

Опись вещей, найденных при теле Гурия Свищёва, лежала в деле с первого дня, и Ремизов перечитал её на двадцать второй.

Он перечитывал её потому, что копать больше было нечего: колодцы находили без него, отчёты писал Кулага, а дело об убийстве стояло с того самого вечера, когда рухнула версия про Ярыгина.

«При теле обнаружено: кисет пустой, ключ дверной, гривенник, платок».

А ниже, отдельным пунктом, рукой Сазонова:

«Тут же на дне котлована в двух шагах лежали: лом железный трёхаршинный и лопата совковая с обломанным черенком».

Ремизов остановился.

Он вызвал Сазонова и спросил:

— Инструмент артельный?

— Артельный, — сказал квартальный. — Ну то есть я так записал.

— Проверьте.

Сазонов вернулся через три часа и был очень тих.

— Не артельный, — сказал он. — У Опалева инструмент под замком, кладовщик выдаёт под запись. В ту ночь ничего не выдавалось, счёт сходится, лишнего нет.

— Значит, Свищёв принёс своё.

— Значит, своё, — сказал квартальный. — Ваше высокородие, я это в июле записал и не подумал. Мне и в голову не пришло, что лом на стройке может быть чужой.

Ремизов встал и подошёл к окну.

— Сазонов, зачем человек идёт ночью на стройку, с которой его перевели, и несёт с собой лом и лопату?

Квартальный подумал.

— Копать.

— Или закапывать, — сказал Ремизов.

Прова Долгих взяли на другой день, у него в мастерской, среди недорезанных надгробий.

Он не удивился и на этот раз.

— Пров Игнатьевич, — сказал Ремизов, — двадцать пятого числа Гурий Свищёв пришёл ночью на Ситненскую стройку. Он принёс с собой лом и лопату. Он шёл засыпать колодец.

Долгих молчал.

— Он вам сказал, что собирается доложить хозяину. Вы сами мне это передали.

— Передал, — сказал мастер.

— Вы шесть лет сбивали печати. Четыре раза, по десять и по двадцать пять рублей. Если бы он доложил, назвали бы вас.

Долгих сел на низкий чурбак, на котором обыкновенно сидел за работой.

— Я его не убивал, — сказал он.

— Расскажите как было.

Мастер долго смотрел в пол.

— Я за ним пошёл, — сказал он. — Я в тот вечер к нему заходил, деньги отдать обратно.

Ремизов не сразу понял.

— Отдать обратно?

— Двадцать пять рублей, — сказал Долгих. — Я как узнал, что на Ситной люди мрут, я подумал: а ну как из-за того камня. И пошёл к нему, и говорю: Гурий, возьми деньги назад, я тебе их отдам, ты только скажи хозяину. А он мне: я и так скажу, я нынче ночью пойду и сам засыплю, а завтра доложу.

— И вы?

— А я испугался, — сказал мастер.

Он поднял голову, и лицо у него было старое и удивлённое, как у человека, который сам себя третий месяц не узнаёт.

— Я ему говорю: Гурий, не надо. Скажи, что случайно вышло, что не разглядели. А он говорит: нет, Пров, я разглядел. Я и тебе платил, чтоб не разглядели. — Долгих сглотнул. — Я за ним пошёл. Я его на доске догнал, над котлованом. Я его за плечо взял, чтоб он обернулся, а он обернулся резко.

Он замолчал.

— Я его не толкал, — сказал он. — Я его за плечо взял. А он обернулся, и нога соскочила.

Ремизов сидел напротив, на другом чурбаке.

— Пров Игнатьевич. Вы спустились в котлован?

— Спустился.

— Он был живой?

— Нет, — сказал Долгих. — Я его перевернул и ухо приложил. Он был уже.

— И вы ушли.

— И я ушёл, — сказал мастер. — И два месяца потом камни тесал.

Суд был в конце липеня, и приговоры вышли такие, что Кулага, слушая, дважды снимал и надевал очки.

Пров Долгих — четыре года за смерть, причинённую без умысла, и отдельно два месяца за повреждение казённого знака, четыре случая. Сроки поглощены.

Никанор Фомич Опалев — оправдан по всему, кроме штрафа в пятьдесят рублей за вскрытие печати на Гончарной, который он уплатил в тот же день, не выходя из зала.

Ефим Хромов, водовоз, — пятьдесят рублей штрафа.

У него их не было. Он стоял, держась за спинку скамьи, и повторял, что заплатит по частям, и судья, глядя в бумаги, сказал, что рассрочка на два года допускается.

После заседания Опалев подошёл к нему в коридоре и заплатил за него.

Ремизов видел это и ничего не сказал.

— Из своих, — заметил Кулага, когда они вышли. — Пятьдесят рублей и никакой выгоды.

— У него в артели шестеро болели.

— И трое померли, — сказал подьячий. — Он, Андрей Ильич, не потому платит, что добрый. Он платит потому, что сам оттуда пил и обрадовался.

Гринька вышел на службу в конце липеня, худой, как щепка, и с новой книжечкой, потому что старую, по его словам, «залечили».

Первое, что он сделал, — потребовал показать ему всё, что было без него.

Он читал два дня. На третий пришёл к Ремизову с листом.

— Я в наставление раздел приписал, — сказал он. — Пятый. «О розыске по казённым книгам».

— Читай.

— «Всякий расход оставляет строку, — прочёл писец. — Ежели человек где-то живёт, его кто-то кормит. Ежели его кормят из казённых или общественных средств, то в казённой палате есть ведомость, а при ведомости приложение с именами».

Он поднял глаза.

— Дальше я не смог.

— Что не смог?

— Написать, как вы догадались, — сказал Гринька. — Я три дня думал. Вы же не знали, что он в богадельне. Вы вообще ничего про него не знали.

Ремизов взял лист и перечитал.

— Пиши так, — сказал он. — «Когда неизвестно, где человек, ищи не человека, а того, кто за него платит. Тот всегда записан».

Гринька записал и посмотрел с сомнением.

— А ежели за него никто не платит?

— Тогда, — сказал Ремизов, — его действительно нет.

Мор кончился в первую неделю серпеня.

Он кончился не разом. Сначала перестало расти третье пятно, потом второе, потом Штоф пришёл в управу и сказал:

— Три дня.

— Что три дня?

— Три дня ни одного нового, — сказал лекарь. — Я такого с травеня не говорил.

Он сел и посидел молча.

— Сто девятнадцать, — сказал он. — Итог. Из них сорок два ребёнка.

— Штоф.

— Не надо, — сказал лекарь. — Я знаю, что вы скажете. Что если бы не колодцы, было бы пятьсот. Я это сам себе говорю с утра до ночи, и это правда, и это не помогает.

Он налил себе воды из графина, посмотрел на неё и не выпил.

— Я нынче написал в Гильдию, — сказал он. — Второй раз в жизни. Первый раз двенадцать лет назад, про омутников, — не приняли. Теперь написал про воду и про кипячение, с числами по кварталам. У меня их теперь много, чисел.

— Примут?

— Не примут, — сказал Штоф. — Но у меня есть двадцать два адреса, и на каждом стоит казённая печать. Это уже не мнение лекаря. Это ведомость.

Реестр печатей нашёлся через две недели, и нашёл его не Ремизов.

Наместник, которому надоело писать запросы, сделал проще: он потребовал у Гильдии не реестр, а объяснение, куда он делся, и потребовал письменно, с копией в столицу.

Через одиннадцать дней реестр привезли в наместничество в опечатанном ящике, вместе с сопроводительной, в которой было сказано, что документ обнаружен при разборе фондов канцелярии магистров и что задержка вызвана расстройством описи.

Четырёх коробов из управы в ящике не было.

— Не спрашивайте, — сказала Милава Ратмировна. — Я спрашивала. Мне ответили теми же словами: расстройство описи.

— Они у них.

— Они у них, — согласилась она. — И это, между прочим, хорошая новость.

— Чем же?

— Тем, что если бы их сожгли, ответ был бы другой, — сказала Милава Ратмировна. — Про сожжённое отвечают быстро и охотно. Тянут только про то, что лежит.

Наместник потребовал отчёт целиком и получил его на сорока двух листах.

Он читал два вечера, а на третий вызвал Ремизова и начал с середины.

— «Ведомость двадцати двух колодцев восстановлена по устному свидетельству лица, участвовавшего в работах пятьдесят четыре года назад», — прочёл он. — Андрей Ильич, этому лицу сколько лет?

— За восемьдесят.

— И оно помнит двадцать два адреса?

— Оно их не помнит. Оно их считало.

Тучков-Заречный отложил лист.

— Кто он?

Ремизов помолчал.

— Он живёт в гильдейской богадельне в Заречье сорок три года, — сказал он. — В ведомости записан как Карлыч. Двенадцать рублей в год.

— А как он записан не в ведомости?

— Никак, — сказал Ремизов. — В этом всё дело, ваше сиятельство. Он нигде больше не записан.

Наместник смотрел на него долго.

— Вы хотите, чтоб я его не поминал в бумагах.

— Я хочу, чтобы вы поминали его так же, как я: «лицо, участвовавшее в работах». Без имени.

— Отчего?

— Оттого, что как только в бумаге появится имя, — сказал Ремизов, — за ним приедут.

Тучков-Заречный взял перо, подержал его и положил.

— Знаете, — сказал он, — за этот год я привык, что вы приносите мне неудобные бумаги. Сейчас вы впервые просите чего-то не написать.

— Впервые.

— И это, надо думать, серьёзнее всего прочего.

— Да, — сказал Ремизов.

Наместник кивнул и больше не спрашивал.

В богадельню он поехал в конце серпеня, когда всё уже кончилось.

Тимофей Карлович сидел на той же скамейке в саду, и книга у него на коленях была та же, и Ремизов подумал, что он, вероятно, и не открывал её ни разу.

— Кончилось? — спросил старик.

— Кончилось. Сто девятнадцать.

— Пятьдесят четыре года назад было девятьсот сорок за четыре года, — сказал Тимофей Карлович. — Я их считал.

Он подвинулся, и Ремизов сел.

— Двадцать два колодца, — сказал старик. — Все нашли?

— Двадцать. Два не нашли, они под постройками.

— Под какими?

— Один под лабазом, другой под насыпью конки.

Старик кивнул.

— Значит, до них не докопаются, — сказал он. — Значит, всё.

Они помолчали.

— У нас в нижней стороне теперь три бочки с кипячёной водой на постоянно, — сказал Ремизов. — Городская управа взяла на смету, наместник продавил.

Он услышал себя на слове «у нас» и остановился.

Старик посмотрел на него.

— Давно вы здесь? — спросил он.

— Девять месяцев.

— Рано, — сказал Тимофей Карлович. — У меня это на четвёртом году вышло.

— Я хочу вас спросить, — сказал Ремизов. — Не об обряде. О себе.

— Тогда спрашивайте.

— Я подписал с Гильдией договор. Пять лет службы, потом они хлопочут о государевом соизволении. Что вы об этом думаете?

Старик долго молчал.

— Мне обещали год, — сказал он.

— Сколько вы прожили?

— Здесь? Пятьдесят четыре.

— Я про то, сколько вы ждали.

Тимофей Карлович усмехнулся — коротко, без всякой горечи, что было хуже горечи.

— Одиннадцать лет я ждал, — сказал он. — Потом одиннадцать лет добивался. Потом перестал.

— Почему перестали?

Он повернул голову.

Глаза у него были светлые, спокойные и очень старые.

— Ты не вернёшься, — сказал он. — Там тебя нет.

Ремизов сидел неподвижно.

— Что это значит?

— Это значит то, что я сказал, — ответил старик. — Больше я об этом говорить не могу, и ты знаешь почему.

— Вы сказали не об обряде. Вы сказали обо мне.

— О тебе, — согласился Тимофей Карлович. — О тебе я говорить могу.

Ремизов встал и прошёлся по дорожке.

Он думал очень быстро и очень отчётливо, как думал в котловане, в архиве и в подвале управы.

Перед ним сидел человек, который сорок три года прожил в казённом доме за счёт двенадцати рублей в год. Который не мог сказать о себе ни слова. Который перестал добиваться в тридцать лет от роду и с тех пор сидел в саду и велел кипятить воду.

Такой человек скажет «ты не вернёшься» не потому, что знает.

Он скажет это потому, что не вернулся сам.

— Тимофей Карлович, — мягко сказал Ремизов. — Вам обещали год, а вышло пятьдесят четыре. Я понимаю, откуда эти слова.

Старик посмотрел на него.

И вот тогда в его лице появилось то, чего Ремизов не видел за все три встречи, — что-то живое, быстрое и очень похожее на жалость.

— Понимаешь, — сказал он. — Хорошо.

Он опустил глаза на свои руки.

— Так и надо, — сказал он. — Понимай так. Так легче.

Ремизов уже прощался, когда старик остановил его.

— Один вопрос, — сказал Тимофей Карлович. — Он не про обряд, я проверял. Я его сорок три года никому не задавал, потому что некому было.

— Спрашивайте.

— Когда они с тобой торговались — про здоровье спрашивали?

Ремизов остановился на дорожке.

— Спрашивали, — сказал он.

— Что именно?

— Болел ли я. Быстро ли заживают раны.

Старик кивнул — медленно, один раз.

— А ты болел? — спросил он.

— Нет.

— За девять месяцев ни разу?

— Ни разу, — сказал Ремизов. — Я в ноябре был под льдом, а в июле пил из заражённого колодца.

Тимофей Карлович закрыл книгу, которую так и не открывал.

— Иди, — сказал он. — Приезжай ещё. Я тут всегда.

Ремизов дошёл до калитки и обернулся.

Старик сидел на скамейке, прямой и очень худой, положив руки на книгу, и смотрел не на него, а куда-то мимо, в конец сада.

— Тимофей Карлович!

— Ну?

— Зачем вы спросили про здоровье?

Старик не ответил.

Он поднял левую руку — ту, на которой шёл тонкий белый шрам, замкнутый в кольцо, — и подержал её на весу, показывая.

Потом опустил.

Ремизов ехал обратно через рощу и всю дорогу думал не о том, о чём собирался.

Он собирался думать о договоре, о пяти годах, о том, что старик сломан и что верить сломанному нельзя.

А думал он о жесте.

Старик поднял руку и показал шрам — то есть показал зарок. И это был единственный ответ, который он мог дать: не «я не скажу», а «мне нельзя об этом».

Значит, вопрос про здоровье был про обряд.

Значит, Гильдия спрашивала о его теле не для расчёта пошлины и не из вежливости.

Ремизов сидел в бричке, глядя на пыльную дорогу, и складывал то, что у него было. Магистр, записавший на полях: болел ли, быстро ли заживают. Штоф, который третий раз за год говорит «я это записываю». Княгиня Одинец с её тетрадкой. Девятнадцать листов чернового расчёта, где слово «якорь» стоит рядом со словами «сторона обратная».

«Сторона исходная — определяется по носителю».

«Сторона обратная — определяется по якорю».

Он повторил это про себя дважды.

Носитель — понятно. Носитель — это он.

А якорь — что-то другое. Что-то, что находится на той стороне и держит.

Ремизов остановил бричку у поворота, достал книжку и записал на чистой странице одну строку — ту, которую собирался проверить первой, как только вернётся в Стрежень.

«Спросить у Гильдии письменно: определяется ли якорь по телу».

Он посмотрел на неё.

Потом вычеркнул слово «Гильдии» и написал сверху: «у Штофа».