Софи Баунт

Глава 2

– Призрак? – удивляется Адриан.

Я сижу, укутавшись в толстое одеяло с сердечками. В руках горячая кружка зеленого чая. Адриан принес мне ее, когда я проснулась. Сам он, судя по бодрому виду и снежинкам в волосах, встал давно и уже успел побывать на улице.

После того, что случилось вчера, он остался ночевать у меня. Уже не первый раз. Последние две недели мы частенько допоздна смотрели «Сверхъестественное», и Адриан спал на диване в гостиной, а утром готовил овсянку, добавлял бабушкино черничное варенье, и мы вместе завтракали.

Возможно, это странно… мы знакомы лишь несколько месяцев, но мне нужен был друг, и почему-то Адриан оказался единственным, кто смог мне помочь успокоиться. Ни Венера, ни Дремотный, ни Виктор… никто не справился. Только он. После Лео Адриан Крецу – первый человек, с которым я ощущаю себя в безопасности. Необъяснимо. Однако выбирать не приходится. Я готова была ухватиться за любую нить к спасению, иначе бы просто утонула в депрессивной тьме, откуда бы меня и психиатр не вытянул.

Интересная штука. Я никогда не была верующей, а Бог дал мне в помощь священника.

Адриан слегка встряхивает меня за плечи, переспрашивая:

– Эми, ты сказала… призрак?

– Ты же священник! Не говори, что не веришь в призраков.

Он вскидывает брови, а затем с улыбкой объясняет:

– Библия отрицает идею, что духи умерших могут оставаться на земле. Человеку суждено погибнуть только однажды, а потом суд. Нет ничего посередине. Считается, что в виде призраков является нечисть и ангелы.

– Ты со мной пять сезонов «Сверхъестественного» посмотрел!

– Эй, я не заявлял, что не верю, – разводит он руками, по-прежнему нежно улыбаясь, – я сказал, что священникам не положено верить в призраков, хотя в Библии есть оговорки.

– Ты думаешь, что я спятила, – сокрушаюсь я.

– Слушай, – он греет мои холодные пальцы в своих теплых, – я верю, что ты кого-то или что-то видела, но… призрак? Я ведь еще сын главного врача психиатрической клиники, и я знаю, что ты пережила ужасный стресс.

– Я не спятила! Я видела его!

– И как оно выглядело?

– Как… как человек.

– Конкретный?

Внимательно слушая, Адриан забирается с ногами на диван, заинтересовано склоняет голову. Он выглядит моложе своих лет и сейчас напоминает моего ровесника. Будто мы сидим в лесу и делимся страшилками.

– Там было темно, я не разглядела… Какой-то человек. Мужчина. Он написал на стекле это гребаное «покайся», как всем жертвам Кровавого фантома!

– Эми…

– Ты не понимаешь! Маньяк доводит людей до самоубийства! Он преследует их, сводит с ума и… как надпись могла пропасть?! Я ее видела! И мужика этого… он был во дворе. Точно был!

Адриан окидывает меня подозрительным взглядом, который ему не свойственен. Серые глаза блестят. Совершенно не понимаю, о чем парень размышляет. Раньше я считала, что «человек – закрытая книга» выглядит точно кусок гранита, но после знакомства с Адрианом и Евой я поменяла свое мнение. Они оба излучают массу эмоций. Но где настоящие?

– Ладно, – Адриан обнимает меня. – Успокойся, хорошо?

От парня приятно пахнет шоколадом, и я вспоминаю Лео, его проклятый гель для душа: от адвоката почти всегда пахло шоколадом. А еще лесом. И кофе.

Дьявол…

– Давай прогуляемся, – предлагает Адриан и тянет меня за руки, поднимая с дивана. – Сегодня великолепная погода. Ночью океан снега выпал. Безумно красиво. Тебе нужно подышать свежим воздухом, чтобы мысли слились в единое целое.

– Ты мне не веришь, – подавленно завываю в его грудь.

– Верю. – Он берет меня за плечи и заглядывает в глаза. – Но ты точно не знаешь ночного гостя?

– В темноте сложно разглядеть и…

– Эми, – строго выговаривает Адриан, его тембр меняется до неузнаваемости. Мурашки по коже. Я замолкаю. Никогда не видела парня до того серьезным. – Давай договоримся раз и навсегда: не лгать друг другу. Я вижу, что ты лжешь. Кого. Ты. Видела?

– Иллариона Фурсу…

Мое лицо горит.

Это имя словно обжигает губы до волдырей и несет в себе смерть. Ну вот. Адриан решит, что у меня галлюцинации из-за потери Лео. Он знает, что Фурса пытался меня изнасиловать, знает, что я спаслась лишь благодаря Лео, который теперь сидит в тюрьме за убийство насильника, и как мне дурно после всей этой истории.

Мы смотрим друг на друга. Адриан никак не реагирует. Секунд через десять его взгляд начинает скользить по комнате, а пальцы сдавливают мою кожу под сиреневой ночной рубашкой, но затем, выдохнув, он спокойно спрашивает:

– Думаешь, тебя преследует его призрак?

Он сосредоточен. Намеков на мое безумие не делает. И это… бесит? Я планировала доказывать, что не спятила, а Адриан не отреагировал, из-за чего мне теперь хочется кричать об обратном.

– Не знаю, что думать! Может, он был, а может, и не был. Вдруг это галлюцинации? Надпись исчезла! Как и он сам. Похоже, я схожу с ума, и не было там никого.

Я опускаюсь на диван и хватаюсь за голову, тру виски. Адриан с минуту наблюдает, а потом приносит мою голубую куртку.

– Пошли. Погуляем. Сначала нужно успокоиться, иначе и правда с ума сойдешь. Возможно, в темноте тебе показалось, что это Фурса, ведь ты часто о нем вспоминаешь, верно? Мозг способен провернуть с нами подобный фокус. Однако даже если это не Илларион, ситуация все равно мне не нравится. Кто-то забрался во двор.

Адриан одевает меня, как ребенка, под руку выводит из дома. Мы спускаемся с крыльца. Ботинки с толстой подошвой тонут в снегу.

– Ого, сколько намело ночью.

– Не то слово, – улыбается Адриан, накидывая мне на голову капюшон, – пока ты спала, я откапывал свою машину.

Пальцы покалывает холодом, и я прячу ладони в карманы, но Адриан это замечает и возвращается за моими перчатками, хотя я уверяю его, что нет необходимости.

Мы выходим со двора, бредем по молочной улице. Я леплю снежок и бросаю в Адриана. Он отвечает мне тем же. Дети на улице мастерят снеговика, подростки тоже – правда, у них морковка не на верхнем шаре, а на нижнем. В общем, всем весело. В городе люди не так счастливы, когда выпадает снег. Снег – это жуткие пробки. Сугробам рады лишь на новогодних праздниках.

По пути мы покупаем какао. Адриан явно хотел кофе, но давно понял, что мне становится дурно от одного запаха этого напитка, и старается при мне его не пить. Ассоциация с Лео. Представляю, как Лео плохо за решеткой без кофе: он ведь пил по пять чашек в день. Кофейный наркоман, черт возьми.

В общем, Адриан как человек, который тонко чувствует людей, перестал пить кофе рядом со мной. Раньше в моей жизни таким проницательным был Виктор, о котором мы, к слову, тоже стараемся не говорить, потому что мой желтоглазый Шерлок не отвечает на телефон уже несколько недель. Перед этим он написал, что отправляется в срочную командировку, ловит очередного террориста в другом городе. И пропал…

Я не хочу себя накручивать и пытаюсь не думать о его исчезновении. Виктор все-таки сотрудник ФСБ и, возможно, на серьезном задании, вот и не отвечает на звонки.

Мы с Адрианом оба ходим быстро и вскоре уже шагаем по тропинке в парке. Парень то и дело встречает знакомых. С ним постоянно здороваются: один, второй, третий, двадцатый человек – поток улыбок и приветствий, будто он знаменитость. Большинство местных очень религиозны и ходят в церковь, так что они знают Адриана. Со всеми он рад общаться. Люди его обожают. Я как черная кошка – приношу несчастья, а он – белый кот, общий любимец, все хотят потискать и отнести к себе домой.

Обойдутся, я первая его забрала.

Поскользнувшись на льду, я падаю. Роняю какао. Адриан успевает поймать меня левой рукой, но теряет равновесие – из-за стакана в правой, – и мы оба проваливаемся в сугроб. Парень выворачивается, приземляясь так, чтобы меня не придавить.

Чертыхаясь, я пытаюсь выбраться из сугроба, но вновь шлепаюсь в снежную яму. Прямо на Адриана. Он смеется, а мне вот не смешно. Лежу на священнике на глазах у прохожих.

Прекрасно!

Адриан крепко обхватывает мою талию, и по инерции я припадаю щекой к горячей шее парня. Аромат ванили. Ладан. Какао. Отлично, не только лежу на священнике, но и нюхаю его. Адриан помогает мне подняться, придерживая, и я чувствую теплое дыхание в районе уха. Очень уж парень близко. Его это ничуть не смущает. Зато меня взгляды людей в парке – ой, как смущают.

– Все хорошо? – спрашивает Адриан, не отпуская меня. – Снова не шлепнешься?

В серых глазах танцуют веселые огоньки. На светлой коже легкий румянец. Я спрашивала, почему он не носит бороду, как большинство священников, и он ответил, что волосы на его лице растут неравномерно, чем сильно его портят, так что он бреется. Мне сложно представить его с бородой. У Адриана тонкие, изящные черты лица; аккуратный нос, куда красивее моего; темные брови, хотя его волосы светлее, и это подчеркивает взгляд, которым он забирается не то, что в душу, а куда глубже, – будто сливается с тобой во всех прошлых перерождениях.

– Ам, нет, я… нет, – заикаюсь и устремляю взгляд в другую сторону, – не упаду.

За оградой парка, в десяти метрах от нас, двухэтажный заброшенный дом, о котором у нас ходят жутковатые легенды: люди уверены, что там обитают призраки. Разбитый кирпичный забор. Овальные широкие окна. Ржавые железные ворота с фигурами павлинов и буквой «К». Терраса перед домом скрывается под слоем снега. На двери нацарапаны надписи.

Я вмиг отвлекаюсь от мыслей об Адриане. Этот дом меня до смерти пугает. Во-первых, именно из-за него я всю жизнь боюсь призраков, а во-вторых, когда я вспоминаю старую легенду, в голове возникает интересная параллель.

– Опять полтергейста увидела? – улыбается Адриан.

– Ты был в этом доме?

– Ага. Когда был ребенком. Тогда дом еще не был заброшенным.

– В нем жила сумасшедшая женщина, одержимая демонами, которая охотилась на грешников?

– Что? Нет, – смеется он. – Странная легенда. Если бы она была одержима, зачем ей охотиться на грешников? Где здесь логика?

– Ну… секты тоже совершают зло, ссылаясь на Библию.

– На то они и секты. Карать грешников может только Бог. Тот, кто считает себя достойным карать зло, подобно Богу, сам превращается в зло. Суть религии – любовь. Это единственный возможный вариант отношения к другим людям: возлюби ближнего своего, как самого себя. Злыми люди становятся, потому что им не хватает любви. Гордыня. Гнев. Месть. Это все грехи. Мудрый человек не поддается эмоциям, ибо они ни к чему хорошему не ведут. Бывает, кого-то нужно наставить на истинный путь. Но убивать нельзя. Да и самое страшное для людей – это изгнание, одиночество, пустота… Кто-то не согласится, скажет, что ему хорошо одному, но… когда человек говорит мне подобное, я вижу, что именно от одиночества он в глубине души и страдает. Человек отчаялся. Он чувствует себя непонятым, непринятым… и свыкся с этой мыслью, свыкся, что он вынужден быть один, а ведь все совсем не так.

Адриан поднимает со снега свой стаканчик, трясет. На дне еще осталось какао.

Я обнимаю себя руками, смотря на заброшенный особняк. Не знаю почему, но также сильно, как я боюсь этого места, меня к нему тянет. Кажется, сейчас откроется скрипящая дверь и нечто, что обитает в комнатах дома, заговорит со мной, будет приглашать войти, обещая ответы на все загадки во вселенной.

Адриан предлагает купить мне новое какао, но я отказываюсь и спрашиваю:

– Так кто жил в том доме?

– Его сдавали в аренду. – Адриан облизывает тонкие губы. – Хозяев я не видел. В нем жила семья, которая… хм, они все совершили самоубийство. Сатанисты. Принесли себя в жертву дьяволу, прости Господи. Они стояли на учете в психиатрической клинике. Отец тогда был обычным психиатром и навещал их, но с такими сложно работать – они психопаты, умеют пускать пыль в глаза. И закончилось все плохо. Отсюда и пошла легенда, что якобы здесь жила сумасшедшая, которая убивала людей.

– Похоже, Фурса был галлюцинацией, – невпопад бормочу я.

– Почему вдруг такой вывод?

– А разве нет?

– Мне интересно, почему ты решила, что он галлюцинация… секунду назад.

– В детстве меня заперли в подвале этого дома. В шутку. Я тогда тоже испытала жуткий стресс, и у меня были галлюцинации.

– Какие?

– Когда я рыдала у двери в подвал, умоляя тех придурков выпустить меня, в конце коридора раздался шепот. Я увидела свет. Подумала, что из подвала есть запасной выход. Там была спальня. Свет сочился из щели в забитом досками окошке. А на столике была фотография. На ней была я.

– Ты?

– Да! Такой же бред, как вчера, понимаешь? Когда я рассказала бабушке о фотографии, мы вернулись в этот дом. И фотографии там не было! Не было, черт возьми!

– Давай без чертей, ладно? – мягко просит он. – Наверное, в темноте тебе так показалось от страха.

– Или я чокнутая.

Мне стоит больших трудов не залиться безумным смехом Джокера.

– Ну, галлюцинации тоже возможны. Ты пережила сильное потрясение: и тогда, и сейчас. Не только у больных людей бывают галлюцинации. Если дня три не будешь спать, тоже узнаешь, что такое мультики в реальности. – Он усмехается. – Проверено на себе.

– Спасибо, – ерничаю я, – ты меня успокоил.

Мы возвращаемся домой. Адриан приносит мне из машины толстенную Библию в красивой золотой обложке и говорит, что будет рад, если когда-нибудь я захочу ее почитать. Я обещаю, что займусь этим, ради него.

– Мне нужно съездить к отцу, Эми, – сообщает он с нотками вины в голосе. – Держи под рукой телефон, и если увидишь кого-то снова, то сразу звони в полицию и мне, хорошо?

Я киваю. На лице Адриана растерянность. Уголки его губ подрагивают, и, пожалуй, впервые за день я осознаю, что внутри парня носится торнадо из эмоций, которые он хочет скрыть. Раньше я за ним подобного не замечала.

Возможно, ему стыдно за то, что он вынужден уехать?

Я стараюсь искренне улыбнуться, хотя внутри скорблю. Страшно оставаться одной, но не могу же я держать парня у себя дома круглые сутки. Я ему никто! Просто подруга. И куратор «Пеликана», и Адриан правы. Мне пора возвращаться в город. Нужно найти Виктора и попросить его устроить мне встречу с Лео. Я безумно скучаю по своему хмурому Шакалу. Пусть он и собирался бросить меня, сбежав за границу, перед тем, как его схватила полиция, но сердце разрывается, когда я представляю, каково ему в тюрьме.

И все из-за меня.

Из-за меня он убил Фурсу.

Из-за меня он вернулся, а мог бы уже быть за границей.

Из-за меня… его лишили памяти.

Я провожаю Адриана и остаток дня учу конспекты. После новогодних праздников придется сдавать экзамены, а я совершенно не готова. Вечером я соберу вещи, чтобы завтра же уехать. Пока складываю учебники, случайно нахожу семейный альбом. Обычно я не открываю его, чтобы не расстраиваться, ведь там мои родители, а я их толком и не знала: мне было три года, когда их убили. Теперь и бабушка умерла. Открывать альбом вдвойне тяжело.

Убегать от прошлого – мое второе имя.

Я решаю забрать альбом в город, чтобы открыть его на Рождество и провести время в компании родителей и бабушки. Хоть что-то.

Боже, какая же я жалкая…

Я зажмуриваюсь, вспоминая, как бабушка звонила мне за несколько часов перед смертью, а я сказала, что занята и перезвоню попозже. Она ждала моего звонка. Я уверена, что она не отходила от телефона, прислушивалась, не звоню ли я. Но я забыла.

Тем же вечером она умерла.

Мы думаем, что у нас есть время, когда на самом деле смерть отрезает ниточки, за которые держится наша душа, каждую секунду. Ты не знаешь, сколько щелчков ножницами уготовано тебе или тем, кого ты любишь… жаль, что мне пришлось осознать это, когда перезванивать уже было некому.

Убрав альбом в сумку, я вытираю слезы и иду в ванную комнату. Чистить зубы. В зеркале – утопленница с разноцветными опухшими глазами. Последнее время я даже не смотрела на себя в зеркало. И зря. За этот месяц я исхудала до такого состояния, что скулы стали похожи на каньоны. Я уверена, что раньше у этой чокнутой в зеркале имелись щеки. Пора подавать объявление об их пропаже.

Эх…

Я успеваю вдохнуть запах мятной пасты, успеваю взять щетку, а потом чувствую чьи-то сильные руки под ребрами, которые сдавливают мое тело до хруста. Я поднимаю голову и вижу позади кудрявого брюнета с ехидным оскалом.

– Привет, малыш… – шепчет Фурса на ухо.

Глава 3

Фурса зажимает мне рот.

Я вижу мужчину в отражении зеркала. На лице восставшего из мертвых следователя застыла безумная улыбающаяся маска. Темно-карие глаза лихорадочно блестят. Черные кудри взъерошены. Я дергаюсь, пытаюсь ударить Фурсу ногой, кулаком, но он пресекает все попытки и поднимает меня над полом. Следователь жестко обхватывает меня, прижимает мои руки к бокам. Теперь до этой сволочи не дотянуться.

Я не верю в происходящее!

И теряю драгоценные секунды, когда могла бы застать его врасплох, ударив в челюсть.

Он жив?!

– Тише, детка, – смеется Фурса, сжимая меня крепче. – Я тоже скучал.

Я окончательно убеждаюсь: это никакой не сон. Он здесь. Как? Почему? Сердце взрывается, и адреналин несется по венам. Я отталкиваюсь ногой от раковины. Мы оба падаем назад. Удерживая меня, Фурса сползает по стене, достает из кармана наручники и надевает их на мои запястья спереди.

– Сукин сын! – кричу я, и парень притягивает меня ближе, держит ногами и руками.

Его щетина колет мою шею. Запах спирта, мороза и мокрого дерева: будто спал Илларион в какой-то заброшенной избе. Фурса впивается в меня губами, втягивает кожу чуть выше плеча, оставляя болезненный след. Его ладонь сжимается на моей груди под пижамной розовой рубашкой.

Я стискиваю зубы.

– Малышка Эми, неужели ты не рада меня видеть? – Он кусает меня за ухо и шепчет: – Я из-за страсти к тебе едва не сдох! А теперь… такой холодный прием? Обидно. Пупсик, ты не стоишь моей любви. Но все же я здесь. Вернулся ради тебя, неблагодарная дрянь.

– Все это время, – рычу я, – это был ты? Те идиотские сообщения… и надписи на стеклах.

– Не понравился наш секс по телефону? – наигранно оскорбляется он и проводит языком по моей шее. – А я старался. Говорю же: неблагодарная сучка. Знаешь, что делают с такими?

Он расстегивает несколько пуговиц на моей рубашке.

– В жизни не поверю, что тех людей довел до самоубийства именно ты.

– Почему же?

– Потому что ты жалок.

Он сжимает пальцы на моей шее.

– Я ведь уже говорил, что считаю Кровавого фантома посредственностью, – злится он и поворачивает мое лицо к себе, вонзаясь пальцами в подбородок. Фурса глядит прямо в глаза. Острая усмешка разрезает его губы. – Если бы я был маньяком, то придумал бы что-то пооригинальнее. Нет, малыш, я этот бред писал только тебе. Забавно вышло, да? – Он сдавливает мое горло сильнее. – Что такое, зайка… дышать нечем?

Я чувствую, как немеют ладони и лицо, пытаюсь оторвать руки Фурсы от своего горла, но наручники мешают, да и сил нет. На веках слезы. Фурса отпускает мое горло, когда в глазах уже танцуют черные пятна. Я откашливаюсь. Тяжело хватаю губами воздух.

Эта сволочь едва меня не задушила!

– Ну, ну, привыкай, – его горячий шепот скользит по плечу, и меня начинает тошнить, – я еще много раз буду сдавливать твое прелестное горло во время оргазма.

– Ты и правда был во дворе вчера, – хриплю я, – и та надпись…

В рот точно гвоздей насыпали.

– Я стер ее со стекла, – смеется он, – когда ты решила пригласить милашку с крестиком.

– От чего же? Испугался?

Я пытаюсь затянуть разговор: нужно еще немного времени, чтобы придумать, чем отбиться от Фурсы – и добраться до пистолета под диваном. С омерзением ощущаю, что мужчина возбужден. Его член упирается мне в поясницу. Иллариона заводит причинение боли другим.

– Не-е-т, – игриво протягивает он, накручивая мою русую прядь на пальцы, – просто Адриан хороший мальчик. Я таких не трогаю. У меня есть принципы.

– А я, значит, плохая?

Он осуждающе цокает и дергает меня за волосы, наклоняя ближе к себе.

– О, ты очень плохая девочка, – выдыхает он со свистом, – и гуляешь с плохими мальчиками. А я люблю наказывать плохих девочек. Знаю, чем затыкать им рот…

Я стараюсь игнорировать его настырные губы под ухом и пальцы, то и дело хватающие грудь, заставляю себя успокоиться.

Нужно, чтобы Фурса потерял бдительность. Или я пропала.

– Почему ты прячешься ото всех?

– Это весело, зайка. – Он снова сжимает ладонь на моем горле. – Да и дружка твоего пора наказать, пусть посидит в обезьяннике. Ему полезно.

– Его выпустят, а тебя посадят!

– О, какая ты борзая. Обожаю. – Фурса разрывает мою рубашку окончательно. Две пуговицы скачут по плитке. – Дела обстоят иначе. Чацкий там надолго. Потому что я уеду. Навсегда. Сменю личность. М-м, и цвет волос. Всю жизнь хотел быть шатеном! А твоего адвоката в лучшем случае отправят в тюрьму. Уж я постараюсь.

– В лучшем случае?

– Виды на него имеет не только следствие, малыш.

– Что это значит?

– Что разговор становится невыносимо скучным, – он раздраженно закатывает глаза и шлепает меня по бедру, – а я прибыл развлекаться. Скажи, малыш, Лео успел трахнуть тебя во все места или сегодня мне особенно везет?

Каждая клетка моего тела леденеет, когда Фурса расстегивает свой ремень. С трудом проглотив застрявший в горле ком, я спрашиваю:

– А потом что? Убьешь меня?

– Зачем? Я люблю растягивать удовольствие. Поиграем сегодня. Потом я тебя заберу. И мы будем играть долго-долго… столько, сколько я захочу…

Его ладонь скользит в мои штаны.

– Совет номер один, – шепчет он, пытаясь просунуть руку между моих сжатых бедер, – расслабься и получай наслаждение. Если будешь послушной зайкой, то получишь удовольствие. Раздвигай ноги, – он вновь обхватывает мое горло, – или я прижму тебя животом к кафелю и отымею, как сучку.

– Как ты можешь быть таким? – я изо всех сил стремлюсь сохранять спокойствие, но голос подрагивает.

Никто не знает, что Фурса здесь. Никто не поможет. Либо я доберусь до пистолета, либо мне конец.

– Каким? – весело скалится он.

Меньше всего хочется читать мораль этому ублюдку, но я действительно не понимаю.

– Ты расследовал убийства, видел столько ужасного… пытки, насилие, издевательства, самоубийства, видел, как люди страдают после смерти близких. А теперь ты поступаешь точно так же! Как те, кого ты отправлял за решетку! Почему?

– Да, видел, – шелестит он, будто ядовитая змея. На меня вновь накатывает липкий холод. – И знаешь, что осознал? Почему им можно, а мне нет? К черту все!

Он засовывает пальцы мне в рот, и я кусаю его, за что получаю по лицу. Слезы, которых, как мне казалось, не осталось, возвращаются. Фурса снова просовывает ладонь мне в штаны. В этот раз я не могу его остановить. Он трогает меня своими гребаными пальцами где хочет.

– Умница, – хвалит он. – Быстро учишься.

– Тебе это с рук не сойдет, сволочь.

– Как же меня достало нытье, – рычит он и сжимает пальцы на моих щеках, – пора уже занять твой рот подходящим делом.

– Рискни!

Он толкает меня вперед, придавливает всем телом к кафелю и расстегивает ширинку на своих штанах.

– Сама напросилась, – усмехается Фурса.

Я чувствую, как его член упирается между моих ягодиц, и мозг словно взрывается. Меня всю трясет. Кровь воспламеняется в венах и обжигает. Подхваченная страхом, злостью и паникой – я выворачиваюсь и бью Фурсу коленом в пах. Пока он стонет от боли, я умудряюсь отползти и выбежать из ванной комнаты.

Твою мать, зачем я так далеко затолкала сейф с пистолетом?

Идиотка!

Я ногой выбиваю сейф из-под дивана. Слышу шаги Фурсы.

Ну же, пожалуйста, умоляю, Господи…

Я открываю сейф в тот момент, когда парень появляется в дверях. Огненная субстанция в жилах продолжает обжигать все тело. Я никогда так быстро не двигалась.

Фурса приближается, чтобы выбить оружие из моих рук. Я уворачиваюсь. Но навести на него пистолет не получается, он ловит меня за локти, выворачивает суставы. Я взвизгиваю от боли. Пистолет падает на пол. Фурса хватает меня и кидает на диван.

– Ты права, детка, – хитро щурится он, – на диване куда лучше.

Я пинаю его в грудь, однако он перехватывает мою ногу.

Одновременно в коридоре хлопает входная дверь. Фурса не замечает. Он чересчур занят попытками стянуть с меня пижаму.

Адриан вернулся?

Кто-то из соседей услышал мои крики? Боже, надеюсь, полиция…

– Эми! – раздается мужской голос.

Сердце на миг защемляет. Затем оно начинает колотиться: так гулко, что звенит в ушах.

В дверях гостиной появляется мужчина, и я… я глазам не верю.

***

Это не может быть он!

Господи, неужели я просто сплю? Это ужасный сон! Просто сон!

На моих глазах Лео – самый настоящий Лео! – хватает Фурсу, заваливает на пол. Следователь бьет его в колено. Лео сгибается, однако не падает – бьет Фурсу кулаком в челюсть, а потом пинает ногой под ребра.

Господи, это правда Лео?!

То, что он передо мной, я даже осознать толком не могу, но пустота в сердце вдруг наполняется надеждой. Мысли мечутся, будто птицы, которые вырвались из клетки.

Я не могу воспринять драку мужчин. Перед глазами лишь мой неожиданный гость с малахитовыми радужками и в черном пальто.

Как он здесь оказался?

Как выбрался из тюрьмы?

Судя по виду, он ринулся ко мне прямиком из следственного изолятора. Только пальто и успел накинуть. Многодневная щетина. Красные опухшие глаза. Исхудавшее лицо. Изможденный взгляд. Хотя несмотря на то, как его измучили дни за решеткой, он все так же безумно красив. Я смотрю на него и ощущаю какую-то слабость в коленях. Мне сложно поверить в происходящее. Это Лео… правда Лео.

Пока он избивает Фурсу, я опоминаюсь и кидаюсь к пистолету, но когда мои пальцы касаются ствола, голову разрывает боль – Фурса умудряется ткнуть Лео кулаком под горло. И выигрывает время. Хватает меня за волосы, оттаскивает и сам берет пистолет.

Рывком он поднимает меня, едва не выдернув клок. Я чувствую дуло пистолета у виска. Слышу истеричный смех Фурсы. Кровь из его разбитой губы течет по моей щеке. Кудрявый ублюдок прижимает меня к себе.

– Вот это джекпот! – радуется Фурса. – Обожаю сюрпризы!

С мрачным лицом Лео шагает в нашу сторону, но Фурса плотнее прижимает к моей голове пистолет.

– Не-е-т, сукин сын, еще шаг, и мозги твоей красотки окажутся на стене.

– Чего ты хочешь? – ледяным тоном спрашивает Лео.

Он не двигается.

– Неужели не ясно? Я тут веселюсь. И я охренительно рад, что ты, сученыш, тоже явился! Даже знать не хочу, как ты выбрался из обезьянника. Хотя… нет. Хочу, но попозже. У меня, знаешь ли, уже давно стояк, а ждать так долго я не привык.

Он стягивает мою порванную рубашку, обнажая грудь.

– Не смей! – глубокий голос Лео пронизывает комнату, обволакивает, и кажется, что любые звуки в радиусе километра умирают, услышав его крик.

– А то что? Что ты сделаешь? Один шаг – и ей конец. Но ты не переживай, зай! Если будешь послушным мальчиком, я ее не убью. Смотри, сейчас будет так. Я ее трахну. А ты будешь любоваться. – Фурса за волосы наклоняет мою голову назад, проводит носом по шее, с улыбкой издеваясь над Лео. – Когда мне надоест, ее трахнешь ты. Зачетный же план, ну? Видишь, я добрый человек! Думаю о других и умею делиться.

– Я разорву тебя на такие мелкие куски, что их и под микроскопом не найдут, – низким хриплым голосом обещает Лео, его пальцы дрожат.

– Отличный план! Всегда хотел сдохнуть смертью, о которой будут слагать легенды. Ты уж постарайся. – Он громко шепчет мне на ухо: – Охренеть, какой секси, когда злится, а? Ты бы хотела, чтобы мы трахнули тебя одновременно? Уверен, что хотела бы. Тебе бы понравилось.

Фурса демонстративно скользит пальцами по моей шее, потом ниже… сжимает грудь до того сильно, что я шиплю от боли, но не дергаюсь, ведь ощущаю холод дула у виска и тяжелый звук собственного пульса.

– Ты пришел очень кстати, – ладонь Фурсы спускается еще ниже, по моему животу, ныряет под пояс штанов, – мы как раз обсуждали, с чего бы начать, но Эми мои идеи не нравились. Теперь она будет сговорчивее. Ведь так, детка? Ты же не хочешь, чтобы я застрелил Лео? – Он силой опускает меня на колени, держа за волосы и не убирая пистолета от виска. – Приступай. Но если мне не понравится, я пристрелю твоего симпатичного дружка. – Он подмигивает Лео с хитрым заговорщицким взглядом. – Надеюсь, ты хорошо ее обучил. Сейчас от ее умений зависит твоя жизнь.

Адвокат подается вперед, и Фурса едва не нажимает на курок, из-за чего Лео замирает и рычит:

– Ты пожалеешь, что тогда не сдох…

Тон, с которым Лео это произносит, вздымает волосы на теле и заставляет вздрогнуть самого Фурсу, хотя на лице следователя остается тонкая улыбка.

– Возможно, – усмехается Фурса, приспуская штаны и медленно выговаривая: – Но сначала ТЫ пожалеешь, что я не сдох…

Фурса смеется и борется с заевшей ширинкой. Две секунды. Он отвлекается на две секунды. Но мне хватает этого, чтобы схватиться за пистолет и ударить парня локтем в пах.

– Да твою мать! – орет он больше от осознания, что второй раз получил по причинному месту, чем от боли.

Лео пересекает комнату и вцепляется Фурсе в горло. Парни бросаются друг на друга. Я поднимаю с пола пистолет. Целюсь в Фурсу. Я не собираюсь стрелять – хочу лишь напугать, но Фурса разбивает о голову Лео настольную лампу и ступает ко мне, наплевав на пистолет.

Я жму на курок.

Пуля попадает в цель.

Глава 4

Я стою, широко раскрыв глаза и рот. Фурса корчится от боли в углу, держится за рану. Между его пальцев льется кровь.

– Дрянь, – завывает следователь, – гребаная сука…

Его вопли и ругательства сотрясают стены дома, но вскоре Лео запихивает Фурсе в рот полотенце и снимает с меня наручники. Я звоню в «Скорую помощь», затем в полицию. Фурса пытается удрать, и Лео придавливает следователя к полу, наступив ногой ему на грудь.

Я снова навожу на Фурсу пистолет.

– Стреляй, сучка, – орет он, умудряясь выплюнуть свой кляп. – Слабо закончить начатое?

– Пуля в твоей печени не согласится, – внушительно произносит Лео и пинает Фурсу в челюсть.

Следователь растягивается у порога в гостиную. Кровь течет из его рта. Я осознаю, что он умирает. Прямо у меня на глазах.

Я убила человека…

Убила…

Пистолет падает на пол.

Закрыв лицо, я опускаюсь в кресло и качаю головой, осознавая, что не хочу чужой крови на своих руках, не хочу знать, что я лишила кого-то жизни.

Видя, что Лео подобрал пистолет и думает Фурсу добить, я вскакиваю с кресла, вцепляюсь адвокату в локоть.

– Нет! Пожалуйста, не надо! – надрывно кричу я. – Не убивай его. Я не хотела его смерти, не хотела стрелять… Сейчас приедет «Скорая» и полиция!

– Он не дотянет, – фыркает Лео, окидывая Фурсу взглядом, которым можно заморозить галактику. – Сдохнет, как собака.

– Ты можешь ему помочь, – я тяну Лео за пальто, пока он вновь засовывает полотенце в рот следователя. – Пусть доживет до приезда врачей, умоляю.

Лео убирает пистолет за пояс, обхватывает мое лицо, и я ощущаю его горячее дыхание на губах.

– Эми, всем будет лучше, если этот урод сдохнет.

– Я не убийца! И не желаю ей становиться!

– Тебя не посадят.

– Не в том дело! Я не хочу, чтобы на моей совести была чья-то смерть, ясно?

Лео странно смотрит на меня.

– Я об этом пожалею, – рассеянно бормочет он, заглядывает еще раз в мои испуганные глаза и подбирает с ковра наручники, надевает их на Фурсу. Потом он разрывает кровавую серую рубашку следователя. – Принеси антисептик.

Фурса сдавленно смеется сквозь тряпку во рту, всем видом демонстрируя превосходство и намекая, что Лео слабак, раз собирается послушать меня. Лео бьет Фурсу кулаком, и тот отключается. Сначала я пугаюсь, но затем понимаю, что Лео вырубил следователя, чтобы не видеть его глумливые гримасы. И правильно. Еще один смешок изо рта мерзавца, и адвокат разобьет его голову об пол. Ни к чему лишние провокации.

Я возвращаюсь с аптечкой. Лео достает хлоргексидин, а после: вытаскивает нож из-под пальто, льет антисептик на рану и лезвие.

– Хочешь вытащить пулю?

– Да. – Лео начинает доставать ее острием ножа.

На это уходит несколько минут. Вытащив пулю, Лео откидывает ее, зажимает рану Фурсы и переводит на меня взгляд, полный озадаченности. Он одними глазами спрашивает: зачем мне жалеть подобного ублюдка? Но мне не жалко Фурсу. Я лишь хочу быть лучше него, хочу быть человеком, а не монстром.

Опустившись на колени возле Лео, я разглядываю Иллариона, который лежит на полу, в собственной крови, точно поверженный дикий зверь, хотя животные не способны на то, что творил этот мерзавец.

Губы Лео подрагивают. На лице тревога. Он продолжает зажимать рану Фурсы, хотя я знаю, что единственное, чего Лео сейчас жаждет – возмездие.

Он не добил следователя только из-за меня. И чувствует себя отвратительно. Я вижу, как его взгляд мечется между мной и ножом, который давно бы торчал у Фурсы из горла, не будь я такой размазней. Страшно представить, сколько девушек Фурса изнасиловал, а может… и убил? Как по мне, так смерть для него – милость, он должен ответить за все, что совершил, должен страдать, но… убить я не могу. И Лео не позволю.

Это не выход.

Не наказание.

Лишь месть.

Да, иногда расплата – то, что нам необходимо для освобождения, но есть те, кто мести недостоин, он до того жалок, что сама жизнь для него – адское наказание.

Потому он и мучит других. Это способ отвлечься от мыслей о собственной ничтожности. Внутри него нет ничего, кроме агонии. Фурса недостоин того, чтобы его кровь была на моих руках или на руках Лео, не достоин даже дышать рядом с другими людьми.

На улице раздается вой сирен.

Я бросаюсь к окну и вижу автомобиль «Скорой помощи».

***

– Не спишь? – спрашивает Лео, заглядывая в спальню.

Я сижу, укутавшись в толстое одеяло. Уже второй час пытаюсь допить какао, иногда делаю новый глоток и вновь упираюсь взглядом в потолок. «Скорая помощь» в сопровождении полиции забрала Иллариона. Пока я пребывала в шоке и не могла вымолвить ни слова, Лео подробно рассказал оперативникам, что случилось.

В его глазах была острая боль. Он пытался ее заглушить – Лео блестяще умеет скрывать эмоции, – однако случившееся его потрясло и морально раздавило не меньше, чем меня, так что, как бы он ни старался, выглядел бледным и потерянным. Фурса заставил его чувствовать себя беспомощным, не способным защитить родных. Он специально издевался, знал, что Лео довелось пережить когда-то, и, боюсь, Фурса действительно смог задеть его: то, что произошло, вернуло Лео в детство, в тот год, когда изнасиловали его сестру. Лео было всего двенадцать. Чем он мог помочь?

И все же страх, что он не способен спасти дорогих ему людей, остался с Лео на всю жизнь. Фурса ударил его по самому больному, глубоко вонзил когти в рану, которая так и не зажила. Именно поэтому он приставил пистолет к моему виску и заставил Лео наблюдать, он жаждал окончательно раздавить его, унизить…

Тяжело вздохнув, Лео садится ко мне на кровать.

– Как ты? – спрашивает он, пытаясь вернуть лицу привычную непроницаемость.

– Словно меня за шкуру выдернули из преисподней, но скоро я туда вернусь.

Лео виновато качает головой.

– Прости меня…

– За что?

– За все. Это моя вина.

Округлив глаза, я выхожу из состояния шока и восклицаю:

– С ума сошел? Если бы не ты… не знаю, что бы он со мной сделал.

– Если бы не я, ты бы не познакомилась с этой мразью. И ничего бы не случилось.

– Не смей обвинять себя! Ты меня спас.

– Я не был рядом, когда был нужен. – Он опирается локтями о колени и опускает голову, закрывает глаза. – Я даже не смог приехать на похороны твоей бабушки, не поддержал тебя.

– У тебя была уважительная причина, – усмехаюсь я, допивая какао. – Ты сидел в тюрьме.

Он поворачивается и берет меня за руку. Ощущая тепло его ладоней, я покрываюсь мурашками, сердце бьется чуть быстрее.

– Мне невыносимо стыдно, – признается он, – я стоял… я… ничего не мог сделать…

Я кладу голову на подушку и накрываюсь одеялом до подбородка. Череп раскалывается, словно по нему бьют кувалдой. Я потратила столько энергии, что нахожусь в полуобморочном состоянии. Нужно поспать.

Теперь, когда Лео рядом, я чувствую себя в безопасности. Подкрадывается сон. Кажется, будто все эти недели я жила на ресурсах из закромов. И пора восполнить запасы.

– Повторяю, – настаиваю я, – ты спас меня. Фурса застал тебя врасплох. Как и меня. – Я зеваю. – Прости, но… мне нужно спать. Глаза закрываются.

– Конечно. Отдыхай. Я пока… м-м, приведу себя в порядок, если ты не против. Не помню, когда последний раз мылся.

– Адриан забыл пачку с бритвами в шкафчике над раковиной. – Я опять зеваю и сквозь сон добавляю: – Можешь взять.

– Адриан жил у тебя? – хриплым голосом уточняет Лео.

Но я уже проваливаюсь в сон.

***

– Доброе утро, – шепчет Лео, когда я поворачиваюсь на бок.

Он лежит рядом на кровати, читает новости в телефоне. На тумбочке стоит яичница и две чашки кофе. Аромат меня и разбудил.

– Уже утро? Ого. Сколько же я спала? Часов двенадцать?

– Угу. Ты крепко спала. Да я и сам быстро отключился. Чуть в душе не заснул вчера.

Лео побрился. От него приятно пахнет моим лавандовым мылом. Волосы, правда, сильно отросли, и заметно, что Лео их длина раздражает, он уложил челку гелем.

– А ты… спал здесь?

Он три секунды недоумевает, будто я сказала нечто обидное, а потом с извиняющимся видом добавляет:

– Я подумал, что ты будешь не против. Мы ведь не первый раз спим вместе, да и после вчерашнего… я боялся оставлять тебя одну даже в соседней спальне.

Прикусив нижнюю губу, решаю не комментировать. Интересно, в каких – по мнению Лео – отношениях мы находимся? Кто мы друг другу? С тех пор как он потерял память, дальше поцелуев мы не заходили.

Лео подает мне поднос с яичницей и кофе. Аромат потрясающий.

– Завтрак в постель, – на его губах играет едва заметная улыбка.

Внутри меня вспыхивает жаркое солнце при виде искренней радости в его взгляде, хоть эту радость и застилает пелена переживаний после инцидента с Фурсой. Мне хочется кинуться Лео в объятья. Пусть он и похудел в изоляторе, на меня вновь смотрит тот самый горячий адвокат, с которым я когда-то познакомилась. Аристократичные черты лица. Яркие каштановые волосы. Жесткие губы. Миндалевидные зеленые глаза, глубокие и насыщенные. Маленький шрам над бровью, который совсем Лео не портит, а наоборот, даже подчеркивает красоту лица. Про красоту его идеального спортивного тела я и не заикаюсь. Он сбросил килограмм пять, но сексуальности не убавилось, мышцы тугие, точно сталь. Мне приходится приложить усилия, чтобы перестать сверлить взглядом его мускулистую грудь и руки. Похоже, из-за отсутствия иных занятий за решеткой он целый месяц только и делал, что качался и отжимался.

– Это я должна готовить тебе завтрак, – смущаюсь, опуская глаза. Надо прекращать пялиться. – Не явись ты вчера…

– Давай не будем о Фурсе с утра. Я, – Лео касается моего предплечья под одеялом, – хочу знать все, что происходило, пока я был в тюрьме.

Лео берет вилку, отрезает кусочек желтка и подносит к моему рту. Я вскидываю брови с немым упреком – не ребенок же, но Лео упрямится, и я съедаю яйцо с протянутой вилки.

– Вкусно, – хвалю я, забирая вилку, – ты отличный повар.

– Я… просто разбил яйцо над сковородкой, – напоминает он.

– Ну ты мог разбить мимо…

– Очень смешно.

– Или пережарить, недосолить.

– Издеваешься? – вскидывает он бровь.

– Ты всегда завтракаешь в кафе или заказываешь еду домой. О, ты заказал яичницу через службу доставки?

– Я просто нашел в холодильнике яйца и масло, – серьезным тоном отвечает он. – Да и последний месяц я завтракал чем-то средним между старой подошвой и опилками.

Я смеюсь.

– Мой герой.

Лео закатывает зеленые глаза.

– Есть мазь? У тебя синяк на локте.

– У меня полно синяков после вчерашнего, но этот не из-за Фурсы, это я в шкаф врезалась, пока в телефон смотрела.

Лео хмыкает и повторяет:

– Чем ты еще занималась, кроме битв с мебелью?

Он заправляет за ухо мои волосы.

Пока жую, разглядываю его татуировку в виде колючей проволоки. Она напоминает лестницу. Новых ступеней все еще нет. Отлично. Значит, он никого не убивал… либо он уже не продлевает татуировку после выполнения заказов «Затмения», но надежда умирает последней.

Лео ждет ответа, наблюдая, как я глотаю сладкий кофе. Сколько ложек сахара он добавил? Десять?

Черт, и как же давно я не пила кофе-то!

– Я скучал по тебе… – добавляет Лео, – каждый день гадал, как ты…

Опустив чашку кофе на поднос, я хочу растянуть губы в улыбке, но где-то под сердцем царапается существо, которое я давным-давно посадила на цепь.

Скучал…

Скучал по мне…

Я прокручиваю слова Лео в голове, одновременно вспоминая нашу последнюю встречу. И разговор. Сейчас он заявляет, что скучал. А месяц назад сказал, что уезжает за границу, и мы больше не увидимся. Таково было его решение. Он бросил меня. В очередной раз.

– Все нормально? – хмурится Лео, когда я убираю поднос на тумбочку и рассеянно бегаю взглядом по комнате.

Нет.

Не нормально.

Пора уже расставить все по местам.

Он вышел из тюрьмы.

Отныне нет смысла переживать о нем, пора хоть немного подумать и о себе.

Лео берет мою ладонь, поглаживает костяшки и подвигается ко мне вплотную. Мы под одним одеялом. Я ощущаю жар от тела мужчины. Лео рядом. И на нем нет штанов.

Как тут сосредоточиться?

На мне самой все та же порванная Фурсой розовая пижама. Нескольких пуговиц нет. Ясно теперь, почему взгляд Лео постоянно скользит в зону декольте.

– Вчера я сказала, что ты не был со мной этот месяц по уважительной причине. Но… – я нервно облизываю губы, пытаюсь подобрать слова, – но у тебя не было уважительной причины, когда ты хотел сбежать за границу, узнав о псевдосмерти Фурсы, – я вытаскиваю ладонь из его пальцев. – Когда ты потерял память, я могла это понять, но потом… ты сказал, что начинаешь вспоминать меня. Черт, ты даже поцеловал меня! Мы едва не переспали! Я позволила себе поверить тебе, позволила…

Я прикусываю язык. И в мыслях заканчиваю: позволила себе вновь любить тебя.

– Ты бросил меня в прошлом году, – продолжаю я, – исчез на полгода. И тогда ты еще не потерял память, Лео. Ты сделал это сознательно. Потом ты сделал это снова. Здесь тебе нет оправданий. Я рада, что ты вышел из тюрьмы, и очень хочу услышать, каким образом, но сначала… я хочу сказать тебе, что больше не дам издеваться надо мной. Хватит…

Я чувствую, как глаза наполняются слезами, и отворачиваюсь от Лео.

В любых отношениях после лета может наступить осень. И это нормально. Но мои отношения похожи не на смену сезона, а на ядерную войну. Каждый год Лео появляется и создает наш собственный маленький рай, а потом взрывает его, превращая всю планету – всю мою жизнь – в бесконечную ледяную пустошь.

Пора уже признать, что эти чувства принесли мне куда больше страданий, чем радости.

– Я не ушел, – тихо говорит он, осторожно касаясь моей щеки. Лицо горит. – Ты же видела. Я вернулся. И меня сразу схватила полиция. Эми, да, я обидел тебя. Я виноват. Но я вернулся в тот день.

– Зачем? Чтобы очередной раз поиздеваться? Чтобы привязать меня к себе и бросить? Мы в гребаной квантовой петле! Все время одно и то же. Ты появляешься. Говоришь, что я тебе нужна. Затем исчезаешь. И опять появляешься спустя полгода. Мне надоело. Я… у меня нет сил. Я уже ничего не хочу в этой жизни! И все из-за тебя, понимаешь?

– Ты имеешь полное право злиться. И не подпускать к себе. Но… позволь хотя бы просто быть рядом. Ты много сделала для меня, Эми. И благодаря тебе с меня сняли обвинения в убийствах Кровавого фантома, благодаря тебе поймали Фурсу, из-за которого я едва не сел.

С ироничным смешком я вскидываю руки.

– Ага, я молодец, сначала ты чуть не убил его и отправился за решетку, потом я решила его убить.

– Ты сказала Адриану, что видела Фурсу. Он тебе поверил и выследил его в станице, представил следствию доказательства, что эта сволочь жива и просто скрывается. Тогда меня отпустили. А до этого твой Виктор еще и отыскал всех девушек, которых Фурса изнасиловал. Они все написали заявления. Виктор их убедил. Без тебя никто бы мне не помог, Эми. У Фурсы не менее влиятельные родственники, чем у меня.

– Почему девушки молчали?

– Он их запугал. Обычное дело.

– Так Фурсу посадят? – поворачиваю голову к Лео.

Он лежит прямо за мной, подпирая ладонью щеку.

– О, уж я устрою, – с яростным блеском в малахитовых глазах фыркает адвокат. – Лично возьмусь за это дело. Родственники, конечно, попытаются скостить ему срок, но у меня тоже достаточно связей, чтобы упечь его в клетку на долгие годы.

– А кто его родственники?

– Скажем так… богатые и мерзкие люди. Они делали отвратительные вещи и покупали себе алиби. «Затмение» избавилось от матери Фурсы. Уже давно.

– И ты так спокойно об этом говоришь? – хмурюсь я.

– Эми, я не поддерживаю идеи «Затмения».

– Но состоишь в нем.

– У меня нет выбора. Там вся моя семья. Думаешь, моя сестра по приколу сбежала и прячется? «Затмение» нельзя покинуть.

– Твоя тетка Стелла не просто состоит в этом поганом культе карателей. Она один из его лидеров!

– Что ты хочешь от меня, Эми? Ты знаешь, что мой единственный выход был – уехать за границу из-за обвинений в убийствах. Такая версия бы сбила лидеров общества с толку, они могли поверить. Без этого я бы не скрылся. «Затмение» – международное тайное общество. Если я уеду без причины, то меня там найдет другое… отделение. – Он показывает пальцами кавычки. – И убьют.

– Вот именно. Они убийцы. Убьют кого угодно, ради своих амбиций и псевдосправедливости.

Он вздыхает.

– Давай не будем о них.

Лео проводит ладонью по моему плечу, его взгляд скользит по губам, но лишь на мгновение. Он закрывает глаза. Будто отгораживает себя от мыслей… и желаний, с которыми не может справиться.

Я ненавижу его за то, что он хотел бросить меня. Ненавижу. Но еще я люблю его. Лео чувствует это и тянется навстречу. Мне хочется коснуться его в ответ, но это будет знаком, что я передумала и прощаю его. А все не так.

Чтобы хоть как-то отвлечься от его пристального горящего взгляда, я беру в руки Библию, подаренную Адрианом.

Лео молча, без эмоций следит, как я листаю Священное Писание. Потом едва заметная горькая улыбка трогает его губы, и он берет свой остывший кофе с тумбочки.

В комнате тишина. За окнами медленно падает снег. Я усиленно листаю Библию, только бы не думать о Лео… особенно о том, что он почти голый. Уходить он не планирует. Прогнать не смогу. Мне больших трудов стоит не отвечать на его попытки сблизиться… не то что выгнать.

– Интересно?

– Очень, – я бегаю по строчкам Евангелия от Матфея. – Тебе не понять.

– Почему? Я читал и Библию, и Коран, и еще много религиозных текстов.

– Киллер, который увлекается чтением религиозной литературы? Занятно.

– Для общего развития читать нужно всё, Хромик, – усмехается Лео. – Я уже не киллер. Но по-прежнему адвокат.

– Угу.

Опять эта кличка. Когда он так называет меня, внутри все трескается, по телу проносятся горячие волны удовольствия, боли и привязанности. Сочетание, сводящее с ума.

– Ты собрала вещи? – Лео кивает на склад моих пожитков у стены.

– Да, собираюсь в город.

– Я как раз хотел сказать, что ты здесь одна не останешься.

– Если захочу, останусь. И я сама доберусь, спасибо.

– Эми, – строго выговаривает он, – хватит. Я тебя отвезу. Это не обсуждается. Если придется, силой заберу отсюда, ясно? Во сколько выезжаем?

Сначала я хочу заявить ему, что шататься на автобусе куда приятнее, чем сидеть с ним больше часа в одной машине, но разговор вдруг уходит на второй план. Я проваливаюсь в мысли.

Читая Евангелие, я нахожу стих, где Матфей читает нагорную проповедь Иисуса: «Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело было ввержено в геенну».

Стих 5:29.

Я вспоминаю зеркало в доме, где была найдена очередная жертва Кровавого фантома с выколотыми глазами. Кровавые цифры на стекле. Среди них: пять и двадцать девять.

О дьявол…

– Ты чего? – волнуется Лео, щелкая пальцами перед моим лицом. – Во сколько поедем?

– Прямо сейчас.

Я захлопываю Библию.

Глава 5

– Так как ты провела последний месяц, пока я сидел в изоляторе? – отвлекает меня Лео.

Он напустил на себя отрешенный вид и смотрит на дорогу, но краем глаза поглядывает на меня. Иногда поправляет под зеркалом заднего вида маковый ароматизатор или переключает радио. Я понимаю, что он нервничает, хотя взгляд у него холоднее снежной рощи за окнами. Выдают Лео движения пальцев, подрагивание губ и некоторые другие, едва заметные детали. Я многому успела научиться у Виктора. Особенно мне было интересно изучение невербальных знаков нашего тела, в чем мой друг – профессионал.

Из колонки завывает рок-певец.

Всю поездку до города я читаю Библию и пытаюсь вспомнить, какие еще цифры видела на зеркалах, когда посещала место преступления. Виктор по-прежнему не отвечает на звонки. Единственный, у кого есть доступ к материалам следствия, – кто может помочь! – меня игнорирует. Потрясающе. Где тебя носит, Виктор, когда ты так нужен? Друг, блин, называется.

– Дай подумать, – изображаю активный мыслительный процесс, – сначала рыдала, потом… рыдала, да, и снова рыдала, пока не закончились слезы. Рыдала в разных локациях. Кладбище. Дом. Парк. Туалет… Месяц был отличный.

– Адриан часто тебя навещал? – в голосе Лео звучит новая нота.

Очень острая нота. Ухо режет.

– Каждый день, – лгу я.

Адриан и правда часто приходил, потому что жил в станице, но не каждый день, конечно. Просто мне нравится, как Лео реагирует. Он тщательно скрывает свою ревность. Одна только бровь подрагивает. Выглядит забавно. Интересно, знает ли Лео, что Адриан принял целибат? Зачем вообще ревновать к священнику?

Я осознаю, что улыбаюсь, как идиотка, и сжимаю губы. Нет, я не хочу его злить. Вернее… хочу, но лишь из-за того, что он взял в помощницы длинноногую блондинку и разговаривает с ней чаще, чем со мной. Да, это работа. Но легче не становится. За время нашей поездки они созванивались несколько раз.

Ощущение, что в автомобиле нас трое. Я. Лео. И эта наглая девица с губами и ресницами, как у лошади.

Лео тонет в размышлениях. Его лицо не выражает эмоций. А я знаю, что такой вид у него как раз в то время, когда внутри раскручивается водоворот чувств.

Его воспитала ее ледяное величество Стелла. Его и Глеба. Они привыкли к модели поведения, где люди общаются взглядами. Однако Глеб вспыльчив, и злость срывает с него маску. Моментально. Чего не скажешь о Лео.

Впрочем, дело не только в воспитании. Сестра Лео до предсмертных мурашек улыбчива, и ее клоунская гримаса пугает меня куда сильнее. Улыбка сумасшедшей, ей-богу.

Возможно, это самовнушение, ведь я знаю, как Ева издевалась над жертвами, когда была киллером «Затмения». Бедолаг потом по кускам собирали, точно кубики овощей из-под терки.

И эта девчонка живет у Виктора?..

Пальцы касаются телефона в кармане: хочу еще раз позвонить своему желтоглазому другу из ФСБ, но решаю подождать возвращения домой. Какой смысл? Надо самой идти к нему.

Что-то здесь не так.

– Ты с таким интересом читаешь Библию, что и мне захотелось. – Лео касается тыльной стороной ладони моего плеча. – Что ты пытаешься найти?

Даже сквозь кофту его прикосновение оставляет на моей коже горячий отпечаток.

Я жажду разгадать загадку Кровавого фантома, да, но если честно, уткнулась я носом в книгу по другой причине: лишь бы отвлечься от желания поднять взгляд на мужчину рядом.

От него снова пахнет любимым парфюмом, который он припрятал в бардачке. Древесные ноты и шоколад. Запах, не дающий покоя моей памяти всю дорогу в город. Хочется коснуться носом шеи адвоката и вдыхать дурманящий аромат до Второго пришествия.

Проклятье!

На Лео черный дорогой костюм. Пуговицы рубашки расстегнуты до груди; отросшие каштановые волосы лежат не так идеально, как обычно; на пальцах мозоли от занятий спортом – и в целом вид у Лео непривычно развязный, будто он главный хулиган в старших классах. Жизнь за решеткой его явно расслабила. Видимо, он давно не давал себе возможности целый месяц ничего не делать. Лео работает двадцать четыре часа в сутки. Всю неделю. Без выходных. Всегда безупречно выглядит, в отличие от меня, забывающей даже расчесаться. Похоже, этот месяц стал для него одновременно и мучением, и отдыхом.

Я скольжу взглядом по его торсу.

Дьявол, почему я не могу перестать рассматривать его?

Он и раньше был шикарным. А теперь… после того, как я снова увидела его полуголым в своей постели, – все его рельефные места, вызывающие неприличные мысли, – возвращаются образы того, что он со мной делал раньше, как мы до утра не могли оторваться друг от друга…

– Эми, – Лео вырывает меня из эротического транса. – Что ты там ищешь?

Он ловит мой взгляд. Я увлеклась, жадно рассматривая его новый образ, и Лео довольно усмехается.

– Я ищу ответы.

– Какие? Есть ли Бог? Когда наступит апокалипсис? Будут ли птицы создавать космические корабли?

Его губы растягиваются в подобие улыбки, но взгляд остается ледяным.

– Нет, – бормочу, возвращаясь к чтению Евангелия от Иоанна.

Не смотри на него, Эмилия, не смотри!

Фу, нельзя! Плохая, Эмилия!

– Не поделишься? – заискивает Лео.

– Нет.

– Эми, прекрати, – Лео мрачнеет и сжимает в пальцах руль. – Я хочу помочь. Хватит злиться, ты же не ребенок.

«Лексус» набирает скорость. По тому, с какой скоростью автомобиль несется по трассе, можно определять уровень напряжения Лео. Мое сердце дрожит в груди. За окном все-таки зима. Не хватало еще вылететь с дороги на обледенелом асфальте.

– А ты как старик, – парирую я и невинно хлопаю ресницами. – Ой, точно, ты и есть старик.

– Девушки выходят замуж за мужчин, которые старше их и на двадцать лет, а я старше тебя всего на девять.

Я озадаченно моргаю.

С каких это пор Лео воспринимает мои шутки всерьез? Где знаменитые саркастичные ответы? Что с ним сделали за решеткой?

– Помню, когда мы познакомились – дважды, сначала прошлой осенью, потом этой осенью, после потери тобой памяти, – оба раза ты сказал, что я малявка и что твои взрослые дела меня не касаются. Вот и не лезь в мои молодые дела, ясно?

– Отныне ты меня избегаешь? – равнодушно интересуется он.

Его голос не менее бесцветный, чем взгляд, но я готова поклясться, что поймала в малахитовых глазах отчаяние.

– Именно, – пожимаю плечами. – Ты сволочь. Красивая сволочь, которая постоянно меня бросает. Вот и всё.

– Хочешь сказать, что была со мной только из-за красоты? – вдруг смеется он и гордо вздергивает подбородок. – Я оскорблен.

О, вернулся мой саркастичный Шакал!

– Ну что ты… не только. Еще у тебя большой… м-м-м, словарный запас. Интересно вести дискуссии. И, ах да, классная семейка психопатов, один другого краше. Что еще нужно для счастья?

Лео хмыкает.

Я ехидно улыбаюсь, но в душе все трещит. У него хоть какая-то семья есть. А я в этом мире одна. Даже мой отец, гребаный король воров, из-за которого мне не стать ни судьей, ни следователем, ведь в органы не берут детей уголовников, – даже ему я была бы рада, хотя он погубил мою мать. Я пошла по ее стопам. Связалась с преступником.

Пора уже разорвать порочный круг.

Лео киллер.

И останется им.

Если придется, он убьет кого угодно, чтобы защитить семью. Он выполнит любое поручение «Затмения», если тем, кого он любит, будет грозить опасность.

Я не желаю быть частью его жутковатого мира.

Хватит!

У Лео в очередной раз звонит телефон. Пока мы едем, его айфон разрывается. Он и раньше был очень известным адвокатом по уголовным делам, а как сам отмазался от десяти убийств и убийства следователя – так уголовники душу готовы продать, лишь бы Лео защищал их в суде.

– Следствие так и не сообщило никому, почему тебя выпустили? Они не сказали, ни что жертвы покончили с собой, ни что Фурса жив?

– Нет. И славно. Мне такие суммы клиенты еще никогда не предлагали за их защиту в суде. – Лео едва заметно улыбается. – Даже если вскроется правда, люди все равно будут думать, что я просто отмазался. И бежать ко мне.

– Ты и без этой рекламы лучший, – отмахиваюсь я.

Он подмигивает мне.

– Самовлюбленный Шакал, – добавляю я и закрываю Библию.

Мы въезжаем в город.

Лео закатывает глаза и говорит:

– Слушай, в истории много маньяков, которые любили цитировать Священное Писание. Это ведь удобно: трактовать по-своему книгу, которую верующие считают истинной в последней инстанции.

– Так ты в курсе, что я ищу?

Я выпучиваю глаза.

– Эми, я давно в курсе, что маньяк оставляет на зеркалах номера стихов и псалмов из Библии. – Он вздыхает и выключает музыку. – Если ты забыла, во-первых, я был подозреваемым по его делу, а во-вторых, он и мне угрозы на зеркалах писал, так что я давно изучил это дело. Когда меня допрашивали, показывали фотографии с мест преступлений. Жертвы с выколотыми глазами. Нож в животе. На зеркалах цифры. Он пишет номера стихов в шахматном порядке. Ты нашла один из них.

Я поворачиваюсь к Лео всем корпусом.

– Про то, что Бог велел выколоть глаза, чтобы не поддаться греху?

– Верно, 5:29, Евангелие от Матфея.

– Какие еще цифры помнишь? – воодушевляюсь я.

Вот же зараза, всю дорогу молчал!

Лео загадочно улыбается, окидывает меня внимательным взглядом.

– Если расскажу, что мне за это будет? – низким голосом любопытствует он.

От его кривой ухмылки у меня по спине бегут мурашки.

– Ты издеваешься?

Я издаю раздраженный стон.

– Скорее предлагаю сделку.

Он быстро облизывает губы.

– Какую, на хрен, сделку? Люди умирают!

– Вот именно, – с нажимом замечает он. – Поэтому я расскажу все, что знаю, а ты…

Я шлепаю его по плечу.

– Слушай, я понимаю, что ты месяц провел в одиночестве и… короче, сосредоточься.

Прикусив щеку изнутри, я в то же время задумываюсь, а был ли у Лео кто-то последние полгода? Эта его помощница… она слишком часто звонит. Он попросил ее писать сообщения, потому что занят, и уведомления приходят бесконечно. Мне так не нравится эта мысль, что хочется прямо сейчас поцеловать Лео.

Господи, невыносимо!

Я должна расстаться с ним, но как представлю, что та девица вмиг прискачет его утешать, тошнить начинает.

Если мы окончательно расстались, зачем ей отказывать?

Лео прерывает поток моей ревности, неожиданно выдавая:

– Евангелие от Иоанна, 19:34… один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода, – наизусть цитирует адвокат. – Жертвы вонзают нож себе в подреберье, куда вонзил копье Иисусу Гай Кассий Лонгин, после чего прозрел и стал христианином. – Лео задумывается и вновь цитирует отрывки: – Послание от Иакова, 4:12… но есть лишь один Законодатель и Судья, который может и спасти, и погубить. А кто ты такой, чтобы судить ближнего?

– Ты выучил наизусть?

– Я тоже искал ответы, Эми. Я не следователь, но адвокат. Хочу знать, с кем имею дело. А, и вот тебе на десерт. Иисус начал проповедь человеческому роду словами: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». Евангелие от Матфея, 4:17. Эти цифры он оставляет на зеркалах. Мы имеем дело с фанатиком. Церковь бы сказала: с богохульником. Он коверкает писания, как ему нравится, видит в них буквальный смысл. Хочешь согрешить? Выколи себе глаз. Чтобы не соблазняться.

– И он заставляет жертв убивать себя, потому что они согрешили? Что еще ты знаешь?

– Ничего важного. Я упустил тот факт, что это самоубийства, а вы с Виктором догадались. Молодцы. Что-то еще выяснили?

– Нет. Хотя… я заметила у жертвы ожог на ладони в форме полумесяца. Виктор сказал, что у другой жертвы он ожога не находил, но… когда я пряталась на собрании вашего «Затмения», то видела у одного из членов похожий.

– Первый раз слышу. Да и мы не знаем друг друга. Скрываем внешность за балахонами.

– Еще я заметила этот ожог у… – осекаюсь.

– У кого?

– У Августины Дилинкони. Ты, наверное, не хочешь о ней говорить.

Я прикусываю губы.

– Не ее вина, что отец забыл про мою болеющую мать, – в его тоне нет ни гнева, ни обиды, только безмерное презрение.

– Ты слишком строг к нему, – говорю я, прижимая к груди Библию. – Твоя мама в психиатрической клинике много лет. Она ни с кем не разговаривает. Василию было одиноко.

– Часть этого времени он сидел в тюрьме за покушение на убийство, а как вышел, так сразу забыл о моей матери.

– Он же ее навещает, – настаиваю я. – Почти каждый день.

– Ага, вместе с Августиной.

– Она добрая женщина, – осторожно добавляю я, – она мама Дремотного. Я хорошо ее знаю.

– Большой город, а все друг об друга спотыкаются, – фыркает Лео.

Мы подъезжаем к общежитию. Я вижу у двора машину Дремотного. Похоже, он у нас в гостях. Отлично. Как раз спрошу про странный ожог на руке его матери.

– Эми, – зовет Лео, когда я достаю с заднего сиденья чемодан и открываю дверь, – подожди. Тебе лучше пожить на квартире, которую я подарил.

– Я официально ее не приняла. Так что ты мне ее не подарил. Мне и в общаге хорошо.

– С мышами и тараканами?

Он косится на меня.

– Мы их потравили, – ворчу я.

Лео хватает меня за запястье.

– Пока ты здесь, я схожу с ума, Эми. Я боюсь за тебя.

– Пора перестать беспокоиться. Нам нужно… забыть друг о друге.

– Забыть?

– Я уже говорила…

Отвернувшись и вздохнув, Лео не отвечает. Он выходит из машины и берет мой чемодан, несет на крыльцо общежития.

Я бегу следом, объясняя, что и сама донесу свои вещи.

– Завтра ты собиралась к Виктору, кажется?

– А что?

– Я бы тоже хотел его увидеть.

– Зачем? Ты его терпеть не можешь.

– До тошноты. Но моя сестра… в общем, Ева странно себя ведет. Она вернулась в нашу семейную резиденцию и выглядит так, словно по ней трактор катался. Я знаю лишь то, что они с Виктором не видятся.

– И что?

– Я должен с ним поговорить, выяснить, что между ними произошло, но он мне тоже на звонки не отвечает.

– Виктор не обрадуется, если ты заявишься к нему на порог.

– Поэтому я и хочу пойти с тобой, – не отступает Лео.

– Давай так: я выясню у него, что произошло между ним и твоей сестрой-маньячкой, хорошо? А потом позвоню тебе и расскажу.

– Лучше встретиться лично.

– Нет, не лучше. Прекращай бессмысленную пикировку.

– Давай начистоту. – Он опускает чемодан на ступеньки и берет меня за плечи, после чего серьезным тоном спрашивает: – Ты больше не хочешь меня видеть?

У него до того важный вид, будто, если я отвечу «да», Лео исчезнет не из моей жизни, а из реальности.

В мыслях опять всплывает образ его сексапильной помощницы. И как бы рассудок ни твердил, что нужно ответить строго и закончить все здесь и сейчас, сердце перекручивается в груди, заставляя бормотать едва слышно:

– Ты знаешь, что хочу, но… эти отношения… они уничтожают нас обоих.

Лео сжимает мои ладони в своих.

В зеленых глазах отражается свет солнца позади меня, взгляд скользит вниз – и я вижу там свое лицо. В зрачках Лео оно кажется красивее, чем в зеркале. Рядом с ним я становлюсь лучшей версией самой себя, но так происходит, потому что приходится быть сильной до скрипа души, а я устала бороться.

– Я не хочу прощаться, – сдавлено произносит Лео и проводит костяшками пальцев по моей щеке. – И не буду. Извини. Однако сделаю, как ты скажешь. Уйду. Обещай связаться со мной, если я буду нужен. По любому поводу.

– Зачем тебе это? – Мой голос срывается. – Ты меня даже не помнишь.

– Я хочу все исправить, Эми. Хочу вспомнить тебя. Прошлый год. Хотя мне и не нужно помнить, чтобы… чувствовать. Чувствовать, как планета слетает с орбиты, когда ты рядом, а потом ты уходишь, и я не могу выбросить тебя из головы ни на секунду.

Его пальцы зарываются в мои волосы на затылке. Ноги подкашиваются. Я ощущаю теплое дыхание у виска: его пальцы перебирают мои пряди, вызывая дрожь во всем теле. Лео выжидает. Надеется, что я сделаю шаг навстречу. Но этого не будет.

– Мне нужно… побыть одной. Подумать, – тихо выговариваю я, опуская голову.

Лео поднимает мой подбородок двумя пальцами, заглядывает в глаза, и я вижу бездонную зелень густого леса, чувствую, как меня затягивает в нее. Потому закрываю глаза. Иначе сама его поцелую.

Его горячие губы касаются моего лба. Лео обнимает меня на прощание и шепчет:

– Взгляд твоих разноцветных глаз из моей памяти и ножом больше не вырезать.

Он снова целует меня в лоб.

И уходит.

Я остаюсь у порога, заставляю себя не смотреть Лео вслед и войти в общежитие, но ноги до того тяжелые, будто на них железные сапоги, руки онемели, а воздух кажется ядовитым, жирным, разъедающим изнутри. Я чувствую, как по лицу скользят слезы.

***

– О боже! – восклицаю я и роняю чемодан себе на ноги.

Венера и Дремотный падают с кровати, прикрываясь вещами, которые успели схватить.

– Эми?!

Крик друзей: наполовину радостный, наполовину испуганный, разносится по комнате.

– Черт, черт, я должна была предупредить, что приеду, – извиняюсь я, прикрывая ладонями глаза и пятясь на кухню. – Простите меня, ради бога!

Они, может, и простят, но как теперь выбросить эту сцену из головы? Я же застала их прямо в процессе разврата! Скотство, у них еще и какая-то ролевая игра с костюмами пиратов… о-о-о… убейте меня.

Слышу, что Дремотный убегает в ванную комнату.

– Я поставлю чемодан и уйду, ладно?

– Нет, что ты! Мы рады тебя видеть, – восклицает подруга и залетает на кухню.

Она накинула халат. Под ним красуется корсет, который держал подобие платья (те две тонкие полосы сложно назвать одеждой). Золотые волосы торчат во все стороны. Губы распухли.

О-ох, блин!

Угораздило же меня приехать в такой момент!

– Я посижу у соседки, все в порядке. Вы тут… гуляйте, – говорю я, направляясь к двери, но подруга кидается мне на шею обниматься.

– Я так скучала по тебе! – верещит она.

На кухне появляется еще и Дремотный. В джинсах и футболке. Мне непривычно видеть его без тибетских амулетов на шее и без кожаной куртки, ну а про костюм пирата, который он успел снять за минуту, я вообще молчу. Впрочем, повязку с глаза он убрать забыл. Его волосы тоже растрепаны, хоть и убраны в хвост. Он бросается к нам обниматься. Мне как-то неуютно от близости друзей. Из-за того, что я видела минуту назад, ощущаю себя третьим участником сексуального процесса. Кажется, что сейчас они начнут целоваться и в порыве страсти загребут меня с собой в кровать.

Я выскальзываю из их объятий и с кривой улыбкой повторяю, что посижу часик у соседки.

– Эми, брось, – в два голоса кричат Ви и Ди. – Расскажи, как ты? Мы поставим чайник.

– Не, не, не, спасибо, – я натягиваю ботинки. – Сейчас я хочу одного: забыть, как два моих лучших друга шпилятся в костюме пиратов. Уж извините. Стресс.

***

От соседки я возвращаюсь через несколько часов. Мы славно провели время за просмотром «Властелина колец» и поеданием пиццы с ананасами, так что развлечения друзей почти выветрились из головы.

Ребята ужинают у телевизора в спальне.

– Ну наконец-то, – злится Венера. – Я уже хотела за волосы тащить тебя домой.

Я чувствую, что мои щеки краснеют.

– М-м, – задумывается Дремотный, делая глоток чая, – кажется, она зашла на том моменте, когда я за волосы…

– Заткнись, – шипит подруга.

Я снимаю обувь и ложусь на свою кровать, которую не видела почти месяц.

– Надеюсь, вас на моем одеяле не было.

– Нет, что ты, – оправдывается Венера, весело отмахиваясь.

– Мы были под ним, – добавляет Дремотный.

Подруга бьет его подушкой.

– Я слишком устала, – зеваю, – чтобы об этом думать. Если вы не против, я лягу спать.

– Но… – обижается Венера.

Дремотный ее осекает:

– Успеет она тебе еще все рассказать, дай поспать человеку. Тебя оставить, Эми? Я как раз хотел забрать эту женщину к себе домой.

– Ты кого женщиной назвал? – рычит Венера.

Я показываю им большой палец, лежа лицом в подушку.

Выясняя отношения, они покидают комнату, но Венера возвращается и садится на край кровати, трясет меня за плечо.

– На тебе лица нет, как я могу оставить тебя одну? – переживает она.

– Просто хочу спать.

– Эми, ты едва не плачешь! Мы позавчера с тобой разговаривали, ты была куда радостнее. Что случилось?

Я поворачиваю голову, чтобы видеть подругу. Она кусает свои пухлые губы и добавляет:

– Я слышала, что Лео вышел из тюрьмы.

– Вышел…

– Почему так грустно?

– После всего, что произошло, я… я решила закончить отношения с ним. – Истерично всхлипнув, я добавляю: – Пф! Отношения… Будто они у нас были!

– Эми, вы любите друг друга, – с жаром произносит подруга. – Разве это не главное?

В ее огромных голубых глазах растерянность. Лицо исказилось, как от боли. Всегда удивлялась ее способности ощущать чужое горе точно собственное.

– Ви, ты смеешься? – сдавленно восклицаю я. – Ему память стерли! Да и не думаю, что он вообще меня любил! Когда любишь, не станешь убегать.

– А что сейчас делаешь ты? Убегаешь! Хотя любишь его, я знаю.

– Я не убегаю, я… избавляю нас обоих от проблем. Мы друг другу приносим одни беды.

Венера заметно унывает.

– Но ты его любишь. И тебе больно. А будет еще больнее, Эми. Если без него тебе хуже, чем со всеми вашими проблемами, то, может… лучше бороться за эту любовь?

– Возможно, – хриплю я, – но такая любовь… пугает. Я разучилась жить без него, понимаешь? Не хочу потерять саму себя.

– Я в любом случае на твоей стороне, Эми, но прошу тебя не рубить сгоряча.

– Ты ничего о нем не знаешь, – хмурюсь я.

– Кое-что знаю. Ты его любишь. А он тебя. И я видела, как вы были счастливы, несмотря на всю боль, которую принесли эти отношения. – Она сжимает пальцы на моем запястье. – Просто не прыгай сразу с обрыва, ладно?

Я не отвечаю. Прячу лицо, утыкаясь в подушку, потому что не могу сдержать слез. Венера уходит, и спустя минут двадцать мне удается заснуть на мокрой ткани, пропитанной градом моих стенаний.

***

Просыпаюсь я посреди ночи.

В комнате темно. Луна прячется за тучами, и едва ли можно разглядеть что-либо, но это и не нужно. Я не одна. Спросонья не сразу осознаю, однако кто-то гладит меня по голове. Этот человек… – мужчина? – сидит на краю кровати и шепчет, но я не могу разобрать слов. Он словно разговаривает сам с собой. Среди бормотания я разбираю упоминание какого-то проклятья, но все кажется настолько нереальным, что я выдыхаю и вновь засыпаю.

Когда наступает утро, я обнаруживаю на тумбочке красивую белую лилию.

Это. Был. Не сон.

Глава 6

– Ну классный же был костюм, ну! – хвалится Дремотный, кланяясь и снимая с макушки воображаемую пиратскую шляпу.

– И часто вы так развлекаетесь? – смеюсь я.

– Играем в ролевые игры? – Дремотный выдыхает к небу облако дыма. – Частенько. Видела бы ты это тело в полицейской форме… Детка, от меня в фуражке текут все, отвечаю, – ехидничает он, – а Венера… охренеть как хороша в наряде стюардессы.

– Остановись, – я дергаю его за локоть. – Иначе я ваш секс никогда из памяти не выкину.

Я качаю головой, отгоняю воспоминания. Надо обратиться к лидерам «Затмения» – пусть и мне сообразят процедурку по удалению кусочка пленки из мозга.

Как они вообще это делают?

Гипноз?

«Затмение» не просто уничтожило воспоминания Лео, оно вырезало из них именно меня и все, что со мной связано, – словно выкинуло косточки из арбуза!

Я разгоняю ладонью дым.

Ветер бьет серым маревом прямо в лицо.

Мы с Дремотным стоим на заднем дворе университета, где собираются толпы курильщиков, но сейчас здесь человек десять. Последняя неделя декабря. У большинства студентов пары либо отменили, либо осталось всего несколько семинаров и консультаций перед сессией.

Дремотный затягивается. В его руке самокрутка. Я боюсь представить, что в ней утрамбовано. Хорошо, что Венера на пересдаче, иначе она бы избила своего парня сумкой.

– Твоему адвокату тоже бы подошел костюм пирата. – Дремотный тыкает пальцем мне в плечо, подмигивая.

Я фыркаю.

– Ага, еще белого ворона у его брата одолжим, перекрасим в попугая, и можно снимать кино для взрослых.

– Такой красавчик побьет рекорды на сайтах.

Друг одобрительно присвистывает.

– Умоляю, не говори мне о Лео, – угрюмо ною я. – И так дурно.

– Зай, я про ворона.

Он с иронией вскидывает черные брови, а потом смеется в свое удовольствие.

Я смущенно улыбаюсь в ответ.

Мимо пролетает снежок. Едва не попадает мне в лоб. Трое первокурсников из колледжа при университете, устроили битву. Я увожу бурчащего Дремотного в сторону, пока в нас случайно не попал снаряд размером с шар для боулинга, который старательно лепит веснушчатый паренек в смешной вислоухой шапке.

– Слушай, заметила у твоей мамы ожог на руке, – невзначай говорю я Дремотному. – В форме полумесяца. Давно он у нее?

– Не знаю. – Дремотный опирается спиной о дерево. – Лет… восемь?

На его длинный черный хвост сыплется снег с веток. Кожаная куртка расстегнута. Под ней футболка с иероглифами, как и на серьгах в левом ухе: по словам Дремотного, эти каракули нейтрализуют плохую энергию. Он и под футболкой весь в странных татуировках. Я до сих пор не сумела разобрать ни одной надписи на его спине. Хотя выглядит красиво. Особенно в сочетании с растрепанными черными волосами и магическим взглядом.

Понимаю, почему Венера от него без ума. Дремотный, конечно, балагур. Однако огонь внутри него и влечет девушек. Пыла в этом человеке хватит, чтобы растопить Землю эпохи ледникового периода. Он человек подобный свету, – к таким тянутся, мечтая согреть сердце, покрывшееся льдом разочарования, боли и хандры, мечтая выбраться из мрака…

К слову, на дворе зима, но Дремотный не застегивает куртку. Ему не холодно. В отличие от меня. Я тру ладони друг об друга, чувствуя покалывание на кончиках пальцев.

– А твоя мама не рассказывала, откуда у нее ожог? – осторожно любопытствую я.

Очередной снежок разбивается о дерево. Нас засыпает снегом. Мне стоит огромных трудов удержать друга от желания воткнуть первокурсников головой в сугроб.

Закончив чертыхаться, Дремотный засовывает самокрутку обратно в рот. Едва не отгрызает кусок. Впрочем, его гнев быстро сменяется привычным пофигизмом.

– От кислоты какой-то.

Друг лепит снежок и швыряет его прямо в лоб первокурснику в шапке-лабрадорке. Снаряд заставляет мальчика потеряться в пространстве. Он шлепается на задницу.

– У меня очень непослушный кулак, малой, – предупреждающе кричит Дремотный, – еще немного, и я не смогу обуздать его жажду влепиться между твоих бровей!

Гневно выдохнув дым, Дремотный снова опирается о дерево, задумчиво добавляя:

– Мама на работе обожглась. Зачем тебе сдался ее шрам?

– Форма любопытная, – невнятно объясняю я. – Полумесяц. Словно… специально выжгли.

– Если бы моя мама хотела что-то на себе выжечь, то явно не огрызок луны. – Дремотный стряхивает снег с моей макушки. – Наверное, кислота так растеклась.

Я ковыряюсь носком ботинка в сугробе. Нужно бы сказать другу, что ожог-полумесяц был почти у всех жертв Кровавого фантома, но не хочу поднимать панику раньше времени. И перевожу тему.

Мы болтаем про пересдачи.

У Дремотного – спящего на парах – ни одного долга. Все предметы сдал. Зато мы с Венерой по гланды в незачетах и незачетами укрываемся. Раньше я себе такого не позволяла. Наоборот! Была среди лучших на курсе. Не вылезала из учебников.

Встреча с Лео превратила меня в прогульщицу. Скоро буду машины преподавателям мыть ради зачета, ей-богу.

Пока Дремотный отвечает на сообщение, в окне деканата я замечаю профессора Арье Цимермана, заведующего кафедрой уголовного права. Я успела соскучиться по его парам. Никто, как Арье, не умеет до того грациозно унижать самодовольных золотых павлинов с папочкиной кредиткой. В черном костюме, напоминающем кимоно, профессор стоит у окна и пьет кофе, хотя перед кафедрой столпились несчастные и ждут вызова в кабинет для защиты курсовой. Вряд ли кто-то из них сдаст. Сначала они придут раз десять, а потом будут умолять профессора сжалиться, чтобы он не раскатывал их по стене заковыристыми вопросами, на которые ответить сумеет разве что Аристотель.

И вот этот кошмар студентов внимательно наблюдает за мной.

Черт возьми, мне и самой скоро сдавать Арье курсовую о смертной казни, но до защиты не решусь с ним заговорить. Понятия не имею, как смотреть на Цимермана, зная, что он состоит в «Затмении».

Защита курсовой и без того пытка.

А я буду смотреть в зелено-карие глаза профессора и гадать, как он спит, зная, что не без его помощи погибли сотни людей!

Интересно, возможно ли достучаться до него и разузнать, как «Затмение» лишило Лео памяти? Арье должен хоть что-то знать. Он миллион раз повторял, что Лео ему дорог, и при этом позволил тайному обществу так жестоко с ним обойтись?

Впрочем, Цимерман – марионетка Стеллы. Если она сотворила подобное с племянником, то что говорить об Арье?

– В морге и то веселее, – возмущается Дремотный. – Мне даже потрещать здесь не с кем. Венера не переносит запах дыма. Ее и за деньги сюда не притащу. Хотя оно и к лучшему. Должен же в нашей паре быть кто-то с мозгами. Курилка бросил курить… прикинь? И как его теперь называть?

– Трагедия, – я утешаю друга, хлопая по плечу, – придется тебе тоже бросить и дожить до старости, а не выплюнуть легкие в пятьдесят лет.

Дремотный закатывает глаза, и я дергаю ветку, высыпая на его голову новый комок снега.

Пока друг отряхивается, оскорбленно гримасничая, я спрашиваю:

– А как же Макс? Он торчал тут чаще, чем на парах.

Дремотный окидывает меня удивленным взглядом.

– Ты давно его видела? Это он уговорил Курилку бросить. Макс забыл, когда пробовал сигареты, алкоголь… или видел сиськи.

– Ну-у, последнее весьма сомнительно. Он переспал с половиной университета. Такие не меняются. Еще и меня едва не изнасиловал. – Я роняю слова с деланым раздражением, но на самом деле ничего не чувствую. – Тоже мне, праведник.

– О, напомни ему, – подначивает Дремотный с горящими глазами. – Готов поспорить, что он упадет перед тобой на колени и будет умолять о прощении. Давно пора. Ты не заявила на него в полицию, а могла бы.

– Брось.

– Поверь, детка. Он стал совсем другим после смерти отца и появления хренова приложения. Ему мозги промыли. Конкретно. Уж не знаю, как они умудрились, но Макс… ну не Макс. Уже.

Голос Дремотного звенит от напряжения. Парень прячет свои переживания на кончике сигареты и стряхивает их с пеплом. Но нечто, какая-то страхозлость, рвется из-под его маски наружу, угрожая рассыпать образ пофигиста, над которым мой друг трясется. Показывать истинные чувства – опасная игра. Дремотный предпочитает в нее не играть и делает вид, будто ему на все плевать, хотя на самом деле он раним.

Я усмехаюсь.

– «Пеликан»?

– Бинго, – весело восклицает друг, но в тоне проскальзывают обеспокоенные нотки. – Многие в универе рехнулись. Торчат в телефоне целыми днями и мечтают перейти на следующий уровень.

– Уровень?

Дремотный щелкает по самокрутке, и она улетает в кусты.

– Ага. – Он обнимает меня за плечо, пронзает магическим черным взглядом и доверительно шепчет: – Не знаю, что там за игры у этих придурков, но лучше бы они ловили покемонов или крутили бутылку. Ты не представляешь, что происходит в городе.

Сквозь запах дыма пробивается новый аромат парфюма Дремотного. Глубокая морская композиция. Пахнет, как ночной океан. Подарок Венеры. Она долго копила на эти духи. В отличие от Дремотного, ее семья бедна, и когда парень дарит ей сумки от Версаче, это вгоняет Венеру в тоску. Ничего столь дорогое она подарить ему не сможет. Это ее угнетает.

Зато я… Лео дарит мне квартиру, а в ответ получает выговор. И как он еще меня не убил?

– Я есть в «Пеликане», но не слышала про уровни, – озадачиваюсь я.

– Ты разбила мне сердце. – Дремотный театрально падает в сугроб, завывая: – С кем я буду в старости пить коньяк у моря, если ты уйдешь в секту?

– Ди, я серьезно. Что за уровни? Со мной в приложении общался лишь куратор, давал советы. Ни о каких уровнях и речи не было. Это же не «Тетрис».

– Уровни не любому дают. – Он закидывает руки под голову, разваливаясь в сугробе. – Надо, чтобы избрали. Когда достигнешь просветления, тебя приглашают на вечеринку, но сначала они становятся святошами. Это все, что я знаю. Слу-у-ушай, а может, у них там оргии? Тогда и я хочу в приложение!

Дремотный выползает из снега и кидает в меня снежок.

– Венере понравится твоя идея, – смеюсь я, уворачиваясь.

– А мы с ней не будем участвовать, – хихикает он, – мы будем наблюдать.

– Гениально, – выразительно произношу я. – А кто-то из наших одногруппников, эм… избран для прохождения уровней?

– Как раз идет сюда, – хмыкает друг, кивая на кого-то за моей спиной. – Твой просветленный бывший. – Он садится, широко раскидывает руки и громко восклицает: – Ма-а-акс! Я почти рад тебя видеть, если ты хочешь покурить со мной, а?

– Прости, – рассеянно улыбается Макс. – Я к Эми.

– Ну да, да… никому не нужен Руслан! Каждому подавай смазливых красоток. Вы, мужики, все одинаковые.

Дремотный падает обратно в сугроб и зарывается в нем, точно крот. Я пытаюсь вытянуть его, потому что мне сидеть с ним за одной партой, и воды от Дремотного будет как от губки, впитавшей озеро.

Споткнувшись, я едва не шлепаюсь, но ощущаю на талии тяжелую ладонь.

Макс.

Он одним движением поднимает меня на ноги. Затем и Дремотного. Я благодарно киваю.

– Пошли, Ди, – ворчу я, отряхиваясь, – семинар через пять минут.

Макс нас тормозит. Он намного выше, да и шире меня с Дремотным, так что обходить его – все равно что перепрыгивать быка, и мы с другом останавливаемся.

– Хочу выразить соболезнования по поводу твоей бабушки, – смущенно объясняет Макс, пряча ладони в карманах серой куртки.

Он выглядит как лужа растаявшего снега у ступенек университета. Где оранжевая куртка, от которой меня тошнило? Или ядовито-зеленые футболки? Часы с бриллиантами? Рваные джинсы? Из Макса выкачали яркие цвета. Раньше он напоминал оторванный кусок радуги с драгоценными побрякушками, а теперь ходит в белой рубашке и брюках?

Я даю Дремотному знак, чтобы он шел без меня. Друг протестует, нервно косится на Макса, но я не уступаю, и Руслан бредет в университет один, недовольно шаркая огромными ботинками по льду.

– Спасибо, – киваю я Максу. – А… как ты? Со смерти твоего отца прошел год… да?

Чувствую себя идиоткой. А то я не знаю, сколько прошло. Я была там! Габриэля Крауса убили прямо в больнице, и я была на месте преступления в тот день. Я была рядом с ним и когда Ева в него стреляла. Я едва сама не погибла, когда автомобиль упал в воду, слетев с моста, – и спрашиваю: сколько прошло? Серьезно?

– Тяжко. – Макс заметно сник. – Маме пришлось взять на себя бизнес, пока я не окончу университет. Ей все это не нравится.

– А ты сам-то желаешь заниматься бизнесом? – с легкой сочувственной улыбкой интересуюсь я. – Только честно.

Мне хочется спросить, не прыгает ли по Максу ночами стадо мамонтов, но сдерживаюсь. Хотя язык чешется. Раньше он сверкал улыбкой Брэда Питта, и в шоколадных радужках горело пламя, а сейчас жизнь покинула его глаза. Взгляд стал пустым и тяжелым. Взгляд мученика. От дерзости и самодовольства не осталось и следа, будто Макс из прошлого – выдуманный мифический зверь.

– Нет, – пожимает Макс плечами. – Никогда не хотел. Но у нас крупная строительная фирма. Отец весь город асфальтировал. Мы бы продали, но… знаешь, это словно продать память о нем.

Я прикусываю щеку изнутри. В груди все сдавливает. Отца Макса убило «Затмение». Я точно не знаю, что Габриэль Краус натворил. Мне он не казался плохим человеком. Да, вероятно, он занимался махинациями и имел связи в крае, поэтому получал нужные ему контракты, но это же не повод его убивать! «Затмение» охотится не просто за теми, кто может купить себе свободу, а за теми, кто совершал жуткие вещи, вроде педофилии или работорговли. Хотя… это те, кого убивал Лео. Возможно, других карали за крупные махинации и воровство?

Черт его знает!

«Затмение» остается тайной и для его собственных адептов.

Зато я знаю, кто убил отца Макса. Прелестная сестрица Лео. Машина для убийств, которую десять лет ловил Виктор, но потом решил с ней дружить.

Где же его носит?

В порядке ли он?

А вдруг…

Нет, нет, я обещала себе, что не буду предполагать худшего! Пусть дома я Виктора и не нашла. Даже Кальвадос не знает, где он. Однако предполагает, что Виктор на задании, и обещал разузнать что-нибудь в управлении.

Мы с Максом заходим в аудиторию.

Я вспоминаю, что парты здесь двойные. Третьей к Ви и Ди не подсяду. Макс кивает, приглашая меня присоединиться к нему. Я вздыхаю. Опускаюсь за парту.

В двух метрах от нас корчится Леся.

Та самая Леся, с которой Макс мне когда-то изменил, и мы с ним расстались, за что я теперь готова пожать Лесе руку. Я была слепой идиоткой, а Макс – похотливым кобелем.

Что заставило его измениться? Смерть родного человека? Или приложение?

Макс достает из сумки тетрадь и ручку. Писать конспект он явно не собирается, но то, что он вообще достал тетрадь – чудо, в которое сложно поверить. Раньше в его карманах водились только презервативы. И безлимитная кредитная карта.

Он краем глаза посматривает на меня, и когда я полностью перевожу на него взгляд, улыбается.

– Что? – вскидываю я брови.

Макс поднимает руки, показывая открытые ладони, и на мгновение я ловлю знакомые нотки флирта.

– Вспомнил, как ты нравилась отцу. Он говорил, что я должен на тебе жениться, ведь ты мигом вправишь мне мозги, а я… все проморгал. – Он облизывает губы и трет широкий подбородок. – Ты идеальная девушка. Я уже говорил.

– Проморгал? Это так ты называешь попытку изнасиловать меня прямо на парковке?

Макс бледнеет.

– Я бы хотел искупить то, что натворил, но… это нереально. – Он кладет руки на стол, сцепляя в замок пальцы. – Просто обязан сказать… что чувствую. Ты очень дорога мне, Эми. Прости, что обидел тебя, это было ужасно. Я… омерзителен.

В отчаянии он опускает голову. Я не могу понять, что происходит у меня внутри: с одной стороны, видно, что Макс по-настоящему раскаивается, ему больно, его трясет, но с другой – мне никогда не забыть тот день. Как он затолкал меня в машину, как придавил к сиденью всем своим весом и лапал, не реагируя на мольбы прекратить. Если бы не Лео, он бы изнасиловал меня. Его бы ничего не остановило. Ему было плевать.

Однако тот монстр и страдающий парень передо мной – разные люди.

Я смотрю на Макса, и дверца, за которой я спрятала воспоминания того дня, внезапно приоткрывается. Мерзкий холодный сквозняк вырывается. Окутывает. Я снова хочу кричать, спрятаться, стереть Макса, лишь бы больше не слышать его голос.

Однако Макс касается моего плеча, и я вздрагиваю. Воспоминания расплываются. Дверь захлопнулась. И мне вновь есть чем дышать.

– Ты не написала заявление в полицию, – говорит Макс. – Почему? Леонид мог устроить настоящий скандал моей семье, если бы ты попросила.

– Он собирался. Но не я. До того, как это произошло, мы с тобой дружили. Единственное, чего я хотела тогда – забыть. И больше не разговаривать с тобой. А теперь мы сидим за одной партой. Жизнь – странная штука.

– Я твой должник до гроба.

Рукав белой рубашки Макса приподнимается, и я замечаю на запястье железный браслет. Шипастая лоза розы.

– Откуда… это? – тихо спрашиваю я.

Голос скрипит.

– Подарок.

– Чей?

Дьявол, такой же браслет был на руках некоторых пациентов в психиатрической клинике! И мама Лео… она тоже отдала мне похожий браслет. Не просто отдала! Она словно мечтала избавиться от него. Но почему?

– Друзья подарили.

Макс прячет браслет под рукав.

– Из «Пеликана»? – возбужденно восклицаю я. – Что он означает?

– Символ для своих, – улыбается Макс.

Я хочу вцепиться в парня с миллионом вопросов и уже хватаю его за предплечье, но отвлекает нежеланная гостья.

– Эй, Макс! – Леся шлепается задом на стол передо мной. – Я подсяду к тебе?

– Конечно, падай прямо мне на голову, я ведь невидимая, – фыркаю я.

Леся нагло ухмыляется и атакует в ответ:

– Адвокат тебя бросил, и ты решила-таки запрыгнуть на Макса?

Пронзив ее взглядом, я холодно выговариваю:

– Ты что-то путаешь. Прыгать на других – твое хобби. Не мое. Хочешь сесть к Максу? Пожалуйста! – Я встаю. – Мне не жалко.

Леся хохочет на всю аудиторию.

Короткая лиловая юбка. Чулки. Блузка с расстегнутыми пуговицами, чтобы все видели ее огромную грудь, хотя сама Леся худая. Яркая фиолетовая помада. Два медных хвоста. Тонна косметики на лице. И бесконечная тяга ко мне цепляться.

Ей всегда нравился Макс, но дальше секса у них не зашло, что заставило Лесю вымещать злость на мне. Я могу понять. Макс красивый парень. Если бы полтора года назад он был таким же благоразумным, как сейчас, а не размахивал членом направо-налево, может, что-то бы у нас и вышло, хотя после встречи с Лео… это кажется невозможным.

Сама не знаю почему, но не могу представить себя больше ни с кем, кроме своего злополучного адвоката.

Что он сотворил со мной?

– Остынь, психичка, – фыркает Леся и подползает ближе. – Если бы ты прыгала на Чацком почаще, он бы не сбежал к другой.

В ее голубых глазах открытая издевка.

– О чем ты говоришь? – недоумеваю я, опускаясь на стул.

– Разве вы не расстались? Ой! Как неловко! – Она наигранно хлопает себя по лбу. – Он просто трахает других, пока ты не видишь?

Я до хруста сжимаю кулак.

– Ты права. Мы расстались.

Она фыркает, накручивая длинную медную прядь на ручку. Мою ручку. Клянусь, если она не уйдет, я воткну стержень ей в глаз.

– Место вакантно, значит? – никак не угомонится она.

Леся едва не кладет ноги мне на плечи, скользя задом по столу, свисает надо мной.

– Ты не в его вкусе, – усмехаюсь я.

– Проверим. Перекрашусь в блондинку. – Она хохочет, будто выдала донельзя оригинальную шутку. – Блондинок он явно любит. И тех, у кого в декольте не гладкий ледовый каток, а грудь, – Леся поправляет лямку лифчика, приподнимая свой главный калибр. – Впрочем, с той блондиночкой в ресторане даже мне соперничать сложно. Адвокат так смотрел на нее вчера… ух! Едва при всех не накинулся. Это ведь его помощница, да? Наши видели ее в суде рядом с Чацким. Что ж…

Леся едва не целуется со мной носом, добавляя в лицо:

– Помогать она явно умеет. И ртом, и руками, и…

Леся слетает со стола, едва успевает встать на ноги.

– Эй! – Рядом со мной появляется Венера, она уже держит Лесю за локоть. – Отвали от нее!

Они впиваются друг в друга разъяренными голубыми глазами.

Подружки Леси тоже спешат оказать поддержку. Я поднимаюсь. Дремотный хочет кинуться к нам, но Венера цыкает на него. Он и не жаждет участвовать в женских разборках, так что послушно опускается обратно за парту.

Я стою, точно мороз на улице усилился до минус ста градусов, пробил стекла и вонзился мне в горло клыками. Превратил в ледяную статую. Не чувствую ни рук, ни ног. Под ребрами разрастается черная дыра, которая пожирает внутренности, и скоро от меня останется одна кожа.

Только сердце бешено скачет.

Лео и та девушка…

Вдруг Леся права – и он переспал с помощницей?

Конечно, он мог просто поужинать с ней в ресторане, – без задней мысли, – но мне сложно на это надеяться, когда вспоминаю, сколько гадостей я наговорила адвокату.

Венера неустанно пререкается с Лесей. Вокруг собралась толпа. Я чувствую на запястье чью-то ладонь и, повернув голову, вижу Макса. Он тянет меня обратно за парту. Приходится сесть.

– Не слушай ее, – шепчет Макс. – Я видел, как адвокат на тебя смотрит. Он не прикоснется к другой. Поверь.

– Ты же прикоснулся.

Я вырываю руку из его хватки.

– И жалею по сей день, – грустно улыбается Макс.

– Знаешь, самокритичность тебе идет, – горько смеюсь я. – Новый Макс мне импонирует.

Визг Леси разносится по аудитории.

– Дай угадаю, – подначивает ее Венера, – тебе больше нравилось, когда Макс пихал член во всех подряд и случайно попадал в тебя?

– На хрен мне ваш Макс не нужен, – шипит Леся и яростно добавляет: – Но если вы еще не поняли, я вернуть его пытаюсь!

– У тебя биполярка? – Венера крутит пальцем у виска. – Твои предложения противоречат друг другу, дура!

– Она не о сексе, – говорю я скорее сама себе.

Макс наблюдает за нами с отрешенным видом: будто мы не о нем говорим, а просто ставим спектакль, который его не касается.

– Многие с катушек слетели, – продолжает шипеть Леся. – Они не вылезают из телефонов, разрисовывают стены каракулями и живут как монашки.

– Мы студенты, мы и так не вылезаем из телефонов, – фыркает Венера.

– Да, но когда вылезаем, то веселимся, трахаемся, гуляем, бухаем, а эти… они все чокнулись!

Я молчу.

Венера продолжает грызться с Лесей, неожиданно озабоченной состоянием ровесников. Обычно она просто озабоченная. А сейчас выдала нечто, что заставило меня впасть в ступор.

Никогда не думала, что скажу, но…

Леся права.

Игнорируя нас, Макс открывает учебник по гражданскому процессу, принимаясь за чтение. Это вызывает шок и у Венеры.

– Ты на что-то подсел? – насупливается Венера. – И с каких пор ты одеваешься, как налоговый инспектор?

Макс недоуменно моргает, пробегая взглядом по своей белой рубашке и черным брюкам, словно всегда так ходил, хотя классику он последний раз примерял в школе на выпускном.

– А говорят, что парни слепые, – вмешивается Дремотный, опуская руки мне и Венере на загривок. – Макс под Чацкого косит, не видно, что ли? Все хочет заполучить малышку Эми.

– Не кусай его, – прошу я друга так, чтобы остальные не слышали, – ему и без того несладко.

– А сладко и не должно быть. Он навозная муха. То, что Макс стал сидеть не на дерьме, а на шоколаде, временная акция. Скоро инстинкты возьмут свое.

– Мне… так не кажется.

– Ключевое слово: кажется.

Наши с Дремотным перешептывания прерывает рыжий одногруппник:

– Поддерживаю Лесю, – вскидывается Червонец. – Что с тобой сделали, Макс?

Его близняшка выглядывает из-за спины и усиленно кивает.

– Это его новые друзья из приложения, – рычит Леся.

– О да, ему было куда лучше в компании старых друзей, таких как ты, – говорит Венера, – у кого судьба – сдохнуть в притоне.

В аудитории поднимается возбужденный гомон, но вскоре заходит преподаватель. Ему не сразу удается успокоить бушующих студентов, но угроза устроить очередную контрольную раскидывает ребят по местам, точно бильярдные шары по лункам.

Всю пару я наблюдаю за Максом. Меня пугает его состояние и злит, что он пропускает мимо ушей вопросы про железный браслет: делает вид, что ему интересен семинар, хотя преподаватель, на минуточку, едва не засыпает, рассказывая про подсудность дел с участием иностранных лиц.

«Символ для своих».

Своих…

А что происходит, когда ты становишься «своим»? Не самоубийство ли?

Я целый месяц сидела в приложении, но мне не предлагали ничего подозрительного, лишь утешали и давали советы, поддерживали. Благодаря приложению я выбралась из депрессии после смерти бабушки. Когда она умерла, я думала, что сойду с ума, однако куратор из «Пеликана» и Адриан неустанно поддерживали меня, и я смогла смириться с потерей последнего своего родственника.

И все же… приложение как-то связано с убийствами. Я уверена. «Пеликан» и Кровавый фантом появились почти одновременно. А что, если приложение создало Затмение? Тайное общество тоже карает грешников. Но они не фанатики. У них иной стиль.

Что-то не сходится. С другой стороны… вдруг лидеры «Затмения» ударились в религию и стали искать оправдание своим действиям?

Я глотаю ком в горле и принимаю решение – больше не заходить в «Пеликан».

Проклятый браслет Макса вновь выглядывает из рукава. Когда мама Лео отдала мне такой же, она была очень напугана. Словно браслет – клеймо. И от него нужно избавиться любым способом.

Дьявол…

А если браслет дают тем, кто должен покончить с собой?

Я достаю из кармана телефон и пишу сообщение Адриану.

«Ты сегодня будешь в клинике?»

Ответ приходит спустя минуту.

«Да, хотел зайти к отцу и поиграть пациентам на скрипке. А что?»

«Проведешь меня к Элле Чацкой?»

«Что-то случилось?»

«Расскажу при встрече».

До конца пары я сижу, будто выкопанный из могилы мертвец. Как только лекция заканчивается, я вскакиваю и тороплюсь покинуть университет, попутно объясняя Венере, что должна посетить друга.

Знать, что я опять шарахаюсь по психушкам, подруге необязательно.

В коридоре меня окликает Арье Цимерман.

– Эмилия, постойте, – просит он, не поворачивая головы.

Интонация заставляет насторожиться. Взглядом меня профессор не удостаивает, ему куда интереснее разглядывать стену с расписанием.

– Вы не отвечали на звонки, – сухо предъявляет он, так и не взглянув на меня.

– Ну простите, – с отчетливым сарказмом говорю я. – Не беру с незнакомых номеров.

– У вас есть мой номер.

Цимерман медленно оборачивается и скептически выгибает бровь.

– Был, – растягиваю губы в натужной улыбке. – Я его удалила.

Цимерман убирает ладони за спину, одновременно поправляя часы на запястье. Две пары часов. На одной руке. Правда, под рукавом его черного пиджака-кимоно их не видно, но двойное тиканье я слышу. В коридоре на удивление тихо.

– А я считал, что я ваш любимый профессор в университете, – усмехается Цимерман.

Его жесткая, мрачная улыбка разрезает меня на части. Кусочек, который уважал Цимермана: едва заметный, почти испарившийся. Кусочек разочарования. И кусочек презрения.

– Когда профессор похищает тебя по приказу своей любовницы, отвечать на его звонки желание пропадает.

– Прости, – раздосадованно вздыхает Арье. – Стелла очень хотела тебя увидеть, а сама бы ты не явилась.

Он пронзает меня острым взглядом огромных карих глаз с тонкой зеленой каемкой у зрачка и поправляет мизинцем очки стрекозиной формы. Серебряные дужки сливаются с благородной сединой на висках. Мне становится интересно посмотреть на профессора в молодости, а еще хочется понять, почему Стелла его полюбила? Зачем ей какой-то учитель? Пусть и лучший в своем деле, да, но Стелла – птица необычайно высокого полета. К ней сложно подступиться. Однако Арье умудрился залезть к ней в постель.

– Вместо того чтобы просто поговорить, вы решили похитить меня среди ночи? – рявкаю громче, чем планировала. – Не знаю насчет любимого профессора, но забыть вас не удастся, Арье Аронович. Удивлять вы умеете.

Двое студентов ошарашенно выглядывают из-за угла.

Еще бы. Я накричала на самого бессердечного профессора в университете, перед которым мне диплом в следующем году защищать. Ребята мысленно уже меня похоронили. И повесили табличку на могилку: «Самая бесстрашная дура университета».

– Иногда любовь лишает рассудка, – нарочито ласково произносит Цимерман. – Не находите?

Я пересекаю коридор и, зло сузив глаза, выпаливаю:

– Ради Лео я не стала бы помогать убивать людей! Стелла чудовище! И лицемерка. Ее муж был криминальным авторитетом, она заправляла его делами после смерти, а теперь возомнила себя карателем преступников? Вам самим не смешно?

– Вы многого не знаете о ней, Эмилия. Стелла не хотела быть женой Льва Гительсона. У нее не было выбора. Ее буквально продали ему, как игрушку. И «Затмение» не убивает преступников, оно вершит справедливость над теми, кто имеет инструменты и рычаги, чтобы скрыться от правосудия.

– Этим вы себя и успокаиваете? – с металлом в голосе роняю я.

А в мыслях обескураженно гадаю: Стеллу заставили выйти за Льва Гительсона? Насильно? Ого. И как она не зарезала его во сне? Стелла могла бы.

– Поймите, Эмилия, я не считаю себя спасителем людей, как и не считаю героями тайное общество. Однако всем нужна надежда на справедливость. Не на добро. В чистом виде его не существует. Лишь надежда на то, что когда-нибудь мы добьемся мира, где каждый будет отвечать за свои поступки.

– Утопия.

– Когда-то люди считали утопией возможность летать.

– А я считала вас рациональным человеком, в отличие от меня, но вы… ослепли из-за Стеллы. Надеюсь, она того стоит.

Не дожидаясь ответа, я ухожу.

Погода на улице безжалостно испортилась за те полтора часа, что я сидела на семинаре. Солнце скрылось за тучами, оставив мир в серости, а ветер начал исполнять над домами унылую песню. Прежде чем отправиться к автобусной остановке, я заказываю в ларьке какао.

Пальцы приятно согревает жар.

Я делаю несколько глотков и блаженно выдыхаю, выкидывая из головы Цимермана.

Одно радует: раз он пытается оправдаться, значит, в глубине души понимает, что поступает неправильно, а может, и не в глубине, а очень даже на поверхности, но… слишком любит Стеллу, чтобы пойти против нее.

Мне ли осуждать?

Я постоянно совершаю глупости из-за Лео. Влюбленный человек безумен. Рано или поздно нам всем приходится взглянуть в зеркало и увидеть в своих же глазах это безумие, вопрос лишь, что нам будет важнее: правда или иллюзия? Насколько безумными мы готовы стать ради тех, кого любим?

Минуту наслаждения горячим какао прерывает уведомление в мессенджере.

Блин, серьезно?

Сообщение от Леси!

Кошмар.

Зачем я вообще сохранила ее номер? И зачем ей мой номер?

Открыв уведомление, обнаруживаю несколько фотографий. На них Лео. И та девушка, его помощница Мариам.

Горло сковывает стальной хваткой, и я не могу вдохнуть.

Гадство, Леся не лгала!

Она не просто видела их, но и сфотографировала. Я не сразу осознаю, зачем она это сделала, а потом увеличиваю размер снимка… и вижу.

Лео со своей помощницей ужинает в ресторане у моря, но это не то, что могло бы меня задеть, ведь только в ресторанах он и питается. Все его деловые встречи проходят в подобных местах.

Нет, проблема в другом.

Одна маленькая деталь едва не стоит мне нового телефона, – Лео же и подаренного, – ведь мои руки немеют, превращаются в вату, как и все тело. Я хочу проснуться. Но закрываю глаза, а сон не заканчивается. Дыхание замирает в груди. По сердцу проводят бритвой, распарывая его, и кровь вытекает, оставляя тело пустым, мертвым. Мне приходится сесть на заиндевелую лавочку и поставить стакан с какао.

Еще раз взглянув на фотографию, я сжимаю зубы и осознаю, что мои опасения – не фантазия.

Мариам держит Лео за руку, поглаживая большим пальцем его запястье.

Похоже… у них свидание.

Глава 7

То, что охрана психиатрической клиники уже запомнила меня и спрашивает: «Как дела, Эми?» – начинает напрягать. Зачастила я с визитами в дурдом.

– Не хочешь заселиться? – шутит один из них. Охранники на перекуре: стоят у крыльца и поедают меня внимательными взглядами. – Есть свободные комнаты.

– Или залетай к нам, – заигрывает другой.

Ребята ненамного старше меня. Лет по двадцать пять. Флиртуют вовсю.

– Заманчивое предложение, буду иметь в виду, – натужно улыбаюсь я и поднимаюсь по ступенькам к главному входу.

Стены старинного здания поглотил лед и сосульки, которые никто не убирает. Зачем? Ну упадут кому-то на голову, подумаешь, беда! Наоборот. Вдруг мозг у пациентов встанет на место.

Одни плюсы.

Балдею от своей доброты.

В главном холле прохладно, и пальто снимать не хочется. Злая гардеробщица – с морщинистым лицом бульдога – пытается его отобрать, но я выигрываю битву и проскальзываю в коридор, декорированный картинами пациентов.

Шагая по галерее безумия и попутно изучая ее абстракции, я пишу Адриану о своем прибытии.

Он не отвечает.

Медсестра, пролетающая мимо со скоростью гоночного болида, успевает ответить, что мой любимый священник играет на скрипке пациентам в старом корпусе. Другая медсестра, ползущая следом не быстрее слизняка, при упоминании Адриана накручивает рыжий локон на пальчик. Кажется, в розовых мечтах она не прочь толкнуть милашку-священника на грех.

Бесстыжая чертовка, угу.

Адриан не перестает будоражить воображение нимфоманок, да мне и самой иногда интересно: зачем он принял целибат? Мог жениться. Претенденток были толпы, я уверена. Пепельный блондин с глазами цвета серебра и улыбкой ангела, заботливый и интеллигентный, – пискнуть не успеет, как окольцуют.

Неужели Адриан до того прожженный карьерист?

Как он там говорил?

Епископами становится представители черного духовенства. То есть монахи. Только поэтому он не женился?

Я сворачиваю в коридор старого корпуса. Между картин пациентов появляются каракули на самих стенах. Камер нет. Они установлены лишь в новом корпусе. И пациенты корпуса бедняков и забытых, как его любят называть, развлекаются, пока врачи не видят: выливают душевные муки на всеобщее обозрение. За время моего отсутствия прибавилось рисунков.

Прилично так прибавилось.

Какое-то обострение?

Судя по разводам краски, каракули периодически закрашивают, а поверх появляются новые. Безумные смайлики. Отпечатки ладоней. Глаза без зрачков. Паутина из человечков и якорей, которая ползет через всю стену: подобное я уже видела в подвале месяц назад.

Якоря… почему якоря?

Впрочем, надписи на стенах вызывают куда больше вопросов. Эта клиника ненормальна даже по меркам всех психиатрических больниц вместе взятых.

«Что я сделал?»

«Спасибо, мама, я не утону».

«Мрак, свеча, где она?»

«Оно пройдет, возьми с собой».

«Почему… почему?»

«Пустота».

«Я развалюсь на части, но никто не поймет. Душа плачет, но Бог меня не заберет. И зачем я пытался спастись? Все закончится болью, просто смирись».

В этом корпусе чувствуешь себя как во сне, теряешь связь с реальностью. Надписи преследуют, скручиваются на шее и душат, забираются под кожу, пускают метастазы…

Сон… это лишь сон…

Сердце переворачивается в груди.

Мне не хватает воздуха.

Я останавливаюсь. Припадаю спиной к желтой холодной стене, сохраняющей запах краски и лекарств.

Гадство.

Сон…

Который совсем не сон.

Почему я выбросила его из головы?

Какой-то мужчина гладил меня среди ночи по макушке, и хочется надеяться, что это мое больное воображение, но… откуда на столе взялась белая лилия?

Нет, ночной гость реален.

Кто это был?

Фурса в тюрьме, он не мог явиться.

Тогда Лео?

Напился после расставания и забрался в общежитие?

Мысли о Лео разверзают во мне глубокую пропасть, куда улетают остатки самообладания. Всю дорогу до больницы я пыталась вырвать из памяти сцену его свидания с Мариам, хватала под корень эту картинку в голове и с немым криком тянула, пока не выдрала вместе с куском сердца. Однако образ той девушки в объятьях моего – когда-то моего – адвоката вернулся вновь.

«Я не могу выбросить тебя из головы ни на секунду», – сказал Лео на прощание.

Не может, пока рядом не появится Мариам? Так, что ли?

Меня злит не столько тот факт, что он ходит на свидания, сколько его лицемерие. Говорит одно. Делает другое.

Возможно, Лео и раньше спал с этой блондинкой, а мне заливал, что между ними исключительно деловые отношения. Почему нет?

На ушах Эми уже столько лапши висит, что новой она и не заметит, да?

Из раздумий меня вырывает обритый пациент, резко выпрыгивающий перед носом и спускающий штаны. От шока я даже не вскрикиваю. Просто округляю глаза. А он прыгает в свое удовольствие передо мной, демонстрируя интимные части тела, пока к нему не кидаются санитары. Похоже, он от них сбежал.

– Ты чего здесь шастаешь? – ругается один из санитаров.

Огромный, как буйвол. Мне приходится задрать голову. Его товарищ уводит пациента-извращенца, а Буйвол остается пилить меня тяжелым взглядом исподлобья.

– Я… у меня встреча.

– Тебя должны сопровождать, – густым басом заявляет он.

Щеку санитара разрезают три шрама. Мужчину по лицу ударил когтями тигр? Чем еще могли оставить подобную прелесть? Граблями?

– Я иду к Адриану Крецу, не к пациенту.

– Почему ты одна? – не унимается он. – Думаешь, это курорт? Затащат в чулан, пикнуть не успеешь. Ты хоть знаешь, какие экземпляры тут лежат?

Буйвол нависает надо мной, скрестив руки на груди. Его круглые карие глаза пугающе выделяются на лице: из-за светлой кожи и волос. У мужчины не видно бровей. Эти едва заметные кустики бежевые и сливаются с цветом тела, так что радужки на девственном холсте занимают все пространство.

– Разве опасные пациенты не заперты? – робею я. – Или привязаны?

В насмешку над моей наивностью рядом пробегает очередной извращенец, размахивая полотенцем. Я слышу шум воды из открытой двери. Придурок выбежал оттуда. Видимо, его мыли… хотели помыть.

Гхм.

Буйвол хочет кинуться за ним, но за беглецом пускаются трое других из персонала клиники.

– Не все, как видишь, – усмехается Буйвол. – И кое-кто из них очень любит чистеньких, красивых девочек. Ходить одна можешь только в новом корпусе, ясно выражаюсь? Сюда ни ногой.

– Но…

– Ты уходишь.

– Но Адриан… – канючу я, опуская руки.

Буйвол трет переносицу. Моей нянькой мужчина быть не жаждет, но снисходит до фразы:

– Я проведу тебя к Адриану, – в голосе вся измотанность человечества. – Он в столовой. Опять шарманку свою завел.

Мой новый товарищ-санитар кивает, чтобы я шла за ним. Я едва успеваю. Почти бегу. Шаг у Буйвола шире одержимости Виктора расследованиями.

Эх, как мне тебя не хватает, Виктор…

Ты бы сразу во всем разобрался.

Стремление к истине – натура Виктора.

Кто-то запирает логику на сотни замков и закрывает глаза, лишь бы не узнать правду, которая разорвет привычный мир на молекулы. Иной же пробьет головой скалы, только бы выяснить правду. И каждый из них счастлив по-своему. Черт его знает, как лучше. Я предпочитаю правду.

Догнав санитара, недоуменно любопытствую:

– Вам не нравится игра Адриана на скрипке?

– Некоторые пациенты очень эмоциональны, тревожны и нестабильны. Адриан радует одних и гадит другим, – ворчит Буйвол. – Нам приходится потом успокаивать местных имбецилов, связывая их, пока не успокоятся. Доступно объясняю?

– Ага…

Я подпрыгиваю, услышав вопль из палаты. Следом раздается целый оркестр из звуков: крики, стоны, шипение, грохот. Буйвол кладет свою многотонную ладонь мне на плечо, и, с одной стороны, я боюсь этого мужика, а с другой – с такой машиной под боком никакой местный маньяк не страшен.

– Там кого-то режут?

– Там зоопарк. Неполноценные, буйные и безнадежные. Аутисты, гидроцифалы и прочие, у кого мозга осталось процентов десять. Грустное зрелище.

В этот самый зоопарк заходит медсестра, и я приоткрываю дверь следом за ней, заглядываю в огромное помещение, где десятки кроватей. Буйвол меня не останавливает. Но придерживает за локоть, чтобы я не шла дальше. Да я и не собираюсь. Мурашки по коже от какофонии, разрывающей палату, и пациентов, многие из которых привязаны к кроватям, а другие лежат в таких неестественных позах, что меня начинает тошнить. Хотя мне дурно и без этого зрелища. Достаточно запаха. Большинство ходят под себя. В судна. Человеческую речь едва ли можно различить, но иногда она проскакивает – между рычанием, воем и хрипением.

Обалдеть!

Вот они. Красоты психушки. Во всем великолепии.

Буйвол выдергивает мой любопытный нос из палаты и тянет следом.

– Почему они все в одном месте?

– В палате есть дежурный, – нехотя объясняет мой грозный проводник. – Так проще за ними следить. Особенно ночью. Дверь туда заперта, выходить нельзя, но пациенты из других палат, всякие клептоманы и задиры, любят заглянуть. Крадут ключи у медсестер.

– Ужас.

– Ужас? Я тебя умоляю, – он издает тройку дребезжащих смешков. – Те красавцы, которые у нас при рассудке, творят вещи куда хуже.

– А это что за палата?

Дверь нараспашку. И я наблюдаю комнату, где не так много кроватей, как в зоопарке, но все равно полно́ людей. На кровати посередине играют в шашки. Часть пациентов тоже привязана, и Буйвол поясняет, что это самоубийцы, у кого недавно были попытки разорвать себе вены зубами. А еще те, кто подрался.

Буйвол отлучается в эту самую палату, где оттаскивает одного пациента от другого. Тот визжит и кусается. Точно макака. С не менее розовым лицом, чем у этих обезьян. Санитар связывает ему и руки, и ноги, а потом выясняет причину драки.

Ситуация банальна.

Два алкоголика не поделили бутылку спирта, украденную у медсестер.

Пока Буйвол в палате, я замечаю, что за мной следят из-за угла. Пациент в бинтах. Он весь ими обмотан. Живая мумия! Щуплый, со впалыми щеками. Белая кожа, будто он выбрался из морозильной камеры. Черные волосы торчат ежиком.

Я уже видела его.

Не первый раз этот парень из саркофага следит за мной.

– Эй! – кричу ему.

Парень пугается. Забавно дергается на месте. И скрывается за углом.

Надеюсь, он следит за мной не чтобы накинуться и, как сказал Буйвол, затащить в чулан.

Мимо меня в палату забегает пухлая женщина. Вой алкоголиков, которых успокаивал Буйвол, утихает. Санитар возвращается ко мне, а женщина читает пациентам строгие нотации.

Алкоголики молят о прощении.

– Ого, они ее слушаются, – уважительно восклицаю я.

Буйвол отмахивается.

– От нее зависит, чем они будут завтракать и на каком матрасе спать. Так что… да. Вроде того. Ссориться с ней никто не хочет.

Мы добираемся до столовой.

Адриан стоит на широком балконе, между колонн, и играет на скрипке музыку Никколо Паганини. Пациенты слушают, тыкая ложкой мимо рта. Кто-то танцует. Кто-то впал в музыкальный транс. Кто-то таращится в стену, видимо, не понимая, жив он или помер – и слушает песенки ангелов в раю.

Отвлекать Адриана кажется плохой идеей.

Мне в голову прилетит чья-нибудь тарелка с горячим супом. Или кружка. А посуда, к слову, железная. Чтобы и не разбили, и не сожрали (судя по отпечаткам зубов, попытки были).

– Неужели ты не могла встретиться со своим другом где-нибудь помимо психушки?

Буйвол фыркает, вновь скрещивая руки на груди.

– Ну… на самом деле мы вместе должны навестить пациентку. Эллу Чацкую.

– О как, – вскидывает он невидимые брови. – У нее посетителей больше, чем у Сталина.

– Правда? Вы давно здесь работаете?

– Прилично.

– И Элла все эти годы молчит?

– Угу.

– Она похожа на труп, – беспомощно выдыхаю я. – Не просто молчит, а совсем ни на что не реагирует, сидит с расфокусированным взглядом.

– Хуже всего наблюдать ее мужа, – неожиданно добавляет Буйвол. – Он… короче, периодически я видел, как он сидит перед Эллой на коленях и рыдает, целуя ее руки, а она продолжает смотреть в одну точку.

– Очень жаль Василия, – качаю головой, представляя описанную картину.

И Лео жаль. Мне приходилось наблюдать, как он навещал свою мать, как пытался найти в ее потухших глазах искру жизни, а видел лишь пустую оболочку. Элла провалилась вглубь себя, стала безмолвным призраком.

Одно дело, когда близкий человек покидает нас окончательно, и совсем другое, когда он перед нами, но смотрит, как незнакомец.

Особенно если это твоя мать.

Мой новый товарищ задумчиво говорит:

– Элла всегда молчит. Она не реагирует, когда ее толкают другие пациенты; когда ее пытаются унизить или посмеяться над ней; не реагирует на своих родственников, не реагирует на боль… Она закрылась от мира и делает вид, что его не существует, но… по ночам она плачет. Впрочем, как и большинство из нас.

Буйвол уходит прежде, чем я успеваю ответить. Словно его и не было. А я сошла с ума и общалась сама с собой.

Около минуты я стою неподвижно. Смотрю в никуда. Адриан увлечен игрой на скрипке, и я решаю его не отвлекать своим присутствием. Опускаюсь за свободный стол у двери.

Мелодия вибрирует в воздухе. Сладкая. Глубокая. Чистая. Мне хочется слушать игру Адриана вечно, но образ матери Лео не дает расслабиться.

Весь день молчит… ночью плачет.

Слова санитара цепляются за что-то глубоко внутри и выворачивают душу наизнанку. Что же происходит с Эллой? Окончательно ли она потерялась в своем разуме или есть способ ее вернуть?

Я решаю, что не буду ждать Адриана и сама дойду до палаты Эллы. Раз уж добралась до старого корпуса, то в новом точно разберусь.

***

Выйдя из столовой, я и опомниться не успеваю, что происходит. Мне казалось, что коридор пуст, ни души, – но кто-то вмиг хватает меня за руку и затягивает в палату за пару секунд.

Я и ойкнуть не успеваю.

Мне зажимают рот!

Ладонь похитителя таранит нос запахом кошачьего корма, и неясно: хозяин руки его сам ест или по клинике бродят животные.

Дверь захлопывается.

Передо мной вылупляются еще два парня. Я округляю глаза, а потом задираю голову, рассматривая того, кто меня держит. Их всех я уже видела. Последний раз, когда приходила в психиатрическую клинику, они втроем перегородили мне дорогу, но не тронули. Лишь изучали, словно диковинную бабочку. Один из их банды – та мумия из коридора, но этот парень сам едва на ногах держится. Угрозы от него не чувствуется. При особом желании даже я сломаю ему руку, ибо он тонкий и щуплый, упадет и рассыплется. Зато другие выглядят крепко. Мне с ними не справиться.

Прекрасно!

Три мужика-психа.

И я заперта с ними в одной палате.

Твою ж мать! Почему каждую неделю я попадаю в задницу, масштаб которой простирается до Луны? Изо дня в день я, как крыса, бегаю по лабиринту, натыкаясь на новые катастрофы, а выхода из кошмара все не видно…

Пока один парень зажимает мне рот, два других с интересом наблюдают мои попытки вырваться из рук их накачанного друга.

– Спокойно, – выговаривает парень в очках и с разрезанным, как у змеи, языком (товарищи и называют его Змеем). – Мы тебя не обидим.

И берет с тумбочки веревку!

Мне связывают руки.

О да, после слов: «Мы тебя не обидим» – людей связывают! Это же логично!

– Обещай не кричать, и мы не засунем тряпку тебе в рот, – предупреждает Змей.

Другой парень толкает меня на пыльную кровать.

В этой комнате хоть кто-то убирает?

Господи, меня схватили какие-то маньяки, а я думаю о работе уборщиц клиники? Может, самой еще пыль протереть?

Подождите, не убивайте! Тут пятно. Я вытру!

Совсем рехнулась…

Палата с виду чистая. Явно водятся обитатели. Правда, судя по вещам, которые лежат только на кровати слева (носки, халат и роман Достоевского «Преступление и наказание»), житель всего один.

– Чего вы хотите? – как можно спокойнее спрашиваю я, хотя сердце колотится.

Бешено!

Они втроем возвышаются надо мной. Сверлят взглядами. Я сглатываю ком в горле и продолжаю повторять себе, что кто-то из персонала скоро явится и спасет меня. Однако с каждой минутой в это верится труднее.

– От тебя? Ничего, – пожимает плечами Змей. – Отпустим, как только Крецу примет условия.

В отличие от других, он в черно-красной толстовке с капюшоном. И в джинсах. Его соратники в белых штанах и рубашке, как все пациенты.

– Это бунт? – поражаюсь я. – И я заложница? А никого другого не нашлось?!

Господи, ну хоть не насиловать собрались, и на том спасибо!

– За тебя он больше испугается, – усмехается Змей и склоняется надо мной. В его носу блестит сережка. – Ты подружка его сына. Да и одно дело, когда пациент напал на пациента, а другое – когда по больнице шастает кто попало, и психи берут их в заложники. В клинике жесткий бардак. Иону за это прилетит, если кто-то узнает.

Мне хочется истерично смеяться, несмотря на плачевность моего положения.

Бардак? Ха! Серьезно?

Нет, здесь анархия!

– И какие условия? – дипломатично интересуюсь я. – На что он должен согласиться?

Губы Змея растягиваются в хищный оскал, но не такой, как у дикого зверя, а скорее как у задумавшего пакость домашнего кота. Из-под черного капюшона выпадает соломенная челка, прячет синий глаз. Змей чересчур спокоен для человека, взявшего заложника.

Он совсем не боится последствий?

Парень, который меня держал, опускается рядом на корточки и скользит взглядом по моим бедрам.

– Слушай, – говорит он Змею, – у меня года два девчонки не было. Раз уж взяли…

Ага, порадовалась раньше времени.

– Только попробуй, Тамутис, и я сам тебя трахну, – строго парирует Змей. – У нас есть цель. И план.

– Да брось, смотри какая, – похабно косится на меня Тамутис, а потом нюхает мое колено, добавляя: – И пахнет охрененно.

Змей достает из-под матраса пистолет.

Я замираю, чувствуя дрожь, но дуло на меня никто не наводит… пока что.

– Да я вообще не такой! Я только потрогаю, – обещает извращенец, – а там и сама захочет.

– Трогать ее будем, если Крецу не согласится, – отрезает Змей. – И только чтобы он сдался.

Змей достает из заначки телефон. Набирает чей-то номер. Этим человеком, конечно, оказывается главный врач. Он дико орет на Змея в трубку, пока тот не объявляет о заложнике и не скидывает Иону Крецу мою фотку.

Начинается перечисление условий.

Во-первых, ребята требуют уволить каких-то врачей; во-вторых, хотят, чтобы у «нормальных» пациентов перестали забирать телефоны, в-третьих, чтобы Ленточке вернули ноутбук, потому что смотреть порнографию – это здоровая потребность парня. Змей рассуждает с видом доктора медицинских наук и так пафосно, что я сама проникаюсь его речью: начинаю верить в пользу фильмов для взрослых.

Ленточка – парень в бинтах.

Самый робкий в их компании. Все это время он стоял и жался к стенке, дергая бинт на запястье. Под бинтами я замечаю ожоги. Видимо, он скрывает то, что считает уродством. Потому что ожоги давно зажили.

– А зачем увольнять каких-то врачей? – удивляюсь я.

– Потому что они само зло, – мрачно и возвышенно отвечает Змей.

Выражение его лица поистине героическое. Местный Геракл. Спаситель пациентов дурдома.

– А… это аргумент.

– Тебя не касается, пташка, – осекает меня озабоченный Тамутис, сверкнув золотым зубом.

Его ладонь с длинными, как у пришельца, пальцами гладит мое колено, и я едва сдерживаю желание заехать этим самым коленом в его верблюжью челюсть.

Вздохнув, я замолкаю.

Это ведь и правда не моя проблема. Моя проблема – пистолет в руках Змея, псих, жаждущий меня полапать (в лучшем случае), и шершавая веревка на руках, от которой чешется кожа.

Мнение об их плане оставлю при себе. Чем больше молчишь, тем вероятнее доживешь до старости.

Стоп.

А это еще что?

Ну конечно, я еще в прошлый раз заметила!

На запястьях парней браслеты в виде шипастой лозы. Они сидят в «Пеликане»?

Поэтому им нужны телефоны?

– Эй, – зову я Ленточку, самого безобидного из них, – у меня тоже есть браслет. Я из «Пеликана». Он в кармане. Достаньте и убедитесь.

Змей завершает разговор с Крецу и щурится, рассматривая меня, затем приближается. Долговязый Тамутис его отталкивает.

– Она моя, – рычит придурок. – Твои грабли будут ее трогать только после меня, понял?

– Ты ревнуешь заложницу? Ты дебил?

Змей хлопает себя по лбу.

– Заткнись!

– Не буду разбираться в твоих нелепых чувствах, – закатывает глаза Змей, – просто проверь ее карманы.

– А это с удовольствием, – воодушевляется Тамутис.

Он хватает меня за бедро и резко переворачивает – едва не разрывает карманы моих штанов, пока ищет браслет! Змей задумчиво хмурится. Ленточка садится в углу, обхватывает колени и испуганно следит за нами, раскачиваясь.

Ребята собираются в круг. Смотрят на найденный браслет в ладони товарища, недоуменно моргая. Они шепчутся, бросая на меня подозрительные взгляды.

Это напрягает, и я отворачиваюсь, смотрю в зеркало, которое по странным причинам красуется в палате. На нем не менее странная надпись: «Пожалуйста, останься… я больше ничего не чувствую…»

– Кто тебе его дал? – недоверчиво интересуется Змей, отвлекая меня от зеркала.

– Куратор, – лгу я.

Он пронзает меня взглядом. В его синих узких глазах ясно читается, что я сказала какую-то глупость.

К счастью, в дверь стучат.

– Открывайте, паразиты, а ну открывайте! – раздается гневный вопль Иона Крецу.

Змей наводит пистолет на дверь.

– Вы с ума сошли! – восклицаю я. – Угрожать оружием главному врачу? Где вы его взяли?

Ответом меня не удостаивают.

Ленточка отпирает дверь.

В проеме стоит Ион. Он сжимает и разжимает кулаки, но эмоций на лице возрастного мужчины нет. Злость выдают багровые пятна на щеках. В остальном же главный врач сохраняет самообладание. Впрочем, он уже накричал на Змея в трубку. Теперь явился сам. Увидел меня. И по глазам понятно, что он придумывает, как отлупить своих шантажистов так, чтобы я не пострадала.

– Несколько лет я терплю ваши выходки, – скрежещет он, – позволяю вам то, что не позволяют даже в раю, мать вашу, из-за твоих проклятых родственничков, хренов щенок. Разрешаю бродить по больнице твоей шайке компьютерных черепашек-ниндзя, но это… угрожать мне?

– Без обид, старик, – выговаривает Змей, держа Иона на прицеле. – Ничего личного.

– Ты осознаешь, что за эту выходку я запру вас в одиночках на полгода? И пусть твой дед потом дух из меня высосет, я тебе сегодняшний день не прощу, заноза ты на пятке.

Ион фыркает, опираясь плечом о дверной косяк. Пистолет он игнорирует. С опасениями он следит только за мной, но мимолетно – так, чтобы не заметил Змей. Пока банда растерянно переглядывается, Ион отстраненно поправляет рукав белого халата, накинутого поверх черного костюма.

– Если запрешь нас, новый бунт устроят другие, – обещает Змей. – Уволь врачей. И верни нашу технику.

– По-твоему, пистолет дает право диктовать условия? – В голосе и лазурных глазах врача появляются угрожающие ноты. – Стреляй, малыш. Я старик. Мне плевать. Не при девушке будет сказано, но я забыл, когда у меня последний раз член вставал. – Он театрально вздыхает. – Моя жизнь не имеет смысла. Я был великолепным любовником, между прочим!

– Хватит! – оскорбляется Змей весельем Иона.

Да я и сама оскорблена, знаете ли, ведь меня как бы взяли в заложники, а Ион в своем репертуаре.

О главном враче клиники ходят легенды не менее яркие, чем о его пациентах. Говорят, он сам от них недалеко ушел. А как иначе? Около сорока лет работы с отбитыми психами не могут не дать плоды, вот и в разуме Иона Крецу поселились демоны, но демоны эти были шутами у Дьявола, не иначе. Тьмы в главном враче нет. Он прекрасный человек. И воспитал добрейшего Адриана.

Несмотря на тараканов в голове, Ион Крецу – блестящий психиатр. Лучший в своем деле. Если хочешь понять безумца, придется самому стать психом.

Ион с интересом склоняет голову, когда дуло пистолета перемещается в мою сторону.

– Я застрелю ее, – угрожает Змей.

Ленточка грызет ногти, забившись в угол, а Тамутис чешет лысину, гадая, нужна ли его помощь.

– Ладно, малыши, я соглашусь, – вскидывает руки Ион. – Выполню ваши условия. А потом запру вас и верну как было, потому что пленницы у тебя уже не будет. Планировать дальше, чем на ближайшие пять минут, ты не пробовал? Как же вы заколебали тратить мое время!

– Отец…

Из-за спины Иона вдруг появляется Адриан, он кладет отцу руку на плечо.

Я замечаю, что мои похитители меняются в лице. Появление Адриана застает их врасплох и вводит в состояние трепета, будто сам Зевс снизошел с Олимпа и шандарахнул всех молнией.

Адриан в светло-голубом костюме. На шее массивный золотой крест с драгоценными камнями.

– Что происходит? – интересуется он тоном, каким обычно спрашивают о погоде. Лицезрев меня со связанными руками, Адриан на секунду приоткрывает рот, но затем качает головой и вздыхает с укором: – Какая глупость, ребята.

– Уходи! – рявкает Змей.

– Я поговорю с ними, – предлагает Адриан отцу, игнорируя выпады моего похитителя. – Отдохни, пожалуйста.

На его лице красуется светская улыбка, как если бы мы просто прогуливались в саду, обсуждая концерт.

– Да какой тут отдых?! – Небрежный образ Иона рушится. – Я и в сортир отлучиться не могу, пациенты по потолку бегать начинают! Знаете, когда я ходил в отпуск? А я туда не хожу! За мои невыплаченные отпускные можно дворец купить. Еще при Советском Союзе последний раз на отдыхе был!

Ион и правда выглядит как человек, не спавший вечность. Темные круги под глазами разрастаются с каждой нашей встречей все сильнее, словно что-то день за днем выскребает из главного врача жизнь, ложка за ложкой. Его веселый нрав постепенно угасает. Не понимаю. Что с ним происходит? Эти психи его настолько замучили?

Месяц назад он выглядел лучше, так что вряд ли дело в отпуске.

– Вы трое, – Ион обводит пациентов узловатым пальцем, – живо в мой кабинет. Или я вас запру. У меня не то здоровье, чтобы с вами возиться, ясно? Я старый, больной человек! Видите, сколько седины в моей шевелюре? А вот у меня ее не было до вас, кровопийц, я был вот такой же красавчик, – он взлохмачивает светлые волосы Адриана, – я…

– Отец, – мягко прерывает Адриан, приглаживая челку, растрепанную Ионом. – Ты здоров и полон сил, но тебе нужно отдохнуть, хорошо? Ребята осознали свою ошибку. Они поступили неразумно. Однако на то мы и в психиатрической клинике. Разумные поступки – не про это место.

Священник переводит взгляд на парней, и секунд пять в его серых глазах полыхает гнев, превращая в прах приветливую маску. Банда пациентов и так при виде Адриана стояла с лицами, будто мечтают утопиться в стакане с плесенью, забытому на подоконнике, а когда миролюбивый образ парня растаял, они и вовсе притихли. Змей опускает пистолет, который Адриан вмиг у него забирает и отдает отцу. Меня это поражает.

– Черт бы сожрал ваших родственников и вас самих, кретинов, севших мне на шею, – рычит Ион, пряча оружие под белый халат. – Как вы умудрились стащить из моего кабинета пистолет?

– Зачем тебе вообще пистолет? – удивляется Адриан.

– Вот для таких случаев, – выразительно протягивает Ион, разводя руками.

А потом имитирует плевок в своих шантажистов и покидает кабинет со словами:

– Позову санитаров. Пусть засунут этих идиотов в какую-нибудь дыру, подальше с моих глаз, пока я сам их не пристрелил.

Ион громко хлопает дверью.

Адриан поджимает губы, после чего огибает шантажистов, развязывает мне руки и выдыхает:

– Прости ребят. Они не хотели причинить тебе вред, – он темнеет лицом, спрашивая у них: – ведь так?

Парни синхронно кивают.

– Интересно, что скажут ваши кураторы в «Пеликане», когда узнают, что вы втроем схватили невинную девушку и заперли в палате?

Они бледнеют. Ленточка и вовсе чуть сознание не теряет.

– Крецу обращается с нами как со скотом, – шипит Змей. – Хотя знает, что мы никакие не психи. Что нам остается?

– Ах, как славно… – наигранно радуется Адриан и объявляет: – Вы здоровы. Это прекрасно! Ион завтра же сообщит следствию. Они будут рады узнать, что ваша невменяемость была фикцией. Сколько лет тебе светило в колонии строго режима? Хм… кажется, восемь? А здесь ты всего два года. Тебе будут рады!

Змей морщится, глядя на Адриана, и шагает спиной к двери, пока не скрывается из виду. Его товарищи исчезают следом.

– Они притворяются больными, чтобы не попасть в тюрьму? – спрашиваю я. – Что они сделали? Они убийцы, насильники?

Я сижу на краю кровати, и Адриан опускается передо мной на колено.

– Забудь о них, – просит он, поглаживая мою щеку. – И не бойся. Никто из них не причинял физического вреда. Только материальный. А тот парень, с разрезанным языком, просто перешел кое-кому дорогу. Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Они сильно тебя напугали?

– Все в порядке.

Я стискиваю в пальцах покрывало.

– Почему ты не позвонила, когда подошла? Прости, я только сейчас заметил твое сообщение и прибежал.

– Не хотела отвлекать. И я скорее удивилась, чем испугалась. Не переживай. Не понимаю, как можно было додуматься взять заложника? И почему они свободно разгуливают по больнице?

– Отец не может существенно их наказать. Змей в клинике формально. Кое-кто подсуетился. Вот он и наглеет, да еще и других подстрекает. Но сказать, что эти ребята плохие, я не могу. Просто им не нравится быть людьми второго сорта. Их всерьез не воспринимают. Вот и злятся.

– Ты пригрозил им «Пеликаном». Откуда…

– Я знаю, что они сидят в приложении? – заканчивает мою мысль Адриан. – Отец попросил меня разобраться, что из себя представляет «Пеликан», и я нахожу пациентов, которые там состоят, стараюсь разузнать, что создатели приложения от них хотят. Мой отец с виду странный. Но не нужно его недооценивать. Он знает, что делает.

– Так ты… не только на скрипке здесь играешь?

– Конечно, нет.

О как!

– Что-нибудь обнаружил?

– Ничего существенного, кроме ясности, что это приложение с религиозным уклоном.

– Секта?

– Секты набирают людей, чтобы те несли им деньги и ресурсы, становились рабами, коверкают Библию и другие Священные Писания, а «Пеликан» тратит время на людей в закрытом учреждении. На тех, от кого никакой выгоды не получит.

Я задумываюсь.

Перед тем как оборвать связь с «Пеликаном», я решила задать куратору прямой вопрос: как вы связаны с убийствами людей… с Кровавым фантомом?

Куратор ответил, что никак и что создатели приложения надеются, что маньяка скоро поймают.

Я не сразу замечаю, что Адриан поглаживает костяшки моих пальцев. Не могу разобраться в ощущениях. Моя холодная ладонь в его теплой ладони. Вроде бы он меня просто успокаивает. Но… черт, не знаю. Чушь всякая в голову лезет.

Его серебристые радужки затягивают и обволакивают, словно плотный туман, за которым скрыт неизвестный мир и на который хочется посмотреть хоть одним глазком. Адриан глядит на меня по-новому. Сочувствие и нежность всегда присутствовали в его улыбке, но теперь там мерцает нечто еще.

Либо раньше я чего-то не замечала.

Я смущенно отвожу взгляд.

На бежевых обоях нацарапаны символы. Якоря. Такие же, как я видела в подвале под клиникой и среди настенных рисунков пациентов. Этот символ буквально преследует.

– Якорь, – вслух шепчу я, и Адриан прослеживает направление моего взгляда. – Кто его повсюду рисует?

Получить ответ я, конечно же, не надеюсь, но, к своему удивлению, получаю:

– Якорь – символ надежды на будущее воскресение из мертвых и один из тайных опознавательных знаков, по которому когда-то определяли братьев по вере. У меня есть подозрение, что пациенты так находят единомышленников. Тех, кто тоже сидит в приложении.

– Почему ты так спокойно относишься к «Пеликану»? Ясно же, что там людям промывают мозги. Никто не станет на добрых началах создавать такой огромный проект, где с каждым человеком бы общался психолог.

– Люди не так плохи, как ты думаешь, – подбадривает Адриан, садясь рядом. – Нужно верить в лучшее.

Он приобнимает меня за плечи, и я устало опускаю голову ему на грудь. Вдыхаю аромат ладана и ванили. После пережитого стресса хочется почувствовать себя с кем-то в безопасности, почувствовать, что не каждый человек на Земле, мать вашу, представляет угрозу.

Но лучше бы я выбрала другой момент для слабости. Потому что в палату заходит Лео. И видит меня в объятьях Адриана.

Глава 8

Лео застывает в дверях, скользит цепким взглядом по Адриану, а потом и по мне, стиснутой в его объятьях. Пальцы адвоката крепко сжимают айфон. Кажется, что корпус телефона вот-вот треснет, не выдержав гнева хозяина.

Ревнует к священнику? Серьезно?

– Здравствуйте, Леонид. Какой у вас изысканный костюм, – нарушает тишину Адриан, вежливо растягивая губы в одну из своих фирменных чарующих улыбок, – вы, как всегда, на высоте. Навещаете Эллу?

Лео весь в черном. Деловой костюм сидит на нем идеально: подчеркивает ширину плеч и зеленый цвет глаз, что не удивительно, ведь его одежда, естественно, сшита на заказ. Лео подстригся. И выспался. Почти месяца за решеткой как не бывало. Невозможно так шикарно выглядеть после всего, что произошло!

Бесит…

И почему меня по-прежнему тянет к этому человеку? Стоит Лео улыбнуться, и я растворяюсь в нем, завожусь от одного прикосновения, а то и просто наблюдая за его неизменно грациозными движениями. На фоне Лео я передвигаюсь как хромая курица.

Адвокат игнорирует слова Адриана, будто тот невидимый, но задает вопрос мне:

– Что ты здесь делаешь, Эми?

Взгляд адвоката задерживается на веревках, что лежат с краю кровати, и боюсь представить, какие мысли у него возникли. Не думает же он, что я развлекалась в палате психиатрической клиники со священником?

– Я была в заложниках, – равнодушно пожимаю плечами.

Лео не имеет права меня ревновать и что-то предъявлять! Мы больше не вместе. Он ходит на свидания со своей помощницей, а теперь пронзает меня взглядом с видом собственника?

Да пошел он к черту!

– Была в заложниках у господина Крецу? – хмыкает Лео.

Совсем не по-доброму.

Хотя и скрывает гнев за маской ледяного высокомерия.

– Нет, – зубоскалю я, – Адриан мой ангел-хранитель. Явился и спас. Он всегда рядом в трудную минуту, и не существует таких слов, чтобы выразить всю мою благодарность этому человеку.

– Позволь, я подберу их за тебя. – На губах Лео едва заметная насмешливая улыбка. – Спасибо за вашу помощь, Адриан. Не могли бы вы покинуть помещение? Нам с Эми нужно поговорить.

– Нет, – сдержанно протестую я, сужая глаза. – Можешь говорить при нем.

И кладу ладонь Адриану на плечо.

Лео остается равнодушен, но опирается о дверной проем и складывает руки на груди, вскинув подбородок. У него внутри что-то колыхнулось. Это что-то мучает его. Он будто удерживается от опрометчивого поступка, направляя всю ярость внутрь и калеча себя подавленными эмоциями.

Любопытно.

– Ваше Преподобие, не пора ли вам отправляться исполнять свои обязанности? – с нажимом интересуется Лео. – Не знаю, скажем, людей исповедовать? Неужели вам позволено столько времени уделять общению с девушками? Вы, кажется… монах?

Он делает акцент на последнем слове.

– Как сказал апостол Павел, все мне позволительно, но не все полезно, – с азартным блеском в серебре глаз парирует Адриан.

Однако поднимается и, нежно поцеловав мою руку, предельно медленно, словно дразня Лео, прощается, после чего направляется к выходу.

Лео провожает Адриана ледяным, гнетущим взглядом, в котором читается желание вспомнить криминальное прошлое и кого-нибудь прикончить. Сию минуту.

Адриан же покидает нас с безмятежной улыбкой, мягко выговаривая:

– Хорошего вечера. Рад был повидаться с вами, Чацкий. – Он учтиво кивает ему и добавляет, глядя на меня: – Я буду в клинике, Эми. Напиши мне, как освободишься.

Лео вмиг закрывает за ним дверь и какое-то время раздумывает, прежде чем повернуться и встретиться глазами со мной.

Я и сама не ищу его взгляда. Наоборот. Отвлекаю себя наблюдением за голубями на подоконнике. Они воркуют, сидя в снегу. Даже у голубей отношения лучше, чем у меня с Лео: они хоть общаются, а не грызутся.

Когда-то и мы могли разговаривать часами, а остальное время не могли оторваться друг от друга до утра… теперь же не знаем, как вообще начать разговор.

Как сейчас.

Мы остаемся наедине.

И повисает тишина, которую первым нарушает Лео. Он не выказывает негодования напрямую. Использует свое любимое оружие. Сарказм.

– Твой ангел, значит? – низким голосом издевается он.

А сам не отводит взгляд от веревки на кровати. Очень уж она его напрягает.

Я фыркаю.

– Не только же демонами себя окружать.

– И часто ты видишься со своим ангелом?

Лео убирает в карман телефон и приближается ко мне, останавливается у кровати, будто подсознательно перекрывая мне путь к бегству.

Я встаю. Мы едва не соприкасаемся носами.

– Не чаще, чем ты со своей помощницей.

Хмыкнув, я огибаю адвоката, но он хватает меня за локоть и шепчет на ухо, опаляя горячим дыханием:

– Мы с Мариам работаем вместе, а какое оправдание у тебя?

Его хрипловатый голос звучит в голове.

Я прикусываю губу.

Потрясающий аромат леса, кофе и шоколада проникает в легкие. Слишком. Много. Воспоминаний.

Запах Лео кружит голову, заставляет сердце биться чуть быстрее, хотя оно и так колотится, готовое выпрыгнуть и сбежать, когда адвокат стоит рядом. Оно уже не выдерживает моих эмоций. Хочет на пенсию, ей-богу.

– Почему у меня вообще должно быть оправдание? – шиплю Лео в лицо. – Я не обязана перед тобой отчитываться. Это задача твоей… деловой спутницы. Уверена, она прекрасно справляется и с составлением отчетов за квартал и с удовлетворением других твоих рабочих потребностей.

Я делаю шаг вперед, но Лео в пылу тянет меня назад и разворачивает корпусом к себе, отчего я врезаюсь в его твердую грудь. Подняв голову, встречаюсь с бесстрастными глазами, в которых сложно что-то прочесть. Однако зрачки мужчины расширяются. Малахит радужек темнеет.

Знакомый взгляд.

Слегка одержимый.

– Я уже говорил, что между мной и Мариам ничего нет.

– А чего именно между вами нет? Любви? Ты не уточнял. Когда-то ты сказал, что всю жизнь спал с девушками только ради секса, и для тебя это ничего не значило, каждый раз спал с новой. А что с Мариам? Между вами ничего совсем нет, или ничего, – я выделяю кавычками и интонацией последнее слово, – нет?

– Разговор смешнее некуда. Ничего – это ничего, Эми. Не устраивай детский сад.

Пальцы Лео сжимаются на моем предплечье, не давая убежать.

– Поэтому ты ходишь с ней на свидания?

Не хотела я говорить об их отношениях, гребаный случай, но ничего не могу с собой поделать. Я должна знать. Иначе забуду про сон. Буду ночами ворочаться, гадая, насколько далеко все зашло между Лео и его длинноногой помощницей. К черту!

На красивом лице Лео мелькает тень довольной улыбки. Я его забавляю? Самовлюбленный Шакал!

– Это не свидания, – заявляет он.

– Я видела вас! Вы мило держались за ручку в ресторане, – я произношу слова детским голосом. – Было трогательно.

– Если я захочу с кем-то переспать, то точно не со своей помощницей.

Лео запускает руку в мои волосы, и я в спешке откидываю растрепанные пряди за спину, при этом едва удерживаясь, чтобы не заехать адвокату локтем в нос.

– О, спасибо, ты меня успокоил! – саркастично восклицаю я.

Лео издает короткий сухой смешок.

– Мариам просто положила ладонь мне на руку, и ты, не зная контекста, устраиваешь концерт. Зато я застал тебя сейчас в чужих объятьях. Вы едва не целовались.

Его пальцы больно сжимаются на моем подбородке, но лишь на секунду: чтобы приподнять мою голову. Я избегаю взгляда Лео. Ему это не нравится.

– Он священник, – кричу я. – Тебя ничего не смущает?! Даже когда мы с Виктором поцеловались, ты не так ревновал.

– Вы… – хрипит он, – что?

Я хочу откусить себе язык.

Черт возьми, он же памяти лишился! Он не помнит тот поцелуй! Ну что я за идиотка?

Решаю не ждать, пока Лео окончательно осознает смысл моих слов, и тороплюсь к выходу из палаты, но вмиг на моей талии оказывается веревка. Лео ловит меня в петлю, резко притягивает к себе.

– Эй! – возмущаюсь я.

И прилипаю спиной к телу Лео. Одной рукой он продолжает стягивать веревку на моей талии, удерживая вплотную к себе, а пальцы другой его руки обхватывают мою шею. Я чувствую, как его тело напрягается. Мышцы становятся еще тверже. Прерывистое дыхание окутывает кожу под волосами, и все во мне отчаянно реагирует, изнывает от желания вспомнить, каково быть частью этого мужчины…

Дьявол!

Лео невзначай касается губами мочки моего уха, низким голосом спрашивая:

– С кем еще ты целовалась, Хромик?

Я дергаюсь, но Лео прижимает меня к себе еще плотнее.

– Не твое дело, – рычу я.

– Мое, – тихо усмехается он, втягивая носом запах моих волос. Пока сама я пытаюсь не дышать этим проклятым древесным ароматом с нотами шоколада и кофе, Лео томно добавляет: – И всегда будет мое.

«Как и ты», – читается в его жестах. Лео скользит пальцами ниже, от моего горла до основания шеи, задевает золотой кулон с фениксом, который он когда-то подарил, и я чувствую, как ускоряется биение его сердца.

– Отпусти! – надрывно требую я. – Сейчас же!

– Сначала мы поговорим.

– Что ты делаешь?

Лео привязывает меня к себе и затягивает узел на веревке.

– Я тебе не лошадь! – кричу я. – Немедленно развяжи! И мы уже не вместе, забыл? Ты не имеешь права так обходиться со мной!

– Забыл. Обо всем забываю рядом с тобой, черт возьми. Так уж ты бесишь.

Он проводит тыльной стороной ладони по моей щеке, задевает мизинцем край губ.

– Вот и про Виктора забудь!

– Забыть, что Виктор умудрился поцеловаться и с моей сестрой, и с моей девушкой? Я не удивлюсь, если он доберется со своими слюнями и до Стеллы.

– Ага, до Глеба! Бери выше! И, господи, это было в шутку. А вот Мариам пожирала тебя глазами далеко не в шутку, лицемер ты недоделанный!

– Интересная у вас дружба.

– Ты обещал держаться от меня на расстоянии. Вот и иди куда шел.

Лео сильнее стягивает веревку, но я умудряюсь повернуться к нему лицом и упираюсь ладонями в каменные мышцы груди.

– А я передумал, – хмыкает он. – Не учел все переменные. Откуда мне было знать, что за моей спиной ты целуешься с Виктором и лежишь на Адриане?

– Я не лежу на Адриане!

– Открою тебе секрет, любимая, – доверительно шепчет Лео прямо в мои губы, будто раскрывая великую тайну, – в двадцать девять лет зрение, конечно, не такое, как в двадцать, но ложку на столе искать без очков пока не приходится, и тебя в объятьях Адриана я тоже способен разглядеть довольно детально.

– Чего ты хочешь? Извинений? Объяснений? Их не будет. Потому что ты гребаный лицемер. Иди к своей Мариам.

– Вокруг меня толпы девушек кружат, а ты прицепилась именно к ней?

– Спасибо, буду знать!

– Я ни с кем из них не обжимаюсь, Эми. В отличие от тебя. Возможно, мне стоит остудить твой пыл прямо сейчас?

– В смысле?

Он ослабляет узел на веревке и падает на кровать вместе со мной. Я оказываюсь сверху. Но в следующий миг Лео прижимает меня спиной к одеялу и горячо выдыхает на ухо:

– Или вовсе стоит наказать тебя?

– Меня? Да кто ты такой?!

Я пытаюсь выползти из-под него, но Лео сильнее придавливает меня к одеялу.

– Тот, кто не позволит тебе быть с кем-то другим.

– Ты говорил, что согласен оставить меня!

– Оставить наедине со своими мыслями и чувствами, а не отпустить в свободное плавание. Ты же знаешь, что я не могу видеть тебя с другими, – мрачно признается он. – Это невозможно.

– Тебе придется смириться.

– Размечталась, – хитро улыбается он.

– Это неизбежно, Лео!

– Неизбежна смерть, а это временные трудности. Так на чем мы остановились? – Он мечтательно закатывает глаза. – Ах да. Твое наказание…

Его ладонь скользит по моему бедру.

– Костюм свой дизайнерский помнешь, слезь с меня!

Лео развязывает веревку, откидывает подушку и обхватывает мои запястья, придавливает их над головой.

– Ты рехнулся!

– Мы в психушке, – с иронией замечает Лео и шепчет: – Я сливаюсь с толпой.

– Пока что ты сливаешься со мной, – издаю я возмущенный писк.

– Хотел бы, – с наигранной печалью бормочет он. – Да ты сказала, чтобы я исчез из твоей жизни.

– Но ты здесь!

– Да, ведь есть проблема. Я тебе не верю…

Лео касается горячими губами моей шеи чуть выше плеча, лаская языком то место, где бьется бешеный пульс.

– Не надо… пожалуйста…

Я глубоко втягиваю носом воздух.

– Разве? – Он скользит губами по коже до изгиба челюсти, шепчет: – А так?

– Никак! – отчаянно всхлипываю я, хотя чувствую, как мое тело жаждет снова ощутить обжигающие прикосновения Лео на шее.

– Знаешь, это сводит с ума, – хрипло выговаривает он и, словно читая мысли, припадает с поцелуем чуть выше ключиц.

Я зажмуриваюсь.

– Ч-что? – бормочу в горячке.

Нужно взять себя в руки!

Его губы движутся на несколько сантиметров выше, оставляют влажную дорожку из легких поцелуев. Легкая щетина царапает кожу. Я выгибаюсь и в мыслях ругаю себя за подобную реакцию, но хочу, черт возьми, хочу, чтобы он снова прикоснулся ко мне, хоть и ненавижу себя за это. Себя и его. Ненавижу его за то, что он заставляет меня терять голову!

– Ты помнишь наши ночи вместе, а я нет, – с досадой признается Лео. – Только самую первую… и то обрывками. Почти ничего. Я схожу с ума из-за того, как хочу все вспомнить, собираю кусочки пленки, но не могу их склеить.

Ладонь Лео сжимается чуть ниже моих ягодиц, тяжелое дыхание мужчины опаляет шею под горлом, и я осознаю, что Лео намекает на единственный способ, который он еще не опробовал, чтобы вернуть себе память.

Господи.

– Я ведь сказала…

– Что не хочешь меня видеть? – перебивает Лео и таинственно добавляет: – Ладно. Я завяжу тебе глаза.

– Не смешно!

– Эми… что тебя смущает? – Он заглядывает в мое лицо, нависая сверху. Наши губы в пятнадцати сантиметрах друг от друга, и горячее дыхание Лео опаляет мою кожу. – Ты сама пыталась заставить меня вспомнить. Не так давно ты забралась ко мне в душ и хотела продолжения. Если бы нам не помешали… – Он многозначительно улыбается. – Что изменилось?

– Я была идиоткой.

Он ухмыляется и оставляет влажный след от поцелуя чуть ниже моего подбородка, проводит носом по скуле и зарывается лицом в волосах.

Лео плотнее прижимается ко мне, и приходится обхватить его бедра ногами, чтобы он меня не раздавил. Щеки горят. Я чувствую его эрекцию. И больше всего в этой ситуации пугает, что единственное мое желание – стянуть с него штаны!

– Ты меня не помнишь, – продолжаю я, едва не плача, – ни хрена ко мне не чувствуешь и хочешь, чтобы я с тобой переспала?

Лео меняется в лице, взгляд становится виноватым. Он немного приподнимается и ласково произносит, невесомо касаясь губами моего лба:

– Я хочу, чтобы ты перестала меня отталкивать. И все. Позволь быть рядом. Это все, что я прошу.

– Ты сам отталкивал меня больше года!

– Я был идиотом.

Я прыскаю каким-то безумным смешком.

– Прекрасно. Мы идеальная пара. Идиот и идиотка! Что ты вообще здесь делаешь?

– Навещаю свою мать. А вот что ТЫ здесь делаешь?

Он выдыхает, осознавая, что желание заплакать меня покинуло.

– Я тоже навещаю маму! – гаркаю я, а потом растерянно добавляю: – Твою маму…

– Зачем? – ошеломленно спрашивает он.

– Не твое дело.

Он утыкается лицом мне в шею.

– Эми, я ушел, потому что боялся. И по-прежнему боюсь. Боюсь, что отношения со мной навредят тебе… «Затмение»… маньяки… Ты не должна была стать частью подобного кошмара, и я всегда буду винить себя за то, что втянул тебя. Однако исчезнуть я тоже не могу. Я боюсь последствий, когда ты рядом, но еще сильнее я боюсь, когда тебя рядом нет. Мне нужно видеть, что ты в безопасности и… мне хочется слышать твой голос, смотреть в твои разноцветные глаза, черт возьми, мне безумно это нужно. Да, я гребаный эгоист. Но ничего не могу с собой поделать, когда речь заходит о тебе, я теряю контроль, с трудом сдерживаю эмоции. Ты разрушила все стены, которые я строил.

– Могу помочь в постройке новых.

– Только если мы останемся по одну сторону.

Лео слезает с меня и опирается локтем о кровать, смотрит на мой кулон с фениксом.

– Ты не сняла мой подарок, – выразительно произносит он.

– А должна была?

– Я думал, что ты захочешь избавиться от всего, что со мной связано.

– Это просто кулон. Пусть он и приходится каким-то там символом твоей чокнутой семейки, но я воспринимаю его как обычное украшение.

– На нем кое-что есть, – загадочно улыбается Лео.

– Надеюсь, не маячок для слежки? – сурово интересуюсь я.

Адвокат ухмыляется и указывает мне на гравировку с обратной стороны кулона.

«Э.Л.Ч».

Я никогда и не задумывалась, что это за буквы, но Лео произносит их вслух и добавляет:

– Эмилия и Леонид Чацкие, – смеется он.

– Ты, блин, серьезно?

Я тоже не сдерживаю смеха.

– Угу… – Лео качает головой, удивляясь самому себе. – Представляешь, до какой степени я был от тебя без ума, что набил инициалы, как школьник?

Он проводит ладонью по своей идеальной прическе, расчесывая ее пальцами. С небрежно взъерошенными волосами и расстегнутыми верхними пуговицами черной рубашки Лео выглядит невероятно сексуально. И я опускаю глаза на свои пальцы, чтобы побороть собственное желание прикоснуться к мужчине. На него невозможно смотреть. Малахит радужек затягивает, как сладкий сон… спускаешься ниже и натыкаешься на жесткие, но чувственные губы, потом его мускулистые плечи и грудь, рельефный пресс под рубашкой, который мне никогда не забыть… а про то, что ниже, и думать боюсь… оно эффектно выделяются сквозь ткань классических брюк.

Я сглатываю сухим горлом и тихо спрашиваю:

– Откуда ты узнал, что там есть гравировка? Ты же ничего не помнишь.

– Когда ты ночевала у меня дома, я рассмотрел кулон и вспомнил, как ходил к мастеру с просьбой сделать такую гравировку. Это было странно. И забавно.

– Ты пялился на меня, пока я спала?

Лео склоняется ближе. Он дышит мне в губы и пропускает между пальцев русую прядь, затем его ладонь спускается к моему животу, поглаживает.

– Мы спали в одной кровати, Эми, – напоминает он, – я заснул намного позже, так что… у меня было много времени рассмотреть все, что пожелаю.

Я фыркаю.

Лео шелестит тягучим низким шепотом:

– Кажется, дверь можно запереть изнутри.

И расстегивает пуговицу на моих джинсах. Его пальцы касаются нежной кожи внизу живота, и я вздрагиваю, ощущая, как от места соприкосновения поднимается огненная волна. Все тело вспыхивает. А ведь Лео лишь слегка дотронулся до меня. О боже. Невыносимо. Я не имею право терять контроль! Что со мной не так? Почему этот человек действует на меня как гребаный наркотик?

Я возмущенно восклицаю:

– Издеваешься?

И размахиваюсь, чтобы влепить ему пощечину!

Лео перехватывает мою ладонь в нескольких сантиметрах от своего лица.

– Не прельщает секс в психушке? – иронично улыбается он и прикусывает мой мизинец.

От столь простого действия у меня перехватывает дыхание.

– Мечтаю о подобном опыте! – язвлю я. – Давай еще зрителей позовем, пусть аплодируют!

Лео не выдерживает и от души смеется, зарываясь носом между моей шеей и плечом. Его смех вибрирует в моем теле, пускает мурашки по коже.

Приподнявшись, Лео склоняется, чтобы меня поцеловать, но я отворачиваюсь, и он задумчиво облизывает губы, а потом обкручивает веревку вокруг моего запястья: сначала одного, затем другого. Я в таком шоке, что не успеваю среагировать. Он привязывает мои руки к прутьям кровати!

– Ты что… – заикаюсь я, округляя глаза, – делаешь?!

– Целовать тебя нельзя, значит?

Его губы поднимаются по моему животу, оставляя влажные следы, одновременно Лео поднимает мою кофту до уровня лифчика, выше, задирает белую ткань до шеи, открывая грудь. Его взгляд путешествует по моему телу. Голодный. Жадный. Предвкушающий. Не собирается же Лео заняться со мной сексом прямо здесь? А я? Просто возьму и позволю? У нас даже дверь не заперта!

А если бы была заперта? Я бы сразу раздвинула перед ним ноги? Да что со мной не так?

Нет, я не хочу, чтобы Лео исчез из моей жизни. Я боюсь этого. Понимаю, что это будет правильным решением, но я не смогу смириться с его утратой. С тех пор как он ушел, в сердце разрастается пропасть, которая неминуемо дойдет до ядра души и разорвет меня на куски.

Кажется, что, если снова наступит день, когда Лео поднимет на меня взгляд и посмотрит равнодушно, как после потери памяти, – я умру в ту же секунду. Не выдержу. Я скучаю по прошлому году. Мы не могли быть вместе, но я знала, что не безразлична ему, знала, что мои чувства хоть немного, но взаимны. А теперь? Он рядом. И нет. Я не знаю, почему он сейчас со мной, если для него я почти незнакомка.

Зато я знаю другое – если он уйдет навсегда, я никого больше не смогу полюбить.

Дыхание учащается, когда Лео забирается пальцами в мои трусики и успевает коснуться точки между ног, заставляющей меня сладко застонать, при этом я умудряюсь измученно протянуть:

– Нельзя! Развяжи меня сейчас же!

И Лео возвращает ладонь на мой живот.

– А что тогда можно… с тобой делать?

Лео пробегает взглядом по моему телу, ладонь его скользит по талии, двигается дальше, пока не останавливается на лифчике.

– Можно развязать меня, поднять зад и выйти из палаты!

– Боюсь, такие условия мне не подходят, – усмехается он, забираясь пальцами под лифчик. – Могу развязать тебя и забрать в свою квартиру, где мы составим контракт о том, где и как я могу к тебе прикасаться.

– В Атлантиде! На восьмой день недели!

Отодвинув ткань в сторону, Лео прикусывает мою затвердевшую грудь. Я всхлипываю от удовольствия. И он чертит языком круг по соску.

– Мы оба знаем, что ты хочешь поддаться, – шепчет Лео и вновь касается языком груди.

Рука его сжимается на моих ягодицах. Почти до боли. Но мне безумно нравится, ведь каждый участок тела накален, как электрический провод, и искрит от любого прикосновения.

Я хочу, чтобы Лео прекратил сладкую пытку, и в то же время мечтаю, чтобы это продолжалось вечно, чтобы ничего в мире нас не беспокоило, чтобы время остановилось.

Я словно тот самый феникс на кулоне: возрождаюсь и полыхаю пламенем, когда Лео рядом. А затем взрываюсь от эмоций после очередного исчезновения этого мужчины, и восстаю из пепла, чтобы снова прилететь к нему.

Несмотря ни на что.

Наивная дура.

– Скажи, что скучала по мне, – просит он, проводя большим пальцем по моим губам.

Ответные слова звучат как нечто среднее между мольбой и стоном:

– Ты не оставишь меня, да?

Я ерзаю, давая понять, что сейчас вцеплюсь в ладонь Лео зубами от злости, и он благоразумно убирает пальцы от моего рта.

– Честно? – устало спрашивает он. – Я попытался. Но ты не выходишь из головы. Я чувствую, что… ты единственная, кто способен помочь мне вспомнить прошлое.

– Дело лишь в этом? – хриплю я. – Если да, то я помогу.

Он изумленно вскидывает коричневые брови.

– Правда?

– Я хочу помочь, – честно признаюсь я.

– Да?

Его пальцы вновь сжимаются на моих бедрах, и я осознаю, что он понял мои слова по-своему: совсем не как невинную помощь с восполнением пробелов в памяти, а как ночной тур в его спальню.

– Есть условие, – торможу его. – Никакого секса. Я хочу помочь, но наши отношения ненормальны, их нужно прекратить. Так что… только дружба.

– А секс по дружбе?

Я щурюсь.

Лео ехидно улыбается и расстегивает замок на моих джинсах до конца, его ладонь сразу скользит под ткань белья.

– Как насчет дружбы с привилегиями? – низким голосом предлагает он и припадает к моей шее, но я дергаюсь всем телом.

– Стой! – требую я, когда он едва не стягивает с меня джинсы.

– Извини. – Он кладет свою непослушную руку мне на бедро. – Увлекся.

– Тебе нельзя этого делать, ясно? – возмущаюсь я, чувствуя, как горит лицо.

– Но я уже это делал…

– Будем считать, что нет!

– Эми…

Раздается мерзкий скрип.

Внезапно открывается дверь в палату, и Лео опускает мою кофту, скрывая грудь.

В проходном коридоре стоит златовласый мужчина, зеленые глаза которого округляются при виде моих связанных рук и возбужденного Лео рядом.

***

Василий Чацкий.

Отец Лео.

Великолепно, все семейство в сборе!

Он краснеет, закрывает ладонью глаза и пытается найти ручку, чтобы закрыть дверь.

– Простите, о, великий Зевс, – бесконечно повторяет Василий, – извините, ребята, я не знал, что… о, простите!

Лео развязывает мои руки и садится на кровать, пока я растираю запястья.

– Отец, мы не голые, – холодно выговаривает Лео. – Можешь открыть глаза и спокойно выйти, а не биться об стену, как муха.

Из-под пальцев Василия открывается один зеленый глаз. Обстановка кажется глазу приличной, и ладонь его хозяина перемещается в карман клетчатого бежево-салатового пиджака. Другая ладонь проводит по золотистым волосам. У Василия и Лео одинаковая прическа. Только цвет волос разный. Лео досталась каштановая шевелюра матери. В остальном они довольно похожи внешне, но у Лео более узкое лицо, и он всегда равнодушен, в отличие от Василия – тот улыбается чаще диснеевских принцесс.

На впалых щеках Василия румянец. Мужчина явно перебирает в мыслях варианты фраз, которые будет уместно произнести после увиденной сцены.

Лео избавляет его от мучений, спрашивая:

– Ты наконец-то уходишь?

Хм. Нет. Он доставляет ему еще тонну мучений.

– Я был у твоей матери всего десять минут, – Василий с трудом скрывает обиду на слова Лео.

Но его сын лишь безразлично добавляет:

– Это слишком много… отец.

– Почему? – не сдерживаю я эмоций.

На что получаю такой же металлический ответ, как и его папа:

– Потому что.

Я поджимаю губы.

– Лёня, она рада меня видеть, – оправдывается Василий с улыбкой, будто хочет растопить презрение сына. – Не нужно думать, что…

– Она не хочет тебя видеть, – пресекает Лео, жестом веля отцу замолчать. – Ты встречаешься с другой женщиной, хотя женат.

– Ты не понимаешь…

Василий уменьшается в размерах, топчется на месте, подбирая слова.

– Понимаю, – добавляет Лео, и я поражаюсь его суровому тону. – Это моя мать. А у тебя отсутствуют элементарные признаки логики.

Василий растерянно облизывает губы.

– Как там Ева? – переводит он тему.

– Позвони и узнай, – ухмыляется Лео.

– Она…

– Не отвечает на звонки? – нарочито пораженно спрашивает Лео, после чего наигранно хмурится, протягивая: – Как стра-анно.

Я хватаю Лео за локоть и окидываю грозным взглядом. Он может ненавидеть своего отца сколько угодно, но так разговаривать с ним он не имеет права.

Не в моем присутствии.

– Я тоже хочу посетить Эллу. И если ты не против, пойду, – заявляю я.

Лео озадаченно переводит на меня взгляд, а я застегиваю пуговицу на джинсах, встаю с кровати и беру под руку Василия, отчего брови адвоката сдвигаются к переносице.

– Я забыла, где находится палата. Вы меня отведете? – мягко спрашиваю я у Василия.

Его губы растягиваются в счастливую улыбку.

– Не вопрос, милая!

Я беру с тумбочки железный браслет, который Змей у меня забрал, но милосердно вернул перед уходом, и мы ныряем в коридор, оставляя Лео наедине со своими тараканами.

Не могу я смотреть на его ссоры с отцом!

Что-то внутри больно колется. Наверное, из-за того, что у меня нет ни отца, ни матери, и я не могу видеть, как другие ругаются с родителями. Мне кажется, что, будь у меня родители, у нас была бы идиллия. Я бы обожала их. И пусть мой отец король воров… м-да, но мне хочется думать, что он все равно был прекрасным человеком… хотя бы большую часть времени.

– А вы давно вместе? – вырывает меня из мыслей сладкий голос Василия. – Ах, не меньше года получается, да? Прошлой осенью вы взяли трубку, когда я ночью позвонил сыну.

– М-м, да, где-то полтора года.

Мы идем по коридору под руку. Я вспоминаю, что десять минут назад Василий видел, как эти самые руки были привязаны веревкой к кровати.

Гхм.

Неловко.

У Лео еще и красочно все выделялось в районе бедер. Полная боевая готовность. Однако Василий тактично делает вид, что ничего не произошло.

– Вы красивая пара, – замечает Василий. – И вы оба юристы, да? У вас есть общие темы для разговоров.

Он как-то опечаленно опускает глаза. Видимо, у него с сыном нет общих тем, но ему бы хотелось их иметь. Василий – писатель исторической художественной литературы и поэт. Неужели нет ни одной книги, которую можно с Лео обсудить?

Мне и самой грустно наблюдать за их отношениями. Василий любыми способами старается наладить связь с Лео, но тот отталкивает отца. Интересно узнать, какими были их отношения до того, как Василия посадили в тюрьму за покушение на убийство насильника Евы. Лео был подростком, когда Стелла забрала его. Ему было лет тринадцать. В те годы его мать и свихнулась, так что у Стеллы не осталось иного выхода, как отдать Эллу в психиатрическую клинику, а ее сына взять на воспитание к себе.

– Можно вопрос?

– Конечно, – лучезарно сияет улыбкой Василий.

– Когда вы узнали, что Ева не совершала самоубийство?

Он вмиг никнет. Плечи опускаются, а ладонь прячется в карман бежево-салатового пиджака.

– Ох…

– Я не собираюсь осуждать вас за сокрытие ее псевдосмерти, но мне интересно… Элла знает, что Ева жива? Она ведь сошла с ума в тот год, когда узнала о ее самоубийстве. Вы рассказали Элле правду? Вдруг она придет в себя.

– Я на это надеялся, – убитым голосом произносит Василий, – рассказал ей несколько лет назад. И знаешь, какую реакцию получил? Никакую! Она и головы не повернула! В тот день я окончательно отчаялся ее вернуть. Я сдался, понимаешь? Это ужасно! Я не должен был! Однако я потерял надежду, Эмилия. Прошло пятнадцать лет. Она молчит пятнадцать лет! Даже факт, что ее дочь жива, не вернул мою жену. Все бесполезно…

– Не говорите так, – я останавливаюсь и сжимаю пальцы на его предплечье. – Уж что я поняла за свою жизнь, так это то, что нельзя сдаваться. Никогда. И ни в чем. Я не виню вас. Вы сделали все, что могли, и имеете право опустить руки, но разве вы хотите? Нет! Вы приходите сюда каждую неделю, несмотря на то, что у вас уже есть Августина. Вы пытаетесь. Снова и снова! Лео не прав. Он говорит гадости на эмоциях. Вы чудесный человек, очень заботливый.

– У Лео нет эмоций, – качает Василий головой и, весело вскинув бровь, добавляет: – Он… хуже куска гранита. Как и все в нашей семье.

– Я знакома с Евой. Она любит улыбаться и сносит людей с ног потоком ярких эмоций. Вы с ней похожи.

– У членов нашей семьи есть две крайности, – грустно смеется Василий. – Либо ты хмурый булыжник, не выражающий эмоций, либо весел, как клоун.

– Что ж, Ева пошла в вас.

Василий подает мне руку, и я с улыбкой беру его под локоть, продолжая путь до палаты Эллы.

От мужчины приятно пахнет свежими травами и карамелью.

– Сын ненавидит меня… – неожиданно произносит Василий, – я не знаю, как… наладить с ним отношения. Мы никогда не были особо близки. Характером он похож на Эллу. Не на меня. И всегда тянулся к ней. После всего, что произошло, он стал презирать меня и не хочет видеть.

– Да ладно вам! Это не так. Он не может вас ненавидеть, просто злится.

– И я его не виню. У него есть причины. Я… понимаешь, забота о детях… проявление любви, доброты – этого ждут от женщин, от матерей, а отец должен быть защитой. Именно так он проявляет заботу. Я же не смог защитить семью. Родные пострадали из-за моей слабости, и Лёня никогда мне этого не простит. Я сам себе не прощу.

Василий закрывает зеленые глаза, которые успели заблестеть от слез, но сдерживается.

Ему стыдно за то, что он настолько чувствительный человек.

Я крепче обнимаю его плечо, тихо выговаривая:

– Вы ни в чем не виноваты.

– Я разрушил жизнь сына.

– Чем?

– Не сделал то, что должен был.

Он сжимает кулак, тяжело втягивая носом воздух.

– О чем вы?

– Это я должен был убить того парня, – едва слышно заявляет он, туманно смотря перед собой, – но я не смог. Меня посадили за покушение, а должны были за убийство, понимаешь? Тот парень… я не убил его не потому, что не было возможности. Нет. Я просто не смог. Даже после всего, что он сделал. Я жалок.

– Это не так.

Я останавливаюсь, смотрю в глаза Василия, и его взгляд словно проходит сквозь меня: пустой и отсутствующий. Мужчина заперся в воспоминаниях.

– Если бы я сделал то, что должен был, моему сыну не пришлось бы становиться убийцей, – безжизненным голосом произносит Василий. – Он ненавидит меня не потому, что я скрыл правду о Еве, а потому что я сделал из него убийцу. Я разрушил его жизнь. Мой сын стал тем, кто он есть, из-за того, что его отец – трус и слабак. Ему пришлось сделать то, что не смог я. Дети не должны исправлять ошибки своих родителей.

– Василий…

– Можно попросить вас об услуге, милая? Если представится возможность, скажите Лёне, как я сожалею о том, что ему пришлось пережить из-за меня, и что я надеюсь когда-нибудь снова стать частью его жизни. Буду рад хотя бы просто иногда сидеть рядом за чашкой чая. Он мой сын. И мне больно оттого, что с каждым годом он отдаляется от меня все дальше и вскоре забудет о моем существовании.

Я растерянно смотрю на Василия, не зная, что сказать. Такой откровенности я не ожидала. Прежде чем успеваю опомниться, мужчина вновь берет меня под локоть и улыбается, будто этого разговора не было.

Он вмиг переключается на другую тему.

– А твои родители тоже юристы? – участливо интересуется Василий. – Они живут в городе?

Мне не сразу удается так же быстро забыть о разговоре минуту назад, но я пытаюсь:

– Нет, они… мои родители погибли, когда я была совсем маленькой. Меня растила бабушка. Месяц назад умерла и она.

– Ох, соболезную. – Он неловко краснеет. – Прости за вопрос, милая. Других родственников у тебя нет?

Василий тяжело сглатывает, тень печали скользит по его красивому лицу, на котором почти нет морщин, хотя мужчине больше пятидесяти лет.

– Увы. Никого. Я… Боже, опять он!

Из-за угла выскакивает пациент-извращенец. Тот самый, кого я встречала по пути в столовую. Он опять снимает штаны и прыгает вокруг меня! Я умудряюсь сохранять самообладание ровно до того момента, пока он не принимается за свой инструмент.

Василий закрывает мне глаза.

– Он… – бормочу я.

– Нет! – Василий резко тянет меня куда-то в сторону и просит санитаров успокоить пациента.

– Пациенты чувствуют себя довольно свободно, – усмехаюсь я, когда Василий убирает руку от моего лица. – Гуляют где хотят.

– Это не тюрьма, – пожимает Василий плечами, весь красный от смущения, – а клиника. Особо опасных держат под круглосуточным наблюдением. А этот просто… ну…

– Любит прилюдно дрочить?

Василий прячет взгляд под длинными ресницами. Мне определенно нравится отец Лео. Невероятно милый мужчина.

– Помню, лет двадцать назад преступников держали на подвальном этаже. Ох, какие там были экземпляры! Жуткие маньяки и напрочь отбитые психи! До сих пор помню пациента в инвалидной коляске, который на самом деле умел ходить. На досуге он потрошил людей, чтобы изготовить чучела. Говорят, у него весь загородный дом был в этих чучелах. Он с ними разговаривал! Вроде бы заменил ими мертвую семью. В общем, жутко было спускаться на тот этаж, скажу я тебе, мороз по коже. А еще была одна женщина, хм-м, Кровавая Мэри, кажется. Она людям глаза выкалывала и в крови их купалась. Я когда новости по телевизору увидел про Кровавого фантома, так сразу про нее вспомнил. Какой-то подражатель, честное слово!

Я вспоминаю жуткий неосвещенный коридор под клиникой, весь в паутине и изрисованный символами. В том числе и якорями. Какой-то пациент схватил меня в темноте, а потом сбежал. Мы с Лео так и не смогли выяснить, кто это был. И почему Крецу не ремонтирует тот подвал?

– Мэри держали в этой клинике? – поражаюсь я.

– А что?

– Следователь говорил, что новые убийства похожи на убийства Кровавой Мэри. Вы не знаете, что с ней случилось?

– Ее признали вменяемой и отправили в колонию строгого режима.

Василий хмурится.

– Я слышала теорию, что в тюрьму отправили невиновную. Но как это возможно? Если она сидела в психушке и все знали, как она выглядит, то как можно было отправить за решетку совсем другого человека?

Мы подходим к палате Эллы, и Василий склоняется к моему уху, тихо рассказывая:

– Медсестры и пациенты шептались, что женщина в подвале лишь притворяется Кровавой Мэри.

– А где же настоящая?

– Тоже в клинике. Среди обычных пациентов с незапущенной шизофренией. Да и знаешь… кто сказал, что это женщина? Это мог быть и мужчина.

– Откуда вы знаете, что происходило в клинике двадцать лет назад? Элла не так долго находится на лечении.

– К сожалению, моя жена была одним из местных психиатров.

Глава 9

Я смотрю на Василия с открытым ртом.

– Элла была психиатром? – удивляюсь я.

Он смущается. Недоумевает, почему я остолбенела. Да я и сама не знаю. Какая разница, кем она была? Никто не застрахован от сумасшествия.

Мы рождены в мире, где не сойти под конец жизни с ума – достижение. На нас давят со всех сторон. Мы теряемся. Носимся из угла в угол, не зная, куда спрятаться. И не понимаем, как вынести эту лавину информации, требований, правил, чужих эмоций… Особенно когда происходит катастрофа, на которую мы не в силах повлиять.

В такие моменты мозг трещит по швам.

– Да, и… – Василий поджимает губы, не отводя взгляда от двери в палату своей жены, – для Эллы стало большим ударом, что дочь покончила с собой. Она сильно винила себя. Говорила, что должна была догадаться, кричала, что Ева не могла совершить самоубийство, и… она оказалась права. Элла винила себя в ее смерти, винила в том, что помогала пациентам, но недоглядела за собственной дочерью. Это свело ее с ума… чувство вины. Оно погубило мою жену. Я надеялся, что она оживет, когда узнает про Еву, но этого не случилось.

Медовый голос Василия звучит сдавленно. Мне тяжело смотреть, как мужчина страдает.

Выходит, Эллу задушило чувство вины. Именно оно лишило ее рассудка после смерти Евы. Одно событие перевернуло судьбу всех членов семьи Чацких и Гительсонов, заставив каждого из них переродиться монстрами.

– Прошло больше десяти лет с того момента, когда Элла потеряла дочь. Возможно, нужно дать ей время? Она осознает и…

Василий прерывает меня, кладя ладонь на плечо. Однако глазами продолжает сверлить дверь в палату, словно ждет, что она распахнется, и Элла бросится к нему в объятья.

В его зеленых глазах – тоска человека, который наблюдает, как в огне умирает родной город, вместе со всеми его жителями, друзьями и семьей.

– Боюсь, мы давно ее потеряли. Крецу говорит, что вероятность выздоровления очень низкая, независимо от того, жива Ева или нет. Моя жена не отличает реальность от выдумки и настоящее от прошлого.

Я решаю замолчать и сделать то, зачем пришла. Нет смысла успокаивать Василия. Он много лет навещает Эллу в клинике, и любые слова утешения давно перестали отзываться в его сердце. Надежды почти не осталось. И я точно не та, кто способен эту надежду возродить, когда сама не знаю, как собрать осколки, на которые разлетелась моя жизнь.

Чем я помогу Василию?

Вздохнув, я захожу в палату Эллы.

Как и всегда, она сидит на кровати, уставившись в пол. Каштановые волосы закрывают часть узкого лица, прячут бледную кожу, потрескавшиеся пепельно-розовые губы и глаза, окольцованные тенью.

Худая. Неподвижная. Потерянная частичка этого мира. Элла Чацкая.

И все равно ясно, даже под грузом болезни, что когда-то она была невероятно хороша собой. Пока не впала в забытье.

– Здравствуйте, – тихо выговариваю я.

Но отвечает мне лишь ветер: свистом стекол и скрипом оконного отлива.

Элла поворачивает голову в мою сторону сантиметра на два, но взгляда не поднимает.

Терпкий запах лекарств въелся в стены палаты и раздирает легкие. Вернее, меня терзают воспоминания. Бабушка. Ее смерть. Я должна была остаться с ней в станице, когда она болела. Мы так и не успели попрощаться.

Потоптавшись, я осторожно приземляюсь рядом с Эллой на кровать. Василий заходит в палату следом, но не приближается к жене, словно боится, что сразу два гостя – чересчур много для Эллы.

С мебелью здесь, видимо, та же логика. В палате стоит кровать, стол, стул и комод. Углы пустуют. Стены тоже. Унылый серый колорит. Хотя мы в платном корпусе клиники.

У Эллы дрожат руки.

Я вспоминаю, как такими же трясущимися ладонями она передала мне браслет в виде шипастой лозы. В ее глазах был страх. Она хотела избавиться от браслета, будто его железо обжигает до костей. Она буквально умоляла забрать эту дрянь. Не словами. Но взглядом.

Мне проходит в голову странная мысль.

А вдруг Эллу запугали?

Не просто пытались втянуть в секту, а именно запугали, потому что она слишком много знает? Вдруг она в курсе, кто на самом деле был Кровавой Мэри? Если один из пациентов был той самой маньячкой, а Элла здесь работала, это вполне вероятно.

Я вспоминаю, что Стелла числилась подозреваемой по делу Кровавой Мэри, и задумываюсь: предположим, маньячка никогда не находилась в клинике, а ту подставную женщину посадили под замок специально, чтобы выгородить Стеллу. Элла могла в этом участвовать. Ведь Стелла – сестра ее мужа. Они семья. И теперь кто-то убивает якобы грешников, что в стиле культа «Затмение», где Стелла одна из лидеров.

– Я на минутку, – прерывает мои размышления Василий и выходит из палаты, держа у уха телефон.

Отлично. Можно задавать вопросы.

– Вас никто не обижает? – спрашиваю я, аккуратно касаясь бледной ладони Эллы.

Тонкие пальцы, на которых ярко выделяются вены, вздрагивают, и Элла, будто в режиме замедленной съемки, переводит на меня взгляд.

Я проваливаюсь в ее карие глаза.

Серые занавески наполовину закрывают окна, свет в комнате приглушен – исходит от одной лампы в углу за письменным столом, и, возможно, именно поэтому у меня возникает ощущение, что я падаю в колодец, смотря на Эллу. Темные круги под глазами женщины сливаются с радужками и зрачками. Я как зачарованная тону в их омуте. Запах лекарств и старых книг соревнуется с ароматом марципановых конфет и голубики, которые Элле приносит муж.

Голос Василия за дверью приводит меня в чувства: он с кем-то громко ругается, но слов не разобрать.

– Я кое-что спрошу… а вы просто кивните, если ответ «да», ладно? – тихо предлагаю я, заглядывая в лицо Эллы. Женщина смотрит сквозь меня. – Вы знали, кто был Кровавой Мэри?

Элла вдруг сжимает мои пальцы, ее брови едва заметно приподнимаются.

Страх.

Она боится.

– Вы можете мне доверять, – шепчу я, спускаясь с кровати и садясь перед ней на колени. Крепко сжимаю ее холодные ладони в своих. – Я никому не расскажу, но смогу помочь.

Элла один раз моргает, поднимает глаза на дверь… и кивает. Обалдеть!

Она мне ответила?

Пусть не словами, но реакция есть. Я и не надеялась, что сработает. Знала, что иногда она общается жестами, но не думала, что захочет иметь дело со мной. С другой стороны, она отдала мне тот злосчастный браслет. Почему мне, а не Лео? Он тоже ее навещает. Она не доверяет родному сыну?

– Вы были с ней знакомы? – с надеждой в голосе спрашиваю я.

И Элла снова кивает.

Не может быть! Неужели одна из моих догадок близка к истине?

– За стенами клиники вновь происходят убийства, и они похожи на стиль Кровавой Мэри. Как думаете, она могла вернуться? Она жива? Она ведь не в тюрьме, да?

Элла почти минуту смотрит на меня, словно решая, доверять мне или нет.

И кивает.

Дьявол…

– Вы уверены, что это она, а не подражатель?

Растерянно качает головой

Не знает…

– Можете написать мне настоящее имя Кровавой Мэри? – шепотом спрашиваю я.

Элла отводит взгляд.

– Вы боитесь ее?

Она склоняет голову, смотря в окно.

– Прошу вас! – Я крепче сжимаю ее пальцы. – Люди убивают себя. Один за другим. Если это Мэри, то ее нужно остановить.

Элла безнадежно опускает голову.

– Вам кто-то угрожал? Скажите, – пытаюсь поймать ее взгляд, но он все такой же отсутствующий, – пожалуйста.

Вцепившись пальцами в матрас, Элла скрывает лицо под волной каштановых спутанных волос, а затем вдруг достает из-под подушки телефон, отдает мне. Включив его, я ничего не нахожу. Он пуст. Ни приложений, ни фотографий, вообще ничего, кроме одного-единственного сообщения:

«Мы придем, когда солнце засияет вновь. Выбирай, молчание или детей на руках кровь».

– Боже! – ужасаюсь я. – Лео знает?

Элла отнимает у меня телефон и прикладывает палец к сухим покусанным губам, ясно давая понять, что я тоже должна молчать.

– Ответьте всего на один вопрос, я никому не скажу, – шепчу ей на ухо. – Я знаю ту, кого называли Кровавой Мэри?

Элла кивает и закрывает карие глаза. Я вижу, как из-под ее век бегут слезы.

***

– Эми?

Лео оказывается за спиной так резко, что мое сердце едва не останавливается. Хорошо, что я в клинике. Хоть электричеством долбанут. Оживу.

– Где твой отец? – интересуюсь я, оборачиваясь.

Лео чем-то расстроен, но пытается это скрыть за маской, которую я называю: «Ледяной император». Он возвышается надо мной, весь из себя отстраненный, и при этом хватает меня за плечо, когда собираюсь обойти его застывшее изваяние.

– Уехал, – шелестит Лео, не отпуская моей руки.

Черт, я чувствую тепло его пальцев даже сквозь кофту?

– Сам? – Я пытаюсь вырваться, но тщетно. – Или ты помог? Не удивлюсь, если ты отца насильно за дверь клиники вытолкал.

Лео вскидывает брови.

– Какая разница?

Я встаю на цыпочки и строго предъявляю ему в лицо:

– Ты несправедлив к Василию. И прекрати хватать меня, когда вздумается, я тебе не кукла!

– Ты его не знаешь, – парирует Лео низким голосом, а потом мягко добавляет: – И что мне остается, как не хватать тебя? Когда убегают, приходится ловить. Логично?

– Или отпустить.

– Я не готов снова потерять тебя.

Он произносит это так легко и естественно, что я впадаю в оцепенение, но беру себя в руки и отвечаю:

– Если суждено кого-то потерять, погоня не поможет, а если суждено быть вместе, то любая дорога приведет обратно.

Лео разглядывает меня, и глаза его начинают странно блестеть. Я не могу отвести взгляда от его лица. От подобной близости кружится голова, моя бедная черепушка, которая раскалывается на две части, и одна сторона кричит, что нужно срочно бежать, а другая подстрекает шагнуть вперед…

– Так, может… дорога уже привела тебя обратно? Ко мне.

Он улыбается, и я теряюсь, не в силах отрицать, как сильно я жажду вновь прильнуть к красивым губам, окруженным легкой щетиной, с поцелуем. Проклятье. Лео мое проклятье! Он сводит с ума! Стоит мне увидеть этого самодовольного Шакала, и сердце бьется о ребра, точно сумасшедший узник, мечтая вырваться навстречу тому, кто бесконечно рвет мою жизнь на куски.

Я смотрю на Лео, вспоминая, как он прижал меня своим телом к кровати, как целовал в шею и как его пальцы нежно скользили от затылка до виска, поглаживая кожу под волосами. Не помешай Василий, я бы сдалась. Не выдержала! Тело прекрасно помнит, какое удовольствие Лео умеет доставлять. И я летаю в сладком тумане, не способная мыслить трезво. Отвергнуть Лео? Ха. Когда он прижимает меня к себе и под ладонями его мускулистая грудь? Когда над ухом горячий шепот, в котором обещания невероятных удовольствий?

Проще надеть себе на голову целлофановый пакет и задохнуться, чем сопротивляться этому мужчине.

В коридоре никого нет, кроме нас двоих и пациента, терроризирующего пустой кулер: шатает его, будто вода там появится магическим образом. На парне высокая шляпа. Болотная. Вся в дырках и пятнах.

Прикусив щеку изнутри, я возвращаюсь к прошлой теме:

– В любом случае Василий не заслужил подобного отношения. Он твой отец. Он любит тебя и Еву. Он даже в тюрьме из-за нее отсидел, пытаясь отомстить насильнику, хотя и идиоту понятно, что Василий букашки не обидит.

– Вот именно. Он не смог убить Давида, но сел за покушение. Верх идиотизма.

Лео вкладывает в каждое слово всю скопившуюся горечь и ярость на отца.

Я шиплю в ответ с открытой издевкой:

– О, конечно! Зато ты молодец. Убил его!

Мои упреки сбивают Лео с толку.

– Это было давно. И я не горжусь своим поступком, – оправдывается он с тенью печали. – Если бы мне дали второй шанс, я бы поступил иначе.

– Да? И как же? Поручил бы кому-то другому убить Давида?

– Я…

Мы синхронно поворачиваем голову. Мучитель кулера в шляпе решил постоять в метре от нас, беспардонно подслушивая спор. В его руках только попкорна не хватает. Во взгляде крохотных глаз светится восторженность и пьяный блеск.

– Друг, иди куда шел, а? – сухим раздраженным голосом требует Лео.

– Я не помню, куда шел… – грустит пациент, – можно постоять с вами?

Лео подталкивает парня в спину, прогоняя, и когда тот скрывается в коридорах (но выглядывает из-за угла, точно суслик из норы), адвокат продолжает:

– Давай не будем о прошлом. – Лео делает шаг навстречу, заправляет прядь за мое ухо. – Я хочу начать с чистого листа… нашу дружбу.

– Как мило.

Убираю его руку от своего лица.

– Почему ты так категорична?

– Ты не раз бросал меня, Лео. Знаешь, как люди говорят? Предал однажды, предаст снова.

– Люди вечно что-то говорят, что же теперь… удавиться? – Он вздыхает. – Если тебе нравится мой отец, могу я сделать предложение?

– Прямо здесь? – Я давлюсь истеричным смешком. – В психушке? Оригинально.

Лео хмыкает.

– Если бы я хотел позвать тебя замуж, то сделал бы это у моря.

– Почему?

– Всегда хотел сделать предложение возлюбленной у моря. Хотя и знал, что никакой невесты у меня никогда не будет… Не доживу.

Я фыркаю.

– Тогда о чем речь?

– С кем ты будешь праздновать Новый год?

– Эм… одна?

– В резиденции 31 декабря запланирован званый ужин. Там будет вся моя семья. Я хочу, чтобы и ты пришла.

– Зачем? – ужасаюсь я.

– Хочу встретить с тобой Новый год.

– И в качестве кого, интересно, я там буду?

– Приходи как подруга.

– Подруга?

– Близкая подруга.

– Не понимаю, к чему весь этот цирк? Ты потерял память, и я значу для тебя не больше, чем одноразовый стаканчик!

– Ты сомневаешься в моих чувствах?

– В твоих чувствах? – звенящим от напряжения голосом спрашиваю я. – Нельзя сомневаться в том, чего нет!

Лео отшатывается, как от пощечины. Он никак не комментирует мои слова, будто сам не знает, права я или нет, а может, он думает и о чем-то совсем ином, а я просто так и не научилась понимать его. Мне хочется заплакать и убежать, но ноги не слушаются, наливаясь свинцовой тяжестью.

– Я не буду ничего доказывать, – прерывает тишину Лео, и моя душа ныряет под лед его равнодушной маски. – Это бесполезно. Просто прошу тебя принять предложение.

– Лео, ты…

Сначала я хочу ответить отказом, потому что находится рядом с этим человеком – жестокая пытка. Я с трудом соображаю, когда он смотрит на меня. Превращаюсь в безмозглую муху, которая бесконечно бьется о стекло по имени Лео, думая, что свободна, а на самом деле заперта в невидимом плену.

Я хочу порвать с Лео! И я не избавлюсь от чувств, если он все время будет рядом.

Этот мужчина врос в мою душу, как верблюжья колючка, пустил корни, и как начнешь вырывать, так расколешь весь фундамент, вызвав смертельные землетрясения.

Разум осознает, что я должна забыть Лео. Должна найти хорошего парня, с которым не буду бояться, что меня застрелят. Пусть не принца на белом коне. Но лучше принц на хромом осле, чем билет в могилу!

Только сердце и душа не согласны.

Мой разум никак не может победить чувства, и все во мне вопит: да, да, я хочу встретить Новый год с Лео, мечтаю хоть на минуту ощутить, что я нормальный человек, телепортироваться в другой мир, где я и он – два любящих друг друга человека, которым не нужно скрываться ни от сумасшедших родственников-мафиозников, ни от тайных обществ, ни от маньяков.

Лишь сейчас я сполна ощущаю, как же устала…

Только есть проблема.

Ох, две проблемы.

Во-первых, если я и правда способна помочь ему вернуть память, то должна это сделать.

Во-вторых, на ужине будет Стелла. Не верю, что она могла быть Кровавой Мэри, слишком она любит порядок и чистоту, но вдруг я ее недооцениваю? Или она знает что-то об убийствах, чего не знает следствие. Это же Стелла Гительсон! Мать криминального мира. Она знает всех бандитов края, черт возьми!

– Хорошо… – бормочу я, – приеду.

Лео приятно удивлен, но пытается скрыть свою радость.

– Отлично. Я за тобой заеду, – хрипло произносит он. – И сейчас могу подвезти тебя до общежития.

– Нет, извини… мне нужно к Адриану.

Я любуюсь выражением лица адвоката. Он, без сомнений, мечтает прибить молодого священника его же скрипкой. Неужели переборщила? Надо успокоить его, пока мне самой не пришлось вести Адриана с фингалом домой.

Лео умело подавляет эмоции, но я знаю, что ревность пожирает его изнутри не меньше, чем меня при виде Мариам, и ревность – то чувство, из-за которого он себя абсолютно не контролирует. В прошлом году он избил сначала Глеба, а потом и Виктора из-за меня.

Мы оба ревнивы.

Не знаю почему.

Каждый раз, когда я теряю Лео из виду, начинаю представлять его с девушками, и становится дурно. Сколько их было? Любил ли он кого-то из них? И как быстро он переключится на другую, если мы окончательно разорвем отношения? Пф! Отношения, ага. Нет у нас их.

Нужно срочно перевести тему.

Один отвлеченный вопрос как раз имеется.

И его давно пора задать.

– Слушай, а как ты забрался в мою комнату прошлой ночью? Только честно.

– В смысле?

Я прикусываю губы. Удивление на лице Лео выглядит искренним. Что за черт? Это мог быть лишь он. Кто бы еще забрался в общежитие и гладил меня по голове во сне?

– Кто-то был в твоей спальне ночью? – мрачно уточняет Лео.

О дьявол…

По спине пробегает холодок.

Это… не он?

Я игнорирую вопросы Лео, лихорадочно спрашивая:

– А Фурса сейчас под арестом?

Лео темнеет лицом.

– Эми, ответь на вопрос, – велит он тоном, не терпящим возражений.

– Я… мне пора.

Развернувшись, я убегаю прочь, пока Лео не задал еще сотню вопросов. При следующей нашей встрече скажу, что мне это приснилось. Но вот…

Лилия на тумбочке была настоящей.

Глава 10

– Выглядишь очень… празднично, – хмыкает Лео, открывая передо мной дверь черного «Лексуса».

На молочной коже блестит изумрудная подсветка, из салона пахнет маковым ароматизатором и древесными духами.

– Ха, ха, – без эмоций выдаю я и сварливо добавляю: – Почти каждый член твоей семьи пытался меня убить. Наряжаться я для них не буду.

Остро усмехнувшись, Лео подает мне руку, но я игнорирую его попытки играть в джентльмена и забираюсь в автомобиль самостоятельно. Лео в черном дорогом костюме, и крупные снежинки контрастируют с цветом пиджака. Запястье украшают золотые часы с бриллиантами. Волосы аккуратно уложены к затылку и тоже быстро покрываются снегом. А еще на шее Лео красный галстук.

Красный!

Смотрю на эту сиротку, как на розу посреди нефтяного океана. Бедный галстук не представляет, какая высочайшая честь ему оказана. И с чего бы? Стелла заставила нацепить ради праздника?

Я, в свою очередь, надела серые лосины, громоздкие ботинки и голубую толстовку. Поверх накинула зимнюю куртку. На голове сделала пучок, который весь растрепался, пока я помогала Венере готовить лимонный торт для Дремотного.

– Но я ведь не пытался тебя убить, – с иронией замечает Лео и садится за руль.

Он вышел из машины без пальто, хотя на улице минус десять.

– Если бы мы праздновали вдвоем, я бы надела паранджу. Чем тебя не устраивает мой наряд?

Лео едва заметно улыбается, заводит двигатель и шепчет, склонившись над моим ухом:

– Меня не устраивает никакая одежда на тебе, Хромик… лишь ее отсутствие.

Сначала я хочу что-нибудь сострить в ответ, но останавливаю себя. Слово за слово – и опять начнется. Лео провоцирует меня на флирт, а флирт приведет к близкому контакту, близкий контакт… к другим отныне запрещенным для нас штукам.

В зеркале заднего вида отражается мое лицо. Секунду я паникую. Кажется, что лицо слишком бледное, надо было скрыть консилером синяки под глазами… и соорудить секси-прическу.

Гадство!

Почему я об этом думаю?

Когда Лео рядом, мозг отключается. Не прошло и десяти минут, а я уже хочу нацепить платье ради проклятого адвоката – ради того, чтобы он окинул меня тем самым горящим взглядом.

Я раздраженно скрещиваю руки на груди и сползаю в кресле.

Лео сосредоточенно всматривается в серо-черную мглу, но скорость не сбавляет. Город утопает в снегу. Я прошу Лео ехать помедленнее. На дороге гололед.

– На колесах зимняя резина, не переживай, – успокаивает он, расслабленно поворачивая руль одной рукой.

Я перевожу на адвоката угрюмый взгляд, и он закатывает глаза, после чего сдается и сбрасывает скорость до восьмидесяти километров в час. Приходится слушать бурчание о том, как сильно мы опаздываем. Я показываю Лео время на его же наручных часах, напоминаю, что до Нового года еще четыре часа и что он успеет написать на записочке желание, а затем выпить этот треклятый кусок бумаги с шампанским.

– Ты пьешь бумагу? – уточняет Лео таким удивленным тоном, что я чувствую себя идиоткой.

– Я? Нет, – уклончиво отвечаю, разглядывая снежные сосны за окном. – Боюсь микробов. Но многие так делают. Ты будто с луны свалился.

– Не помню, когда мы последний раз праздновали Новый год, так что подобных традиций у нас не водится, да и сложно представить, чтобы Стелла выпила кусок бумажки.

– Просто вы зануды.

– Не мы такие, а жизнь, – неожиданно чарующе улыбается Лео.

Я не сразу отвечаю. Редко увидишь, чтобы на лице Лео отражались какие-то эмоции, тем более настолько яркие. Дыхание в горле застревает. Что на него сегодня нашло? Он будто старается отличаться от себя обычного, пусть и в мелочах, но даже этого мне хватает, чтобы потерять дар речи.

– Думаешь, вы не сможете стать другими, если захотите?

– Ни у моей семьи, ни у меня давно нет права выбора, – отвечает Лео, пожимая плечами.

– Ага, ага, начинается шарманка…

– Шарманка?

– Ты любишь повторять, что у тебя нет выбора. Но он есть. Когда ты решил сбежать за границу, то сделал этот выбор сам. Когда решил остаться, это тоже был твой выбор. У каждого есть выбор, но последствия нам не нравятся. Ты можешь сбежать. Даже смерть бы тебя не испугала. Однако ты ни черта не делаешь, потому что любишь свою семью и не бросишь их. Знаешь, Адриан как-то сказал, что Бог всегда дает нам право выбора. Мы не звери в клетке. Он может наставить нас, но быть с Богом – наш выбор. Когда Бог создал Адама, то создал и Лилит. Она не захотела выполнять его волю, отказалась, но Бог не убил ее. Напротив. Он создал Еву, а Лилит позволил жить дальше, пусть и не под его крылом.

– Такими темпами ты скоро уйдешь в монастырь, – голос Лео звучит сдавленно.

– Ты против? – смеюсь я.

– Ну что ты… буду всем хвастаться, что после секса со мной девушка решила стать монашкой.

Лео выпрямляется, слегка вращая плечами и разминая тем самым спину. Я успеваю отметить, как плотно черная рубашка обтягивает грудные мышцы, а потом задеваю краем глаза и натянутую ткань брюк на бедрах, по которой безумно хочется провести пальцами и ощутить мощное мужское тело…

Черт.

Иногда я сомневаюсь, кто из нас с Лео более озабоченный. Стоит адвокату пошевелиться, и я уже начинаю фантазировать, как он прижимает меня к стене своим донельзя сексуальным торсом.

Придурочная.

– Очень смешно, – фыркаю я и, чуть пораздумав, спрашиваю: – А ты веришь в Бога?

Лео бросает в мою сторону изучающий взгляд, сканирует от лица до сомкнутых коленей, на которых задерживается чуть дольше, словно в следующую секунду протянет ладонь и разведет их.

– Что? – смущаюсь я.

Малахитовые глаза искрятся заманчивым блеском.

– Подумал, что следом ты протянешь мне брошюрку с религиозными учениями.

– Извини, забыла дома. И у тебя уже есть секта. Вторую не потянешь. К тому же, – я ехидно зубоскалю, – церемониальные платья «Затмения» тебе очень идут.

– Во-первых, это была мантия. Во-вторых, «Затмение» – не религиозная организация.

– Ах, прости, – театрально восклицаю, прикладывая руку к сердцу, – я неправильно подобрала слова! Вы всего лишь чокнутые маньяки, возомнившие себя карателями преступников.

– Угомонись, – вполголоса требует Лео.

– Ладно, – развожу руками, снимаю ботинки и закидываю ноги на панель. – Так ты веришь в Бога?

Лео ошарашен моей наглостью, многозначительно выгибает одну бровь и кривит уголком губ.

Успех!

Я вызвала эмоции на его бесчувственной физиономии.

– Верю, – цедит он.

Однако убрать ноги с панели не просит.

– Серьезно?

– А ты? – каменным голосом спрашивает он, будто вот-вот выкинет меня из окна.

– Я верю, что есть особая сила, которая создала этот мир. Назовем ее Богом.

Лео поглядывает на мои ноги, и я вдруг отмечаю, что жесткость в его тоне совсем не из-за злости. Он волнуется. Не столько за мою безопасность, ведь это Лео, он и представить не может, чтобы он – он! – не справился с управлением и попал в аварию, нет, больше похоже на подавленную жажду самому закинуть мои ноги на панель, перед этим устроившись между ними.

Я сажусь в кресле правильно, смущенная реакцией Лео.

– Тогда почему тебя удивляет, что я тоже верю в Бога? – интересуется адвокат.

– Потому что ты убивал людей.

– Я убивал монстров, а не людей, – парирует он строго.

– Все люди – монстры. Но одни поддаются дрессировке и воспитанию, чтобы сосуществовать мирно, а другие нет. Суть в том, что ты не боялся Божьего гнева, когда нажимал на курок.

– Я верю в Бога, а не в ад. Верю, что есть нечто вне нашего понимания.

– И этому нечто на нас плевать.

– А почему ему должно быть не плевать? – ухмыляется Лео. – Скажем, построил ты замок из песка, порадовался ему, а потом что? Уйдешь. Иногда будешь задумываться: сломал ли его кто-нибудь? Смыл ли его океан? В целом же… тебе нет до него дела. Ты построишь еще сотни замков. Миллионы. А то, что с ними будет, не твоя забота. Бог никому ничего не должен. С чего кто-то решил иначе?

– Думаю, Бог, чем бы он ни был, просто не настолько вездесущ, как считают люди. Представим, что ты вывел живой организм путем генной инженерии. Ты Бог. Творец. Созданный организм начинает размножаться. Больше ты его не контролируешь. Он может начать убивать себе подобных, убивать других животных, может мутировать и стать чем-то жутким… Ты можешь придумать вирус, который уничтожит созданных тобой существ, а можешь ничего не делать. Это выбор. У всех есть выбор. Почему его не должно быть у Бога?

Лео хмыкает и окидывает меня странным взглядом, в котором я читаю смесь удивления, интереса и уважения. Мне это льстит.

Мы выезжаем из города, и адвокат снова сбавляет скорость, хотя мы на пустой прямой трассе. Судя по серьезному выражению лица, он хочет о чем-то поговорить до приезда в резиденцию, но не решается.

– Мы же вроде опаздываем, – напоминаю я.

– Почему ты встречаешь Новый год со мной? – низким голосом спрашивает он.

– Потому что ты позвал? – саркастично подсказываю я.

– Ты могла отказаться. Могла сделать любой… выбор, – он делает акцент на последнем слове.

Дразнит, зараза такая.

– Я обещала, что помогу вернуть память.

– Если не хочешь меня видеть, зачем помогать?

– Я должна!

– Ты ни черта мне не должна, Эми! – сурово чеканит он. – Ты либо желаешь помочь, либо нет.

– Что ты хочешь услышать? Да, я хочу, чтобы ты вспомнил прошлый год. Конечно, хочу!

– Почему? Мечтаешь, чтобы я оставил тебя, но при этом хочешь вернуть мне воспоминания о наших отношениях? Где логика?

– Ты не отстанешь, да? Ладно. Дело не в тебе. Дело в твоей драгоценной тете Стелле. Поэтому я согласилась. Доволен? Она была подозреваемой по делу Кровавой Мэри. Почерк Мэри и фантома очень похожи. Возможно, это один человек.

Лицо Лео вновь приобретает полную беспристрастность.

– Используешь меня, чтобы добыть информацию для Виктора?

– Виктор ведет дело твоего «Затмения», а не Кровавого фантома, – отрезаю я. – И Виктор пропал. Вот тебе вторая причина. Я хочу поговорить с Евой. Она последняя, кто его видел. Кальвадос сказал, что Шестирко уехал из города, но он сомневается, что это правда.

– Ева не станет обсуждать Виктора, – уверяет Лео. Его телефон начинает вибрировать. – Я пытался с ней поговорить. Бесполезно. Она делает вид, будто не понимает, о чем я говорю. Будто Виктора вообще не существует.

– А если она что-то с ним сотворила? – восклицаю я.

Лео раздраженно открывает рот, чтобы очередной раз защитить сестрицу (действительно, как Ева, расчленившая десятки человек, могла что-то сделать с Виктором? Вздор!), но вдруг передумывает спорить и отвечает на звонок. Собеседник на линии заставляет его помрачнеть еще пуще. По диалогу я понимаю, что это его помощница, которая никак не может выстроить позицию и найти судебную практику по какому-то делу, из-за чего Лео недоволен. Это меня, конечно, радует. Так вертихвостке и надо! Но ситуация – абсурд. Сегодня тридцать первое декабря. Девушка работает. Но Лео все равно злится.

– Значит так, Мариам, слушай! – У меня волосы дыбом встают от спартанского тона Лео. – Нужно закончить к третьему числу, ясно? Сделай не то, что в твоих силах, а гораздо больше. Работай.

Лео отключает звонок.

– Не хотела бы я быть твоей помощницей, – бормочу себе под нос.

Лео отвечает жестко и мне:

– Я бы и не смог работать с тобой… хотя тебя бы не мешало воспитать.

– Воспитать?

Я едва не запускаю в него айфоном от злости.

– Да, – подтверждает он твердо. – Ты слишком эмоциональна.

– Это плохо?

– Ужасно. Как ты будешь контролировать оппонента, если сама себя не контролируешь? Ты слишком открыта для нападения. Люди видят твою слабость. Здесь как в покере. Любая ошибка может лишить всего. Партия будет окончена. Шаг влево, шаг вправо. И ты проиграла.

Мне становится не по себе из-за менторского тона Лео, и я обиженно уменьшаюсь в кресле: ощущение, будто меня отчитал директор перед всей школой.

Самодовольный Шакал.

– В такие моменты я жалею, что пошла учиться на юриста, – признаюсь я. – У меня духу не хватает открыто вступать с людьми в конфликт.

Лео вдруг расслабляется, потирает шею и мягко произносит:

– Ты умна, Эми. И тебе понравится работать адвокатом, но надо поработать и над собой. Можешь периодически ходить со мной на заседания, наблюдать за процессом, посмотришь, как нужно вести себя, когда провоцируют.

– Я помогаю судье, так что и так сижу на заседаниях.

– Фролов сказал, что ты почти не появляешься в суде.

– Устроил меня к нему, чтобы шпионить? Стоило догадаться.

– Он сказал, что раньше ты серьезнее относилась к работе. Что случилось?

– Много всего, если не заметил. Сначала со мной случился ты, а потом маньяки, секты и… смерть.

Он мрачнеет, а затем опять поучает:

– Что бы ты ни чувствовала, это не должно отражаться на работе, учись абстрагироваться.

– Ты невозможен!

Я шлепаю его по предплечью.

– Потому что даю дельные советы?

– Ты даешь бесчувственные советы!

– Никаких чувств в нашей сфере быть не может, Хромик.

– Сказал адвокат, который специализируется на защите уголовников.

– Защищать виновных проще, чем невиновных. – Лео поправляет зеркало заднего вида, словно оно его раздражает. – Если проиграешь, не будет мучить совесть.

– Ты у нас чувствительный, – издеваюсь я.

– Ничего подобного.

– Лжец.

Он облизывает губы, искоса наблюдая за моей ладонью, которой в раздумьях поглаживаю свое колено.

– Разве не ты называла меня бесчувственной сволочью?

– Это твоя маска. Настоящий Лео – ранимая душа… – Я поворачиваюсь корпусом к адвокату, пододвигаюсь ближе и шепчу на ухо: – И очень темпераментная. Да, ты умеешь себя контролировать, но, как и все мы, имеешь слабости.

Я скольжу по внутренней стороне его бедра. Лео едва ощутимо вздрагивает.

– Что ты делаешь?

– Срываю маски…

– Есть разница между не могу и не хочу, Эми.

Мои губы касаются линии подбородка у самого уха Лео, а пальцы двигаются выше – по его напряженному бедру.

– Значит, если я сделаю так… – Обхватываю рукой затвердевший член под тканью брюк. – И вот так. – Двигаю по его достоинству пальцами. Лео хрипло выдыхает, а я игриво спрашиваю: – Ты останешься спокоен?

– А я хочу остаться спокоен? – с тихим стоном парирует он.

– Ты хочешь доказать, что умеешь контролировать себя в любой ситуации. Давай, – я расстегиваю ремень на его штанах, – доказывай.

– Мне нравятся твои методы, но не ты ли беспокоилась о своей безопасности, а теперь отвлекаешь водителя от дороги?

– А я тебя отвлекаю? – невинно хлопаю ресницами. – Вы же у нас не поддаетесь на провокации, уважаемый Леонид Чацкий.

Лео крепко впивается пальцами в руль, когда я касаюсь губами пульсирующей вены на его шее, а ладонью сильно сжимаю внушительное достоинство мужчины, поглаживая его большим пальцем.

Немного отклонившись и заглянув в лицо своего чертовски сексуального адвоката, вижу, что его радужки окрасились тьмой, погрузив хвойный лес в густую ночь. Губы плотно сжаты. На миг даже кажется, что Лео смущен.

Однако через несколько секунд его пальцы оказываются в моих волосах, сжимаются на затылке, и рывком притягивают ближе к своему хозяину. Я по инерции прислоняюсь лицом к груди Лео. Его ладонь перемещается мне на ягодицы. Судя по распаленному дыханию, Лео собирается остановить автомобиль на обочине и детально продемонстрировать мне, в каких позах можно заниматься любовью в машине.

– Нет! – протестую я, сжимая пальцы на его шее. – Прикасаться могу только я.

– Что за дискриминация? – рычит он в мои губы.

– Суровая реальность, – заискивающе подмигиваю я и чувствую, как ладонь Лео ныряет под мою толстовку, обжигает поясницу.

– Проклятье… какая же ты красивая, – измученно произносит Лео, – но…

– Но ты красивее? – смеюсь я.

– Но я тебя не понимаю, – он прикусывает мою нижнюю губу, и я хочу отпрянуть, но вместо поцелуя Лео шепчет: – К черту резиденцию. Поехали ко мне на квартиру. Я не выпущу тебя из своей постели до утра, и ты не пожалеешь. Обещаю. Это будет лучший Новый год в нашей жизни…

Оставив в уголке его губ едва ощутимый поцелуй, я тихо выговариваю:

– Ты проиграл.

– Что? – пламенно выдыхает он у моего лба.

– У тебя тоже проблемы с контролем. – Я застегиваю пряжку его ремня. – А теперь смотри на дорогу. Я твоих родственников не люблю, но предпочту сегодня увидеть их, а не мать Терезу.

Лео все-таки останавливает автомобиль на обочине. Очень резко. Я чуть лбом о панель не шлепаюсь!

Не успеваю опомниться, как оказываюсь у Лео на коленях, – он подхватил меня одним движением и теперь крепко прижимает к себе, проводя носом по шее. Я чувствую, как его достоинство упирается в мое бедро, и покрываюсь предательскими мурашками. В груди вспыхивает пожар, который добирается до низа живота и разжигает там сладкую тяжесть, сводящую с ума.

– Если бы у меня были проблемы с контролем, Эми, – хрипло произносит он, – я бы уже разорвал гребаную одежду и утащил тебя на заднее сиденье. Ты даже не представляешь, как я тебя хочу.

– Н-не надо, – заикаюсь я, чувствуя его теплые ладони под толстовкой, скользящие вдоль позвоночника.

– Почему? – низким глубоким голосом спрашивает он. – Ты меня возбудила. Теперь отвечай за свои действия.

Левая ладонь Лео так сильно сжимается на моих ягодицах, что я, едва дыша, со стоном начинаю умолять его:

– Пожалуйста… я… прости… это… это неправильно…

Он тихо смеется мне в шею и, словно в отчаянии, качает головой.

– Какая же ты еще… маленькая, – шепчет он. – А хочешь казаться взрослой.

– Лео, – сглатываю я, осознавая, что, если он сам не остановится, я не стану сопротивляться.

Черт возьми, не только он возбужден. Я сама могу думать лишь о том, как Лео сорвет с меня одежду, о чем думать категорически нельзя!

Однако Лео громко втягивает носом воздух и выдыхает, а затем сажает меня обратно на пассажирское сидение. Какое-то время Лео крепко сдавливает в руке ручник, прежде чем завести «Лексус» и снова выехать на дорогу.

– Отлупить бы тебя, – бормочет он с каменным лицом, поправляя свой ремень и выжимая педаль газа.

Слушая его нервное дыхание, остаток пути я решаю благоразумно помалкивать.

Мы подъезжаем к резиденции. Высокие сосны скрывают ее от мира, но здание до того огромное, что лес на его фоне кажется кучкой сорняков.

– Добро пожаловать в нашу скромную обитель, – говорит Лео.

– Если три тысячи квадратных метров для тебя скромность, то что для тебя богатство? Собственный остров? И я просто счастлива, да. Безумно скучала по темным, холодным коридорам и лабиринту с Минотавром в подвале.

Лео мимолетно улыбается. Паркует «Лексус» рядом с главным входом у заснеженного фонтана.

– Ты о Еве?

– Ну не ты же предпочитаешь сидеть под землей, а не на ней.

– Она любит рыться в старом хламе, который там спрятан. Правда, большинство вещей сгорело при пожаре.

– Не говори мне о том пожаре, пожалуйста.

– Почему?

Я выхожу из машины.

– Потому что в тот день ты меня бросил и сбежал на полгода, – говорю я и захлопываю дверь «Лексуса».

Резиденция возвышается надо мной, точно монстр из кошмаров. Каждый раз, когда я сюда приезжаю, мне грозит смертельная опасность. Здесь меня едва не убила Ева. Едва не убила Стелла. Едва не убил пожар. И едва не убило тайное общество.

Остается только гадать: кто захочет меня прикончить на этот раз?

Глава 11

Не дожидаясь Лео, я шагаю к главному входу навстречу двум скалам: близнецам Адаму и Алану – телохранителям и помощникам Стеллы. Они приветствуют меня поклоном головы. Изо рта ни звука. Не люди, а две античные каменные статуи, внушающие ужас габаритами. Все как Стелла любит. Огромные автомобили, дома и мужчины.

– Госпожа запретила вам разговаривать? – подстрекаю я.

В ответ парни мне даже не улыбаются, разворачиваются в солдатской манере и кивают на дверь. Я раздраженно вздыхаю. Стряхиваю снежинки со своей макушки, пока Лео ставит машину на сигнализацию и спешит к нам, поскрипывая снегом.

– Вы их как собак выдрессировали? – спрашиваю, когда Лео поднимается на округлое крыльцо. – Они и рот не имеют права открыть без разрешения?

– Им так больше нравится. – Лео приобнимает меня за плечо. – Ребята давно стали членами семьи, не обижай их. Они еще Льву Гительсону служили.

– Достались в наследство?

Лео шутливо цыкает на меня, пожимает парням руки, и мы заходим в гостиную, которая больше напоминает тронный зал с золотыми люстрами и колоннами.

Прошлый раз, когда я была в резиденции, здесь проходило собрание тайного общества. Красные балахоны. Маски. Пафосные речи. Жертва вечера… интересно, убили того парня или нет? Лео сказал, что его хотели лишь запугать, но слабо верится, учитывая, какой мерзкий послужной список ему предъявили. «Затмение» бы простило торговлю детьми? Сомневаюсь.

Прощать они умеют только самих себя.

Перед глазами образы той ночи, и я встряхиваю головой, отгоняя воспоминания.

Не сегодня.

Мне нужно поговорить со Стеллой и Евой. Особенно с Евой. Это главное. Не мог Виктор просто взять и исчезнуть! Подобные финты больше свойственны Лео, а Виктор бы так со мной не поступил.

Посередине зала красуется трехметровая ель, украшенная искусственным снегом, бело-золотыми шарами и яркими гирляндами. Свет люстры приглушен, и огоньки шустро бегают по стенам.

Обняв за талию, Лео ведет меня в столовую.

– Давай заключим какой-нибудь договор об ограничении доступа к телу? – сдавленным голосом прошу я.

А сама мечтаю повиснуть на его шее, как обезьяна, и болтаться так до утра.

– Не нравится, когда я тебя касаюсь? – воркует Лео, крепче прижимая меня к себе.

Я прячу руки в карманы толстовки.

Слишком нравится.

В том и проблема!

– Мы же друзья, – шелестит Лео чересчур дразняще, будто сейчас схватит меня не за талию, а куда ниже. – Друзьям можно трогать друг друга.

– Предпочитаю быть твоим другом на расстоянии в метр, – ворчу я, сгорбившись.

Зеленые глаза Лео вспыхивают в полутьме, как у тигра на охоте, – или мне так кажется из-за гирлянд, – но адвокат все же убирает руку с моей талии.

Возникает ощущение, что чем больше я его отталкиваю, тем активнее он идет в атаку. Мужская сущность? Добиться цели любой ценой? Хорошее качество, но раздражает, когда сама становишься добычей.

– Есть идея, – произносит Лео с азартными нотками в голосе, которые вынуждают меня улыбнуться, – после ужина поднимемся ко мне в кабинет и составим договор о наших отношениях. Но я хочу, чтобы там был пункт, допускающий прикосновения в ночное время. Иначе я не играю.

– Это не игра, – фыркаю я, грозно показывая указательным пальцем в его сторону.

– Вся жизнь – чья-то глупая игра, Хромик.

Он хватает меня за грозный палец и целует тыльную сторону ладони.

Я смущаюсь.

Почему каждый его дурацкий жест заставляет меня сменить гнев на милость?

С лестницы доносится клацающий звук, похожий на перезарядку оружия. По ступенькам спускается Ева. В ее руках ружье. Ружье, мать вашу!

Едва коснувшись пяткой пола, девушка наводит на меня дуло.

– Шолем алейхем, братец! – улыбается златовласая блондинка во все зубы.

– Aлейхем шалом, – настороженно выговаривает Лео, – решила вспомнить корни?

– Ловлю еврея, – она по-прежнему держит меня на прицеле и, прищурившись, спрашивает: – Ты еврейка, Эмилия?

– А ты еврейка? – злюсь я. – Опусти ружье!

– Я? Да. И он тоже, – она указывает дулом на Лео и убирает оружие за спину. – Наполовину. Наша мама еврейка. А я ищу чи-и-истого еврея.

Ева разводит руками, широко расставляя пальцы, – они выглядывают из растянутых рукавов ее белой кофты, свисающей до бедер. На ногах золотые лосины. Глаза жирно подведены черной подводкой.

Эта шизофреничка похожа на Пьеро, ей-богу.

Ева кланяется нам и скрывается в темном коридоре, насвистывая песню про черного кота.

– Подожди пять минут, – просит сосредоточенный Лео и торопится за сестрой, строго наставляя: – На этом же месте, Эми! Не уходи.

– Да куда я уйду?

Насупившись, я скрещиваю руки на груди и опираюсь о перила мраморной лестницы. Честное слово, я чертов Хатико! Только и делаю, что жду или ищу Лео.

С другой стороны…

Не застрелили, и на том спасибо.

Какого еще еврея ловит эта сумасшедшая?

Арье?

Зато теперь я знаю, почему вокруг Лео много любителей кошерного. Он сам один из них. Еврейская община убийц, значит? Потрясающе.

И как с Евой можно о чем-то поговорить?

Она же совсем отбитая!

Входная дверь открывается, и на пороге, в сопровождении титанов-близнецов, появляются Василий с Августиной. Я поражена, видя, как мама Дремотного весело общается с Адамом и Аланом. Со мной парни и словом не перекинулись! Будто я безмозглый голубь.

Появлению Августины я не удивлена. Дремотный говорил, что мама сначала будет у Гительсонов (со своим ухажером), а потом приедет домой отмечать с сыном.

И я рада. Не буду чувствовать себя одинокой овечкой в стае волков. Хотя бы до полуночи.

Василий усиленно записывает что-то в блокнот, пока его подруга травит скабрезные шуточки. Заметив меня, он подскакивает обниматься, целует в обе щеки и, умиляясь, трясет меня за плечи.

– Рада вас видеть, – улыбаюсь я, выныривая из хватки отца Лео.

Он в элегантном золотом пиджаке, красной рубашке и такого же цвета штанах. Напоминает новогоднюю игрушку. Василий в своем образе может сесть под елку и стать элементом декора.

Даже его уложенные гелем светлые волосы осыпаны золотыми блестками. На пальцах – с маникюром получше, чем у меня (будто я его делаю, ага) – четыре кольца. Василий любит красоваться не меньше, чем его сестра Стелла.

Стоит мне вспомнить о местной мамочке криминального мира, как она появляется из-за внушительной лестницы, приветствуя гостей едва заметной улыбкой и приглашением пройти в столовую.

– Стелла! – радуется Августина и торопится обнять ее.

В отличие от Василия.

Он застывает, словно за прикосновение сестра способна откусить ему голову.

Я отмечаю, что брат и сестра безумно похожи. Женская и мужская версия одного человека. Мужская, точно горящее солнце, веселая и жизнерадостная, а женская, как луна в ночи, холодная и таинственная.

– Спасибо, что приехала, Тина, – говорит Стелла, – ты скрасишь наш вечер.

– Скрасить вечер в этом склепе может только коньяк, – отмахивается Августина. – Ты так давно не звонила, что я уже думала жахнуть бутылочку в одно горло, помянуть тебя. А то, зная твои интересы… короче, рада, что ты объявилась.

Я чешу затылок, осознавая, что Стелла и Августина – подруги. Весьма неожиданно. Я-то думала, что Василий их вообще не знакомил.

– Было много дел, – вежливо кивает Стелла, по-командирски держа руки за спиной. – Василий?

Брат смотрит на нее с нервным тиком, что Стелла, естественно, замечает и вопросительно выгибает бровь. Василий протягивает серебристый пакет.

– Это тебе от нас, – хрипло выговаривает он.

Стелла принимает подарок.

Ее глаза расширяются, когда она заглядывает в пакет, и Августина игриво подталкивает ее локтем:

– В наборе и съедобный лифчик есть, закачаешься, – восхищается она, – а сколько кнопок у…

– Я поняла, спасибо, – обрывает Стелла, плотно закрывая пакет, – подойду через пятнадцать минут. Позову Арье.

– Хочешь сразу опробовать? – хохочет Августина.

Алый Василий (и лицом, и костюмом) тянет подругу в столовую.

– Эмилия, – радушно приветствует Стелла.

Она мимолетно морщится, видя, во что я одета. На ней самой бело-красное платье до пола. С вырезом на бедре. В жемчужных волосах диадема, алмазы переливаются в свете гирлянд.

Провожая взглядом Августину, я кривлюсь. Она в черно-красном кожаном платье, которое довольно странно смотрится в сочетании с ее мускулистым телом. Но меня волнует только цвет одежды. У них, видимо, дресс-код. Лео, зараза такая, мне не сообщил. Вряд ли бы я стала соблюдать эти формальности, но мог и предупредить.

– Где Лео? – спрашивает Стелла, сверкая ледяными изумрудными глазами.

– Скоро вернется.

– Иди в столовую, – велит она, а затем тихо добавляет: – здесь сквозняк.

Я натянуто улыбаюсь.

Мое здоровье ее волнует, ага…

Дамочка, не вы ли приставили мне к затылку ствол в прошлом году?

Стелла скрывается в коридоре, противоположном тому, куда ушел Лео.

– Нет, ты не пойдешь за ней, – шепчу я сама себе. – Забудь. И так проблем хватает.

Однако это отличный шанс поговорить наедине. Как раз то, что мне было нужно. Разве я не обязана воспользоваться моментом? Ради разговора со Стеллой и Евой я как раз и приехала.

Дьявол!

Ладно.

Прости, Лео, но ты и сам в курсе, что твоя подруга – безбашенная идиотка.

Нагнав Стеллу, я вижу, как она встречается с Арье, и тот берет свою ледяную королеву под руку. Парочка шагает по коридору, тихо пререкаясь. Меня не замечают. И я осторожно крадусь следом, надеясь подслушать разговор. Объекты слежки останавливаются у запертой двери, и Стелла вставляет ключ в замочную скважину. Раздаются четыре щелчка.

Арье опускает ладонь Стелле на плечо, словно хочет предостеречь от роковой ошибки.

– Давно пора избавиться от него, – негромко говорит он, однако в коридоре полная тишина, и я слышу каждое слово, выглядывая из-за угла. – Ты таскаешь на себе груз прошлого слишком долго, душа моя.

– Зато ты забыл слишком быстро, – с металлом в голосе парирует Стелла и скрывается за дверью.

Арье стоит, будто оглушенный. Он не шевелится около минуты, а потом медленно проводит пальцами по двери, прислоняется к дереву лбом.

Мне ух как непривычно видеть самого сурового профессора университета – монстра, которого студенты боятся и ненавидят, о ком едва ли не легенды у костра слагают – настолько разбитым. О каком грузе они говорят, интересно? И как он связан с Арье?

– Я вас вижу, Эмилия, – заявляет Цимерман, поправляя ворот своего черного фрака.

– Я… – выхожу из-за угла.

– Шпионите, – усмехается Арье. – Ваше любимое занятие.

Я подхожу к нему поближе.

Очки стрекозиной формы, двое часов на запястье, и волосы на висках переливаются серебром. Привет мерзкому двойному тиканью. Неужели это раздражает лишь меня? Почему Стелла не просит своего ухажера снять вторые часы и ходить в одних, как нормальные люди?

– Так случайно вышло! – оправдываюсь я и по инерции случайно сбиваю с подставки гипсовый бюст.

– О черт!

Я падаю следом за бюстом и, естественно, не успеваю его схватить. Шлепаюсь на холодную плитку коридора. Треска не слышу. Подняв глаза, вижу Арье.

Каким-то чудом он вмиг оказался рядом и держит в руке злосчастный бюст. Целенький. Слава богу. Уверена, что это произведение стоит дороже, чем моя почка. Пришлось бы продать еще и кусок печени.

Бюст возвращается на подставку у стены.

Арье помогает мне подняться.

– Вы вампир? – с истеричным смешком спрашиваю я. – Как вы умудрились так быстро подхватить бюст?

– Ловкость рук, – хмыкает Цимерман. – Ну и зачем вы шпионите, Эмилия?

– Я не шпионка! – рассеянно восклицаю я. – Просто хотела поговорить со Стеллой.

– О чем?

Я отряхиваю серые лосины.

– Простите, профессор, это личное. Могу я зайти к ней? Что там за комната?

Арье недовольно вскидывает черную широкую бровь, пронзая меня своими громадными каре-зелеными глазами.

– Спальня, – странным голосом отвечает он.

– Разве спальня Стеллы не наверху?

– Это спальня Марка.

Я смущенно шаркаю ступней по мрамору.

– Она… к ней нельзя?

Арье рассматривает меня в упор, о чем-то размышляя.

– Можно. – Он дружески касается моего плеча и говорит, перед тем как покинуть: – Ступай к ней. Скажи, что уже пора садиться за стол.

– Но…

Арье не оборачивается на мой голос, и я остаюсь в коридоре одна. Таращусь на деревянную белую дверь.

Ага.

Это оно.

То, чего я хотела. Разговор со Стеллой. Подальше от лишних ушей. Идеально же! Не считая того, что находится в этой комнате…

Мне становится дурно, едва успеваю войти.

Пол усыпан игрушками. Все разбросано. В беспорядке. На письменном столе рисунки и цветные карандаши, фломастеры, акварельные краски, пятна от которых давно засохли. Бумага с художествами мальчика покрылась пылью, как и вся спальня. На спинке стула висят потерявшие окрас тряпки: детская одежда, выцветшая на солнце. Печенье в чашке заросло плесенью.

Стелла сидит на двуспальной кровати, застеленной голубым одеялом с изображением динозавров. Рядом с люстрой летают птеродактили. На комоде тиранозавр-светильник. Да и вообще: много игрушек в виде доисторических ящеров, которых явно обожал хозяин комнаты. Стелла держит в ладонях одного такого динозаврика – зеленого диплодока, поглаживает его длинный хвост, а сама смотрит прямо перед собой: не менее пустым взглядом, чем на посетителей глядит Элла Чацкая.

Мне непривычно видеть, чтобы Стелла находилась в подобном бардаке. Она ведь трясется над порядком и чистотой! Жесткая перфекционистка. У нее каждый сувенир стоит на одинаковом расстоянии друг от друга, – миллиметр к миллиметру! – будто отмеряли линейкой (не удивлюсь, если так и есть).

– Я ругала его за разбросанные игрушки, – говорит Стелла, не поднимая глаз, – а теперь хочу, чтобы их было как можно больше… вещей, которых он касался перед тем, как исчез.

– Простите, что помешала, – бормочу я и уже хочу закрыть дверь, но Стелла окликает меня.

– Останься, Эмили.

Я сразу начинаю оправдываться, не особо веря, что еще жива:

– Не хотела вам помешать, честно!

– А чем я занята, по-твоему?

– Ну…

– Садись, – она устало кивает на место рядом с собой.

Я слушаюсь.

Пружины матраса скрипят под моим весом, нарушая мертвую тишину.

Стелла продолжает крепко сжимать в пальцах динозаврика. От изящной светлой шеи тети Лео пахнет ванилью, миррой и тыквенным пирогом, запах которого я уже слышала, – когда стояла рядом со столовой. Неужели она сама испекла? Я думала, что Стелла не знает, как включается плита. С ее-то богатствами и количеством прислуги.

Она рано вышла замуж за Гительсона, владеющего десятками предприятий, и думать о готовке или уборке ей вряд ли приходилось. Подле мужа она числилась как кукла. Интересно, понимал ли Гительсон, насколько Стелла умна на самом деле? Когда именно она умудрилась «войти в дело»? А после – стать криминальным авторитетом и владелицей его бизнеса, который она еще и многократно приумножила.

Как бы я ни относилась к Стелле, эта женщина заслуживает уважения.

Пожевав губы, я говорю осипшим голосом:

– Позвольте сказать, что я понимаю… вы не особо рады меня видеть, но…

– Почему же?

– Риторический вопрос? – тихо уточняю я. – Вы хотели меня убить.

– Был повод, – глухо произносит она.

Меня не покидает ощущение, что для Стеллы я – сонный мираж. Она в каком-то забытье, ничего не видит и не чувствует, кроме динозаврика в руке. Я слышу ее неровное дыхание. Глаза блестят как в лихорадке, но взгляд резок и неподвижен, даже болезнен. Хочется открыть окно и запустить свежий воздух, ибо кажется, что Стелле трудно дышать. Здесь и правда душно. Однако боюсь, что открывать окна в комнате запрещено, ведь это настоящая реликвия, а не обычная спальня. Покои ее погибшего сына.

– Ах да, это все меняет, – не сдерживаю сарказма.

– Это в прошлом, – обрывает Стелла, вскидывая ладонь. – Более меня не волнуют ваши отношения, но против них я была не только из-за безопасности Лео, но и твоей собственной. Помни, что смерть – постоянный спутник нашей семьи. И ты собираешься стать ее частью.

Мне хочется хохотать.

С каких пор я собираюсь стать частью их чокнутой семейки?

Как ей такое в голову пришло?

Впрочем, отвечаю я с многозначительной улыбкой:

– Смерть – и мой вечный товарищ, если вы не заметили. Я потеряла абсолютно всех. Вам нечем меня напугать. У меня никого нет.

– Соболезную смерти твоей бабушки. – Стелла поворачивает голову в мою сторону, но взгляд изумрудных глаз остается равнодушным. При этом она смотрит так, словно знает какой-то секрет. – И с чего ты взяла, что я хочу тебя напугать?

– Разве вы не хотите избавиться от меня? – с нажимом напоминаю я.

Откуда-то раздается приглушенный вой, пока мы молча смотрим друг на друга.

Ветер? В доме?

На мой вопрос Стелла отвечать не намерена. Она задумчиво поправляет свой светлый локон, который выбился из высокой прически, и будто бы сама не может решить: хочет она привязать меня к рельсам и наслаждаться видом моей отрезанной безмозглой тыквы… или нет?

Мадам Гительсон выглядит измотанной. Любопытно. Стеллу тяжело застать в подобном состоянии. Она горда. Все делает с шиком и блеском. По-царски. От выбора нарядов до нейтрализации конкурентов… не особо законными способами. Эта женщина всегда получает то, что хочет, а еще она знает уйму влиятельных людей края. Из самых разных областей. Криминал. Власть. Правоохранительные органы. Бизнес. Она умудрилась заручиться поддержкой и втереться в доверие ко всем.

И кто, как не Стелла, должен знать о происходящем?

Это мой единственный шанс напрямую узнать, что ей известно о маньяке.

– Можно задать вопрос? – мягко интересуюсь я, сжимая в пальцах покрывало.

– Задай.

Стелла поглаживает круглый серебряный медальон на своей шее. Она касается то игрушки сына, то медальона, и я прикидываю, что это одно из тех украшений, куда люди вставляют фотографии родственников. Стелла не первый раз касается медальона, когда речь заходит о Марке.

– Не сочтите за наглость, но я очень давно хотела спросить, что вы думаете об убийствах Кровавого фантома?

– Я? – едва заметно улыбается Стелла, перебирая в пальцах игрушку погибшего сына. – Зачем мне о них думать?

– У вас везде глаза и уши. И вы разбираетесь в психопатах, – произношу я, всем видом выражая интерес к подобным увлечениям. – Вас ведь привлекает их психология, да? Я видела, что вы собираете досье на разных маньяков планеты. Внушительная коллекция.

– Как умно с твоей стороны поведать, что ты рылась в моем кабинете.

– О, бросьте, вы и без признания это знаете. Так…

Стелла снова жестом ладони прерывает мою речь.

– Сейчас у меня есть более важные дела, – жестко режет она. – С Лео сняли обвинения, а остальное меня пока не волнует. Хобби на то и хобби.

Я едва не произношу вслух: «слабо верится», но прикусываю язык.

– К тому же я слышала, что это самоубийства, – продолжает Стелла.

Она встает и ставит диплодока на полку.

– Но кто-то заставляет жертв покончить с собой! Не по своей же воле люди массово выкалывают глаза!

– Ни у кого из нас нет врага страшнее, чем мы сами, Эмили, – замечает Стелла.– Возможно, кто-то науськивает людей покончить с собой, но раз человек слушается, значит, есть поводы.

– Как вы можете так говорить? Для некоторых повод – неразделенная любовь или проваленный экзамен. И как же Ева? О ней вы забыли? Она тоже едва не убила себя когда-то!

– Повторюсь: нет нам врага страшнее, чем мы сами.

– А что насчет Кровавой Мэри? Помните такую?

Стелла, кажется, удивлена. Ее пепельно-розовые губы складываются в одну линию.

– Сложно забыть дело, по которому была подозреваемой.

– А кто был реальным убийцей? Мы обе знаем, что Мэри не попала за решетку. Где гарантия, что она не вернулась?

– Была Мэри за решеткой или нет… она мертва.

– Неужели?

– Чего ты добиваешься, Эмили? – усмехается Стелла. – Признания? Его не будет. Я ничем не могу помочь. Я не связана с убийствами Кровавого фантома. И вряд ли Мэри с ними связана, если только в аду не построили туристическое агентство с путевками обратно на Землю.

– Вы знаете ее личность. Как и Элла. Но не говорите. Почему? Вдруг это поможет поймать Кровавого фантома?

Стелла окидывает меня внимательным взглядом и устало выдыхает:

– Потому что она мертва.

– Элле кто-то угрожает. Вы в курсе? Кто-то хочет, чтобы она молчала о прошлом, пишут, что убьют ее детей!

Бледное лицо Стеллы вдруг разгорается, уголки губ опускаются, но лишь на мгновение. Она отстраненно выговаривает:

– Я не знала.

– Вы добудете информацию о фантоме?

– Посмотрим.

Я задумываюсь и уточняю:

– Элла… она сошла с ума десять лет назад, а Мэри убивала намного раньше…

– Не думаешь же ты, что Элла была Кровавой Мэри? – тихо смеется Стелла. – Поверь, единственное, что волновало Эллу – ее семья. Она жила ради своих детей и мужа. Была хорошей женой и любящей матерью. Но, подозреваю, ты уже догадываешься, почему ей угрожают, да? Она была психиатром той самой Мэри. Элла слишком много знает. А значит, дело и правда как-то связано с нашей психопаткой из прошлого. Вопрос только… как именно? Выясню, что смогу.

Я киваю, не зная, что еще сказать. Стелла проводит пальцем по пыльной азбуке, разглядывает грязь, как загипнотизированная.

В комнате снова раздается какой-то странный звук, напоминающий вой, но более приглушенный. Я никак не могу понять, откуда он доносится.

– Ты знаешь, что это первый Новый год за много лет, который мы решили отметить?

– Догадалась, – бормочу я и изумленно спрашиваю: – А раньше отмечали?

– Мой муж возил детей за границу кататься на лыжах, дарил дорогие подарки и заставлял прислугу украшать дом. Я и сама любила Новый год.

– И со смертью мужа вы решили детей больше ничем не радовать?

– Когда Лев умер, Лео и Глеб уже не были детьми. Ты верно подметила, что дело в смерти. Но не его.

– Не совсем пони…

– 31 декабря мы с мужем узнали, что нашего сына убили.

– О боже…

Я виновато вжимаю голову в плечи.

– С тех пор мы не отмечали Новый год.

– Я… могу понять. Извините.

– Не извиняйся. Арье давно просил меня оставить смерть сына в прошлом, но он не женщина и не мать, ему не понять, каково это… потерять часть души, часть себя самого. Пустоту после смерти собственного ребенка, – единственного, которого Бог тебе дал, – ничто и никогда не заполнит. Лишь эта комната… она ненадолго зашивает рану. Но потом швы расходятся, а рана так и не зажила. Приходится возвращаться, чтобы не истечь кровью и не остаться пустой оболочкой.

И снова за стеной раздается звук. Скрип. Затем скрежет. Стелла с интересом наблюдает за моей реакцией, а я и спросить боюсь, что за чертовщина. Точно не ветер. Там что-то есть. Словно дикое животное.

– Я хочу, чтобы ты кое-что увидела, – говорит Стелла и касается азбуки на полке.

Она вытягивает ее из стопки книг, но не до конца – раздается щелчок. Книжный шкаф отъезжает от стены.

Обалдеть.

– Потайной ход? – хриплю я.

– Иди за мной, – просит Стелла.

Мы спускаемся по лестнице в подвал, освещенный тусклой настенной лампочкой. Вокруг нее летают мошки. Я обнимаю свои плечи. Комната холодная, но, к счастью, не сырая. Когда глаза привыкают к темноте, вижу решетку от бетонного пола до потолка.

Я подпрыгиваю из-за очередного воя. Мерзкий скулеж эхом несется по стенам, давая понять, что за железными прутьями мини-тюрьмы кто-то есть.

До последнего я ожидаю увидеть животное, вроде волка или собаки, но очертания темного пятна, забившегося в углу, отнюдь не относятся к четвероногим.

– Ч-что з-з-за черт? – заикаюсь я.

– Я совершила много ужасных поступков, Эмили. И о большинстве из них буду жалеть. Однако то, что я делала ради своей семьи, при необходимости сделаю снова. Защита семьи – главное, и я обеспечу ее любыми способами. Помни об этом.

Под ее взглядом хочется удавиться.

Стелла привела меня сюда, чтобы угрожать? Только мне начинает казаться, что мы нашли общий язык, как эта женщина напоминает, что я навоз на ее подошвах.

– Кто там? – шепчу я, указывая на силуэт в клетке.

– В прошлом году я рассказывала, что Марка убили враги моего мужа. Знакомься. Это человек, который похитил моего четырехлетнего сына.

***

От ужаса к горлу подкатывает тошнота.

– Что вы с ним сделали? – шепотом спрашиваю я.

– Мой муж схватил его много лет назад и заточил здесь.

Темный силуэт вдруг кидается на клетку и бьется о нее, едва не разбивая себе лоб. Он рычит и воет, цепляется за прутья, заставляет железо дребезжать под ударами. Мужчина с шипением тянет руки, пытается ухватиться за меня.

Я отхожу подальше от клетки.

– Лев Гительсон издевался над этим человеком годами, пока он не свихнулся, превратившись в одичалое животное, – говорит Стелла.

В полутьме мужчину сложно разглядеть, но то, насколько изуродовано его тело, я и без света вижу. Под длинными темными волосами совсем не видно лица. Оно и к лучшему. Пленник держит голову опущенной, издавая жуткие хрипящие звуки. Он разговаривает сам с собой.

– Это… аморально.

– Жалеешь его?

– Вы не имеете права держать его здесь! – гаркаю я.

– Конечно, давай выпустим его в мир и посмотрим, сколько часов проживет. Он опасен, Эмили.

– Его поместят в психиатрическую клинику!

– Зачем эти сложности? Хочешь освободить? Держи, – Стелла берет с металлического столика кинжал и протягивает мне. – Избавь его от страданий.

– Хотите, чтобы я его убила? – ахаю я.

– Это самое лучшее, что с ним может случиться. Хотела бы, чтобы тебя отпустили в мир, превратись ты в подобное?

– Почему же вы сами его не убили? Вы много лет приходите в эту комнату, чтобы посмотреть на убийцу своего сына? Зачем?

– Чтобы помнить, каким чудовищем был мой муж, – холодно заявляет Стелла. – Ты не представляешь, сколько жизней погубил Лев Гительсон. За его грехи пострадал и мой сын. И этот человек.

Я недоуменно моргаю.

– В каком смысле?

– Лев не оставил ему выбора. Я узнала правду слишком поздно. От разума нашего пленника на тот момент уже ничего не осталось. Он не хотел убивать Марка. Он приказал похитить его, чтобы защитить свою семью от гнева Гительсона, и вернул бы моего сына в сохранности. Но… тот монстр, которого наняли похитить Марка, ненавидел Льва, ненавидел настолько, что убил моего сына, вместо того, чтобы спрятать.

– Он погиб в шахте лифта… – вспоминаю я, – вы рассказывали… несчастный случай.

– Да, то чудовище Гительсон разорвал сразу, а этот человек, – Стелла переводит мрачный взгляд на пленника, – ему досталось за всех. И за предательство босса, и за смерть моего сына, и просто… Лев превратил его в свою личную игрушку. Годами издевался над ним, пока окончательно не свел с ума.

Пленник сидит в углу, опираясь о стену, и накручивает на пальцы край своей рубашки.

Я осматриваю его камеру.

До того, как Стелла рассказала всю правду, я даже удивилась, сколько удобств в его тюрьме. Пусть она и находится в подвале. Мягкая кровать, стол с тарелкой тыквенного пирога, шкаф с одеждой, телевизор и ванная комната.

– Можно я пойду?

Я разворачиваюсь, решая, едва ли не первый раз в жизни, не лезть в чужие дела, – просто уйти отсюда, вернутся к Лео, черт возьми, но нет…

Стелла останавливает меня.

– Знаешь, зачем я тебя привела?

– Чтобы напугать? Чтобы я увидела, что будет, если я вас предам?

– Это тоже, – невесело усмехается она. – Однако, к сожалению, есть причины поважнее.

Мужчина что-то хрипит, поднимая голову. Бледный. Поседевший. Искривленная улыбка змеится по его губам. Его лицо кажется подозрительно знакомым. А еще у него не хватает глаза.

– Гительсон выколол ему глаз?

– Кровавая Мэри, – без эмоций выговаривает Стелла.

– Издеваетесь?

– Сейчас не о том. Я привела тебя сюда, чтобы сделать подарок.

– Вы представляете, как это звучит? Привели меня в подвал… к изуродованному пленнику… собираетесь в качестве подарка на Новый год запереть и меня в этой клетке?

– Он и есть твой подарок, Эмили.

– Что вы несе…

Стелла поворачивается ко мне и заставляет сердце остановиться.

Всего тремя словами:

– Это твой отец.

Глава 12

Мои родители мертвы… погибли… их убили… их нет… они были хорошими людьми… их убили бандиты… они любили друг друга, любили тебя, Эми… мертвы… отпусти, не зацикливайся на том, чего не изменить… я одна… одна…

Хор голосов из прошлого наполняет голову; хор, который сопровождает меня едва ли не с рождения; хор, сплетенный из лживых песен. Слова бабушки. Вопросы людей. Мои терзания. Сколько лет я жила иллюзиями? Сколько еще тайн от меня скрыли? И главный вопрос: как перечеркнуть все, что я знаю о своей семье?

Мой отец.

Самый настоящий отец?

Эрик Лисовский?

Мужчина бессвязно бормочет хриплым скрипучим голосом и смотрит на меня единственным голубым глазом. Часть лица скрывают запутанные волосы, отросшие до лопаток. Они грязные и частично седые, но такие же русые, как у меня. Еще по старым фотографиям я знала, что похожа на папу, хотя черты лица мамины. Этот человек не просто мой отец, он – мое отражение, отчего куда больнее. Хочется опуститься на колени, отпереть решетку и подползти к отцу, заглянуть в его глаза – когда-то разноцветные, мои глаза, отныне покалеченные…

Кто это сделал с ним? И зачем? Чтобы его не узнали? Гетерохромия – довольно редкое явление. Возможно, Гительсон хотел скрыть факт того, кто его пленник.

Я сжимаю пальцы на холодных прутьях решетки так сильно, что хрустят суставы, и едва слышно произношу:

– Лео клялся, что ваша семья не связана со смертью моей… он клялся…

– Конечно, не связана. Твой отец ведь жив, – отзывается Стелла.

Я пронзаю женщину испепеляющим взглядом.

И она снисходительно добавляет:

– Лео ничего не знает. Этот секрет принадлежит мне. И Арье. Но Арье не в курсе, что это твой отец. Лео же запрещено даже заходить в комнату Марка.

Сердце продолжает бешено колотиться и обливаться кровью, но жгут, что затянулся на шее, слегка ослаб, и мне становится легче вдохнуть, зная о непричастности Лео к издевательствам над моим папой.

Господи!

Непричастности?

Это сделала его гребаная семья! Они превратили моего отца в животное! Как смотреть в глаза Лео после такого? Этого и добивалась Стелла, когда привела меня в подвал? Чтобы я сама бросила Лео? Чтобы возненавидела его?

Руки трясутся. Я отчаянно продолжаю сдавливать пальцами решетку, не ведая, что мне делать. Как реагировать? Сколько ни стараюсь, не могу осознать, что безумец в клетке – мой отец.

– А моя мама? – спрашиваю я. – Что случилось… с ней?

– По моим сведениям, умерла, но Гительсон с этим не связан. У него были дела лишь с твоим отцом, – задумывается Стелла. – Что касается Эрика… отныне он в твоих руках. Если пожелаешь, я определю его в психиатрическую клинику и буду оплачивать лечение, как Элле. Отпустить его нельзя. Сама понимаешь. Он опасен. Может навредить и себе, и тебе. Я не могу этого допустить. И, Эмили, – она кладет ладонь мне на плечо, и я едва не падаю на колени, потому что ее легкая изящная рука кажется мне многотонной. – Это не я с ним сотворила. И не Лео. Не вини его. Он ничего не знает. Будет лучше, если так и останется.

– Лучше кому? – шиплю я. – Вам?

Клинок…

На столе клинок…

Я могу взять его и воткнуть в шею Стелле, отомстить прямо сейчас, отрубить ее чертовы пальцы на моем плече…

– Лео остро переживает все, что связано с тобой, – поясняет Стелла, – и будет винить себя в случившемся с Эриком, хотя не имеет к деяниям моего мужа никакого отношения.

Бессильно повиснув на холодной решетке, я тяжелым голосом спрашиваю:

– Что Лев сделал с моим отцом? Как можно довести человека… до такого состояния?

– Уверена, что хочешь знать?

– Говорите!

– Я не уверена. Не видела. Но, скажем, мой добрейший муж любил резать людей, а потом ждать, пока их тело заживет, и снова резать, и так многие-многие годы… об остальных вещах, что он мог делать, нам лучше и подавно не знать. Мужчины жестоки, Эмили.

– Мужчины? Серьезно? А вы прямо сама добродетель!

– В любом случае… в том, что случилось с Эриком, я не виновата. За предательство Лев превратил Эрика в свою личную игрушку.

– Зачем вы рассказали мне правду? – рычу я.

А затем прислоняюсь лбом к решетке, чувствую, как глаза наполняются слезами, а кровь в жилах леденеет. Я вот-вот потеряю сознание.

– Потому что все слишком далеко зашло, – заявляет Стелла. – Ты должна сделать выбор. Оставить распри между нашими семьями в прошлом и строить новое будущее или осознать, что ты не сможешь быть частью семьи тех, кто уничтожил твою собственную семью… и уйти. Навсегда. Ты имеешь право знать правду. Я ее открыла. Теперь реши, что будешь с этой правдой делать.

За спиной звучат отдаляющиеся шаги по лестнице. Стелла уходит, оставляя меня в темноте, наедине с тем, что осталось от моего отца.

Мне сложно назвать это не то что своим отцом, но и человеком. Я открываю глаза и заставляю себя вновь посмотреть на мужчину, когда он кашляет, прикрывая рот кулаком, и я с не менее сильной болью в груди наблюдаю, как он содрогается, а потом скребет ногтями стену, словно в ней что-то спрятано.

– Папа, – шепчу я.

Мужчина прижимается щекой к стене, продолжая обдирать серую штукатурку, его дикий взгляд и дрожь разрывают мою душу, и я изо всех сил стараюсь не разрыдаться.

– Папа, посмотри на меня, – голос надрывается, как порванная струна, – умоляю… посмотри…

Он перестает раздирать стену, но меня игнорирует.

– Скажи, что ты притворяешься, прошу, – шепотом молю я, – и ты станешь свободен… после стольких лет. Я не хочу отдавать тебя в клинику, где Стелла скажет врачам напичкать тебя таблетками, чтобы ты на всю жизнь остался овощем. Она не даст тебе вылечиться, даже если это возможно. Понимаешь? Скажи, что понимаешь. Ну хоть что-нибудь!

Я буквально кричу последнее предложение, надеясь достучаться, и отец наконец обращает на меня внимание. Точно кот, учуявший мышь, он настораживается и вытягивает шею, после чего подползает ближе к решетке, щурится, разглядывая меня одним голубым глазом. Я захлебываюсь в бледной лазури, погружаясь глубоко-глубоко, и не выдерживаю. Протягиваю руку. Пальцы касаются бороды, теплой кожи, и отец на миг замирает, пугаясь. Его брови подпрыгивают. Рот искажается. Глаз округляется. Отец дергается назад, падая на спину. Я и сама отстраняюсь. Боюсь его не меньше, чем он меня.

– Господи, что он с тобой сделал? – на одном дыхании восклицаю я. – Ну зачем? Зачем ты украл их сына, зачем? Как тебе такое в голову пришло?! А еще меня называют безрассудной! Да по сравнению с тобой – я неподвижный скелет во льду! Боже, папа…

Слово «папа» застревает в горле комом. Я никогда не произносила его по отношению к кому-то, у меня не было отца. Мой папа мертв! Но… вот он… передо мной. Спятивший. Невменяемый. Мой последний живой родственник.

Тот, кто мог бы научить меня кататься на велосипеде, повести в первый класс, ругать за то, что вернулась домой позже девяти вечера, тот, кто должен был защищать и наставлять… Да хоть банки со мной грабить, без разницы, главное – быть рядом!

Ребенок без семьи – как выпавший из гнезда птенец: выживет и останется калекой, сдохнет или полетит – да бог его знает. Потерять родителей – потерять ориентир, свою путеводную звезду, и бороздить океан, не зная, где родина.

Я столько лет мечтала об отце! И лучше бы он был мертв, чем то, что с ним сотворили. Мой собственный отец даже не понимает, что я его дочь. Что может быть хуже?

– Папа… папа, пожалуйста, – горячие слезы текут по щекам и капают на кафель. – Скажи хоть что-нибудь. Я должна знать, что есть надежда. И тогда я заберу тебя домой, ты будешь свободен. Я помогу тебе. Мы справимся. Но дай знак, что ты еще здесь!

Голос мой становится жестче, тяжелеет, словно металл, с каждым словом. Я не знаю, как достучаться до отца, и мечтаю взорвать резиденцию, засунуть в эту тюрьму саму Стеллу, пусть в дальних уголках души и понимая, что у нее тоже есть причины презирать Эрика Лисовского. Мой отец частично виновен в смерти ее сына. У каждого на планете есть своя правда, и ничего с этим не поделать.

Я протягиваю руку за решетку, сжимаю в пальцах жесткую ладонь с тонкими пальцами и заглядываю в искалеченное лицо отца, надеясь увидеть какую-то осознанность.

Папа сначала каменеет всем телом. Он смотрит на мою руку, обхватившую его пальцы, и нервно качает головой. В следующую секунду я больно бьюсь щекой о железные прутья. Отец дергает меня и тянет за руку. Я вскрикиваю, стараясь вырваться из его хватки, и когда удается – отлетаю назад, ударяясь еще и затылком о пол.

Перед глазами летают черные пятна. Я лежу на холодном кафеле, уставившись в потолок, и слушаю завывания отца. Приподнявшись, вижу, как он забился под стол и держится за голову, будто она вот-вот взорвется.

Безнадежно.

Он безнадежен.

И опасен.

Нужно отправлять его в клинику. Возможно, Ион Крецу придумает, как помочь, а Адриан защитит от Стеллы, не дав уничтожить мозг моего отца таблетками окончательно.

Иного выбора нет.

Шатаясь, я поднимаюсь на ноги. На столе лежит кинжал, и я сжимаю в пальцах его деревянную рукоять.

– Тебе помогут, – обещаю я отцу. – Ты… ты все вспомнишь, папа.

Слезы наполняют глаза, помещение расплывается, и я, не в силах больше видеть изуродованного отца, того, с кем я мечтала познакомиться и презирала одновременно, убегаю наверх, закрыв за собой тайный проход.

Мой отец – известный вор в законе. Его никто не назовет хорошим человеком, но он не заслужил подобного. Даже я его простила, хотя вынуждена была отказаться от мечты стать судьей из-за его поступков. Я считала это смыслом жизни. Не ведала ничего другого. А потом Лео сказал, что отец растоптал мои мечты еще до рождения. Я должна была возненавидеть его. И только. Но я послала судьбу к черту. Потому что просто не могу его ненавидеть, и он не заслужил того, чтобы оказаться в подвале на семнадцать лет.

Лев Гительсон – чудовище. И этот монстр воспитал Лео.

Способен ли Лео сотворить такое с человеком?

Он тоже убийца.

Едва держась на ногах, я выхожу из спальни Марка. Раздавленная. С чувством, что весь мир вокруг сгнил, а воздух стал ядовит и пробивается в легкие, разлагая меня изнутри.

В пальцах кинжал. Я крепко сжимаю рукоять. Другой рукой опираюсь о стену, преодолевая пустой темный коридор. Бюст, который я едва не разбила, на этот раз падает и разлетается на куски, но я не оборачиваюсь. Я с радостью сравняла бы с землей всю резиденцию, если бы знала, как это устроить. Но мне не добраться до Гительсона. Надеюсь, он горит в аду! Впрочем, кое-что я сделать в состоянии.

Я дохожу до панорамных окон и огромного портрета напротив – с него на мир смотрит Лев Гительсон.

Лезвие вонзается в полотно. Я изрезаю чертову картину на куски, бесконечно полосую тело Гительсона кинжалом и даю волю слезам.

Мои мать и отец были убиты в одно время. Да, папа оказался жив (жизнь ли это?), а вот маму, видимо, Лев убил. Не зря же бабушка считала мертвыми их обоих. Спустя семнадцать лет я наконец-то узнала, кто стоит за гибелью моей семьи. Судьба, точно в шутку, свела меня с врагом.

Я полюбила того, кого должна была ненавидеть!

Сорвав полотно с рамы, я роняю кинжал и падаю на колени, держа в руках клочья портрета.

Говорят, что все в жизни можно исправить. Но это не так. Не все. Далеко не все. Есть вещи, от которых и после смерти не отмоешься. Надеюсь, Гительсон страдал перед смертью и мучается в пекле за то, что он сделал с моей семьей.

Я перестаю что-либо различать из-за слез. Мне тяжело дышать. По коридору разносятся всхлипы. Резиденция огромна – никто не услышит меня, и я не сдерживаю рыдания, прижимаюсь спиной к стене под рамой, утыкаюсь лицом в колени.

Как после всего, что я увидела, можно просто вернуться в столовую и ужинать с этой семьей?

Стелла сказала, что Лео ничего не знает.

И хочет, чтобы я молчала?

Как?!

Это же мой отец!

В подвале этой гребаной резиденции-смерти страдает мой отец! Хотя вряд ли он страдает. Для этого нужно что-то осознавать о себе, а он теперь лишь подобие человека…

Я вытираю слезы рукавом толстовки.

Нужно успокоиться.

Вопя и сходя с ума, отцу не поможешь. Я должна вести себя холодно, иначе Стелла убьет моего папу и скажет Лео, что мне все приснилось и не было в подвале никакого пленника. Нужно добиться, чтобы его поместили в клинику. А потом действовать по обстоятельствам.

Я достаю из кармана телефон и включаю фронтальную камеру, рассматриваю свое опухшее лицо. За стол с таким не сядешь. Надо что-то делать.

На трясущихся ногах добираюсь до ближайшей ванной комнаты, умываюсь холодной водой и говорю себе спасибо за то, что не накрасила тушью глаза.

Лео не должен ничего заподозрить. Я не стану портить единственный Новый год, который у него появился за последние десять лет, как бы хреново мне ни было.

Да, я страдала из-за Лео и продолжаю страдать, но с его появлением я перестала бесконечно падать с обрыва и обрела почву под ногами, увидела путь, нашла в себе мужество заглянуть в глаза своим страхам. Не бывает идеальных отношений. Но бывают счастливые. Несмотря ни на что. Лео показал мне, что во тьме есть свет, и я замечу искры, когда приму неизбежное.

Он заполнил бесконечную пустоту внутри меня. И все беды, которые принесли эти отношения, стоили любви, что удалось почувствовать, пусть вскоре меня этой любви и лишили.

Лео не виноват, что его родственники – психопаты. Мои слезы ничего не изменят. Они не вернут разум моему отцу. Не исправят, что я росла без родителей. Не накажут Льва Гительсона.

Мы плачем, чтобы стало легче, но проблемы от этого никуда не исчезают.

Слезы – наш пластырь.

И пластырь стоит вовремя сорвать.

Я одна.

Я не могу позволить себе сидеть в углу, лить слезы и ждать спасения.

Вытерев лицо махровым полотенцем, смотрю в зеркало. Глаза красные. Расстроенная, швыряю полотенце в раковину и иду к окну в коридоре. С трудом, но сдвигаю засов. В коридор врывается морозный воздух. Снежинки бьют по щекам, остаются на ресницах.

Чудесно.

Быстрее остыну.

Обхватив плечи руками, я дрожу от холода и рассматриваю лес.

Каково мое удивление, когда оказывается, что семейное застолье покинула не только я. По двору шарахается Ева. Вместе с Аланом и Адамом. Они тянут черный мешок в сарай, и, судя по фигуре, я готова поклясться, что в пакете… человек.

Труп?

Они уже убить кого-то успели под Новый год?! И во дворе потом закопают? Хотя чему я удивляюсь? Уверена: под землями резиденции Гительсонов покоится больше человек, чем полегло при строительстве Великой Китайской стены.

Я закрываю окно и всю дорогу до столовой благоразумно внушаю себе, что ничего не видела.

Не хочу, чтобы вскоре в этом сарае оказалась я или отец.

***

Посередине широкого зала расположен длинный, тяжелый стол, и вся семья сидит за ним с серьезными лицами, будто я не Новый год отмечать пришла, а явилась на собрание иллюминатов.

Во главе стола, как снежная королева при своей свите, восседает Стелла, постукивая серебристым ногтем о бокал с белым вином.

По левую сторону – Цимерман. Каждый раз, когда вижу его в университете или на лекциях, гадаю, как давно Стелла вскружила ему голову. Я считала профессора гением. Но в руках нашей мафиозной мамочки – он марионетка, готовая сделать все, что любимая скажет. Черт возьми, Арье даже меня усыпил по ее приказу!

По правую сторону от королевы праздничного стола, на котором нет привычного оливье и миллиона салатов, сидит Василий. Он весело болтает с Августиной, когда я появляюсь в столовой. Забавная парочка. У Августины огромная тарелка с едой. Женщина нагребла всего подряд. Впрочем, на столе и сгребать-то нечего. Закуски. Тарталетки. И блюда высокой кухни. Ими вряд ли наешься до отвала, как это обычно бывает на новогодних праздниках.

Василий ест овощи. Видимо, он вегетарианец. Изящно накалывает маслину на вилку и кладет в рот, жуя до того медленно, будто его снимают для рекламы.

Августина – совсем не изящно – набивает рот мясом перепелки.

Рядом с Августиной сидит Глеб. С видом обиженного ребенка, которого насильно усадили за стол с родственниками. Парень кормит белого ворона. Птица пригрелась на спинке стула хозяина и тянется к подношениям из его пальцев, цвет ее молочных перьев сливается с волосами и костюмом Глеба.

На праздник прибыла и Жанна. Эта рыжая мегера похожа на злую ведьму и мечтает взглядом превратить меня в жабу, иначе непонятно, зачем она так пристально меня разглядывает. Надо следить за тарелкой, а то вдруг отравит.

Это она запросто.

Я сажусь рядом с Лео, и он сжимает пальцы на моем запястье, собираясь выяснить, по каким болотам меня черти таскали, что толстовка вся промокла. А ведь каждая капля – мои слезы. Из-за его хреновой семейки. Надеюсь, глаза уже не красные. Хотя Лео так хмурится, будто они у меня фиолетовые, и вообще я давно померла и сейчас выползла из могилы, напугав гостей.

По иронии, пока я размышляю про кладбище, в столовую приходит Ева.

С ружьем… опять.

Две ее золотые косы промокли от снега. Лео окидывает сестру подозрительным взглядом, видимо, думая о чем-то интересном, вроде того, что мы с Евой лупили друг друга в сугробе.

К сожалению, подраться с ней в мои планы не входит. Наоборот. Нужно с ней подружиться и выяснить, где носит Виктора. Он смог ее обуздать. Чем я хуже?

Допустим, у меня нет волшебной палочки в штанах, но можно попробовать стать подругами, как бы безумно ни звучало. Выбора нет. Нужно вывести Еву на чистую воду.

– Дорогая, ружье оставь за дверью, – просит Стелла племянницу.

– Положу у камина, – парирует она и кидает оружие на меховой ковер у зажженного очага. – За дверью его могут стыбзить. И я не успею.

– Не успеешь? – произношу я быстрее, чем успеваю вспомнить, что не хочу лезть в эти дела.

– Да, знаешь, – Ева садится рядом со мной и едва не утыкается своим носом в мой. – Нож – отличное оружие, чудесное, обожаю, но я не такая шустрая. Япошка быстрее, ясно?

– Ясно… – бормочу я.

И упираюсь взглядом в свою пустую серебряную тарелку.

– Если колеса врага завертелись, их не остановить, – щурясь, добавляет Ева, – нужно быть начеку.

Лео вздыхает. Боковым зрением замечаю, что он закатил глаза. Ну хоть не одну меня убивает поведение Евы. В этой семье перестаешь понимать, что нормально, а что нет. Солянка безумия.

Августина достает из-под стола чемоданчик.

– Та-дам! – весело восклицает она, открывая его. – Покер, товарищи! Как и обещала.

– Кому обещала, прости господи? – уточняет Стелла.

– Брату твоему, императрица душнил. Он боялся, что мы со скуки все сдохнем, и я взяла инициативу в свои руки. Будем играть! На, Глебчик, помешай, будешь дилером, – Августина кидает белобрысому колоду в тарелку, и тот с отвращением щурится.

Ворон прыгает до чемодана, намереваясь красть фишки, но Августина скидывает птицу со стола одним взмахом руки, хотя ворон размером с два баскетбольных мяча. Рицин, пока скакал по столу, сгреб все вилки, салфетки и три тарталетки с икрой.

– Не люблю покер, – грустит Ева, пальцем катая сырный шарик по тарелке. – Утомительная игра. Я устаю от чужих эмоций, мне своих хватает.

– Бомбическая! – Августина сооружает вилкой гульку на макушке и раскидывает всем фишки. – Кто проиграет, моет посуду. Это для вас куда страшнее, чем проиграть бабки.

– Да тут мыть особо нечего, – замечает Арье.

– И посуду убирает горничная, – добавляет Глеб.

Ворон забирается к нему на колени и пытается выхватить из рук хозяина колоду карт.

– Тогда на желания, – пожимает плечами Августина. – Каждый выполнит любое желание победителя.

Стелла просит ее убрать чемодан и спокойно поесть, а я рассматриваю Еву.

Обычно она непрерывно улыбается. Сегодня же выглядит грустной. Как же мне ее разговорить? И как разобрать тот бред, который она вечно несет?

По словам Виктора, Ева делает это специально, чтобы смысл ее фраз могли понять только избранные. Разговаривает шифрами. Виктор, когда я его спрашивала о девушках, всегда говорил, что ему не нужна идеальная жена, ему нужна близкая подруга, и он ее нашел – такую же шизанутую, как сам.

Ева последняя, кто видел Виктора. Даже его лучший друг Кальвадос не знает, где товарищ, а они обычно неразлучны, как Новый год и похмелье, так что все это чересчур странно. Раз сам Кальвадос не ведает, куда делся Виктор, то дела совсем плохи, и я должна вытянуть из Евы что смогу, разгадать ее гребаные шифры!

– Кстати, Эми, – говорит Августина, раздавая гостям по две карты, – соболезнуем по поводу твоей бабушки.

Все молча кивают.

– Рад, что ты вернулась в университет, – добавляет Цимерман. – Приходи на кафедру, если нужна помощь с вредными профессорами, я смогу убедить их дать тебе поблажку.

Я мысленно хохочу. Самый жуткий кошмар нашего университета – сам Арье. Студенты как-то вырубили свет в многоквартирном доме, чтобы он застрял в лифте и не успел явиться как член комиссии на итоговый государственный экзамен.

– Спасибо, все в порядке, – отказываюсь я.

А ведь в прошлом году Арье Цимерман был моим любимым преподавателем. Как так вышло, что те, кого я люблю, вечно оказываются связаны с криминалом?

Пока Августина напоминает правила игры в покер, я рассматриваю столовую.

Стену над полыхающим камином украшает картинка с египетскими жуками скарабеями. Капители колонн стилизованы цветками или бутонами папируса, какие делали в Древнем Египте. Стены песчаного цвета. Меня будто завели в пирамиду. Я знаю, что дизайн резиденции при последнем ремонте продумывала Стелла, а она минималист и предпочитает классику. Похоже, эту комнату обустраивал ее погибший муж.

Я сжимаю в пальцах вилку с такой силой, что сгибаю серебро.

Твою же мать!

Мой взгляд намертво приклеивается к стене. Мысли зависают, прокручивая одно и то же, точно зажеванная пленка кассеты. Еще один портрет. Гребаный портрет. Портрет Гительсона!

В красивой раме, сделанной на заказ. Необыкновенно изящная и тонкая работа, украшенная позолотой. Сияет в свете камина, как звезды.

Злость, которую я подавила, вновь растет, ее все больше и больше, и я боюсь, что в какой-то момент меня разорвет.

Не думать о Льве Гительсоне…

Нельзя.

Только не сейчас!

Глеб протягивает Лео блюдо с рыбными брускеттами, и я засматриваюсь в его серо-голубые глаза, единственные глаза за этим столом, которые смотрят с истинным пониманием. Он тоже рано потерял родителей. И на его лице неподдельное сочувствие – не то, когда человек говорит, как ему жаль, потому что так принято из вежливости, а настоящее.

Я встряхиваюсь и сосредоточиваю внимание на Глебе. Его искренность слегка отвлекает.

Жанна вон даже не пытается выражать соболезнования. Не то чтобы они мне нужны. Просто бесит, что Жанна делает вид, будто меня не существует. Не понимаю, почему она меня недолюбливает? Мы толком не знакомы. Но она в меня взглядом ножи мечет.

Зато Жанна не пыталась меня убить и не похищала, чем не могут похвастаться остальные (плюсик к карме).

Кроме Василия и Августины.

С этой парочкой мне дел иметь не доводилось. Я вообще поражена, что Стелла дружит с любовницей брата. Все смирились и считают, что Элла останется в психиатрической клинике навсегда?

Неделю назад Лео кричал, какая Василий сволочь, раз так поступает со своей женой. И вот, пожалуйста. Мы все ужинаем за одним столом.

Цимерман интересуется у Лео, как прошло заседание по делу хакера, которого он защищал, и пока общее внимание переключается на обсуждение продажного судьи, я наклоняюсь к Еве и шепотом спрашиваю:

– Ты знаешь, где Виктор?

Ева продолжает катать сырный шарик по тарелке, но поворачивает голову, уставившись так, будто я копье ей в живот воткнула. Скорее всего, ее поразил мой тон. Чересчур мягкий. Заподозрила неладное. Мы ведь совсем не друзья. Далеко не друзья. Я назвала Виктора ослом за то, что он умудрился переспать с Евой.

– Его месяц уже никто не видел, – продолжаю я, но Ева не отвечает. – Он уехал по работе в другой город и перестал брать трубку. Боюсь, с ним могло что-то случиться. Я переживаю.

– При чем здесь я?

– Он бы не исчез, не сказав тебе.

– Почему?

Я улавливаю тень грусти в ее голосе.

– Потому что ты ему дорога.

Ева фыркает.

– Между вами что-то произошло? – с тревогой спрашиваю я.

Уголок губ Евы ползет вниз, создавая кривую улыбку.

Это пугает.

Вдруг Виктор поведал Еве тайну о прошлом… и она эту тайну не осилила? Тогда куски Виктора пора искать под березками в разных концах города.

Дурак…

Ну ты и дурак, Виктор!

Как можно было выбрать объектом воздыхания девушку, которая со смехом людям пальцы отрубает?

Из раздумий меня вырывает голос Василия, он обсуждает со Стеллой… меня?

– Эми такая чудесная девушка, – хвалит Василий и одобрительно смотрит на сына, но Лео лишь мрачнеет. Зато я смущаюсь. Василий изучает меня с восхищением, словно я произведение искусства, а не человек. Искренне улыбаясь, он говорит: – Я рад, что сегодня мы отмечаем Новый год вместе, и надеюсь, что вскоре наша семья станет еще больше.

Я едва не давлюсь глотком воды.

Это он на что намекнул?

– Попробуй индейку в ореховом соусе, детка, – предлагает Августина и, не дожидаясь ответа, кладет мне гигантскую жареную ляжку. – Они здесь одной травой питаются. Это блюдо я привезла с собой. Мы с Русланом готовили.

Я смотрю на аппетитную индейку, но чувствую тошноту, вспоминая, что мой отец сидит в подвале. А я буду нажираться как ни в чем не бывало, да? Прекрасно!

Мой взгляд непослушно возвращается к портрету Льва Гительсона. Он смотрит на меня из-под черных бровей. У них с Лео одинаковая прическа, и мне хочется немедленно растрепать волосы адвоката, удалив любые сходства. Впрочем, они и непохожи. У Лео аристократичная внешность, а бывший хозяин дома грозный, с тяжелыми чертами: широкая челюсть, грузная фигура, неподъемный взгляд.

Надеюсь, твоего призрака в доме нет, сволочь! Тысячекратно ненавижу за то, что ты сдох раньше, чем я тебя убила!

– Это называется здоровая еда, – парирует Стелла.

– Лучше повеситься, чем жрать это сырье.

Щебетания Августины встряхивают меня, и я ищу мысль, которая отвлечет от портрета:

– Дремот… Руслан говорил, что вы встретите Новый год вместе, – вспоминаю я.

– Да, уеду в одиннадцать. Разве в этом доме можно что-то отмечать? Мне иногда кажется, что эта мадама спит в гробу. Барби-дракула.

Августина хихикает и тычет в Стеллу ногой под столом, из-за чего все бокалы шатаются.

– Тина, ты не меняешься, – выдыхает глава стола. – Ни внешне, ни манерами.

– Вы давно знакомы? – удивляюсь я. – Старые подруги?

– Ну, во-первых, не старые, а давние, дорогуша, – оскорбляет Августина, – а вообще – сто лет, да. Бизнес-дела. И все это время она прятала от меня такой сладкий пельмешек.

Августина чмокает Василия в щеку.

О как…

Значит, Василия и Августину познакомила Стелла? Обалдеть. Я знаю, что Стелла любит тотальный контроль над семьей, но… приставлять к родному брату шпиона в виде своей подруги?

Продуманная женщина.

– Может, хоть музыку включим, мать? – ругается Августина. – Сидим, как на похоронах. И выложите кто-нибудь карты на стол!

– Отличная идея, я бы послушал Бетховена, – поддерживает Василий.

Глеб кладет на стол три карты из колоды.

Все тузы.

– Мы праздновать пришли, а не скорбеть, – фыркает Агустина и возмущается на Глеба: – Ты чем карты мешал? Вилкой? Дилер от бога, туды её в качель!

– Ева, дорогая, включи музыку, – просит Стелла.

– Какую? – вскидывает она бровь.

На ее тарелке так и лежит одинокий сырный шарик.

Похоже, аппетита нет не только у меня.

– Джаз, – просит Арье. – Никто не против? Кроме Тины…

Августина машет татуированной рукой с изображением дракона.

– Прости, Тина, ты в меньшинстве, – улыбается Цимерман.

– Ну да, ну да, никому я не сдалась. – Она откидывается на стуле и скрещивает руки на внушительной груди. – Отщепенец. Твою мать, ставку кто-нибудь сделает или как? Не карты, а дерьмо. Фолд, товарищи.

– Рейз, – говорит Стелла и подкидывает фишек. – Что ты имеешь против джаза, Тина?

Все повышают ставки, и Глеб открывает четвертую карту.

– А что вы имеете против веселья и ярких цветов? – фыркает Августина, качаясь на двух ножках стула и поправляя вилку в своих черных волосах. – Семейка Аддамс, блин. Василь, ты че, приемный? Что у тебя общего с этой занудой? И Эми, зайка моя, ты чего такая грустная под Новый год? Выглядишь, как одинокий мальчик, которому мама привязала к голове косточку, чтобы хоть песики с ним поиграли.

Василий с Арье посмеиваются, а Лео сжимает мою ладонь в своей. Когда гости отвлекаются на пятую карту и крики Августины, что это издевательство, ведь у нее было бы каре из двоек, и достается опять Глебу, мешавшему карты, Лео наклоняется ко мне и спрашивает:

– Где ты была?

Лео обладает до такой степени приятным баритоном, что я ощущаю, как его голос разливается у меня в груди, точно теплый воск, согревая и обволакивая.

– В ванной комнате, – лгу я, – и немного заблудилась, извини.

– И я должен поверить?

– Придется. Потому что больше мне сказать тебе нечего.

– Эми, родная…

Его темно-зеленые глаза, насыщенные, словно лес после дождя, манят приблизиться, вдохнуть древесный парфюм, чтобы окончательно заблудиться в этой волшебной чаще.

Лео сплетает наши пальцы, но меня отвлекает ворон, выглянувший из-под белой скатерти.

– Попрошайка, – говорю я и даю ворону маслину.

Птица с карканьем исчезает под столом.

– Рицин, иди сюда, – шипит Глеб, заглядывая под скатерть.

Цимерман встает и поднимает бокал.

– Давайте выпьем! За новые свершения.

– И за новую любовь, – добавляет Василий, салютуя бокалом мне с Лео.

– Действительно, новую, – не сдерживаю я смешка, – учитывая, что Лео забыл весь прошлый год… вернее, чего это я? Он ведь забыл только меня.

Стелла ошеломленно поднимает на меня взгляд, будто я сообщила, что задушила ее кошку.

– Удивительный феномен человеческого мозга, – произносит Стелла слегка надломленным голосом.

– Я все еще здесь, – бормочет Лео.

– Главное, что вы воссоединились, – охлаждает наш пыл Цимерман. – Вы прекрасная пара. Лео умеет выбирать девушек, так что наследник у него будет выдающийся.

– Что? – и снова я давлюсь водой.

– Дети – это важно, – соглашается Августина. – Не откладывайте. Особенно ты, Ленька. Тебе уже не двадцать.

Лео с холодной улыбкой кивает:

– Учту.

– Ученые выяснили, что интеллект сыну передается от матери, – говорит Цимерман, – отец может передать его только дочери, и то пятьдесят на пятьдесят. Поэтому жену нужно выбирать умную.

Он с нежностью смотрит на Стеллу, но та сверкает в ответ острым взглядом. Кажется, Арье хотел польстить, но возлюбленная не оценила. Ему и пофиг. Он любуется ее прекрасным, но безразличным лицом, как фанатик. Стелла точно звезда, а остальные – астероиды, сгорающие в ее свете.

– Мать вашу, да с вами невозможно играть! – гневается Августина, стукая кулаком по столу.

На новой раздаче она проиграла Стелле половину своих фишек.

– Нужно скрывать эмоции, дорогая, – усмехается Стелла.

– Нужно их хоть иногда выражать! Чтобы окружающие не думали, что вы сдохли. – Она обводит ложкой гостей. – Играю с пеньками, а не людьми.

Я усмехаюсь. Августина права. Эту семейку нужно снимать для брошюр похоронного бюро. Лица как могильные плиты. Ева любит выражать эмоции, но они лживые, искусственные. У одного только Василия, напротив, все написано на лице: улыбается в тридцать два зуба, когда счастлив, и рыдает, когда грустит.

Лео накладывает мне тарталеток с креветками.

Я снова встречаюсь взглядом с портретом Гительсона и обдираю ногти, едва сдерживаясь, чтобы не закричать про отца.

– Почему ты не ешь? – тихо спрашивает Лео, прерывая начало моего нервного срыва.

– Не голодная.

– Хромик, – ласково шепчет он, – в чем дело? Хочешь, уйдем?

– Ты всерьез спрашиваешь у меня, в чем дело? – мрачно рычу ему в лицо. – Я двадцать минут назад видела, как Ева труп по двору тащит, а ты… – я задыхаюсь от возмущения, – в чем дело?! Да во всем!

Последние слова я произношу громче, чем хотела, и гости поворачивают на меня головы.

В кармане начинает вибрировать телефон.

– Извините, – говорю я и выхожу из столовой.

Звонок от Кальвадоса.

На линии раздается хрипловатый смех и веселые восклицания:

– Как ты, Лисичка моя разноглазая? С наступающим!

– Чудесно, сижу на поминках. У тебя получше?

– Если бы. Я надеялся, что Виктор объявится… короче, малышок, тут что-то не так. Я потрещал с корешом из управления, и оказалось, что Виктор ни на какое секретное задание не уезжал. Его потеряли. Он ни с кем не выходит на связь, врубаешь?

Я опираюсь спиной о стену, чувствуя тяжесть в груди.

– Но…

– Послушай, ты же у Гительсонов тусуешься, да? И Ева с тобой? Она последняя, кто его видел, Лисенок. И мы оба знаем, что у Евы не в порядке с башкой, а Витя…

– Думаешь, она могла что-то сделать с ним?

– Я долго отметал эту мысль. Но Виктор исчез после их последней встречи. Возможно… ну…

– Ева убила его, – заканчиваю за Кальвадоса.

Глава 13

– Не хочешь с ними сидеть?

– А?

Я испуганно оборачиваюсь и вижу Лео: он возник за моей спиной точно путешественник во времени, у которого в кармане телепорт и который передвигается незаметнее волн вайфая.

– Я понимаю, – со вздохом кивает мой мрачный адвокат.

– Что понимаешь?

– Что тебе не нравится моя семья, но…

– Это, – я нервно тру шею, – не совсем так.

«Твоя семья, мать вашу, держит в подвале моего отца!» – хочу закричать я, но заставляю себя помалкивать.

– Эми, трое человек за столом пытались тебя убить, – напоминает Лео с виноватым видом. – Они не могут тебе нравиться. Даже не пытайся. Прости, что притащил тебя сюда. Я… искал предлог. И подумал, что вечер будет менее невыносимым, если ты будешь рядом.

– Они тебя любят. Это главное. Меня им любить не обязательно.

– Ты им нравишься так, как не смог бы понравиться никто другой, поверь, – настойчиво уверяет Лео. – Просто у нашей семьи слишком много секретов.

Мне хочется истерично хохотать, а потом пробить головой стену.

Безумно много! И один из секретов сейчас грызет клетку в подвале!

– Августину и Арье вы приняли с распростертыми объятьями, – усмехаюсь я.

Одновременно заставляя себя выбросить образ отца из головы.

Сейчас я не могу ему помочь, не могу… нужно успокоиться и заставить Стеллу отдать его в клинику, а потом буду сходить с ума.

Спо-кой-стви-е.

– Они уже давно близки со Стеллой. Она им доверяет.

– Вот как? То есть ты мне лгал, когда сказал, что познакомился с Арье в университете.

Лео на секунду поджимает губы.

Спалился.

– Нет, я… не договаривал.

Я вскидываю руки и саркастично восклицаю:

– О, это все меняет!

Лео обхватывает мое предплечье. В глазах мелькает страх. Лишь на секунду. Но я стала замечать и мимолетные эмоции на его лице. Прокачала навык «угадай, о чем думает сексуальный кусок бетона».

– Ладно, да, прости меня, но я действительно помог Арье, когда его обвинили в убийстве студентки. Она была помощницей Стеллы. Ее убили враги нашей семьи. Пойми, – он берет меня за руку, – мои родственники не рады тебе не потому, что считают тебя лишней, а потому что боятся. С тобой может случиться беда. Из-за нас. Они не хотят быть виноватыми, не хотят, чтобы я от них отвернулся, если ты пострадаешь из-за нашей семьи. Все очень сложно. И… они правы. Ты тоже права. Нам нельзя быть вместе. Я не хочу портить твою жизнь. Однако я не знаю, как от тебя отказаться, я просто не могу, ты… ты мне нужна, не знаю почему, но чувствую, что нужна, как минимум… чтобы вспомнить то, о чем забыл.

Он приближается и сжимает пальцы моей второй руки.

– Ты нарушаешь договор о запрете телесного контакта, – бурчу я, чувствуя дыхание Лео в районе своего носа.

Он фыркает.

– Я его не подписывал.

– Ладно, тогда это односторонний документ. – Я делаю шаг назад. – Как приказ директора компании. Твоя подпись не требуется.

– Так ты теперь начальник в наших отношениях? – С игривой ухмылкой Лео вскидывает бровь. – Тогда я устраиваю забастовку.

Сузив глаза, делаю еще один шаг назад и угрожаю:

– Я тебя уволю.

– Значит, мне нечего терять.

За талию он притягивает меня к себе, после чего резко поворачивается и придавливает к стене.

– Сделаешь мне подарок на Новый год? – горячо шепчет на ухо.

Я едва не вою.

Слово «подарок» заставляет мою кожу покрыться холодным потом.

Отец…

Черт, я не знаю, как об этом молчать. Да, он пробыл в подвале Гительсонов много лет, совершенно спятил и больше похож на животное, чем на человека, так что еще сутки хуже ему не сделают, – куда хуже? – однако я не могу абстрагироваться.

Лео не виноват…

Это все его дядя.

Я обещала, что не испорчу Лео единственный праздник подобным ужасом. Тем более… я не знаю, как после такого мы можем быть вместе, и, похоже, это наш первый и последний Новый год друг с другом.

Завтра наши пути разойдутся.

Взяв себя в руки, нервно отшучиваюсь, хотя на самом деле хочется рыдать.

– Я уже купила футболку с шакалами, еще не успела тебя осчастливить.

– Отличный подарок, – низким голосом выдыхает Лео в районе моего виска. – Но я хочу еще один.

– Какой ты избалован… ой!

Лео прикусывает мое ухо и упирается руками в стену, не выпуская меня из своего капкана.

– И чего ты хочешь? – хмурюсь я.

– Узнаешь, – таинственно произносит он. – Чуть позже.

Я упираюсь ладонью ему в грудь, пальцы касаются прохладной ткани черной рубашки и прощупывают крепкие мышцы.

– Ты совершенно не умеешь дружить.

– Я создан для любви, – шепчет Лео мне на ухо, хрипло посмеиваясь. – А ты живешь ради любви. Помнишь? Твои слова.

– Я была под действием дряни, подсыпанной Фурсой. Не обольщайся.

– Ну, ну…

Я сильнее вжимаюсь в стену, когда Лео склоняется чуть ближе, скользя пламенным дыханием по моей щеке. Черт. Раз уж я не могу рассказать об отце, нужно отвлечься, вспомнив первоначальную цель визита.

Виктор.

Нахмурившись, я говорю:

– Мне нужна твоя помощь, Лео.

Он не сразу осознает серьезность моего заявления и продолжает издеваться:

– А что мне за это будет?

– Ты даже не спросил, какая помощь, – злюсь я.

– Мне все равно, – отрезает он.

Я закатываю глаза.

– Ева, – тяжело вздыхаю. – Мне нужно ее разговорить.

– Тут я не помощник.

– Это же твоя сестра! – возмущаюсь я. – Придумай что-нибудь.

– Чего ты хочешь от нее добиться? Думаешь, она убила Виктора? Он ей нравится. Слишком… нравится. Не стала бы она его убивать.

– Ты потребовал, чтобы Виктор рассказал Еве правду о прошлом, о том, что он натворил в школе. Так, может, он рассказал? И вот что вышло! Если с Виктором что-то случилось, я тебе не прощу, Лео, ясно?

– Эй, – он оскорбленно мрачнеет и отстраняется на полметра, – мою сестру изнасиловали, а Виктор повел себя как последняя тварь. Не того человека ты защищаешь.

– А сколько человек убил ты? А сама Ева?

Я тычу пальцем ему в грудь.

– А из-за кого все началось? – парирует он.

Меня окончательно накрывает:

– Да, давай винить Виктора во всех грехах твоей семьи!

Лео берет меня за плечи и проникновенно выговаривает:

– Я лишь хочу, чтобы ты успокоилась.

– Как я могу быть спокойна, когда мой близкий друг, возможно, мертв?!

– Ключевое слово: возможно. Я так не считаю. Ева бы…

Он осекается, когда мы оба слышим треск фарфора у лестницы на второй этаж.

– Упс, – говорит Ева, наигранно осматривая осколки, – а я думала, что вы уже и потрахаетесь при мне. К тебе можно приставить двадцать пять шпионов, братец. Ты ни одного не заметишь.

Разворачиваясь в сторону сестры, Лео устало отвечает:

– Последний снайпер, который пытался меня убить, промахнулся шесть раз, пока я сам его не нашел. Как не потерять хватку, когда охотиться за тобой нанимают идиотов? И не обязательно бить статуэтки драконов, чтобы дать о себе знать. Люди придумали открывать рот и издавать звуки.

– Меня бесят драконы. Ненавижу их. Что хорошего в ящерице с крыльями? Кто вообще до такого додумался, а? Гадость. Хрень какая-то, ну?

Ее слова, скачущие интонации, позы… в каждой мелочи читается что-то нездоровое и чудаковатое.

Она эмоционально размахивает руками, и в следующую секунду я округляю глаза, видя то, что падает из-за стены мраморной лестницы и шлепается прямо за спиной Евы.

– Ой, – тихо восклицает она. – Suimasen…

У ее ног лежит человек. По всей видимости, мертвый человек? Учитывая, что он не шевелится.

Меня бросает в холод.

– Ева, – рычит Лео, закрывая мне обзор своим телом.

Но я выглядываю со всех сторон, чтобы убедиться в реальности происходящего.

– Я не виновата, что он грохнулся, он сидел вполне устойчиво!

– Это кто? – ужасаюсь я.

– Японец, – пожимает плечами Ева.

– Киллер, – вмиг добавляет Лео и сдается, позволяя мне вдоволь рассмотреть добычу его сестры. – Враги семьи наняли двоих киллеров, чтобы избавиться от Стеллы. Двоих же?

Ева с улыбкой кивает. Много раз. Будто сломалась.

– Все пойманы. От еврея уже избавились, осталось узкоглазого завернуть. – Она опускается на корточки перед трупом и по-детски лопочет: – Сейчас мы его уютненько скрутим и отправим в кислотную ванну. Да? Кто у нас будет купаться, кто грязный плохой мальчик? Хотел зарезать Стеллу…

– Ева, убери его отсюда, – требует Лео.

На его лице отражается столько эмоций, сколько я не видела за последние полгода.

– Уберу, но сначала, – она угрожает нам пальцем, – я кое-что скажу. Слушайте сюда. Внимательно, да? Я. Не. Убивала. Виктора.

Я выскакиваю из-за Лео и едва не вцепляюсь в волосы Евы, но труп заставляет меня остановиться в двух метрах от этой сумасшедшей. Мне дурно.

– Не верю ни единому слову. У тебя даже сейчас – буквально! – труп под ногами!

– Но не Виктора же, – удивляется Ева как ни в чем не бывало.

– Где он? – кричу я. – Ты последняя, кто его видел!

Ева фыркает.

– И что? Мы провели ночь в лесу, а утром он сбежал. Вот и всё. Больше я его не видела. Он не отвечает на сообщения и звонки. Я… – Ева кусает губы, а потом беспечно заявляет, будто потеряла носок в шкафу, а не мужчину: – тоже не могу его найти, ясно? Наверное, он погиб. Кто-то другой его убил. Жаль его. Пойду запью грусть шампанским.

– Провели ночь? – уточняет Лео металлическим голосом.

Я рычу сквозь зубы:

– Он просто взял и сбежал? Лжешь! Это не похоже на Виктора.

– Значит, ты плохо его знаешь, детка.

Ева делает вид, что смотреть на труп ей приятнее, чем на меня.

Я не сдаюсь:

– Может, вы поругались? Или он… признался в чем-нибудь, что тебе не понравилось и…

В глазах Евы вспыхивает безумный блеск ярости.

Вот оно. Петля. Которая давно затянулась на шее девушки, а я толкнула стул, и Ева сорвала маску равнодушия, повиснув между жизнью и смертью. Об этом говорило выражение ее лица.

– Ты знала? – оскорбляется она.

– Ну…

Ева окидывает меня презрительным взглядом, и между нами резко встает Лео, обращаясь к сестре:

– Прости, ты не могла бы нас оставить?

– Конечно. – Ева закатывает свои изумрудные глаза. – Идем, красавчик, нам здесь не рады.

И утаскивает труп за ногу, скрываясь за лестницей.

Я не сразу прихожу в себя от осознания, что стала свидетелем убийства, пусть эти парни и наемники. Ева избавилась от тех, кто явился убить их самих. Дьявол, почему я ее оправдываю?

Из мыслей меня вырывает Лео:

– Похоже, он рассказал Еве правду уже после того, как они переспали, – сквозь зубы цедит адвокат свое предположение. – Лучше бы она его убила. Теперь его прикончу я. Надеюсь, никто меня не опередил.

– Угомонись, – вздыхаю я. – Она ничего толком не объяснила. Я ей не верю. Зачем Виктору бросать ее утром? Это не про него. – Я задумываюсь и бормочу под нос: – Это скорее в твоем стиле.

– Что?

Лео озадаченно смотрит на меня.

Боже, как же невыносимо разговаривать с человеком, потерявшим память! Его даже ни в чем обвинить не получится. Это сводит с ума. Почему постоянно страдаю одна я?

– Неважно, – я примирительно поднимаю ладонь и чувствую, что мне нужно срочно остаться наедине с собой, чтобы осмыслить все произошедшее за сегодня. Облизнув губы, я говорю: – Отойду до ванной комнаты, скоро вернусь.

Лео следует за мной.

– Я тебя провожу.

– Спасибо, но до туалета я дорогу знаю, – протестую с усталым лицом. – Возвращайся к гостям.

– Эми, – Лео берет меня за запястье, удерживает. – Прости меня.

– За что?

– За то, что обидел. Хуже всего, что я этого не помню. Это разрывает изнутри. Я безумно хочу вспомнить прошлый год, но не знаю как… не знаю, понимаешь?

Лео теряет самообладание, и я едва сдерживаюсь, чтобы не улыбнуться, ведь его метания означают, что ему все небезразлично.

– Все в порядке. Ты не виноват, что потерял память, Лео.

– Но ты не хочешь начать сначала, не хочешь снова со мной связываться, а я не помню, каково это… когда мы были вместе. Единственное, что я хочу… вспомнить. Или почувствовать это вновь.

– З-зачем? Зачем я тебе? И… слушай, я… скоро вернусь.

Он продолжает удерживать меня за запястье.

– Мы оба знаем, что ты бежишь от разговора.

– Что ты хочешь услышать? – злобно восклицаю я. – Да, я предпочитаю игнорировать то, что происходит, потому что ни черта не могу изменить. На моих глазах только что труп утащили, Лео! Ты хочешь об этом поговорить? Я – нет! С вами вообще нет толку разговаривать. Я даже про Виктора ничего узнать не смогла. Ты отказываешься верить, что Ева причастна к его исчезновению, ты не веришь мне. О чем нам разговаривать, скажи? Если никто друг другу не верит.

Я сжимаю кулак, концентрируя в нем весь свой гнев.

Лео – единственное, за что я держусь, чтобы не сорваться и не наделать глупостей. Я снова хочу сказать про отца. Прямо сейчас. Но не могу. Нельзя. Какой смысл? Он безумен. Завтра. Все завтра. Я обещала дать себе и Лео один спокойный день, без скандалов. Всего один день. Завтра я добьюсь, чтобы Стелла отправила моего отца в клинику, а потом пусть небеса обрушатся нам на голову.

– Эми, – Лео сплетает наши пальцы. – Ты побледнела.

– Я…

Сжимаю зубы, с трудом удерживаясь на ногах, которые каменеют, превращаясь в два многотонных столба.

Лео притягивает меня к себе и шепчет на ухо:

– Потанцуем?

– А?

– Не знаю, что происходит в твоей голове, но тебе нужно переключиться.

Я и правда выныриваю из сумбурных мыслей, пораженно спрашивая:

– Ты танцуешь? Ты?

Лео улыбается, делая несколько шагов и вальсируя со мной около огромной сияющей огнями елки.

– Почему тебя это удивляет?

Я случайно наступаю ему на ногу.

– Ой, – смущаюсь я. – Прости.

– Расслабься, Хромик. И не грусти. Сегодня праздник. Расскажи, что ты просила у Деда Мороза в подарок на Новый год?

Сердце пропускает удар.

Родителей…

Я просила его вернуть мне родителей.

И не только его. Я молилась Богу, я загадывала видеть их во снах, когда задувала свечки на торте в день рождения.

Сглотнув, я задаю встречный вопрос:

– А ты верил в Деда Мороза?

– Ну лет до четырех мне хотелось верить, а потом Глеб разрушил мое детство, показав заранее купленные Стеллой подарки. Мои родители тогда покупали их и оставляли у нее. Обычно я просил разные модели кораблей.

– Ты так и не сказал, почему стал адвокатом, когда мечтал бороздить моря.

Лео вытягивает руку, вращает меня вокруг своей оси, а потом резко обнимает за талию и наклоняет назад. Я чувствую, как его горячие жесткие губы на секунду касаются моего горла – чуть выше ямки между ключицами.

Он резко поднимает меня и прижимает к себе.

– Бизнес должен перейти по наследству, а Глеб предпочитает сидеть в лаборатории с раннего детства. Так что на юридический пришлось идти мне. На самом деле я подавал документы не только на юридический, но и в морской университет, меня приняли, но… когда они позвонили, Лев Гительсон сказал им, что я передумал, и запретил мне даже думать о подобном. Я и не знал, что поступил.

– Ваш дядя был сволочью.

– Возможно. Но он любил нас по-своему.

– Да, он думал только о себе.

– Он заботился о нашем будущем. Однако я мечтал уехать из дома, мечтал начать все сначала где-то далеко и забыть о мести.

– Тот парень, который изнасиловал Еву, – он был первым, кого ты убил, верно?

Лео слегка кивает, отводя проникновенный взгляд своих малахитовых глаз в сторону, а потом добавляет:

– Этого бы не случилось, если бы я уехал, но я остался… И жажда мести перевесила все. Я погряз в крови и делах «Затмения». В их идеях. Я долго не мог прийти в себя и осознать, что творю. А Гительсон не знал, что Стелла и мы с Глебом стали частью тайного общества, он вообще ничего не знал о «Затмении». Тогда общество старалось держаться в тени и распространяло свое влияние подобно раковой опухоли.

Я смотрю на Лео, смотрю, как по его лицу танцуют огоньки гирлянд, как в его глазах отражаются новогодние игрушки на елке, когда он рассказывает о прошлом и избегает моего взгляда, пряча свой в зеленых иглах веток.

– Мне жаль, что так случилось, – выговариваю я, крепче обнимая его за шею.

Мы медленно кружимся под высокой елкой. Я и не заметила, когда Лео успел настолько приблизиться. Пульс ускоряется, и я отстраняюсь.

– Что тебя беспокоит, Эми? – тихо спрашивает Лео. – Из того, чего я не знаю. Ты что-то скрываешь.

Не сумев ответить, я мягко отступаю и бреду по коридору в сторону ванной комнаты. Лео остается в холле. Видимо, сдался и решил уступить.

Стены резиденции сдавливают меня, словно щипцами, хотят проглотить, как и семейка Гительсонов. Мне тошно от одного их взгляда не меньше, чем от этого проклятого дома, где все шторы на моем пути задернуты, не позволяя ни свету луны, ни свету фонарей проникнуть внутрь. Темнота разливается, и последний свет остается далеко позади, – у высокой новогодней елки, прощаясь ритмичным мерцанием гирлянд. Я подсвечиваю путь экраном телефона. Пугаюсь статуй и картин. Кажется, что они шепчутся между собой, когда я прохожу мимо, но это лишь отзвуки, которые доносятся со всех уголков резиденции.

Я добираюсь до ванной комнаты, включаю свет и подхожу к раковине, открываю кран, плескаю водой себе в лицо.

Мне стыдно, что я опять плачу, и лицо опухает. Последние полгода мне было плевать на свою внешность, а как Лео вернулся, я безуспешно пытаюсь выглядеть лучше.

Черт бы его побрал…

Почему рядом с ним я превращаюсь в безмозглую дуру?

Почему хочу простить его?

Почему готова ответить взаимностью, если он меня поцелует?

Ради чего я здесь? Ради правды об убийствах? Я сама в это верю? Стоит Лео посмотреть на меня, и ноги сами шагают к нему навстречу, я не могу контролировать себя и готова явиться хоть на девятый круг ада, если там будет гребаный адвокат!

Нет, мне нужна любая информация о том, куда пропал Виктор, но даже если бы я не искала ответы, все равно бы приперлась в обитель зла.

Лишь бы побыть с Лео.

Это невыносимо!

Даже несмотря на то, что в подвалах этого дома мой отец – я не могу отказаться от Лео.

Я прислоняюсь к прохладному кафелю и скатываюсь по стене на пол, закрываю лицо ладонями. Нужно сосредоточиться. Я должна добиться от Стеллы клиники для отца и выяснить, где Виктор. Ева что-то знает и лжет. Не мог Виктор просто взять и исчезнуть, никому не сообщив, вернее, мог, но… мне и Кальвадосу он бы сказал, куда уезжает. С ним случилась беда. Без сомнений.

Достав айфон из кармана толстовки, я в очередной раз звоню Виктору.

В трубке короткие гудки.

Телефон выключен.

Проклятье!

Дома его нет. На работе тоже. Близкий друг не знает, где он…

Я растираю виски. Нужно надеяться на лучшее, иначе у меня случится нервный срыв от всего дерьма, что на меня льется. Я будто сижу в яме, которую засыпают землей, стараюсь карабкаться наверх, но землю сыплют все быстрее, быстрее, и я задыхаюсь.

В легких не хватает кислорода. Щеки горят. Я встаю, чтобы отправиться на веранду, вдохнуть немного зимнего воздуха.

У двери я замечаю Стеллу. Она тоже зачем-то отлучилась из-за стола, и когда я осторожно заглядываю в дверной проем, то вижу у открытого окна ее и Глеба, – он так и замер с самокруткой в руке при виде матери.

Стелла одним взмахом выбивает самокрутку из его руки.

– Может, хватит бродить целыми днями по дому, как привидение, мечтающее совершить самоубийство? – веско интересуется она. – Страдалец печального образа.

Глеб фыркает и достает из кармана сигареты.

– Зачем этот цирк? – мрачно спрашивает он. – С каких пор мы отмечаем праздники?

– Ты знаешь ответ.

– Ах да. Ты вспомнила, что Ева твоя родная племянница, а не машина для убийств, и решила искупить свою вину, отмечая праздники в семейном, – он показывает пальцами кавычки, – кругу. Один псевдоужин родственников, конечно же, исправит то, что последние пятнадцать лет Ева отмечала свой любимый праздник в кругу воображаемых друзей.

Стелла отшатывается, точно на нее плеснули грязью из ведра, но лишь на мгновение.

– У меня не было выбора, – холодно отвечает она, отстраненно поправляя глубокий вырез на бедре бело-алого платья. – Не знаю, сколько еще повторять, Глеб.

– И ты решила лишить выбора нас всех? Страдать, так всей семьей, да? Великолепно.

– Есть вещи, которые куда важнее, чем наши желания.

– Справедливость? – хрипло смеется он, разгоняя ладонью дым. – Она была важнее Евы? Важнее Лео?

Стелла забирает у него сигарету и тушит в цветочном горшке с тонким малышом-кактусом.

– Не говори глупости.

– Мы оба знаем, что ты позволила Вальтеру это сделать. Ты могла его остановить. И теперь я должен жить с мыслью, что близкий человек уничтожен моими руками!

Глеб сбрасывает с окна цветочный горшок, и тот разбивается о плитку. Кактус катится в мою сторону. Я сочувственно склоняю голову, видя юного выселенца.

– Ты ни при чем, – с нажимом уверяет Стелла.

Глеб упирается руками в подоконник и опускает белобрысую голову, мотает ей из стороны в сторону, как человек, который находится в полном отчаянии, человек с тяжелой цепью на сердце. Весь взъерошенный. Его белый пиджак валяется у подвесного кресла-качалки, смятый и с вывернутыми рукавами. Похоже, сбрасывал он его, как груз, – с ненавистью, источник которой скрыт в других вещах.

Я сама так раздеваюсь, когда расстроена, и даже избиваю вещи, если совсем хреново.

Такова уж человеческая природа. Не добравшись до виноватых, срываемся на тех, кто попался под руку, а потом презираем самих себя.

– Ты могла остановить «Затмение». Но ты позволила всех покалечить. Тогда. Сейчас. И сидишь, безмятежная, словно так и надо, будто наша жизнь не дерьмо.

– Думаешь, я этого хотела? Я никогда бы не пошла за Вальтером, если бы знала, что он сделает. Никогда.

– Но ты пошла.

– Я ошиблась.

Она повышает голос. До тех пор медленный и ледяной тон взорвался, как вулкан, хоть это и не звучало чересчур громко – совсем негромко, но занавес, за которым пряталась Стелла, сброшен. Эта женщина подобна вечной мерзлоте. И вдруг под тонной льда забурлила лава. Но я не вижу в ее глазах, цвета мяты, разочарования в себе. Наоборот. Она словно выдохнула, когда смогла наконец-то выйти на сцену из-за кулис своего вынужденного образа.

– И продолжаешь идти за ним.

– Все сложнее. Глеб, – изящная ладонь Стеллы ложится на плечо приемного сына. – Ты должен кое-что понять. После того случая Ева потеряла рассудок, я хотела помочь ей. Я не знала, что они с ней сделают. Я не знала…

– А теперь я помог им сделать то же самое с Лео.

– Ты не виноват.

– Виноват. Но больше я не хочу в этом участвовать. Я. Не хочу. Им. Помогать! Я создавал яды, оружие, я усовершенствовал это гребаное вещество… ради тебя! Ради Евы. Ради мести за нее! А оказалось, что именно эта дрянь и разорвала ей мозг окончательно. Потом Лео. То, что с ним произошло… из-за меня!

– Единственный, кто в этом доме виновен, – это я.

Глеб стоит, закрыв глаза и опираясь руками о подоконник. Стелла хочет что-то еще добавить, но решает оставить сына наедине с собственными мыслями, сказав лишь:

– Не для меня, но для Евы, возвращайся за стол. Пожалуйста.

– Один вечер в нашем сгнившем обществе ее душу не вылечит, мама. Можешь не стараться.

Я едва успеваю спрятаться, когда Стелла покидает веранду и скрывается в темноте коридоров.

Глеб разворачивается, чтобы уйти, и видит меня.

– Подслушиваешь?

Он хмыкает, складывает руки на груди и опирается спиной на откос окна.

– О чем вы говорили? – без прелюдий спрашиваю я.

– Тебя не касается.

– Касается. – Я закрываю дверь. – Почему ты виноват в том, что случилось с Лео?

– У тебя какие-то проблемы со слухом?

– Глеб, что ты сделал?

Он молча смотрит на меня. В окно бьются снежинки, и он поворачивает голову, следит за их резвым танцем.

– Знаешь, раньше я не до конца понимал, почему Лео исчезал из твоей жизни, хотя безумно любил, а теперь думаю, что он просто мудрее всех нас. Он не эгоист. Он ставит безопасность и счастье других выше собственного, зная, что он и есть виновник их проблем.

– Принять решение за другого человека – и есть эгоизм. Чего хочу я, он не спросил, когда сбежал. И к чему ты…

Глеб не дает мне закончить:

– Разум человека – пластичная штука. Задумывалась над этим? Скажем, воспоминания. Не все из того, что мы помним, настоящее. Мозг создает массу миражей. Миражи опасны. Из-за них мы бесконечно бежим навстречу тому, чего никогда не существовало, но во что нам очень сильно хочется верить, ведь куда легче думать, что хоть где-то ты был прав или счастлив.

– Ты…

Он снова прерывает меня:

– Человеком можно управлять, как куклой, его телом, мыслями… воспоминаниями. Мы – один большой химический процесс, в который можно внести любые изменения и получить нужную реакцию, нужно лишь знать ингредиенты.

– Воспоминаниями?

Глеб переводит на меня мертвый взгляд серо-голубых глаз.

– Я не знал.

– Ты связан с тем, что Лео и Ева потеряли память?

– Я хотел уничтожить эту дрянь, но они отыскали ее и использовали.

– Речь о каком-то препарате? Что ты создал?

– Доработал. Они создали. Я усовершенствовал. Вещество, да, – говорит он отрывисто и качает головой, широко раскрыв глаза, словно у него вот-вот будет припадок. – Оно помогает забраться в мозг и ковыряться там, отрезая нужные куски пленки, лишая питания отдельные участки. И… и не только. Оно превращает мозг в пластилин. Оно давно было. Его создал Вальтер, один из лидеров «Затмения», но оно работало, если человек психически нестабилен, внушаем.

– Как Ева?

– Я улучшил его, – со скрипом в голосе признается он.

– Зачем?

– Я не знал, что они использовали его на Еве. Я… не мог знать. Я даже не знал, что она жива. И Лео… мне так жаль.

Глеб впивается пальцами в подоконник. Он едва стоит на ногах. Его руки трясутся. Взгляд бегает от пола к потолку, к снежному лесу за окном, к тонкой луне, – дикий взгляд человека, в которого вселился демон.

Глеб подогревает мой невроз, но я заставляю себя сохранять хладнокровие.

– Ты знаешь, как вернуть им память?

– Нет. Вещество лишь делает разум человека более податливым для профессионала, который будет обрезать там провода. Это не какая-то волшебная пилюля, просто средство, но… именно с его помощью Лео и Еву покалечили, понимаешь? С моей помощью Лео лишили памяти. Они не смогли бы, если бы я не усовершенствовал гребаную формулу.

– Ты ведь понимал, что они будут использовать вещество на людях.

– Да, на преступниках! На тех, с кем мы боремся. А не на Лео! И я не отдал им формулу. Я создал ее, но не отдал, сказал, что у меня ни черта не получилось. Однако они как-то узнали, что я солгал. Они нашли. Украли. И это не все. Убийства Кровавого фантома. Мне кажется… в общем, да, у меня в лаборатории хранились записи о препарате, его формула, я… не знаю зачем, но я сохранил их. Хотел уничтожить, но сохранил. Недавно записи пропали. Не знаю как, но…

– Они используют твой препарат, чтобы заставить людей покончить с собой, – заканчиваю за него я. – И они лишили Лео памяти. Значит, самоубийства – тоже дело рук «Затмения»? Они промывают людям мозги.

– Догадка. Но это не может быть простым совпадением, так?

– Давно записи пропали?

– За полгода до начала убийств.

– Ты говорил со Стеллой об убийствах?

– Она уверяет, что ничего о них не знает. Да и нелогично. Если жертвы – дело рук «Затмения», как они могли допустить, чтобы Лео стал подозреваемым?

– Может, вышло случайно? Лео попался. Тайное общество ждало, что из этого выйдет. И… почему ты молчал? – злюсь я.

– Что я должен был сказать? Что брату промыли мозги благодаря мне? Если Лео узна…

Глеб поворачивает голову, и я слежу за его взглядом. Кажется, в этот момент мы оба вспоминаем, что в гребаной резиденции десятки потайных ходов.

Лео стоит у стены, наблюдая за нами. От искр, сверкающих в его взгляде, вот-вот загорится весь дом.

Глава 14

– Я не знал, как рассказать, – нарушает тишину Глеб.

Он побледнел так, будто вынырнул из сугробов на улице.

Лео ничего не отвечает. Он лишь смотрит на брата. Не двигаясь. Без эмоций. Застывший во времени портрет. Невзирая на всю его привычную холодность, с момента знакомства я тянулась к Лео, чувствуя, как он пылает изнутри, я желала согреться и самой вспыхнуть жаждой к жизни, к победам. Совсем как он. Я всегда любила его за те искры, которые он во мне порождал, но сейчас мой непробиваемый адвокат погас…

И я чувствую, как замерзаю изнутри, потеряв очаг. В его глазах нет ничего, кроме боли и пустоты. Я понимаю. И не знаю, как помочь.

Когда предает родной человек, это сокрушительный удар. Ты теряешь веру в мир. От таких ран на всю жизнь остаются шрамы, они зудят, напоминая, что ни во что нельзя верить, никому нельзя доверять, никто не останется с тобой до конца времен. Мы все, рано или поздно, остаемся одни.

– Если бы я рассказал, что бы это изменило? – скачущим ржавым голосом продолжает Глеб, которого молчание Лео сводит с ума. Похоже, он намерен любым способом вытянуть из брата хоть какие-то звуки. – Я не отдавал им формулу вещества. Не знал, что они ее заполучили. А когда понял, все уже случилось, понимаешь? Я ни черта не мог сделать!

– Зачем ты вообще создал эту дрянь? – вмешиваюсь я.

Пробую частично переключить внимание обоих парней на себя, пока один из них не утопился в словесном водовороте оправданий, а второй не врезал первому в глаз. Кулак Лео сжат до хруста. Пусть лицо и осталось металлической гладкой маской – ладонь выдает, что ее хозяин вот-вот потеряет контроль.

Глеб истерично протестует:

– Я не создавал, а улучшил! И я не отдавал новую формулу «Затмению»!

Хмурясь, я напоминаю:

– Ты мог уничтожить свои наработки. Но гордость не позволила, да? Самолюбие важнее.

И зачем я подкидываю дров в огонь?

Дьявол!

Мне самой нужно взять себя в руки. Нет смысла злиться на Глеба. Сейчас я должна постараться разрядить ситуацию и выяснить все, что белобрысый знает. С помощью этого вещества людей заставляют совершить самоубийство. Если Глеб впадет в депрессию после ссоры с Лео, он не станет помогать. И люди продолжат умирать.

– Это мой труд, – оправдывается Глеб, запуская пальцы в свои белые волосы. – Естественно, я не хотел уничтожать то, над чем годами работал. Этот препарат не только вредит, но и помогает. Зачем мне его уничтожать? С его помощью можно лечить. В злых руках любое оружие убивает, но в добрых – защищает. В будущем, с помощью моей сыворотки, врачи смогут удалять из мозга воспоминания о войне, о боли и насилии, об ужасных событиях, которые не дают человеку жить. Новая формула не должна была попасть в руки «Затмения». Но и уничтожать ее нельзя. Я хотел как лучше.

Лео продолжает молчать, сверля глазами Глеба, но он ловит каждое слово и будто бы решает, верить тому или сразу избить – и хорошо, если так, значит, подсознательно он понимает, что сможет когда-нибудь простить брата. Хуже, если он не захочет больше с ним общаться.

Я пытаюсь найти способ все уладить:

– Почему ты считаешь, что Лео не помочь?

– Я не так сказал. Я сказал, что не знаю, как это сделать, – восклицает Глеб. – Не знаю! Я не умею влезать человеку в голову. Моя работа – создать подручное средство, краску для картины, а работа других – нарисовать пейзаж. Я кую железо, но не дерусь им. – Он делает неуверенный шаг к Лео. – Прости меня! Я не мог знать, что они используют его на тебе. Я хотел создать это вещество ради таких, как Ева. Ради нее… Она бы не сошла с ума, если бы когда-то из ее памяти вырезали то, что случилось, понимаешь? Если бы она забыла про того подонка…

Лео обрывает его жестом поднятой ладони.

– А если все люди, которые воткнули нож себе в лицо, были под действием твоего вещества, Глеб? Стоило оно того? – спокойно спрашивает Лео, и этот его тон куда хуже крика. – Знаешь, что на самом деле сделают с твоим веществом? Лишат всех свободы выбора. Такова человеческая природа. Жажда власти. Но отныне я не хочу тебя видеть по другой причине. Не потому, что ты усовершенствовал какую-то там дрянь, а потому что ты лгал. Ты и Стелла. Я не верил, конечно, но хотел верить, ведь зачем семье мне лгать? Вы заявляли, что я потерял память из-за травмы. Несчастный случай, да? Как же…

– Лео…

– Я закончу. – Новым жестом Лео приказывает брату заткнуться. – Плевать мне на твою формулу. Ты мог сказать правду. Ты обязан был это сделать. Но ты солгал.

Глеб сокрушенно опускается на подоконник, касаясь затылком холодного стекла. Ветер свистит за стенами дома. Лишь его песнь заглушает звук нашего собственного дыхания. Снег вихрями носится по двору, блестит в свете луны и звезд, и Глеб вглядывается в тоненькие белые торнадо, словно ищет в них поддержки. Безысходность пожирает его. Кажется, он готов сказать и сделать что угодно, только бы брат простил его.

– Хотел бы я обратить время вспять, но не могу… – вымученно признается Глеб.

Из его груди вырывается хриплый, стонущий вздох.

Лео хмыкает.

– У тебя будут годы, чтобы переквалифицироваться в физика и создать машину времени, а потом вернуться в тот момент, когда ты нагло лгал мне в лицо. Удачи.

– Ты больше не хочешь меня знать?

– Именно.

Это слово рушится на голову Глеба, как топор палача, отрубает остатки надежды.

Лео чувствует себя преданным. И не собирается прощать брата.

– Прошу тебя, – умоляет Глеб, видя, что Лео шагает прочь.

– Если еще что-нибудь скажешь, я сломаю тебе нос, – угрожает Лео в ответ.

Я выбегаю вслед за ним, но адвокат тормозит меня, берет за плечи и неукоснительным тоном произносит:

– Мне нужно поговорить со Стеллой наедине. Извини, Эми.

Выглядит он при этом так, будто пробежал олимпийский марафон через всю планету, но физическая усталость трансформировалась в моральную, и задыхается Лео где-то глубоко в душе, а не снаружи.

– Мне очень жаль, – я хватаю его за руку. – Правда! Безумно жаль…

Лео окидывает меня долгим, тяжелым взглядом малахитовых глаз, на несколько секунд касается пальцами моего подбородка, а потом опускает глаза и тихо признается:

– Это мне жаль. – Он убирает ладонь от моего лица. – Я должен был верить тебе, а не стремиться быть обманутым.

– Иногда нам хочется быть обманутыми, и в этом нет ничего плохого. – Я снова прикладываю его ладонь к своей щеке. – Я все понимаю. Они твоя семья.

– Подожди меня на веранде, пожалуйста, – просит он, поглаживая пальцами мою щеку.

Вид у него донельзя убитый.

Мягко поцеловав меня в лоб, Лео уходит, исчезает за углом.

– Лео… – зову я вслед.

Конечно же, он меня не слышит, а если бы слышал, все равно бы не вернулся. Ему нужны ответы. Боюсь, что разговор со Стеллой закончится намного хуже, чем с Глебом, но сделать ничего не могу.

Остается лишь ждать.

И выяснить все, что смогу, пока Глеб рядом.

Я возвращаюсь на веранду. Вижу, что Глеб сидит на подоконнике, закрыв глаза, и гладит своего белого ворона Рицина. Птица дремлет на его колене. У окна стоит и Жанна. Видимо, ворон явился с ней. Самодовольная маркиза шепчет парню какие-то утешения и гладит по плечу: нежно и с грустной улыбкой. Я и не знала, что эта девушка умеет проявлять сочувствие. Впервые вижу на ее лице что-то кроме высокомерия.

Однако меня она и взглядом не удостаивает.

Откуда Жанна вообще выползла?

Все гости разбрелись по дому?

Жанна распустила свои огненные рыжие волосы из высокой прически и сняла черный жакет. На ней красный топ в цвет волос. Без бретелек и с многообещающим вырезом, в районе которого молния, и я вспоминаю, что замок, когда мы сидели в столовой, был застегнут куда выше, чем сейчас. Не буду отрицать, что Жанна красотка. Секси-ведьмочка. На ней кожаные черные штаны и лаковые сапоги на шпильке. Каждый изгиб фигуры подчеркнут. В таких нарядах эскортницы выходят на охоту. А кого ловит Жанна, интересно?

Снежного принца?

– Тебе угрожали, чтобы ты не рассказывал Лео правду, так? – спрашиваю я с порога.

Глеб вздыхает, трется лбом о стекло. Жанна поворачивается с выражением лица, точно я зашла к ним в спальню во время секса. Она явно мечтает обрушить крышу резиденции мне на голову.

Я кривлюсь, подходя ближе. Но не из-за ее наглой физиономии, хоть эта бледная пиявка с красными губищами – будто уже насосалась чьей-то крови – меня и бесит, а из-за густого аромата духов с пряностями и эвкалиптом. Мисс Гитлин весь флакон на себя вылила? Терпеть не могу сильные запахи. За столом от нее так не веяло духами, а значит, это удовольствие предназначено для Глеба.

Я вспоминаю, что Глеб любит создавать духи. Возможно, ее духи – его творение? Подарок для подруги?

– Тогда почему решил рассказать мне? – упрямо пристаю я к парню. – Ты мог лгать и дальше.

– Потому что мне уже плевать, – рычит Глеб, пронзая меня взглядом серо-голубых глаз.

И снова целует лбом ледяное окно.

Ворон каркает на меня.

– Уже?

– Не лезь не в свое дело, – шипит Жанна.

– Я не с тобой разговариваю, – фыркаю в ответ.

– Иди к Лео!

Она указывает своим блестящим золотым когтем на дверь.

– Я не собака! – подхожу и бью ее по руке. – Не тыкай мне!

– Разве? – ухмыляется рыжая. – А похожа…

Мы обе вскрикиваем и отшатываемся, едва не спотыкаемся друг о друга. Ворон маневрирует между нами, срывая криками горло.

Глеб рывком опрокинул шкаф. И содержимое полок с грохотом и звоном разлетелось по полу. Все горшки и статуэтки разбились. Зато у малыша-кактуса, пострадавшего при разговоре Глеба со Стеллой, который так и возлежит среди земли и осколков керамики, появилась компания в виде пучка лаванды.

Ворон опускается в кучку земли, клюет листья.

– Хватит! – гаркает Глеб. – И без вас тошно!

Жанна хочет что-то сказать, но проглатывает слова, мельком поглядывая на меня, словно я не достойна слышать ее речи.

Черт с ней.

– Лео успокоится, – обещаю я Глебу и добавляю: – Стоит задуматься над кое-чем другим. Кто украл формулу? У кого есть доступ в твою лабораторию?

Глеб нервно трет переносицу.

– У всех членов семьи и лидеров тайного общества, но никто не знал, где спрятана формула.

– Но они могли найти ее, пока тебя не было.

– Я бы узнал, что кто-то посещал лабораторию. У меня стоят скрытые камеры, и они работают, пока я отсутствую. На записях чисто.

Глеб вновь измученно закрывает глаза, а затем рассматривает учиненный им же погром. Он берет свой белый пиджак из кресла-качалки и поднимает им несчастный молодой кактус. Глеб укутывает кактус, точно своего ребенка, после чего решает покинуть веранду вместе с ним. Ворон садится хозяину на плечо и каркает в мою сторону.

Жанна кидается следом.

– Мне нужно побыть одному, – говорит Глеб, и девушка тормозит у двери.

Мы остаемся в комнате вдвоем.

Наблюдая за ней, я замечаю тоску в глазах и мне приходит в голову интересная мысль, до которой почему-то не добрался Глеб.

Я осторожно уточняю у рыжей:

– Есть идеи, кто мог украсть формулу?

– Какая разница? – раздражается Жанна. – Это знание что-то поменяет? Лео уже стерли память.

– Кто-то доводит людей до самоубийства с помощью этого вещества. Найдем того, кто украл, и узнаем, кому из «Затмения» этот человек отдал формулу.

– Открою тебе страшный секрет, – шепчет Жанна, склоняясь ближе, а потом громко восклицает в мое ухо: – Мне по хрену! Не моя проблема.

Как же я мечтаю ей врезать!

– Да? А что твоя? – огрызаюсь ей в лицо. – Что Глеб не обращает на тебя внимания?

– При чем здесь Глеб?

Жанна краснеет от злости. В сочетании с ее рыжими волосами и красным нарядом – вылитый помидор. Закатать бы ее в банку и кинуть в подвал, ей-богу! Пусть гниет там до конца времен.

– Брось, – смеюсь. – Я не слепая. Он тебе нравится.

– Мы близкие друзья! – шипит рыжая, будто кобра, которой наступили на хвост.

Я и наступила.

Жанна плюется ядом, защищая свои секреты.

– Неужели?

– Мы много времени проводим вместе, – оправдывается она. – У нас…

– Ты поэтому такая раздражительная? Потому что Глебу нет до тебя дела?

– С чего ты взяла?

– Ты хочешь более… – я наигранно и с издевкой задумываюсь, а потом протягиваю: – …глубоких отношений с ним.

– Что ты несешь?

– Мне надоело, что ты срываешься на мне из-за Глеба.

– Мы просто друзья!

– Я по глазам вижу, что ты влюблена в него. Несложно заметить. Тебе больно. Это не взаимно, да? Любовь прекрасна, когда взаимна, а когда нет, то превращается в змею, которая беспрерывно кусает и отравляет ядом. Ты вся дерганая. Пропиталась до костей этой отравой. Сама стала бешеной коброй. Ты давно любишь Глеба, да?

Жанна едва не задыхается от возмущения.

– Кто ты, чтобы так со мной разговаривать?!

– Ты тоже состоишь в «Затмении», – догадываюсь я, игнорируя ее истерику. – И бываешь в лаборатории Глеба. Вы ведь друзья.

На последнем слове я показываю пальцами кавычки.

– На что ты намекаешь?

– Похоже, Глеб тщательно проверил записи со скрытых камер, когда его не было в лаборатории. А может… надо было проверять, когда был? Возможно, он был с кем-то близким, кто смог украсть записи, пока их хозяин отвлекся? С кем-то, кому он доверяет. Из-за чего потерял бдительность и сам неосознанно подсказал, где прячет формулу.

– Ты сошла с ума.

– Глеб страдает, чувствует вину за то, что улучшил это вещество, но он надеялся, что когда-нибудь оно станет лекарством для таких, как Ева. Ах да! Глеб предпочел твою двоюродную сестренку. Наверно, это до скрежета зубов бесит, да? Ты была рядом. А он все равно любил твою сестру.

– Это не любовь, а помешательство!

Жанна гневно вскидывает руки.

– А если он захочет быть с тобой… это будет любовь?

– Иди к черту! Сама-то зачем сюда приперлась? Лео забыл, что между вами было, а ты надеешься, что кто-то щелкнет пальцами, и он вспомнит?

– Хорошо. – Я пожимаю плечами. – Мы обе жалкие. Довольна? А теперь скажи правду: это ты украла записи и отдала «Затмению»?

– С ума сошла?

– Видимо, ты и правда очень близка с Глебом, раз он не принял во внимание самое очевидное. Как ты могла так с ним поступить?

– Ты ни хрена не знаешь!

– Просвети. Но лучше не меня, а Глеба. Это ведь из-за тебя он поругался с братом. Кстати, а что насчет Лео? О, ему понравится моя теория. Хотя… какая теория? Это факт.

– Чего ты добиваешься?

– Я дала это понять довольно ясно. Расскажи Глебу правду. Я не хочу, чтобы он и Лео были в ссоре из-за такой лживой мерзавки, как ты. Или расскажу я. Выбирай.

– Да я тебя…

– Эми, – раздается голос Лео.

Он возвращается на веранду, и Жанна, окинув меня презрительным взглядом, исчезает из комнаты подобно порыву ветра.

– Что случилось? – удивляется Лео, смотря вслед убегающей двоюродной сестре.

– У нас несовместимость по гороскопу, – отмахиваюсь я. – Ты поговорил со Стеллой?

Я, конечно, не перевариваю Жанну, но сдержу слово: пусть сама расскажет Глебу и Лео правду.

– Не будем о Стелле, – просит Лео. – Пожалуйста. Сегодня Новый год. Я не хочу встречать его с мыслью, как меня раздражает собственная семья. Идем, – он кивает, чтобы я шла за ним, – хочу кое-что показать.

– А как же Глеб?

– Эми…

– Будешь делать вид, что все нормально?

– Эми, – мрачнеет он.

– Ладно, я поняла.

Лео берет меня за руку и ведет следом.

– Куда мы?

– У меня для тебя подарок.

Глава 15

– Лео, я сейчас упаду и сломаю нос. Когда уже можно открыть глаза?

Я держу правую руку у лица, осторожно шагаю по коридору и цепляюсь за локоть адвоката. О нашем таинственном пути я успела понять только то, что мы спустились на подземный этаж. Хорошо, что на мне толстовка. Здесь прохладно. Да и на первом этаже ненамного теплее. Средневековый дворец с привидениями, а не дом. Я скучаю по уютным теплым ботинкам, которые я сменила на тапочки.

В резиденции ходят в обуви. Прямо как в Европе. Но на улице снег, грязь, и я, конечно же, испачкала подошву, так что пришлось переобуться, как замарашке…

Ладно, к черту обувь.

Надеюсь, Лео не додумался устроить в подвале романтическое свидание. Господи, как же я обожаю гулять под полами этого гребаного дома… кошмар.

Зачем Лео притащил меня сюда? Какие такие подарки преподносят в подвале?

Ах да…

Отцов в клетке…

Что на этот раз? Призрак дедушки?

Я сжимаю кулаки.

– Пока ты со мной, глаза можно вообще не открывать, Хромик, – заигрывает адвокат, притягивая меня к себе. – Я всегда поймаю тебя.

– Угу, поймаешь, а потом упадешь следом и раздавишь.

Я чувствую, как ноги отрываются от пола, и взвизгиваю. Лео подхватил меня на руки. Я обвиваю его шею своими щупальцами, гадая, что там за великий сюрприз, из-за которого я должна преодолевать полдома, точно слепая землеройка.

– Теперь не упадешь, – заявляет адвокат.

Очень довольный собой, судя по голосу.

Я огрызаюсь:

– Главное – не стукни меня головой!

– Ты непробиваемый пессимист, – вздыхает Лео.

– Я реалист.

На минуточку!

– Скажи честно, – прошу я, тайком нежась в горячих мужских руках и наслаждаясь древесно-шоколадным ароматом кожи Лео, – ты заставил меня зажмуриться только для того, чтобы взять на руки и прилепить к себе.

– Сколько самодовольства, – наигранно укоряет меня Лео.

– Ой, да не выделывайся! Знаю я твою хитрую шакальскую натуру…

Он фыркает и подбрасывает меня на руках. На долю секунды я повисаю в воздухе, пока снова не расплываюсь в сильных руках, чертыхаясь и дергая ногами.

– Мы пришли, – успокаивает он меня.

Я слышу щелчок двери. Под моими закрытыми веками становится чуть светлее. Лео вдруг опускает меня на ноги.

– Можешь открывать глаза, Хромик, – шепчет адвокат на ухо.

И я открываю.

– Ого, – срывается с моих губ на одном дыхании.

Мы в зимней оранжерее.

За большими окнами, которые широкой полосой огибают все стены, кружат снежинки. Вокруг нас – десятки самых разных цветов и небольших деревьев, а еще… розы. Десятки кустов! Розы, розы, розы! На каждой – голубые и красные лепестки. Я никогда не видела таких красивых разноцветных бутонов!

Кусты растут в стеклянных горшках. Под нашими ногами раскиданы лепестки. Бутонов касается скромный свет луны и нескольких слабеньких ламп. В остальной части оранжереи темно, хотя очертания растений и маленьких деревьев хорошо видны.

На улице мороз, тонны снега, а я словно очутилась в райском оазисе посреди пустой, еще не созданной вселенной.

Лео молча наблюдает за моей реакцией. Мы как Адам и Ева. Одни во всем мире. И оба хотим вкусить заветное яблоко, после которого меня снова швырнут за ворота ада, где вместо демонов – члены гребаной семейки Гительсонов.

Покружившись, я восклицаю:

– Какие они красивые!

– Это генетически модифицированные розы, – поясняет Лео и делает несколько шагов ко мне, оказывается совсем рядом. Я хотел, чтобы Глеб вывел кофейно голубые розы. У тебя все-таки не красный глаз. Но Глеб сказал, что это будут не цветы, а…

– Какая-то хрень? – хохочу я. – Он прав. Ты напряг Глеба, чтобы он вырастил цветы?

– Он давно увлекается выведением роз разных расцветок. Хобби у него такое. Оказалось, что я попросил его вывести розы специально для тебя еще год назад. Эти розы и растут быстрее обычных.

– Никогда бы не подумала, что Глеб станет растить для меня цветы, – моргаю я, едва сдерживая смех. – Даже по твоей просьбе. Но они потрясающие! Лео, я…

Вдохнув аромат одного из бутонов и приковав взгляд к лепесткам, тихо произношу:

– Я хотела сказать, я… может, не стоит на него злиться? Глеб ведь не думал, что навредит тебе, он хотел помочь людям. Таким, как Ева. Он…

Лео обрывает меня.

– Он солгал мне.

– А ты бы смог сказать правду? – парирую я, разворачиваясь и заглядывая в малахитовые глаза адвоката.

С приглушенным светом его радужки кажутся еще глубже и насыщеннее.

Его взгляд, аромат духов, растения вокруг – все погружает меня в иллюзию, будто мы встретились в таинственном волшебном лесу.

– Смог бы, – отвечает Лео не раздумывая. – Потому что мы семья. И он сделал это не специально. Но Глеб решил солгать. Значит, я не могу ему доверять. В этом проблема, а не в том, что случилось. Предательство – как седина, закрасить и забыть можно, но ты-то знаешь, что она никуда не исчезла и появится снова, знаешь, что будешь всю жизнь ее закрашивать.

– Ты собираешься краситься? – смеюсь я.

Он фыркает.

– Это метафора.

Я касаюсь прохладного, слегка влажного стебля и вновь нюхаю красно-голубой бутон.

Сладчайший аромат!

– Глеб гений, – грустно бормочу я, – но «Затмение» надело на него ошейник и посадило на цепь. Он смог бы добиться невероятных высот, не попади к ним в лапы…

– Давай не будем о «Затмении». – Лео касается моего предплечья, осторожно разворачивает меня корпусом к себе. – Я обещал сделать тебе подарок.

Я изумленно моргаю.

– Розы… это не подарок?

Лео вытаскивает из кармана черный футляр для украшений, а потом – глазам не верю! – опускается на одно колено передо мной…

– Что ты делаешь? – спрашиваю сдавленным голосом.

Едва заметно улыбнувшись, Лео открывает футляр. В свете луны сверкает золотое кольцо с ярко-алыми рубинами и синими сапфирами.

Камни в цвет роз.

О. Мой. Бог.

– Это…

Шок сильнее сдавливает горло.

Я теряю дар речи.

– Помолвочное кольцо, – подсказывает Лео.

На мгновение его лицо выражает растерянность. Лишь на секунду. Он сразу берет себя в руки.

А вот я – нет.

Наоборот.

– С ума сошел? – кричу я.

Мне приходится ухватиться за ствол маленького лимонного дерева, чтобы не упасть.

Предложение?

Замужество?

Выйти за Лео?

Боже… я собиралась рассказать ему об отце в хреновом подвале этой резиденции, рассказать, какие монстры – члены его семьи, а он собирается предложить мне породниться с ними?

Да что за кошмар?!

Мое сердце скачет, как лошадь перед финишной полосой, кровь закипает, и я вот-вот потеряю сознание, но Лео вдруг хватает мою руку. Целует тыльную сторону. Поднимает взгляд, печально улыбается и шепчет:

– Я не буду просить тебя выйти за меня замуж, – ретируется он. – Ты этого не желаешь. Однако… Я хочу подарить его в качестве особого символичного украшения. И прошу тебя надеть это кольцо на безымянный палец, если когда-нибудь ты согласишься остаться со мной. Просто надеть. И я все пойму. А пока что… это всего лишь подарок. Не переживай.

– Как ты вообще можешь думать о женитьбе? Ты меня не знаешь. Не помнишь!

– Я знаю, что с момента нашей встречи не могу думать ни о чем, кроме тебя.

У меня горит лицо. Я вся горю! Сердце вот-вот остановится!

Я заикаюсь от океана чувств, который переполнил меня и разрывает изнутри, плескаясь о края остатков здравого смысла. Сдерживаюсь, чтобы не крикнуть про отца, ведь именно семья Гительсонов виновата в том, что с ним произошло. А Лео предлагает мне стать ее частью? Уму непостижимо! Он хочет жениться на мне… а я даже не могу рассказать, что происходит, почему я должна отказать…

Да к черту его память!

Дело вообще не в ней.

Я могла бы заново построить с ним отношения, – в душе я надеялась на это, – но вместе с Лео я получу и его семейку.

– Это не повод…

– Дарить кольцо? – усмехается Лео. – Это просто кольцо. Подарок на Новый год. Я не могу сделать тебе подарок?

Он встает, достает кольцо из футляра.

– Эми, пожалуйста…

Лео произносит мое имя до того глубоким нежным голосом, что я неосознанно протягиваю ему руку. Он осторожно надевает кольцо на мой средний палец.

– Я не буду его носить, – хрипло выговариваю, таращась на блестящие камни.

– Твое право, – кивает Лео. – Но не снимай его хотя бы сегодня. Мне будет приятно.

– Л-ладно… – тихо заикаюсь я и, не в силах справиться с эмоциями, начинаю по-идиотски шутить: – А то еще поседеешь от обиды… ускачешь краситься…

Он таинственно улыбается и отводит взгляд, рассматривая розы.

– У меня для тебя еще один подарок, – признается Лео.

Я возмущенно развожу руками.

– Издеваешься?

– Это не совсем подарок, но сначала обещай его принять. Потому что подарки не выбирают.

– Ты меня пугаешь.

– Ничего опасного, – уверяет он. – Обещаешь?

Я слегка киваю. Будто у меня есть выбор, ага.

– Отлично, – он достает из кармана ключи.

Я сразу их узнаю.

– Нет.

– Ты обещала.

– Нет!

– Эми.

– Мне не нужна твоя квартира!

– Она твоя, – хмурится Лео. – Не моя. Я хочу, чтобы ты была в безопасности, и никакие маньяки не заходили к тебе ночью домой или в комнату общежития. – Лео сжимает ключи в кулаке и, сощурившись, вспоминает: – Кстати. Ты так и не сказала, кто забрался к тебе среди ночи.

– Никто, – лгу я.

– Эми, – мрачнеет он, сильнее сдавливая ключи.

– Мне приснилось.

– Эми…

– Правда! Просто сон! Мне… снился ты. Поэтому я и спросила. Не знала, реальность это была или фантазия.

Кулак Лео расслабляется.

Слова, что он мне снится, заставили моего мучителя измениться в лице. Ему это польстило. Как мало мужчине нужно для счастья, ей-богу.

– Что еще я делал в твоем сне? – странным голосом интересуется он.

– Забудь! – настаиваю я. – И ключи я не возьму.

– Эми, пусть это был сон, но Фурса, который забрался к тебе в дом, был реален. В моей… вернее, в твоей квартире – камеры. Везде. Двор. Подъезд. И там есть охрана. Пожалуйста. Будем считать, что я делаю этот подарок не для тебя, а для себя, хорошо? Не могу я спокойно работать, когда приходится постоянно переживать, цела ли ты. Это ужасно сказывается на моем деле, ясно? Суды проигрываю.

– Ах, суды?

– Суды, – настойчиво повторяет он.

– Я продам дом в станице и куплю себе квартиру, – обещаю я.

Лео устало закатывает глаза.

– Ты не продашь дом.

– Это не твое дело, – заявляю я со всей строгостью, на какую способна.

– Эми, ты не хочешь его продавать, он тебе дорог, напоминает о семье.

– Откуда тебе знать, что и о чем мне напоминает? – возмущаюсь я.

Кольцо на среднем пальце обжигает.

Я не могу перестать о нем думать.

Как и об отце в подвале.

Проклятье!

– Потому что у меня тоже есть семья, – напоминает Лео. – И ты почти ничего не купишь за деньги от продажи дома. Квартиры в городе дорогие.

Я не отступаю:

– Мне много не надо.

– А мне надо. Надо, чтобы ты была в безопасности. – Он вкладывает ключи в мою ладонь. – Завтра съездим к нотариусу.

Я вздыхаю.

– Ты не успокоишься, да?

Лео обхватывает мои плечи, крепко сжимает. В его глазах разгорается опасный дикий огонь, и я чувствую исходящую от адвоката злость.

– Слушай, давай так, – раздраженно предлагает он и поучает: – Ты хоть представляешь, что я чувствую, когда осознаю, что не могу обеспечить безопасность человека, которого… который мне дорог? Что какая-то сволочь может спокойно ворваться к тебе в любой момент? Ты не думаешь, что с твоей стороны это тоже эгоистично?

Все во мне переворачивается, когда он произносит это треклятое «дорог», потому что я чувствую, что он хотел сказать другое слово, но остановил себя.

Я тихо выдыхаю:

– Прекрати…

– Ты не хочешь со мной быть? – продолжает Лео. – Ладно. Но издеваться тоже не надо.

– Прекрати, – громче повторяю я.

– Что?

– Манипулировать мной!

Я убираю ключи в карман, чтобы он успокоился.

– Хорошо. Я принимаю твой подарок, доволен?

– Нет. Недоволен.

Он делает шаг вперед и касается моего лица.

– Я устал притворяться твоим другом.

– Недели не прошло!

– Сломай ты эту гребаную стену между нами! Пожалуйста. Не мучай нас обоих!

– Почему ты думаешь, что я этого хочу?

– Потому что я не идиот!

– Правда?

Он закатывает глаза, сжимает руку на моей талии и склоняет голову.

Я ощущаю его горячее дыхание на губах, а потом и вкус его поцелуя.

Глава 16

Лео крепко держит меня, не позволяя отстраниться. Я и не пытаюсь. Он рядом. Он касается моих губ своими – и душа тянется к нему навстречу. Я люблю его так же сильно, как ненавижу. Этот человек перевернул мою жизнь вверх тормашками. Но он же возродил желание жить, расширил мой маленький мирок, заставив разглядеть бесчисленные краски вселенной, помог перестать делить происходящее на черное и белое.

Да, любовь – это принимать друг друга настоящими, такими, какие есть, но истинная любовь – это помощь в поиске ключей от дверей, за которыми прячется судьба и призвание, это стремление помочь любимому создать лучшую версию себя.

Так произошло со мной и Лео.

Мы разрушили миры друг друга.

И собрали заново.

Новая реальность была настолько прекрасна, что «Затмение» решило стереть ее, вернув моего адвоката обратно, но если человек хоть раз познал рай… в аду он больше не останется.

Лео углубляет поцелуй, сплетает свой язык с моим. Его движения жадные. Нетерпеливые. Порочные. Он всегда холоден, но в моменты близости – Лео невероятно пылкий, только в такие моменты он не способен себя контролировать. Он раскрывает мои губы требовательным движением языка. И приглушенно стонет, когда я тоже погружаю свой язык глубже в его рот и встаю на носочки, уже не понимаю – сама я целую или отвечаю на поцелуй. Лео прижимает меня к своей твердой груди, торсу, и я обнимаю его за шею так крепко, словно зимний ветер взорвет стекла и унесет нас в разные концы города, если мы отпустим друг друга.

Я.

Боюсь.

Потерять.

Лео…

Но и быть с ним я не могу.

Не из-за того, что он каждый раз рвет меня на куски, исчезая, – даже это я способна пережить, – а потому, что, пока мы вместе, опасность грозит ему самому.

Однажды «Затмение» уже стерло Лео память.

А что сделают в следующий раз?

– Подожди… – Я упираюсь ему в грудь.

Лео запускает ладонь в мои волосы и скользит теплыми, влажными губами от виска до щеки, лихорадочно выдыхая:

– Нет.

– Ты обещал! – сокрушенно напоминаю я, хотя мечтаю, чтобы он не останавливался.

Лео шумно втягивает носом воздух над моим ухом.

– Ты жестока…

– Ты обещал… – повторяю, не зная, как еще прервать его жадные поцелуи на моей шее, ведь у меня нет сил сопротивляться.

Поэтому я здесь.

Приехала в гребаную резиденцию Сатаны, лишь бы вновь побыть с Лео.

Кого я обманываю?

– Я не могу быть друзьями, Эми. Это издевательство, – злится Лео.

Его пальцы сжимаются под моими ребрами.

– А я не готова возвращаться к прошлому, – бормочу в его грудь. – Это никогда ничем хорошим не заканчивалось.

– И ты просто сдашься?

Он гладит костяшками пальцев линию моего подбородка. Нежно и медленно. Как ласкают маленького котенка, который смотрит на человека огромными испуганными глазами.

– А ты нет? – удивляюсь я, поднимая голову и заглядывая в потемневшие от жажды близости глаза мужчины. – Это же ты собирался сбежать за границу!

– Я хотел, – удрученно кивает он, а потом глубоким голосом добавляет: – но осознал, что всю жизнь буду несчастен… если потеряю тебя. А это куда хуже, чем бороться и рисковать. Ты нужна мне. Я чувствую. Нужна так же сильно, как деревьям нужно солнце. Иначе они погибают. Сухой ствол и голые ветки останутся, просуществуют годами, но это лишь иллюзия жизни, ведь само дерево давно мертво и никогда не распустит листья. Я не хочу стать ходячей могилой. Я не уйду. Жизнь без света мне не нужна.

– А если они убьют тебя? – выкрикиваю я.

Лео замирает.

В его малахитовых глазах что-то загорается, что-то очень непривычное – смесь тоски и страха, и это что-то мне до ледяных мурашек не нравится.

У Лео будто есть секрет, о котором я пока не знаю. Да, у него много тайн. Бесспорно. Но именно эту он хочет скрыть от меня любой ценой.

– Ты боишься за меня? – тихо спрашивает он. – Поэтому отталкиваешь?

– Они уничтожили твою память, Лео! – Я упираюсь лбом в его грудь. – Хочешь знать, почему «Затмение» стерло именно меня? Потому что ты искренне пообещал уйти от них, ты обещал никого не убивать, ты послал к черту лидеров «Затмения». Даже Стеллу. Ты обещал это – мне! Поэтому они стерли тебе память. Чтобы вернуть в тайное общество. Я виновата не меньше Глеба в том, что произошло.

– Не говори так, – строго требует он, сжимая в пальцах мою челюсть и заставляя посмотреть в глаза.

– Это правда!

– Ты сделала то, что никто не мог сделать, Эми. Теперь я вижу. Ты дала самое важное, что можно дать человеку при смерти, кем я и был. Человеку, который уже все равно что мертв, который ждет не дождется конца, потому что веры в будущее не осталось. – Он берет мое лицо в ладони. – Ты дала мне надежду.

– Они не отпустят тебя, ведь так?

– Не беспокойся об этом.

Лео прислоняется своим лбом к моему, его пальцы скользят по моей шее, притягивают ближе, и я обнимаю мужчину, наслаждаясь теплом его тела и ароматом древесных духов.

– Как я могу не беспокоиться? – всхлипываю я.

– Все будет хорошо, – шепчет Лео мне в макушку. – Я тебе обещаю. Они никого из нас не тронут. Поверь.

– Почему ты так уверен?

– Я…

Хриплое восклицание за спиной заставляет меня вздрогнуть.

– Вот вы где!

Мы с Лео оборачиваемся.

За нами стоит Цимерман, покачивая на пальцах бокал с белым шампанским.

– Я вас обыскался, ребята, – с неловкостью признается он. – Через пятнадцать минут Новый год.

– Мы хотим побыть одни, Арье, – с нажимом сообщает Лео.

– Понимаю, – профессор вскидывает руки, сдаваясь. – Но Стелла настаивает, чтобы мы все были вместе, когда часы пробьют двенадцать. Так что мне придется стоять над вами, пока не согласитесь прийти. Иначе прекрасная снежная королева превратит меня в ледяное изваяние, выставив на улицу.

Цимерман складывает руки на груди и рассматривает розы, попутно отмечая их чудный запах. Уходить он точно не собирается. Если мы с Лео займемся любовью прямо на его глазах, он сядет в углу и будет просить нас двигаться побыстрее, постукивая пальцем по двум часам на правом запястье. Настолько уж он озабочен просьбой белобрысой пассии.

Поразительно!

В университете профессору никто не указ. Арье кошмарит весь уголовный факультет и плевал на всех с высокой крыши общежития, но слова Стеллы для него – закон. Ужасающая преданность…

Лео вздыхает. И берет меня под локоть. Все вместе мы приходим в гостиную, где у трехметровой сияющей елки собрались гости. Василий выглядит печальнее, чем обычно. Его Августина уже покинула резиденцию: уехала отмечать праздник с Дремотным и Венерой. Думаю, он расстроен, что любимая не пожелала пригласить своего сына в мрачный особняк мафии.

Кто ее, впрочем, упрекнет?

Я бы снесла этот дом до основания…

Ева раздает бокалы. На ней красная шапка с бубенчиком и золотая мишура. Маленький рост и головной убор делают ее похожей на одного из сбежавших помощников Санта-Клауса. Эльф-убивашка.

Прелесть.

Массивные старинные часы в углу начинают бить. Звук наполняет огромную гостиную, ползет по стенам и бросает в дрожь, ведь стоим мы в ужасающей тишине. Даже музыки из столовой не слышно. Кажется, что не Новый год наступает, а конец света, и через пару секунд мы умрем.

К моему удивлению, этого не случается.

Двенадцать ночи.

Первое января.

Здравствуй, очередной год с шизофрениками и убийцами.

Все молча чокаются. Цимерман скромно говорит: «Ура», как если бы поздравлял с юбилеем человека, который сбил его кошку. Одна только Ева визжит: «С Новым годом!» и разбивает бокал о стену, – к ярости Стеллы. Однако тетя Гительсон успевает скрыть эмоции под ледяной маской, как и всегда. Потом Ева почему-то начинает рыдать. То ли от счастья. То ли от грусти. Василий приобнимает дочь за плечо, бормочет что-то на ухо.

Когда я больная встречала Новый год в кровати с температурой под сорок градусов, было и то веселее. Семья Лео вообще не знакома со словом «праздник», оно для них как крот для дельфина: слышали, что существует, но сами не видели.

– С Новым годом, Хромик, – шепчет Лео мне на ухо, обнимая за талию.

Его горячее дыхание обжигает чувствительную кожу под мочкой, и я вздрагиваю от удовольствия. Рука мужчины опускается с моей талии на бедро, приподнимает край толстовки.

Облизнув нижнюю губу, я отвечаю:

– И тебя…

Стелла подходит к нам.

Ее взгляд скользит по моей щеке, словно лезвие, и на коже встают волоски. Она чокается бокалами сначала с Лео, а затем и со мной. Приходится приложить усилия, чтобы скрыть смерч из острых чувств, рвущихся наружу, ведь смерч этот жаждет снести с моего лица любые намеки на спокойствие. Ярость. Мне хочется кому-нибудь врезать. Особенно этой женщине. Подпортить ее утонченную красоту, под которой бурлит озеро смертоносного яда.

Целый год Стелла молчала о моем отце…

Я приходила в резиденцию, когда он был в этом гребаном подвале, и ни хрена не знала. Однако хуже всего то, что теперь я прикидываюсь слепой, глухой и отстойной дочерью, ведь не могу ничего толком предпринять. Нужно действовать осторожно. Пока Стелла не решила его убить вместо того, чтобы отдать в психиатрическую клинику. Сейчас жизнь отца висит на тонкой ниточке, и ножницы над ней, подобно мойрам из древнегреческих мифов, плетущих и обрезающих судьбы, держит именно госпожа Гительсон. Она выражала сочувствие, когда привела меня к отцу. Но этой женщине нельзя доверять. Она опасна. Очень. Очень опасна. И безжалостна. Отрезать голову моего отца для нее не волнительнее, чем открыть консервную банку.

– Пусть недопонимания растворятся в прошлом году, – говорит ледяная королева, слегка улыбнувшись краем губ, и эта ее тонкая улыбка скорее пугает, чем воодушевляет. – Вы ведь останетесь на ночь? Я настаиваю. У нас запланирован великолепный завтрак.

– Конечно, – отвечает Лео за нас обоих, из-за чего мне хочется ткнуть ему локтем в бок. – Если ты не против, тетя, мы пойдем отдыхать. Я очень устал. Весь день работал.

– Эми могла бы остаться с нами, – предлагает Стелла. – В прошлом году мы чудесно провели время за беседой. У нас много общего.

Мои брови взлетают ко лбу, едва не отрываясь.

Она что… издевается?

По ее равнодушной маске не понять.

В прошлом году Стелла хотела меня застрелить, а в начале осени – похитила.

О да, у нас много общего. Тонны теплых воспоминаний, твою мать! И даже секрет на двоих – мой сбрендивший отец в клетке.

К счастью, мне не приходится открывать рот, Лео отвечает за меня:

– Мы бы хотели провести время вместе, – учтиво замечает он. – Прости нас.

– Ну что вы, – цедит Стелла, отводя величественный взгляд изумрудных глаз.

В прошлой жизни она была не менее влиятельна, чем Клеопатра, готова поклясться. Такое самомнение надо зарабатывать веками.

– Ах, молодость, – подмигивает Цимерман, обнимая Стеллу за плечо. Его бокал уже опустел. – Жажда быть вместе круглые сутки. Помнишь, как мы не спали ночи напролет, любовь моя?

Стелла напрягается.

Цимерман сообщил нечто личное. Для этой женщины подобное – катастрофа. И мой профессор скоро огребет. Но он пьян. Бесполезно тыкать его носом в то, что можно и нельзя говорить. У Стеллы так-то все просто. Ничего. Нельзя. Говорить. И не зря. Фраза Цимермана натолкнула меня на любопытные мысли.

Лео тянет меня следом, и когда мы поднимаемся на второй этаж, я уточняю:

– Твоя тетя ведь была замужем за Львом Гительсоном с юных лет, да?

– Да, – с неохотой отвечает Лео. – Стеллу выдали замуж в восемнадцать лет.

– Выдали?

– Ну… ее мнение мало кого интересовало. Мой дедушка, по сути, продал ее Гительсону, как красивую вещь, так что вряд ли она хотела за него замуж. Хотя муж был ей одержим. Он мог уничтожить любого, кто посмеет обидеть Стеллу. Однако насильно мил не будешь, не так ли?

– Она не любила Льва?

– Я не ее личный дневник.

– Цимерман… – осеняет меня. – Боже! Он уже тогда был ее любовником?

– Скорее воздыхателем. Я не знаю всей истории, но Арье давно влюблен в Стеллу. Еще с молодости. Об остальном лучше спросить у нее самой.

– Так она мне и сказала!

Я издаю ироничный смешок.

Представила, как секретничаю со Стеллой о ее любовниках…

– Вот именно, – многозначительно вскидывает брови Лео, продолжая тянуть меня за руку. – Их отношения – не наше дело.

– Ты прав.

Мы заходим в одну из комнат на втором этаже. Очнувшись, я осознаю, что нахожусь в спальне Лео. А я не планировала ночевать с ним в одной постели! И замираю у двери.

– Что с тобой? – взволнованно спрашивает Лео.

– Я… мы будем спать в одной кровати?

– Ты против?

– Естественно!

– Почему?

– Давай без глупых вопросов.

Он загадочно улыбается и запирает дверь, после чего подходит и заглядывает мне в глаза. Я пячусь назад. Лео двумя шагами вновь оказывается рядом. Моя спина касается картины с осенним лесом, и рама шатается, потревоженная моим локтем.

– Боишься, что буду приставать?

– А ты не будешь?

Рука Лео упирается в стену справа от моей головы.

– Помнишь, я просил тебя сделать мне новогодний подарок?

– Футболка с шакалами ждет внизу, – нервно отшучиваюсь я.

Дьявол, он перегородил мне любые пути к бегству!

– Просто останься сегодня со мной, – просит Лео, накручивая на пальцы одну из моих русых прядей. – Это и будет подарком. Я не буду приставать… если ты сама не захочешь.

– Не захочу!

– Тогда чего боишься? – усмехается Лео. – Может, ты все-таки хочешь, чтобы я приставал?

– Мечтать не вредно, – возмущенно восклицаю я, вжимаясь в картину еще плотнее.

– Уверена?

Кончики пальцев мужчины пробегают по моему бедру.

– И не надейся!

– Какая ты вредная, – заигрывает он и проводит носом по моей скуле. – Знаешь, по чему я скучал больше всего, пока сидел за решеткой?

– По душу? Чипсам? По прокурорам, которые захлебываются злыми слюнями, когда ты очередной раз выигрываешь дело? Ах нет, по кофе! Точно. Нектар богов.

– Приятно, но звать меня богом не обязательно. Я и так знаю, что слишком хорош для этой планеты.

Я фыркаю.

Надо бы спросить у Адриана: самооценку людям раздают на небесах или при жизни? Какой-то идиот явно уронил Лео в чан самомнения и оставил бултыхаться три недели.

Лео запускает теплую ладонь под мою голубую толстовку.

– Я скучал по твоему аромату, Хромик, – признается он и тянет меня к себе. – Засыпал и мечтал проснуться, чувствуя запах макового поля.

– Прекрати…

– Что?

– Прижимать меня к себе!

– Это в целях безопасности, – невинно ведет он плечами.

– Я не в опасности!

– Ты – нет. А моя картина – да. Ты уже сидишь на раме и вот-вот сломаешь ее своей красивой задницей.

– Это ты меня придавил!

– Совсем чуть-чуть…

Я вздрагиваю, когда Лео чертит теплыми пальцами линию от пояса моих лосин до лифчика, и понимаю, что скоро останусь без толстовки.

Однако на тумбочке вдруг звонит телефон.

Лео отвлекается, и я ныряю под его руку, панически размышляя, что делать. В спальне открыта дверь кабинета, и, пока Лео занят телефоном, я убегаю в другую комнату.

Трезвые мысли и я – несовместимые вещи, когда Лео рядом. Нужно прийти в себя и найти другую спальню, вернее, заставить этого Шакала мне ее предоставить! В резиденции десятки спален! Но нет: Лео снова тащит меня в свою койку, будто других комнат нет. Если он не успокоится, буду спать на коврике в ванной! И пусть думает что хочет. Надоели его манипуляции. Нет – значит нет. Пусть мне и самой хочется превратить это «нет» в «да, возьми меня уже!». Но нельзя, дьявол, нельзя!

Хотя бы потому что мой отец сидит в подвале! Как я вообще могу лечь спать? Понятно, что он сидел там годами – и днем меньше, днем больше, но… господи!

Мне дурно.

И не только из-за мыслей об отце. Мне хочется вернуться и посмотреть, кто звонит Лео после полуночи. Еще и первого января!

Я снова его ревную…

Легко рассуждать о моральных принципах, когда под боком нет соблазнов, а как быть, когда соблазны загоняют тебя в угол? Когда тело горит, стоит Лео подойти ближе чем на метр… Да какое там! Стоит адвокату мелькнуть в поле зрения, и моя крыша переворачивается на сто восемьдесят градусов, а живот сводит сладкими спазмами, кричащими: поцелуй эту сволочь, и плевать на все! Лео играет со мной. А я и рада. Вернее, не я. Это просто инстинкты, да. Наверное… Лео – провались он в преисподнюю! – привлекательный мужчина, а у меня полгода никого не было… с нашего последнего раза. Конечно, я на него реагирую!

Еще и это кольцо…

Я смотрю на свой средний палец. Драгоценные камни подмигивают блеском от огней светодиодных лент, которые ползут у потолка и вокруг картин с морскими пейзажами.

Лео сделал мне предложение. Что на него нашло? Откуда столько смелости?

Растерянно потирая лоб, я падаю в кожаное кресло и задумчиво окидываю взглядом корабль, установленный в стене. Он сияет фиолетовым светом. Как и рамы. Картин с морем в этой комнате так много, что кажется, будто корабль в следующую секунду качнется, вздует паруса и помчится по стенам, прихватив с собой остатки моего рассудка.

– Вот ты где, – восклицает Лео, появляясь в кабинете слегка расстроенным.

– А мог бы сбежать и стать капитаном корабля, как мечтал, – замечаю я невпопад.

И киваю на его любимый самодельный корабль.

– Капитаном лодки, ты хотела сказать? Единственный корабль, которым я могу управлять, – яхта. Кстати говоря. Раз с меня сняты обвинения, можем кататься на ней, когда потеплеет.

– У тебя хоть яхта есть. А мне судьей никогда не стать. – Я вздыхаю и устало добавляю: – Спасибо папуле уголовнику.

Лео садится передо мной на колено, и я поджимаю под себя ноги в кресле.

– Почему ты одержима идеей стать судьей? – хмурится он. – Это оковы. Адвокатом ты будешь чувствовать себя куда свободнее. Все к лучшему.

Как можно оставаться сексуальным с любой эмоцией на лице?

– Потому что меня бесит, что мою судьбу разрушили еще до рождения! – гневно объясняю я.

– Судьба – это сказки для лентяев. Ничего не предрешено. Все меняется. Даже те, кому поставили смертельный диагноз, выздоравливают.

– К слову о переменах. Я хочу знать… почему ты сделал мне предложение, когда последние полтора года неустанно перечислял причины, по которым мы не можем быть вместе? Что изменилось за месяц, пока меня не было в городе?

– Причина всегда была одна.

– Да. «Затмение», – соглашаюсь я, скрещивая руки на груди. – Но они никуда не исчезли. Что происходит, Лео?

– Они не тронут ни тебя, ни меня.

– С чего вдруг?

– Я… поговорил со Стеллой. Она ведь одна из лидеров тайного общества. Мы можем быть вместе, Эми. Поверь. Я обо всем позаботился.

– Это меня и пугает!

Лео подхватывает меня. Одно резкое движение – и он сидит в кресле. А я на нем. Мужчина сковывает руки на моей талии, прижимает меня к своей груди. Мои ноги обхватывают мощные бедра. Жесткие губы адвоката скользят по моему лицу, касаются мочки уха, потом ниже – венки на шее. Горячее дыхание волной прокатывается по коже. До самых ключиц. Лео оттягивает ткань моей толстовки, целует у основания шеи, будто опьяненный, глубоко втягивает носом аромат. Его ладонь спускается с талии на мои ягодицы, сжимает сквозь лосины.

– Хватит… – бормочу я, едва не всхлипывая. – Пожалуйста.

– Что тебя пугает, Эми? – с трудом оторвавшись от моих ключиц, спрашивает Лео. – Я же вижу, чего ты на самом деле хочешь. Хочешь и отталкиваешь. У меня в голове скоро короткое замыкание случится из-за противоречий между твоими словами и языком тела.

Он расстегивает мой лифчик под толстовкой.

– Ты не понимаешь, – всхлипываю я.

– Объясни, – хрипло требует он.

Я отворачиваюсь, сдерживая слезы.

– Эми, – он касается пальцами моего подбородка, возвращает взгляд на себя. – Просто скажи как есть. Пожалуйста. Не нужно думать, что я не пойму, или обижусь, или еще бог знает что ты там себе надумала. Мы взрослые люди. Еще и юристы. Мы решаем проблемы, разговаривая.

– Сказать как есть?! – истерично восклицаю я, и, прикусив губы, шиплю: – Хорошо! Знаешь, что будет? Сейчас ты трахнешь меня. Снова. Как захочешь и сколько захочешь, потому что я не способна тебе сопротивляться. Ты это понимаешь. И пользуешься. А потом ты исчезнешь. Бросишь меня. Ты хренов призрак, который появляется и растворяется в воздухе, а мне остается лишь гадать, было ли все на самом деле или наши отношения – мираж. Достало! Еще одного такого удара я не перенесу! Когда ты очередной раз пропал, потеряв память, я очень глубоко затолкала чувства к тебе. Оставила только одно. Ненависть! И я была счастлива, ясно? Я наконец-то могла жить!

Я бью кулаком в его грудь на последних трех словах и сглатываю слезы. Лео убирает руку с моей талии, упирается локтями в подлокотники.

– Ты была счастлива? – переспрашивает он.

– Именно!

Я чувствую, как дрожат мои губы.

Все это ложь.

Гребаная ложь!

Я была уничтожена. Бродила по городу неупокоенным мертвецом, по всем местам, где Лео бывал, мечтала встретить его вновь. Я не могла жить дальше. Но он не должен об этом знать. Я не предоставлю ему подобного счастья.

– Тогда почему ты плачешь?

– Потому что ненавижу тебя!

Я утыкаюсь носом в его грудь, и от моих слез черная рубашка Лео становится влажной.

– Почему ты здесь, если ненавидишь меня? Почему захотела остаться друзьями?

– Потому что я… – Горло сжимается до боли. – Господи! Ну почему ты такой?

Я вцепляюсь в его воротник, как чокнутая.

– Какой?

– Равнодушный к тому, что с тобой сделают!

– Эми…

– Они лишили тебя памяти!

– Это в прошлом.

– Прошлое они у тебя отняли!

– Но у нас есть будущее! – громко заявляет он, касаясь моей щеки.

– Какое? – ужасаюсь я. – Пуля в лоб? «Затмение» не отпустит тебя! Ты сам сказал. Они убьют тебя! Или избавятся от меня.

Его кадык вдруг нервно дергается.

Мои слова задели Лео чересчур глубоко…

– Эми, я прошу тебя, – он заправляет мои волосы за уши, – нет, я умоляю. Если хочешь, буду умолять на коленях. Только поверь мне. Просто поверь. Я обо всем договорился. У нас с тобой все будет хорошо.

– Мне нужна конкретика!

– Наши отношения им больше не мешают. Они потеряли ко мне интерес. И они не убьют меня. За это спасибо Стелле. Теперь мы можем забыть о них и просто насладиться праздником? – Он с едва уловимой улыбкой вытирает мои слезы. – Хотя бы на полчаса. Я устал от всех этих проблем…

– Ты… все, что у меня осталось, Лео. Я не могу потерять еще и тебя.

– Хромик…

– Я лучше сама сдохну! – перебиваю его.

– Если ты ляпнешь что-то подобное снова, я достану ремень и отхожу им тебя, ясно? – мрачнеет Лео.

– Напугал, – саркастично посмеиваюсь я сквозь слезы. И вытираю лицо рукавом толстовки. Потом пытаюсь застегнуть лифчик. – Помоги, пожалуйста. Мне неудобно.

– Очень неудобно? – низким голосом переспрашивает Лео.

– Очень!

Лео нащупывает край моей толстовки и быстрым движением задирает ее, стягивая через голову.

– Эй!

Мои возмущения Лео не останавливают, он умудряется снять с меня толстовку полностью, а затем цепляется пальцем за полоску между чашечками бюстгальтера.

Я сжимаю руки на груди.

– Что ты творишь?

– Хочу, чтобы тебе стало удобно. Одежда сковывает движения.

Он беспардонно стягивает мой голубой лифчик, кидает его на полку книжного шкафа, занятого юридической литературой. Потом обхватывает мои запястья. Отводит за спину. И зажимает их в одной своей ладони. Я не успеваю опомниться, как Лео рывком тянет мои руки ниже, заставляя спину прогнуться. Он срывает со своей шеи красный галстук. Мои руки вмиг оказываются в узле!

Из того самого галстука…

– Ты совсем уже!

– Обожаю тебя такой… яростной, – с хитрой ухмылкой смеется Лео, поглаживая внутреннюю сторону моего левого бедра.

Даже через лосины его прикосновения заставляют меня растворяться в пространстве от удовольствия и забывать, что я ни черта не сплю. Проклятье. Как же ноет внизу живота.

– Развяжи мои руки!

– И не подумаю, – усмехается он и скользит с поцелуями от моей скулы до ямки у горла… чуть ниже, по ложбинке.

Затем жесткие губы втягивают мою грудь. Я не могу сдержать стона. Горячий язык мужчины обводит сосок, ласкает круговыми движениями, и когда Лео проталкивает его глубже в свой рот, из моего горла вырывается еще один невольный вскрик.

– Лео…

– Хочу всю тебя связать и не отпускать, – посмеивается он, продолжая сладко издеваться над моим телом. – Когда-нибудь я так и сделаю. Похищу тебя, свяжу и… тебе понравится, милая.

– Маньяк, – хриплю я.

Он посасывает мои соски, останавливается, дует на уже набухшую грудь и вновь вынуждает меня вскрикивать, обхватывая ее губами.

– Как же давно я этого хотел, – шепчет он, скользя носом по изгибу моей груди, прикусывает кожу. – Сегодня я не отпущу тебя, Эми, пока не услышу, с какими стонами ты кончаешь.

– Я уже говорила, – выдаю на одном дыхании, – но повторюсь: ты совсем не умеешь дружить.

– Чем тебе не нравится моя дружба? – хмыкает он мне в рот и следом кусает мою нижнюю губу. – Я очень чуткий друг.

Его пальцы ныряют под пояс моих лосин, пробираются под ткань нижнего белья, и я ахаю, почувствовав пальцы Лео между ног.

Дьявол, я даже не могу вцепиться в его руки и убрать, ведь мои собственные – связаны его гребаным красным галстуком!

– Тише, моя девочка… – низким голосом просит он. – Расслабься…

– Я не твоя! – злюсь я, сдерживаясь, чтобы не застонать на всю резиденцию.

Лео играет языком сначала с мочкой моего уха, а потом вновь скользит губами по раскаленным от удовольствия соскам.

Я пытаюсь очнуться, выворачиваюсь и заявляю:

– Предлагаю вернуться к старой доброй традиции предков!

– Ты про ту, где невеста должна подчиняться мужу? – с издевкой уточняет Лео. – Давай. Начнем прямо сейчас.

– Ты мне не муж!

– Почти муж…

Кольцо на моем среднем пальце, словно в насмешку, ловит свет диодных ламп на драгоценных камнях.

– Была другая чудная традиция, – суплюсь я. – Никакого секса до свадьбы.

Лео разворачивает меня спиной, чтобы я лежала на нем – и удобно было просунуть руку под мои лосины. Его ладонь возвращается под пояс. Я успеваю издать какой-то невнятный длинный возглас, когда Лео проводит двумя пальцами в самом чувствительном месте между моих ног, входит и надавливает, – на ту самую точку, которую он всегда находит в одно мгновение, и мой мозг отключается.

– У моих предков такой традиции не было, – говорит он на ухо. Его пальцы медленно движутся под лосинами, входят и выходят. – Древние славяне были теми еще распутниками. Спали с кем хотели и когда хотели.

– Что-то не помню подобного в учебниках истории, – хватая ртом воздух, отвечаю я. – И ты наполовину еврей.

– Это внеклассные уроки.

– М, ты, наверное, был отличником? – саркастично хриплю и замечаю, что неосознанно двигаюсь, показывая мужчине темп, который мне нравится.

Боже. О. Боже. Почему я вообще еще на нем (или не он во мне, ага)?

Нужно остановить Лео.

Или самой спустить с него штаны…

Черт!

Мозг подчиняется первобытным инстинктам. Лео так меня распаляет, что скоро нам позавидуют самые извращенные древние славяне и автор камасутры.

Чертов Шакал!

– Эми, – тихо произносит он мне в ухо. – Я хочу тебя. Невыносимо. А еще я хочу вспомнить прошлый год. Все, что между нами было. Вдруг, если ты позволишь мне доставить тебе удовольствие сегодня, я вспомню? Я безумно на это надеюсь.

Пальцы второй его ладони начинают играть с моими сосками, обостряя ощущения до предела. Я словно принадлежу Лео, и полностью в его власти.

Дьявол, так и есть.

– Но я не продолжу, если ты не хочешь. Если ты считаешь, что утром будешь жалеть, то скажи «нет». Скажи сейчас. Пока я еще в состоянии мыслить.

– А что будет, когда перестанешь?

– Я возьму тебя прямо на своем рабочем столе, на материалах дела об убийстве надзирателя и краже внедорожника…

– Заманчиво, – смеюсь я, продолжая растворяться в его умелых, черт возьми, невероятно умелых руках. – Весь день хочу спросить… как тебя заставили надеть красный галстук?

– Стелла бывает очень убедительна.

– Почему ты вообще носишь только черный цвет?

– А почему другие люди носят только его?

– Во время траура?

– Именно.

Его руки сжимаются на моей талии. Губы оставляют обжигающий поцелуй между ключицей и плечом.

– Я ношу траур с тех пор, как убил того парня, уничтожившего жизнь моей сестры. Никогда этот траур не заканчивал. И не закончу. Слишком много людей погибло от моих рук или с моей помощью, Эми.

– Ты хороший человек, – зачем-то произношу я. – Хороший человек, которого вынудили заниматься разной дрянью. Ты ни в чем не виноват.

– Это не так… но сейчас мы не будем об этом говорить.

– Ты прав. Извини.

– Так каков твой ответ? – шепотом спрашивает он, вводя в меня пальцы и возвращая в сладкое беспамятство.

Я опускаюсь затылком на его плечо.

Невыносимо. Слово «нет» крутится на кончике языка. Рассудок подсказывает, что эта ночь станет ошибкой, и я вновь буду рыдать полгода, не зная, куда сбежал Лео в очередной раз. Тело же воет и полыхает, давая понять, что я куда больше пожалею об отсутствии во мне огромного, прости господи, члена шикарного мужчины этой ночью, чем о возможном побеге.

Я заглядываю в малахитовые глаза Лео. Мужчина отвечает тем же и продолжает ласкать меня пальцами. Его ладонь сильно надавливает на ту самую точку между моих ног, отчего в глазах темнеет, – и оргазм разгорается в животе нарастающим вихрем. Я инстинктивно кручу бедрами, вжимаясь в руку Лео. Но он чувствует грань. И он не позволит мне ее переступить, пока не услышит, что сегодня ночью я принадлежу ему. Он будет вводить в меня пальцы и останавливаться, когда я подступаю к финалу, не давая потерять с ним связь, отнять контроль над моим телом.

Лео вновь делает одно точное нажатие, и мое тело вздрагивает от удовольствия. Не в силах сопротивляться, я сама тянусь к жестким губам мужчины.

Мы сливаемся в страстном поцелуе, – таком, от которого будут саднить губы, ненасытном и чертовски горячем. Остальное перестает иметь значение.

И это то, что мне нужно.

Наслаждение.

То, чего судьба лишила меня на долгое время, когда отняла Лео, ведь только его жаждет мое тело. Так было всегда. С нашей первой встречи.

Язык Лео то борется, то играет с моим, и новый стон срывается с моих губ, из-за чего Лео совсем теряет контроль и жестко сжимает пальцы в моих волосах. Но удовольствие берет верх над болью.

– Хочу забыться, – выдыхаю я, прикусывая нижнюю губу Лео.

И он кивает.

– Это я легко устрою, – с рычащими нотками заявляет адвокат.

А потом поднимается на ноги, успев оставить на моих губах агрессивный, но в то же время и невероятно сладкий поцелуй.

Я недоуменно моргаю. Лео находит в ящике своего рабочего стола черную веревку.

– Зачем тебе веревка? – поражаюсь я. – Еще и в ящике с документами.

– Полезная вещь, – подмигивает он.

– Ты же не собираешься…

Лео оказывается рядом и обвязывает ей мою талию.

– Еще как собираюсь.

Он поддевает пояс моих лосин и, точно чертов фокусник, вмиг их с меня стягивает, оставляя в одном белье.

– Эй!

Мои возмущения вызывают легкую улыбку у мужчины. Он кусает меня чуть ниже пупка. Проводит языком по раскрасневшейся коже, чередуя с новыми укусами. Коснувшись губами внутренней стороны моего бедра, он прокладывает дорожку из поцелуев выше – и медленно отодвигает пальцами кружевную ткань. Я вдруг чувствую движения его языка и с громким стоном выгибаюсь. Пока не соображаю, что Лео опять тащит нас в бездну, из которой не будет выхода, – и не отползаю от него к ручке кресла.

Лео хмыкает и вскидывает бровь со словами:

– Поиграем, детка?

Он ловит веревкой мое колено. Затем локоть. И затягивает узел. Сначала с левой стороны. Затем с правой.

– Какого ты дела… – возмущенно пищу я, но писк перерастает в отчаянный крик удовольствия.

Ведь Лео раздвигает мои ноги и продолжает ласкать меня языком. Веревки не дают мне соединить колени снова. Ничего не дают! Даже вывернуться! Лео связал меня. Зафиксировал, словно какую-то игрушку. И его губы, а следом и язык, оказались там, где все давно и без него дико влажно.

– Твою же… боже… – кричу я между стонами. – У меня сейчас крыша взорвется.

– Давно пора, – подмечает Лео. – Только давай сначала твое красивое тело взорвется от оргазма, а с крышей мы отдельно поработаем…

Лео продолжает двигать во мне кончиком языка, рисуя узоры, из-за которых я парю от наслаждения где-то в параллельной вселенной.

Я откидываю голову и не могу понять, что чувствую, не считая эйфории. Страх? Злость? Нет. А должна. Этот маньяк меня связал! Не пошевелиться. И какого хрена… мне все нравится?

Хочется самой доставить этому нереально сексуальному парню удовольствие. Сию минуту. Вынудить его умолять меня не останавливаться и рычать мое имя.

Лео переключает внимание на мою грудь и втягивает ее в рот, покусывая и облизывая чувствительные зоны. Потом он поднимает глаза. Совсем близко. Наши губы в пятнадцати сантиметрах друг от друга.

– Расстегни свой ремень, – прошу я.

В ответ получаю недоуменное выражение лица.

– Хочешь вспомнить былое? – ухмыляется он, довольный, как буддист, впавший в нирвану.

Ремень со свистящим звуком рассекает воздух, когда Лео выдергивает его из штанов. Новый удар этого хлыста, уже не такой мощный, приходится по моей заднице, отчего я возмущенно вскрикиваю. Сказать, однако, ничего не успеваю, потому что Лео расстегивает ширинку, и его член вдруг оказывается в удачной близости от моих губ. Я, забывая о гребаном ремне, провожу языком вдоль достоинства мужчины.

– Че-ерт, – стонет Лео со сбивчивым дыханием, – Эми… – И обхватывает ладонью мой затылок, проталкиваясь глубже в рот плавными толчками. – Обожаю тебя…

Два его пальца входят в меня, а третий ласкает снаружи. Я связана и могу делать лишь то, что хочет Лео, а жаждет он многого, судя по горящим малахитовым глазам. Впрочем, они давно черные. Как у самой тьмы, если бы она воплотилась в образе мужчины. Он поднялся из Ада, чтобы забрать меня с собой, как Аид похитил Персефону в подземное царство.

Я готова выполнить любой каприз. До того опьянела. Однако Лео вдруг развязывает веревку и подхватывает меня на руки. В следующую секунду он уже несет меня к столу. Одним махом скидывает папки и документы на пол. Вместе с ними падает кружка. Янтарный сувенир. Набор дорогих ручек. Лео бы и ноутбук скинул – до того ему на все плевать.

Он сажает меня на стол. Стягивает с меня трусики. И устраивается между моих бедер. Его пальцы – внутри меня, он заставляет меня стонать и нетерпеливо ждать, наращивая темп.

– Не медли, – прошу я, помогая стянуть его брюки ниже.

Лео вытаскивает из брюк всю свою длину, которая лишь чудом не разорвала ткань, судя по тому, как мужчина возбужден. Я удивлена, что он не вошел в меня еще в кресле. Все-таки у Лео великолепный самоконтроль.

– А как же прелюдии? – посмеивается Лео, заменяя пальцы на член, но он не входит в меня, а скользит между моих ног.

– К черту прелюдии!

– Тебе легко говорить, ты помнишь наши совместные ночи, а я бы хотел насладиться моментом, знаешь ли.

– Тогда делай это быстрее!

– Какая ты жестокая девочка. – Он кусает меня за мочку уха. – Моя девочка.

Он направляет себя в мое тело, и я откидываюсь на спину, получая удовольствие уже от самого осознания, что я наконец-то могу наслаждаться Лео, но…

Наслаждаться не приходится.

В спальне звонит телефон.

И Лео почему-то реагирует на него, замирая надо мной, словно там не звонок пищит, а взорвалась ядерная бомба и нас вот-вот накроет радиацией.

– Ты чего?

– Твою, – хрипит он, – мать… подожди минуту.

– Ты серьез?..

Да.

Он серьезно.

Охренеть!

Лео прячет свое достоинство обратно в штаны и исчезает из кабинета. Сказать, что я в шоке, – ничего не сказать. Сижу голая, как дура, на столе, задрав ноги. А он просто ушел.

Отвечать на какой-то вонючий звонок в час ночи! Что за трындец?

Я набрасываю на плечи черную рубашку Лео и ищу взглядом что-нибудь потяжелее, чтобы звездануть этим тяжелым по тыкве скотского Шакала. Только вот внимание приковывает кое-что другое. На полу. Среди документов. Фотографии. И что-то похожее на досье.

Это певец? Кажется, да.

Неужто Лео чей-то фанат?

Подняв фотографии, я понимаю, что знаю этого человека. Он довольно известен среди молодежи. А еще, судя по информации в документах, он приехал с концертом в наш край. Снимков довольно много. Будто за этим певцом ведут бесконечное наблюдение десятки людей. В отеле. В машине. В ресторане. Даже в туалете.

Кто-то следит за ним…

Зачем Лео его фотографии?

Неужели он ведет дело, где замешан этот парень? И кто он? Подозреваемый? Жертва? Свидетель?

Пролистав документы, нахожу досье на еще шестерку человек с описанием их рода деятельности – в основном бизнесмены и несколько чиновников, – распорядок дня, номера телефонов и пароли от личных сайтов.

Что за черт?

Зачем это Лео?

Я иду в спальню, чтобы найти своего странного адвоката, но в комнате его нет, он ушел в ванную комнату.

Спрятался от меня, чтобы поговорить по телефону, значит? Совсем не подозрительно.

Я прижимаюсь ухом к двери в ванную, пытаясь разобрать слова Лео.

– Буду там через две недели. Как раз в день концерта. Это лучший вариант. Мне нужно кое-что подготовить, чтобы добраться до него.

Лео еще что-то тихо говорит, но я не могу разобрать. Да и не нужно. Я едва не спотыкаюсь о ковер у кровати, делая два шага назад. Сердце колотится.

Вот почему он так уверен, вот почему «Затмение» его не тронет…

Он снова убивает для них.

***

– Как ты мог? – бормочу я, обхватывая столб кровати.

Лео выходит из ванной комнаты и удивленно смотрит на то, как я трясусь, сидя на полу.

– Ты снова им помогаешь, – добавляю я, пока Лео пытается прийти в себя от осознания, что облажался: я слышала его разговор.

– У меня нет выбора.

– Да лучше бы ты сбежал за границу!

– Эми, – он быстро преодолевает расстояние до кровати и садится рядом со мной. Пытается обнять меня, но я отворачиваюсь. – Я не хочу бежать. Не такой ценой.

– Ценой? Ты людей убиваешь! Если такая цена у наших отношений, думаешь, я буду в этом участвовать?! Ты с ума сошел?

– Дело не только в наших отношениях. Раньше большую часть работы делала Ева, но теперь она прячется от организации и игнорирует их приказы. Им нечем ей угрожать. Она… ну ты знаешь, слегка не в себе. Они потеряли над ней контроль и не могут ее вернуть, но они не оставят ее в покое. Они убьют ее и… тебя, если я не буду с ними.

– Что?

Лео трет переносицу.

– Слушай, я безумно виноват, – с болью в голосе произносит он, – я втянул тебя в эту игру. Из этой игры нет выхода. Они поняли, что ты слишком много знаешь, а когда они стерли мне память, то были уверены, что я ничего тебе не рассказывал. Видимо, я смог их убедить. И они решили тебя не трогать. Но… мне очень жаль. Я… не знаю, что делать.

– То есть… они хотят убить меня?

– Если я их кину.

– Господи…

– Этого не случится, – он сжимает мою ладонь. – Я что-нибудь придумаю. А пока я должен делать то, что необходимо. Иначе пострадаешь и ты, и Ева. Они схватили меня за горло. И не отпустят. Они только рады, что у меня появилось слабое место.

Я закрываю лицо ладонями, чувствую, как Лео обнимает меня за талию и тихо выговаривает на ухо:

– Просто не думай об этом. Я сам разберусь. Все будет хорошо. И мы можем быть вместе. Ты единственная радость в моей жизни, Эми, хоть я многого и не помню, но это правда. Даже с потерянной памятью.

– Ты должен убивать, чтобы я жила, – бормочу я.

– Это не так.

– Это именно так!

Я вырываюсь из его рук и убегаю в кабинет, запираю дверь, чтобы Лео не зашел, потому что чувствую, как начинаю рыдать. Все это – чистейший ужас.

Лео умоляет меня открыть. Я скатываюсь спиной по двери и притягиваю колени к лицу, утыкаюсь в них. Закрыв себе рот, чтобы не зарыдать во весь голос, я всхлипываю, не замечая, как Лео стучит в дверь и зовет меня.

Мне нужно побыть одной.

Я не хочу никого видеть.

Ни-ко-го!

Теперь я пешка в чужой игре. Своей жизни у меня нет. От осознания этого я не могу перестать лить слезы. Сердце сдавливает, будто скоро у меня случится инфаркт. Живот тоже скрутило.

Не знаю, сколько я рыдала, заперевшись в кабинете, но выдохлась я до того, что в итоге заснула прямо на холодном полу у стены.

Среди ночи я услышала щелчок. Лео взломал замок на двери. В полусонном состоянии я почувствовала, как меня берут на руки, а потом укладывают в постель.

Единственное, что я услышала перед тем, как снова отключиться:

– Лучше бы я умер в том пожаре.

Глава 17

– Я верил тебе! – восклицает Глеб, разбивая об пол пробирку с желтоватой жижей.

Я принюхиваюсь, но запах вещества теряется на фоне сладкого аромата красно-голубых роз. Яркий. Приторный. Он вытесняет из носа любые другие запахи. Удивительные цветы, однако. И удивительный человек этот Глеб. Он и для меня создал гибрид розы и пиона: неделю назад подарил мне это чудо в знак примирения. Я и не знала, что парень бывает таким милашкой…

После ссоры в квартире Виктора я долго не разговаривала с Глебом. Как и он со мной. Я вспылила, что за столько лет он не сумел меня узнать под личиной Ренаты, а Глеб разозлился из-за моей связи с Виктором. Впрочем, я никогда толком и не появлялась на глаза Глеба или Лео, лишь иногда мелькала, так что винить их не в чем. Большую часть времени я проводила в других городах, охотясь на жертв «Затмения». Вернее, не я, а скорее Рената, или… ух. Моя голова – хренов калейдоскоп. Я ненавижу Ренату. Не-на-ви-жу. Но где я и где начинается она, не всегда понимаю. У меня извечные пробелы в памяти. Кажется, словно в моей голове давным-давно поселились мыши, которые грызут провода. И с каждым годом эти вредители плодятся все больше.

Если вы думаете, что физическая боль – самое страшное, то вы никогда не забывали лица родителей. Душевная боль способна уничтожить человека до основания.

Когда Рената выталкивает меня из головы, я будто отключаюсь, а затем просыпаюсь, как от долгого сна, не понимая, где была и что делала целую неделю.

Щелчок.

И меня нет.

Будто кто-то выключает экран, и я остаюсь в темноте, а потом забываю этот отрезок времени. Не могу понять, что из моих воспоминаний реальность, а что галлюцинации.

Короче говоря, Глеб ни в чем не виноват. Да. Не знаю, почему я так на него разозлилась. Из-за того, что он оскорблял Виктора? Потому что помешал нам?

Уже не важно…

Мириться Глеб все равно пришел первым. Теперь в моей комнате, под купольной стеклянной крышкой, стоит уникальный белый цветок, олицетворяющий возрождение забытого. Я смотрю на подарок Глеба и ловлю флешбэки. Даже таблетки не спасают. После романа с Виктором мой мозг словно перезапустили, и в системе идет постепенная загрузка кусочков данных, которые хранятся в недрах подсознания. Я чувствую ледяные пальцы прошлого на коже. Они обхватывают все крепче. Впиваются до боли. Разрезают меня. Но я сопротивляюсь. Да, я хочу вспомнить все то хорошее, что было, но оно идет в комплекте и с ужасным. Мое детство. Убийства. Зверства, которые творила Рената по поручению «Затмения». Все заблокировано. Однако ключи в замках медленно прокручиваются, и скоро цепи, что удерживали мои кошмары, бряцнут о пол.

Я хочу этого.

И до смерти боюсь.

Спрятавшись за широким горшком с лимонным деревом, я слежу за Глебом и Жанной. Они ругаются. Не знаю точно, из-за чего, но это связано с «Затмением» и тем, о чем Эми, Лео и Глеб говорили на террасе. Речь о каком-то веществе. Я слышала лишь обрывки разговоров, поэтому восполняю пробелы, подслушивая.

Сначала я не придала этим ссорам особого значения. У нашей семьи поводов подраться друг с другом – как тараканов на помойке, так что я просто невзначай спросила у Стеллы, из-за чего скандал… но ответа не получила. Тетя увильнула. Проигнорировала меня!

Интересный поворот.

Теперь я заинтригована.

Теряете, тетя, хватку, ох, теряете. Старость подползает незаметно (главное, самой Стелле не ляпнуть про старость, а то окажусь в могиле раньше, чем она).

В общем, расклад такой: раз никто не желает со мной делиться секретиками добровольно, приходится действовать по старинке.

Старый. Добрый. Шпионаж.

Обожаю!

Вальтер всегда говорил, что мастер сначала изучает противника и обстановку, прежде чем ринуться в атаку, будь то поле боевых действий или шахматная доска. В моем случае – убийства по поручению тайного общества.

Даже Стелла удивлялась, как я справляюсь с невыполнимыми – смешно, – заданиями.

Все просто. Я наблюдатель. Прежде чем приблизиться, я собираю информацию и изучаю объект до такой степени, что знаю, каким пальцем мой человечек будет чесать нос или куда отшагнет – влево, вправо, наискосок, – если увидит гнома на тротуаре.

Я к любому подберусь.

Дайте имя. Пару дней. Клиент готов. Досье у вас на столе. Его жизнь у меня в кармане.

Только вот… убить… гхм, с этим сложности. От вида крови меня тошнит и трясет. Могу пустить пулю в кого-то. По-быстрому. Представить, что нахожусь в видеоигре, черт возьми, но если попросят выбить из человека информацию или убивать мучительно… никогда.

Я неспособна.

Впрочем, для такого дела имеется Она.

Та, кто готова убить кого угодно и когда угодно, а в процессе еще и поиздеваться, отрезав член. Это ее хобби: пытать людей (и хохотать заодно!). Много лет чудовище по имени Рената не давало мне жить.

Меня не существовало. Была лишь она. Хренова Рената. Однако потом меня научили, как запирать этого монстра в клетку и как выпускать, когда необходимо, как загонять обратно. Научили, да не идеально. Научили, да не совсем. Иногда Рената вырывается из клетки подсознания, отключая мой мозг к чертовой матери. То, что она делает в такие денечки, я помню через раз. Если и помню, то как в тумане… но это и к лучшему.

Некоторые моменты я мечтаю забыть.

– У меня не было выбора! – оправдывается Жанна, возвращая меня в реальность.

Видеть, как она ноет и едва не падает к ногам Глеба – странно, ведь я уже привыкла к ее тону, полному насмешек и иронии; а сейчас вдруг злобная богомолша, откусывающая мужикам головы, превратилась в пушистого крольчонка.

Чудеса чудесные.

– Ты могла предупредить меня, – кричит Глеб и швыряет в стену еще одну пробирку.

Его белый ворон Рицин спрыгивает с окна и начинает летать по оранжерее, вереща под крики хозяина. Птичья группа поддержки. Здорово. Ворон успокаивается только тогда, когда хозяин сам свистит ему.

С контролем эмоций у Глеба всегда были проблемы, как я понимаю. Первое, что он делает в стрессовой ситуации – мучит окружающих и дерется с мебелью, а затем находит алкоголь или чего поинтереснее, с дымком, и терзает самого себя изнутри.

Но что случилось?

Почему все ополоумели?

– Предупредить? – едва не рыдает Жанна. Ой, ню-ню-ню. Картина маслом. Даже хочется зарисовать. А моя двоюродная сестренка все продолжает: – Что я должна была сказать? Что мне приказали добыть из твоей лаборатории записи и экземпляр препарата? Может, еще надо было попросить закрыть глаза на минутку, чтобы я успела их украсть?

– А ты и попросила, да?

Он смеется, как безумец, осознавший, что живет в матрице. Между этой парочкой пробегает некая электрическая волна, которая наполняет жгучим напряжением пространство.

У меня волосы на теле вздымаются.

Моя сестрица краснеет и оправдывается:

– Это было не в тот момент…

– Почему же? Идеальный момент. У меня ведь и правда были закрыты глаза. Я не из тех психов, кто целуется с открытыми.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не тыкнуть Глеба носом в услышанное. Он устроил мне концерт из-за Виктора, а сам с Жанной развлекается?

– Ты знаешь, что…

– Я ни хрена уже не знаю, Жанна. Ты использовала меня. Солгала. Ты единственный человек, не считая Лео, которому я доверял, но ты предала меня. А могла все рассказать. Я бы подсунул им что-то другое!

– Вальтера не проведешь!

– Если ты пришла, чтобы оправдываться, то уходи, – рявкает Глеб в ответ.

И указывает на дверь.

Ворон садится на его руку и каркает на Жанну.

– Ты прав, я должна была сказать, но боялась, – говорит Жанна, обнимая себя и забиваясь в угол между двумя маленькими деревьями. – Я боялась за тебя. Они бы все равно нашли формулу.

– Как? – шипит Глеб, подступая к Жанне. – Я бы уничтожил записи!

Ворон взлетает и садится на ветку дерева.

– Да, я знаю! – отчаянно восклицает Жанна. – А потом они бы заставили тебя восстановить записи. И я боюсь представить, что они могли бы сделать. Что мог вытворить с твоим разумом чертов Линдикрей! Я не могла этого допустить!

– Во-первых, это моя проблема, – строго парирует Глеб и хватает Жанну за локоть, притягивает к себе. – Во-вторых, как они вообще узнали, что я усовершенствовал формулу, Жанна? Ты призналась, что украла ее для «Затмения». Умница! Ты сама честность. Но откуда они знают, что я добился успеха в ее апгрейде? Откуда?! Только ты знала о том, что у меня получилось.

– Я лишь… – начинает Жанна, но вмиг замолкает, не в силах подобрать слов.

Глеб хмыкает и отстраняется. Он запускает руку в свои белые волосы и уходит к окну, опирается ладонями о подоконник.

– Лишь предала меня?

– Нет! – воет Жанна. – Метревели и Линдикрей задавали много вопросов, когда выяснили, что я часто бываю в твоей лаборатории. Они спросили меня про процесс работы по улучшению формулы, и я ответила, что успехов нет. Они не поверили. Потом они заставили меня раздобыть ее. Я не хотела, Глеб… не хотела… ты же знаешь! Но какой у меня был выбор?

– Зачем ты вообще мне это рассказала? – злится он, запрокидывая голову и растирая переносицу.

Жанна подлетает к нему, будто подброшенная ветром.

– Чтобы ты не винил себя, – скулит она. – Это из-за меня Лео лишили памяти. Ты не виноват!

Моя сестра осторожно касается ладони Глеба. Я гадаю, спят ли они. Судя по тому, как Глеб реагирует на ее прикосновения – с долей страха и желания одновременно, – между ними ничего не было, кроме того поцелуя. Жанна этого хочет. Тянется к парню. Это так заметно, что я сама смущаюсь. Только Глеб почему-то на каждый шаг Жанны к нему навстречу готов сделать пять шагов от нее.

Я сжимаю в кулаке шипастый стебель розы. Пальцы щиплет. Из проколов на коже выступает кровь.

Виктор…

Хренов мерзавец…

Взгляд Жанны мне чересчур знаком. Так смотрел на меня Виктор, когда говорил, что принесет лишь боль, когда просил оттолкнуть его – чего я, идиотка, не сделала. И что из этого вышло? Виктор вырвал мою душу и исчез вместе с ней. Мне так хреново, что я уже и не способна ничего чувствовать. Я мертва изнутри, медленно гнию, однако продолжаю изображать жизнь, как и многие на планете, – гнием, не желая признавать это, пока не погибнем окончательно.

Драный следователь, ненавижу!

Всей вырванной душой ненавижу! Чтоб он подавился ей!

– Это я виноват, – говорит Глеб. – Я виноват куда больше, чем ты. Я усовершенствовал вещество «Затмения» и сделал это осознанно. По своей воле. Ты украла мои записи из страха. И я могу понять. Кто из нас в открытую пойдет против «Затмения»? Даже Стелла на такое не решится. Однако… доверие – это не бесконечный календарь, а очень тоненький блокнотик, и ты вырвала последнюю страницу. Прости, но… я больше не хочу видеть тебя в своей лаборатории.

Я хмурюсь.

Вещество?

Лишили памяти Лео?

– В лаборатории? – осторожно уточняет Жанна.

Она бледнеет. Слова парня прозвучали двусмысленно. Глеб, кажется, и сам не понял: не хочет он видеть Жанну вообще или только в лаборатории.

Левый уголок его губ ползет вниз. Руки прячутся в карманы штанов. Он смотрит в окно: на массивные сугробы, покрывающие лесную чащу. Ветер свистит за огромными окнами. Жанна подходит к нему сзади и приобнимает за плечо, утыкается носом в его спину.

Глеб обхватывает ее запястье и собирается что-то сказать, но в следующее мгновение они оба вдруг поворачивают головы в мою сторону, потому что к зимним серенадам ветра добавляется еще и скрип цветочного горшка о полы.

Дрянной случай!

Я засмотрелась на них и сильно оперлась спиной о свое укрытие.

Не успевают они сообразить, что это был за звук, как я уже скрываюсь в другой стороне оранжереи, ныряю в потайной проход – размером с экран советского телевизора – и исчезаю в прохладе и тьме подвальных помещений.

Ай!

Грохот от моего падения эхом разносится по длинному мрачному коридору, конца которого не разглядеть.

Под резиденцией десятки коридоров, ведущих к черным выходам и тайным комнатам. С помощью этой сети комнат можно попасть в любой уголок дома. Мой дядя Лев Гительсон продумал каждую деталь, когда строил резиденцию, и создал настоящую подземную базу, о которой, естественно, не сказано ни в одних документах, ведь ходы эти тянутся далеко за пределы земель резиденции.

Приземлилась я неудачно: подвернула ногу, упала на обгоревшие куски мебели и едва не сломала шею.

Гадство!

Я пробираюсь через хлам – вся в пыли, грязи, паутине – и, выбравшись, встаю на дрожащие ноги, осматриваю себя.

Хорошо, что переоделась в спортивный костюм, хотя один черт, он бежевый и теперь весь в черных пятнах.

Привет, привет, я домовенок Ева!

После пожара часть сгоревшей мебели и вещей перенесли в помещения, не тронутые стихией. И побросали все в углах, чтобы когда-нибудь – в эпоху, когда мир захватят роботы, – разобрать этот хлам.

Огонь унес последние крохи моего прошлого. Которые, как оказалось, хранились прямо в подвале, о которых знала Рената, но не знала я. И за остатки которых – за все, что уцелело – я цеплялась после пожара и после исчезновения Виктора, пытаясь вспомнить, кем была до того, как попала в «Затмение».

Все, кроме… гхм.

Я смотрю на наручные электронные часы. Час ночи. Новый год наступил. Я видела, что Лео и его подружка отправились спать, Глеб и Жанна выясняют отношения в оранжерее, Стелла и Арье, вероятно, тоже заняты друг другом, а мой отец заснул в гостиной: за бокалом вина и историческим романом. Можно не возвращаться. Весь этот спектакль тетя устроила ради меня и пообещала, что «Затмение» меня не тронет, что я могу вернуться домой.

Подозрительно.

Все это очень-очень подозрительно.

Однако я была рада ненадолго выглянуть из тени и представить, что я обычный человек: встречаю праздник, украшаю елку и сижу за общим столом с родственниками. С тех пор как я потеряла память, праздники проходили в одиночестве. Я ведь даже не знала, что у меня есть настоящая семья, что никакая я не сирота, черт возьми! Рената занимала мою голову почти круглосуточно, но праздники были только моими. Я пекла ароматное имбирное печенье на Рождество и клубничные торты на свой день рождения, я развешивала гирлянды и зажигала бенгальские огни, а когда наступала ночь… рыдала. Я ненавидела быть одна. В отличие от Ренаты. Впрочем, разве я бываю одна? Эта тварь всегда со мной. Так вот. Я рыдала, а потом брала кисть и рисовала до утра. В один из таких праздников я нарисовала его портрет…

Портрет Виктора.

В глазах дрожат слезы.

Не. Вспоминать. Мерзавца.

Ага, как же. Дурацкое женское сердце! Почему нас, девушек, так и тянет сводить себя с ума, вспоминая всяких ублюдков?

Ледяной сквозняк касается моей шеи, когда я прохожу мимо форточки, в которую зима ретиво хочет пролезть (как и в любую другую щель дома). Свист и скрип заполняют тишину в этом огромном жутком пристанище Гительсонов и Чацких. Здесь страдали и умирали люди. Десятки. Или сотни? Энергетика дома пропитана болью, тоской и отчаянием. Она поглощает любого гостя, но больше всех… меня.

В этих подвалах я проводила много времени, – когда возвращалась в родной город, даже не зная, что Стелла и Рената скрывают от меня правду, скрывают, что я часть семьи. Я совсем забыла своего брата. «Затмение» создало для меня новую жизнь, в которой ни Лео, ни моему отцу, ни матери не было места.

Стелла рассказала правду лишь в прошлом году. И я сбежала. Я должна была разобраться в своих мыслях и воспоминаниях. Их словно взбили блендером.

Я никогда не прощу ей эту ложь.

Вся моя жизнь – ложь.

Однако искренне ненавидеть Стеллу я тоже неспособна. Она растила меня, как родную дочь, пусть и в собственной странной манере, но она заменила мне мать.

А как возненавидеть свою маму?

Возможно, для кого-то это просто – по Земле ходят разные монстры, но Стелла не один из них. Даже если кажется иначе.

Я бреду по сырому коридору, окутанная ночью. Вспоминаю, как жила здесь раньше: никем не узнаваемая, никем не замечаемая. Я всегда умела оставаться в тени, хоть моему настоящему характеру это и не свойственно. Так было нужно. Я ни с кем из семьи не общалась. Они не должны были меня видеть, а я и не знала почему, более того, у меня не было возможности об этом задуматься, ведь была лишь Рената, а она сирота. У нее своя история. Я же – девушка в беспамятстве, без свободы воли – оказалась потеряна и забыта… оставалась редким отголоском в чужих беседах.

Когда моя жизнь успела настолько измениться? Ее буквально вывернули наизнанку. И черт знает, что с этим делать.

Я открываю дверь в одну из комнат, где хранятся уцелевшие после пожара вещи. В темноте почти ничего не разобрать. Но поодаль, в углу этого Богом забытого зала, скромно светит настенная лампа, освещая часть сырых коробок, сложенных друг на друга. Они напоминают громоздкие башни. Я пробираюсь к свету, переступая через обгоревший хлам. Кажется, что тьма за спиной становится гуще, стены и потолок сливаются. Ничего не разглядеть.

Среди старых новогодних игрушек, со дна коробки, я достаю тетрадь в зеленом переплете. Опускаюсь на другую хрустящую коробку и листаю. Мне необходимо сбежать из этого проклятого мира хотя бы в кусочки прошлого. От всего, что я так ненавижу. «Затмение». Ложь. Счастливые люди вокруг с их нормальной жизнью. Виктор…

Где он сейчас?

Я фокусируюсь на рисунках в дневнике. Не хочу думать о Викторе, о том, как он поступил со мной… он даже ничего не объяснил, он просто… исчез.

По страницам движутся маленькие торнадо. Почему-то в четвертом классе я любила их рисовать. В седьмом классе я писала много стихов о любви, они украшены сердцами. Я была влюблена.

Захлопываю тетрадь, когда дохожу до главного рисунка.

На нем изображен парень.

Тот самый.

Тот, кого я любила.

Виктор.

Вздохнув, открываю тетрадь снова. Его черно-белый портрет на всю страницу, глаза подкрашены желтой ручкой, на лице острая улыбка. Он всегда улыбается, прячет за улыбкой эмоции, как и я. В этом мы похожи. Используем одни и те же приемы.

Я не помню, когда влюбилась, не знаю, пыталась ли признаться Виктору в своих чувствах. Из прошлого я помню только Давида. Того парня, который меня изнасиловал. Я помню каждое мгновение. Это единственное сохранившееся воспоминание. Мне было четырнадцать лет. Жизнь до и после исчезла, воспоминания раскололись на миллионы кусочков, многие из которых давно рассыпались окончательно, и мне никогда не собрать свою память воедино.

Виктор не знает, что я была в него влюблена. Он говорил, что в школе мы не общались. И это все, чем он поделился. Слова о прошлом почему-то доставляют ему боль – это видно по тому, как он пытается спрятать взгляд и постоянно повторяет, что он ужасный человек.

Я и сама не знала о чувствах к нему, чувствах, вспыхнувших снова спустя многие годы. Не знала, пока не нашла эту тетрадь среди пепла.

Стелла хранила мои вещи в подвале, среди хлама, но я и об этом не знала, знала одна Рената. Я лишь изредка могу выхватить обрывки того, что происходит, пока она занимает мое сознание.

Упираясь локтями в колени, я потираю лоб.

Юный Виктор смотрит на меня из тетради, точно Мона Лиза, от взгляда которой никуда не спрятаться.

Как он мог так со мной поступить?

Я помню, как проснулась утром, но его рядом не оказалось. Он исчез. Ушел до того, как я проснулась, и больше не появлялся.

Еще и те записи на диктофоне.

Он меня сдал?

Я не хочу верить, что Виктор просто использовал меня – во всех возможных смыслах, а потом сбежал. Помню, что хотела поговорить с ним сразу, но решила успокоиться и дождаться утра. Не ради него, ради себя. Я бы не сохранила самообладание, расплакалась бы перед ним, кричала бы: как он мог так поступить?

Откуда мне было знать, что утром Виктор поступит еще хуже.

Возможно, когда он проснулся, а я еще спала, он увидел, что кто-то остановил запись на диктофоне, и понял, что я обо всем узнала.

Но почему он не разбудил меня и не спросил напрямую? Боялся? Я спала! Он мог обеспечить свою безопасность до того, как разбудит, мог надеть на меня наручники и связать, да много вариантов! Нет, он выбрал побег.

Прошел месяц, но Виктор так и не объявился. И сама я его найти не смогла.

Я даже отыскала Кальвадоса, надеясь, что он выдаст мне, где ошивается Виктор, но этот хренов качок все твердил, что ни черта не знает.

Лжец.

Или нет?

Зачем Виктору прятаться от мира?

По моей коже скользит ледяная дрожь, а тьма в комнате начинает собираться в жутких тварей, ползающих по стенам: они шепчут и зовут меня, пока не сжимаются в фигуру девушки.

– В этом хламе были тошнотворно милые фоточки, – раздается голос из темноты. – Счастье, что они сгорели, а? Я давно хотела спалить тот хлам, но Стелла не разрешала. Спасибо братцу, что устроил маленький пожар! И чтоб он сдох за то, что такая идиотка, как ты, теперь постоянно занимает мое потрясающее тело.

– Это не твое тело, – фыркаю я.

Рената выходит из густой темноты и садится на пол у стены. Одна нога притянута к груди. Другая вытянута. На ней короткий кожаный топ черного цвета и штаны из такого же материала. Под глазами растекшаяся тушь. Изумрудные радужки блестят в ночи, я вижу их невыносимо четко. Рената – моя полная копия. Она любит откровенно одеваться и визжит от злости, разрывая голову, из-за моих любимых широких свитеров с длинными рукавами.

К счастью, я умудрилась загнать ее в подсознание, и теперь Рената – моя галлюцинация, пока не… выберется наружу, а я не засну. Поначалу так часто случалось, но сейчас я стала куда лучше себя контролировать.

Спасибо Виктору.

Не знаю, как он это сделал, но я смогла окончательно надеть на эту психопатку ошейник.

– Убирайся.

Я утыкаюсь в тетрадь.

– Мне скучно! – кричит она. – Ты целыми днями спишь, жрешь и рисуешь. Детка, ты скучнее хомяка в клетке. Он хотя бы в колесике бегает!

Рената издает протяжный стон, наполненный бесконечным разочарованием.

– Тебе придется смириться.

– Да неужели? – щурится психопатка. – Думаешь, дела организации в прошлом? Какая ты наивная идиотка. Тебе устроили каникулы, детка, а потом я снова тебе понадоблюсь. Будешь умолять меня! А я еще подумаю, да-да!

Я достаю из кармана таблетки, закидываю одну в рот и глотаю.

– Я больше не выполняю поручений «Затмения». Отныне ты бесполезна. Исчезни.

Она хохочет, подходит и садится передо мной на корточки.

– Я всегда буду с тобой, так что можешь хоть упиться пилюлями. Я часть тебя.

– Сгинь!

Рената наклоняет голову, рассматривая школьный портрет Виктора в тетради.

– Какая прелесть, – воодушевляется она. В глазах алчный блеск. И чересчур много триумфа, что кажется подозрительным. – Тот самый мальчик…

– Тот самый?

– Ах, ты не помнишь.

– Что?

– Ничего. Совсем ни хрена, – смеется она. – Ни того Виктора, ни нынешнего. Пус-то-та. – Она стучит кулаком по моей макушке. – Переживаешь, куда делся твой опарыш, да? Сильно переживаешь?

– Ты что-то знаешь? – рычу я.

Я захлопываю тетрадь и кидаю в коробку.

– Знаю ли я? Возможно. А знаешь ли ты? Ты ведь тоже знаешь это, мой маленький аппендицитик.

Вот дрянь.

Все это время Рената была в курсе, что случилось, и молчала? Мне хочется удариться головой о стену, чтобы она осознала всю хрупкость своего положения.

Я вцепляюсь в ее черный топ и рявкаю:

– Он сказал, где будет?!

– Где будет? Не знаю. – На лице Ренаты мерзкая, не сулящая ничего хорошего гримаса. – А будет ли он?

– Хватит ребусов!

– Бедняжка Ева ничего не помнит? Даже то, каким острым был нож?

– Нож?

– Что ты сделала, малышка Ева, когда узнала, что Виктор записывал на диктофон все ваши беседы?

– Я легла спать, чтобы… чтобы утром поговорить с Виктором, – бормочу я.

Пальцы сами отпускают воротник Ренаты.

– И утром Виктор не нашелся? – подмигивает она.

– Ты что-то знаешь…

– Нож был очень острым, – кивает она с издевкой.

– Какой нож? – кричу я.

Рената вмиг испаряется.

Я остаюсь в тихом одиночестве. В любой другой ситуации я была бы несказанно счастлива избавиться от этой твари, но о чем она говорила?

Неужели… нет, только не это…

Рената, словно свет мигающей лампочки, появляется и исчезает в разных частях комнаты, она хохочет и держит в руках нож… кухонный нож…

С лезвия капает кровь.

Я хватаюсь за голову.

Перед глазами вспыхивает сцена. Кухня. Дом в лесу. Та ночь. Аудиозаписи на телефоне Виктора. Кровавая улыбка Ренаты в зеркале. В груди жжет так, будто я проглотила мешок перца чили. По щекам текут слезы. Нож…

Кажется, я взяла нож для мяса.

А дальше?

Что было дальше?!

Я проснулась утром.

Одна.

Все, что помню.

Я мотаю головой, не желая впускать очевидную мысль, которая настырно проникает в голову и заполняет недостающий кусочек мозаики на общей картине того дня. Как бы мне ни хотелось забыть про гребаный нож и вернуться к выводу, что Виктор – скотина, которая меня использовала для своих целей, с логикой не поспоришь.

Вдруг… я выпустила Ренату в тот день? Она отомстила спящему Виктору, избавилась от трупа, а утром я проснулась и решила, что следователь просто бросил меня?

Так было всегда! Я выслеживала жертв «Затмения», а когда приходило время расправляться с ними, мое сознание отключалось, возвращая Ренату к жизни. Мы один человек, да. Но внутри нас двое. Мы разбиты. Она – та часть меня, которая ненавидит весь мир и любит издеваться над теми, кто сам причинял кому-то боль.

Виктор причинил боль мне.

Значит, и ей.

Виктор предал нас.

И она… убила его.

Так, стоп!

У меня нет доказательств!

Это догадки. Шепот под ухом. Ну или не шепот, а крик, но это еще не повод считать, что Виктор мертв!

Ведь так?

Выругавшись, я вскакиваю, пинаю коробки, поднимая облако пыли, и яростно захлопываю дверь в помещение. Усталая и злая, громко топаю по полу до своей новой спальни на первом этаже. После падения на мебель спина и плечо ноют так, будто меня переехал грузовик, но боль, которую я чувствую в сердце при мыслях о Викторе, заглушает абсолютно все. Хоть ногу отрежьте. Это будет не больнее, чем то, что я ощущаю, осознавая, что могла его…

Нет!

Я не убивала Виктора!

Рената хохочет где-то позади, и я кидаю в нее книгой с полки. Роман «Мастер и Маргарита» бьется о стену. И снова в доме тишина. Празднование закончилось. Все разошлись по комнатам. Одна лишь я брожу, гадая, из какой дыры вытащить Виктора. Из бара за границей? Или из-под земли в лесу?

Заперев двери в свою спальню, я сразу направляюсь в душ: расслабляюсь под горячими струями и вдыхаю запах грейпфрутового геля. Хочется добавить к нему запах свежего мха… аромат Виктора.

Да чтоб тебя!

Я выбираюсь из кабины и кидаю флакон геля в зеркало, которое слегка трескается от удара. На одном из осколков Рената пишет: это была ты…

Зажмурившись, я считаю до десяти. Почему драные таблетки не действуют? Открываю глаза. Надпись исчезла.

Вернув себе пристойный вид, я набрасываю короткий голубой халат и возвращаюсь в спальню. Включаю торшер. И вмиг встречаюсь с янтарными глазами – они смотрят на меня с портрета на мольберте. Метровый холст. Картина почти закончена. Осталось добавить последние штрихи на шляпу в руках мужчины.

Черт с ним, сделаю это прямо сейчас.

Я хватаю кисть, краску и приступаю к завершению своей работы.

Три портрета Виктора.

Первый в тетради, второй я подарила самой модели, а третий вот-вот закончу. Я часто рисую людей, лица который причиняют мне боль. На стенах моего тайного дома в лесу нарисованы портреты всех, кого я выследила, – а Рената убила, – по поручению «Затмения».

С Виктором немного иначе.

Его взгляд, даже с портрета, дает мне спокойствие… давал, по крайней мере, до того как он исчез.

Раньше я рисовала в своем убежище, но теперь я не могу там находиться. Каждый сантиметр напоминает о Викторе, о том, что он вытворял со мной в этих комнатах. Может, все так, как выглядело изначально? Виктор собрал материал на «Затмение», попутно трахнул меня, а затем сбежал. Он знает, что я могу отомстить. Вот и прячется.

Но как же тот нож…

Я делаю последний штрих коричневой краской.

Картина закончена.

Виктор улыбается мне с портрета.

И я безумно зла.

Я в ярости! Я, черт возьми, ненавижу его! Никто и никогда меня так не обманывал. Даже «Затмение». Даже парень, который меня изнасиловал, он не скрывал своей натуры, хоть я и не думала, что он воплотит угрозы в жизнь.

Виктор сказал, что любит меня.

Любит!

Я не могу перестать думать об этом после того, как Рената сказала о ноже, не могу засунуть голову в песок или проигнорировать. Передо мной словно рухнула плотина. Вода подхватила меня и несет с бешеной скоростью в глубины океана отчаяния.

На стене зеркало. Ровно напротив меня. Зеркало в полный рост. Рената подмигивает мне, а потом перерезает себе горло ножом. Кровь брызгает, пачкая пространство со стороны зазеркалья.

Я перевожу взгляд на портрет Виктора.

Из его глаз начинает течь кровь, и я вскрикиваю, закрывая рот ладонями, хватаю банку с жидкой белой краской и выливаю на холст, размазываю краску по картине, пряча лицо Виктора.

Картина испорчена.

Я всхлипываю.

Падаю на колени и обнимаю себя руками, пачкая голубой халат белой краской.

Зеркало достает до пола, и я прекрасно вижу себя в его отражении, вижу, насколько я жалкая. И пусть! Я наконец-то позволяю себе слезы, быть слабой, и просто сдаться.

Мне хочется умереть. Прямо здесь и сейчас. У меня нет жизни. Я ненавижу все и всех, ненавижу себя саму и хочу вновь влезть в петлю, как тогда, когда насильника освободили от ответственности.

Я больше не могу…

В комнате становится чуть темнее. За моей спиной, в отражении, кто-то появляется, закрывая собой торшер. Кажется, что в этот момент останавливаются все часы под крышей резиденции, они вздрагивают и погибают. Или это замирает мое сердце.

Удар…

Человек за спиной приближается, но я не поворачиваю голову, слежу за ним в отражении зеркала, точно завороженная. Из-за торшера чудится, что мужчина светится в ночи – он рассеивает вокруг себя нежный свет.

Это не может быть правдой.

Это не он!

Просто галлюцинация!

Шаги за спиной останавливаются. Теплая ладонь осторожно касается моего оголенного плеча, – в месте, где сполз халат.

– Ты плод воображения, – шепчу я.

Виктор опускается на колено и касается губами моего плеча, после чего выговаривает на ухо:

– Я настоящий… и я с тобой.

Глава 18

Я не могу повернуть голову, неспособна и пальцем пошевелить, боюсь посмотреть в глаза человеку, который стоит за спиной. Или не стоит? Вдруг это галлюцинация? Что, если мозг издевается надо мной? Если это очередные проделки Ренаты?

Второго исчезновения Виктора я не переживу…

– Докажи, что ты настоящий, – требую я дрожащим голосом, хоть и звучит по-идиотски.

Как он это докажет?

Однако в следующее мгновение я чувствую, как мою кожу, на изгибе между плечом и шеей, обжигает поцелуй, – жар чужого дыхания волной скользит выше, пока не опаляет ухо шепотом.

– Доказательства нужны мозгу, а не сердцу, – произносит Виктор, обнимая меня за плечи. – Мозг, конечно, хороший друг, но не всегда верный, в отличие от сердца. Сердце не обманешь. Скажи мне, что говорит твое?

В районе солнечного сплетения скручивается железный ком, который разрастается и вот-вот разорвет мою грудную клетку, взорвется подобно бомбе из гвоздей. Не знаю, что пугает меня больше: разговор с Виктором о его исчезновении или то, что он окажется фантазией. Я вздрагиваю, ощущая пальцы Виктора. Они поглаживают мои предплечья, и кажется, что земля слетает с орбиты, иначе я не могу объяснить, почему моя голова так кружится, а тело трепещет.

За окнами спальни доносится свист бушующей вьюги. Зима бьется о стекла с устрашающей мощью, но даже она не пугает так, как страх перед тем, что Виктор растворится, растает в моих руках, когда я повернусь и обниму (задушу!) его.

– Спокойно, Змейка. Дыши. Вот, – Виктор достает что-то из кармана, показывает мне. В полутьме сложно понять, однако Виктор ласково добавляет: – Это пакетик. Подыши в него, и станет легче. Проверено на себе.

Жизнерадостный, ласковый тон Виктора выдергивает меня из оцепенения. Но желание кинуться к следователю в объятия заглушает ярость. Гнев подкидывает новую идею: съездить этому красавцу кулаком по физиономии! Одним резким движением я разворачиваюсь, вцепляюсь в воротник коричневого пальто мерзавца и заваливаю на пол. Виктор шлепается на спину, ошарашенно округляя глаза. Я умудряюсь заметить его оторопелый янтарный взгляд даже в полутьме: до того он удивляется моему напору.

А вот сам Виктор прекрасно осознает, что я на грани и скоро заору на всю резиденцию, какой он ублюдок, ведь моей щеки касается свет лампы рядом с уничтоженным портретом. Следователь определенно видит, с каким злобным выражением лица я на него смотрю.

Я удивляюсь, что Виктор в осеннем коричневом пальто, тонкой бежевой кофте и джинсах. На улице сугробы до подбородка. И лютый холод. А на мужчине нет теплой куртки.

Господи, почему я вообще переживаю о его здоровье?

– Ты ждешь объяснений, – констатирует он и вскидывает руки, сдаваясь. – Не бей, Змейка, я усвоил урок. Никогда не прятаться от женщины…

Я приподнимаю Виктора за воротник, – ближе к лучам лампы, – и в глазах следователя искрится золото, а на лице расцветает томное, манящее выражение, от которого перехватывает дыхание. Мне хочется провести ладонью по темно-русой щетине Виктора, прижаться щекой к его груди и отчетливо услышать биение сердца – раз и навсегда убедиться, что этот мужчина не плод моих галлюцинаций. Он настоящий. Он тот, кто перевернул мою жизнь, спаситель, который сейчас до того красив, что я не в состоянии отвести взгляда.

Пальцы разжимаются. Виктор шлепается головой обратно на доски, а затем трет пострадавший от удара затылок.

– Я хочу знать, где ты шлялся целый месяц! – шиплю прямо в его лицо. Злость вновь берет верх. – Ты бросил меня. Бросил! Ты… да лучше бы я тебя зарезала в тот день!

На последних словах мое горло сдавливает, будто каждая произнесенная буква смазана ядом.

Чертов Виктор!

Я почти поверила, что убила его! Не могла ни спать, ни есть, насиловала свою память, умоляя этот сломанный компьютер хоть раз в жизни не глючить. Я рыдала. Я ненавидела себя. Мне казалось, что его исчезновение – моя вина, что я недостойна подобной любви, и наши отношения были насмешкой вселенной за гадости, что я совершила в жизни. Спустя столько лет мое сердце впустило в себя мужчину! А этот мужчина взял и сбежал?

Да будь оно все проклято! Мое сердце его ненавидит (чушь)! Вот что оно говорит (бред)!

Виктор мягко поясняет:

– Поэтому я и не выходил на связь, ждал, пока ты остынешь.

Его теплые пальцы касаются моих запястий, и я не хочу на него злиться, не хочу выяснять, какого хрена он бросил меня, хочу лишь впиться в его губы и целовать, пока дикая, бушующая зима за окнами не сменится шелестом весенней листвы.

Я пытаюсь разглядеть в темноте любимые черты лица, вдыхаю аромат духов Виктора: запах мха после дождя и грейпфрута. Теплые воспоминания о нашей близости накрывают с головой, но я выдергиваю себя из них, напоминая, что своим поступком Виктор втоптал меня в грязь чересчур глубоко. Я едва не задохнулась от горя. И никакие его пакетики теперь не помогут! Если мне не понравится причина побега, я затолкаю этот хренов ком бумаги ему в глотку! Да какая причина вообще может понравиться? Исчезновению без объяснений – нет оправдания.

– Ты ни с кем не выходил на связь, – гаркаю я и делаю рывок вперед, вынимая маленький нож из рукава.

Я всегда ношу при себе холодное оружие.

– Ради тебя, – обреченно вздыхает Виктор.

– Что?

– Я объясню, только… убери лезвие от моей артерии… Пожалуйста?

Виктор улыбается.

От этой улыбки сердце пропускает удар, а потом бьется со скоростью истребителя. Невзирая на весь свой гнев, я и пощечину Виктору влепить не могу, не то что нож воткнуть. Душа расходится по швам даже при виде его носа с маленькой горбинкой. Я все обожаю в Викторе, все-все, и не понимаю, как он смог так привязать меня к себе.

Сокрушенная его ангельской улыбкой, я прячу нож обратно. Но подняться не даю, остаюсь сидеть на мужчине верхом. Он и не против – осторожно обхватывает пальцами мои бедра, из-за чего я пронзаю его яростным взглядом. Виктор нервно облизывает покусанные губы и закидывает руки под голову. Он рассматривает меня, как пес своего хозяина, вернувшегося из длительной командировки.

– Как ты пробрался в мою комнату?

– Потайной ход, – снова улыбается он.

– Но…

– У меня есть план здания, – предвидит он вопрос.

– Если Стелла узнает, она тебя убьет!

– Тогда буду надеяться, что ты меня не сдашь. – Виктор поджимает губы, раздумывая. – Ева, я понимаю, что ты ждешь ответов, и я готов их дать.

– Ответов? Ты трахнул меня и сбежал!

– В свою защиту скажу, что ты хотела меня зарезать, – пожимает он плечами, на его щеках появляется легкий румянец.

Я открываю рот и медленно закрываю.

Дьявол!

Вот дьявол!

Значит, Рената все же пыталась его убить. Она заняла мою голову, и память была заблокирована.

– Ты этого не помнишь? – настороженно уточняет Виктор.

Его низкий голос заглушает ветер на улице.

– Я проснулась, а тебя нет, – тарахчу я, борясь с внутренними терзаниями. – Это все, что помню, кроме… ты записывал на диктофон наши разговоры!

Здесь он не отвертится.

– Я никому их не передавал, – опечаленно парирует Виктор. – Змейка, эти записи только для меня.

Привычная беззаботность на его лице сменяется растерянностью и испугом. Он выглядит так, будто я застала его за убийством моей бабушки.

Мне едва удается сдержать истерику.

– Думаешь, я поверю?

– Не думаю, поэтому и не выходил на связь, – он неловко ерзает подо мной, – хотел, чтобы твой гнев утих и вернулась та Ева, которую я знаю, а не та, которая хотела воткнуть мне в горло нож во сне.

Мое сердце леденеет. Рядом мелькает силуэт хихикающей Ренаты, и я мотаю головой, запрещая себя обращать на нее внимание. Звуки ее веселья, как пиявки, пытаются всосаться в мое сознание. Мерзкий скрежет ногтей о стекло, когда она прячется в зазеркалье, режет на куски мои мозги, но хрен я позволю ей отобрать контроль над телом. Пусть издевается сколько пожелает.

– Как ты спасся?

– Вывернулся, – признается Виктор. – Потом вырубил тебя. Это была не совсем ты, верно?

– Нет, – цежу я.

– Ева, – он целует меня в запястье и пытается заглянуть в глаза, откидывает с лица мои волосы, – я никому, слышишь, никому не передавал записи наших разговоров.

– Тогда зачем ты их делал? – возмущенно восклицаю я.

– Сначала для дела. Лгать не буду. – Он сжимает мои пальцы крепче, когда я стараюсь вырвать ладонь из его руки. – Послушай. Да, первые дни я записывал для дела, но потом не стал передавать записи. Я узнал тебя лучше, осознал, что хочу помочь. Ты можешь считать это полным бредом, любой человек так посчитает и пошлет меня к черту, но… я делал записи, чтобы ничего не упустить из твоих рассказов, чтобы возвращаться к ним при необходимости, потому что я очень хотел разобраться с твоим прошлым и с этой второй личностью, которую ты зовешь Ренатой.

– Какая чушь!

Я пытаюсь с него слезть, но Виктор удерживает меня. Он крепкий, мускулистый мужчина, и мне с его хваткой не справиться, не причинив вреда. Несмотря на его поступки, я не хочу ломать ему кости.

– Ты вправе так считать, и тебе ничего не мешает убить меня прямо в эту секунду, но знай, что исчез я ради тебя.

Виктор говорит тихо, оглядываясь и прислушиваясь, боится, что кто-то может за нами следить. Зато я крикливая истеричка. Надо выдохнуть и вспомнить, что мы в резиденции не одни.

– Чтобы я тебя не убила – это не ради меня, – рычу я, почти утыкаясь своим носом в его.

Виктор облизывает покусанную нижнюю губу и неуверенно произносит:

– Я организовал нам с тобой путь к бегству. Никто не остановит нас, если ты согласишься уехать.

Я скептически выгибаю бровь.

– Нам?

Виктор отводит взгляд, выдавая смятение, но все же продолжает, поглаживая венку у костяшек моих пальцев:

– Я все продумал. Ни «Затмение», ни следствие, никто нас не поймает. – Он возвращает смущенный взгляд янтарных глаз на меня. – Мы сможем начать новую жизнь за границей.

Виктор выглядит как школьник, который первый раз предложил девочке встречаться. Его губы слегка подрагивают. Он не шевелится и почти не моргает, будто боится лишний раз меня потревожить.

Я не сразу отвечаю. Горло сдавливает спазм, и язык прячется в глотку секунд на десять, прежде чем я надрывно переспрашиваю:

– Ты хочешь сбежать… со мной? А как же твоя работа?

– Я подстрою свою смерть, – уверенно обещает он. – Скоро меня должны объявить без вести пропавшим.

– Ты… что?

Меня наконец-то осеняет. Виктор искал лазейку, чтобы спасти меня от «Затмения». И он готов пожертвовать своей жизнью ради этой авантюры?

– Я хочу быть с тобой. – Виктор прижимает наши переплетенные пальцы к своей груди.

– Т-т-ы с-спятил, – заикаюсь от шока. – Я же… я едва тебя не убила, идиот!

– Да, было очень сексуально…

Он ухмыляется.

– Не смешно!

Я шлепаю его по груди.

Не понимаю, где этот человек находит силы шутить в такие моменты. В любые моменты, черт возьми. Впрочем, юмор – его броня. Так он и справляется с эмоциями.

– Пойми, – Виктор сжимает в ладонях мое лицо, – благодаря тебе я наконец-то начал жить, а не существовать, прыгая от одного ребуса к другому, лишь бы не видеть, насколько я жалок. Ты как никто понимаешь, что такое играть чужую роль. Я устал, Ева. Хочу провести остаток жизни с тобой… если, конечно, ты сама этого желаешь… быть со мной.

Виктор прижимается щекой к моей ладони и закрывает глаза в ожидании ответа.

– У «Затмения» люди по всему миру, – напоминаю я убитым голосом. – Они найдут нас. Мы сменим личности, внешность, но они найдут, поверь. Да и как ты можешь так рисковать? Я чуть не убила тебя! Виктор, я… – глубоко вздохнув, отползаю от мужчины и вжимаюсь спиной в каркас кровати, касаюсь лбом коленей. – Я опасна.

– Ева, ты видишь стену там, где я вижу путь.

– Я вижу не стену, а покрытую хрупкими ветками пропасть, в которую ты упадешь, когда ступишь на этот путь, – жалобно отвечаю я.

Черт, не разрыдаться бы.

– Ева…

– Это неизбежно! Если тебя не убьет «Затмение», – я перевожу взгляд на зеркало, рассматриваю свое отражение, – то убью я.

Зеркало трескается, и я в ужасе закрываю уши, мотаю головой, прекрасно осознавая, что это очередная галлюцинация. Рената не упустит шанс поиздеваться. Как и навредить Виктору.

Не знаю, что бы со мной случилось, если бы я и впрямь убила Виктора. Тогда бы моя жизнь закончилась окончательно. Я сделала бы то, что мне когда-то помешали сделать – залезла в петлю.

По коже прокатывается дрожь, и меня начинает морозить изнутри. Кажется, что окна лопнули, зима забралась мне в душу, и все органы покрылись толстым слоем льда, я превращаюсь в мертвеца, которым и должна была стать пятнадцать лет назад. Я должна быть мертва. Должна лежать в мерзлой земле, умиротворенная и пустая, не зараженная смрадом и тьмой, но я здесь – и это смешно, да, смешно. Рената хохочет, глядя на меня из зеркала. Ее смех наполняет комнату, и мне хочется разбить себе голову, лишь бы его не слышать, но когда Виктор касается моего колена и приобнимает за плечо, я осознаю, что смех этот вовсе не чужой, он не в голове.

Это я хохочу…

Виктор молча наблюдает. Его это не пугает. Он странный человек, безумно странный, его ничего не пугает, он самый храбрый из всех, кого я знаю.

Он поглаживает мое колено, выговаривая:

– Большинство моих родственников – ученые. А мой дядя (единственный, кто не считал меня дыркой на семейном древе) известный психиатр. Он живет за границей. Он поможет. Когда-то дядя помог мне самому.

Виктор садится рядом и берет меня на руки. Я упираюсь коленями в каркас кровати. Виктор сдувает золотистую прядь с моего лба и двумя пальцами вздергивает мой подбородок, хочет, чтобы я смотрела на него, а не в пол.

– «Затмение» сделало это с тобой, понимаешь? – тихо говорит Виктор. – В прошлом году, когда случился пожар, мы с Эми нашли твои вещи в подвале. Я видел твой дневник. Ты вела его еще до всех событий… изнасилования, несостоявшегося самоубийства. И… Ева, ты всегда была такой. У тебя с детства…

– Проблемы с головой?

Я хмурюсь.

Он видел мой дневник? Значит, он знает, что я была влюблена в него? Или нет? Что-то мне подсказывает, что прочитал он далеко не все.

– У тебя с детства проблемы с восприятием реальности. Твоя мама психиатр. И она сама занималась лечением, поэтому никто, кроме вас двоих, не знал об этой проблеме. Предполагаю, что она не хотела портить тебе будущее. Психу найти работу не так-то просто. По этой же причине и мои родители игнорировали мою шизофрению. – Виктор задумывается. – Пардон. Еще знал Крецу. Главный врач психиатрической клиники. Я с ним разговаривал и… в общем, они купировали твою проблему, но она ведь всегда была, и Затмение… гхм, когда тебя изнасиловали, когда твоя психика пережила до того сильный удар и ты хотела покончить с собой, они воспользовались этим. Думаю, каким-то образом они умудрились взять под контроль твое сознание и разделить его на две личности. Ты стала чем-то вроде их эксперимента. Не знаю, как они это сотворили и как Стелла позволила, но…

– Препарат, – озаряет меня.

– Что?

– Я слышала, что у «Затмения» есть некое вещество, с помощью которого Лео лишили памяти.

– Как и тебя когда-то, – щурится Виктор.

– То есть… мою память просто стерли?

– Скорее заблокировали.

Слова Виктора вонзаются в грудь толстыми иглами и пронзают насквозь. Мужчина обнимает меня крепче, чувствуя, как трясутся мои руки, а я могу лишь упираться взглядом в пустоту, продолжая слышать хихиканье Ренаты и видеть туманные образы, иногда всплывающие во снах. Они топчутся на пороге, ждут, когда я найду ключи и впущу их, чего Рената никогда не позволит. А я сама? Я готова с ними встретиться? Я хочу вернуть память, но в то же время чувствую щемящую боль, которая бродит за стенами подсознания уже много лет и с которой, возможно, я до сих пор не готова встретиться.

Но что со мной сотворили?

И кто? Вальтер? После всего, что он говорил? Он твердил, что я ему, как родная дочь. А теперь выясняется, что он и виноват в моей амнезии? Никто бы не принял такого решения, кроме него. Если меня лишили памяти намеренно, то это его рук дело, он лидер организации, он создал ее в нашей стране и объединился с теми, кто занимается подобным за границей. Не знаю, создали ли они «Затмение» все вместе, в одно время, или оно существовало задолго до Вальтера, и знать не желаю. Уверена в одном: я к ним не вернусь.

Я слишком долго была игрушкой в руках других. С самого детства. Мной пользовались все. Люди, которых я считала друзьями; тот парень, который меня изнасиловал; родная тетя; лидеры «Затмения», все… только он, Виктор, он один захотел стать моим другом. До встречи с ним я жила будто вниз головой, зарылась в землю и ничего не видела, была закопанной заживо. Но он вытащил меня, и теперь я вижу звезды. Он даже предлагает мне их коснуться, дотянуться до нормальной жизни, взявшись за руки. И пусть нас испепелит свет этих звезд, зато мы умрем свободными на бескрайних просторах, а не сгнием в земле.

Виктор окликает меня, разрушая завесу мыслей:

– Что еще ты слышала?

– Ничего…

Я прикусываю язык.

Нельзя втягивать Виктора в дела «Затмения». Нельзя. Он и без того слишком много знает. Эти знания его погубят. Он не понимает масштаба кошмара, в который занырнул. Все мы жалкие муравьи в игре исполинов; расходный материал в руках тех, кто возомнил себя вершителями судеб. Они бродят по этому миру, как по шахматной доске, сражаются друг с другом, прикрываясь мнимой справедливостью, когда в действительности являются лицемерами, а не божествами, такими же гнилыми людьми, как те, кого они наказывают. Это бои тщеславия. За границей лидеры «Затмения» устраняют конкурентов, но Вальтер закрывает глаза, ведь ему необходима поддержка лидеров из других стран, чтобы выполнять свои цели в России. Нет, он не такой, как они. Он не испорчен. Вальтер Метревели действительно хочет сделать мир лучше… так я считала… но он же стер мою память, стер память Лео…

Кто же он тогда?

Когда-то я называла его отцом…

– Ева, – Виктор ласково проводит ладонью по моим волосам, – ты боишься крови, я знаю, и ты бы не смогла убить столько человек. Как на самом деле это происходило?

Я тру переносицу.

Он не успокоится.

– Сложно объяснить. Рената знает все, что знаю я. Меня обучали драться, стрелять, выслеживать людей, но я сама, вернее… лично я… не знаю, как это назвать… я не убивала. Когда приходило время, это делала она. Когда я не хотела жить, она жила за меня. Я засыпала. И потом, в какой-то момент, просыпалась. Она – это я. У нее мой характер, но более извращенный. «Затмение» каким-то образом контролирует ее. Боже, звучит как полный бред!

– Все в порядке. Я верю, – подбадривает Виктор. – Думаю, твоя Рената – это олицетворение ненависти к миру, что в тебе копится. Жажда мести привела к расколу твоего сознания, тайное общество этому поспособствовало – и привет второй личности, привет Ренате, которой ты была долгие годы.

– Я меняла внешность и документы, но для своих всегда оставалась Ренатой. Не Евой. Все эти годы я была ей. После того как Лео меня похитил и вбивал в голову, что я Ева, умолял меня вспомнить, во мне что-то перевернулось. Я все больше стала возвращаться, пока не очнулась окончательно.

– Она – сгусток твоих отрицательных эмоций и чувств, который ты отделила и включаешь по необходимости. Но ярость в чистом виде – это отсутствие жалости. Идеально для «Затмения», не так ли?

– Виктор. – Я закрываю глаза и набираюсь сил, чтобы произнести единственные правильные слова. – Пойми, я очень хочу уехать с тобой, но ничего не выйдет. Мне не жить нормальной жизнью. Я монстр. Сумасшедшая. Я боюсь причинить тебе вред…

– Мы справимся, – он обнимает меня крепче, сжимает руки на моей талии. – Я верю, что тебе можно помочь.

– Мне не собрать осколки, на которые я разлетелась! Не взять себя под контроль. Та ночь, когда я схватилась за нож и попыталась тебя убить, это доказывает.

Виктор вдруг запускает пальцы в мои волосы. Я чувствую его горячее дыхание на губах. Он притягивает мою голову, придерживая затылок, его язык касается моих губ, требовательно раскрывает их. Несколько секунд я ничего не делаю, – немею, соображая, сон это или правда, затем прихожу в себя, чувствую горячую ладонь на своем затылке и мягкие губы, накрывающие мои, наслаждаюсь смесью блаженства и возбуждения… примерно мгновение я еще соображаю, что, вообще-то, отговариваю Виктора от авантюры… а потом все летит к черту. Трясущимися руками я обнимаю шею Виктора, позволяю себе ответить на поцелуй того, кому отдала свое сердце. Ничто не способно это изменить. Ни «Затмение», ни смерть. Виктор всегда будет для меня единственным, и поэтому я должна расстаться с ним – как бы сложно ни было, до какого бы одурения я не мечтала слиться с этим мужчиной воедино… его судьба важнее, чем глупые порывы.

Я опускаю подбородок, прерывая поцелуй.

– Не надо…

– Я хочу этого. – Виктор осторожно откидывает с плеч мои волосы, скользит влажными губами по шее, его шепот щекочет кожу: – Ты стоишь всего, что может со мной произойти, даже смерти.

Виктор спускает голубой халат с моих плеч, скользит поцелуями в районе ключиц, а затем медленно втягивает в рот кожу на груди, чуть выше соска.

– Я невыносимо соскучился по тебе, – говорит он, и я приподнимаю его лицо, оттягивая назад за русые волосы.

Мы смотрим друг другу в глаза.

Как же мне не хватало этого янтарного взгляда, как же ужасала мысль, что я никогда не увижу его вновь…

– Один раз я уже подумала, что убила тебя. Не хочу пережить это снова.

Глаза наполняются слезами.

– Прости, – сокрушенно кивает Виктор, – я должен был связаться с тобой раньше. Но я боялся, что ты жаждешь меня зарезать и не станешь слушать.

– Почему Кальвадос тоже не в курсе, где ты?

– Никто не в курсе. Я люблю Кальвадоса, он мне как брат, но еще он трепло, он не смог бы скрыть правду от фейсов, они бы узнали, где я. Я ведь работаю с ним. Для них это не тайна. Он первый был допрошен. Жалею только о том, что Эми не сказал, и хочу попросить тебя передать ей записку.

Он достает из пальто скрученный трубочкой листок и кладет мне в карман халата.

– Почему сам ей не скажешь? Она в резиденции. У них с Лео опять любовь.

Я закатываю глаза.

Виктор скидывает свое пальто и встает, держа меня на руках. Спустя секунду я уже падаю спиной на кровать, чувствую, как мужчина придавливает меня сверху, а потом припадает горячими губами в районе ложбинки, отчего я вновь закатываю глаза, но уже от удовольствия.

– А у нас любовь? – флиртует Виктор.

– После того как ты сбежал? – язвлю я в ответ. – Размечтался! Видишь носовой платок на тумбочке? Я испытываю к нему больше чувств, чем к тебе!

– Лгунья, – смеется он мне в шею.

Я выгибаюсь, ощущая горячую вибрацию от его смеха: она расползается по всему телу, и кожа покрывается предательскими мурашками.

Виктор упирается локтем в кровать и вздыхает.

– Так вот… Эми. Она будет задавать много вопросов, на которые ей не стоит получать ответы, – поясняет Виктор. И мне хочется хлопнуть его по лбу за то, что он испортил интимный момент упоминанием своей подружки. – Но пусть знает, что я жив. Думаю, она уже обвинила тебя в моем исчезновении, да?

– Чуть взглядом не расчленила, – фыркаю я. – Что между вами происходит?

– Между нами? – заинтриговано улыбается Виктор, будто я сказала нечто безумно забавное. – Ты о чем?

Я вновь фыркаю.

Виктор усмехается и низким голосом выговаривает на ухо:

– Не ревнуй, Змейка. Я умею дружить с девушками, не воспринимая их как объект для секса. У меня есть предпочтения. И отныне в моем вкусе только ты.

– А до этого была и она?

Он хрипло смеется в подушку.

– Неугомонная, – игриво шепчет Виктор. – Не знал, что ты собственница.

– То есть с момента вашей встречи, когда она ночевала в твоей квартире, у тебя ни разу не возникало внизу живота ноющее чувство?

– Цистит?

Я шлепаю его по плечу, и он со смехом перекатывается на спину, потянув меня за собой. Теперь я сижу на нем. Его руки держат меня за талию.

– Сам ты цистит, – бурчу я.

– Ты такая взрывная сегодня, – шутит он, обхватывая мои бедра, – можно я тебя обезврежу? Мой маленький атомный реактор…

– Решил сбить с толку дешевыми подкатами? – возмущаюсь я.

Одновременно опускаюсь ему на грудь и провожу носом вдоль линии подбородка. Я безумно соскучилась по его объятьям. Яростный ветер обрушивается на стены резиденции, хочет снести это проклятое место с сотнями призраков, а я чувствую себя в тепле и безопасности, как никогда раньше.

Ведь со мной он.

Виктор.

Мое личное солнце.

– Я пришел, чтобы сказать, что готов бросить свою жизнь, абсолютно всех, кого я знаю, и все, что я люблю, лишь бы остаться с тобой, сбежать вместе за границу, но ты переводишь тему на Эми?

– Прости, – утыкаюсь в изгиб его шеи. – Мне сложно воспринимать твои слова серьезно.

Он осторожно скидывает меня набок, обхватывает ладонью мое лицо.

– Мне нужен ответ, – неукоснительным тоном заявляет он. – Послезавтра самолет. Я все подготовил. Осталось малое… твое желание, скажи «да», и через три дня мы будем очень далеко отсюда, только ты и я.

– Я… это неправильно.

– Ты не хочешь быть со мной?

– Я нуждаюсь в тебе больше, чем в кислороде, Виктор. Без тебя я задохнусь. Если ты погибнешь, я этого не переживу. А осознание, что ты жив, что ты существуешь на этой планете, всегда будет давать мне сил. Я не могу рисковать твоей жизнью.

Последние слова вызывают в моем сердце буран пострашнее того, что бушует на улице. Глаза застилает образ лидеров «Затмения», и труп Виктора перед ними, окровавленный, лежащий на белом полу. Золотые глаза, которые смотрят в пустоту. «Вот что случится», – повторяют голоса в голове, заглушая любые другие звуки.

Виктора убьют…

– Ева, что я за мужчина, если моя девушка не чувствует себя в безопасности? – вырывает меня из мыслей любимый следователь. – Я хочу быть с тобой. И пойду на любые риски. Тебе не нужно обо мне беспокоиться. Это я должен беспокоиться о тебе.

Наступает самая длинная минута в моей жизни. Слова, сказанные Виктором, вонзаются в грудь, причиняя не меньше боли, чем радости. Мужчина целует меня в лоб. И это неправильно – то, насколько он добр ко мне.

– Виктор, – сокрушенно вздыхаю я.

– Нет, говори то, чего ты хочешь на самом деле, – настаивает он. – Ты хочешь сбежать со мной?

– Да, но…

– Другие слова излишни.

Виктор стискивает мою ледяную ладонь, и я едва ощутимо сжимаю его руку в ответ. Он единственный в своем роде. Тот, кто сумел пробраться в мое сердце. Другого такого Виктора у меня не будет, и забыть я его не смогу. Только не его. Мне хочется рыдать от осознания, что я ни отказать, ни согласиться на его предложение не могу. Я хочу быть счастливой, но это равносильно тому, чтобы подписать ему смертный приговор.

– Могу я… подумать до завтра?

Он кивает, а потом прижимает меня к себе.

Я оказываюсь под ним и обнимаю его за шею, ногой притягиваю к себе в районе бедер, впиваюсь в его губы. Виктор сначала замирает. Похоже, мой напор его поразил, ведь десять минут назад я прибить его хотела за то, что он переспал со мной и сбежал, а сейчас проявляю инициативу. Однако все встало на свои места. Он исчез ради меня. Он жертвует собой ради меня. Он самый лучший мужчина из всех, кого я встречала, и никто другой мне не нужен. Только он.

Виктор выходит из оцепенения и жадно отвечает на поцелуй. Будто стена, которую он создал между нами, разлетелась на миллионы кирпичей. Мои ногти впиваются в его шею и плечо, – и он издает низкий рык, втягивает в рот мою нижнюю губу. Виктор прикусывает ее, а затем снова поглощает мой рот своим в электризующем диком поцелуе. Напряжение трещит между нами, заставляет вцепиться друг в друга, точно голодавших несколько веков вампиров. Внизу живота вспыхивает огонь.

Я чувствую вкус виски на языке. Кажется, Виктор тоже выпил в честь Нового года (а может, и для храбрости), пока ждал меня в спальне, и я обвиваю ноги вокруг его талии, тяну ближе, желая стать единым целым – с мужчиной, который идет на фантастические риски, который не боится сдохнуть ради меня.

Я слишком поражена его поступками, ничего не понимаю, но осознаю, что хочу быть с ним, начать новую жизнь. Возможно, даже вылечиться.

Да, я уже знаю ответ, черт возьми, знаю.

Я уеду с ним.

К черту «Затмение», к черту всех!

Мне нужен лишь Виктор. С ним я чувствую себя счастливой… и в безопасности.

– Ты совсем не боишься смерти? – сбивчивым шепотом выдыхаю я, пока Виктор покрывает мою шею порочными поцелуями, от которых наверняка останутся следы.

– Я боюсь жизни, – хрипло отвечает он, пытаясь коснуться моих губ своими, и рычит, чувствуя, что я ускользаю, – боюсь жизни без тебя. Это были ужасные годы. Не желаю их повторять.

Он сжимает пальцы на моей линии челюсти и с протяжным тихим стоном проникает языком в мой рот. Я позволяю ему поглощать себя, забирать без остатка, а сама запускаю руку под его кофту, веду ладонью по горячей коже спины, по твердым мышцам, оставляю след ногтей, – и Виктор низко стонет от удовольствия, смешанного с болью. Я продолжаю исследовать его тело, пока он не может оторваться от моих губ, которые уже саднят и опухли от жадной страсти мужчины. Мои пальцы скользят по твердым впадинам пресса, очерчивают грани. Когда я касаюсь низа живота и дорожки волос, ныряющей под ремень, голодное рычание следователя закручивается в наших ртах, он вздрагивает.

Виктор тяжело дышит, обхватывая рукой мою талию, и хрипит:

– Я хочу тебя… дьявол, как же я тебя хочу…

– Правда? – усмехаюсь я, проводя пальцами по его члену, который выделяется на ткани джинсов, точно горный хребет над равниной.

Виктор стонет от наслаждения.

– Избавь меня от них, детка, – лихорадочно умоляет Виктор, – иначе скоро мне придется одалживать новые штаны у твоего брата. А если он узнает, зачем они мне и что стало с прошлыми, живым я отсюда точно не выберусь.

– А что мне за это будет, Совенок? – заигрываю я, продолжая сдавливать в пальцах его достоинство.

– Все, что пожелаешь, – стонет Виктор, – готов поклоняться тебе, как божеству, до конца времен.

– Ловлю на слове, милый, – я прикусываю его мочку уха и хихикаю, отчего Виктор покрывается мурашками и выгибается навстречу моему телу.

– Обожаю… – протяжное рычание рвется из его рта.

Я стягиваю с него кофту и шепчу на ухо, что этой ночью он меня не покинет, пока его член не будет умолять о спасении, отчего Виктор смеется и грязно ругается. Я посмеиваюсь в ответ, потому что никогда не слышала такой брани из его уст. Но мне нравится. Виктор наконец потерял голову и весь мой, без каких-либо масок, самый настоящий.

– Кто ты такая и что сделала с моей скромницей Евой?

– Скромницей? – хохочу я и расстегиваю кожаный ремень на его штанах. – Я никогда не была скромницей, а ты еще и выпустил монстра. – Я вынимаю ремень из его штанов и вращаю бедрами, слегка скользя по его твердому желанию, даю понять, что сдерживаться не обязательно.

Мы не виделись почти месяц. Я безумно соскучилась по Виктору, как и он по мне: он дрожит от того, как ему хочется провести со мной эту ночь. Его мышцы в районе груди натянуты до предела, и я с наслаждением впиваюсь в них пальцами, вожу по мощным плечам, любуюсь сексуальным V-образным изгибом, исчезающим под тканью джинсов.

Дьявольски хорош.

И мой.

С полыхающим золотым взглядом Виктор наблюдает, как я им восхищаюсь, и его член увеличивается в размерах еще больше, когда я вновь его касаюсь. Все тело мужчины вибрирует от жажды.

– Дверь заперта? – с безумными от похоти глазами спрашивает он.

– Да. – Я помогаю ему развязать пояс моего халата, ибо его собственные пальцы совсем не слушаются, дрожат, как у эпилептика. – Надеюсь, никто не решит прогуляться по тайному ходу.

– Я загородил его шкафом, – насмешливо воркует Виктор, его голос звучит хрипло.

Мой халат расходится в стороны, открывая вид на обнаженную грудь, и дыхание застревает в горле от того, каким одержимым взглядом Виктор обводит мои изгибы. Между ног становится так влажно, что джинсы Виктора не только вот-вот порвутся, но и намокнут от того, как сильно я хочу их владельца.

Гадство…

Виктор склоняет голову и ведет языком по моей правой груди, прикусывает кожу, бормоча, какая я сладкая, а потом дразнит языком сосок, втягивает его в рот и посасывает, пока я не начинаю извиваться под ним. Протяжно выдохнув, едва сдерживаю громкий стон.

– Можно кончить от одного взгляда на тебя. – Глаза Виктора пылают чем-то хищным. Он вновь терзает языком и зубами мою грудь, добавляя: – Ты и правда богиня, черт возьми, я хочу быть твоим рабом.

Я вздрагиваю от его ласк, электричество жжется в месте его касаний и танцует от сосков до очень чувствительной точки между моих ног.

Боже, как хорошо…

Твердые пальцы отодвигают мокрую ткань моих трусиков, скользят внутрь, и я смущаюсь, осознавая, что Виктор толком не успел ничего сделать, а я уже хочу ощутить его в себе, как можно глубже.

Мои глаза закатываются, когда кончики его пальцев обводят пульсирующую струну моего тела, и проходит не больше секунды, когда я уже готова закричать: трахни меня наконец-то и как можно жестче. С каждым движением его ладони я дрожу и выгибаюсь сильнее. Это чересчур феноменально. Просто восхитительно.

Виктор срывает с меня трусики. А затем проводит по моему входу своим твердым членом, и я открываю рот от удовольствия. Сам он тихо стонет и каменеет, ощущая мой жар, обволакивающий его достоинство, измученно смотрит сквозь ресницы, после чего сжимает в пальцах свой член и двигает им сверху вниз, скользит, не погружаясь, посылает по моему телу восхитительную дрожь.

Как же это хорошо…

Настолько, что я чувствую приближение оргазма и заставляю себя отвлечься на окно, на снег, стучащийся в дом, на испорченный портрет, реальный герой которого сначала подключает язык, вводя его внутрь меня и делая несколько движений, – мой мозг окончательно отключается, – а потом сам меня отвлекает:

– Не люблю быть эгоистом, но ты такая… черт, мокрая… – лихорадочно выговаривает Виктор мне на ухо. – Можно я сразу…

Я прикусываю его нижнюю губу, вынуждая заткнуться, и обхватываю его бедра крепче, давая понять, что и сама хочу того же.

В бездну прелюдии!

Я сглатываю, помогая мужчине стянуть штаны. Его член полностью на свободе, и я провожу по нему рукой, хочу ощутить его на вкус сегодня ночью, хочу узнать, до какого уровня наслаждения я способна довести этого мужчину.

– Так же сильно, как цвет твоих глаз, я люблю только твой член, – шепчу ему в губы.

Виктор смущается, но следом усмехается.

Сильнее отодвинув мою левую ногу в сторону, он делает медленный толчок, и я ощущаю, как он постепенно наполняет меня собой. Он старается держать себя в руках, хотя эти самые руки его подводят и ужасно дрожат. Поэтому я обвиваю его бедра очень плотно и резко притягиваю ближе, показывая, что не обязательно осторожничать со мной.

Сегодня мне хочется иного.

Быстро. Жестко. И эмоционально.

Хочу выйти на новый уровень.

Виктор восхитительно стонет, когда оказывается во мне до упора.

Его глаза закрываются, а рука на моем бедре сдавливает кожу и наверняка оставит синяк.

– О дьявол, да, – беззвучно произносит он. – Невероятно.

– Очень вероятно, – дразню я, – когда ты рядом.

Его глаза пылают обожанием. Этот странный восторг передается и мне, растекается, точно лава его глаз, заставляет все тело гореть, а сердце наполняться острыми эмоциями, я балансирую на грани от секс-инфаркта.

Это чертовски хорошо.

Он медленно, но с силой начинает двигаться. Твою мать, как же я соскучилась по этому ощущению! Мы встречаемся глазами в темноте, рассекаемой светом лампы и луной, которая выглянула из-за туч.

Несмотря на обуявшую нас похоть, губы Виктора вдруг украшает нежная, теплая улыбка. Мое сердце сжимается. И теперь уже не только тело, но и душа тянется к нему навстречу, хочет стать одним целым.

Толчки Виктора становятся глубже. Он мучительно медленно входит в меня и так же медленно выходит, давая прочувствовать всю длину его достоинства. Его губы скользят по моим, но взгляд иногда убегает вниз, – туда, где соединяются наши тела. Он рычит, любуясь, как я раскрываюсь перед ним, как отдаю себя его власти. И совсем теряет выдержку. Мы впиваемся друг в друга с поцелуями – губы, шея, лицо, волосы, – я уже не понимаю, кто, кого и куда целует, все происходит в какой-то бешеном вихре, отчего Виктор забывается и глубокими толчками заставляет меня стонать на всю комнату. По моим нервным окончаниям словно бьют удары молний, пока мужчина мощно вдавливает меня в матрас своими движениями. Эйфория ослепляет. Виктор продолжает насаживать меня на свой член, а потом меняет угол и проникает в меня под таким удачным углом, что я едва не плачу от наслаждения, но слезы заменяет крик.

– Т-ш, – выдыхает Виктор в мои губы. – Услышат.

Его дыхание обдает мое лицо жаром и запахом виски.

– Сделай так снова, – прошу я, двигаясь ему навстречу. – Потрясающе…

Виктор исполняет просьбу. Он возвращается в прежнее положение, подкладывает под мою поясницу ком из одеяла и вонзается в меня, мгновенно попадая в ту самую точку. У меня сносит крышу. Яркая искра вспыхивает и превращается в огненный смерч, который растет, когда Виктор ускоряет темп. Я больше не могу сдерживаться. Кричу так громко, что не то что вьюга за окнами, а даже апокалипсис не сможет заглушить моих стонов.

Тогда Виктор зажимает мой рот ладонью, не прекращая при этом проникать в мое тело. Однако он ищет во взгляде ответ: не против ли я?

Я совсем не против!

Новый толчок. Еще. И еще один. Я изгибаюсь под Виктором, и кровать сотрясается от того, как сильно он меня трахает. Если бы он не зажимал мне рот, то на песни, которые я исполняю, сбежался бы весь дом, да и из горла самого Виктора звучат хриплые стоны. К счастью, их заглушает вой зимы.

Мой живот сжимается, и я чувствую приближение оргазма, пока Виктор проходит с поцелуями вдоль моей шеи, продолжая зажимать мне рот.

Мы уже оба почти доходим до финала, когда слышим стук в дверь.

Какого…

– Ева, – зовет кто-то. – Я войду?

Я узнаю голос Стеллы.

Виктор округляет свои желтые глаза, замирая. Его член по-прежнему во мне. И я инстинктивно кутаюсь в одеяло, не зная, что делать. Единственными звуками остаются наше тяжелое дыхание и песни вьюги за окнами.

Глава 19

Мы с Виктором смотрим на дверь, словно от нашего молчания Стелла перенервничает и сбежит. Раздается очередной настойчивый стук, и Виктор начинает торопливо оглядываться в поисках своих штанов. Я нащупываю пояс халата под подушкой.

Ситуация ни черта не забавная, но я не могу сдержать глухого смешка:

– Мы как озабоченные подростки, которых выпорет мама, если застукает…

– Не знаю, как тебя, но меня твоя тетя точно выпорет, и вряд ли это будет сексуально, – кривляясь, шепчет Виктор и пытается натянуть джинсы.

– У нее есть ключ, – вдруг вспоминаю я.

Виктор округляет глаза еще больше, превращаясь в испуганного филина.

– Не станет же она…

Не успевает Виктор договорить, как мы слышим скрип замочной скважины.

– Станет, – сокрушенно киваю я.

Виктор подскакивает и топчется у кровати, соображая, куда ему спрятаться, в итоге мчится в ванную комнату стремительнее ветра за окнами. Его ужас вполне обоснован. Стелла шкуру с него сдерет и повесит свой трофей на флюгер резиденции вместо флага.

Надо как-то ее отвлечь. Зачем она вообще явилась? Неужели услышала мои крики? Ее комната очень далеко, так что это исключено. Тогда какого хрена?

Я быстро завязываю халат, успеваю затолкать под кровать коричневое пальто и кофту Виктора. Когда Стелла заходит в комнату, то видит лишь меня, укутанную в одеяло.

– Что-то случилось? – изображаю сонный вид. – Почему так поздно?

– Прости, дорогая, – с тенью грусти в голосе извиняется Стелла. – Срочное дело. Прибыл гость, который хочет тебя увидеть.

Тетя в шелковом золотом халате с пушистыми широкими рукавами и длинным подолом. В ее домашней одежде можно явиться хоть на красную дорожку и щеголять под бурные овации. Безупречна даже во время сна. Пояс, правда, завязан небрежно, из-за чего я делаю вывод, что Стелла не ждала никаких гостей, но не смогла отказать в аудиенции кому-то особо важному.

Я хмурюсь и раздраженно напоминаю:

– Два часа ночи.

Стелла смотрит на меня стеклянным взглядом какое-то время, после чего серьезным тоном сообщает:

– Вальтер в резиденции.

Я сажусь, удивленно выгибая брови.

– Ты обещала, что не скажешь ему! – восклицаю я.

Единственное, черт возьми, единственное мое условие, и тетя его не выполнила! Когда она убедила меня вернуться домой, у нас возник уговор: для «Затмения» меня больше не существует, они не должны знать, где я. Но Стелла сдала меня Вальтеру? Как она могла?!

– Я обещала, что тебя никто не тронет, – парирует Стелла, закрывая дверь, – хотя это и без того очевидно.

– Очевидно? Мне вот ни хрена не очевидно!

Стелла брезгливо приподнимает верхнюю губу и сужает зеленые глаза. Она терпеть не может, когда кто-то нецензурно выражается. За любую брань от нее поймаешь подзатыльник.

– Мы семья, – твердо напоминает она. – И ты должна быть с нами, чтобы мы могли тебя защитить, чтобы…

Я гневно прерываю ее:

– Как чудесно, что ты вспомнила об этом спустя столько лет! – рявкаю, вскакивая на ноги. – Хотя о чем это я? То, что у меня есть семья, – показываю пальцами кавычки, – я узнала далеко не от тебя.

Я навостряю палец в сторону тети, не в силах подойти вплотную и коснуться ее. У Гительсонов не принято взаимодействовать друг с другом физически, Стелла никогда не обнимает своих детей и подопечных, не целует при встрече, однако может влепить пощечину за проступок. Мы настолько к этому привыкли, что не в состоянии выразить свое негодование или даже привязанность, коснувшись ее, хотя мне очень хочется вцепиться в ее плечи и трясти.

Стелла неподвижна настолько, что ее можно принять за обман зрения, – молчит, будто ей трудно открыть рот. Она всегда замирает, как сломанная стрелка циферблата, когда ее ставят в шаткое положение, ведь она никогда не допускает ошибок в глазах других.

Все, что она умудряется из себя выдавить:

– Ты это знала…

И меня накрывает новой волной ярости.

– Не я! – делаю шаг навстречу и внимательно слежу за ее мимикой, пусть ни одна мышца на ее лице и не вздрагивает. – Я никого не помнила!

Стелла устало закрывает глаза и через несколько секунд открывает. Ей тяжело принять, что Рената и я – не одно и то же. Подумать только! Все эти годы Рената знала, кто она, кто я, и дальше играла свою роль, периодически меняясь со мной местами и внушая, что я сирота. Мы сирота. Господи, моя голова похожа на какую-то свалку! Я совершенно не понимаю, где начинаюсь я и где заканчивается Рената; не понимаю, где реальность, а где фантазии, которые мне внушили и которыми я жила. Много лет я думала, что Стелла – моя великодушная начальница, полюбившая меня как дочь, но Рената знала, что она моя – наша – тетя, и не подпускала к правде.

– Давай не будем о прошлом? – просит Стелла. – Не сейчас.

– Подходящего времени никогда не будет, – холодно выговариваю я. – Вы с Вальтером украли мою жизнь.

– Мне жаль, что ты так считаешь…

– Ты сделала из меня монстра! – добавляю я презрительно.

И вмиг одергиваю себя, вспоминая, что Виктор стоит за дверью в ванной комнате. Ему нельзя слышать нашу ссору. Ему вообще ничего нельзя слышать, ведь чем больше он знает о «Затмении», тем тоньше становится нить, на которой висит топор, и лезвие вот-вот вопьется в шею моего любимого следователя.

Стелла сдвигает брови к переносице, и я рассматриваю редкую эмоцию на ее лице. На безупречном лбу и при длительном наблюдении едва ли заметишь следы морщин, словно этой женщине не знакомы вспышки гнева, радости или печали, ведь они не отпечатались на светлой коже, – однако же я уверена, что внутри Стелла вся испещрена ранами. Если боль не исказила внешность, то определенно изрезала душу, лишив человека возможности быть счастливым, что куда хуже физических увечий.

Я вижу страдания своей тети, вижу в блеске холодной стали ее глаз – это та самая железная дверь, что закрывает проход к реальной личности Стеллы, оставляя только кусочек света у порога.

Этот фосфорический блеск из-под ее ресниц рождает у собеседника чувство опасности, ведь черт его знает, что скрывается за сталью бункера. И все равно людей тянет к Стелле. Она кажется чем-то исключительно прекрасным, обворожительным и таинственным. Необыкновенно гибкий стан, зелень глаз, сияющая платина волос и черты лица, какие могли бы принадлежать самой прекрасной из богинь любви: что забавно, ведь любви от Стеллы не дождешься.

– Все было не так, – вздыхает она. – Пожалуйста… успокойся.

Лучше бы она молчала.

Чем больше тетя настаивает на том, чтобы отложить этот разговор, тем сильнее мне хочется воспротивиться. Даже несмотря на присутствие Виктора за стенкой. Я давно терплю и откладываю скандал, но то, что Стелла рассказала Вальтеру о моем возвращении, подожгло фитиль последних нервов.

Когда я осознала всю правду, Стелла не смогла ничего сказать в ответ. Она лишь взяла сигару и закурила. Без единого слова. Ее лицо ничего не выражало, и она слушала мою истерику в каком-то наркотическом трансе, отчего мне становилось еще больнее и досаднее: на ее месте я бы застрелилась.

– Думаешь, сможешь все исправить показушными семейными праздниками? – фыркаю я. – Ты разрушила нашу семью. Никто тебе этого не простит. Ах, кроме Ренаты, да. Она единственная, кто поддерживает «Затмение», но, к твоему сожалению, я запихала ее в самую глубокую яму своего сознания и не дам этой твари выползти на поверхность.

Губы Стеллы едва заметно подрагивают перед тем, как из них вырывается:

– Ты же понимаешь, что Рената… это и есть ты?

Вот она. Та фраза, которую я ненавижу и которую люди обожают мне повторять!

– Это не я…

Стелла молча смотрит на меня, оценивая ситуацию.

– Не нравится осознавать, что твоя родная племянница сумасшедшая? – смеюсь я. – Противно смотреть?

– Не говори ерунды, – мрачнеет Стелла.

– Конечно, – усмехаюсь я и выдаю в ее безэмоциональное лицо: – ведь я стала психичкой по твоей вине.

– Рена… Ева, – запинается Стелла, теряя контроль. – Я…

О, это выражение лица нужно зарисовать: растерянная Стелла Гительсон – явление редкое, но я понимаю, почему она сломалась. Ева – молчаливая тень, а Рената – ураган, сносящий все на пути, и вдруг Тень материализовалась, демонстрируя свой гнев. Подобный диссонанс заставил эту холоднокровную женщину впасть в ступор.

– Ты отдала меня «Затмению». Как и Лео. И Глеба. Ты обманом затащила моих братьев в лапы Вальтера, солгала, что я покончила с собой, и заставила их мстить. Ты легендарная тетя!

– Так было нужно, Ева, – она интонацией выделяет мое имя, – и ты сама желала быть частью организации.

Видя, как Стелла оправдывается, мне хочется расхохотаться на весь дом, хотя куда больше мне хочется биться в истерике от того факта, что я никогда не смогу питать к ней той неизъяснимой ненависти, которая должна была во мне зародиться.

– Кажется, ты в ужасе, тетушка? – забавляюсь я, накручивая на палец ее платиновый локон. – В ужасе от того, во что меня превратили?

Из-за моего прикосновения, пусть и не к телу, а к волосам, Стелла впадает в куда большее замешательство.

– Ева, – повторяет она и складывает руки за спиной, ее голос непривычно скачет, – тебя ждут.

Она старается вернуть себе равнодушный вид, хотя я вдруг замечаю блеск слез на ее нижних ресницах.

– Ты не ответила на мой вопрос, – напоминаю я с иронической улыбкой.

– Не вижу смысла отвечать на очевидное: ты моя племянница, и я люблю тебя, кем бы ты ни была.

– Конечно, у тебя же всегда все замечательно. В твоей жизни не может быть чего-то, с чем бы ты не могла справиться, в том числе и страхов.

– Не нужно верить красивым картинкам, Ева, – заявляет Стелла. – Мы создаем их, чтобы не расстраивать тех, кто нам дорог, ведь пока ты кажешься неуязвимой, идеальной, близкие чувствуют себя в безопасности. Красота и сила требуют жертв. Ты будешь рыдать в подушку от ощущения бесконечной пустоты, желать смерти, и при этом показывать людям, что ты счастлива. Ведь если уж ты несчастна, имея все, что можно желать, то у других просто не остается надежды. Таковы правила игры. Мы не позволяем близким навсегда разочароваться в этом мире, внушаем им веру в идеальную жизнь, заставляем думать, что она где-то рядом – у таких, как ты, – когда на самом деле ее просто не существует. Но кто ты такая, чтобы лишать людей мечты?

– Я никогда не считала твою жизнь идеальной, – задумываюсь я, тронутая ее странным признанием.

– Потому что при тебе я позволяла себе быть настоящей. При тебе и Арье. Хоть при ком-то… Когда выбираешь роль сильного человека, то остаешься одинок, ведь истину никому открывать нельзя… ты принадлежишь миру, а не себе. Уровень силы эквивалентен одиночеству. Ты больше не человек. Ты – красивая картинка. И останешься ей до конца жизни, если хочешь, чтобы у тех, кого любишь, была вера в лучшее.

Я смотрю на Стеллу, поджав губы, – такую бледную и слабую сейчас, что едва можно заметить, что она дышит; желающую, возможно, расплакаться и покаяться в том, что она сотворила со мной, но слезы ее закончились еще давным-давно… на погибшем сыне. Она или не может уже рыдать, и блеск влаги на ресницах – максимум, что увидишь, или научилась владеть собой в такой степени, что сам Дьявол мог бы позавидовать.

Я вдруг слышу шорох в ванной комнате, на который Стелла, естественно, обращает внимание.

Черт, Виктор…

Схватив Стеллу под руку, я настойчиво веду ее к двери на выход и с напускной усталостью заявляю:

– Буду в твоем кабинете через десять минут. Вальтер ведь там?

– Да, но…

Стелла с подозрением осматривает спальню и врезается взглядом в дверь ванной комнаты.

– Ты тоже слышала этот звук? – я изображаю облегчение. – Великолепно. Значит, я не сошла с ума.

– О чем ты?

– Мыши, – возмущенно заявляю я.

– Мыши?

Хочется врезать себе по голове молотком, чтобы мозги перезагрузились. Это лучшее объяснение, которое я смогла придумать? Грызуны?

– Да! Нужно что-то делать, резиденцию атаковали мыши. Пора звонить в службу борьбы с грызунами, спать же невозможно из-за их писка. А какая антисанитария! Ты в курсе, сколько болезней они переносят? Помнишь, как я избавилась от того министра-педофила, который прятался на острове? С помощью крысы, ну! Грызуны переносят бешенство, тетя, это не шутки, один укус – и всё, пиши завещание.

– Что-то я не заметила мышей, – удивляется она. Не знаю, чему больше: самим мышам или тому, что я прервала ее душераздирающее признание этой глупостью. Стелла все же реагирует спокойно: – Хорошо, я… разберусь, а ты спускайся к Вальтеру, он ждет.

Стелла в непривычном смятении закрывает за собой дверь. Я хватаю пальто и кофту под кроватью, а потом бегу в ванную комнату, влетаю туда и сразу врезаюсь в грудь Виктора.

– Она едва тебя не поймала! – восклицаю я, натягивая кофту на его голову. – Ты должен уйти, срочно!

Виктор не особо шевелится, смотрит на меня, моргая.

– Кто такой Вальтер? – настойчиво спрашивает он.

– Объясню завтра, идет? – умоляю я, заставляя его надеть эту гребаную кофту и пальто, точно маленького ребенка. – А сейчас исчезни. Пожалуйста! Иначе тебя поймают. Давай встретимся в моем доме в лесу. Завтра. Буду ждать тебя там в шесть вечера, ладно?

– Ева, мы можем сбежать прямо сейчас, если ты все решила, – говорит он, целуя мою ладонь, пока я застегиваю пуговицу на его пальто.

– Нет, я… уходи, пожалуйста, это не лучшее время. Меня ждут. Если сию минуту я исчезну, за нами отправят людей вдогонку, но если я покажу, что готова снова служить «Затмению», Вальтер потеряет бдительность, и шансы на побег значительно вырастут. Так что жди меня. Поговорим обо всем завтра.

– Звучит логично, но… вдруг они что-то с тобой сделают? Я не могу оставить тебя. Сама сказала, что они знают, как контролировать твою вторую личность.

– Нет выбора. Я должна явиться, раз Вальтер здесь.

– Зачем? – кипит Виктор и сжимает мою руку в своей. – Идем со мной. Пожалуйста!

– Это моя жизнь, – менторским тоном напоминаю я. – И, прежде чем сбежать, я хочу поговорить с Вальтером. Он был мне отцом, Виктор.

– Ты уж определись: любишь ты его или ненавидишь.

– Одно другому не мешает.

– Тогда не рассказывай мне сказки о плане побега, ты не для этого хочешь пойти к своему Вальтеру на встречу.

Не помню, чтобы видела Виктора до того суровым. Он расстроен моим решением и смотрит то ли с обидой, то ли с чувством, что сию минуту я его предаю. Вновь выбираю тайное общество, а не его.

Это не так.

Все куда проще: убегать от Вальтера Метревели нельзя, это бессмысленно, он станет искать меня с утроенной силой, узнав, что я утекла из-под носа.

– Одно другому не мешает, – повторяю я раздраженно.

– Ты хочешь спросить его о веществе, – догадывается Виктор. – Хочешь заглянуть в глаза человека, который уничтожил твою память, и спросить, как он мог это сделать, но, Ева… это плохо закончится. Не надо. Психопаты не раскаиваются в грехах. Не совершай ошибку.

– Он не психопат, – вздыхаю я. – В этом и проблема. Уходи, Виктор. Я тебя умоляю.

Виктор поджимает губы, помогает мне застегнуть оставшиеся пуговицы на его пальто и отправляется отодвигать шкаф, за которым скрыт тайный ход. Ванная разделена на две комнаты, в одной душ, а в другой туалет и полки с уходовыми принадлежностями. За шкафом имеется выдвижная стена, откуда Виктор и прибыл в спальню.

Перед тем как покинуть меня, следователь возвращается и сжимает в ладонях мое лицо, выговаривая:

– Мы – единственное, за что стоит бороться. Не забывай об этом, Змейка, – произносит он на прощание, целует меня в щеку, а затем исполняет мою просьбу: исчезает.

Я смотрю в черную пустоту потайного хода, слушая шуршание шагов Виктора. Когда шаги затихают совсем, я бормочу:

– Тебя невозможно забыть.

***

Мерзкая дверь никак не желает поддаваться моей недюжинной силе – сам себя не похвалишь, никто не похвалит, – скрипит, но не открывается, хотя я на тысячу процентов уверен, что пробрался на первый этаж именно через этот поганый ход. Тройку раз я бьюсь головой о стену, слушая глухой звук, – точно здесь, – а потом достаю из кармана свои каракули с картой резиденции. Возможно, есть другой путь на улицу? Стоит проверить.

Не знаю, почему эту гребаную дверь заклинило, но торчать у нее вечно нельзя, могут поймать; да и чувствовать себя мухой, бьющейся о стекло, – не особо приятное ощущение. Я бы хотел избавиться от подобного «удовольствия» как можно скорее, пока местная королева улья не вонзила мне в задницу свое жало.

Я подсвечиваю зарисовку карты экраном телефона, когда вдруг замечаю какое-то движение рядом.

Пальцы сами касаются пистолета за поясом, но ровно в тот же миг – меня всего парализует. Полноценно обхватить ствол, несмотря на всю мою боевую сноровку, я не успеваю.

Затылок целует что-то твердое.

Судя по звуку взведения курка, это, конечно, не самый худший твердый предмет, который мог коснуться моей головы, но далеко и не самый чудесный, знаете ли.

– Здравствуй, Виктор, – звучит знакомый хрипловатый голос.

Моя память выводит на экран очень-очень старые воспоминания, – с запахом побелки, буфета и аэрозольной краски, которой я разрисовывал стены за школой, – странно яркие воспоминания о бледном ботанике. Они не сочетаются со взрослой версией этого парня, не ассимилируются с тем гневно дышащим безумцем, вонзившем мне в череп дуло.

Однако давно забытый трепет пробегает по моим жилам при звуке его голоса. Этот человек был катализатором моей жалости к себе. Я ненавидел его. А он – меня. Прошло больше десяти лет, но мы по-прежнему друг друга терпеть не можем, хотя все поводы для презрения – лютый вздор.

– А я так любил твой девчачий певучий голосок, Глеб, – сладко протягиваю я, – увы, ты его прокурил. Грустно, моя снежная принцесса, очень грустно.

Удар!

Прямо между лопаток…

Глеб резко воткнул свой локоть мне в позвоночник, и я пошатнулся, но устоял на ногах, хотя услышал хруст костей.

– Эй! У меня и так протрузии в верхнем отделе! – возмущаюсь я. – Выставлю тебе счет за моего мануального терапевта, истерички кусок.

– Единственный счет, который ты можешь мне выставить, – за свои похороны, – отвечает голос не менее ледяной, чем цвет волос его хозяина. – Я с радостью их организую.

– А там будут танцоры фламенко? – воодушевляюсь я, а потом кривляюсь: – Я на меньшее не согласен.

– Заткнись, – отвечает Глеб серьезным тоном.

– Я бы и рад, да не люблю неловкие минуты молчания, а ты пока не объяснил, на хрена украл мамкин пистолет.

Жду очередного агрессивного удара – это в духе Глеба, но неконтролируемой агрессии не следует. Повзрослел? Раньше эту беловласку можно было вывести из себя по щелчку пальцев. Сейчас бы его ярость очень пригодилась, чтобы вырвать оружие. Увы, вместо кулака прилетает каверзный вопрос, которого я избегал последние месяцы всеми силами:

– Ты ведь не рассказал Еве правду о себе, да? Она не знает, что ты за гнида.

– О какой правде мы говорим, Глебка? Про мои протрузии ей знать необязательно, но если ты настаиваешь…

– Сорви маску клоуна, мразь, и отвечай на вопрос, – рычит Глеб, вдавливая ствол в мой затылок.

Холодок возможной смерти в подвале Гительсонов покусывает мое чувство самосохранения. Этот бешеный придурок мне надоел. Удивительное явление. Как мы представляем ученых? Спокойные, вдумчивые интроверты. Они ковыряются в своих пробирках, не повышают голос и уж точно не угрожают людям оружием, но с Глебом природа сыграла иначе, наделив его темпераментом холерика.

– Зачем говорить человеку, который держит у твоей головы ствол, то, что ему не понравится? – невесело хмыкаю я.

– Ты не рассказал… – многозначительно интерпретирует Глеб мои слова.

Я тру пальцы, пытаясь их согреть. Мне вдруг становится зябко. Хотя температура в помещении определенно не менялась. Нет. Заледенело нечто внутри меня самого – так леденеет душа, когда ты подходишь к обрыву.

Поведать горькую правду – это как спрыгнуть в пропасть, не зная, что тебя ждет: океан и шанс выплыть продрогшим, полуживым, но все-таки дышащим, или удар о камни и неминуемая смерть.

Я собираюсь что-то сказать, но обрываю речь, закусывая губу и оставляя оправдания в глотке. Не хочу выглядеть жалким. Достаточно того, что я сам себя таковым считаю.

– Тебе самому не противно? – с отвращением в голосе подначивает Глеб.

– Я расскажу, – обещаю ему, тяжело вздыхая. – Я все ей расскажу.

Дуло пистолета вздрагивает. Глеб явно жаждет меня пристрелить, отомстить за все, что я ему сделал – за буллинг в школе, за связь с Евой, о любви которой он столько лет мечтал, а теперь наблюдает, как она спит с другим… однако он не решается.

Глеб циник, да, он истеричка, да, он создавал яды и оружие для «Затмения», да, но он не способен убить человека. Даже того, кого он презирает.

Я чувствую внутренний жар и тяжесть в груди, будто там плавится раскаленное железо и скоро расплавит ребра, превратив меня в мешок дерьма.

Глеб считает, что я не чувствую вины, что я бессовестно забыл, как поступил с Евой в школе, но нет в мире человека, над которым прошлое имело бы такую разрушительную власть, как надо мной. Я ничего не забываю. Почти все мои поступки были продиктованы ошибкой, которую я когда-то совершил: выбор профессии, одиночество, гребаное дело «Затмения»…

Я вспоминал о Еве каждый день своей ничтожной жизни, во снах меня преследовали ее зеленые пустые глаза – уже тогда мне казалось, что она мертва, когда я увидел ее в суде, но… дьявол, ее взгляд стал моим проклятием.

Глеб отвлекает меня от моральных истязаний, включая грозного гангстера:

– Мне стоило бы грохнуть тебя прямо сейчас.

– Так сделай это, а не кидайся угрозами, – пожимаю плечами. – Я уже заскучал.

Я высмеиваю его, – то есть делаю самое глупое, что может сделать человек с дулом у затылка. Но у меня привычка его бесить. Раньше я понимал истоки этой страсти к битве с ним. Мерзкое чувство. Зависть. У него было то, чего не было у меня… и он не осознавал своего счастья, по крайней мере, мне так казалось, а теперь у меня есть та, кто была для него пределом мечтаний, – и верно, есть в этом что-то приятное, не буду лгать.

– Что между вами происходит? – слова застревают у Глеба в горле.

Я остро ощущаю, сколько в них таится тоски и обиды, пусть и не вижу лица парня. Это и не нужно: Глеб не то что открытая книга, он как доска объявлений, с которой весь текст плюют тебе в лицо.

Усмехнувшись, я колко интересуюсь:

– Тебе с подробностями?

– Какой же ты ублюдок, Шестерка… столько лет прошло, а ты все тот же, – шипит Глеб.

– Почему? Потому что ты сам влюблен в Еву, а она со мной? И ты решил, что нас рассудит только пуля?

Едва я заканчиваю говорить, как чувствую удар по голове рукоятью пистолета.

В этот раз устоять на ногах не удается. Я падаю на пол и, растирая ладонью затылок, поднимаю взгляд на Глеба. Его серо-голубые глаза блестят в свете луны, что выглянула из-за туч, словно любопытная сплетница, и следит за двумя старыми школьными врагами. Даже в полутьме я замечаю, что в глазах Глеба собираются слезы, но парень не разрешает им покинуть глазниц. Еще бы. Расплакаться перед злейшим, по его мнению, врагом – позор, который будет его преследовать в кошмарах.

Я ловлю себя на мысли, что любуюсь им, как старой фотографией, ностальгирую по прошлому, несмотря на то, какие ужасы случились в тот период. Это необычное чувство. Кажется, что раз Глеб трансформировался из забитого суслика в более-менее возмужавшего, высокого, таинственного парня, то и я стал совсем другим.

Я не тот человек… я больше не он…

– Слушай, – говорю, осторожно подбирая слова, – я не поведал Еве о прошлом всего по одной причине: я чувствую, что смогу помочь ей… И с тем, чтобы навсегда покинуть «Затмение», и с выздоровлением. Она не единственная здесь, у кого проблемы с головой, а ты не дурак и как никто другой знаешь, что от болезней существуют лекарства. Позволь мне помочь ей.

– Трахнуть девушку, которой загубил жизнь, – ты ЭТО называешь помощью? – саркастично восклицает Глеб, размахивая оружием.

– У меня вопрос, – я вскидываю бровь, – а чего хочешь от нее ТЫ?

Глеб сначала теряется, воспринимая мои слова как удар ниже пояса, ведь если задуматься, он хочет того же, в чем осуждает меня: хочет быть с Евой, хочет любить ее, спать с ней… а не только помогать.

– Я расскажу ей правду! – твердо заявляет он. – Она должна знать, кто ты на самом деле.

Глеб сообщает это до того уверено, что сомнений не остается… он не блефует, а значит, надо задействовать тяжелую артиллерию.

– И чего ты этим добьешься, позволь уточнить? – парирую я непринужденно. – Ее ненависти ко мне? Хорошо. Допустим. А дальше что?

– Она должна знать, что ты сделал!

Крик Глеба нарушает тишину, царящую в коридоре, и я начинаю оглядываться.

– Должна, – соглашаюсь с ним, – но тогда я не смогу ей помочь, потому что она откажется от меня. Ты этого добиваешься? Я расскажу ей… потом.

– Потом? – рычит Глеб. – Это когда? Когда она тебе надоест? Ей не нужна твоя помощь. Я сам ей помогу.

– Ты? – смеюсь я. – Глеб, ты себе помочь не можешь. Бегаешь всю жизнь на поводу у своей матери и «Затмения». Да и что ты знаешь о психических заболеваниях? Ни хрена. А вот я знаю. На своей шкуре. Я понимаю Еву и сделаю все, чтобы ей помочь, я спасу ее от вашего тайного общества. Я вытащу ее. Если ты реально любишь Еву, то не станешь мешать. Но, по-моему, любишь ты только себя.

Глеб скалится и снова направляет на меня пистолет, но я подсекаю его ноги и выбиваю ствол из рук. Мой школьный приятель хорош в точных науках, но не в драке. К моему удивлению, в его руках был не совсем пистолет. В полутьме так сразу и не разглядишь.

– Хотел застрелить меня из револьвера? – смеюсь я, разряжая барабан. – Поэтично. Давай тогда хотя бы устроим дуэль, чтобы сдохнуть красиво.

Я переворачиваю ладонь, и патроны стучат о пол.

– Ты не заслуживаешь ее, – обессиленно заявляет Глеб то, что я и без него знаю. – Не имеешь права…

– Так и есть. Но знаешь, чего я действительно не имею права сделать? – Подхожу вплотную и заглядываю в его лицо, полное презрения и сокрушительной боли. – Я не имею права бросить ее на растерзание твоим друзьям.

– Они мне не друзья!

– Хозяева? – усмехаюсь я.

– Иди на хрен, – рявкает Глеб, цепляясь за воротник моего пальто.

Он тянет меня на себя, и приходится упасть на одно колено, чтобы не грохнуться и не оказаться под ним. Чувствую, что на ноге останется огромный синяк, ибо удар о кафель был мощным. Я отталкиваю Глеба. Он выворачивается и вскакивает на ноги, но теперь в его руках нет оружия, так что я поднимаю глаза и открыто прошу:

– Отпусти Еву. Не мучай ни себя, ни ее.

Глеб дрожит от ярости и обиды, он отшатывается назад, убито качая головой, а потом опирается спиной о стену и скатывается на пол, закрывает лицо ладонью.

Мне бы стоило удрать прямо сейчас, однако что-то не дает мне сдвинуться при виде Глеба в таком подавленном состоянии, и я сажусь на холодный пол рядом с ним, наблюдая за страданиями того, кого когда-то ненавидел, а сейчас…

Черт знает.

Каким же я стал сентиментальным.

Сгорбившись, Глеб трет свой лоб, будто это помогает ему окончательно не сойти с ума, иногда его рука бродит то по шее, то по ноге, то снова по лицу, пока грудь высоко поднимается и опускается от сбитого дыхания.

Спустя минуту истерики Глеб вдруг тяжело вздыхает и спрашивает меня, устремляя взгляд в темноту коридора:

– Почему ты ей нравишься?

Вопрос заставляет меня впасть в замешательство.

– Сам не знаю… – честно отвечаю я, недоуменно моргая, – я мало кому нравлюсь. Так что вопрос хороший.

– Чушь, – фыркает Глеб. – Это я мало кому нравлюсь, а ты всегда был популярен.

– Всегда? Это когда? В школе? Популярным я не был, просто у меня было много друзей, и как раз потому, что это никогда не был я. Мы с тобой – оба неудачники, никому не нужные, если тебе от этого легче. Наверное, оттого мы и не ладили. Один лузер – грустно, а два – гнилое дно. Хотя в другой жизни мы могли бы дружить, у нас много общего. Мы оба сами разрушили свою жизнь; мы одиночки, не способные вписаться в реальный мир; мы два придурка, которые на словах умные, а на деле тонут в дерьме, куда сами когда-то и прыгнули от безысходности… Но знаешь что? Пора принять себя, простить и начать делать то, чего хочешь именно ты. Пора стать собой.

Глеб слушает тихо и безмолвно, устремляя на меня свои серо-голубые глаза, и, не знаю почему, но его внимательный взгляд меня какое-то время успокаивает, пока Глеб не проваливается вглубь себя, копаясь в старых воспоминаниях и принимая некое интересное решение, первую ступень которого я узнаю при его выходе из мысленной комы.

– У тебя есть догадки о личности Кровавого фантома? – спрашивает он.

– А что? – удивляюсь я.

– Кажется, я знаю, какое вещество он использует, чтобы довести жертву до самоубийства.

– Неужели?

– Его сложно обнаружить при вскрытии…

– Конечно, уж ты-то постарался.

Глеб изумленно открывает рот, зависая во времени, и я помогаю ему вернуться в настоящее, объясняя:

– Мне Ева рассказала.

– Она знает о сыворотке? – пугается он.

– Знает, но мало.

– Его создал не я, – обреченно восклицает Глеб. – Я лишь… помог усовершенствовать.

Мысль, что Ева узнала о его причастности к потере ею памяти, сбивает с парня всю спесь, ведь теперь и он виноват в том, что с ней произошло, а не только я.

Что ж, удержаться сложно, так что я говорю:

– Ага, зато ты создал коллекцию ядов для «Затмения», которыми были убиты десятки человек. С каких пор тебя волнуют жертвы маньяка?

– Пригласите меня как эксперта по делу, – скрипя зубами, просит Глеб. – Я помогу выявить это вещество.

– Сколько благородства, – саркастично протягиваю я, смущая парня. – Эти убийства тоже дело рук «Затмения»?

– Не знаю, – отчаянно выговаривает он, – но если маньяк использует вещество, над которым я работал, я должен остановить его, ведь тогда кровь и на моих руках.

– Любопытно.

– Что?

– Твое двуличие. Получается, что жертвы «Затмения» тебя не волнуют, а Кровавого фантома – покоя не дают?

– Не нагнетай… да, я виноват, – соглашается он, опуская голову и виновато качая ей, – но там я уже ничего не смогу исправить, а с Кровавым фантомом я в силах помочь, если он использует мои наработки.

Я хмыкаю.

– Ну допустим, – добавляю с издевкой.

– Ты привлечешь меня как эксперта? – злится Глеб.

– Я не занимаюсь делом Кровавого фантома. Это дело Следственного комитета. Просто есть предположение, что дела «Затмения» и Кровавого фантома связаны, поэтому у меня доступ.

– Но ты можешь предложить меня следователю, – настаивает он. – Я состою в одной из экспертных организаций. Кому передали дело? Им же Фурса занимался. А теперь?

– Глеб, – я поднимаюсь на ноги, похлопывая его по плечу. – Мне пора.

– Ты серьезно? – поражается он. – Я помощь предлагаю!

– Так, – вздыхаю я. – Выводи из депрессивного запоя свои нейроны и воспринимай информацию. Отныне мне нет дела ни до Кровавого фантома, ни до радужного, ни до какого еще. Уж извини. Настало время подумать о себе.

Я снова толкаю эту чертову дверь, которая мне не поддавалась, и она очень кстати открывается.

Чудеса.

– В каком смысле? – недоумевает Глеб.

– Желаю тебе сбежать из этого дурдома, как можно скорее, – искренне улыбаюсь я на прощание. – Иногда нужно взять судьбу в свои руки. И время пришло. Действуй, Глеб. Найди, наконец, свое счастье.

Глава 20

Проснувшись в кресле, я тру глаза и не сразу понимаю, где оказалась. Последние воспоминания кружатся в голове вереницей размытых пятен, которые невозможно собрать в фокус, но я отчаянно пытаюсь ухватиться хоть за одно, лишь бы понять, как я здесь оказалась.

Виктор. Тайный проход. А дальше? Что было дальше?

Провал…

Какого хрена?

Я скольжу взглядом по темному помещению с голыми серыми стенами. На удивление, не сырому, а хорошо протопленному, будто в этой пещере кто-то живет. Запах витает приятный, с нотами лаванды.

На полу потрескивает одинокая маленькая свеча – единственный источник света в комнате. Если я все еще в резиденции, то определенно в подвале, и не в самой заброшенной его части. Здесь тихо. До того тихо, что можно услышать жужжание комара в трех метрах от собственных ушей. Изредка доносятся песни зимних ветров, хотя окон нет и проход только один, справа. Железная дверь. По ее металлу гуляет свет белой свечи.

Поерзав в кресле, я разминаю кулаки и ощущаю себя до боли уставшей – словно колотила боксерскую грушу последние несколько часов. Мышцы ноют. И ладони… мои пальцы в крови. Причем явно не в моей.

Чья же тогда это кровь, черт возьми?

Собственное тело кажется грязным и внутри, и снаружи, будто мою шкуру одолжили на время, извозили в дерьме и надели на меня обратно в отвратительном состоянии.

В голове дыра. Снова. Кусок памяти вырван, и холод пробегает по всему телу, когда я осознаю, что случилось.

Вариант лишь один.

Рената…

Я испуганно ощупываю себя.

Как она выбралась? И что делала? Могла ли догнать Виктора?

Дьявол!

Захлебываться под тонной вопросов – идея не из лучших, когда Виктор, возможно, ранен – или убит! – моими руками, и я вскакиваю с кресла. Голова кружится. Я шатаюсь от бессилия, оглядываюсь. Не помню этой комнаты в резиденции. Видимо, очередное логово моей соседки, о котором я не ведаю.

Почувствовав сильную слабость, я падаю обратно в кресло и подпираю голову ладонью, смотрю на дрожащий огонек. Горячий светлый воск растекается по старым доскам.

Эта свеча означает, что Вальтер где-то рядом. Вождь «Затмения» ненавидит искусственный свет и ночами использует свечи. Все собрания организации происходят при свечах. Мы уже привыкли.

Огонек сильно вздрагивает. Моя тень колышется – и к ней вдруг присоединяется еще одна фигура, более массивная.

Вальяжно и неторопливо из темноты появляется Валентин Линдикрей, одетый в красный длинный пиджак, черную кофту с воротником и темные штаны. Руки он держит за спиной. Прямой, как стрела, и всегда с гордо вздернутым подбородком. Вряд ли найдется девушка, которая не согласилась бы со словами, что он весьма хорош. Высок. С глазами черными, как мир без солнца и звезд; мир, где правит вечное затмение; глазами неподвижными, но пламенными, – их взгляд проникает чересчур глубоко в душу собеседника.

Осознание произошедшего бьет под дых. Пазл, наконец, складывается.

– Это… ты меня отключил?

– Я тоже рад тебя видеть. – Тонкие губы мужчины растягиваются в ухмылке, от которой хочется удавиться. – Мы давно не общались.

Сжимая кулак и сдерживая позыв съездить по самодовольной физиономии Линдикрея – чтобы весь его лживый образ треснул и рассыпался, – я хмыкаю.

Последние восемь лет именно Валентин гонял в моем разуме тараканов.

Он блестящий гипнотизер и психолог, который в прошлом был мошенником, а потом влип по полной программе, нажив себе влиятельных врагов в правительстве. Он провернул какую-то аферу с банковскими счетами и вывел деньги своих жертв за рубеж. Однако сбежать он не успел. Его поймали и едва не прикончили. Вальтер же спас его. Несмотря на криминальную жизнь Линдикрея, Вальтер Метревели увидел в нем соратника, – того, кто создан для «Затмения», ведь молодой мошенник был не просто преступником, а своего рода Робин Гудом. Почти все украденные деньги юноша отдавал в благотворительные фонды. Конечно, Вальтер не допустил его гибели.

Теперь Линдикрей до безумия предан своему заступнику. Стал его правой рукой. Вальтер доверяет этому человеку быть его голосом на собраниях «Затмения». Нацепив алый костюм и кофту с высоким воротником, Линдикрей воодушевленно выходит на пьедестал и запускает пальцы в головы членов тайного общества.

Его слушают раскрыв рты.

Он умеет удерживать внимание людей.

Насколько я знаю, именно Валентин учил ораторскому искусству моего брата, и Лео в совершенстве освоил это ремесло.

Раньше я обожала Линдикрея. Я думала, что он помогает мне справиться с бесконтрольными галлюцинациями, раскидывая по полочкам куски мозга, когда на самом деле он помогал лишь «Затмению». Он знает, как контролировать Ренату, как надеть и снять поводок, как запереть и вызволить ее из моего подсознания.

Рената…

Чья кровь на моих ладонях?

Неконтролируемый страх сковывает грудь, отдавая дрожью в пальцах.

– Я… что я сделала?

– Ничего особенного, – отвечает Валентин своим красивым баритоном. – Ты слегка увлеклась, допрашивая кое-кого, не переживай.

Его голос слабым эхом разлетается по комнате, и я замираю с открытым ртом. Возможно, я кого-то убила. А если… если Виктор не успел сбежать?

– Кого я допрашивала?

Мне трудно скрыть ужас, который окатил с ног до головы ледяной волной, но я очень стараюсь, сжимая пальцы на ручках кресла. Впрочем, скрывать эмоции бессмысленно. Линдикрей видит меня насквозь. Он продолжает сладко улыбаться, когда я вскакиваю и вцепляюсь в его алый пиджак.

– Спокойно, милая, – он берет меня за плечи. – Все хорошо. Ты в резиденции своей семьи. Я предложил Вальтеру дать тебе отдохнуть пару часиков перед разговором.

Его большие пальцы мягко поглаживают обнаженную кожу моих плеч.

Рената успела переодеться: теперь на мне черные джинсы и кожаная кофта с вырезами. У нас с соседкой по разуму есть одна забавная игра – уничтожать вещи друг друга, ибо я ненавижу ее стиль одежды, а она мой. Надо будет сжечь эти тряпки после разговора с Метревели, а потом срочно найти Виктора. Надеюсь, он ответит на звонки. Ждать новой встречи до завтра я теперь не выдержу, нужно было сразу уходить с ним.

Стоп…

А если прошло уже несколько дней?!

– Вы снова промыли мне мозги! – в ужасе кричу я, отпихивая от себя мужчину. – Какое сегодня число?

– Успокойся. Прошло четыре часа с наступления Нового года.

Он хватает меня за локоть и дергает к себе. Его лицо оказывается так близко, что теплое мятное дыхание касается моей щеки. Аромат лаванды в воздухе смешивается с мужскими пряными духами.

Я рассматриваю его острые черты, тонкие губы и нос, впалые щеки, полное отсутствие щетины и ни единой родинки – мне всегда казалось, что его создателя штрафовали за лишние объемы и детали. Совершенно стерильное лицо. На котором вечно сияет обаятельная улыбка… временами пугающая.

– Разве я когда-либо делал что-то не по твоей воле? – удивляется Линдикрей. – Я лишь помогал.

– Да, «Затмению», – шиплю я. – Убери руки, пока не сломала! Побереги красоту для публики.

– Когда ты успела сделать меня врагом? – он растягивает губы в острой улыбке.

Однако глаза его ни черта не улыбаются.

– Когда узнала, что вы со мной сотворили, – огрызаюсь я, вырывая руку из его тонких цепких пальцев. – Все вы!

– Помнишь нашу первую встречу? – таинственно шелестит он у моего уха.

– Не помню!

– Именно, – усмехается он, обнимая меня. – Когда мы с тобой встретились, ты больше походила на механическую куклу, чем на человека. Я оживил тебя, Ева.

– Если ты сейчас же не уберешь от меня руки, папа Карло, тебе придется выстрогать себе новые, потому что эти я отрежу!

Он смеется и отпускает меня, при этом и на сантиметр не отстраняясь, просто убирает руки за спину.

– Благодарность нынче вещь не модная, да? – спрашивает он с насмешкой.

– Серьезно? Хочешь услышать «спасибо»? За то, что я всю жизнь считала себя сиротой, которую подобрало и вырастило «Затмение»?

– Эту сказку ты придумала сама. Здесь нет моей заслуги. На тот момент мы даже не были знакомы. Однако спешу отметить, что эта фантазия навела порядок у тебя в голове и отбросила лишние вопросы. Видимо, тебе нравилось считать себя сиротой, вот и всё.

Он огибает меня и оказывается за спиной. Его черные длинные волосы, собранные в хвост, ниспадают вперед, касаясь кончиками моих плеч. Линдикрей около двух метров ростом, так что я на его фоне как блоха.

– Что Вальтер сотворил с моей памятью? – стальным голосом спрашиваю я. – Отвечай.

– Он помог тебе.

– Вы что… издеваетесь?

Я разворачиваюсь и заглядываю в его темные глаза, пока он лукаво улыбается.

– Не знаю, какой ты была, когда только попала к Метревели, но слышал, что это было… жутко. Вальтера интересовала больше Рената, но потом стало ясно, что основная личность все-таки ты и помочь нужно в первую очередь тебе. Сначала был гипноз. Ты просто спала. Но система давала сбой, и мы снова прыгали между тобой и Ренатой. В целом вторая ты вела себя хорошо, мне нравилось с ней общаться, но Вальтер попросил меня помочь именно тебе, Ева. Знаешь, какой ты была на тот момент? – Он посмеивается. – Я бегал за тобой, точно какая-нибудь нянька. А в остальное время ужасался тому, как долго ты способна сидеть в оцепенении. Никогда не забуду одной сцены… тебя привели ко мне в кабинет, ты села в углу комнаты, начала что-то бубнить и чертить линии на полу пальцем, при этом поглядывая исподлобья, искоса следила за мной и напевала песню со словами, что мы все когда-нибудь умрем. Я спросил тебя, что ты рисуешь, а ты подняла голову и захохотала так дико, что мороз пробежал по коже… Затем ты схватила заточенный карандаш на столе и хотела воткнуть мне его в горло, но остановилась и завизжала, после чего зарыдала… я смотрел и думал, что в тебе живет дьявол, пока не заметил, что меня для тебя и не существует, ты видишь не меня, а свою фантазию, которую надела на первого попавшегося человека. Нужно было вытащить тебя в реальность. И я это сделал.

– Раздвоение личности лечится… – поджимаю я губы и обнимаю свои плечи, – а вы, наоборот, углубили мою проблему.

– Рената помнит все то, что ты так ненавидишь, – объясняет Линдикрей и сжимает пальцы одной руки на внутренней части моего предплечья, а другой ладонью нажимает на какие-то точки в районе задней части моей шеи. Мое скованное от напряжения тело вдруг расслабляется, пока Валентин продолжает говорить: – Твой мозг создал Ренату, чтобы обезвредить эмоциональную бомбу, спрятать в другой твоей части, которая равнодушна к жизни и тому, что в ней происходит, но с радостью готова мстить обидчикам. Ее существованием ты обеспечила себе определенный комфорт.

Линдикрей продолжает массировать точки на моем предплечье и шее, и я не могу сказать ни слова, ощущая только легкость и приятную дрожь. Судя по уверенности, с которой он проворачивает свой фокус, он делал это не раз. Я никогда не даю ему меня касаться и прихожу к выводу, что Валентин знает мое тело так хорошо благодаря Ренате. От этой мысли кружится голова.

– Я рассказывал тебе, зачем прячу шею под воротниками?

– Из-за шрамов? – тихо бормочу я, осознавая, что хочу оттолкнуть мужчину, но не в состоянии.

– К счастью, у меня нет шрамов… на шее. На других частях тела имеются, ибо отчим-алкоголик иногда тушил об меня сигареты, но что касается шеи, он любил меня душить. С тех пор я не могу оставлять шею открытой. Это сводит с ума. Воротники – мой душевный комфорт. Так же и с Ренатой. Ты создала ее и спряталась за ней, будто за стеной, чтобы забыть о том, чего не можешь пережить. Мозг – удивительная вещь. Он готов на все, чтобы выжить.

– Хочешь сказать, что Рената мне нужна?

– По крайней мере, сейчас. Если ты уничтожишь ее, то будешь бороться с прошлым сама. Ты уверена, что выдержишь его?

– Я и так помню тот день! – рявкаю я. – Помню каждую секунду!

– Какой именно? Когда тот парень тебя изнасиловал? Верно. Но это не самое худшее твое воспоминание. Тебя пугает то, что происходило потом: то, как мир с тобой обошелся…

Я делаю шаг назад от Линдикрея, слыша смешки Ренаты, витающие в комнате.

– Что произошло, пока я была в отключке? – рычу я, сжимая кулак до хруста.

– Я расскажу. Но сначала ты поведаешь мне о парне по имени Виктор.

В темных глазах мужчины пробегает лихорадочный блеск. Он что-то знает. Вопрос лишь, насколько много.

– Это не твое дело.

– И с какого момента это стало не моим делом? – интересуется Линдикрей глубоким голосом, пробирающим до мурашек.

– С тех пор как я ушла от «Затмения».

– Значит, – он склоняет голову набок и беззлобно возмущается, – я больше тебе не нужен, Тайлет?

Как же давно никто не называл меня этим именем…

ТайЛетъ – месяц завершения в славянском календаре. Август. У всех членов «Затмения» есть имена, которыми они себя называют на собраниях.

Всех, кого в наше общество привела Стелла, назвали в честь девяти славянских месяцев, потому что нас тоже было девять. Я знаю имя Глеба – Бэйлет, он же месяц белого сияния. Декабрь. И имя Лео, ибо он оставлял символ месяца на месте тех нескольких убийств, которые совершил. Вэйлет. Месяц ветров. У Гительсонов всегда была особая страсть к славянской символике, даже их талисман, черный феникс – один из годов Круголета Числобога.

Линдикрей ждет ответа, скользя взглядом по моим губам.

Мне нечего ему сказать, но есть миллион вопросов, которые я хочу задать и никогда не решаюсь. Например, спит ли он с Ренатой? Способна ли она на близость с мужчиной?

Стелла и Вальтер надеялись, что я влюблюсь в Линдикрея и стану прислушиваться к нему, надеялись, что мы сблизимся во всех возможных вариантах, и этот человек сможет контролировать мое безумие. Да, Линдикрей очень красив, харизматичен, умен. Много лет он вился вокруг меня, точно виноградная лоза, пытаясь пустить корни мне в душу, однако не расти, не цвести ему в саду по имени «Ева».

До встречи с Виктором я ничего не чувствовала к мужчинам. Виктор – первый, к кому потянулась моя душа и тело: что в юности, что сейчас.

Я благодарна Линдикрею за то, что он помог привести мой разум в порядок; что научил нас с Ренатой сосуществовать, и при этом ненавижу его ничуть не меньше. Не только из-за попыток контролировать меня по поручению Вальтера. Есть кое-что куда хуже.

Его жестокость.

Рената стала бы Валентину отличной парой, в отличие от меня, так что я не удивлюсь, если этих двоих объединяет нечто большее, чем сеансы психотерапии. Они оба с радостью отрежут какой-нибудь жертве «Затмения» тройку пальцев или устроят игру на выживание.

Месть – то, что ими движет.

Когда Валентину было восемнадцать лет, у него был не только ужасный отчим, но и любимый младший брат, которого похитили и продали на органы. Вальтер помог Линдикрею как спасти свою шкуру от кары обманутых, так и отомстить человеку, который за деньги прикрывал похитителей его брата. После всего, что сделал для него Вальтер, Линдикрей предан лидеру «Затмения», как фамильяр, да и сам он считается одним из лидеров, потому что торгует лицом на всех собраниях.

Однако Вальтер Метревели – ключевая фигура, королева шахматной доски, именно он тридцать пять лет назад создал «Затмение» в нашей стране, заручившись поддержкой людей с запада.

Организация пряталась в тени, тщательно заметала следы и в целом действовала крайне осторожно. Теперь же их деятельность стала чем-то вроде показательной казни. Это представление. Урок для других.

«Каждому воздастся по делам его», – такова основная идея тайного общества.

Валентин Линдикрей – не просто оратор на собраниях. Он искренне верит, что «Затмение» существует во благо людей, верит, что наступит день, когда люди станут бояться согрешить. Валентин убежден в каждом слове, которое произносит перед толпой. При этом можно только посочувствовать тем, кто попадет на казнь к палачу в красном. Он будет отрезать от приговоренного кусок за куском, и на секунду не сомневаясь в правильности своих действий.

Боль – это освобождение.

Таков его принцип.

Самое жуткое, что, пытая очередную жертву «Затмения», этот человек будет продолжать улыбаться. Именно от него Рената переняла манеры. Его эпатаж весьма заразителен. Это ширма, за которой он скрывает поразившее его горе.

– Нас связывало «Затмение», – говорю я Линдикрею и делаю шаг назад. – Отныне наши пути расходятся.

Темные глаза с бойкой проницательностью останавливаются на мне, придавливая к полу мистической силой.

– И что ты будешь делать, когда потеряешь контроль? – интересуется он тоном охотника, который подбирается к жертве.

– Я справлюсь, – сурово отрезаю я.

– Правда? – с театральным изумлением сомневается Валентин.

Мужчина вытаскивает из кармана длинного пиджака золотое раскладное зеркальце. Не успеваю опомниться, как Валентин оказывается прямо за моей спиной, обхватывает за талию и раскрывает зеркало перед моим лицом.

– Посмотри на себя, – шепчет он, но от его слов у меня начинает гудеть в ушах.

Я болезненно морщусь.

– Убери! – требую я и закрываю глаза.

Смех Ренаты поражает слух, и передо мной вытягивается алая река, из которой, подобно душам в царстве Аида, тянутся руки.

– Ты сказала, что справишься, – говорит Валентин, и его голос звенит вокруг громовым раскатом.

Разгневанная, я вскрикиваю и бью Валентина локтем в грудь, но он не ретируется. Тогда я открываю глаза и смотрю на себя: растрепанную, с пятнами туши под глазами, с покусанными губами, – но Линдикрей щелкает пальцами, и мое собственное отражение меняется, в нем вновь отражается довольная физиономия Ренаты.

Это все еще я, но в то же время – нет.

Испугавшись, я вырываюсь из рук мужчины. Зеркало падает, разбивается о доски. Под взглядом темных глаз Линдикрея, качающего головой и разве что не твердящего «так и знал», я бросаюсь прочь к двери. Захлопнув ее за собой, я опираюсь ладонями о колени и тяжело дышу. Мой припадок прерывает едва слышный хрип. Тогда я осознаю, что не одна в комнате, и поднимаю взгляд.

У стены черный гроб. В нем связанный парень. Его лицо в крови, а глаза закрыты повязкой. Одежда разорвана, и по всему телу видны порезы.

Я наконец узнаю, кому принадлежит кровь на моих ладонях.

Глава 21

Я вдруг ощущаю многотонный груз потолка и стен, которые сдавили тело, превращаясь в мою персональную могилу. На меня разом рухнуло столько эмоций, сколько я не смогла ни осилить, ни выразить, – они погребли меня под своей тяжестью, закрыли от мира. Я хотела узнать, что произошло, чем именно я занималась, кого допрашивала…

Что же, я узнала.

Парень передо мной хрипит в каком-то жутком черном гробу, который приколочен к стене. В крышку этого короба смерти встроена металлическая решетка, но пленник связан, словно его палач все равно допускал возможность побега из клетки. Остается надеяться, что этот ужас придумала не я.

Обрывки воспоминаний тасуются картами в колоде: я выхватываю один образ за другим, складываю карты в нужной последовательности, о чем вскоре приходится пожалеть, ведь Рената дает мне увидеть во всех кровавых красках, чем она, – чем я, – занималась последние часы…

Я пытала этого человека.

Но зачем?

Кто он?

Я стараюсь расслышать слова Ренаты в осколках памяти, понять, что она хотела от пленника, что ей было приказано выяснить, но ее речь звучит точно помехи рации.

Из оцепенения меня выводит насыщенный чистый мужской голос позади; голос, который я так долго боялась услышать:

– Здравствуй, дорогая.

Я поворачиваю голову. Вальтер Метревели – друг мрака и теней, не являющий себя миру, – сидит в массивном кресле, постукивая пальцами о трость, и очерчивает меня взглядом. Он тепло улыбается и смотрит с неким нежным любопытством, видя мой испуг. Я скрывалась от лидера «Затмения» более полугода, и эта его добродушная гримаса вызывает мурашки на коже, ведь ничего хорошего ждать не стоит от того, кто считает тебя предательницей.

Следом за мной в комнате появляется Линдикрей. Он садится во второе кресло рядом с Вальтером, вальяжно закидывает одну ногу на другую и поджигает сигару из коробочки на столике.

Рядом с пепельницей и сигарами стоит красивый прозрачный чайник и несколько чашек, а позади столика – зеркало, разрисованное засохшими кровавыми цифрами. Из серой чашки Вальтера тянется дым и аромат ромашкового чая, который вмиг напоминает мне о Викторе. Не помню, чтобы Вальтер пил этот чай, и где-то в недрах подсознания скребется кошка с визгом: «Он знает всё», но я заставляю ее заткнуться.

Я наконец-то понимаю, где нахожусь. В восточном подвале резиденции. Эту комнату обустроили для встреч некоторых членов «Затмения». А теперь используют для пыток жертв? И зачем им вообще понадобилось кого-то пытать?

– Даже не поздороваешься? – интересуется Вальтер.

Под взглядом его темных глаз подкашиваются ноги. У этого дьявола правосудия до того мощная аура, что каждый впадает в транс, встречаясь с ним. Возможно, я сама себе это внушила. Но клянусь, когда он смотрит в глаза, начинаешь слышать шепот из пустоты; кажется, что вокруг ползают змеи – его приспешники, готовые в любой момент ужалить и погубить твою жизнь.

Его внешность не из тех, что привлекает безвозвратно, но и не из тех, что отталкивает. Вальтер близок к пожилому возрасту, но когда-то был смугл, черноволос и великолепно сложен, а главное, с молодости умел сражать слушателя пышными фразами, которые касаются души. И по сей день Вальтер, уже с куда более отточенным мастерством, дергает за струны человеческого сердца, влюбляя в себя людей до безумия.

Я прикусываю губы, а потом спрашиваю:

– После того, что вы сделали?

– Что же мы сделали, дитя мое? – до того искренне удивляется он, что хочется поверить в его непричастность к сотням убийств.

– Снова забрались в мой разум! Я не ваша хренова марионетка! – кричу я, разгневанная спокойствием Вальтера. – Вы… вы заставили меня пытать человека?

– Мы не заставляли, – мягко замечает Вальтер. – Мы лишь попросили тебя о помощи.

– Не меня! – рычу я, чувствуя горечь в горле. – Я никогда не стану в подобном участвовать. Освободите парня!

– Ты так уверенно об этом просишь? – улыбается Вальтер, но его улыбка рождает чувство меланхолии, будто улыбается не человек, а призрак. – А если он, скажем, убийца и педофил? Если он продает органы, похищая людей? Ты все равно желаешь его отпустить?

– Да, – непреклонно восклицаю я, не желая идти на поводу у манипулятора.

Вальтера нельзя слушать. Он влияет на людей каким-то совершенно магическим образом, и на пару с Линдикреем они промоют мозги кому угодно. Вальтер затягивает собеседника в водоворот из противоположных смыслов, он душит и убивает словами, путает и заставляет поверить в то, что человек сам пришел к нужному решению, а не кто-то влил идею ему в голову. Спорить с Вальтером и вовсе невозможно. Никто и не решается. В глазах последователей он существо, стоящее выше обыденного мира.

– Тогда… – загадочно прокатывает Метревели на языке, – освободи его сама. Мы не станем мешать.

Я хмурюсь, чувствуя подвох, но делаю шаг к гробу. На лице пленника вспыхивает – нет, не надежда, а ужас, и он лишь усиливается, когда я отпираю крышку гроба и срываю повязку с глаз парня. Несчастный вмиг закрывается руками и сползает на корточки.

– Беги! – требую я.

Парень содрогается в рыданиях, жмется в угол и держится за лицо. Я хватаю его за плечо, тяну в свою сторону, и только тогда он поднимает на меня глаза… которых нет… твою мать, у него нет глаз!

Я роняю повязку.

Сама едва удерживаюсь, чтобы не упасть.

– К-к-какого… – заикаюсь я, – вы… вы…

– Глаз его лишила не ты, – торопится объяснить Вальтер. – Не переживай.

Пленник скулит, сжавшись в углу гроба, и я отворачиваюсь, закрываю рот ладонью, ибо не могу выбросить из головы две черные бездны на месте, где должны быть глаза.

Господи…

Обезображенное лицо парня высасывает из меня остатки самообладания, и пустоту на его месте заполняют ужас, ярость и отчаяние.

Им ничего не стоило заставить меня самой вырезать ему глаза… а может… может, так и было? Откуда мне знать? Стоит им щелкнуть пальцами, как возвращается Рената и с радостью выполняет любое поручение.

– Ева, – ладонь Линдикрея ложится мне на предплечье.

– Не прикасайся! – шиплю я, но Валентин сильнее сдавливает мою руку, а потом подталкивает меня вперед.

Подняв глаза, я вижу, как одним жестом меня подзывает Вальтер. Сил для отпора Линдикрею сейчас нет, и я позволяю ему дотащить меня до Вальтера, перед которым вмиг падаю на колени и упираюсь ладонями в доски. Щеки и лоб полыхают. Кажется, что меня подожгли, и я тлею, превращаясь в горстку угольной пыли перед этим человеком.

Прохладные пальцы в черной перчатке осторожно приподнимают мой подбородок. Я встречаюсь со взглядом ореховых глаз Вальтера.

– Ты не знаешь, в чем виновен этот человек, – мягко утешает он. – Стоит ли он твоих слез?

– Вы снова делаете из меня монстра… – зачем-то бормочу я, впиваясь ногтями в доски.

– Значит, плачешь ты не из-за него? – уточняет Вальтер, поглаживая мой подбородок большим пальцем. – Хорошо. Ведь иных причин для слез нет. Ты ни в коем случае не монстр, моя дорогая, ты важный член нашей семьи, а семью иногда приходится защищать любыми способами. В нашем случае, к великому сожалению, семья нуждается в защите не иногда, а часто, но мы всегда есть друг у друга, и это главное.

Он ставит свою черную трость – с рукоятью в форме темно-бордового шара – рядом с креслом и стирает слезы с моих щек обеими ладонями. Ткань перчаток впитывает влагу.

Я знаю, что на руках Вальтера ожоги. Поэтому он носит перчатки. Татуировка на его лице, демонстрирующая солнечную систему, тоже скрывает ярость огненной стихии, однако мне неведомо, откуда взялись его ожоги, так же как и неведомо, почему половина его ноги заменена протезом. Я слышала сплетни, что Вальтер оставил и ногу, и кожу на войне, но сам он подобного не говорил. Как и о том, чем именно занимался на фронте. Как и Глеб, Вальтер – ученый. А еще врач. И поговаривают, что он тайно ставил опыты на военнопленных, но я никогда в это не верила, ведь Вальтеру несвойственна жестокость, в нем живет острая жажда справедливости, в отличие от Линдикрея, который за его спиной издевается над жертвами «Затмения» на пару с Ренатой. Впрочем, опыты Вальтера, если они и существовали, были связаны с человеческим разумом.

– Выпей, дорогая, – предлагает Вальтер, наливая в чашку травяного чая и протягивая ее мне, – тебе нужно успокоиться.

Я беру теплую чашку в руки, вдыхаю аромат ромашки и прокручиваю в голове последние минуты с Виктором, надеясь, что он успел сбежать из резиденции, что «Затмение» не добралось до него.

– Кто этот человек? – спрашиваю я. – И зачем вы его пытали?

Линдикрей выдыхает густой дым. Никотиновое облако обволакивает меня, расползается по комнате. Валентин нацепил трагическую маску, подобно своему предводителю, но этот человек – двуличная змея, и когда Вальтер выпускает помощника из поля зрения, Линдикрей окидывает пленника такой пламенной волной презрения, что становится удивительно, как тот до сих пор не расплавился, точно пластик на костре.

Я и сама растворяюсь, подобно свечам на полках, готовлюсь слиться с тьмой, которая борется с горящими фитилями. Я ее часть. Я часть тьмы. Проклятое создание. Много лет я жила в темноте: во мраке разума, во мраке подвалов… и сейчас, когда выбралась к свету, я боюсь возвращения в преисподнюю.

На столике перед мужчинами дрожит одинокий фитилек, тогда как остальные свечи толпятся у жуткого гроба.

Свет скользит по старой ткани длинного темного пальто Вальтера, касается черных, густых волос с благородной сединой и бровей; татуировки и орлиного носа на извечно скорбном узком лице. Насколько я знаю, Вальтер грузин. Настоящее ли у него имя, сколько ему лет, где он родился – не знает никто, но иногда он сам рассказывает какие-то вещи о своем прошлом.

– Этот человек был одним из нас, – поясняет Вальтер, – но, как оказалось, у него были секреты пострашнее, чем у тех, с кем мы боремся.

– Это вы с ним сотворили? Вы лишили его глаз? – ужасаюсь я, не отрывая взгляда от лица Вальтера, на котором нет ни капли волнения.

– Он сам себя изуродовал.

– И нарисовал цифры своей кровью на этом зеркале? – Я киваю на полуметровое зеркало в серебристой раме. – Он очередная жертва Кровавого фантома? Почему же тогда он не убил себя, не воткнул нож себе в грудь, как остальные?

– Не успел.

Вальтер переводит взгляд своих глубоких и спокойных глаз на пленника, я замечаю в них что-то похожее на упрек.

– Так вы… спасли его?

– Будь моя воля, – встревает в разговор Линдикрей, – я бы вырезал ему не только глаза.

– Да что происходит? – закипаю я, с грохотом возвращая чашку на стол. – «Затмение» и есть Кровавый фантом? Эти убийства – ваших рук дело?

Вальтер с Линдикреем загадочно переглядываются, но на вопрос не отвечают.

– Зачем он сделал это с собой? – Я настойчиво закидываю их вопросами. – Зачем хотел убить себя?

Облизнув губы, окруженные легкой щетиной, Вальтер на секунду цепляется взглядом за цифры на зеркале, и становится ясно, что больше всего его внимание привлекает цифра семь в левом углу зеркала.

– Чтобы скрыть истину, – произносит Вальтер, поглаживая бордовую рукоять своей трости.

– Истину?

– Это все, что тебе необходимо знать, дорогая, – отвечает Вальтер, непринужденно делая глоток чая, – ведь сейчас ты не желаешь быть частью нашей семьи.

– Не желаю… именно. Но вы забрались в мой мозг и заставили издеваться над этим человеком, вы использовали меня… и я даже не знаю, ради чего!

– Ты лучшая в своем деле, – вздыхает Вальтер. – Однако у нас нет и не было в планах заставлять тебя что-либо делать. Рената вызвалась сама. Прости, что так получилось. И знай: я прекрасно понимаю, почему ты хочешь взять перерыв, ты много лет помогала нам и сделала больше любого из членов «Затмения».

– Перерыв? – переспрашиваю едва слышно.

От осознания, что происходит, сердце в груди пропускает удар.

Так вот что Вальтеру сказала Стелла? Что я лишь временно не хочу участвовать в делах «Затмения»? Поэтому они позволили мне прятаться?

Вальтер бы из-под земли меня достал, если бы захотел, но он этого не сделал, и теперь ясно почему.

Впрочем, злиться на Стеллу глупо. Она поступила рационально: не дала зародиться панике в разуме Метревели, ведь неизвестно, как он поступит, когда осознает, что я собираюсь содрать «Затмение» со своей раны, как испорченный пластырь, и попробовать начать новую жизнь.

С Виктором…

Пленник издает вопль, и Вальтер два раза стучит тростью о деревянный пол, после чего справа открывается дверь, и в комнате появляются два парня: они отпирают чертов гроб, берут скулящего пленника под руки и уносят прочь.

Конечно, Вальтер явился в резиденцию не один, а с последователями, причем явился в новогоднюю ночь.

На этих двух парнях не было маски. Они пешки, которые настолько незначительны, что скрывать свою личность им не нужно. Все, кто имеет вес в обществе и кто непосредственно устраняет неугодных «Затмению» субъектов, обязаны сохранять втайне свою личность даже перед другими членами тайного общества. Исключения допустимы, но все стараются придерживаться этого правила. Каждый человек в паутине имеет значение: кто-то обеспечивает, кто-то предоставляет и собирает информацию, а кто-то ликвидирует цели, как я.

– Не понимаю… – я шокированно качаю головой.

– Чего, дорогая? – интересуется Вальтер, делая очередной глоток чая.

– Зачем вы пытали человека, который уже и без того себя покалечил? Еще и сегодня, в праздник. Это даже для вас дико.

– Этот человек нас предал, – вступается Линдикрей, – он стал тем, с чем мы боремся, он… – под пристальным взглядом лидера «Затмения» Валентин осекается и презрительно заканчивает: – он отвратителен. И не стоит твоей жалости, Ева. Кроме того, подобные вопросы не допускают отлагательств.

– Отвратителен он или нет, решать не тебе, – восклицаю я. – И к тому же это говоришь нам ты? Ты? Тот, кто был вором?

– Я никогда не грабил достойных людей, – угрожающе выговаривает он.

– Достойных? – смеюсь я. – А как ты это определял? Кто достоин, а кто нет? По запаху?

– По их поступкам, Ева.

– Ты понятия не имеешь, почему тот или иной человек поступает так, как поступает! Меня тоже называют маньячкой. Откуда им знать, что я в этой гребаной шкуре не одна?! Вы оба! Откуда вам знать причины поступков людей?

– Считаешь, причины поступков, скажем, педофилов важны? – Линдикрей щурится.

– Любые причины важны, – фыркаю я. – Не вам судить этих людей. И если вы снова заберетесь ко мне в голову, я убью себя, ясно?!

Слова вырываются быстрее, чем я успеваю их осознать, и я поражаюсь собственной храбрости.

Линдикрей вспыхивает от ярости.

– Неблагодарная дрянь, – рявкает он, пока лидер «Затмения» молча слушает меня. – После всего, что Вальтер для тебя сделал, ты предала его ради вшивого шизофреника?

– Валентин… – зов Метревели шелестит в полутьме подобно дуновению ветра в ночном лесу.

Линдикрей нервно затягивается сигарой.

– Я ни в коем случае не хочу, чтобы ты страдала. – Вальтер берет меня за руку.

– Вы отключили меня! – не успокаиваюсь я. – Вернули Ренату!

– Ты права, – соглашается Вальтер, останавливая поднятой ладонью Линдикрея, который вновь хотел высказаться. – Это было неправильно. Но ты отказывалась с нами говорить, и единственное, что мы могли, – это поговорить с Ренатой. Нам тебя не хватает, Ева. Мы – единое целое и должны действовать слаженно. Если что-то барахлит, это нарушает всю систему работы организма, что грозит болезнью, слабостью и гибелью. Я не могу этого допустить. Мы семья. Мы должны держаться вместе. Ты сама всегда придерживалась этого принципа, а потом вдруг отвернулась от нас. Да, ты узнала правду о своих родственниках, и тебя это подкосило, но…

– Вы лгали мне, – сквозь зубы выговариваю я, – лгали всю мою жизнь.

– Ради твоего же блага. – Вальтер приглаживает мои волосы и ласково добавляет: – Я ведь сам воспитывал тебя, Ева. Много лет. Неужели ты думаешь, что я лгал бы о твоих родственниках без веской причины? Я не мог рассказать. Риск, что твоя психика не выдержит и ты вернешься в состояние, из которого мы с трудом тебя вытащили, был слишком велик. Ты не должна была знать о прошлом. Однако я рад, что все обошлось. Ты задаешь вопросы, и ты получишь ответы, поверь, но не торопись.

Вздохнув, Вальтер окидывает меня таким болезненным и разочарованным взглядом, что хуже ничего и нельзя представить. Лучше бы он злился. Лучше бы разорвал меня на части… Только не то, что он делает…

Каждое его слово – правда.

Вальтер был мне отцом. Другого отца я не знала. Я ведь думала, что я круглая сирота. Вальтер Метревели научил меня всему, что я знаю, он заботился обо мне, казалось даже, что и любил… как дочь, по-настоящему. Когда-то я верила в это. Верила и ему, и Стелле, а сейчас…

– Вы такие же чудовища, как и те, за кем охотитесь, – тихо выговариваю я. – Мне не нужны ответы. Мне ничего не нужно. Я хочу уехать отсюда и не возвращаться.

Валентин бледнеет. Мои слова задели его очень глубоко, и любые проблески снисхождения ко мне на его лице гаснут резко и бесповоротно – точно взорвавшиеся лампочки. Вальтер же остается спокоен, трет подбородок, а потом кидает на Линдикрея многозначительный взгляд, и тот утихает.

– Когда над миром светит кровавое солнце, лишь затмение способно его потушить, – задумчиво цитирует Вальтер фразу, которую часто произносят на собраниях. – Знаешь, чьи это слова?

– Ваши, – киваю я.

– Моей невесты, – парирует Метревели. – Она изучала космос, хотела стать астрофизиком и очень сильно любила затмения, говорила, что мир будто перерождается после них.

– У вас была невеста? – удивляюсь я. – Вы не говорили о ней.

– У меня была не только невеста, – невесело качает он головой. – У меня была жизнь. Надежды. Будущее. Пока все это не отняли, – с горькой усмешкой он добавляет: – вместе с моей чудесной гладкой кожей.

Вальтер откидывает край своего черного пальто и роется в кармане старого пиджака, который носит последние лет десять. Этот человек влиятелен и богат, пусть и неофициально, – думаю, официально его вообще давно не существует, – но он никогда не надевает дорогих вещей, подобно Линдикрею, наоборот: он носит одни и те же вещи годами.

Из кармана Вальтер достает сложенную фотографию и протягивает мне. Краска потрескалась, выцвела, отчего фотография напоминает некую старинную реликвию, которую можно увидеть в музее, но человек на ней – молодой брюнет с яркими темными глазами – куда живее, горячее и счастливее, чем его возрастная версия передо мной. Рядом с парнем на фотографии стоит девушка, она обнимает его за талию.

– Это вы? – поражаюсь я. – Сколько вам здесь лет?

– Девятнадцать, – улыбается Вальтер привычно печально. – Моей невесте было на год меньше. Мы встречались с восьмого класса и дружили с четырех лет, наши дома находились неподалеку друг от друга, и однажды мы столкнулись у реки. Виолетта защищала лягушек от мальчишек, – посмеивается он. – А я с тех пор защищал ее саму, ибо один вид того, как она яростно пустилась спасать существ, которых девочки обычно недолюбливают, влюбил меня в нее бесповоротно.

Вальтер берет в руки трость, поглаживает круглый алый наконечник, внутри которого можно разглядеть звезды. Я смотрю то на фотографию, то на него и понимаю, что этот снимок, а вернее: эта девушка, связаны с тем, почему лента жизни Вальтера была навеки облита густыми чернилами. С фотографии смотрит жизнерадостный парень. Сейчас же передо мной мужчина, который давно утратил страсть к жизни, опустел, а потом и вовсе: наполнился тьмой.

– Что с ней случилось? – спрашиваю я.

Вальтер берет фотографию из моих рук и, не отводя от нее взгляда, говорит:

– Виолетта была очень сильным человеком. Она рано потеряла родителей, ее усыновили не самые приятные люди, но она никогда не жаловалась, не показывала другим свою боль, она искренне верила, что каждый заслуживает счастья, была добра ко всем, была веселой и яркой, точно маленькое солнце, но… на свет лампочки во тьме слетаются и мерзкие твари. – Вальтер облизывает сухие губы. – В восемнадцать лет за ней стал гоняться довольно известный мужчина, он занимал очень высокий пост и не любил принимать отказов, как ты понимаешь.

– Он что-то с ней сделал? – догадываюсь я.

– У моих родителей тогда была дача, где мы с Виолой любили проводить выходные. В тот день… я… я ничего не мог… и вступиться за нас было некому. Я… – Вальтер опускает взгляд, и вся его властность вмиг гаснет. Передо мной предстает печальный, забитый человек, на которого когда-то взвалили настолько тяжелый груз, что он раздавил его и навечно погрузил под землю, во мрак. – Тот человек приказал своим людям изуродовать ее, а я должен был на это смотреть. Затем нас связали, заперли в том доме и подожгли его стены. Виолетта погибла у меня на глазах. Я до последнего пытался ее спасти, получил много ожогов, но в итоге выбрался из дома, за что мне до сих пор стыдно, ведь лучше бы я погиб.

Он рассказывает непривычно быстро, и я понимаю, что он просто боится погрузиться в собственные воспоминания, оттого пересказывает их, точно скороговорку.

– Я… не знаю, что сказать, – тихо бормочу, опуская голову, – у меня нет слов. Я сочувствую вашей утрате.

– В тот день я поклялся себе добраться до монстра, погубившего единственную, кого я любил, и заставить его молить о смерти.

– И вы добрались?

– Добрался, – вымученно подтверждает Вальтер.

На его лицо будто падает тень.

– Вы никогда не рассказывали, как создали тайное общество в нашей стране, – задумываюсь я. – Как я понимаю, это был нулевой пациент? Первый, кого покарало «Затмение»?

– Увы, не первый, – усмехается Вальтер. – Первым был кое-кто из Англии. Он прятался на территории нашей страны, и когда я был за границей, изучая работы зарубежных коллег, то познакомился с одним из членов европейского тайного общества, которое заинтересовалось историей моей жизни. Это было незадолго до распада СССР, когда возможность выезда ученых за границу хоть немного упростили. Видишь ли, я работал тогда над усовершенствованием так называемой сыворотки правды. Тиопентал натрия. Это анестетик. Его разработали в начале двадцатого века американские химики. Сыворотка представляла собой барбитурат – лекарственный препарат, он угнетает нервную систему, и я пытался усовершенствовать ее, общаясь с коллегами за границей, чем привлек внимание людей из тайного общества, которое в России я назвал «Затмением». Я был одержим идеей создать препарат, который бы использовали правоохранительные органы; идеальный препарат с эффективностью в сто процентов; чтобы никто не мог оспорить в суде показания, данные под этой сывороткой. Это решило бы вопрос ухода от ответственности таких монстров, как тот человек, который покалечил Виолетту. По крайней мере, я жил подобной идеей. Я был еще довольно молод, чтобы понимать, как на самом деле устроен мир. В общем, люди из «Затмения» заинтересовались мной, моей жаждой мести тем, до кого не добраться правосудию, и предложили присоединиться к их обществу, если я помогу им избавиться от преступника, который прячется в нашей стране. Взамен они пообещали помочь мне разобраться с монстром, отобравшим мою возлюбленную. Так и начало свой путь наше тайное общество.

– Эскиз солнечной системы на вашем лице… это тоже в честь Виолетты?

– Это ее зарисовка перед смертью, – грустно улыбается Вальтер. – Просто набросок. Однако этот набросок – всё, что у меня от нее осталось. Я скрыл этой татуировкой ожоги, полученные в день, когда потерял Виолетту. Каждый раз, когда я вижу себя в зеркале, то вспоминаю о той, ради кого создал «Затмение». Она всегда давала мне силы. – Вальтер проводит костяшками пальцев по моей щеке. – Возможно, ты ненавидишь меня за то, что я скрывал правду о твоей семье; возможно, ты считаешь меня чудовищем за мои поступки и приказы; а еще за то, что мы заблокировали твою память… но знай: когда Стелла привела тебя ко мне много лет назад, совершенно потерянную и разбитую девочку, ты напомнила мне ее… мою Виолетту. Я должен был помочь. И я сделал все, что смог.

– Вы лишили меня памяти с помощью того самого вещества, которое пытались когда-то создать? Тиопентал натрия… так?

– Нет, но это вещество когда-то положило начало поискам средства для контроля сознания. Многие страны грезили подобной идеей. То же ЦРУ запускало операцию «Блюберд», разрабатывая способы и средства контроля над человеческим разумом. Впоследствии было много различных проектов и у других стран, и в нашей, все они проводили эксперименты по созданию новых личностей, стимулированию амнезии, внедрению постгипнотических команд в разум, генерированию ложных воспоминаний. Я создал свою сыворотку… – Он на несколько секунд замолкает, а потом произносит: – Eclipse memoria. Пришлось провести безумное количество опытов, но подходящее вещество получилось. Пусть несовершенное, но оно работало.

Я поджимаю губы. Не знаю, от чего меня лихорадит больше: от того, что Вальтер спокойно признался в контроле над моим разумом с помощью вещества, или от того, что он зачем-то рассказывает мне о своем прошлом. Ничего не бывает просто так. Тем более у него.

Вальтер ждет моей реакции, и я не нахожу других слов, кроме вопроса:

– Даже не спросите, откуда я узнала о веществе?

– Очевидно, что от Глеба. Он узнал о том, что я позаимствовал его работу, и устроил истерику, – усмехается Вальтер. – Это в его стиле. Да, признаюсь, я уже стар, и мой мозг работает не так хорошо, как раньше, но я рад, что знания, которые я передал Глебу, помогли создать нечто настолько совершенное. Раз уж я обучал Глеба своему ремеслу, неужели я как учитель не заслужил ознакомиться с его работами?

Я встаю на ноги и делаю шаг назад, восклицая:

– Мне нет дела до того, что происходит между вами и Глебом. Я не могу поверить, что это вы лишили меня памяти!

– Он спас тебя, – с нажимом вклинивается в разговор Линдикрей.

За время нашего разговора он почти докурил сигару.

Помещение пропахло дымом насквозь.

– Спас? – шиплю я, сжимая кулаки. – Что это за спасение такое? Стереть человека, лишив его памяти, и лгать ему о прошлом. Зачем? Чтобы он мстил? Вы сделали меня своей подопытной крысой!

– Следи за тем, что говоришь, – веско требует Линдикрей, поднимаясь с кресла.

Возникает ощущение, что, не будь здесь Метревели, Линдикрей вцепился бы мне в горло.

– Тише, друг, – успокаивает его Вальтер, кивая на кресло, и Линдикрей, будто сбитый с ног, вмиг падает в кресло обратно. Вальтер продолжает: – У Евы много поводов злиться, ведь она не знает всей правды, она не помнит, в каком была состоянии, когда Стелла нас познакомила. Пришло время перестать играть с ней в пасьянс и выложить все карты на стол.

– То, что вы сделали со мной, ничем не оправдать! – Я делаю еще несколько шагов назад, опираюсь ладонью о полку со свечой.

Горячий растекшийся воск обжигает пальцы.

– Я все-таки объяснюсь, дорогая. – Вальтер обхватывает обеими ладонями рукоять трости. – Ты считаешь, что я поставил ширму в твоей памяти, отгородив твое прошлое ради своих целей, но ведь это не так. Мне не нужны люди, которые пришли не по своему желанию, которые не верят в то, что мы делаем. Это глупость. Я лишь помог тебе. Сделал всё, чтобы спасти. Тебя привели ко мне маленькой и разбитой на части, – девочкой, которая хотела смерти и несколько раз пыталась покончить с собой. Ты страдала, Ева. Ты винила себя в том, что произошло с отцом, ненавидела весь мир за то, как он с тобой поступил, ты ни с кем не разговаривала, замкнулась в себе и не верила, что все может наладиться. Сама жизнь стала для тебя адом. Именно тогда Стелла и привела тебя ко мне. Она умоляла о помощи. Она любит тебя, Ева, всегда любила, и я не мог отказать, видя, как ваша семья страдает, видя Стеллу, которая когда-то потеряла собственного ребенка и чувствовала, что должна сделать что угодно, чтобы спасти тебя, свою родную племянницу. Для Стеллы нет ничего хуже, чем чувствовать свою беспомощность. В этом мы с ней похожи. И я помог. Тогда созданное мной вещество, eclipse memoria, было нестабильно, недоработано, но выбора у нас не было, потому что обычный гипноз тебе не помогал. Ничего не помогало. Мы использовали eclipse memoria и поставили нечто вроде ширмы в твоей памяти. Мы не знали точно, какой будет результат. Твое сознание распалось на два куска. У тебя и до этого были проблемы с психикой, а так еще и появился синдром множественной личности. Но иначе было нельзя, ты бы окончательно сошла с ума, чего нельзя было допустить. Мы хотели как лучше. Мы не хотели потерять тебя.

Я смотрю на дрожащий огонек свечи.

Во время рассказа Вальтера какая-то часть воспоминаний пятнадцатилетней давности, словно шустрый мотылек, пролетела в моем разуме, но схватить этого мотылька я не успела.

– Вы вложили мне в голову ложные воспоминания, – бормочу я, проводя ладонью над свечой и опаляя пальцы жаром.

– Ева, – тихо зовет Вальтер. – Это сделали не мы. Историю про сироту сочинила ты сама. Мы просто не оспаривали. Тебе нравилось жить в этой иллюзии, и кто мы такие, чтобы ее рушить? Я и Стелла стали для тебя приемными родителями. Ты желала мести и воодушевилась идеалами «Затмения». Тогда было решено научить тебя всему, что необходимо для достижения наших целей. Ты стала частью «Затмения» по своей воле. И не нужно считать нас монстрами. Мы те, кто борется с монстрами. И при таком раскладе очень сложно самим не оказаться под прицелом осуждения, но что тут поделаешь? Законы защищают людей, да, но кто защитит их от тех, кто законам неподвластен? Государство держит народ в страхе, а мы держим в страхе тех, кто скрывается от кары, тех, кто оказался в слепой зоне правосудия.

Я молчу, зная, что спорить с Вальтером бесполезно, и он добавляет, глубокомысленно исследуя мое лицо:

– Дело не в наших идеалах, верно? Ты сама не знаешь, во что хочешь верить, не уверена в том, правильно или неправильно мы поступаем. Дело… в мужчине. Виктор Шестирко, кажется? Он и есть причина твоих метаний?

– Что?

Я замираю. Вальтер выдерживает томительную паузу, полную драматизма, прежде чем сказать:

– Он расследует дело, где «Затмение» выступает фигурантом.

– Вы следили за мной?

Мой голос подрагивает. Да, Линдикрей уже дал мне понять, что знает о Викторе, но я наивно надеялась, что Вальтеру о нем еще не доложили.

– Мы переживаем за тебя, – вздыхает Вальтер.

– Особенно когда ты ошиваешься с тем, кто хочет засунуть тебя в тюрьму, – с ухмылкой замечает Линдикрей.

Он прикидывается язвительно-равнодушным, но в том-то и дело, что «прикидывается», а внутри закипает от ярости, готовый расчленить Виктора. Не знаю, в ревности ли дело или в том, что Виктор – по их мнению – заставил меня сбежать из «Затмения».

Вальтер же, судя по всему, не злится; странно, но выглядит он откровенно заинтересованным, а не расстроенным. С чего бы?

– Не стоит лаять на ветер, Валентин, – осуждает Метревели. – В жизни разное случается. Возможно, этот парень хороший человек и он действительно любит нашу Еву. То, что они оказались по разные стороны баррикад, не трагедия. Вернее, мы ведь не хотим, чтобы это превратилось в шекспировскую трагедию, да? Не хотим судьбы Ромео и Джульетты. – Вальтер заинтересованно склоняет голову набок, прокручивает трость между пальцев и просит: – Расскажи нам о своем Викторе, милая.

– Зачем?

– Я должен быть уверен, что ты счастлива с ним.

– Н-но… – заикаюсь я, едва не проглатывая язык. – Я думала, что вы будете в ярости.

– А я вот разочарован, что ты так думала, – усмехается Вальтер.

Линдикрей смотрит на Вальтера не менее удивленно, чем я.

– Но… – бледнеет Линдикрей, как засохшая зеленая оливка. – Что же вы…

– Любовь нельзя запретить, Валентин. Уж кому, как не тебе, человеку, которого родители назвали в честь дня всех влюбленных, об этом не знать.

– Вы предлагаете позволить ему разнюхивать у нашего порога?

Линдикрей издает истеричное: хэ!

– Ни в коем случае, – с легкой улыбкой заверяет Вальтер. – Придется принять меры. Но выбор сделает, конечно же, сама Ева. Это ведь ее возлюбленный. За столько лет первый, не так ли? Лучик во тьме, настоящий клад. Я хочу знать все об этом человеке. Об этом Викторе…

– Я не понимаю, – произношу, обнимая себя руками. – Какие меры вы хотите принять?

– Меры, которые помогут вам быть вместе, конечно же. Думаю, есть несколько вариантов. Если он и правда тебя любит, почему бы ему не присоединиться к нам? Вы сможете быть вместе. Он и дальше будет работать, будет заниматься делом «Затмения», отправит следствие по ложному следу. Это ведь прекрасно. Нам не помешают новые люди в ФСБ. Мне кажется, все к лучшему.

– Вы хотите, чтобы Виктор стал членом «Затмения»? – ужасаюсь я.

Линдикрей опускает подбородок, стараясь скрыть ехидство на губах.

– Конечно, – как ни в чем не бывало отвечает Вальтер. – Он прекрасный человек, как я слышал, не так ли? И, насколько мне известно… преданный товарищ. Он нас не предаст, если вы будете вместе.

– А если он не захочет быть частью «Затмения»? Что тогда?

– Сотрем ему память, – подсказывает Линдикрей с коварным блеском в глазах. – Тогда он точно будет только твой.

– Чего? – восклицаю я.

– Я плохого не посоветую, – смеется Линдикрей. – Но раз он тебя так любит, это ведь не потребуется, верно?

Мою грудь сдавливает, и я едва удерживаюсь от желания согнуться. Глаза щиплет. Сердце улетает в пятки. Я словно вот-вот умру, упаду и скончаюсь прямо в этой комнате, умру от осознания, что меня загнали в угол!

– Я не позволю вам стереть ему память! – вырывается мой крик.

– Дорогая. – Вальтер поднимается на ноги, хромая и опираясь на трость, подходит ко мне и заправляет мои волосы за ухо. – Ради любви нужно идти на жертвы. Виктор, возможно, хороший человек, но он слишком много знает. Пойми и нас. Никто не запрещает тебе любить его, но нужно принять меры, если он не встанет на нашу сторону.

– Вы не сотрете ему память, – в отчаянии, переходящем в безумие, повторяю я. – И он никогда не станет частью «Затмения», это невозможно.

Я прикусываю до крови нижнюю губу.

– Тогда… – вздыхает Вальтер. – Нам придется его убить. Но зачем такие кардинальные меры?

Медленно кивнув, я, будто на автопилоте, покидаю комнату.

Никто меня не останавливает.

Длинный коридор подвала вытягивается передо мной, и я бреду, мечтая лишь об одном: чтобы весь этот дом взорвался и сгорел, превратившись в пыль.

***

Пока не поздно…

Торопливо складывая в рюкзак документы, карты, деньги, я твержу под нос, что нужно бежать как можно быстрее. Пока за окнами ночь, есть шанс скрыться незамеченной.

В горле чувство удушья, как от туго затянутой веревки, и я знаю, что в любой момент пол провалится и я повисну в петле. Я ничтожная. Жалкая. Кукла. Я марионетка в игре Вальтера. Моя единственная надежда – побег с Виктором. Мы сменим имя, внешность, сможем скрыться и быть вместе. Одновременно в груди жжется ядовитый дым – это страх отравляет меня. Вдруг нас поймают? Что тогда они сделают с Виктором? На себя мне плевать, но Виктор…

Что же, пусть план побега зияет дырами, в которые – при любом неверном шаге – можно провалиться и переломать кости, но это лучше, чем оставить все как есть. Еще полгода назад я бы ни за что не рискнула. Однако с появлением Виктора я обрела особую силу, волю к жизни, неуемное желание стать свободной! Кровь бурлит в венах, подначивая быстрее заталкивать вещи в рюкзак.

Но за спиной вдруг щелкает дверь.

Я выхватываю пистолет из-за пояса, навожу на незваного гостя.

– Глеб? – хмурюсь, опуская ствол. – Какого черта ты забыл в моей комнате?

– Я услышал шум, – моргает он, вскидывая ладони, – захотел спросить, все ли у тебя в порядке и… ты уходишь?

– Сколько заботы, – фыркаю я. – Будь лапочкой, свали отсюда.

Я прячу пистолет обратно и продолжаю складывать вещи. Спустя минуты две застегиваю рюкзак и уже собираюсь закинуть его на плечи, чтобы убраться из резиденции через тайный ход, но осознаю, что Глеб так и стоит посередине комнаты, словно не решаясь мне что-то сообщить.

– В чем дело? – закатив глаза, уточняю я. – Так и будешь стоять над душой?

– Я хочу поговорить, – он смущается также, как недавно смущалась перед ним Жанна.

– О чем?

Он мнется, а потом произносит:

– Линдикрей рассказал мне о том, какой тебе дали выбор насчет Виктора.

– Господи, в этой резиденции хоть кто-то ночью спит? – восклицаю я раздраженно и закидываю рюкзак на плечо. – Тебе-то какое дело? Злорадствовать пришел?

– Что? – расстраивается он. – Нет…

– Брось, – усмехаюсь я. – Ты Виктора терпеть не можешь.

– Вот об этом я и хотел поговорить, – вздыхает он.

– Прости, но у меня нет времени быть твоим психологом. К тому же твоя ненависть весьма оправдана. Виктор рассказал мне о ваших хреновых отношениях и драках в школе, так что я все понимаю и не вижу смысла обсуждать с тобой того, кого ты априори любить не можешь. Вопрос закрыт? Чао!

– Дело не в этом!

Глеб подскакивает ко мне, и его пальцы сжимаются на моем запястье. Я поднимаю на парня глаза. Он высокий, и мне приходится задирать голову, учитывая, какая я коротышка. Всю жизнь смотрю на людей снизу вверх.

– А в чем дело? Или в ком?

Я медленно вытягиваю руку из пальцев Глеба. Судя по выражению бледного лица, это доставляет Глебу едва ли не физическую боль: будто на мне остался кусок его кожи. Я знаю, что Глеб любил меня с детства, знаю, что он назвал свою сеть магазинов в мою честь, знаю, что он стал частью «Затмения», чтобы отомстить за меня, и… не знаю, как с ним общаться. Это все очень романтично звучит, конечно, но, во-первых, я наших отношений в школе не помню, а во-вторых, Глеб совсем меня не замечал, когда я была просто Ренатой – тенью Стеллы, ее девочкой на побегушках. Да, я особо не показывалась ему на глаза, признаю, но почему Виктор – единственный, кто верил, что я не мертва? Глеб не любит меня. Он живет мечтами о той Еве, которой давно не существует.

Валентин и Глеб – два сапога пара. Первый злится и ревнует, потому что не может присвоить меня, точно какую-то безделушку, а другой испытывает, возможно, и глубокие чувства, но лишь к собственным фантазиям, а не ко мне – реальному человеку. Это не любовь… Это боль и ненависть к самому себе за то, что не смог защитить возлюбленную.

Мужчины чрезвычайно остро переносят свою беспомощность, ведь испокон веков от них ждут защиты. Они чувствуют себя неполноценными, когда не в силах защитить любимых. Это уничтожает их, оставляя глубокие раны.

Глеб берет меня за плечи и заглядывает в глаза, выговаривая:

– Виктор поведал тебе о моих с ним отношениях, но ни хрена не рассказал о том, что случилось между вами.

– Мы не общались, – уверенно отвечаю я, вскидывая одну бровь.

– Не общались… но это не помешало ему уничтожить твою жизнь.

Мое сердце вздрагивает из-за острой боли в голосе Глеба.

– О чем ты?

– Ты ведь не помнишь, что было в суде, верно? Не помнишь, что Виктор был лучшим другом Давида, его преданной псиной.

– Другом?..

Рюкзак падает обратно на столик.

– Да, Ева, этот урод дружил с человеком, который тебя изнасиловал.

У меня не находится ответа. Я ничего не понимаю и безэмоционально смотрю на Глеба, не реагируя на услышанное. Это подстегивает его выплеснуть гнев.

– Он был свидетелем по делу, – презрительно сообщает Глеб. – И знаешь, что он сделал? Оклеветал тебя. Он один из тех винтиков, благодаря которым Давид ушел от ответственности. Он уничтожил тебя. Больше всего тебя подкосил именно поступок Виктора, ведь ты… – Он отводит взгляд. – Ты любила Виктора. Пусть он об этом и не знал…

– Он… – мой голос звучит хрипло. – Ты лжешь.

– Зачем мне это? – поражается Глеб.

– Не знаю! – кричу я, отпихивая его. – Вальтер тебе приказал! Или Линдикрей! Ты все лжешь!

– Я бы никогда…

Он замолкает, видя слезы в моих глазах. Сделав шаг назад, я спотыкаюсь и едва не растягиваюсь на полу. Мне дурно – в мое тело будто вонзили тысячи гвоздей, я истекаю кровью, конечности становятся ватными. Сердце засохло и вот-вот остановится. Воздух отяжелел. Я прижимаю ладонь к дрожащим губам.

«Я не тот, кто имеет право помогать тебе…» – звучат слова Виктора в голове.

Глеб ловит меня. Я теряю равновесие, хватаю на лету ручку сумки. Сумка падает на пол. Содержимое рассыпается по паркету. Глеб извиняется передо мной, говорит, что не должен был рассказывать, просит прощения, но я совсем его не слышу, в ушах только слова Виктора…

«Я совершил много ошибок».

Вот почему он так боялся ответить на мои чувства…

«У тебя ложные представления обо мне. Ты пожалеешь о том, что со мной связалась».

«Я не тот, кто тебе нужен».

«Ты не знаешь меня».

Глеб садится на пол вместе со мной, продолжает извиняться, но для меня не существует ни его слов, ни времени – оно останавливается. Я плачу. Беззвучно. Словно фарфоровая статуэтка, из мертвых глаз которой текут кровавые слезы.

Сердце разрывается на куски. Желудок рухнул куда-то в пятки и словно вообще вынырнул из тела.

Я не верю.

Не хочу верить.

Но сам Виктор – сам! – он каждый день подтверждал слова Глеба, он пытался мне признаться, но не сделал этого, позволил мне влюбиться в него… как… как он мог так поступить?..

Глеб что-то скулит мне в шею, и я вонзаюсь в его предплечья так сильно, что почти разрезаю белую рубашку.

Ни ног, ни рук я больше не чувствую. Не реагирую на то, что Глеб пытается привести меня в чувства, хотя ему и самому бы не помешал укол успокоительного.

– Спасибо, – тихо выговариваю я.

Глеб поднимает на меня серо-голубые глаза с красными полосками на склере.

– С-спасибо? – переспрашивает он.

– Ты спас меня от ужасной ошибки, – едва слышно произношу я, чувствуя внутри такую сильную боль, будто каждый звук солью въедается в мои вновь оголенные раны прошлого.

Глава 22

Она плывет по темному коридору резиденции, словно призрак, бесшумно и медленно, немая и безликая, лишь кресты на ее шее время от времени скрежещут друг об друга – три железных массивных креста. Подол ее черно-алого плаща тянется следом на метр в длину. Капюшон скрывает лицо. Женщина поднимает руку в черной митенке к портретам на стене, касается глаз изображенных людей, вонзается в них ногтями, не прекращая свой путь. Полотна рвутся. Лезвия под ногтями женщины разрезают нарисованные лица. Одно за другим. Элла Чацкая. Ион Крецу. Глеб. Мой отец… Вся стена занята портретами знакомых мне людей, которые превращаются в испорченные полотна. Из разрезов сочится кровь, стекает по раме и капает на темный паркет.

Я бреду за женщиной, будто заколдованная, пока перед ней не возникает мужчина в черном деловом костюме. Он с нежностью во взгляде касается ее ледяной щеки ладонью, а потом оставляет поцелуй на ее губах.

Я узнаю этого человека.

Лев Гительсон…

Женщина обхватывает его шею и отвечает на поцелуй, страстно и жадно, но в какой-то момент лезвия под ее ногтями вдруг вонзаются в пульсирующую вену на шее Льва, и он падает на колени, истекая кровью, но до последней секунды, до последнего вздоха – в его глазах горит восхищение по отношению к собственной убийце.

– Моя Мэри… – хрипит Гительсон перед смертью.

Кровавая Мэри снимает черный капюшон и поднимает на меня взгляд почти прозрачных серых глаз, обведенных алой краской…

***

Я вздрагиваю, вырываясь из царства снов. Кожа покрылась холодным потом. Сердце учащенно бьется. Мне требуется около минуты, чтобы осознать, что Кровавая Мэри была лишь моим кошмаром… прежде чем я вспоминаю, где вообще нахожусь.

С ним…

Просыпаться рядом с Лео всегда было для меня чем-то особенным, трепетным, однако после его исчезновения я поклялась себе не вспоминать о подобном, открывая утром глаза. И вот солнце касается моих век, чтобы вновь подарить возможность ощутить себя счастливой. Хотя бы на минутку.

Лео спит рядом, положив ладонь на мою талию. Мы под одним одеялом. От тела адвоката исходит приятный жар, и хочется прижаться к нему, но я вовремя останавливаю свой порыв. Почти вовремя, ага. Пальцы успевают прикоснуться к линиям пресса Лео, его горячей коже, очертить рельеф. Ох, дьявол… во сне он еще красивее и сексуальнее. Не знала, что подобное возможно. А как от него пахнет! Аромат древесных духов смешался с запахом роз от постельного белья, и можно только поражаться: как в дурмане этого райского духа мне мог присниться фильм ужасов?

Я хмыкаю, понимая, что ночь мы провели в объятьях друг друга.

Лео все-таки заполучил свой новогодний подарок: мы спали вместе, как он и хотел. Однако и мне выпал неожиданный приз – новость, что меня собираются грохнуть. Вернее, меня убьют, если Лео откажется выполнять поручения «Затмения»…

И это не считая новости о моем отце, который тронулся умом и сидит в подвале!

Я падаю затылком на подушку, задумываюсь, сколько слез пролила ночью. Глаза болят. Веки опухли. Лицо будто онемело! Я чувствую себя размякшим пряником, который в новогоднюю ночь упал в бокал шампанского. Ужасно хочется пить. Видимо, слез я пролила на три года вперед. Да, такая вот я жалкая. А как иначе? За один день на меня свалилось столько дерьма, сколько людям за тридцать лет не выпадает. Я не могла остановиться, потому что не видела ни одной капельки света.

Нет ничего хуже, чем чувствовать свою беспомощность, чувствовать, что ты ни хрена не можешь сделать, и тебе остается лишь принимать неизбежное.

Больше всего ужасает даже не тот факт, что мне перережут горло, нет, – я не могу понять, как же мне отныне жить, зная, что моя судьба зависит от других людей?

Да, естественно, я понимала, насколько опасны отношения с киллером из тайного общества. Нечего теперь жалеть себя и причитать. Однако я все равно не могу поверить, что из меня сделали оружие – инструмент для контроля над Лео.

И теперь Лео будет делать все, что ему скажут, лишь бы меня не прикончили? Как жить с таким осознанием?

Боже…

Нет, не могу об этом думать. У меня уже эмоций не осталось после вчерашнего, их сменила разъедающая кислотная субстанция в груди. Мне дурно. Нужно встать, выйти на улицу и подышать свежим воздухом, иначе я скончаюсь прямо в кровати, захлебнусь потоком мыслей о собственной смерти.

Осторожно откинув пухлое белое одеяло, я медленно сползаю с кровати, стараясь не разбудить Лео. К счастью, он не просыпается.

Я нахожу свою одежду в кабинете, одеваюсь и уже собираюсь покинуть спальню, когда нащупываю в кармане толстовки листок.

Развернув сложенную бумажку, читаю надпись:

«Эми, я жив, но вынужден скрываться по личным причинам. Потом я обязательно все тебе расскажу. Не переживай за меня. Кальвадосу я не говорил, и ты не говори. На радостях он может ляпнуть моим коллегам, что я в порядке, а мне нужно стать без вести пропавшим. Не задумывайся, на хрен мне это надо, ладно? Просто надо. Расскажу при встрече, а пока целую тебя, солнце».

Я сдавливаю записку в кулаке.

Какого черта? Что у мужиков за мода оставлять мне записки и исчезать? Или это писал не Виктор? Я знаю его почерк, так что либо кто-то идеально его подделал, либо Виктор правда хочет исчезнуть. Но зачем ему прятаться? И как бумажка оказалась у меня в кармане? Шестирко был в доме? Почему же он меня не разбудил?

Бред какой-то.

Значит, ее мне подкинула Ева?

Могла ли она подделать почерк Виктора или он действительно попросил девушку передать мне послание?

Я прячу записку обратно в карман и выхожу из спальни на поиски местной психопатки (впрочем, здесь любой подойдет под это описание).

Обычно Ева ночует в спальне бывшего хозяина дома, Льва Гительсона, либо придется искать ее в подвалах резиденции, но большинство комнат там затронул пожар.

О, проклятье!

Пожар!

Ночью Лео упомянул пожар, который случился в прошлом году, хотя осенью он говорил, что не помнит ничего подобного. Неужели он начинает вспоминать? Это значит, что его память можно вернуть? Как же я надеюсь! Но чем ему помочь? Почему вчера ночью он вспомнил именно пожар? Что разблокировало его память?

Размышляя, я бреду по пустому коридору, любуясь переливами света на хрустальных люстрах, но добраться до спальни Льва Гительсона не успеваю, потому что меня кто-то окликает, и, повернувшись, я вижу женщину в белом фартуке и с тугим коричневым пучком на затылке.

– Доброе утро, – говорит она, слегка склоняя голову. – Стелла Гительсон ожидает вас к завтраку. Позвольте проводить.

– Я знаю, где столовая, не переживайте.

– О, Стелла ждет вас не там, а в комнате для тренировок, я с радостью вас провожу, – зачем-то раболепствует она, будто я могу ее наказать. Она выше меня и старается опускать голову, чтобы не смотреть в глаза. – Хозяйка позавтракала еще два часа назад. Сейчас у нее по графику занятия. Она не любит нарушать свой график, однако для вас уже накрыли стол.

– Какие занятия?

– Пройдемте за мной, – со скромной улыбкой тихо просит женщина.

Удивленно почесав затылок, я иду за женщиной, которая, как я понимаю, домработница. Я первый раз вижу здесь прислугу. Обычно никто не показывается.

Мы заходим в большой зал, и я застываю на месте – одни только брови взлетают ко лбу от удивления.

Стелла Гительсон стоит у трех высоких овальных панорамных окон и прокручивает в руке катану. На ней белый облегающий комбинезон с серебристыми узорами, в цвет японского клинка. Платиновые волосы собраны в высокую прическу. Играет восточная музыка с легким переливом колокольчиков и барабанов. Комната тоже сделана в японском стиле. Не считая коллекции холодного оружия, на стенах веера и панно, а в углах из горшков растет бамбук.

Надо было подарить Стелле на Новый год кимоно для полноты образа.

Эта фанатка Востока упражняется с холодным оружием, вышагивая кругами и репетируя какие-то движения.

– Почему молчишь, Эмили? – спрашивает Стелла, не поворачивая на меня головы. – Интригу держишь?

– Доброе утро, – выговариваю я. – Боялась вам помешать.

Стелла перекидывает катану из правой руки в левую и делает резкий разворот.

– Алина, принеси зеленый чай и положили в него побольше мяты, моей гостье нужно успокоить нервы, – просит Стелла домработницу. – А ты, Эмили, присаживайся. Твой завтрак на столе.

Я прохожу к столику у стены и сажусь на мягкий стул золотистого цвета. Хорошо, что хоть стол не низкий, как у японцев, не хотелось бы сидеть на полу.

Алина поднимает крышки с блюд передо мной. В одной тарелке брускетта с лососем и брокколи, а в другой яичница с помидорами и сыром, посыпанная зеленью. Когда домработница уходит, я приподнимаю еще одну маленькую серебряную крышку, под которой красуется фисташковый чизкейк.

– Лео упоминал, что ты любишь этот десерт, – слышу я голос Стеллы.

Я выпиваю стакан воды, но глоток застревает в горле из-за того, что я чувствую, как Стелла поглядывает на меня. Поймать ее взгляд, впрочем, не удается. Мадам каждый раз оказывается увлечена «танцем» с катаной.

– Люблю, – киваю я. – Спасибо.

– Как спалось?

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не ответить: утопала в слезах и слюнях по вашей милости.

Что за светская беседа? Зачем Стелла меня позвала? Еще вчера она мне отца в клетке подарила, а сегодня делает вид, что все прекрасно? Хватит. Моему терпению есть предел. Нормально общаться с этой женщиной я не в состоянии после произошедшего.

– Как должен спать человек, зная, что двумя этажами ниже его отца держат в клетке, словно обезьяну?

Стелла делает несколько выпадов, атакуя невидимого противника.

– Позавтракай, – равнодушно произносит она, не отвлекаясь от своего занятия. – Яичница остынет.

– От одного вашего взгляда она давно уже замерзла. Почему вы только меня позвали? Где остальные?

– Разъехались, – все так же холодно отвечает она. – В резиденции остались ты, Лео и Глеб, который уже позавтракал вместе со мной и отправился в зимнюю оранжерею.

Как же мне хочется вскочить, перевернуть стол и начать кричать на Стеллу: за отца, за Лео… как она могла так поступить с собственным племянником? Он ведь ей как сын! И она поставила его перед выбором: либо убивай, либо мы убьем твою Эмилию? Или приказ отдала не Стелла? Мне хочется верить, что она непричастна к этому шантажу, что она просто не в силах помешать другим лидерам «Затмения», но откуда мне знать наверняка?

– Подойди ко мне, – важно требует Стелла. – Раз завтракать не собираешься.

– Хотите разрубить меня катаной?

– Если бы я хотела тебя убить, ты бы уже кормила рыб на дне Чёрного моря, милая, – усмехается Стелла, проводя кончиком указательного пальца по лезвию катаны, а затем строго повторяет: – Подойди, Эмили.

Подхваченная волной ледяного голоса, будто гигантской снежной лавиной, я встаю и приближаюсь к его владелице. Когда я останавливаюсь в метре от Стеллы, она протягивает мне катану, внимательно наблюдая за реакцией.

– Возьми, – требует она, видя мое недоумение.

Приходится взять меч в руки. Стелла тем временем берет другую катану.

На настенных подставках и демонстрационных подиумах расположены самые разные виды холодного оружия: от изящных клинков и кривых сабель до сюрикэнов. Эта комната напоминает музей. Однако на полу постелен специальный ковер, на который не так больно будет падать во время драки. Видимо, здесь практикуются еще и рукопашные боевые искусства.

– Что вы делаете? – настораживаюсь я.

– Знаешь легенду о клинках Мурамасы?

Стелла элегантно прокручивает катану в руке, пока я едва удерживаю свою, ведь весит меч почти килограмм.

– Какую еще легенду? – хмурюсь я, хватаясь за черную рукоять, оплетенную зеленой тканью, обеими ладонями и упираясь острием клинка в пол.

– Клинки Мурамасы – легендарные мечи из японского эпоса. Говорят, что когда-то мечник из Страны восходящего солнца попросил у высших сил, чтобы они сделали его оружие волшебным, и боги прислушались, исполнили его мечту, да только не совсем как желал Мурамаса. Его мечи стали самыми качественными, острыми и прочными, однако боги поместили в изделия демонов. Если владелец меча, вынув его из ножен, не отнял ни у кого жизнь, то меч начинает сводить его с ума, требуя крови. Тогда человек убьет кого угодно. А если не другого, то себя, ведь демоны жаждут чужих душ.

– Легенда, конечно, восторг, но зачем вы мне это рассказываете?

Стелла поднимает катану, и лезвие касается моей шеи, отчего я замираю.

– Иногда гнев и боль внутри превращаются в наш собственный клинок Мурамасы, этот гнев будет разъедать твою душу, сжигать ее адским пламенем, и он не погаснет, пока ты не утолишь его жажду крови.

– Не играйте словами, госпожа Гительсон. Чего вы хотите?

Я сглатываю сухим горлом. Лезвие царапает кожу на шее, а Стелла и не думает опустить катану.

– Хочу, чтобы ты открыла передо мной свое лицо, выплеснула ярость и ненависть, которые очернили твою душу.

– Столько пафосных слов… – фыркаю я и отбрасываю лезвие Стеллы от шеи, ударяя по ней своей катаной. – Мою душу очернили вы.

– Конкретно я? – улыбается она одним уголком губ.

И смотрит, как всегда, с проницательной пугающей ясностью.

– Мне вот интересно, – игнорирую я вопрос. – Вы просите меня выплеснуть гнев, а сами почти не выражаете эмоций.

Стелла обходит меня кругом, словно кошка, которая готовится к атаке. Каждое движение ее изящного, точеного тела исполнено невыразимой грации. Я рассматриваю ее лицо, пытаюсь понять, что она задумала, но что прикажете прочитать на лице, почти не выражающем эмоций?

– Верно, – шелестит она. – Потому что выплескивать гнев можно по-разному… нападай.

– Что? – поражаюсь я. – Я не умею этим пользоваться.

– Придется научиться.

– Зачем?!

– Нападай, – повторяет Стелла. – Ты же ненавидишь меня. Я держала твоего отца в подвале много лет, и огонь гнева будет разъедать тебя, он никогда не погаснет, если ты будешь молчать.

Стелла смотрит на меня прямо, и я вижу в зеленых глазах отблески вызова.

Она с ума сошла? Как можно предлагать подраться на мечах?

– Убьете меня, а потом скажете, что я сама на вас напала?

Я крепко обхватываю рукоять и размахиваюсь, но Стелла вмиг блокирует удар, и в ушах звенит скрежет металла от встречи двух лезвий.

– Зачем мне убивать свою невестку? – усмехается она и делает рывок вперед, отталкивая меня.

Я отшатываюсь и с трудом удерживаю равновесие, но не падаю.

Стелла удовлетворенно хмыкает. Едва заметная улыбка пробегает по светло-розовым губам, и не знаю отчего, но она производит на меня более сильное впечатление, чем слова. Будто этой гримасой она сказала мне куда больше, чем кажется.

– Невестку?

– Лео ведь сделал тебе предложение.

Стелла совершает несколько выпадов, и мне приходится блокировать их, но с каждым ударом, пусть и не сокрушительным, она бьет резче. Сердце начинает гулко стучать. Адреналин разносится по венам. Я не понимаю, хочет ли Стелла по-настоящему меня ранить или просто издевается. От нее можно ожидать чего угодно.

– Помолвочное кольцо надевают на безымянный палец, дорогая, а не на средний, – добавляет Стелла и размахивается так резко, что я едва успеваю среагировать.

Не выдержав силы удара, я оступаюсь и падаю на пол. Катана отлетает в сторону. Ковер мягкий, так что я остаюсь почти целой, отделавшись, по-видимому, несколькими синяками.

– Будь внимательнее, – равнодушно поучает Стелла, словно я сама умоляла ее подраться на мечах.

– Я знаю, на какой палец надевать кольцо, спасибо, но предложение мне никто не делал, – парирую я раздраженно.

Стелла протягивает мне руку, желая помочь подняться, со словами:

– Эмили, давай договоримся… в очередной раз. Ты никогда не будешь мне лгать. Я вижу, когда ты лжешь, различать твои эмоции не сложнее чтения букваря. – Она сужает глаза и с интересом уточняет: – Что ты ответила?

Я не протягиваю ладонь в ответ, вместо этого отползаю и сама встаю на ноги, восклицая:

– Мы не поженимся, не волнуйтесь.

– Ты сказала «нет»?

– Говорю же, это просто подарок. – Я вспоминаю слова Лео и цитирую: – Неужели парень не может подарить девушке кольцо в качестве обычного украшения?

– Это не про Лео, – отвечает Стелла, прожигая меня ядовитым взглядом. – Тем более, я в курсе, что он заказал у нашего семейного мастера кольцо для помолвки.

– Так вы знали, что Лео сделает мне предложение? – щурюсь я.

– Естественно.

Она фыркает, рассматривая свое отражение в лезвии.

– Поэтому вы и отвели меня к отцу? Чтобы я точно отказала Лео, зная, что ваша семья натворила с родным мне человеком?

– Я отвела тебя, потому что ты должна была это знать, перед тем, как принять решение. И не забывай, что твой отец не ангел. Он виновен в смерти маленького ребенка, моего сына. – Стелла неотрывно смотрит на свое отражение в металле катаны. – Вот уже больше десяти лет я вижу лицо Марка, куда ни посмотрю, и каждый раз вспоминаю, кто был одним из виновников этой утраты, однако я сохранила Эрику жизнь. И не я сотворила это с ним, а Лев Гительсон.

– Я сочувствую вашей утрате, но он мой отец. Об этом вы тоже не забывайте.

Слова Стеллы о ее сыне, конечно, огорчают меня, и сложно представить, зачем мой отец совершил подобную глупость – украл ребенка, однако не только Стелла уже много лет страдает от утраты. Я заперла чудовище, рвущее мне душу при мыслях о родителях. Спрятала очень глубоко и много лет не смотрела даже на фотографии семьи, чтобы монстр продолжал спать. Вчера же, когда я увидела отца, чудовище проснулось и бьется о прутья своей тюрьмы, желая вырваться на свободу.

Стелла опускает меч и смиренно кивает.

– Я понимаю, – говорит она отчасти рассеянно или смущенно. – В любом случае я посчитала, что рассказать тебе правду – справедливо.

– Ах да, вы же у нас королева справедливости, караете преступников вместе с «Затмением». Мне вот одно интересно: раз вы знали, почему позволили? Вы не против, чтобы я вышла замуж за Лео?

На секунду ее переносицу прорезает морщина: мифическая линия, которую обнаружить на лице Стеллы сложнее, чем поймать акулу голыми руками. Видимо, мои нападки показались ей удивительно дерзкими.

– Почему я должна быть против? – уточняет она.

– Ну не знаю, – имитирую я задумчивость. – Может, потому что в прошлом году вы пытались меня убить?

– Прошлое – тающий снег, оно постепенно растворяется и когда-нибудь исчезает, оставляя в памяти лишь легкое покалывание. Для меня лед наших разногласий уже растаял. Позволь мне растопить его и в твоей памяти.

– Это невозможно. Иногда воспоминания о человеке настолько яркие, что персонально для него в памяти воцаряется вечная мерзлота.

Стелла усмехается с оттенком уважения на лице.

– Понимаю. Легко забыть тому, кто обидел. Однако предлагаю начать с чистого листа. Нам не нужно быть врагами, Эмили. Лео желает, чтобы мы стали семьей.

– Вы тоже хотите, чтобы я вышла за Лео? Почему? Потому что благодаря страху за меня он будет делать все, что «Затмению» угодно? Вы хотите создать для него тюрьму, в которой ему стало бы не так тошно, да? И это я буду его клеткой. Вы так же поступили с Глебом. Внушили ему мысль, что он должен помогать вам ради Евы, ради памяти о ней, что он должен отомстить тем, кто уничтожил ее. – Я подбираю с ковра катану, подхожу вплотную к Стелле и возвращаю меч ей в руки. – С Лео вы подобного не сотворите. Больше нет. Я никогда за него не выйду. И не буду с ним. Если такова цена его свободы, то я вырву себе сердце и исчезну из его жизни. Вы не получите его снова.

– С каждым днем ты нравишься мне все сильнее, – без единой эмоции она приставляет меч ребром к моему подбородку. – Значит, вчера ночью ты узнала не только об отце, верно? Лео рассказал о том, что тебя убьют, если он не подчинится.

– О да, потрясающие штрафные санкции, – шиплю ей в лицо. – Как вы можете угрожать подобным родному племяннику?

Я обхватываю клинок с тупой стороны и надавливаю, чтобы Стелла не упиралась катаной мне в подбородок. Но не отшагиваю. Смотрю прямо в ее бездушные хитрые глаза.

– Я не контролирую «Затмение», Эмили. В организации есть люди, которые имеют куда большую власть, а Лео слишком много знает, чтобы дать ему уйти. Однако я сделаю все, что смогу, чтобы найти ему и Еве замену. Это временно.

– Вы сами в это верите? И как вы можете быть спокойны, зная, что племяннику угрожают?

– Угрожают не совсем ему, – напоминает Стелла. – Проблема в тебе. Ты слишком много знаешь, так что есть несколько вариантов развития событий. Первый: избавиться от тебя, но я этого не допущу, ибо в ярости даже Лео может сотворить нечто безрассудное, и организация будет вынуждена принять серьезные меры. К тому же ты невинная девушка, а мы не монстры, чтобы так с тобой поступать. Однако оставить все как есть тоже невозможно.

– Я думала, что вы один из лидеров «Затмения»…

– Но не единственный. И не главный. – Стелла возвращает обе катаны на настенные подставки и, по-военному сложив руки за спиной, продолжает: – При этом моя роль не самая благодетельная, ведь, как ты уже поняла, я занимаюсь не особо законными махинациями. Криминальный мир очень важен для организации. Это лучший источник информации и ресурс. К тому же даже у преступников есть свой кодекс чести, чего нет у тех, за кем охотится «Затмение». Люди из криминального мира, по крайней мере… мои люди, не притворяются теми, кем не являются. Мы, скажем, не стоим у власти и не брали на себя функцию защиты народа, не предаем тех, кто верит в нашу невинность, не совращаем умы, не ставим себя выше. И в нашем мире не терпят предательства, лицемерия и тех преступлений, которые люди совершают под маской благодетели, те самые люди, которые являются целью «Затмения». Думаю, ты прекрасно знаешь, что делают с теми же педофилами в тюрьмах.

– Ваша система деления людей на плохих и хороших имеет слишком много оттенков, госпожа Гительсон.

– Потому что мир многогранен. Но вернемся к вариантам развития событий. Вряд ли тебе подойдет первый вариант, так что вот второй: ты можешь выйти за Лео замуж.

Я фыркаю.

– И самой стать марионеткой?

– Организации ты не интересна, в тебе нет необходимых нам стремлений. Даже узнав об отце, ты сейчас спокойно со мной разговариваешь, а не пытаешься отрубить мне руку.

– Вы бы предпочли, чтобы я на вас накинулась?

– Нет, просто в тебе нет жажды что-то изменить в этом мире, хотя еще в прошлом году я ее в тебе чувствовала.

– Вы правы, мне больше на хрен ничего не нужно после знакомства с такими, как вы, – презрительно заявляю я. – И я не выйду за Лео. Не позволю вам шантажировать его. Есть третий вариант, которым вы можете воспользоваться.

– Какой же?

Ее стальной тон смягчается, в зеленых глазах блестит интерес.

– Сотрите мне память, – решительно предлагаю я.

Стелла удивляется, искоса оглядывая меня.

– Любопытное предложение, однако, как я предполагаю, Лео в таком случае тоже будет в ярости и постарается сделать все, чтобы ты его вспомнила.

– Нет, я скажу ему, что это мое желание, скажу, что мечтаю забыть его и жить нормальной жизнью. Если такова цена его свободы, то я пойду на это.

Стелла скрещивает руки на груди и испытующе пронзает меня взглядом.

– Он все равно будет тебя любить. Слишком высока вероятность, что он попытается тебя вернуть, и ты снова окажешься в подобной ситуации, ведь быть женой Лео и не узнать о «Затмении» будет сложно.

Сердце мое болезненно сжимается, но я лишь выдыхаю.

– Значит, я сделаю все, чтобы он возненавидел меня, и вы больше не смогли им управлять. Но если вы вздумаете стирать ему память снова…

– Исключено, – вскидывает она руки. – Это может сказаться на его рассудке.

– А стирая ему память в первый раз, вы об этом не думали? – взрываюсь я.

– Это сделала не я, Эмили.

Стелла говорит до того суровым тоном, что я осознаю, насколько запутанные и напряженные отношения между ней и «Затмением».

– Что случилось, того уже не исправить, поэтому заключим сделку: я заставлю Лео меня ненавидеть, и вы сотрете мне память, но взамен вы выполните обещание отправить моего отца в клинику и оплатите ему хорошее лечение.

– Я, конечно же, отправлю твоего отца в клинику, однако мне куда более симпатизирует ваша с Лео свадьба.

– Я уже сказала, что не позволю вам манипулировать Лео через меня.

– Дело не в этом. Просто ты начинаешь мне нравиться, а Лео заслуживает хоть какого-то подобия счастья.

Комплимент о симпатии звучит убедительно, однако я хмурюсь и гадаю, выполнит ли эта женщина мои условия. Стелла Гительсон – не та, с кем можно играть в игры. Я никогда не встречала женщин, которые могли бы сравниться с ней в хитрости.

– Вы не имеете права обсуждать счастье Лео после того, как отдали его «Затмению». Вы принимаете мои условия или нет?

– Принимаю.

Задумавшись, она какое-то время игнорирует меня, а потом протягивает руку.

– Завтра Эрик Лисовский уже будет в клинике, так что можешь…

Дверь в комнату вдруг отворяется, и Стелла замолкает, видя Алину и Лео с чашкой кофе.

– Доброе утро? – приветствует мой любимый адвокат. – У вас все в порядке?

Лео подходит и кладет ладонь мне на плечо, слегка приобнимает. Ему определенно не нравится, что мы со Стеллой секретничали, пока он спал. Он не смотрит тете в глаза. По выражению их лиц несложно отгадать, что они вчера поругались. Я вспоминаю про сыворотку и что Лео ведь уходил поговорить со Стеллой, когда Глеб поведал об украденной формуле. Похоже, разговор был пренеприятнейший. Лео разве что ледяными иглами не разбрасывается, глядя на свою тетю.

– Я не хотела тебя будить, прости, – отвечаю я. – Стелла пригласила на завтрак, но мне уже пора домой, к сожалению. Чем раньше начну готовиться к экзаменам, тем лучше.

– Сегодня первое января, – напоминает он.

– У меня… очень много хвостов.

– В любом случае я отвезу тебя, так что давай спокойно позавтракаем. – Лео нервно облизывает губы, но все же бросает вежливый взгляд на Стеллу, добавляя: – Вместе.

Мне хочется заявить, что я вызову такси, но кого я обманываю? У меня нет денег на дальнюю поездку. Мы в тридевятом царстве. Да и Стелла всем видом намекает, чтобы я ехала с Лео, а по прибытии начала воплощать в жизнь свою маленькую миссию: «Возненавидь меня, любимый». А я пока что понятия не имею, как это сделать…

– Присаживайтесь за стол, – предлагает Стелла. – Я попрошу Алину принести тебе завтрак, милый.

Весь завтрак я молчу, слушая Лео и Стеллу, которые заводят светскую беседу, несмотря на обиды. Сначала они обсуждают судебные заседания по делу какого-то мошенника, затем коллекцию холодного японского оружия Стеллы, плавно переходя от этой темы к разговору о сокусимбуцу – монахах, которые превращали себя в мумии путем суровых практик: так они хотели стать Буддой во плоти. Процесс занимал три тысячи дней. Чтобы превратиться в достойную мумию, монахи следовали особой диете и подвергали себя суровым нагрузкам, избавляя тем самым тело от жиров и воды. Потом они начинали пить ядовитый чай для полного обезвоживания, пока от них не оставалась кожа да кости. Когда тело было готово, монах замуровывал себя в каменной могиле и, приняв позу лотоса, впадал в транс до самой смерти. После всего этого ужаса его мумию доставали где-то через три года и ставили в храме – это считалось большим почетом.

Слушая их рассказ о монахах, я начинаю думать, что создатели «Затмения» не такие уж и странные в своих стремлениях господа, учитывая, что у некоторых людей возникали мечты превратить себя в мумию.

Когда человек уверен в том, что поступает правильно, когда у него есть благородная, как ему кажется, цель всей жизни, – страшно представить, на что он способен.

Закончив завтракать, Лео отстраненно благодарит тетю и кивает мне на дверь, намекает, что нам пора ехать.

Я послушно отправляюсь за ним, а Стелла, сопроводив меня взглядом, многозначительно произносит:

– Удачи. – Когда Лео выходит из комнаты, она говорит мне вслед: – Не волнуйся, Эмили. Подъем в гору занимает много времени, но упасть с нее и разбиться можно в одно мгновение. Любовь – хрупкое чувство. Ты справишься.

***

Легко ли заставить человека кого-то возненавидеть? Не знаю, как для других, а для меня это та еще задачка. Сложно. Очень сложно. Спросите: почему? Да потому что я не могу посмотреть в глаза Лео и сделать то, что его сильно обидит или оскорбит. У меня язык не повернется.

Зато с какой уверенностью я заявляла Стелле, что щелчок пальцев – и Лео заряжает пистолет, желая меня прикончить. Подайте Оскар! На словах – королева театра, а на деле – бездарность.

Черт, придется придумать способ, при котором не нужно будет заглядывать Лео в глаза, добиваясь его ненависти.

Из чего вообще рождается ненависть?

Стелла намекнула, что с вершины любви упасть к подножью презрения – плевое дело, однако с чего начать? К тому же нужно будет еще и убедить Лео, что я искренне хочу его забыть, хочу стереть себе память и больше с ним не встречаться.

Я должна убедить его в том, что никогда не будет правдой…

Без Лео моя жизнь потеряет все краски, я вновь провалюсь в густой туман и буду блуждать в нем: пустая, несчастная, но, дьявол… я обязана выжечь адвоката из своей памяти, иначе его не спасти, «Затмение» превратит его в марионетку, и все по моей вине.

Я ни за что этого не допущу!

Мы выезжаем со двора резиденции. Я открываю окно «Лексуса», ибо щеки пылают огнем. Мороз же слегка остужает кожу.

С жадностью глотая зимний свежий воздух, я устремляю взгляд вдаль: на вершины гор, между которых несется сокрушительный ветер; на ели, косящиеся в одну сторону, точно любопытная толпа во время спортивной игры; на пятно солнца, скрытое за серыми тучами. Снежинки залетают в машину и разбиваются о мое лицо. Лео включил подогрев сидений, так что мерзнуть я начну не сразу, пока что могу насладиться контрастом.

Не знаю, как другие, а я рада любоваться природой весь день напролет – до вчерашнего дня не было проблемы, которая не выветрилась бы из головы при виде сияющих на свету заледенелых ветвей дуба или морских волн, бьющихся о берег.

Спрятав руки в карманы, я нащупываю бумажку и вмиг вспоминаю, зачем я бродила по резиденции.

Гадство!

Виктор.

Записка.

Я так и не нашла ту единственную, кто могла передать мне послание от Шестирко.

– Ты не знаешь, где сейчас Ева? – спрашиваю у сосредоточенного Лео.

На улицах гололед, и он внимательно следит за дорогой, но иногда я подмечаю его мимолетный беспокойный взгляд.

– Понятия не имею, – пожимает он плечами. – Она толком со мной и не общается.

– И ты не пытаешься наладить с ней отношения? Вы же родные брат и сестра.

– Мы говорим о Еве, – напоминает Лео до того многозначительно, что мне становится неловко за свои слова. – Когда она чего-то хочет, то сама придет, а если нет, то сделает вид, что не понимает, какого черта тебе от нее надо, начнет цитировать поэмы или разбрасываться бессвязными предложениями. Но ты ведь и не помирить нас хочешь, ты собираешься пристать к ней с вопросами о Викторе, не так ли?

– Она что-то скрывает, – твердо заявляю я, обнимая свои плечи.

– Возможно, но она ничего тебе не скажет, поэтому разговаривать с ней нет смысла.

Лео хмурится, поглядывая, как мои волосы разлетаются, подхваченные ледяным ветром, и, видно, гадает, почему я решила отморозить себе почки. На улице-то минус семь. Он закрывает мое окно.

– Если тебе себя не жалко, то пожалей меня, – просит Лео с легкой улыбкой, – на улице не лето, а я уже немолод, заболею. И ты мне даже супа куриного не сваришь.

– Почему?

– Сваришь? – наигранно удивляется он.

– Намек на то, что я готовить не умею, или на то, что мне на тебя плевать? Или на все сразу?

– Выбирай вариант, который тебя больше нравится, – ехидничает он, а затем отвлекается на телефон.

Ему бесконечно приходят сообщения. Он набирает кому-то текст в ответ.

– Ничего, если мы заедем кое-куда по пути? – уточняет Лео, поглядывая в экран. – Мне нужно забрать документы. Не хочу круг потом делать.

Я пожимаю плечами, не поворачивая головы; делаю вид, что изучаю мелькающие ели. Около пяти минут Лео молчит, и мы едем в тишине, прерываемой лишь свистом зимнего ветра, проезжающих мимо машин и звуком двигателя. Дорога извивается между гор. Иногда встречаются люди, которые приехали кататься на лыжах и ждут друзей, но по большей части все еще дома, отходят после встречи Нового года.

– Эми, – вздыхает Лео. – Я дал тебе вчера возможность побыть одной. Теперь мы можем поговорить?

– Зачем?

– Так принято в отношениях, – беззлобно возмущается Лео. – Люди разговаривают. Особенно когда кто-то из пары заявляет другому, что его хотят убить.

– У нас нет отношений.

– Если тебе нравится так считать, ради бога. Но ты должна кое-что понять: я хочу быть с тобой, и даже если бы мне не угрожали твоим убийством, я бы сам пошел на сделку с «Затмением», сказал бы, что буду помогать, если они не будут вставать между мной и тобой. Я хочу на тебе жениться, Эми. Пойми.

Я зажмуриваюсь и нервно растираю пальцами переносицу. Похоже, пока Лео был под арестом, он чересчур кардинально пересмотрел свои приоритеты в жизни, иначе не могу объяснить, откуда в нем появилась тяга к таким безумным поступкам.

– Ты окончательно выжил из ума, – бормочу я, не открывая глаза.

– Почему? – удивляется он. – Потому что ты мне дорога?

Я не выдерживаю и восклицаю на всю машину:

– Да ты меня толком не знаешь! На хрена тебе на мне жениться?!

Лео отвечает совершенно спокойно:

– Мне достаточно того, что я уже успел узнать.

Я откидываюсь в кресле, сжимаю руки на груди и бурчу:

– Разговариваю со стеной, ей-богу.

Он скептически выгибает бровь.

– Ты не хочешь быть со мной?

– Я не хочу, чтобы ты убивал людей!

– Это не обычные люди. Ты прекрасно знаешь, кто они. Педофилы, работорговцы, садисты, убийцы… господи, да даже каннибалы! Все, за кем охотится «Затмение», отвратительны.

– Это то, чем ты собираешься себя утешать, верно? – негодующе взвываю я. – Ты не такой, Лео. И ты не оружие какого-то культа мстителей!

– В любом случае нет выбора, Эми…

Я открываю рот, но вмиг прикусываю язык.

Не могу же я рассказать, что заключила сделку со Стеллой, предложив стереть мне память? Лео не согласится на подобное. Нужно просто начать делать то, о чем мы с его тетей договорились. Видимо, сейчас идеальный момент, чтобы заложить первый кирпич стены между нами.

– Лео, прости, но… я не хочу за тебя замуж, – тихо бормочу я, но стараюсь произнести следующие слова более уверенно. Насколько это возможно, когда нагло лжешь: – Меня пугает твое чертово прошлое; пугает то, чем ты собираешься заниматься; пугает твоя семья. Я уже… я уже и смотреть на тебя не могу спокойно, понимаешь?

Я сжимаю кулаки. Лео не отвечает. Он смотрит только на дорогу, хотя до этого поглядывал и на меня. Я его задела. И мне жутко стыдно. Возможно, он и понимает, что я где-то лгу, но легче ему не становится, он пытается скрыть разочарование, однако его губы сжимаются в одну линию до белого цвета.

Он ведь возвращается в «Затмение» из-за меня! Чтобы меня не убили! А я заявляю, что не хочу быть с ним, потому что он убийца. Каково ему такое слышать?

Мне хочется выпрыгнуть из машины прямо на ходу. Секунда – и все проблемы решены. В мыслях я уже вижу, как открываю дверь и выпрыгиваю наружу, пока Лео резко жмет на тормоз и протягивает руку, чтобы схватить меня за волосы, затащить обратно, но он не успевает, и мои кости ломаются от удара об асфальт, череп раскалывается, мир гаснет навсегда, боль постепенно отступает и…

– Я не заставляю тебя быть со мной, – выдыхает Лео, вырывая меня из мыслей. – Но хочу знать, что ты в безопасности. Это можно?

Мне хочется взять нож и выколоть себе глаза, как это делают жертвы Кровавого фантома, лишь бы не видеть боль в малахитовых глазах Лео, которую он пытается скрыть. Обычно ее отголоски не просачиваются наружу, однако в эту секунду я задеваю Лео слишком глубоко.

Я не заслуживаю этого человека, черт возьми, не заслуживаю… он стольким готов пожертвовать ради меня…

– Мы с тобой не способны просто дружить, идея была идиотской, – тихо выговариваю я, растирая свои пальцы.

Лео обхватывает мою ладонь, сжимает и шепчет:

– Потому что ты любишь меня?

Его горячее дыхание касается чувствительной зоны между большим и указательным пальцем, он прижимает мою ладонь к своим губам.

– Лео, – едва слышно произношу я, не поднимая взгляд.

Я убираю ладонь от его губ, прячу в карман.

– Ответь, – требует он отстраненно.

Господи, дай мне сил.

– Я уничтожила все чувства к тебе, когда ты меня бросил, и… думаю, тебе не нужно вспоминать меня. Так будет лучше. Нам… больше нельзя видеться.

Сначала он молчит, около минуты, и эта минута кажется мне длиннее тысячелетия, а потом выговаривает со стеклянным взглядом:

– Один день.

– А?

– Один день вместе, – добавляет Лео. – Последний день. Сегодня. Если ты хочешь, чтобы наши пути разошлись, я не могу заставить тебя передумать. Это твой выбор. Прошу лишь этот день. Проведи его со мной.

– Лео…

Нет. Нет. Я не выдержу… он выведет меня на эмоции, и весь план рухнет. Один день наедине – безумно много.

– Сейчас я заберу документы и поедем к нотариусу, нужно переоформить на тебя квартиру, а после этого…

– Лео, я не могу! – прерываю его дрожащим голосом. – Мне… мне нужно готовиться к экзаменам. У меня миллион хвостов, пропущены все сроки сдачи контрольных заданий, у меня куча пересдач. Меня месяц не было в университете! Сегодня я хотела писать курсовую, мне на днях нужно ее отправить и…

– Оправдания у тебя, как и всегда, гениальные, Хромик. Писать курсовую первого января…

– Мне правда нужно ее писать, – вздыхаю я.

– Ладно, тогда я помогу тебе.

– Что?

– Помогу написать курсовую и решить контрольные. Не вижу проблемы. Я не говорил, как мы проведем день, я попросил провести его вместе. Курсовая так курсовая. Оформим документы и поедем спасать твою успеваемость в новой квартире.

– Звучит так, будто ты мой препод и спасать оценки я буду непотребно, – усмехаюсь я.

– Мне нравится ход твоих мыслей, – подмигивает он. – Но я ведь правда могу помочь. Почему нет?

– Потому что один день превратится в двадцать один день, Лео, и так далее, – нервно восклицаю я. – У нас не бывает по-другому.

– Один день. Обещаю. А завтра я исчезну.

Последние слова заставляют меня проглотить язык. Я осознаю, что вскоре снова потеряю Лео, и в этот раз – навсегда. Эта мысль сводит с ума, а значит, я не готова к серьезным шагам в нашем со Стеллой плане, я не в состоянии, пока не смирюсь с предстоящей утратой настолько, насколько возможно. Нужно отказать Лео в просьбе. Пока я не возьму себя в руки и не пойму, что именно нужно сделать, чтобы Лео меня возненавидел, нельзя рисковать, проводя с ним время. У него определенно есть план, как меня переубедить. И любой мой план на фоне его планов будет жалким, ведь Лео куда опытнее, умнее и хитрее меня во всех смыслах, об этом нельзя забывать. Он блестяще умеет манипулировать.

Ну же, Эми, скажи ему, что сегодня вы вместе не останетесь!

Остаток пути мы снова едем в тишине, слушая песни снежной бури. Лео переключает все внимание на дорогу. Я же набираюсь сил, чтобы сказать ему, что никакого последнего дня не будет, однако язык будто оледенел.

Когда мы въезжаем в город, буря становится менее агрессивной. Мир окончательно просыпается, взрослые гуляют по украшенным гирляндами улицам, а дети лепят снеговиков. Парочки щебечут в парках и пьют какао с зефиром. Я представляю, что одними из них могли бы быть мы с Лео, но это кажется чем-то из области фантастики.

«Лексус» останавливается у районного суда.

– Жди в машине, – говорит Лео и оставляет меня в салоне одну.

Спустя секунд десять у меня в кармане начинает вибрировать телефон, и я вижу видеозвонок от Венеры.

– Привет, детка! – одновременно кричат в экран Венера и Дремотный, когда я принимаю вызов.

– Охренеть, у нее даже похмелья нет, – поражается мой друг, – надо было ее с нами забрать отмечать.

– Как встретила Новый год, Эми? – восклицает Венера, перебивая своего парня и мягко отпихивая его в сторону.

Я закатываю глаза, отвечая:

– Как в могиле…

– Моя мама то же самое сказала, – смеется Дремотный.

– Кстати, а ты давно в курсе, что твоя мама встречается с Василием Чацким? – уточняю я.

– Не-е-е. – Дремотный загораживает собой Венеру, чем та очень недовольна. – Хотя я видел его у нас дома, просто не знал фамилии.

В недоумении я вскидываю брови.

– Этот город невыносимо тесный.

– Почти все богатые семьи здесь знают друг друга, – отмахивается Венера. – Ничего странного.

Дремотный фыркает.

– Мы не богаты.

– Ты живешь в особняке, детеныш Скруджа, – напоминает ему Венера. – У твоей мамы бизнес.

– В сравнении с Гительсонами мы блохи на фоне тиранозавров, – говорит Дремотный, прокручивая золотую серьгу в ухе. – Но у них в холдинге есть компания, которая поставляет из-за границы автомобили, и Стелла Гительсон сотрудничает с моей мамой, потому что у нее лучшая сеть автомастерских в городе, она шарит в автомобилях, как Стивен Хокинг шарил в черных дырах.

– Ладно, хватит вам. – Венера изображает скучающий вид. – Лучше расскажи, как у вас с Лео дела? Ты где вообще?

– На парковке у суда. Жду, когда он вернется и…

Я осекаюсь, заметив, что Лео не отправился в само здание суда. Он отошел метров на шесть от машины, и из другого автомобиля к нему вышла девушка: блондинка в белом полушубке, глянцевых сапогах выше колена и серебряном платье с глубоким декольте. Ее волосы собраны в высокий хвост, а каблуки могли бы посоревноваться по длине с ходулями. Кроме того, даже отсюда можно разглядеть ее бомбический мейкап со стрелками до ушей и алую помаду, которая на ней смотрится совсем не вульгарно.

Это та самая девушка.

Помощница Лео.

Я открываю рот, когда она подходит к Лео и целует его в щеку, а потом кокетливо взмахивает своим золотым конским хвостом.

– Эми, прием, – в один голос повторяют друзья, – алло, алло, вернитесь в пределы атмосферы Земли и ответьте.

Девушка передает Лео папку, невзначай касаясь его ладони, и остается стоять так близко, словно хочет к нему прирасти.

Рабочие отношения, значит?

– Эми! – громко зовет Венера.

– Я… слышу, слышу, да, – тарахчу я под нос.

– На что ты там смотришь?

– Бледная, как Волан-де-морт, – смеется Дремотный.

И он прав. В нескольких метрах поодаль какая-то курица пытается украсть мой крестраж, кусочек моей души, она подбирается ближе с каждым днем, а Лео не замечает или не хочет замечать.

– Поверни экран, – требует Венера, и я машинально подчиняюсь, после чего она восклицает: – Ого…

– Это его клиентка? – предполагает Дремотный. – Какая-нибудь подстилка старика, который сдох и оставил ей наследство, но ее обвинили в его убийстве?

– Это его помощница.

– Чего? – давится соком Венера. – А чем она помогает? Стоит рядом на заседании, чтобы прокурор забыл речь, пялясь на ее буфера? Посмотри. Она свой главный калибр, не меньше пятого размера, прямо ему в лицо выкатила.

– Ты каждый день ходишь с таким декольте, – замечает Дремотный.

Венера игнорирует своего бойфренда и продолжает:

– Почему ты сидишь в машине и безропотно смотришь, как эта овца уводит твоего парня?

Дремотный дуется на свою подругу, но пожимает плечами и кивает, без слов заявляя, что Венера права. Но что я сделаю? Да и зачем? Мне скоро память сотрут! Дьявол… как представлю, что эта тварь сразу запрыгнет на Лео, так повеситься хочется.

Она с голливудской улыбкой что-то ему щебечет, вьется рядом, точно кошка под валерьянкой, а затем и вовсе поправляет ему воротник рубашки.

Ну все!

Я хлопаю дверью «Лексуса» так громко, что они оба оборачиваются, при этом Лео кривится, понимая, что я чуть стекло ему не выбила. Но мне плевать! Утопая в снегу, я направляюсь к ним.

– Здравствуйте, – удивленно приветствует меня девушка и улыбается Лео со словами: – Ой, ты не говорил, что приехал с клиенткой.

– Я его девушка, – выпаливаю я до того, как Лео открывает рот.

Помощница вновь растягивает губы в улыбке, но какой-то сломанной.

– Оу, правда? – переспрашивает она у Лео.

– Нет, на самом деле я его бабушка, – и снова я не даю Лео открыть рот. – Я хорошо сохранилась, да?

Мариам издает фальшивый смешок и окидывает меня взглядом, в котором читается фраза:

«Не очень-то и хорошо».

– Спасибо, что составила договор, – благодарит ее Лео и приобнимает меня за талию. – Не забудь про апелляционную жалобу, нужно найти судебную практику до среды.

– Конечно, – поджимает она губы и пятится к своей «Ауди». – Отличного вам дня.

– И вам, – громко произношу ей вслед. – Надеюсь, Лео хорошо платит? Вы так много работаете… его телефон не замолкает от звонков. Подобное трудолюбие должно достойно вознаграждаться в денежном эквиваленте, верно? Или вы предпочитаете какой-то другой подход к премированию?

– На зарплату не жалуюсь, – зубоскалит она, краснея от злости и прячась в своей машине.

Когда ее автомобиль покидает парковку, я чувствую, что меня трясет: то ли от холода, то ли от ярости.

Она отреагировала на меня агрессивно. И теперь я уверена, что она хочет соблазнить своего начальника, теперь это явно не мои фантазии, а чертов факт.

– Что это было? – усмехается Лео. – Я дара речи лишился.

– Не только речи, но и мозгов, – парирую я и направляюсь в сторону его «Лексуса». – Поехали.

Лео притягивает меня за талию.

– Мне холодно! – сопротивляюсь я. – Идем!

– Я тебя согрею. – Он обхватывает меня крепче и шепчет на ухо: – Между мной и Мариам ничего нет. Не волнуйся.

– Я и не волнуюсь.

– Неужели?

– Да! Просто противно видеть, что ты выбрал себе помощницу не по интеллекту, а по размеру сисек.

Лео смеется мне в шею, и мурашки пробегают по позвоночнику.

– Эми, я уже говорил, что Мариам великолепно справляется со своей работой. У нее красный диплом магистра и острый ум. Не надо судить по внешности.

Я вырываюсь из его рук.

– Это не отменяет того факта, что она хочет с тобой совсем нерабочих отношений!

Снова хлопнув дверью «Лексуса», я сползаю в кресле и утыкаюсь в телефон. Лео садится в машину и молча за мной наблюдает. Готова поклясться, что ему льстит мое поведение. Да, я ревнивая идиотка! Посокрушаюсь об этом позже, сейчас я чересчур зла.

– Заводи мотор, и поехали, – бурчу я, листая ленту в социальной сети.

– Сначала мы поговорим.

– Нет.

– Да. Это ведь наш последний день вместе, забыла?

Черт, точно… Гадство, да я даже имя свое забыла, когда увидела, как Мариам виляет задницей перед ним!

– Нам не о чем говорить.

– Сначала ты хотела со мной порвать, а теперь ревнуешь к помощнице?

– Не обольщайся, меня просто раздражает, что ты не видишь очевидного.

– Я все вижу, Эми. Однако мне ее желания и стремления не мешают. Наоборот. Мариам хочет мне угодить, понравится, потому работает намного лучше. На что мне жаловаться?

От шока у меня палец замирает над экраном.

– Ну ты и сволочь… – поражаюсь я.

– Я не собираюсь с ней спать. Почему это я сволочь? – с улыбкой оскорбляется Лео.

– Потому что нельзя так поступать с людьми, которые тебя любят! – кричу я.

– Тогда почему ТЫ так поступаешь со мной? – громко спрашивает он в ответ.

– Это другое!

– Нет, не другое, – цедит он. – Сначала ты рассказала мне о прошлом, о наших отношениях, а теперь убегаешь, когда я начал вспоминать, когда мой мозг вот-вот взорвется и мне нужна ты, ты решила свалить.

– Чего ты хочешь? Последний день вместе? Ладно. Отлично. Поехали. Или тебе нужно ошейник на меня надеть и привязать к ноге? Я хочу нормальной жизни, Лео! С меня хватит!

– Один день, – вздыхает он и заводит мотор. – Как и просил.

– Договорились.

Глава 23

– Вот уж не думал, что когда-нибудь буду писать курсовую первого января, – бурчит Лео, придерживая дверь ногой, пока я не захожу в квартиру.

Его руки заняты пакетами с едой и рюкзаком с учебниками, а мои – ноутбуком и сумкой с домашними вещами.

Не уверена, что действительно буду жить в этой квартире, – хоть мы и съездили к нотариусу, – но кое-какие вещи привезла. Сегодня мне уж точно придется ночевать здесь. Когда Лео меня возненавидит, мы переоформим документы обратно, и я буду свободна, как ветер над океаном… а еще несчастна, как дельфин в пустыне, но это уже совсем другая история.

– Я сделаю себе эспрессо, – говорит Лео, относя мои учебники в спальню и опуская рядом с ноутбуком. Пакет с роллами он оставляет на столике перед искусственным камином, а продукты забирает на кухню. – Тебе тоже стоит взбодриться. Будешь капучино или латте?

Несмотря на метель за окнами, в квартире очень даже тепло, так что я переодеваюсь в бежевую майку и короткие белые шорты из джинсовой ткани.

– А эспрессо – для избранных?

Я прыскаю смешком, заглядывая на кухню.

– Ты его не пьешь, – вкрадчиво напоминает мой адвокат, перекладывая продукты в холодильник.

Он скупил половину гипермаркета. Я удивлена, что в кассовом аппарате не закончилась бумага, когда нам печатали чек за товары.

– Спаржу я тоже не ем, но ты ее зачем-то купил, – саркастично напоминаю я.

– Она полезная, попробуешь, – занудствует Лео.

В гипермаркете мы чуть не подрались, потому что он клал товары в корзину, а я возвращала их обратно на полки.

Зачем покупать то, что все равно пропадет? Не буду я жевать какую-то спаржу! Я не коза.

– Ага, и мерзкая, – морщусь я.

Лео закатывает глаза и повторяет вопрос с таким лицом, будто принимает у меня экзамен:

– Тебе сделать латте или капучино?

– Латте, – вздыхаю я и отправляюсь раскладывать вещи на письменном столе, пока Лео колдует над кофемашиной.

Так, ноутбук, конспекты, ручка. Можно начинать писать курсовую или хотя бы делать вид, что пишу, пока не придумаю, как поругаться со своим заботливым Шакалом: любителем спаржи и убийцей моих нервных клеток.

Я надеялась, что оформлять документы мы будем полдня и я не скоро окажусь с Лео наедине, но мы потратили всего полчаса. У Лео, естественно, есть свой друг-нотариус, который все быстро организовал. В общем, теперь я обладатель квартиры в центре города, и если бы не предстоящая потеря памяти, – о ней я стараюсь всерьез не думать, чтобы не словить паническую атаку, – то я бы могла съехать из общежития. Венера как раз и сама давно подумывает переехать к Дремотному, но не хочет бросать меня.

Короче, все были бы рады. Все, кроме меня, которой скоро в мозгах подрежут проводки.

Проклятье…

Я открываю в ноутбуке файл с курсовой работой, пишу название первой главы «История смертной казни». Да, аплодируйте, я молодец: успела за два месяца целое оглавление написать!

Побарабанив пальцами по столу, я рассматриваю «свою» квартиру, которая совершенно не похожа на ту стерильную, холодную, белую пещеру, где Лео сам предпочитает жить. Помню, когда я первый раз там оказалась, то даже испугалась. В его квартире не за что глазу зацепиться, полный минимализм: и в мебели, и в цвете – ох уж этот молочный оттенок интерьера, мир без красок. Почему Лео нравится там жить? Ассоциация с чистотой и искуплением?

С другой стороны, он как-то сказал, что квартира, подаренная мне, – его любимая, пусть он в ней и редко обитает.

В ней и правда есть изюминка. Один только длиннющий камин и подсветка на мебели чего стоят. Теплые древесные оттенки радуют глаз. А вид из окна какой! Это самое высокое здание в округе, и мы на последнем этаже, мчимся к облакам.

Лео ставит передо мной чашку с латте.

– Спасибо, – грустно мычу я, листая скачанные в интернете учебники.

Ничего, сейчас накопируем, слепим красиво и перепишем, чтобы программа проверки на плагиат не визжала.

Я делаю глоток латте и издаю стон удовольствия.

– Боже, ты научился готовить вкусный кофе! Не горький кошмар, а… черт, это вкус малины, да? Малиновый латте, – восхищаясь я.

Лео сдержанно улыбается и особо не демонстрирует радость от моих слов, но я чувствую, как он сияет изнутри от гордости за свое творение. Внимательно оценив ситуацию и мое настроение, он позволяет себе наклониться и бережно поцеловать меня в макушку, после чего выговаривает на ухо:

– Посмотрел самоучитель в интернете.

Я вздрагиваю, чувствуя его горячее дыхание в районе виска, и едва не разламываю ручку в кулаке: пальцы сжимаются до хруста от напряжения. Тепло Лео проникает под кожу, подобно жару костра посреди холодной пещеры, в которой я прячусь от вьюги, захватившей мою жизнь.

Лео выпрямляется, забирая с собой это самое тепло. Идет распаковывать роллы.

– Какая тема у твоей курсовой? – интересуется он.

– Смертная казнь: проблемы применения.

– Проблем нет, – ухмыляется Лео, шурша пакетами. – У нас мораторий на нее с 16 апреля 1997 года. Сколько можно рассуждать?

– Ты против снятия моратория?

Я разворачиваюсь на стуле. Сиденье крутится, и я, как ребенок, катаюсь из стороны в сторону, попивая латте.

– Я? – Адвокат проезжает по мне пытливым взглядом, будто я произнесла невообразимую глупость. – Я убивал тех, кто за свои поступки заслуживал смерти. Естественно, что я ЗА его снятие.

– И ты об этом жалеешь, не так ли? – выразительно напоминаю я. – Об убийствах…

– Жалею, – пожимает широкими плечами Лео, подцепляя ролл с креветкой палочками. – Однако считаю, что тратить деньги на содержание смертников… ошибка.

– Не ожидала услышать от тебя подобного, – признаюсь я растерянно.

– М-м-м, значит, ты пишешь работу о том, что против смертной казни?

Выражение лица Лео становится слегка надменным, саркастичным, и мне жутко хочется пнуть этого самовлюбленного эксперта. Посмотрите на него, он помогать приехал или в суд? Я не его оппонент.

– Я думала, что ты меня поддержишь, – с недоумением подтверждаю я и сажусь рядом с Лео около кофейного столика, на котором адвокат расставил упаковки с роллами.

Я успеваю поймать горящий взгляд малахитовых глаз на своих голых ногах, однако через несколько секунд Лео прячет взгляд в чашке эспрессо. Не надо было надевать короткие шорты. Фантазия у него, видимо, прекрасная и не дающая покоя. Мучается теперь.

– С чего вдруг? – отстраненно спрашивает Лео.

И топит ролл в соевом соусе.

– Ты говорил, что в тюрьмах сидят, во-первых, и невиновные, а во-вторых, те, кому заплатили, чтобы они признались в чужих преступлениях, отсидев за реального виновника.

– А еще я говорил, что тюрьма не исправляет людей, – подмигивает он. – Да, то, о чем ты твердишь, имеет место, ведь из всех правил есть исключения, но на то они и исключения. Одно дело, когда в чем-то большом и светлом есть щепотка мусора – скажем, старые пластиковые банки на дне кристально чистого озера; а другое, когда в гнилое болото вляпалось несколько бабочек. Бабочки – это, конечно, чудесно, мило, но если вместе с ними ты избавишься от смрадного болота, ничего страшного. Или, допустим, есть такие ребята, как глисты…

– Фу, блин, мы же обедаем, – взвываю я, закрывая ему рот ладонью. – И вытащи уже ролл из соуса. Он размяк, как утопленник.

– Мои вкусы весьма специфичны, – шутит Лео, сохраняя высокомерное выражение лица. – Этот утопленник кажется мне более притягательным для употребления.

Я с трудом собираю палочками развалившийся ролл и силой запихиваю Лео в рот, но от поднятой темы это не спасает, ибо он продолжает:

– Так вот. Есть исследования о том, что глисты повышают иммунитет.

– Ты ролл целиком проглотил? – недоумеваю я. – У тебя каменный желудок, ей-богу. Не понимаю, почему с таким питанием и любовью к эспрессо у тебя до сих пор нет гастрита.

Лео делает вид, что я ничего не говорила, и у меня возникает ощущение, что он просто издевается надо мной, видя в ответ забавную реакцию.

– Таким образом, глисты тоже могут приносить пользу организму хозяина, в котором живут, но тот факт, что в остальном они мерзкие существа, вызывает лишь желание искоренить их полностью. То же самое со смертниками.

– Смертники – не глисты, – уныло протестую я, пережевывая имбирь.

– Это метафора, Хромик, – холодно поясняет Лео и кидает новый ролл в соевый соус, заготавливает себе очередного утопленника. – Думаю, с курсовой справишься сама. Наши позиции не сходятся. Давай я лучше решу твои задачи и контрольные.

– Что с тобой? – не выдерживаю я. – Почему ты смотришь на меня как на жвачку, прилипшую к подошве?

Не сказать, что подобная строгость и высокомерие на его лице, это нечто новенькое, но он уже давно не смотрел на меня своим по-зимнему ледяным мраморным взглядом.

– Разве?

Он искренне удивляется, но с ухмылкой.

– Именно так!

– Я… пытаюсь быть сдержанным, раз уж настоял на дне вместе. Хочу, чтобы тебе было комфортно. Быть насильником над твоей свободой воли – не мой вариант.

– Комфортно? Да мне повеситься хочется от твоего гордо задранного носа. Прекращай.

– Как прикажешь на тебя смотреть?

– Не так!

– Содержательный ответ, – с сарказмом произносит он. – Ладно, принял к сведению вашу претензию.

– И разговаривай, ради бога, не как адвокат. Мы не на заседании.

Сделав глоток малинового латте, я наступаю вновь:

– Перед тем как казнили Чикатило, вместо него приговаривали к смерти невиновных.

– И это твой аргумент? – высмеивает Лео. Мне хочется стукнуть его палочками по лбу. – Вместо Чикатило казнили Александра Кравченко, но, если ты не в курсе, сообщаю: его взяли, потому что ранее он тоже убил девятилетнюю девочку. Он избил ее, задушил и, внимание, твое любимое – выколол глаза, а потом закопал в огороде. Ему дали восемь лет. За хорошее поведение он вышел условно-досрочно. Конечно, на него сразу подумали. Мало того, он еще и сам сознался в убийстве, совершенном Чикатило. Из-за одного зэка, с которым сидел. Тот выбил из Кравченко признание силой; но напоминаю, Хромик, он тоже убийца ребенка.

Я слегка пихаю его локтем в плечо и констатирую:

– С тобой невозможно писать курсовую, Лео.

– Поэтому я буду решать твои задачи, – соглашается он.

Я фыркаю и жую ролл «Филадельфия». Лео запивает своих бедных утопленников эспрессо.

– Не понимаю. – Я чешу палочками подбородок. – Ты адвокат, который специализируется на уголовных делах, ты прославился защитой самый отпетых мерзавцев. Как ты можешь быть ЗА смертную казнь?

– Это моя работа, а свою работу я выполняю идеально. Даже если мне что-то не нравится. Это мой заработок. То, что я умею делать в совершенстве. Да и в большинстве случаев я защищаю тех, кто осужден не за насильственные преступления против личности или не так плох, как может показаться.

– Не так плох?

– Мой отец сидел за покушение на убийство, – напоминает Лео. – Недолго, но все же. Он хотел убить того парня, который изнасиловал Еву. Скажи мне, он заслужил тюрьму?

– Я… нет, не заслужил.

– А члены «Затмения» заслужили?

– Не сравнивай отца с этими маньяками!

Я случайно проливаю свой латте на роллы Лео, когда активно жестикулирую.

– Ой…

– Ничего, – усмехается адвокат. – Так будет вкуснее.

Я делаю виноватое лицо, а потом добавляю:

– Василий совершил покушение в состоянии аффекта. Его дочь изнасиловали! Конечно, он кинулся на виновника. Это нормальная человеческая реакция, которую сложно контролировать. «Затмение» же убивает людей расчетливо. Они ведут себя как боги, которые имеют право вершить правосудие.

– Давай не будем о них.

Лео кладет палочки на столик. Похоже, у него пропал аппетит, и не из-за того, что я облила его роллы кофе.

– Твой отец очень сильный мужчина, – хвалю я, сжимая пальцы на плече Лео. – При всей своей романтичной, творческой натуре он умудрился выйти из тюрьмы хорошим человеком.

– Мой отец – то самое исключение из правил. Исключение, Эми. В большинстве же случаев человек, который совершал тяжкие преступления, обязательно выкинет новый фортель, так что не вижу смысла содержать его в тюрьме… разве что задействовать в каких-то важных работах, куда обычных людей жалко отправлять.

Допивая латте, я раздумываю о словах Лео про Кравченко и Чикатило, вспоминаю о Кровавом фантоме и месте преступления, где мы побывали с Виктором. Лео же включает камин. Несколько метров стены охватывает искусственное пламя, раздается потрескивание дров. Если бы не мысли о маньяках, я бы вдоволь насладилась подобным эстетическим удовольствием. За окнами падает снег, воет ветер, а я сижу на теплом пушистом ковре у камина и ем роллы в компании умного, сексуального мужчины.

Увы…

– Слушай, – я засматриваюсь на языки пламени, – когда мы ехали из станицы, ты процитировал строчку Библии, которая значится под одним из номеров, оставленных маньяком на зеркалах. Что-то про суд над ближним, кажется. Послание от Иакова.

– 4:12? – уточняет Лео, расслабленно опираясь спиной о край кровати. После чего наигранно важно цитирует возвышенным тоном: – Есть лишь один Законодатель и Судья, который может и спасти, и погубить. А кто ты такой, чтобы судить ближнего?

– Да, оно самое, – киваю я, подползая ближе и облокачиваясь локтем о кровать. – Мне кажется, что «Затмение» как-то связано с этими убийствами, но я не понимаю: зачем оставлять подобные послания? Бессмыслица.

– Так ты считаешь, что за самоубийствами стоит «Затмение»?

Лео тоже поворачивается в мою сторону и облокачивается о край кровати, подпирая голову рукой.

– Не может же это быть простым совпадением? Раз у «Затмения» есть препарат, с помощью которого людей можно заставить себя убить, тот самый препарат, созданный Глебом, то все указывает на них. Они промывают жертвам мозги. Препарат усиливает эффект – и человек совершает суицид.

– Шаткая гипотеза, – ухмыляется Лео, скользя жгучим взглядом от моей шеи до губ. – Почему же тогда подобным образом не убивают всех?

Не знаю, как Лео это делает, но от одного только его взгляда возникает желание податься вперед и срочно вспомнить, какой вкус у его губ. Нотки кофе и мятной резинки… я успела соскучиться по ним.

– Ну не сразу же кидаться в омут с головой, нужно протестировать такой способ, верно? – отвлекаюсь я от мыслей о его поцелуях. – Вы с Евой сбежали от «Затмения», и они решили попробовать новый способ достижения своих целей. Довольно успешный способ. Теперь им не нужны киллеры. Люди сами будут себя убивать. Идеально же, ну?

– Звучит красиво, однако жертвы Кровавого фантома не подходят под портрет жертв «Затмения». Убитые не влиятельны, не богаты.

– Возможно, «Затмение» расширило список жертв?

– Сомневаюсь. Они не религиозны.

Лео ставит пустую чашку на столик и снова опирается о кровать, но сантиметров на десять ближе ко мне.

– Нужно больше информации, – сокрушаюсь я, утыкаясь лицом в кровать. – Мне нужен Виктор. У него есть информация обо всех жертвах, он быстро найдет взаимосвязь.

– Я тоже могу раздобыть информацию, Эми, – уязвленно замечает Лео. – Более того, я давно это сделал и все проверил. Этих людей не связывает ничего: ни профессия, ни социальный статус, ни возраст, ни друзья, ни родственники, ни деньги. Единственное, что их связывало…

– Приложение «Пеликан», – заканчиваю я, поворачивая голову в его сторону.

Щекой продолжаю прижиматься к одеялу.

– Да, но после смерти все сообщения и аккаунт человека удаляются. – Лео убирает упавшую челку с моих глаз и пропускает прядь между пальцев. – Никто не знает, о чем с ним говорили. Заблокировать ресурс тоже не выйдет, он каруселит по даркнету. К тому же странно, что в приложении сидят сотни людей, но умирают лишь некоторые.

– Я тоже сидела в «Пеликане», но…

– Господи, Эми, – возмущается Лео, – чем ты думала?

В его глазах концентрируется вся ярость мира.

– Я надеялась понять, почему люди себя убивают, успокойся.

– С тобой невозможно оставаться спокойным, ты даже булыжник выведешь из себя своими поступками, – гневается Лео и, судя по выражению лица, жаждет меня выпороть. – Умоляю, скажи, что ты там больше не сидишь.

– Не сижу, не сижу, – вскидываю я руки, недовольная тем, что меня отчитывают, точно ребенка, – хватит. Ничего страшного не случилось. Мне лишь оказывали психологическую поддержку, как и большинству людей, которые там сидят.

– А может, тебе промывали мозги? – никак не угомонится Лео.

– Но не промыли же!

– Не знаю… – делано сомневается он, – как раз после этого турне с «Пеликаном», пока я был в тюрьме, ты и решила от меня избавиться. Значит, спасибо я должен сказать приложению?

– Приложение ни при чем! И хватит об этом…

Лео сжимает зубы и тяжело вздыхает, затем холодно интересуется:

– И что же полезного ты все-таки узнала о приложении, что могло бы помочь сделать выводы о стопроцентной его причастности к самоубийствам?

– Ничего, – обиженно выговариваю я. – Однако Макс как-то сказал, что попасть в приложение – мало. Нужно стать избранным внутри него. Избранным дают браслет, похожий на ветвь с шипами, а потом приглашают на собрания. Может, убивают тех, кто достиг какого-то уровня?

– Во-первых, теперь мы точно знаем, что это секта, – констатирует Лео, после чего негодующе спрашивает: – Во-вторых, я что-то не пойму… ты до сих пор общаешься с Максом? Тем самым, который пытался тебя изнасиловать?

– Откуда ты знаешь? Я не говорила тебе, что это был Макс. Ты… вспомнил?

– Глеб рассказал, – мрачно объясняет Лео.

– Вот как? А он рассказал, что в прошлом году твоя сестра убила отца Макса по поручению «Затмения»? Я знала Габриэля Крауса! Ты в курсе, за что его убили? За мошенничество. Да, он поступал мерзко, но не настолько, чтобы его убивать!

– Эми…

Я поднимаюсь и ухожу к письменному столу, беру тетрадь, задачи и отдаю Лео.

– Если там будут ошибки, я скажу Цимерману, что задачи решал ты, – угрожаю я.

Лео фыркает.

– Ну спасибо.

– Не плачь, – сюсюкаюсь я, – ты же сказал, что лучший в своем деле. Вот и реши мне все на пять с плюсом.

Лео ухмыляется, лениво открывая тетрадь.

– Разве в этом семестре Цимерман будет что-то у тебя преподавать?

– Нет, но я все равно ему скажу, а то он слишком сильно восхищался твоими знаниями.

Лео кидает тетрадки на кровать и начинает расстегивать свою рубашку.

– Ты что… делаешь?

Я округляю глаза.

– Мое тайное оружие на экзаменах, – таинственно улыбается он. – Сдаю натурой.

– Издеваешься?

– Голым лучше думается, – шелестит он, расстегивая последнюю пуговицу на черной рубашке.

Я открываю рот, не переставая выпучивать глаза, однако Лео снимает рубашку и вешает ее в шкаф, после чего ложится на кровать и начинает читать задачи.

– Снял, чтобы не помялась, – серьезным тоном заявляет он и громко перелистывает страницу.

На несколько мгновений я стою как завороженная. Его красивое мускулистое тело и энергетика притягивают меня, точно ревущее пламя, и жар, бурлящий в моем животе при виде Лео, усиливается. Я вспыхиваю, наслаждаясь тем, насколько греховно и дьявольски сексуально он выглядит. Татуировка с изображением колючей проволоки не увеличилась в длине и опоясывает его сильную руку на столько же ступеней, сколько было в прошлый раз, что несомненно радует. Он никого не убил…

Заставив себе оторвать взгляд от его стального пресса, я кривляюсь и саркастично бурчу:

– Ну да, конечно. Знаешь что? Лежи хоть без трусов, главное, задачи реши правильно.

И поворачиваюсь обратно к ноутбуку, возвращаясь к написанию курсовой. Безуспешному написанию. Чертов Шакал сбил меня с выбранного курса не только своим стриптизом, но и поучениями, а когда я теряю уверенность в позиции, то уже не могу убедительно козырять собранными фактами.

Я пишу и удаляю. Пишу… и удаляю, мать вашу! Проходит полчаса, а у меня готовы жалкие две страницы, но мне хочется и их удалить.

Иногда я чувствую взгляд Лео. Это напрягает. Однако я могу собой гордиться, ведь я ни разу так и не оглянулась, чтобы попялиться на его мышцы.

– Не получится из меня адвоката, – ною я, обессилено шлепаясь лицом на клавиатуру.

– Почему? – отрешенно интересуется Лео.

– Если оппонент заставит меня засомневаться в собственной позиции, я не смогу гнуть ее дальше, напролом.

– Неправильный подход, – корит он, шурша страницами тетради. – Ты всегда должна сомневаться в позиции. Еще до того, как выйдешь на поле боя, ты вычисляешь все слабые стороны своей позиции. И не только по делу. Но и в самой себе. Зная, где брешь, ты будешь готова к атаке. Всегда ищи как «за», так и «против». Можно выиграть с любой позицией. Даже с той, которая тебе не нравится. Работа у нас такая.

Я чувствую, что Лео кладет руку мне на плечо, и вздрагиваю. Он пересек комнату совершенно бесшумно.

– Держи, – он вручает мне тетрадь. – Я закончил.

– Уже? – поражаюсь я. – Тут задач на неделю!

– Для тебя на неделю, а для меня на полчаса.

Лео игриво щелкает меня по носу, и я шлепаю тетрадью по его бедру.

– Если ты всегда можешь найти «за» и «против», почему отказался помогать с курсовой? Раз ты, о, великий мастер, способен защитить любую позицию!

– Потому что тебе нужно учиться смотреть на ситуацию с любой стороны, вот и тренируйся. Смотри на вещи чужими глазами. Без разницы, какую позицию ты выберешь, умей доказать любую.

– Твоя помощница из журнала Playboy умеет? – ухмыляюсь я.

– Ты хоть раз-то этот журнал открывала? – хитро уточняет он.

– А ты?

– Давай кое-что проясним. – Лео упирается ладонями в стол, склоняясь надо мной и выговаривая над ухом: – Ты хочешь, чтобы мы больше не виделись, но ревнуешь к помощнице, с которой у меня ничего и нет?

Его горячие пальцы скользят по моему голому плечу.

– Я не ревную, – цежу сквозь зубы и закрываю ноутбук.

Лео тихо смеется, слегка касаясь губами моего уха. И по телу разносится приятная вибрация. Его пальцы спускаются ниже, к предплечью, пока вторая рука продолжает упираться в стол.

– Ты ревнуешь, – подтрунивает он.

– Размечтался.

Лео разворачивает мой стул и садится рядом на колено, обхватывает мой подбородок.

– Я мечтаю не о твоей ревности, – говорит он и поднимается, снова упирается одной рукой в стол, другой продолжает держать меня, заставляя смотреть в глаза, полные желания. – Я мечтаю, чтобы ты перестала сопротивляться тому, чего мы оба хотим.

– Не обманывай себя, – рычу в ответ.

Я соскальзываю со стула, вырываясь из капкана, и ухожу на кухню.

– Мне нужен стакан воды.

– Остудиться от желания?

– Да, вылью тебе на голову. Наконец-то исполню свою маленькую мечту.

Я слышу позади смех.

О чем я думала, когда соглашалась провести с Лео весь день? Еще и в этой квартире! Здесь ведь была наша последняя ночь, – та невероятная ночь, которую он не помнит, зато я помню все. Мы не спали до утра, не могли оторваться друг от друга, а потом он ушел, оставив гребаную записку.

«Я не хочу сделать тебя несчастной, не хочу, чтобы ты пожалела о том, что пошла за мной…»

Однако именно несчастной он меня и сделал, когда ушел. Я так и не оправилась после его предательства – а теперь он встает на колено и надевает мне на палец гребаное кольцо?

Я выпиваю стакан прохладной воды и тру затекшую шею. За ноутбуком я сидела зигзагом, так что теперь болит спина, шея и поясница. Старая кляча, а не студентка. Надо бы записаться в спортивный зал.

– Сильно болит?

Пальцы Лео сжимаются между моей шеей и плечом, слегка массируют мышцы над лопатками.

– Господи! – подпрыгиваю я от неожиданности. – Давай ты будешь хоть какие-то звуки издавать, когда по дому перемещаешься? Иначе одна из наших встреч закончится моим инфарктом.

– Мне повесить на шею бубенчик?

– Я, блин, серьезно, – надуваю губы. – Напугал.

– Ладно, прости, – шепчет он на ухо. – Так приятно?

– А? – издаю я полустон: и от удивления, и от удовольствия, ведь Лео разминает мои плечи каким-то волшебным образом. – Я… да, спасибо. Надо бы заняться фитнесом, пока позвоночник не окаменел.

Лео надавливает пальцами на несколько точек, и я издаю еще один приглушенный стон удовольствия, за который краснею и мысленно себя ругаю, но Лео продолжает разминать мою шею, – и мне, черт возьми, так приятно, что я не сопротивляюсь, когда он томным шепотом предлагает:

– Пошли в спальню, сделаю тебе массаж.

Впрочем, через секунды три я торможу. Остатки здравого смысла кричат, что нельзя позволять мужчине касаться голых участков моего тела. Это игра со спичками над океаном бензина. Лео чувствует мои метания и подхватывает на руки, закидывает на плечо.

– Ты совсем уже? – вскрикиваю я.

– Извини, – наигранно восклицает он, занося меня в спальню и опуская на кровать, – мне показалось, что ты теряешь сознание.

– Слезь с меня, – возмущаюсь я.

Лео нависает надо мной, упираясь кулаками в кровать.

– Я умею делать массаж, – хвалится он, – тебе сразу станет легче.

– Твои фокусы со мной не пройдут, – предупреждаю я рассерженно.

– Если не понравится, я прекращу, и ты вернешься к своему увлекательному написанию курсовой, – невинно обещает он.

А в глазах-то дьявол ликует!

Я с трудом удерживаюсь от желания прикоснуться к мышцам на его груди, напряженным оттого, что Лео держится, упираясь кулаками в матрас.

– Может, мне просто выставить тебя за дверь? – сварливо предлагаю я.

– Ты обещала мне день вместе, – напоминает Лео с укором.

Одним движением он подхватывает меня под бедра и переворачивает на живот. Его руки вмиг сжимаются на моей шее: давят на такие чувствительные точки в районе затылка, что я только и успеваю, что глаза закатить от экстаза.

– Ах ты… сволочь, – раздается мой хриплый вскрик.

– Разве плохо?

Я подвываю. Если от массажа и можно получить оргазм, то Лео с этой задачей справится, я уверена.

– Ненавижу тебя, – рычу я в одеяло, не в силах сопротивляться.

Лео перебирает пальцами позвонки, и я чувствую, что шея стремительно расслабляется. Уж чего я от него не ожидала, так это умения делать массаж.

– Приму за комплимент, – ехидничает Лео. – Признайся, тебе нравится.

– Мне? – милейшим голосом уточняю я. – Или тебе?

– Ну не спорю, есть нечто приятное в том, чтобы трогать красивую девушку, – бархатно произносит Лео.

Я издаю ироничный смешок, уткнувшись в одеяло носом.

Лео задирает мою майку и разминает мне поясницу, а я и не отталкиваю: летаю где-то в астрале от удовольствия. Он времени не теряет и расстегивает лифчик.

– Доиграешься… – грозно предупреждаю я, – остатки роллов скоро окажутся у тебя на голове. Застегни обратно.

– Твоя одежда мне мешает, – как ни в чем ни бывало объясняет Лео приглушенным тоном.

И звучит это до того убедительно, что я едва не выдаю: извините…

Вот Шакал.

Ни грамма совести и тонна обаяния.

– Только моя? – с преувеличенным недовольством спрашиваю я. Злиться, когда тебе делают божественный массаж, не так уж легко. – Или твои штаны тебе тоже мешают?

– Ты всегда была острой на язык? – усмехается он.

– А ты всегда был ужасно наглым!

Пальцы Лео скользят по позвоночнику, и мой гнев превращается в наслаждение, но сдаваться, черт возьми, нельзя.

– Я уже видел тебя обнаженной, чего стесняться? – напоминает Лео, продолжая соблазнять меня своими умениями.

Но я остаюсь дерзкой:

– Количества зубов, которые у тебя останутся, если не прекратишь.

Он прижимается горячим торсом к моей спине и шепчет у ямочки под ухом:

– Успокойся, Хромик, это всего лишь массаж, – не голос, а сгусток сексуальности. Лео еще и зарывается пальцами в мои волосы. – Подними руки. Я аккуратно стащу с тебя майку и лифчик, ничего не разглядев, кроме твоей очаровательной спины.

– Какой же ты хитросделанный, – с нотками истерики смеюсь я в матрас. – Слов нет…

– Посмотри мне в глаза и уверенно скажи, что ты не хочешь массаж, – идет он ва-банк.

– Знаешь что?

Я резко скидываю его с себя и сползаю с кровати. Лео меня не держит. Его игривый настрой испаряется за секунду, он хмурится и виновато произносит:

– Эми, прости, я…

– О, нет, – громко заявляю я, – мне нравится идея с массажем, так что подожди меня, сейчас я вернусь, и продолжим.

В недоумении он вскидывает брови и рассеянно кивает.

Отлично.

Хватит с меня его манипуляций. В эту игру мы будем играть по моим правилам. Пришло мое время над ним поиздеваться.

Я ухожу в ванную комнату и стягиваю с себя одежду, остаюсь в одних трусах, но, посмотрев в зеркало, решаю сначала накинуть розовый махровый халат.

Хочет сделать мне массаж? Отлично. Почему бы и нет? Расслаблюсь наконец-то. Ну а он пожалеет о своем предложении, ох, как пожалеет…

Втянув носом воздух и протяжно выдохнув, я возвращаюсь в спальню, полная решимости.

Лео давится глотком воды, когда я подхожу к кровати – и сбрасываю с себя халат. Теперь на мне нет ничего, кроме белых кружевных трусиков. Стоит огромных усилий не расхохотаться, видя округленные малахитовые глаза адвоката.

Я действительно уже давно привыкла быть перед ним голой, ведь в прошлом году мы не одну ночь вместе провели, однако эти воспоминания принадлежат только мне. Лео наш секс не помнит. Пусть он и видел меня обнаженной, но не в такой интимной ситуации. Вот и повеселюсь.

– Начнем? – непринужденно интересуюсь я, присаживаясь на край кровати. – Как мне лечь?

Чтобы открыть рот, Лео требуется около пяти секунд, но он не произносит ни звука, а просто кивает на одеяло, продолжая стоять столбом. Его плечи вздрагивают. Я решаю лишний раз его не мучить, устраиваюсь на животе… пока что.

Его вопросительные потемневшие глаза и без того слишком ярко выражают желание, – так ярко, что я начинаю смущаться и нервничать, опасаясь краха моего плана, но все же стойко выдерживаю жаждущий взгляд мужчины и остаюсь собой довольна.

– Неожиданно, – хрипит Лео.

Его руки обхватывают мою поясницу и легкими движениями массируют спину по направлению к лопаткам.

– Тебе что-то не нравится? – невинно интересуюсь я.

– Мне… – он осекается и мягко просит: – расслабься.

– Я совершенно расслаблена, – мурлыкаю я.

Когда он надавливает на несколько чувствительных точек чуть выше моих ягодиц, я издаю протяжный стон. Руки Лео на какое-то мгновение замирают: словно превращаются в камень.

Чудесно, он теряет контроль.

Черт, а Лео и правда умеет делать массаж! Может, я и дура, но зато счастливая. Самая счастливая. Чувствовать горячие руки Лео на своей спине – волшебство высочайшего уровня, ибо я плавлюсь от его магии.

– Я… схожу в ванную за маслом, – со все той же сексуальной хрипотцой произносит Лео, массажируя верхнюю часть моих ягодиц. – Чтобы… лучше скользило.

Он так резко вскакивает, что я успеваю лишь пробормотать:

– Что делало?

Лео скрывается за дверью в ванную комнату и не возвращается около минуты, но когда выходит, то недоумение на его лице сменяется привычным стальным спокойствием.

Он опускается на кровать, жадно разглядывая мое тело. На нем только черные штаны. В руке банка массажного масла.

Я сажусь, разворачиваясь к нему лицом. Взгляд Лео то и дело непослушно спускается от моих глаз до груди и задерживается на сосках.

Забрав у него масло, я наливаю несколько капель себе на ладонь. Пахнет сладким восточным ароматом. Я провожу от своих ключиц до груди, размазывая масло. Лео без эмоций наблюдает. Лишь его кадык иногда дергается, выдавая волнение.

Улыбнувшись, я снова ложусь на живот.

– Ну давай, великий мастер, покажи, что умеешь, – подначиваю я.

– Не переусердствуй, Эми, – низким голосом предупреждает он, и на мою спину падают капли масла.

Лео растирает их и нежно шепчет:

– Ты в курсе, что у меня давно не было девушки, не играйся. Я себя, естественно, контролирую, но это очень тяжело… безумно.

– Да, я в курсе, – ангельским тоном отвечаю я. – Но ты ничего не получишь, если я не захочу. А я не захочу. Так что единственное, что ты можешь, это смотреть и… делать мне массаж. Как ты и хотел. Или уже передумал?

– Справедливо, – в голосе Лео растерянность.

Ничего себе. Неужели я и правда перехватила власть над ситуацией? Впрочем, и Лео не сдается. Мучается, но не отступает. Уважаю.

– Приятно? – сипло интересуется он.

Его руки нежно массируют верхнюю часть моей поясницы, то и дело спускаясь до ягодиц, на которые, он, похоже, смотрит чаще, чем на спину.

– Что?

Ощущения до того потрясающие, что соображать я начинаю туго. О. Мой. Бог. Где он научился делать массаж? Я словно оказалась в спа-салоне в руках тайских мастеров.

– Уже меньше болит? – спрашивает Лео. – Не напрягайся, Хромик. Выкинь лишнее из головы. Расслабиться нужно не только телом, но и мыслями.

Я открываю глаза и, как назло, первое, что вижу: пресс Лео, крепкие мышцы его груди… взгляд бежит ниже… о… О!

Он не на шутку возбужден.

Я утыкаюсь лицом в одеяло, победно улыбаясь. Лео со всем энтузиазмом разминает мои мышцы, не позволяя себе лишнего. Минут через десять я уже чувствую себя заново родившейся и не сдерживаю стонов удовольствия. У Лео, честное слово, волшебные руки, – до того волшебные, что их волшебство начинает распространяться ниже моего живота, скручивается узлом, и я неосознанно сжимаю бедра.

– Как ощущения?

Голос Лео кажется сбивчивым.

– Я умерла и проснулась в раю.

Развернувшись, я наконец-то любуюсь Лео в свое удовольствие.

У него властный, темный взгляд – будто лес захватили демонические силы. Его ладонь лежит на резинке моих трусиков, и желание их стянуть в его глазах так ярко полыхает, что становится страшно за его рассудок.

Я скольжу ладонью по своей груди, растираю остатки масла, задерживаю пальцы на соске, и Лео инстинктивно слегка подается вперед, будто хочет обхватить мою грудь губами, но вовремя останавливает себя.

Однако его твердые пальцы скользят по ткани моего белья. Ладонь оказывается между ног. Указательным пальцем Лео очень удачно находит точку, от поглаживания которой я выгибаюсь и не сдерживаю стона.

За мгновение Лео вдруг перемещается, и его руки упираются в кровать по обе стороны от моей головы.

Он умоляюще шепчет мне в губы:

– Я хочу снять их с тебя.

– Зачем? – усмехаюсь я и запускаю свою ладонь под кружевную белую ткань. – Думаешь, ты мне нужен?

– Эми, – рычит он, прикусывая мою нижнюю губу.

Я вмиг прислоняю палец к его рту, запрещая меня целовать, отчего на теле мужчины вздуваются вены, и жилка на шее часто бьется. Широкая грудь вздымается. Мышцы Лео напряжены до такой степени, что кажется, словно любое мое прикосновение будет болезненным.

Лео на грани.

Он не справляется со своими желаниями, боится, что не выдержит и накинется на меня, проиграв в этой игре.

Несмотря на уже подступающую звериную страсть, Лео касается моей щеки, пусть и нетерпеливо, но предельно нежно, отчего меня саму бросает в жар, а в ушах гулко стучит кровь.

Пальцы Лео скользят вниз, по горлу, изгибу груди – до самого живота.

– Мне и без тебя прекрасно, – издеваюсь я, двигая пальцами под тканью трусиков и всем видом демонстрируя свое удовольствие. – Только если… будешь меня умолять.

Я слышу, как он сглатывает.

– Буду умолять, – мгновенно обещает Лео, и его ладонь ложится на мою. – Детка… я умоляю, я молю тебя…

Ни хрена себе.

Я запускаю его горячую ладонь под ткань своего белья и издаю громкий сладкий стон, ибо Лео мгновенно жмет на нужные мне рычаги, вознося меня на вершину наслаждения всего несколькими движениями пальцев.

– Лео…

– Доверься мне, – рычит он мне в губы, тяжело дыша.

Желание прильнуть ко мне с поцелуем заставляет его тело дрожать от напряжения, но я лишь продолжаю жарко повторять:

– О… боже…

Я чувствую, что завелся Лео до такой степени, что его мозг вот-вот отключится, чего он очень боится.

– Позволь, – низким голосом повторяет он у моих губ, и его пальцы неглубоко входят в меня, – позволь мне больше…

– Ты, конечно, прекрасен, – заискиваю я, – но…

– Тебе хорошо? – перебивает он, сжимая ладонь на моей шее.

– Да, но…

– Тогда выкинь все «но», – повелительным тоном требует он, и движения его пальцев становятся интенсивнее, мощнее. – И позволь мне делать то, чего мы оба хотим.

Рассудок отключается из-за охватившего мое тело наслаждения, и я сама подаюсь навстречу ласкам мужчины.

Ответить я не в состоянии, – изо рта рвется громкий стон, и мои бедра приподнимаются, давая пальцам Лео куда больше власти. Он точно знает, что делает. Кажется, что у этого человека есть пульт от моего тела, и он жмет кнопки, ответственные за то, чтобы я сходила с ума от удовольствия, забывая дышать.

Я растекаюсь в его руках, готовая сказать и сделать все что угодно, только бы он не отпускал меня, только бы продолжал контролировать мое тело, которое превратилось в одну яркую вибрацию экстаза.

Однако я тоже хочу больше…

Намного больше!

Я переворачиваюсь набок и притягиваю Лео к себе за шею; спустя минуту я уже не соображаю, кто из нас кого целует. Мои руки сжимаются на его шее. Его ладонь властвует между моих ног. Наши губы ласкают друг к друга, мы целуемся, точно дикие звери, облитые тонной афродизиаков, – целуемся дерзко и непозволительно долго. Губы адвоката, горячие и жесткие, сводят меня с ума не меньше, чем аромат его древесных духов и кофе.

Я расстегиваю пряжку на его ремне и слышу звук молнии: Лео нетерпеливо помогает мне избавиться от барьера, выдергивает гребаный ремень из петель.

Просунув пальцы под пояс Лео, я достаю наружу его член – не думала, что когда-нибудь буду в подобном восторге, сжимая в руках мужское достоинство. Горячий. Твердый. Огромный. В полной боевой готовности…

Черт. Черт. Черт.

Потрясающе…

– Я так тебя хочу, – шепчет Лео, прерывая поцелуй, – не могу спать с момента нашей встречи. Дьявол, я хочу вспомнить, как это было! Эми, позволь мне провести эту ночь с тобой, умоляю, иначе я сдохну от желания, я на хрен не доживу до утра…

– Мы пожалеем об этом, – выдыхаю я сокрушенно.

Я толкаю Лео в грудь, заставляя опрокинуться на спину, и ложусь сверху. Его член пульсирует, прижимаясь к моему животу.

– Плевать, – рычит Лео, обхватывая сзади мою шею и впиваясь в мои губы. – Мне на все плевать!

– Плевать… – повторяю я за ним и спускаюсь с поцелуями по его мощной груди, кубикам пресса и v-образной линии внизу живота.

Я провожу кончиком языка чуть выше пояса его штанов, а затем слышу гортанный стон, когда мои губы сжимаются на члене мужчины.

– Эми…

Звук его возбужденного голоса и огненный взгляд окончательно взрывают все барьеры, и я с наслаждением скольжу языком по гребню члена, ощущая полную власть над Лео. Он тает подо мной. Он принадлежит мне. И я добываю из него новые стоны и утробное рычание. Я проталкиваю его достоинство глубже, до стенки горла, двигаю головой быстрее… новых стонов долго ждать не приходится – и вскоре я уже наслаждаюсь эмоциями Лео: с каждым моим движением он все сильнее теряет рассудок. Я наслаждаюсь настоящим Лео, а не маской, навечно пришитой к его лицу.

Он властно накручивает на кулак мои волосы, чтобы удержать в одном положении, двигает бедрами навстречу. Он хрипло повторяет, какая я потрясающая, как он меня хочет и чего он хочет, показывает мне нужный ему темп – и меня это заводит до потери сознания.

– Ты невероятна, – выдыхает он, неистово погружаясь в меня.

И ласковые слова начинают соревноваться с пошлыми ругательствами, которые Лео никогда бы не произнес вслух, но сейчас ему настолько хорошо, что он сам не понимает своих фраз, и мне это нравится.

Он мой.

Я приподнимаюсь, обхватываю его достоинство ладонью, после чего, не останавливая рьяного скольжения, начинаю ласкать член у основания, дразню его языком.

– Стой, – яростно приказывает Лео.

И я знаю почему.

Я едва не довела его до точки невозврата.

Одним движением он подхватывает меня за талию – и я уже лежу спиной на кровати. Под ним. В малахитовых глазах полыхает весь огонь преисподней, рождая искры на моей коже.

– Я завидую Лео из прошлого, – шепчет мой адвокат, таинственно улыбаясь.

А потом скользит влажным поцелуем по линии моих скул, подбородку, спускается вдоль горла. Его распаленное дыхание останавливается у ямки между ключиц, обжигает, точно горячий воск.

– Можно сегодня я побуду Лео, с которым ты хотела провести жизнь? – тихо спрашивает он, оставляя влажный поцелуй на моем виске. – А не тем монстром, от которого ты жаждешь сбежать.

– Ты всегда был и будешь тем, с кем я хочу быть, но…

– Просил же, – обрывает меня Лео. Его губы ласкают мою правую грудь, язык скользит по кончику соска, и я откидываю голову, хватая ртом воздух, пока Лео продолжает: – Сегодня без «но».

– Тебе легко говорить.

Его сердце бешено бьется под моей ладонью.

– Что мне сделать, чтобы тебе тоже было легко? – шепчет он, продолжая дразнить меня. – Я на все готов.

– Обещай, что завтра ты уйдешь.

– Эми… – он глубоко втягивает носом аромат моего тела и спускается с поцелуями от ребер до пупка, – чего ты боишься? Зачем гонишь меня, если это все равно ничего не изменит?

Я зажмуриваюсь.

– Так нужно…

– Наше расставание ни хрена не изменит, – повторяет он агрессивно. – Ничего!

– Зачем я тебе? – с искренним непониманием восклицаю я. – Зачем? У меня нет ничего, что не могла бы дать тебе другая.

– Ты действительно так думаешь? – Он смотрит на меня с убийственным выражением лица, сжимая губы. – Эми, ты ведь знаешь, я говорил, что у меня было много девушек, верно?

– Надеюсь, ты не хвастаешься сейчас? – фыркаю я.

И Лео начинает сердиться еще сильнее.

– Нет, конечно, – железным тоном произносит он и обхватывает ладонью мою щеку, словно запрещая отводить взгляд. – Я имею в виду, что, несмотря на тот факт, сколько у меня было девушек, ни одна не дала почувствовать мне ту несокрушимую силу, которую я ощущаю с тобой; силу, которая перевернула мой мир и подтолкнула разрушить стены тюрьмы, куда меня когда-то посадили. Я понимаю, почему сразу привязался к тебе тогда. Пока я оставался льдом, из которого высекали любые нужные формы, ты была пламенем, сжигающим все на своем пути, безбашенная и непредсказуемая, храбрая и отчаянная, ты дала мне стимул и заряд, чтобы расплавить лед и стать бушующим океаном, который невозможно укротить. С тобой я чувствую себя по-настоящему сильным. Да, ты нужна мне. Именно ты, Эми. Ты изменила меня.

Мое сердце грудой осколков бьется об пол, а потом плавится и сливается воедино, рождая внутри новое чувство… еще более яркое и красочное, чем было раньше.

Лео же сжимает в пальцах одеяло и выглядит разбитым. Я осознаю, насколько сильно он злится на меня, чувствую его боль и обиду…

Послав все к черту, я вцепляюсь в его волосы и притягиваю к себе для поцелуя, сплетаю наши языки, не давая отстраниться, – что угодно, только бы он больше ничего не спрашивал. Мои ногти вонзаются в его поясницу, царапают кожу. Ноги сжимаются на его бедрах. Я целую Лео с жаждой и яростью, которые копились весь год, – до крови прикусываю его губу, из-за чего адвокат теряет контроль и сам припадает к моей шее с ярым помешательством. Я уверена, что завтра на коже будет далеко не один след от его поцелуев.

Но мне это нравится… нравится, когда он бешеный… когда сбрасывает свою маску ледяного равнодушия…

Лео снимает с меня трусики, оставляя полностью обнаженной.

За окном еще не вечер, и на улице довольно светло, так что мы видим друг друга во всех деталях, отчего я смущаюсь. В отличие от меня Лео по-прежнему в штанах.

– Закрой шторы, – прошу я.

– Зачем? – усмехается он.

– Мне не комфортно…

С умилением Лео целует меня чуть ниже пупка, прикусывает кожу, из-за чего я не сдерживаю смешка. Щекотно. Лео берет пульт с тумбочки и нажимает на кнопку: темные шторы сами начинают сдвигаться. Другая кнопка включает подсветку на каркасе кровати, и, сливаясь со светом камина, комната окрашивается в красноватые оттенки.

– Антураж БДСМ, – хихикаю я, пока Лео целует боковую часть моей ступни, прокладывая дорожку по направлению к коленке.

– Хочешь поиграть? – мурлычет он, хитро на меня поглядывая.

– М, нет…

– Хотя бы наручники, – уговаривает он, а затем резко подтягивает меня за бедра к краю кровати, раздвигает мои ноги.

Сначала его губы ласкают чувствительную кожу внутренней стороны бедер, и мурашки ползут от низа живота по всему телу, но не успеваю опомниться, как язык мужчины касается меня между ног, скользит круговыми движениями: то медленно, то быстро. Лео всегда умел найти нужный темп. Господи, так и рехнуться в эйфории можно!

Я вспоминаю, что это наш первый секс для Лео, и слегка стесняюсь своей бурной реакции, ведь когда он добавляет к языку пальцы, вынуждает меня закричать на всю квартиру!

Он проводит языком до низа моего живота и шепчет:

– До чего же ты чувственная, – его горячее дыхание щекочет влажную кожу, и я покрываюсь новой волной мурашек, а Лео нежно добавляет: – И красивая. Особенно когда так мило смущаешься.

Я шлепаюсь затылком на одеяло, чувствуя, что краска к щекам приливает все сильнее.

– Расслабься, – просит Лео, проводя большим пальцем по чувствительной коже бедра, его голос становится глубже, – а то возьму ремень, чтобы не зря напрягалась.

– Ты неисправим…

Он с нажимом проводит языком по пульсирующей, горящей точке между моих ног, скользит в меня двумя пальцами и начинает исполнять ту самую, доводящую меня до безумия мелодию: словно мое тело – его инструмент, которым он овладел в совершенстве и знает, где и как нажать, чтобы получить от музыки чистое наслаждение.

Я слегка сжимаюсь, когда Лео двигает ладонью слишком быстро; боюсь закончить раньше времени, не насладившись талантами этого мужчины в полном объеме, но Лео воспринимает мою изворотливость неправильно: думает, что мне неприятно, потому замедляется.

– Так лучше? – хрипло спрашивает он. – Или еще медленнее?

Я отрицательно мотаю головой. Это единственное, на что я сейчас способна. К счастью, теперь он понимает меня правильно. И вновь ласкает меня языком, пока его пальцы, внутри моего тела, поднимают наслаждение до космического уровня.

Я мычу что-то невнятное.

Мой мозг давно рассыпался, и осколки летят дальше и дальше друг от друга. С каждым движением языка Лео я все больше теряю связь с реальностью.

Когда я начинаю выгибаться, тяжело хватая ртом воздух, Лео останавливается. Я открываю глаза. Он оказывается надо мной, упирается локтем в матрас, – уже совершенно обнаженный. Свободной ладонью он поглаживает мою щеку и тихо произносит:

– Я не позволю никому другому быть с тобой, Эми… Кости переломаю любому, кто возомнит, что имеет право касаться тебя. Я не выдержу… Не смогу… Не хочу лгать. Хочу быть честен. Ты дала мне один день, и завтра я исчезну, если ты этого желаешь, но… лишь из поля твоего зрения. Я все равно буду рядом. Я буду в тени, буду следить, чтобы ты была в безопасности, я… я знаю, что это звучит ужасно, но ничего не могу с собой сделать. – Он утопает пальцами в моих волосах. – Эми, останься со мной, останься, не мучай нас обоих…

Я отползаю ближе к спинке кровати, и Лео пододвигается следом, ложится на меня. Его внушительное достоинство скользит по коже моего живота, влажно и горячо. Лео перевозбужден. Он, черт возьми, просто каменный! И умудряется толкать речи о том, что руки моим любовникам сломает? Да я сама не представляю себя с кем-то другим! Это что-то за гранью фантастики! Лео – часть меня, моего сердца и души, его нельзя заменить, это все равно что сделать себе протезы, вместо настоящих ног. В теории возможно, да, но в восторге я не буду.

– Раз уж это наш день… давай представим, что у нас все замечательно, – предлагаю я, проводя пальцами по его щеке, – представим, что мы одни во вселенной, и никто никогда не сможет помешать нашим отношениям. Представим хоть на минутку. Пожалуйста, Лео. Я так хочу забыться…

– Прости, – выдыхает он виновато, – конечно, я… иди ко мне…

Пальцы его правой руки сжимаются сзади моей шеи, под волосами; левой же рукой Лео направляет себя в мое тело, и я обхватываю его ногой в районе пояса, а ладонями скольжу по мускулистым плечам. Мы оба стонем, когда Лео плавными движениями проталкивается внутрь меня. Он неосознанно сжимает в пальцах мои волосы, почти до боли, но в ответ я едва не пронзаю его спину ногтями.

– О, дьявол… – рычит Лео, – Ты… как бы не увлечься, с тобой же невозможно сохранять рассудок, крыша вот-вот взорвется…

Лео делает несколько медленных толчков, пока я не могу поверить, что снова ощущаю в себе этого потрясающего сексуального мужчину.

– И что будет… когда она взорвется? – заигрываю я.

Низким голосом Лео произносит в мою шею:

– Я свяжу тебя и буду трахать до потери сознания.

– Ох.

– Грубо?

– Пошло, – смеюсь я, – но мне нравится.

Он ускоряет темп. Я не сразу с этим справляюсь. Лео очень… большой. Во всех смыслах. Однако неприятные ощущения быстро сменяются волнами горячего удовольствия, – они цунами проносятся по телу с каждым новым толчком.

– Притормозить?

– Нет, – я вцепляюсь ногтями чуть ниже его поясницы. – Это охрененно.

– И ты хочешь лишить этого нас обоих? – заискивает он и рывком переворачивает меня на живот.

– Заткнись… – прошу я со стоном.

Бедра Лео вновь резко соприкасаются с моими, и я издаю протяжный всхлип: и от того, как глубоко мужчина в меня вошел, и потому, что он позволил себе меня шлепнуть. Он двигается во мне мощно и быстро, не останавливается ни на секунду – его пыл гаснет лишь тогда, когда я хватаю его за предплечье, давая понять, что он увлекся. Но боже! Как же мне хорошо! Как же я соскучилась по его напору! Лео всегда берет меня так, точно завтра наступит конец света, и это заводит до фейерверков в мозгах.

– Скажи, что хочешь избавиться от меня, – требует он, подхватывая меня и сажая к себе на колени. Мои лопатки касаются его вспотевшей груди. Ладонь Лео обхватывает мое горло. – Скажи, что я тебе не нужен!

– Лео, пожалуйста…

Он прижимает меня к себе, крепко удерживая под грудью, и опускает на свой член, толкается вверх, заставляет кричать. А если прекращаю, то он рычит мне в ухо:

– Кричи мое имя, детка, если хочешь кончить, иначе я тебе не позволю, умоляй меня…

Мне так умопомрачительно хорошо, что я готова делать все, что он пожелает, и я это делаю, понимая, что ему жизненно необходимо взять надо мной верх, иначе это просто будет не он. Лео и без того сдерживает свой нрав и доминантские наклонности ради меня. Потом же я перехватываю инициативу и сама уже скачу на бедрах мужчины, обхватывая одной рукой его шею, а другой – упираюсь в его согнутое колено, чтобы иметь точку опоры. Кажется, что его член увеличивается в размерах еще больше, едва не разрывая меня, но эта боль заводит еще сильнее. Я ускоряюсь, повторяя имя Лео.

А еще я целую его; целую, не отрываясь, – с жадностью и до сладко ноющих губ; целую до нехватки воздуха, до жгучей тяжести в груди; и рассыпаюсь, будто галактики во время большого взрыва, который уничтожает нашу вселенную и создает новую.

Мое тело словно пронзает огромной иглой, и наслаждение, копившееся внутри, взрывается с силой ядерной бомбы, невидимая нить скручивает конечности, – я теряю над собой контроль, передавая его в руки Лео.

Толчок. Еще один. И мужчина со стоном наполняет меня собой. Я чувствую его вибрации внутри, его прерывистое дыхание сбоку шеи и слышу, как он говорит:

– Ты важнее, чем весь мир вместе взятый.

***

Я листаю на кухне тетрадь с лекциями по криминологии, когда на экране телефона загорается текст входящего сообщения:

«Ты решила задачу?»

Несложно догадаться, что пишет мне не один из преподавателей и речь не о моих учебных хвостах, а о куда более серьезной проблеме.

Задача: Лео.

Цель: его ненависть ко мне.

Результат… миссия провалена.

Мы провели вместе всю ночь и спали в объятьях друг друга, так что, скорее всего, Лео уже мысленно планирует, в каком ЗАГСе мы распишемся. Уверена, что о договоре насчет только одного дня вместе он напрочь забыл, раз с утра, вместо ухода, попытался затащить меня за собой в душ. Я отказалась под предлогом, что хочу приготовить ему завтрак.

От Стеллы приходит новое сообщение:

«Твой отец уже в клинике, можешь съездить и проверить».

Ничего себе скорость…

Стелла зря времени не теряла. Видимо, предложение стереть мне память ее воодушевило больше, чем казалось. Надежды на то, что она всего лишь решила поступить правильно, у меня довольно мало, но и этот вариант отбрасывать не хочется. Я верю, что у Стеллы все же есть сердце.

Разблокировав телефон, я рассеянно смотрю на новые уведомления, не зная, что ответить. Среди них обнаруживаю пропущенные вызовы от Кальвадоса в восемь вечера. Одиннадцать пропущенных.

Господи, что ему от меня надо было?

Я прислушиваюсь к звукам из ванной комнаты. Душ еще включен, Лео купается. И я решаю перезвонить Кальвадосу.

– Клоп, тут такое произошло, ты куда пропала?! – восклицает он в телефон еще до того, как я успеваю поздороваться.

– Что случилось? Это касается Виктора? Что с ним?!

– О не-е-ет, – многозначительно протягивает он, – смену сдал, смену принял. Твой батька вернулся! Эрик в клинике. Каким хреном и откуда он вылез, не ясно, но это он, детка, он! Я тебе отвечаю! Ион говорит, что его Стелла привела, ни хрена больше не объясняя. Ох, не стоило его Иону отдавать, конечно…

– Что? Почему?

– Не телефонный разговор, малыш, вот совсем не телефонный… без бутылки водки не обойтись, так что сядем при встрече, и я тебе поведаю эту охренительную историю. Давай я за тобой заеду? Где ты?

– О, нет, погоди, сейчас не могу, я… перезвоню тебе.

– Я че-то не врубаю, – удивляется он, – ты почему никак не реагируешь? Эми, я отвечаю, это реально твой отец, я его ни с кем не спутаю!

– Я верю, я…

– А, понял, эмоции… извини, извини. Позвони, как придешь в себя. И это… держись.

– Спасибо, – вздыхаю я и отключаю вызов.

Значит, Стелла не лжет. Мой отец в клинике. Но почему Кальвадос не хочет, чтобы его лечил Крецу? Нужно срочно это выяснить.

Я слышу шаги за спиной. Лео, в белом махровом халате, возвращается из душа.

– Омлет с красной рыбой и рисом? – заинтриговано спрашивает он, поднимая крышку сковородки. – Да ты гурман.

– Суши остались, решила поэкспериментировать.

– Ужас какой, – смеется он. – Там же полный холодильник продуктов, а ты издеваешься над роллами?

– Между прочим, получилось вкусно.

Я демонстративно надуваю губы от обиды.

Лео делает себе эспрессо, накладывает в тарелку кусок омлета и ставит все на стол. Он целует меня в висок, прежде чем сесть рядом.

– Спасибо, Хромик.

Я киваю, и Лео задумчиво окидывает меня взглядом, принимаясь за завтрак. Я уже поела и пью горячий шоколад. На кухне по-домашнему вкусно пахнет. Мягкий свет гирлянды, которую я вчера отыскала в кладовке, освещает дизайнерский кухонный гарнитур белого цвета, создавая новогоднее настроение, хотя мысли о Стелле сводят любые позитивные эмоции к нулю.

– Что с тобой? – переживает Лео, закидывая в рот кусок омлета. – Меня всего пятнадцать минут не было. Поняла, что без моей помощи тебе не решить ни одной задачи?

– Я…

Думай, Эми, думай…

Ты не имеешь право быть той, ради кого он продаст душу. Лео не станет марионеткой «Затмения» из-за тебя. Он не будет убивать людей!

– Мы с тобой… ну… вчерашний вечер…

– И ночь, – заговорщицки напоминает Лео с довольным видом.

– Да, ночь… эта ночь помогла тебе что-нибудь вспомнить?

Вилка замирает на полпути в рот Лео.

– Ты переспала со мной, чтобы проверить, вернется ли память? – шутит он.

Однако шутит он как-то напряженно, словно боится реального ответа на этот вопрос. Я вдруг понимаю: так и есть. И, черт возьми, это же ровно то, что мне нужно.

– Ты оскорблен?

В малахитовых глазах странный блеск.

– Есть немного, – честно признается Лео.

Я продолжаю давить на него:

– Что-то вспомнил?

– Нет. – Он сжимает губы. – К сожалению, не вспомнил.

Я прикусываю щеку изнутри.

Поверить не могу, я и правда его задела? Но чем? Тем, что я переспала с ним только для того, чтобы проверить, вернется ли к нему память? Или он чувствует себя использованным? Лео? Мужчина вообще способен подобное чувствовать? Надо бы прочитать тройку книг о психологии противоположного пола, а то я совсем ни хрена не понимаю.

Задев взглядом свой телефон, я сжимаю под столом кулак.

– Жаль. – Я пожимаю плечами, стараясь напустить холода в голос. – Я надеялась, что смогу помочь.

Лео пьет свой кофе и пилит взглядом тарелку. Его лицо непроницаемо. Он о чем-то задумался, терзает себя изнутри, и это идеальный момент, чтобы его добить.

Ну же, Эми!

Все. Ради. Лео.

– Ты получил, что хотел, – говорю я. – Один день. Ночь. Даже секс…

– Думаешь, я просто хотел с тобой переспать?

– Не знаю, чего ты хотел, но день закончился. Пора прощаться. Таков уговор.

– Тебя по голове ударили, пока я был в душе?

– Такой. Был. Уговор.

– Да плевал я на уговор, – цедит он. – Зачем ты это делаешь?

Я осознаю, что Лео после этой ночи построил нам общее будущее с огромным замком и крепкими стенами, а я обрушила на всю созданную им красоту метеоритный дождь и разнесла фантазию по кирпичикам. С каждым моим словом стены замка трескаются и разваливаются, но Лео надеется, что хотя бы часть этого прекрасного мира получится сохранить.

– Я лишь прошу тебя исполнить свое обещание, – добиваю его я.

Последний метеорит наконец сносит несущую стену.

Около минуты Лео смотрит со слегка безумным видом, словно в следующий миг он накинется на меня и будет трясти, выпытывая, какого черта происходит, а потом снова утащит в спальню, чтобы напомнить, как нереально хорошо нам вместе, но затем… он громко выдыхает. Не глядя на меня, он встает, тремя глотками допивает кофе, за минуту переодевается и уходит, не сказав ни слова.

Я слышу, как Лео покидает квартиру.

Его нет…

Проходит не больше минуты, и по моим щекам начинают течь слезы, которых за последний год я пролила столько, что глаза должны были давно высохнуть. Ни одна черта на моем лице не вздрагивает. Слезы скатываются, падают на пол, а я могу лишь моргать и смотреть, как за окном кружатся снежинки, которые отныне я ненавижу.

Этой зимой я потеряю Лео навсегда.

Глава 24

Тик-так…

Звук наручных часов и свист злобного ветра за бетонными стенами вот уже второй день заменяют мне музыку. Единственное, что я могу – это слушать… слушать мир, к которому не прикоснуться, и даже голоса в голове молчат, словно насмехаясь над моими страданиями.

Я один.

Совсем один…

Я исследовал каждый сантиметр своей тюрьмы, каждую трещинку на стене, но так и не придумал, как выбраться. Судя по отсутствию окон и сырому запаху, я в подвале. Над головой моргает старая лампочка, трещит время от времени, вытаскивая меня из прострации, в которую я впадаю, сидя целый день на холодном полу.

Когда я очнулся, то долго вспоминал, что произошло, но так и не смог восстановить события последнего дня.

Я пытался выбить плечом дверь. Я искал способ вскрыть замок. Я даже раздумывал, каким способом можно разрушить стену. Был момент, когда я просто орал, как дебил, звал на помощь, матерился, надеясь хотя бы увидеть лицо похитителя.

Однако никто не явился.

Неужели меня похитили члены «Затмения»? Как они обнаружили, где я? Зачем я им?

Сильнее всего я переживаю за Еву, ведь должен был увезти ее за границу. Возможно, они и ее схватили? Или она не знает, что меня похитили? Думает, что я сбежал, струсил…

Ну охренеть!

Очередной раз ударяя пяткой по бетону, я раздосадованно тру переносицу. Жаль, что похитители не оставили выпивки покрепче. У меня никогда еще не было такого навязчивого желания напиться в хлам.

В углу стоят пятилитровые бутылки воды и ящик, забитый чипсами, печеньем и другими закусками. Это, конечно, лучше, чем ничего. Однако зачем похитителю вообще меня кормить? Чего он хочет? Убить меня?

Твою мать, ну почему я совершенно не помню момент похищения? Видимо, меня ударили по голове. Или подмешали что-то в подпольном баре?

В ящике раздается шорох. Мыши? Призраки? Буду рад любой компании, кроме тараканов, пауков и кровососущих паразитов.

Я подкрадываюсь к источнику шума, осторожно приподнимаю пакет чипсов.

Крыса?!

– Ты как сюда проник? – восклицаю я, роняя чипсы.

Я вмиг вытряхиваю содержимое коробки на пол, и серая крыса суматошно носится по комнате, перепрыгивая батончики и вафли.

Если так подумать, то похитители у меня относительно заботливые, что странно. Они могли оставить булку хлеба, и хватит, – а нет, у меня разнообразие закусок, как в супермаркете.

– Вчера тебя не было, – говорю я крысе.

Она выглядывает из-за горки старых башмаков. Похоже, этот подвал используют для хранения всякого хлама, но сейчас хламом почему-то оказался я.

Чудесно.

Заняться мне нечем, так что я встаю и иду искать места, откуда крыса могла сюда проникнуть. Варианта два. Либо унитаз. Либо вентиляция: решетка под потолком, не больше десяти сантиметров в длину и высоту. И верно. Крыса прогрызла железные прутья. Видимо, в доме еды нет, и хвостатая спустилась сюда на запах.

Что ж, в любом случае я предпочту компанию крысы глухому одиночеству.

Бах!

Я хлопаю по пакету, разрывая его, и кидаю горсть чипсов испуганному животному.

Крыса подкрадывается, хрустит добычей. По грушевидной форме тельца и его размерам я определяю, что передо мной, скорее всего, мальчик.

Я рассыпаю новую порцию чипсов совсем рядом, и грызун подбегает ближе, нюхает их. Довольно бесстрашный парень. Вытянув из другой открытой пачки сухарик, я протягиваю угощение новому другу, и он – к моему глубочайшему удивлению – подбегает и грызет его.

Ручной, что ли?

Дикая крыса давно бы меня укусила.

Я рассматриваю хвостатого в свое удовольствие – хоть какое-то развлечение, – и по половым признакам убеждаюсь, что это мальчик.

– Назову тебя Шнырь, – торжественно венчаю я.

Хрустя сухариком, Шнырь принюхивается ко мне. Когда я опираюсь о стену и сам приступаю к поеданию сухарей, крысеныш и вовсе забирается прямо на мою ногу, пытается залезть в пакет.

– Обалдеть, ты вообще меня не боишься? – смеюсь я, поглаживая серую шерсть. – Мы подружимся. Где твое гнездо? Надеюсь, еще два десятка друзей не приведешь к ужину?

Шнырь доедает сухарик, попискивает в ответ.

– Ладно, приводи, – улыбаюсь ему. – Все равно я труп. Скоро прибудут злые дядьки, которые очень любят наряжаться в платья во время затмений, и замочат меня. Одного не понимаю… Неужели кто-то узнал, что я хочу сбежать с Евой в другую страну? Как? Откуда? Ева сама рассказала? Странно. Я писал записку Эми, так, может, это Лео меня запер? Тогда почему не объявляется? Как думаешь?

Шнырь забирается в пакет с чипсами и пищит уже оттуда.

– Слышь, я с тобой мыслями делюсь, а тебе б только пожрать, – бурчу я, вытряхивая Шныря из пакета. – Прояви хоть каплю своего крысиного сочувствия!

Грызун переводит взгляд своих черных глаз-пуговок то на меня, то на ящик.

– Я целый месяц готовил план побега, – сокрушаюсь я, – сделал поддельные документы; нашел в Америке дом, где мы будем жить… я, твою мать, все предусмотрел, и ради чего?! Чтобы меня похитили перед отъездом? Мы с Евой уже были бы в США, но у меня все не слава богу, сижу в подвале, разговариваю с крысой!

Шнырь прыгает мне на ногу. Я раскрываю ладонь, приманивая его на руку, подношу ближе. Он тянется к моему лицу и принюхивается.

– Гадаешь, как скоро я сдохну, чтобы меня сожрать?

Крыса подпрыгивает от испуга, но не потому, что я раскрыл ее хитроумный план мной поживиться, а потому что за железной дверью раздается бряцанье.

Да ладно?

Кто-то явился?

Я сажаю крысу на плечо и встаю, стараясь повыше вздернуть подбородок и придать лицу грозное выражение; готовлюсь встретиться с похитителем – этим мерзким, вонючим, сукиным дерьм…

– Ева?

Мой радостно-пораженный голос густо наполняет комнату.

– Ты нашла меня!

Ева стоит в дверях и смотрит на меня так, словно чего-то ждет, смотрит и молчит. Ее взгляд плавно перетекает от моего лица до крысы у меня на плече.

– Знакомься, – со смешком говорю я, – это Шнырь.

– Крыса нашла крысу?

Ева выгибает одну бровь.

По ее презрительному тону я понимаю, что меня, кажется, не спасать пришли, а по взгляду так и вовсе…

Да быть того не может!

– Это ты меня заперла? – предполагаю я, недоуменно моргая. – Почему? Это… ты Ева? Или Рената?

– Ева, – восклицает она так, словно отрубает топором мою голову.

– Что происходит? – осторожно интересуюсь я. – Ты передумала уезжать? Ну не обязательно было меня запирать, я бы не сбежал сам, я бы понял и…

– Я. Все. Знаю…

Каждое ее слово закручивается на моей шее, точно стальная удавка.

– Знаешь?

– Мне помогли вспомнить, – заявляет она до того глухим ледяным тоном, что я сглатываю.

Шнырь спрыгивает с моего плеча и убегает, прячется за углом. Будто прислушиваясь к предстоящему разговору, за стенами моей темницы затихает и яростный ветер.

– Прости, но… не понимаю.

– Неужели? – Ева смотрит на меня немигающим, абсолютно недобрым взглядом, в котором взрываются шаровые молнии. Выглядит девушка не спавшей несколько дней: под глазами черные тени, волосы не расчесаны, кожа нездоровая, бледная, как у жертвы вампира, руки трясутся. Жестким, надтреснутым голосом Ева говорит: – Я вот все думала… зачем он задает так много вопросов о том, что я помню со времен школы. Считала, что он помочь хочет, вылечить меня, а оказалось, я просто наивная идиотка.

В ее изумрудных глазах слезы, а на лице презрение, боль и праведный гнев.

Мне приходится сделать тройку вдохов, прежде чем комок, образовавшийся в горле, рассасывается.

– Я не… я…

«Поздно, – мысленно говорю я себе, – она тебя ненавидит».

– Я любила тебя, Виктор, – тихо произносит Ева, подобно словам, которые родственники читают на похоронах о покойнике. – Ты догадывался?

Я не сразу нахожу ответ.

– Ты согласилась сбежать со мной за границу, так что… ну я надеялся.

– В школе. – Она давится истеричным смешком, качая головой. – Я любила тебя в школе. Всегда любила… с момента нашей встречи… с начальных классов.

– Что? – с надрывом восклицаю я, едва не ломая голос. – Любила?

Меня?

В школе?..

– Допустим, – удовлетворенно кивает она. – Ты не знал. Даже ты, несмотря на всю свою крысиную натуру, не настолько хороший актер, чтобы изобразить до того искреннее удивление.

Она достает пистолет из внутреннего кармана своей серой кожаной куртки.

– Если почувствую, что ты снова лжешь… я убью тебя, Виктор, – сипло обещает она. – Больше я смеяться над собой не позволю. Только не тебе. А теперь расскажи: перед тем, как помочь своему другу оклеветать меня, ты хоть какие-то муки совести испытывал? Или тебе было плевать?

– Ева…

Она взводит курок.

– Отвечай!

Полный отчаяния голос обрушивается на стены подвала, едва не снося меня с ног. Я ощущаю, что сейчас меня разорвет на куски от нахлынувших волной чувств, и ненавижу себя за то, каким был идиотом, решив скрыть от Евы правду. Она все знает. И у меня нет ни шанса оправдаться. Я пытаюсь найти в себе какие-то силы, чтобы объясниться, но то, что я натворил, невозможно объяснить. Я аморальное чудовище. Мне никогда не отмыться от своего позорного прошлого.

Остается лишь узнать масштаб катастрофы:

– Что именно Глеб тебе сказал?

– Хочу услышать это от тебя, – бескомпромиссно заявляет девушка, целясь прямо мне в лоб.

Мне легче дождаться смерти, чем открыть рот.

– Ева… – все, что мне удается пробормотать убитым голосом.

– Ты лгал мне с нашей первой встречи, – кричит она, крепко сжимая пальцы на рукояти ствола обеими ладонями.

– Я не лгал! – протестую я обреченно. – Я не знал, как рассказать, Ева… и я ненавижу себя за это! Ненавижу! И за прошлое я тоже себя ненавижу. Поверь, пожалуйста!

Она скалит зубы и смахивает слезы со своих щек, после чего сурово приказывает:

– Отвечай на вопрос!

Из моего рта сам собой вырывается поток глупых оправданий:

– После того, что случилось, я не мог жить, хотел покончить с собой, я…

Ева швыряет в меня старый башмак из коробки. Он бьется о мою грудь. Я и с места не сдвигаюсь. Надеюсь, следующий раз она кинет мне в голову кирпичом, и я отключусь к чертовой матери.

– Хватит жалеть себя! И сорви наконец-то эту гребаную маску, сорви все маски, которые носишь, Виктор, и говори мне правду! Почему ты помог ему? Как ты мог помочь насильнику? – Она в истерике вскидывает руки. – Господи, это что-то невероятное! Я всю жизнь наказывала тех, кто избежал ответственности за совершенное дерьмо, а ты… уму непостижимо, Виктор! Ты спас того ублюдка, помог ему… И что же получил за это? Сколько тебе заплатили? Или награда была не в деньгах? Что заставило тебя так поступить?

Ее слова о деньгах вонзаются мне в сердце ядовитым копьем и унижают до глубины души, отчего я сам повышаю голос:

– Я считал его семьей, другой семьи у меня не было. – Я закрываю глаза, каждый вздох дается с трудом, словно в легкие насыпали железных опилок. – Родителям было на меня плевать, а Давид, он… он стал мне братом. Я не оправдываюсь! Мне нет прощения! Я бы все отдал, лишь бы вернуться в прошлое и исправить ту ошибку, но это невозможно. Убей меня, если тебе станет легче. Я заслужил. Но знай, что не было и дня, когда бы я не думал о тебе! Пятнадцать лет! Каждый гребаный день я мечтал о том, чтобы увидеть тебя живой; мечтал узнать, что не было никакого самоубийства; мечтал найти тебя и упасть в ноги, но…

Я падаю перед ней на колени.

– Но я забыла тебя, – заканчивает она мою фразу. – И ты молчал.

– Я пытался, я…

– Нет, – озлобленно смеется Ева, – ты не просто молчал, ты воспользовался моим беспамятством, чтобы добыть информацию о «Затмении», а потом еще и трахнул меня… браво!

– Я отвратителен, – шиплю я. – Это правда! Но я лишь хотел помочь, безумно хотел!

Я прижимаюсь лбом к ее колену, уже и сам роняя жгучие слезы.

– Конечно! – точно обезумевшая, хохочет Ева. – Ты ведь так любишь всем помогать! Ты помог тому насильнику, а затем явился в мою жизнь снова и добил: использовал меня в своих целях, ты… спал со мной, влюбил меня в себя… и как ты себя чувствовал? Чудесно! Сбежать со мной решил. Ах, какая прелесть!

– Ты права, – хриплю я, утыкаясь лицом в ее ноги. – Во всем права. Я ничтожество. Я ублюдок. Я заслуживаю смерти…

– Это ты добил меня тогда, – говорит она едва слышно. – Я бы выдержала, я бы смогла взять себя в руки, даже если бы Давид умудрился спастись любым другим способом, но ты… ты был главным свидетелем по делу. Ты знал правду. Но обставил все так, будто я лгу и не было никакого изнасилования, да? Что я сама с кем-то переспала, а обвинила твоего друга, подставила его, потому что ненавидела. Все закрыли глаза из-за того, кем был отец Давида, судье и прокурору заплатили, да, но… ты… именно ты воткнул мне нож в душу!

Мое сердце вот-вот разорвется.

– Пожалуйста, не надо…

– Надо, – кричит она и отпихивает меня.

– Я не знаю, что сказать, Ева, – скриплю я, даже взгляд на нее не поднимая от стыда. – Никогда не знал и сейчас не знаю. Мне нет оправданий. Что мне сделать? Просто скажи… Умоляю. Я готов на все ради тебя!

– Слишком поздно.

Я слышу ее всхлипы, и меня захлестывает нежность по отношению к этому беззащитному созданию, которому я загубил жизнь: нежность и мучительная боль. Я не боюсь за себя. Смерть – лучшее мое лекарство. Но я боюсь за Еву.

– Тогда убей меня, – умоляю я, стоя перед ней на коленях.

– Убить? – ее голос дрожит. – Думаешь, я смогу? Нет, не смогу. Но для тебя есть кое-что получше. Ты останешься здесь. Навсегда. Пока сам не сдохнешь!

– Я все тебе расскажу, давай поговорим, пожалуйста, не руби сгоряча, Ева…

Все плывет перед глазами, и меня уже не держат колени, я упираюсь руками в холодный бетон и умоляю эту девушку, – ту, кого я погубил; ту, кого люблю сильнее собственной жизни – поговорить со мной, не бросать меня здесь, обещаю выполнить любое ее желание или приказ, и мучительно увядаю на глазах, понимая, что она остается беспощадна к ничтожному ублюдку, ползающему у ее ног. И она права. Я заслуживаю смерти в одиночестве. Однако так люблю Еву, что не хочу больше жить ни минуты, погруженный на самое дно воспоминаний прошлого.

Мою душу будто вырезают острым ножом. А потом протягивают мне в руки: темную, лживую, порочную…

На что я вообще надеялся?

У любовной истории, где замешана ложь, нет шансов на счастливый финал. Даже если обман удастся скрыть, ты все равно до конца дней будешь пребывать в тюрьме своих воспоминаний, ведь у предательства нет срока давности.

– Поговорим? – оскорбляется Ева. – Ты был причиной, по которой я окончательно сошла с ума! Ты передавал обо мне информацию следствию! Ты влюбил меня в себя и переспал, не поведав ни слова о прошлом! Помнишь, как я сказала, что не встречала никого лучше тебя? Виктор, я не встречала никого и хуже тебя! Никого! Не знаю, как можно быть и лучшим, и худшим одновременно… но тебе удается. Я не хочу больше видеть тебя. Никогда. И нигде. Теперь этот дом только твой. Я в него не вернусь. Прощай, Виктор…

– Ева! – кричу я, когда она исчезает за железной дверью. – Ты можешь ненавидеть меня и будешь права, но знай, что все слова о моих чувствах к тебе были правдой. Я люблю тебя! И всегда буду любить!

Дверь со скрежетом захлопывается.

Глава 25

– Это безопасно? – взволнованно спрашивает Адриан, придерживая меня за локоть, чтобы я не торопилась.

– Он под лекарствами, – безмятежно отвечает Ион Крецу, открывая дверь в палату, куда определили моего отца. – Хотя мне тоже не нравится идея оставлять тебя наедине с психически нездоровым человеком, Эмилия.

Я скрещиваю руки на груди.

Устала я уже от их контроля. Ион полнедели меня к отцу не пускал, заявляя, что это небезопасно: ни для меня, ни для моего папы, что они пытаются привести Эрика Лисовского в чувства, и я помешаю лечению. Знаю я их лечение! Таблетками напичкали – и справились.

Радует хотя бы, что мой отец в платном корпусе. Стелла сдержала обещание. С ним наконец-то обращаются как с человеком, а не собакой, и все расходы обеспечивают Гительсоны.

Я смотрю на мимо проходящих пациентов, многие из которых лежат с легкими недугами, обострениями, хронической депрессией. Они сами прибыли в клинику для прохождения курса лечения. Их разумные лица внушают мне надежду.

Отец не будет лежать в общей палате с безнадежными пациентами, с ним будут работать, и, возможно, он хоть частично, но придет в себя. Хочется верить, что когда-нибудь я заберу папу отсюда и смогу общаться с ним как со здоровым, разумным мужчиной. Да, мечты. Но я имею на них право. Люди ломают позвоночник, пробивают голову, заболевают смертельными болезнями – и умудряются выжить.

Я буду верить, что отец очнется. Его разум вернется. И мы будем обсуждать его пусть и преступную, но жизнь. Он расскажет, как встретил мою маму, как они полюбили друг друга, как она смирилась с тем, что он известный вор, – он просто будет моим отцом.

Он – все, что у меня осталось после смерти бабушки. Единственный мой родственник. Мы – отражение своих родителей, и иногда нужно взглянуть на них, как в зеркало, чтобы понять, кто ты и в чем силен, что делаешь не так, заметить достоинства и недостатки, которые разглядеть без зеркала рода просто невозможно… Раньше у меня не было такой привилегии. Теперь я восполню этот пробел сполна, и никто мне не помешает.

– Давай я пойду с тобой, – просит Адриан, не пропуская меня в палату. – Пожалуйста.

Его высокая худая фигура то и дело выскакивает на моем пути. В этот раз протест Адриана сопровождает звон колоколов из открытой форточки. Раньше я не обращала внимания, но одна из городских церквей находится совсем рядом с клиникой, и именно в ней служит Адриан, потому и часто навещает своего отца.

Я чувствую себя корабликом, который ветром по имени Адриан Крецу постоянно сносит с курса.

– Нет, я хочу провести время с отцом одна, – упрямо настаиваю я. Быть грубым с Адрианом противно, ведь он искренне переживает. Однако я не отступлю, будь он хоть святым мессией. Я нужна отцу. – Без всех вас. И вы же сами сказали, что он не опасен! – Я вздыхаю. – Поймите, я всю жизнь без отца прожила и хочу провести с ним время наедине. Я… – Прижав к груди стопку старых пыльных фотоальбомов, я опускаю голову и надтреснутым, жалким голосом произношу: – Может, он что-то вспомнит, может, он вернется, я хочу в это верить…

– Хорошо, – понимающе кивает Ион, поправляя края своего халата. На белой ткани красуются следы пепла. – Ступай в палату.

– Оте-ец, – неодобрительно протягивает Адриан. – Нельзя оставлять ее одну.

Ион с напускной сердитостью окидывает его взглядом, но лицо его быстро разглаживается, и вскоре главный врач обхватывает предплечье сына и тянет его за собой по коридору, выговаривая:

– Думаешь, я бы пустил ее к пациенту, если бы не был уверен, что он никого не тронет? Я идиот, по-твоему? Идем. Дай ребенку пообщаться с отцом.

– Ион Иосифович, – зову я, и оба Крецу оборачиваются. – У моего отца ведь есть шанс на выздоровление? Скажите, пожалуйста. Он же не всегда был безумным. Это же не врожденное. Значит, есть вероятность, что его мозг еще заработает правильно?

Главный врач озадаченно врезается в меня взглядом глаз цвета моря, и лицо его принимает вежливо-нейтральный вид.

Я никогда не задумывалась, как сын и отец похожи внешне. Ион потерял обаяние, которое присуще сейчас его сыну, но когда-то определенно излучал его почище атомного реактора. Под сединой еще можно определить, что, как и сын, он был пепельным блондином с глазами цвета пусть и не серебра, но ясного неба. Черты лица у него тоже тонкие, аккуратные. Однако годы были к нему безжалостны. Морщины основательно полюбили его кожу и исполосовали дорогами, каждая из которых, я уверена, поведает интересную историю или трагедию.

А вот характер у мужчин разный.

Ион – это гроза, не знающая пощады, яркая и острая, жалящая всех, кто оказывает сопротивление, но и дающая жизнь тем, кто погибает, мощным разрядом. Адриан – океан, прячущий под своим крылом всех, кто в нем нуждается, необъятная душа, таинственная и немая сила, которую люди чувствую, но остаются слепы.

Мне становится интересно, насколько мы с отцом похожи, насколько разные?

Был ли его характер похож на мой?

Ион Крецу подходит и сжимает пальцы на моем предплечье. Я чувствую запах антисептика и лимонно-имбирной выпечки, которую испекла для него, чтобы немного задобрить. Адриан сказал, что его отец тот еще сладкоежка. А мне нужно максимально наладить отношения с Ионом, ведь моему папе предстоит длительное лечение.

– Мозг подобен нашей планете, – говорит Ион, сдержанно улыбаясь и всем видом демонстрируя сочувствие к моему горю. – Нам кажется, что мы все о ней знаем, но она не перестает удивлять новыми чудесами. Да и изучена планета всего процентов на пятьдесят. Будь сильной, Эми. И я уверен, что твой отец совершит невозможное. Он никогда не сдавался. А ты поможешь ему справиться с бедой и в этот раз. Договорились?

Я воодушевлено киваю и не могу отвести взгляд: когда Ион смотрит, то будто проваливаешься в его глаза, и выбраться из этой бездны нелегко.

Он мягко похлопывает меня по плечу и уходит.

Сдавливая альбомы крепче, я набираюсь сил, чтобы переступить порог в палату. Перед этим какое-то время я смотрю вслед Иону Крецу, размышляя над словами Кальвадоса о нем и моем отце.

У них были ужасные отношения по молодости.

Если верить Кальвадосу, однажды Ион и Эрик сильно подрались, но что могли не поделить вор и психиатр – никто не знает.

Я боялась, что Ион будет до последнего препятствовать моим посещениям, однако спустя время он поддержал мое стремление к общению с отцом. Чего не скажешь об Адриане. Мой друг очень боится, что Эрик накинется на меня и навредит. Возможно, это из-за случая с Фурсой? Адриан чувствует себя виноватым из-за того, что уехал в тот вечер?

Если бы не Лео, не знаю, что бы со мной стало…

Надо разузнать, где Фурса сейчас. После того как его схватила полиция, я о нем не слышала.

Я захожу в палату.

Отец сидит на кровати полубоком и смотрит в окно с решетками – единственным целым голубым глазом. Покалеченный глаз прикрыт повязкой. На отце белые штаны и серая широкая футболка. Бороду ему сбрили. Волосы подстригли, хоть и не коротко. Теперь это человек, которого можно узнать на фотографиях у меня в альбомах, пусть и сильно постаревший. Но это он.

– Папа, – тихо зову я.

Он поворачивает голову. Русые брови сходятся на переносице, давая понять, что их владелец чем-то озадачен.

– Я так рада тебя видеть, – признаюсь я и медленно подхожу ближе.

Колени подкашиваются. Я ссутулюсь и крепко прижимаю альбомы к своей груди.

Убедившись, что агрессии отец не проявляет, я сажусь на кровать напротив. В палате отец, к счастью, один, хоть постели здесь и две.

– Надеюсь, тебя не обижают, – с трепетом произношу я, поднимая на него глаза. – Мне жаль, что мы не можем выйти на улицу и пообщаться за чашкой кофе. И я безумно надеюсь, что лекарства не полностью затмили твой разум. Ты помнишь, кто я?

Отец щурится.

– Я Эми, твоя дочь, – нервно облизнув губы, объясняю я.

– Эми, – хрипло повторяет он.

И я едва не вскакиваю с кровати от неожиданности, но остаюсь на месте, широко раскрыв глаза.

– Да, да, это я! – восклицаю, едва не расплакавшись от счастья. – Твоя дочь Эми. Мне двадцать один год, я… я учусь на третьем курсе университета, – зачем-то начинаю рассказывать я, – на юридическом. Наверное, ты удивлен моему выбору.

Я издаю грустный смешок.

Отец ничего не говорит, лишь наблюдает за мной, иногда моргая и сложив руки на коленях. Но это лучше, чем когда он накинулся на меня подобно зверю.

Время от времени раздается все тот же звон колокола за окнами, он доносится слабее и слабее, и меня это пугает: словно с последним ударом я проснусь и узнаю, что это сон и отец мой мертв, а Лео никогда не существовало.

Мне приходится ущипнуть себя за локоть. Может, я тоже больна? Почему мир кажется мне нереальным? Потому что я давно свыклась с мыслью, что родители мертвы?

Отец по-прежнему не шевелится, точно солдат почетного караула.

Я смотрю на его постель и задумываюсь, почему она выглядит совершенно нетронутой, подушка не мятой. Не весь день же папа в этой позе сидит?

– Я знаю, что ты не очень ладишь с законом… знаю с недавних пор. Бабушка мне не рассказывала. – Я прикусываю губу и обдираю покусанный ноготь. – Наверное, мне стоило бы тебя обвинить, ведь ты буквально разрушил единственную мечту, которая у меня была, я… я хотела стать судьей. Но знаешь, – я встаю и сажусь перед ним на колени, – будь у меня выбор, я бы променяла любую должность и профессию на то, чтобы видеть тебя сегодня. Ты куда важнее той моей мечты.

Я аккуратно сжимаю его ладонь, лежащую на колене, и шепчу:

– Ты меня понимаешь?

Отец с любопытством склоняет голову вбок: рассматривает меня, не произнося ни звука. Свободной рукой он зажимает между пальцами русую прядь моих волос, изучает ее, точно драгоценный камень под лупой. И я слегка смущаюсь. Не понимаю, что происходит у него в голове.

Колокола замолкают.

Со мной остается лишь хрипловатое дыхание отца и стук снежинок о стекло. Горизонт за окном заслонен стеной вечерней мглы – такой же плотной, как затмение в разуме папы, скрывающее страшные тайны прошлого: того, что с ним сотворил Лев Гительсон.

Я вдыхаю его запах, который кажется мне самым родным на свете, сдавливаю его прохладные длинные пальцы и хочу прильнуть лбом к колену, чтобы он погладил меня по голове и прошептал, что все хорошо и теперь он со мной, но понимаю…

Этого не будет.

Он еще опасен.

Он безумен.

И все же мое сердце переполнено необъяснимой любовью к этому человеку.

– Эми, – повторяет отец едва слышно, а потом вдруг выпрямляется.

Мой пульс замедляется и на мгновение останавливается, а тело становится обмякшим.

Каждая буква моего имени из его уст звучит, как чувственная мелодия.

Отец тянется к тумбочке перед своей кроватью, и я в ужасе отползаю, не зная, какой камуфлет может случиться. Покопавшись среди какого-то хлама – тетрадок, платков, засохших листьев, которые он, похоже, посрывал с цветочных горшков в клинике, отец находит маленькую фотографию и отдает мне. На ней новорожденный ребенок, укутанный в пеленки.

Я удивленно восклицаю, принимая протянутую фотографию:

– Это я?

Отец отрицательно качает головой.

– Не понимаю…

– Эми, – повторяет он, сползая с кровати и садясь рядом в позе лотоса. – День рождения… в декабре, – внезапно улыбается он.

– Да, – радуюсь я, – ты вспомнил!

Отец кладет свою руку на мою – ту, в которой я держу фотографию младенца, и переворачивает. На обратной стороне надпись:

«Безумие против безумия…»

– Не понимаю, – снова недоумеваю я. – Что это значит?

Облизнув сухие потрескавшиеся губы, папа складывает фотографию и прячет мне в карман, после чего с улыбкой бормочет:

– Двадцать один…

– Да, – едва не всхлипываю я. – Мне уже двадцать один.

Папа растерянно оглядывается по сторонам, словно придумывая, что мне подарить на прошедшие именины, и я хватаю альбомы, которые принесла.

– Смотри, я нашла их для тебя!

В декабре мне действительно исполнился двадцать один год, но я даже не отмечала день рождения, ведь как раз в то время я была в депрессии из-за смерти бабушки. Адриан пытался меня порадовать, приготовил ужин и купил торт, но я могла лишь лежать, уткнувшись лицом в подушку. Я отключила телефон, чтобы никто не мог до меня дозвониться. От Адриана избавиться было нельзя, не обидев, и я просто игнорировала его присутствие, но к ужину не прикоснулась.

Надо бы извиниться перед ним за свое поведение. Он очень старался. Я же сделала вид, что его не существует. Ему определенно было нелегко.

Я открываю перед отцом старый, потертый альбом, в котором хранятся черно-белые фотографии: на них он совсем юный парень. Мне тяжело видеть разницу между ним в прошлом и сейчас. Из альбома на меня смотрит харизматичный, уверенный в себе красавец, явно готовый на любые авантюры, всегда экстравагантно одетый и любящий цеплять на себя столько золота, сколько не носят цыганские бароны.

Отец изучает фотографии с интересом, но кажется, будто он не идентифицирует себя с парнем в альбоме, а рассматривает красивые картинки, точно ребенок.

Я даю ему другой альбом.

– Смотри, – указываю на семейную фотографию, – это я, ты, мама и… и бабушка.

Внезапно я осознаю, что это ведь не просто моя бабушка, это его мама и она… умерла. Отец не знает о ее смерти. Он гладит шершавыми пальцами фотографию, а я смотрю на лицо бабушки, и слезы щиплют глаза.

– Они умерли, – выговариваю я, – мама и бабушка. Все умерли. Я думала, что больше у меня никого нет, смирилась с этой мыслью, а потом… потом увидела тебя.

Я закрываю ладонями лицо, чтобы не показывать отцу своих эмоций и слез, и уже хочу покинуть палату, боясь усугубить его состояние подобной истерикой, однако чувствую руку на спине.

Отец обнимает меня.

Не знаю, жалеет он меня на инстинктивном уровне или действительно понимает, почему я плачу, и хочет утешить. Мысли об этом расстраивают меня еще сильнее. Теплые объятия папы раскалывают стальную скорлупу, в которую я спряталась еще в детстве, и я вновь лью слезы, рыдаю на его груди, чувствуя, как он бережно гладит меня по голове.

За короткий миг сбывается моя маленькая мечта!

Которая всего пятнадцать минут назад казалась неосуществимой!

Черт возьми, я ожидала, что отец продолжит вести себя будто дикое животное, но Ион совершил какое-то чудо за короткий срок. Не знаю, в таблетках ли дело, но я ощущаю во взгляде отца блеск осознанности.

Я так счастлива, что обнимаю его в ответ и говорю, как он всегда был мне нужен. Не могу молчать. Слова льются из моего рта бесконечным потоком, какие-то несвязанные предложения, всхлипы и мольбы…

Отец лишь улыбается, прижимает меня к себе и гладит по макушке.

Я никогда не чувствовала себя счастливее.

Да, из моих глаз хлещут слезы, однако в этот раз, впервые за долгое время, – это слезы радости…

***

– Эми… проснись.

Кто-то трясет меня за плечо, и, открыв глаза, я узнаю взволнованного Адриана. Он сидит перед кроватью, на которой я спала, – хоть и не помню, когда успела на нее лечь.

Я уснула в объятьях отца?

Он сидит на соседней кровати и наблюдает за нами.

– Ты как умудрилась? – улыбается Адриан, а потом опечаленно добавляет: – Ой, надо бы тебя умыть. Ты что же, плакала?

– Сколько я спала? – сокрушаясь я.

– Спокойно, сейчас шесть вечера.

– Три часа?!

Проклятье, я давно должна была вернуться домой!

Сегодня вечеринка по случаю вчерашнего дня рождения Дремотного. Если бы Адриан меня не разбудил, я бы так и проспала до ночи. Странно, неужели отец положил меня на кровать? Он хорошо соображает для человека, который едва ли не укусить меня пытался несколько дней назад.

Или… это был сон?

Мое горло болезненно сдавливает.

Нет, нет, нет, он точно меня обнимал и что-то мне говорил, он…

Я выдыхаю, нащупывая в кармане ту самую фотографию с младенцем. Отлично.

Я не спятила.

Но почему отец снова не реагирует на меня? Его пугают незнакомцы?

Кажется, он упрямо игнорирует присутствие Адриана. Возникает даже ощущение, что один только вид моего друга доставляет папе боль, и он не хочет смотреть на парня, – будто ему показывают видео, где с крыши сбрасывают его любимого кота.

Он на всех так смотрит?

Возможно, отец не совсем понимает, кто перед ним, и считает, что Адриан какой-то злодей, раз заставляет меня покинуть палату?

Я сажусь рядом с отцом и крепко обнимаю его, целую в гладкую щеку.

– Буду навещать тебя в любую свободную минуту, папа, – обещаю я.

Он задумчиво трет место поцелуя, но не провожает меня взглядом.

Странно.

– Эми, ну как же ты так, – корит меня Адриан, пока мы идем к его машине. – Заснуть в комнате с психически больным человеком… разве можно так рисковать?

– Я рыдала и, видимо, совсем выбилась из сил, не заметила, как провалилась в сон, – рассеянно оправдываюсь я.

Когда мы выходим из клиники, я оборачиваюсь, ищу взглядом окно в палату отца. Чем-то это напоминает поведение родственников на перроне: когда поезд отъезжает, и ребенок бежит следом, машет ручкой, чтобы папа помахал в ответ.

С карнизов старинного, красивого здания свисают сосульки. Выступы завалены снегом. Замысловатые узоры и лепнина надежно спрятаны зимней фатой и скрываются все глубже под натиском резвых снежных комьев. Клиника напоминает йети: большой снежный монстр с рогами в виде двух темных башенок.

Я исследую людей в окнах, пока Адриан прогревает двигатель автомобиля.

Когда снег ненадолго утихает, менее интенсивно осыпая мир, я на радостях обнаруживаю окно отца, которое узнаю по цвету сиреневых занавесок, этажу и примерному расположению. Он, конечно же, не смотрит на меня.

Однако окно не пустует.

Я вижу женский силуэт. Снег, как назло, ударяет с новой силой, но я подбираюсь ближе к зданию и сипло произношу вслух:

– Элла?

В следующую секунду меня отвлекает голос Адриана.

– Едем? – кричит он.

Когда я возвращаю взгляд к окну, Элла испаряется. Что за черт? У меня галлюцинации?

– Эми, замерзнешь, – восклицает Адриан. Он вдруг оказывается рядом. – Ну ты чего, простудишься же.

Мой взгляд приклеен к окну.

– Слушай, а пациенты могут свободно гулять по больнице?

– Смотря какие, – задумывается молодой священник. – Если они не опасны, то да. Это же не тюрьма. Многие добровольно легли в клинику на лечение.

– А Элла… она может?

– М, не наблюдал, – теряется Адриан и заботливо смахивает с моей головы кучку снега. – Она же почти что овощ. Вряд ли она бродит по коридорам. А что?

– Я видела ее в окне, – отвечаю я напрямую. – В палате моего отца.

Брови Адриана взлетает ко лбу.

– Эй, – он со снисходительной улыбкой берет меня за плечи. – Как ты могла отсюда, да еще и в такую снежную погоду, разглядеть лицо Эллы?

– Тогда кто это?

– Скорее всего, медсестра, которая ухаживает за твоим отцом, – добродушно отвечает Адриан. И я почему-то ему верю. – Они с Эллой действительно похожи. Но если хочешь, давай вернемся.

– Нет, – медленно качаю я головой, не отрывая взгляда от окна. – Надо ехать.

Взяв друга под руку, я до последнего исследую здание, но ничего подозрительного не обнаруживаю и сдаюсь.

Адриан открывает дверь автомобиля. Перед тем как забраться в машину, я откидываю голову назад, позволяя мягким снежинкам падать мне на лицо и охлаждать горячую кожу.

Надеюсь, я не рехнулась.

Для полного счастья только галлюцинаций не хватает.

– Зачем же ты так себя мучаешь? – спрашивает друг, наблюдая мой опечаленный, поникший вид.

Когда мы садимся в салон и Адриан заводит двигатель, я тихо выговариваю:

– Разве это я себя мучаю? По-моему, Бог еще при рождении от меня отвернулся. Моя жизнь – череда кошмаров.

Он молча слушает мои стенания, выезжая с парковки, а затем говорит:

– Есть одна притча. – Он улыбается. – Рассказать?

– Попробуй, – вздыхаю я, греясь на сиденье.

Адриан включил подогрев.

– Жил когда-то человек, который из-за своей болезни большую часть времени проводил в постели. Он посвятил себя творчеству и Богу, а потом умер в расцвете лет, оставив после себя много чудесных книг. Когда он встретился с Богом, то спросил у него, за что же он так его наказал? Почему не вылечил? И Бог ответил, что только благодаря страданиям человек смог раскрыть свой потенциал, а если бы он был здоров, то не исполнил бы предназначение. Будь он здоров, то стал бы наемным солдатом и убивал людей на войне, но этого не случилось, и он создал великое наследие, которое поможет людям прийти к истинной вере.

Слова Адриана вводят меня в транс на какое-то время. Я смотрю на парня и ощущаю к нему нечто такое, что не могу объяснить, ему, словно дневнику, хочется рассказать все, что скопилось на душе, и я задумываюсь… может, так и нужно сделать? Возможно, он тот, кто способен помочь разобраться с тем дерьмом, что творится у меня в жизни?

Он священник.

И пришло мое время исповедоваться.

Иначе я сойду с ума.

– Ты умеешь хранить секреты?

– Я священник, – с улыбкой кивает Адриан, словно читая мои мысли, и все барьеры между нами падают.

***

– Осторожно, это хрупкая вещь! – кричит Венера, шлепая по плечу Дремотного тетрадью.

Он торопливо упаковывает в пленку хрустальную статуэтку ангела – подарок покойной тети Венеры.

– Я тоже хрупкая вещь! Хватит меня избивать, сумасшедшая женщина! Если я захочу БДСМ-игр, то сначала надену кожаный ошейник. Пока его нет, я тоже хрустальный. Хрупкий я очень, ясно?

Она снова шлепает его: в этот раз по каштановому хвосту на затылке.

– Ты и так весь в коже, хренов байкер. Будем считать, что твой прикид означает согласие, – ехидно издевается она.

Адриана их поведение забавляет, а я лишь устало подпираю ладонью щеку.

Страшно представить, сколько шума будет, когда у них родится ребенок: сочетание генов этих двоих должно создать как минимум Джокера или Пеннивайза.

Мы с Адрианом сидим на кухне. Пьем зеленый чай. Я расположилась за столом напротив двери, поэтому могу видеть, как друзья собирают вещи и страстно воюют друг с другом.

Венера начала постепенно перебираться к Дремотному, когда узнала, что я приняла в подарок квартиру Лео. Мне не хотелось рушить надежды подруги. Так что я подтвердила свой переезд и даже упаковала вещи, чтобы Венера спокойно сделала то же самое. У них с Русланом все серьезно, несмотря на вечные бои. Я счастлива за них и не позволю, чтобы чувство вины передо мной не дало Венере сделать этот важный шаг – переехать к возлюбленному.

– Так ты больше не сидишь в том приложении? – уточняет Адриан и делает глоток чая.

Сегодня он в теплом голубом свитере и серых джинсах. Ему идут пастельные тона, и совершенно не идет черный цвет – это весьма иронично, учитывая, что он из черного духовенства. Я думала, что черный подходит абсолютно всем людям на Земле – до знакомства с Адрианом и Глебом, на которых этот цвет точно нежеланная чернильная клякса.

– Мне нравилось общаться с куратором, но что-то с этим приложением не так. Мне не удалось выяснить ничего полезного, однако от ребят в университете я знаю, что есть какой-то особый круг, который приглашают на собрания. Это явно секта.

– Я тебя не понимаю, – моргает Адриан и тихо выговаривает, склоняясь ближе: – Сейчас ты утверждаешь, что «Пеликан» связан с убийствами, а в машине говорила, что это «Затмение» создало вещество, чтобы контролировать людей.

– За «Пеликаном» и «Затмением» стоят одни и те же люди, – твердо заявляю я и поднимаюсь, чтобы закрыть дверь на кухню, после чего продолжаю: – У Глеба формулу украло «Затмение». Значит, те, кто доводит людей до самоубийства – все те же члены этой организации.

Адриан съедает кубик апельсинового рахат-лукума.

Я шлепаю свернутой газетой по таракану на стене. Мы травим тараканов каждые полгода. Сил уже никаких нет. Неубиваемые насекомые!

Как бы я ни любила жить с Венерой, но эти паразиты нам уже всю кровь выпили, так что пусть и временный, но переезд в новую квартиру, где нет подобной гадости, меня радует.

Мертвый таракан шлепается на пол.

Я морщусь и решаю оставить его в качестве подарка новым жильцам, ибо эта дрянь – последнее, что я хочу сейчас трогать.

Адриана насекомое не сильно впечатляет. Он задумчиво жует свой рахат-лукум, проглатывает и спрашивает:

– Глеб, получается, один из членов этого тайного общества?

Я мешаю ложкой чай, как загипнотизированная, вдыхаю ароматный травяной пар, отвлекаясь от мыслей о мерзких тараканах.

Не знаю, зачем я рассказала Адриану про «Затмение». Я просто должна была с кем-то поделиться, посоветоваться. С тех пор как Виктор и Лео оставили меня, мне и поговорить не с кем о том, что происходит в городе. Первое время после ухода Лео я не выходила из дома и целыми днями либо залипала на турецкие сериалы, либо смотрела в потолок, – а вместо этого должна была искать способ, как бы заставить Лео согласиться с необходимостью стереть мне память.

Не представляю, что он ответит, услышав подобное заявление… конечно, любимая, дерзай?

Я уже почти свихнулась, когда меня навестил Адриан. Как и после смерти бабушки, он сумел меня успокоить – до его появления я будто плавала в другой реальности, ничего не видела вокруг себя, меня окружала непроглядная тьма… я ослепла. И чувствовала себя беспомощным, упавшим с дерева листиком, который ветер гоняет до тех пор, пока не разорвет на крупицы.

Адриан помог мне переродиться.

Не удивительно, что люди и прихожане церкви его обожают; не удивительно, что он привел к вере многих, несмотря на довольно юный для священника возраст. Он приходит в жизнь людей подобно цветущей весне. Всем хочется погреться и насладиться той сладкой, доброй, светлой энергией, которая от него исходит.

Не знаю почему, но я и сама испытываю к нему невероятно теплые чувства, словно мы дружим с раннего детства.

Начать дружить с Адрианом – это как встретить Маленького принца из сказки Антуан де Сент-Экзюпери и стать его дражайшей розой, за которой он ухаживал: поливал каждое утро, защищал от ветра стеклянным колпаком и очищал от гусениц. Кто откажется от такого друга?

Адриан – хороший человек, он никому не расскажет о «Затмении», да и рассказывать ему нечего. Не пойдет же он в полицию с заявлением, что в нашем крае есть некое влиятельное тайное общество?

Когда Виктор попытался выдвинуть подобную теорию на работе, его подняли на смех.

Я съедаю кусочек пахлавы.

По дороге в общежитие Адриан купил нам большую упаковку турецких сладостей.

– Глеб не по своей воле состоит в этом дурдоме, – устало объясняю я, наслаждаясь вкусом меда и орехов. – Он бы давно сбежал, но покинуть «Затмение нельзя.

– Иначе… что?

Адриан скептически выгибает бровь. Чашка останавливается в трех сантиметрах от его тонких губ.

– Иначе его убьют, – сурово заявляю я, хотя понятия на самом деле не имею, что случится.

Возможно, ему тоже сотрут память, как Лео?

Маловероятно. Они не станут рисковать, ведь интеллект Глеба ни в коем случае не должен пострадать. Остаются угрозы.

Я далеко не все рассказала Адриану. Я упомянула Глеба и Стеллу, но не выдала, что Лео тоже связан с «Затмением», хотя, думаю, он и сам догадался. В любом случае мне пришлось солгать, что ссора с адвокатом произошла из-за Мариам.

Мне нужна помощь Адриана, его взгляд на происходящее: ведь Кровавый фантом ссылается на религиозные тексты, но для понимания ситуации парень должен был узнать о существовании «Затмения».

– Так что ты думаешь? – интересуюсь я. – Убийства Фантома не похожи на убийства, которые совершает «Затмение», однако мотивы у них одинаковые. Они убивают тех, кто в чем-то виновен. Если жертвы и правда выкалывают себе глаза под действием вещества, то их смерть напрямую связана с «Затмением». Одно мне непонятно: зачем «Затмению» оставлять указание на строчку из Нового Завета? – Я открываю Библию и цитирую вслух: – Есть лишь один Законодатель и Судья, который может и спасти, и погубить.

Адриан задумчиво пьет чай, но на его лице отображается подавленная злость. Он тщательно пытается ее скрыть. Его ступня нервно постукивает о плитку. Пальцы сдавливают кружку. Раньше я не наблюдала рассерженного Адриана и напрягаюсь, гадая, на что парень способен в ярости (если вообще бывает в подобном состоянии).

– Могу сказать одно, – мрачно произносит он, опуская кружку на стол и сплетая пальцы в замок. – Никто не имеет права совершать преступления и ссылаться на Библию, так что я готов помогать всем, чем смогу. Что касается твоего вопроса, то есть у меня одна мысль, но она довольно странная.

– Делись, – вкрадчиво подбадриваю я.

Адриан облизывает губы, размышляя. Его большие серые глаза прикованы к Библии у меня в руках, которую он сам же мне и подарил.

– Ты не думала, что кто-то из «Затмения» мог украсть формулу у своих же? – говорит он, скрипнув зубами в паузе между словами. – Или, возможно, и красть не нужно было? Сама сказала, что Глеб состоит в тайном обществе не по своей воле, что он давно не поддерживает идеи их лидеров. Так почему бы ему не начать убивать своих же? Каких-нибудь ярых приверженцев учений «Затмения».

Предположение парня вводит меня в ступор.

– Глеб не способен на убийства, – отмахиваюсь я и издаю смешок.

Адриан смотрит на меня из-под опущенных коричневых ресниц с иронией и как-то даже насмешливо, отчего хочется провалиться сквозь землю, а он еще и добивает:

– Мы говорим о Глебе, который создал для «Затмения» десятки еще неизвестных науке ядов и биологического оружия? Именно этот Глеб не способен на убийства?

– Нет, – округляю я глаза, – он… да, он много чего создает, но он никогда не убивал.

– Откуда тебе знать? – на его губах усталая улыбка.

– Я… черт, да это просто невозможно! Он был в ярости, когда узнал, что у него украли формулу! – противлюсь я.

Глеб убийца?

Да ну!

– Он был в ярости, что украли формулу, но это не означает, что сам он ей не пользовался, – спокойно добавляет Адриан.

А мне и противопоставить нечего.

– Не могу предположить, – качаю я головой и делаю глоток зеленого чая, чтобы угомонить глупые мысли. – Более того, большинство членов «Затмения» не знакомы друг с другом, они скрывают свои личности. Как убийце узнать, кто есть кто? Даже Глебу! И что насчет «Пеликана»?

– Ты же сама сказала, что тебе ничего дурного там не предлагали. Возможно, это обычный сайт поддержки?

– Да брось! Я рада, что ты веришь в истинный альтруизм, но я нет. У создателей приложения есть какая-то злая цель. Скорее всего, мой куратор знал, что я связана со следствием, вот и не сделал ничего подозрительного.

Адриан пожимает плечами.

– Давай резюмируем. Ты считаешь, что «Затмение» создало приложение «Пеликан» и убивает тех, кто там сидит?

Я взмахиваю пальцем.

– Не всех.

– Ага, грешников, – взгляд у него становится тяжелым, пронзающим насквозь. Совсем как у его отца. Будто белые пушистые облачка захватила жуткая гроза. Сегодня Адриан не перестает меня удивлять. Он продолжает: – Допустим. При этом ты цитируешь мне фразу из Библии, которая полностью противоречит идеалам «Затмения», ведь в стихе указывается на то, что только Бог может карать преступников, и номер стиха – один из тех, что оставляет Кровавый фантом на зеркалах. А какие еще цифры он оставляет?

– М, разные… помню про те, которые связаны со способом самой смерти. – Я листаю Библию и показываю стихи Адриану. – Вот, 5:29, про глаза; 4:17, покайтесь… там еще какие-то цифры есть, но не все удается собрать, он пишет вразброс.

Адриан становится еще мрачнее, слушая мои предположения, а потом тихо произносит:

– Богохульник.

– Еще какой, – киваю я. – Либо фанатик.

– То, что он делает… отвратительно.

Адриан хмурится и осуждающе качает головой. Вид у него откровенно злой. На всегда приветливом, красивом, вежливом лице я обнаруживаю совершенно новый, незнакомый мне оттенок. И это презрение. Обжигающее и острое.

Я вздыхаю. Ну вот. Я даже ангела во плоти умудрилась из себя вывести.

– Прости, что расстроила, – начинаю лебезить я, подперев кулаком щеку и разглядывая результат своей кропотливой работы.

Молодец, Эмилия.

Умудрилась разозлить священника исповедью.

– Что ты, – вмиг расцветает Адриан и берет мою ладонь в свою. – Молодец, что поделилась. Не представляю, как ты ходила с таким грузом все это время.

– Спасибо, что выслушал, – мягко улыбаюсь я, смотря на его пальцы, поглаживающие мою ладонь. – И за наводку. Нужно подумать, мог ли кто-то из «Затмения» начать убивать своих же, но Глеб не подходит на эту роль.

– Как скажешь. Сегодня у тебя вечеринка с друзьями, отвлекись хоть немного от мыслей об убийствах, идет? Ради меня.

– Да, ты прав. Лучше поговорим о чем-нибудь другом.

– Как успехи с курсовой? – с улыбкой переводит он тему.

– О нет, лучше давай об убийствах!

Адриан смеется.

Я кусаю губы, поглядывая на телефон.

– Хочешь ему позвонить? – спрашивает Адриан.

– А?

Я чувствую, что краснею.

– Ты скучаешь по нему. По Леониду. Я же вижу, как тебе плохо, – наступает Адриан, давая понять, что скрывать свои чувства мне не обязательно.

Он не слепой. А я хреновая актриса.

– Да, но… эти отношения нужно прекратить, они загонят меня в могилу, – тарахчу я, как робот.

Надо бы почаще вбивать себе в голову эту аффирмацию.

Мы с Лео не пара.

Мы должны расстаться.

Мы не можем быть вместе.

– Ты любишь его, – шепчет Адриан, поглаживая тыльную сторону моей ладони. – Действительно любишь.

Я в отчаянии закрываю глаза.

– Считаешь, что я совершила ошибку, прогнав его?

Адриан касается моей скулы костяшками пальцев, гладит меня, точно котенка, и я открываю глаза.

– Я на твоей стороне, – говорит он.

И едва заметно улыбается.

– Давно хочу спросить… почему ты мне помогаешь? – растерянно спрашиваю я. – Ну… Я знаю, что ты сам по себе добрый человек, но зачем тебе моя компания?

– Я думал, что мы друзья.

Он смущенно делает глоток чая.

Блин, неужели подумал, что я намекаю на нечто романтичное?

– Да, конечно, – восклицаю я, испугавшись, что обидела его. – Ты неправильно понял. Зачем тебе такой друг, как я? От меня же одни проблемы.

– Честно сказать?

– Хотелось бы… но если это что-то жуткое, то градус честности можешь снизить.

– Ты похожа на мою погибшую сестру, – тихо произносит он, пряча глаза в кружке. – Очень похожа. Когда я с тобой говорю, то кажется, что будто бы и с ней.

– Я не знала, что у тебя была сестра, – недоумеваю я.

– Была, – вздыхает он. – Я потерял и маму, и маленькую сестру.

– Сочувствую, – грустно произношу я.

– Надеюсь, это тебя не пугает?

– Нет, что ты… я… ладно, есть немного.

Он снова ангельски улыбается.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, на кухню врывается ураган по имени Венера.

– Мы закончили! – радостно сообщает подруга. – Грузим коробки в машину – и прощай, вонючая общага!

Адриан подмигивает мне и уходит помогать Дремотному переносить тяжелые коробки. Вид у моего одногруппника такой, будто Венера сама на нем каталась, как на лошади (вместе со всеми коробками).

Мы с подругой убираемся на кухне, пока парни не уносят последнюю коробку. Вскоре приходит время прощаться с нашей любимой комнатой.

– И как я буду без тебя? – ноет Венера, сжимая в пальцах свою золотую косу.

– Мы не в разные страны уезжаем, а в разные дома, – усмехаюсь я. – Ты можешь жить и у меня, если хочешь. Квартира большая. Но боюсь, что Руслан сильно обидится. Он ведь давно мечтает съехаться с тобой.

Венера фыркает.

– Да, странные парни нынче пошли. Как же я буду скучать по нашей комнате!

– Можешь таракана с кухни взять на память, – хихикаю я.

Венера плюется в отвращении.

Посмеявшись, мы выходим во двор, где Дремотный и Адриан уже заканчивают погрузку коробок в багажник. Около пяти минут приходится подождать.

– Все будет хорошо, Эми, не грусти, – говорит Адриан на прощание.

Я обнимаю его и иду садиться в машину к друзьям. Свои вещи я уже перевезла в новую квартиру, и, прежде чем ехать на вечеринку, нужно переодеться во что-то поприличнее. Пока я ждала окончания погрузки вещей, еще и промокла от снега.

Зачем застегиваться?

Подумаешь, под куртку снега намело три тонны, и теперь я вся мокрая.

Идиотка.

Августина устроила для своего сына праздник с толпой гостей. Дремотный не любит отмечать свой день рождения, да и вообще последнее время не жалует различные тусовки, чего не скажешь о его матери. Ей он отказать не смог.

– Дайте мне минут пятнадцать, – говорю я, выходя из машины у своего многоквартирного дома.

Своего, ага.

Это квартира Лео! Моей она не будет.

– Можешь не торопиться, – успокаивает Дремотный. – Моя мама сейчас, небось, рассказывает смешные истории из моего детства с видеопрезентацией на большом экране. Не самое приятное зрелище.

– Твоя мама старалась! – возмущается Венера.

Я покидаю их, пока не пришлось выбирать чью-то сторону в очередном споре, и уже вставляю в замочную скважину ключ, когда у меня звонит телефон. Незнакомый номер. Ух, от любых неподписанных номеров меня трясет, однако, зайдя в квартиру, я принимаю вызов.

– Эмилия, добрый день, звоню вам по поводу наследства. – С облегчением я узнаю голос нотариуса, который недавно переоформлял квартиру Лео на меня (как чудесно, даже не маньяк). Мы договорились, что он и с моим наследством поможет разобраться, так что звонку я не особо удивлена. – Выяснилось, что после смерти бабушки вам по наследству переходит не один дом, а два. О втором вы не упомянули, и я решил, что, возможно, вы о нем не знаете.

– Что за дом? – удивляюсь я.

– Он находится там же, в станице, недалеко от места вашей прописки. Улица Красная, 30.

У бабушки был еще один дом? Почему я о нем не знала? Может, какой-то старый сарай?

– Спасибо большое, что сообщили.

Я прощаюсь с нотариусом и открываю в телефоне карту. Так, так. Дом напротив парка, ага. И почему бабушка его скрывала? Может, и не сарай, – вдруг она сдавала его в аренду? М, вряд ли. Я бы знала. Или кто-то жил там бесплатно, по дружбе?

Моя бабуля тот еще филантроп.

Стоп…

Какого черта?

Я вдруг осознаю, что знаю этот дом. Тот самый дом! Заброшенный. Дом с привидениями?!

– Привет, – раздается мужской голос из гостиной, и я вскрикиваю, ожидая увидеть не меньше, чем зомби.

Подняв голову на незваного гостя, я восклицаю:

– Глеб?!

***

– Прости, прости, – нервничает Глеб, выставляя руки перед собой, словно боится, что я на него кинусь с ножом, – не хотел напугать. Я вот, – он поднимает с дивана пакет, – купил китайской еды. Ты ведь ее ешь?

Запах пшеничной лапши, имбиря и терияки подтверждает слова Глеба, одурманивая меня ароматом.

– Я студент. Я ем все, что съедобно, а иногда и не очень. Но скажи мне на милость, как ты сюда попал?

Я стягиваю с себя куртку.

Глеб с виноватым видом чешет затылок, и его белые волосы начинают торчать во все стороны.

– У меня есть ключи, – неловко признается он и прячет руки в карманы молочного пиджака с подвернутыми до локтей рукавами.

На ногах у него синие зауженные джинсы, а на запястьях вмятины от перчаток. Надеюсь, он работал с химикатами, а не перерывал мою – не мою – квартиру в поисках чего-то любопытного.

– Прекрасно. Пора менять замок, – возмущаюсь я, захлопывая шкаф с верхней одеждой. – У тебя, так понимаю, есть ключи от всех квартир и домов Лео?

Он рассеянно пожимает плечами.

– Ладно, давай к главному вопросу: что ты здесь делаешь?

– По правде сказать… ну… – с печальным видом Глеб садится на диван, опирается локтями о колени и сцепляет ладони в замок, – я сам не знаю. Мне просто не к кому было больше пойти. Все, кого я знаю, так или иначе связаны с «Затмением». У меня… понимаешь, Лео, он… он мой единственный друг, как бы жалко это сейчас ни звучало.

Мои глаза едва из орбит не выпрыгивают.

Я скорее поверю, что Кровавый фантом – мой тайный влюбленный поклонник, чем в Глеба, прибывшего за душевной беседой, – брюзгливого Глеба, простите, для которого я как кость в горле.

– А я при чем? – искренне недоумеваю я. – Я иду в комплекте с Лео? Не ты ли в прошлом году меня ненавидел всей душой?

– Поэтому и ненавидел, – скорбно признается Глеб. – Я боялся за него. И не зря… учитывая то, что «Затмение» с ним сделало.

Он прижимает к бледным покусанным губам кулак, опираясь о него, и на лице его сохраняется какая-то болезненная гримаса.

Что за спектакль?

Ладно, подыграю.

– К сожалению, потеря памяти – не самое страшное… – вслух задумываюсь я. – Так что ты хочешь?

– Не самое страшное? – настораживается Глеб.

Ну хватит.

– Глеб… Зачем. Ты. Пришел? – сердито спрашиваю я.

Из другого пакета на диване Глеб достает бутылку белого игристого вина, шампанское и ром.

– Надеюсь, ты пьешь хоть что-нибудь из этого? Взял всего по чуть-чуть.

– Ты пришел со мной пьянствовать? – поражаюсь я.

Мне хочется хлопнуть себе по щеке.

– Поговорить, – мнется Глеб, ерзая. – Я предположил, что с алкоголем тебе будет проще… эм, простить меня, ну, за мое поведение в прошлом.

– Так. – Я скрещиваю руки на груди, демонстрируя недоверие. – Что случилось? Почему ты вдруг кинулся налаживать со мной контакт? Только давай честно, не юли.

Глеб вздыхает, барабаня пальцами по бутылке шампанского.

– Из-за меня умирают люди, из-за меня Лео лишили памяти, все страдают по моей глупости, Эми. Последней нитью, за которую я держался, была Жанна, но она предпочла мне «Затмение», отдав им формулу.

– То есть у тебя проблемы в отношениях, и ты не нашел варианта лучше, чем поговорить с человеком, чьи отношения – сплошная катастрофа? Логично.

– Мы с Жанной не пара, – расстроено качает он головой. – Но я считал ее своим другом.

– Глеб, – я сажусь рядом с ним на диван, – она любит тебя не как друга, а как мужчину. И я думаю, что «Затмение» просто не оставило ей выбора.

– Возможно, но все равно мерзко.

– Любовь оставляет разные послевкусия, – усмехаюсь я по-доброму, – и мерзкие в том числе. Ой, а это тут откуда? – вытаскиваю из-за спины Глеба фотоальбом. – Ты копался в моих вещах?

– Альбом лежал на тумбочке, – оправдывается он. – Ты видела мою семью, а я твою нет. Вот и заглянул.

– Лео говорил, что мой отец бывал в вашей резиденции, когда Лев Гительсон еще был жив.

– Большую часть времени я проводил, уткнувшись в книгу, монитор или микроскоп. Дела отца меня не интересовали, как и его гости. Кстати, твоя мама очень красива, и ты на нее похожа.

Комплимент от Глеба? Сейчас умру от умиления, и на месте моей могилки вырастет аленький цветочек.

Глеб открывает фотоальбом и торопливо добавляет:

– Особенно здесь. Вы очень похожи, хоть глаза и разные.

– Глаза и волосы у меня папины, так что даже не знаю.

– Вы похожи чертами лица, – настаивает Глеб, постукивая пальцем по фотографии.

На ней мои родители обнимаются в кресле. Рядом аквариум с пестрыми рыбками, старый глобус времен СССР и высокий пузатый книжный шкаф. Перед ними столик со стаканами в железных подстаканниках, которые еще можно встретить в поездах.

Я достала фотоальбомы только ради отца. Обычно я их не открываю, чтобы не расстраиваться, ведь мне никогда не было суждено увидеть родителей вживую… до недавних пор.

На полках много художественной литературы, особенно классики в серийных зеленых и коричневых обложках, и только одна книга привлекает внимание. Библия. Вернее, ее красивый сияющий корешок… где-то я его уже видела.

Глеб закрывает фотоальбом и откладывает в сторону.

– Можно спросить? Чем ты была так ошарашена, когда зашла в квартиру? – пытается он завести беседу.

Сначала мне кажется, что Глеб специально взял фотоальбом, желая подвести нас к разговору о моем отце в клинике, но, похоже, Глеб не в курсе, что Эрик Лисовский жив и сидел в подвалах резиденции. Что ж, это и к лучшему. Значит, Лео тоже не знает.

– Нотариус сообщил, что в наследство от бабушки мне перешло сразу два дома. Об одном из них я понятия не имела.

Поднявшись с дивана, я кусаю ноготь.

Это тот самый заброшенный дом, о котором в моей станице сочиняют легенды, это дом, где я нашла свое фото в детстве…

«Вы с мамой похожи», – эхом раздаются в голове слова Глеба.

О, дьявол…

Так мне не приснилось! Фотография была настоящей! На ней была моя мама, а не я!

Зачем бабушка скрыла это? Почему никогда не говорила, что тот дом принадлежит нашей семье, и почему позволила ему развалиться?

Телефон в кармане моей толстовки начинает вибрировать. Звонок от Венеры. Проклятье! Они же меня ждут!

– Да, да, я скоро, – торопливо отвечаю подруге.

– В какую дыру ты провалилась? – возмущается Венера.

– У меня… маленький форс-мажор.

– Если ты кого-то убила и прячешь труп, то прощаю, а если что-то другое, то оправданий у тебя нет.

– Крикни про труп громче, чтобы не только Дремотный, но и бабка на соседней улице услышала, – огрызаюсь я. – Ко мне тут один альбинос в гости зашел, у него срочное дело.

– Глеб? Ну так пригласи его к нам, если у него задница горит. Пообщаетесь на вечеринке. Мы же опаздываем!

Венера отключает звонок.

Моргая, я смотрю на Глеба.

– Мне нужно ехать. Августина устроила сыну праздник, и я обещала быть там. Поедешь с нами?

Глеб встает, пряча ладони, покрытые пятнами от химикатов, в карманы джинсов.

– Ну… если Венера и ее парень не против.

Я совсем забыла, что Глеб и Венера недолго встречались.

– Они не против. Между тобой и Венерой ведь ничего не было.

Он поднимает палец и открывает рот, но я протестую, одновременно направляясь переодеваться.

– Поцелуи не считаются. И знаешь, я благодарна, что ты не перешел черту.

– Мы не пара.

Он фыркает.

– Я в курсе, что это она тебя бросила, – смеюсь я, подыскивая в шкафу приличное платье среди потрепанных кофт. – Не выпендривайся.

– Возможно, мне лучше прийти к тебе завтра?

– Нет, поехали с нами, – громко требую я, переодеваясь в ванной комнате.

Из-за того, что на улице я не застегнула куртку, серая толстовка промокла от снега сильнее, чем я предполагала. Я кладу ее на батарею сушиться.

– Я не создан для вечеринок, малая, – ноет под дверью Глеб.

Гадкая молния на моем платье все никак не желает застегиваться, и я кривляюсь от злости. Руки уже онемели от попыток ее оживить.

– Ты выглядишь, как скисшая груша, – рычу я, злая на весь мир из-за гребаной молнии. – Я не оставлю тебя одного в таком состоянии, так что поедешь с нами и развеешься.

– Сама ты скисшая груша, – недовольно восклицает Глеб.

Из-за плотной перегородки на ванне вдруг вылетает белый ворон и громко каркает, удирая в прихожую.

Я спотыкаюсь и падаю, толкаю спиной не до конца закрытую дверь и уже готовлюсь больно шлепнуться о паркет, но зависаю – и вдруг взлетаю над полом.

Уж кем-кем, а птицей я себя никогда не считала, так что сильно не радуюсь.

Глеб подсобил.

Он успел подхватить меня на руки. Все это время он сидел прямо под дверью, что, вообще-то, неловко.

– Я чуть не поседела! – кричу я.

– Прости. Можно взять его с собой? – без церемоний спрашивает Глеб. – Рицин грустит в одиночестве.

– Сначала отпусти меня, – смущаюсь я, чувствуя теплые пальцы на спине.

Глеб опускает меня на ноги и без просьб застегивает мое платье, избавляя от необходимости воевать с застежкой дальше.

– Едем? – усмехается Глеб.

– Минутку, – протестую я, возвращаясь в ванную комнату, откуда позорно выкатилась. – Надо гнездо на голове расчесать. Что твой Рицин вообще делал в ванной?

– Это мне неизвестно, – хмыкает Глеб, пока я ищу расческу. – Наверное, хотел поселиться на твоем гнезде.

– Очень смешно, – бурчу я.

Расческа упрямо не желает находиться, зато под ногами я вдруг обнаруживаю фотографию, которая выпала из кармана толстовки, брошенной на батарее.

Черт, совсем о ней забыла.

Я поднимаю фотографию младенца и переворачиваю ее, читая надпись:

«Безумие против безумия…»

По-прежнему ни хрена непонятно.

Только вот под ней я обнаруживаю еще какие-то черточки, которых до этого не было. У меня возникает одно предположение. И оно мне не нравится.

– Слушай, – говорю я Глебу, протягивая фотографию обратной стороной. – Как проявить невидимые чернила?

– Нагреть бумагу, – пожимает плечами Глеб, рассматривая фотографию с младенцем в белых пеленках. – Это ты?

– Понятия не имею. Можешь проявить?

Глеб достает из кармана пиджака зажигалку. Щелчок. Запах бензина врезается в нос. Я морщусь. Никогда не была наркоманкой, нюхающей бензин, а вот мыло понюхать люблю, так что все-таки что-то от наркоманки во мне есть.

Глеб подносит огонек под фотографию, и мы вместе наблюдаем, как на снимке появляются новые буквы, складываясь в еще одну странную надпись:

«Она не дает ему жить, за грехи нам не освободиться…»

– Что это значит? – удивляется Глеб.

Я содрогаюсь. Сердце болезненно сжимается, чувствуя на себе гнет некой ужасной безликой силы, которая каким-то образом теперь связана с моим отцом. Иначе откуда у него эта фотография?

– Хотела бы я знать.

Глава 26

– Когда я первый раз увидела, как он шугается с сигаретой под окнами дома, то не стала ругать, а позвала его к себе, достала из шкатулки сигары и сказала: затянись, поганка мелкая, – вещает Августина со сцены, размахивая стаканом с виски. – Если нормально затянешься и не захаркаешься, то отныне будешь курить хороший табак, но со мной. А если будешь кашлять, как старикан, то звездану по затылку, чтобы забыл, как выглядит эта дрянь. И он, сучка такая, взял и затянулся гребаной сигарой. Я думаю: вот скотина, курит как взрослый! – Гости в зале хохочут, и Агустина добавляет: – Черт знает, правильно это или нет, но я всегда старалась быть своему сыну другом, а не надзирателем. Он же один хрен будет делать, что захочет, ты не уследишь. А так я хоть в курсе буду и смогу посоветовать, потому что он знает, что может матери доверять. Так вот… детка, я горжусь тобой, честное слово, горжусь! Ты никогда меня не разочаровывал! Оставайся таким же проворным и веселым, несмотря ни на что. С днем рождения, сынок!

Все подхватывают слова Августины, и по залу разносятся поздравления.

В отличие от большинства гостей, женщина не утруждала себя платьями и гламурными костюмами для вечеринок, а надела, как и всегда, свои черные байкерские штаны, алую кожаную куртку и короткую темную майку, так что можно даже разглядеть ее рельефный пресс. Женственность никогда не была подругой Августины, но мужчины, по словам Руслана, все равно по жизни не давали его матери прохода, восхищаясь ее страстным характером, легкостью на подъем и, конечно, спортивной фигурой с широкими бедрами. Пока другие дамы позиционируют себя как сладкое дорогое вино (часто будучи самогонкой), Августина действует на мужчин как элитный коньяк, сражая наповал.

Я до сих пор не понимаю, что связало дикую жгучую брюнетку Августину и романтичного воздушного блондина Василия.

Черные длинные волосы Августины заплетены в хвост, как и у сына, – но в хвост тугой и высокий, тогда как Дремотный завязывает волосы лениво, и каштановые пряди выпадают из-под резинки.

Сам Дремотный сидит в кресле, покраснев от стыда: скоро сольется с алой обивкой. На нем еще и красная футболка.

До рассказа про сигареты Августина шутила о его детстве, и все гости смеялись от души. Особенно во время истории о погрызенной соске, с которой он не расставался до четырех лет. Так что теперь стоит ожидать от одногруппников шуток о его любви к вещам, которые можно пососать. Однако Августина уже подвыпившая, как и присутствующие. Вряд ли Руслан на нее обидится. Да и гости не факт, что вспомнят эти уморительные истории с похмелья. Я сама во время речи Августины обливалась невидимыми слезами от смеха.

Мама парня пригласила на праздник не только своих близких друзей и родственников, но и друзей самого Дремотного, более того, всех желающих, так что каждый привел с собой еще и компанию.

Толпа в гостиной – как на митинге.

К счастью, зал максимально просторный, с высоким потолком и пустым пространством посередине, где и собрались гости. Поистине дворцовая комната. В центре внушительный камин с мраморными лошадьми, вставшими на дыбы. На стенах картины с меня ростом. Мебели по минимуму, как и декора, чего не скажешь о той же резиденции Гительсонов, заставленной статуями, как в музее.

Вид на двор оценивать не приходится, потому что высокие окна скрыты за темными занавесками. Зал погружен во тьму и освещается светодиодной подсветкой, бегающей по стенам и гостям, как в ночных клубах.

Августина создала атмосферу какого-то подпольного заведения.

Я задумываюсь, кто убирает весь этот огромный дом. Здесь тоже есть прислуга? Домработница? Или Дремотный гоняет по комнатам со шваброй?

Венера теперь будет жить здесь. Убирать она терпеть не может – мы и в общаге-то ругались из-за этого, – а отныне у нее целый дворец.

Интересно, кому изначально принадлежал этот дом? Отцу или матери Руслана? Учитывая, что его папуля был цыганским бароном, слабо верится, что этот особняк принадлежал их роду. Цыгане ведь постоянно кочуют, насколько мне известно. Или нет?

У меня в мозгах вдруг случается короткое замыкание. Дремотный говорил, что им, возможно, придется продать дом, ведь живут они на доходы от акций. Однако у Августины серьезный бизнес. Неужели выручки не хватает на содержание дома? Куда же его мать тратит деньги?

Венера в коротком розовом платье без бретелек сидит у Дремотного на коленях и хохочет от шуток его мамы, а мы с Глебом уютно расположились на диване – слева от их парочки.

Я делаю глоток полусладкого белого вина и, покачивая бокалом, любуюсь замысловатыми узорами перил лестницы на второй этаж. Глеб стучит пальцами по своему стакану с виски, о чем-то задумавшись, – впрочем, я догадываюсь, какие мысли мучают его ученую голову.

Глеб сирота, как и я. Однако у меня была бабушка, которая очень любила и поддерживала свою непутевую внучку. Стелла не была подругой ни для приемного сына, ни для племянников. Она холодна с ними. Вряд ли Стелла вела себя иначе, когда они росли. Я уверена, что Глеб никогда и ничем с ней не делился, так что он завидует Дремотному и в глубине души грустит.

– Эй, ты как? – подталкиваю Глеба локтем. – Виски в голову ударил?

– Я редко пью, – отстраненно соглашается он.

На спинке дивана, между мной и Глебом, сидит белый ворон Рицин. Ворон очень внимательно следит за маленькой игуаной Кешей в руках Дремотного.

Надо бы ее унести, а то Рицин явно планирует что-то недоброе и, скорее всего, ищет возможность милую ящерку сожрать. Впрочем, я рада, что игуана будоражит этого белоперого маньяка. Десятью минутами раньше Рицин лапой дергал меня за волосы и радостно ржал, когда я пищала в ответ.

– Знаю я твои предпочтения и любовь пичкать себя совсем другой дрянью, – глумливо подшучиваю я.

И подливаю Глебу кока-колы в стакан, чтобы он не упал людям под ноги через полчаса.

– Я завязал.

– Надолго?

– Сегодня чуть не сорвался. – Глеб разворачивается ко мне всем корпусом и, облокотившись о спинку дивана, подпирает ладонью голову. – Вот и пошел на отчаянный шаг.

Я смеюсь.

– Это ты меня отчаянным шагом называешь?

– Ну, явиться домой к девушке своего брата… странно, – пожимает он плечами. – Пахнет отчаянием.

Я любуюсь тем, насколько красиво по его лицу гуляют светодиодные огоньки.

– Ты с момента нашей встречи пахнешь отчаянием, Гительсон. Пора задуматься о смене духов. Как насчет легких ноток оптимизма? Хотя бы сейчас. Мы на вечеринке, а не на похоронах.

– Я не умею веселиться.

– Все умеют, – вмешивается Венера, салютуя в нашу сторону бокалом так высоко и резко, что капли шампанского обрызгивают мне лицо, а Глебу – молочный пиджак. – Скоро старики уйдут в столовую, и мы начнем вечеринку аморалов и аморалочек.

Кажется, Венера перебрала. Судя по озабоченному лицу Дремотного, он тоже так думает, оттого и крепко держит ее, не давая сбежать к гостям.

– Зачем вообще собирать родственников и друзей именинника? – удивляется Глеб, брезгливо рассматривая капли на своем воротнике.

– Моя мама считает, что поколения должны учиться друг у друга, – отвечает Дремотный и делает глоток шампанского из бокала Венеры. – Так что пока она не уехала в Москву, приходится терпеть. Мама вон даже моего деда привела. Представляю, сколько матов он изрек, когда она тащила его из спальни к гостям.

Дедушка Дремотного сидит, насупившись, в темном углу и бурчит. Напоминает домового. Из-за торчащих волос: еще и перевернутую метлу.

Поздравительные речи заканчиваются, и зал наполняется танцевальным рок-н-роллом.

– Боже, какая прелесть! – звучит восторженный визг поблизости. – Можно погладить?

К счастью, гладить собираются не меня, а ворона, но тем не менее две наглые девчонки – кажется, троюродные сестры Дремотного – едва не скидывают меня с дивана. Мне приходится сдвинуться на самый край. Девочки падают по обе стороны от Глеба, и не совсем понятно, кого они собрались гладить: парня или его ворона. Они успевают пощупать обоих. И оба не особо этим довольны.

«Фу, обезьяньи отрыжки», – говорит выразительный взгляд ворона, когда тонкие ладони теребят его крылья. Глеб придерживает Рицина. Еще секунд пять, и лица дурочек были бы подпорчены острыми когтями.

– Это натуральный цвет волос? – пищит шатенка с каре, запуская пальцы в белые волосы Глеба. – Так красиво!

Другая девушка нахально закидывает ногу Глебу на бедро, тянется к ворону на его плече.

Глеб от подобной наглости столбенеет.

– Натуральные, натуральные, – подтверждает девушке подруга. – У него брови тоже светлые.

– А там у вас, альбиносов, – заигрывает кудрявая, бессовестно гуляя ладонью в районе паха Глеба, – тоже все белое?

Химик смотрит на этих пикапщиц, как на ядовитых скорпионов, которые ужалят в любой момент.

– Эй, вы его пугаете, – заступается Дремотный. – Идите отсюда! Он еще не настолько пьян.

Девушки удивленно гуляют взглядом между вороном и Глебом, но не уходят. Глеб сидит неподвижно, точно под взорами двух этих медуз Горгон он превратился в скульптуру.

– Вы помешали конфиденциальному разговору, – ворчу я, стараясь вытолкнуть с дивана девчонку, которая бесцеремонно сместила меня к краю, и я едва не шлепнулась.

Девушки изящно встают и синхронно подмигивают – то ли ворону, то ли Глебу со словами: «Увидимся, милый».

Прежде чем они тонут в толпе, их выхватывает одна из родственниц-цыганок, заботливо предлагая приворот на любовь, и девушки с хихиканьем о чем-то с ней перешептываются.

– Бойся, Глеб, – подмигиваю я с коварной улыбочкой. – Скоро тебя приворожат, и прощай, холостяцкая жизнь.

Глеб закатывает глаза.

– А когда-то и ко мне клеились сразу две девчонки, – мечтательно произносит Дремотный. – А то и три.

– Я сейчас врежу тебе по затылку бутылкой, – угрожает Венера, озлобленно взмахивая своей золотой гривой. – И будет тебе от сотрясения сразу пять девушек рядом.

– Люблю, когда ты яростная, детка, – радуется Дремотный

Они целуются, и мы с Глебом синхронно переключаем внимание на ворона.

Рицин щиплет меня за край серебристого платья. Глеб щелкает его по клюву.

– Риц любит все блестящее, – объясняет он.

И даже не произносит что-то типа: «Прости», – будто я сама виновата, провоцирую птицу.

– А по-моему, он кусает меня при любой возможности, потому что ему тупо весело, когда я злюсь.

– Ну-у, – протягивает Глеб, изображая глубокие размышления, – ладно, да, он злобный.

Ворон каркает, демонстрируя обиду, и спрыгивает на пол, после чего взлетает к потолку, до которого не меньше семи метров. В холле первый и второй этаж – одно целое.

Любуясь огромным домом семьи Дилинкони, я вспоминаю о своем неожиданном наследстве.

Дом с призраками.

Обалдеть.

Не понимаю, почему бабушка о нем не говорила? Почему не сказала, что на фотографии, которую я нашла в детстве, в том самом доме, моя мама, а не я? Зачем было говорить, что фотография мне приснилась? Может, у бабушки с этим домом связаны дурные воспоминания? Настолько дурные, что она бросила гнить целый дом. Что же там должно было произойти? Может… в нем мою семью бандиты и убили?

Вернее, убили мою мать…

Это объяснит то обстоятельство, почему бабушка сделала вид, что дома не существует, и не пыталась его продать.

Черт, как же не вовремя Виктор решил скрыться! Он бы пробил, кто жил и был прописан в доме, что там происходило. Если там якобы убили моих родителей, это должно быть отражено в деле, но мой отец ведь жив. Неужели следствие слепило дело с фальшивой доказательственной базой? Или никакого дела не было? Бабушка всю жизнь мне попросту лгала?

Неожиданное наследство, впрочем, не единственное, что меня волнует. Фотография с посланием – еще одна жуткая загадка.

Нужно вернуться в клинику к отцу и попробовать поговорить с ним о снимке, но ночью меня в клинику никто не пустит, так что я оставила это дело до завтра, пусть и изнемогаю под бременем загадки. Я не собиралась пить алкоголь, но поглощаю уже третий бокал, иначе вопросы о странной надписи сожрут меня изнутри с костями.

– Эмилия!

Я вдруг вижу перед собой Василия Чацкого: он шутливо чокается со мной бокалами.

– О, вы тоже пришли, – восклицаю я, широко улыбаясь.

Единственный родственник Лео, после разговора с которым не возникает желания пойти и спрыгнуть с моста.

Да и губы растягиваются от радости вполне естественно. Цеплять искусственную гримасу «меня от вас почти не тошнит», как при встрече с другими экземплярами семьи Лео, не приходится.

На Василии бежевый костюм-тройка и лаковые светлые туфли, которые сверкают от полировки. Он и Августина сочетаются не больше, чем кроссовок и босоножки на шпильке. Интересно, на чем держаться их отношения? Они же совсем разные.

– Замечательно, что ты здесь, – лучезарно улыбается Василий во все зубы, а потом пожимает руку Дремотному. – А вот и наш именинник! Я оставил подарок в твоей комнате еще днем.

– Скажите честно, – с многозначительной ухмылкой просит Дремотный, – его выбирала моя мама, а вы даже не открывали, да?

Василий растерянно чешет шею.

– Я спросил ее, что бы могло тебе понравиться, и просто оплатил чек, – смущенно подтверждает он. – А что… с подарком что-то не так?

– О нет, все супер! Чудесный набор плеток и дырявых презервативов. Я их как раз коллекционирую.

Василий округляет свои зеленые глаза.

– Тина… – смущается он, и его персиковая кожа превращается в гранатовую.

Его будто вот-вот долбанет инфаркт.

– Не волнуйтесь, мама знала, что я угадаю ее подарочный почерк, – смеется Дремотный. – Она очень уж хочет внуков.

Венера вспыхивает следом за Василием. Я подхватываю смех Руслана, чтобы разрядить обстановку. С моей подругой так шутить нельзя, а то их с Дремотным совместная жизнь закончится уже сегодня.

Потоптавшись от смущения, Василий опускается на диван между мной и Глебом, обнимает нас обоих за шею и рассказывает, как по нам соскучился. От него исходит запах вина. И морского парфюма. Плотный и яркий. Василий, похоже, из тех людей, кто выливает на себя весь флакон за раз.

– Вы с Лео поругались? – доверительным шепотом спрашивает у меня Василий, отпуская Глеба и склоняясь ко мне.

Я едва не взвываю, видя зеленый цвет глаз и черты лица того, кого недавно прогнала из собственной квартиры. Лео невыносимо похож на отца. У них даже голос одинаковый, но Василий произносит слова более мягко, в отличие от сына, от которого либо разит сарказмом, либо аристократичным холодом.

– Почему вы так решили?

Я поправляю серебряные чешуйки на платье, гадая, насколько сумасшедшей буду выглядеть, если вскочу и убегу.

– Он сутками работает и не хочет разговаривать ни с кем из семьи. – Оценив мою реакцию, Василий добавляет: – Надеюсь, вы помиритесь… О, святые творцы! Это то самое кольцо у тебя на пальце! Стелла говорила, что Лео сделал тебе предложение, но почему ты носишь его на среднем пальце, а не на безымянном? Из-за вашей ссоры?

Василий вопросительно смотрит на меня в ожидании ответа, а я до скрежета зубов нервничаю, понимая лишь одно: я не знаю, что сказать.

Самой себе я бы задала куда более прозаичный вопрос: зачем я вообще его ношу? Я должна показать Лео, что никакого будущего у наших отношений нет, а сама нацепила помолвочное кольцо?

Эмилия, да ты гений нашего времени!

Василий все ждет, и мне приходится неумело импровизировать:

– Мы пока не решили точно и… как раз дали друг другу время подумать.

Василий вздергивает подбородок и открывает рот с видом, словно я поведала ему страшную тайну.

– Так вот почему Лёня грустный, – расстроенно вздыхает он.

– Я…

От ответа меня спасает Августина, которая материализуется подобно брутальной Крестной фее, чтобы защитить мою задницу от неудобных вопросов. Слава богу. Если бы она превратила меня еще и в безмолвную тыкву, я была бы счастлива.

Своим резким появлением леди Дилинкони буквально заставляет всех подпрыгнуть.

– Вася, не утомляй молодых, – ругается она и тянет возлюбленного за руку. – У них свои разговоры. Кстати, Глеб, там девушки дерутся за то, кто первым пригласит тебя на танец.

Глеб утыкается носом в стакан.

– Ты присмотрись, – подмигивает Августина и тащит Василия за собой в сторону кухни. – Хватит уже чахнуть над пробирками, найди себе девочку и развейся немного.

– В его случае надо не присмотреться, а ослепнуть, – замечаю я, наблюдая за раздраженным Глебом. Его жуть как бесит стремление окружающих наладить ему личную жизнь. – Он боится женщин.

– Что ты несешь? – Глеб уничтожает меня рассерженным взглядом.

– Я несу тебе хорошие новости: ты симпатичный парень, но на девушек смотришь, как пастырь на демонов. Лицо попроще, мой милый туалетный ершик.

– От вантуза слышу.

– Ха и ха, как по-взрослому пошутил тридцатилетний дядя, – язвлю я.

– А что тебе не нравится, малая? Ты как вантуз присосалась к Лео, желая очистить его черную душу, – в наиграно-возвышенном издевательском тоне заявляет Глеб, вращая ладонью с растопыренными пальцами над моей грудью.

– Вот поэтому у тебя нет девушки, – мстительно делаю я вывод. – Кто в здравом уме назовет девушку вантузом?

– А парня унитазным ершиком?

– Ой, всё.

Лучший способ закончить неприятный разговор.

Глеб ведь действительно красивый блондин с серо-голубыми проницательными глазами-хамелеонами, высокий, стройный, и главное – чертовски умный, а интеллект в наше время – это сексуально. Однако характер у него отвратительный. Слишком своенравный. Брюзгливый. Упрямый. Вспыльчивый. Сноб, зануда и социопат, который сутками прячется в лаборатории. Не знаю, какая девушка бы ему подошла. Тихая и рассудительная? Он любил и, возможно, любит Еву, но она настоящее чудовище и безумно эмоциональная штучка, так что наш Глебка не фанат хороших девочек, как бы ни выделывался. Ему нужна горячая.

Ох, что-то я перепила…

Пока мы с Глебом молча пьем, обижаясь на шутки друг друга, к Венере и Дремотному подходят родственники, но все их фразы крутятся вокруг замужества и детей, из-за чего Венера сидит с розовыми щеками и скоро потеряет сознание. Дремотный же, видимо, привык и просто кивает. Я отмечаю, что среди его родственников много цыган – зажиточных цыган, – а значит, Августина хорошо общается с родственниками покойного мужа и позвала их на день рождения сына.

– Лео сделал тебе предложение? – уточняет Глеб в сомнениях.

– Подслушал нас с Василием?

– Вы сидели в полуметре от меня, – выгибает он бровь

И в тот же миг давится виски с колой и кашляет.

– Скажем так, и да и нет, – пожимаю я плечами и хлопаю кашляющего Глеба между лопаток, пока он не захлебнулся. – Все сложно.

От него знатно разит алкоголем.

– Не хочешь рассказывать? – севшим голосом спрашивает Глеб, который уже попрощался с миром, прочищая горло, но был спасен чудесной мной.

Хоть бы спасибо сказал, гад.

– А ты рассказал мне про свои отношения с Жанной? И с каких пор мы секретничаем?

– Да нечего же рассказывать, – никнет он.

И разваливается на диване, словно ему выстрелили в лоб и он сдох у меня на глазах.

– А ты попробуй, – подначиваю я и ехидно добавляю: – Раз решил стать моей подружкой, то учись и о себе рассказывать.

Глеб устало закатывает глаза.

– Господи, как Лео тебя терпит целыми днями?

– Ну тебя же как-то терпел десятки лет, – парирую я и бросаю ему в лоб смятую салфетку.

– Да, устал, видно, мой братец от общества гениев и решил разбавить контингентом, – он окидывает меня глумливым взглядом, прежде чем добавить: – другого полета.

– Еще одна шутка про мой уровень IQ, и сам станешь подопытным в эксперименте по сбросу с крыши самодовольных индюков, – угрожаю я.

– Не умею я быть вежливым и дружелюбным, уж прости, – занудствует он в ответ и хмуро скрещивает руки на груди. – И уж тем более рассказывать о себе.

– Это не сложно. Давай начнем с простых, но личных вопросов. – Я поворачиваюсь к нему и тихо интересуюсь: – Между тобой и Жанной что-то было?

– В смысле?

Его губы вытягиваются в одну линию.

– Секс, Глеб, – уточняю я, чувствуя себя глупо.

Этот человек совершенно не понимает намеков. Как бы я ни стреляла глазками – он решит, что у меня припадок или я чем-то больна, но точно не флиртую. Я, конечно, не флиртую. Но если бы заигрывала, он бы до последнего сомневался, чего я от него хочу. Вот и когда я намекнула на близость между ним и Жанной, недвусмысленно поигрывая бровями, он ни черта не понял.

Бедная Жанна.

Пока она его за член не схватит, Глеб будет сомневаться в ее намерениях.

– А… – бледнеет он, хотя и без того похож на поганку, после чего выдает каменным голосом: – Нет…

Ох, Глебка, не там у тебя каменеет, где надо.

– Как-то ты неуверенно отвечаешь, – шутливо замечаю я.

– Однажды я позволил себе лишнего, – задумывается он, ковыряя серую пуговицу на рукаве. Бедняжка уже держится из последних сил и кричит о помощи. – Она поцеловала меня и… ну, Жанна – красивая девушка. Мы едва не переспали.

Я с трудом сдерживаю смех.

Едва? Это как? Она сняла с него трусы, и он убежал с криками: «Секс только после свадьбы, рыжая извращенка!». Не для тебя я свою пробирку хранил.

Вслух я этот бред не произношу, конечно, но с трудом сдерживаю истеричный смех.

– Почему нет? – терпеливо интересуюсь я, продолжая сдерживаться, чтобы не хохотнуть.

И во мне вино дает о себе знать. Пора закодироваться. Сегодня мне еще Глеба домой отправлять.

– Я не создан для отношений, – твердо сообщает Глеб.

Ай, какой важный.

– И для секса? – хихикаю я.

– Я не мог так с ней поступить… она хочет отношений, а не просто секса. Жанна может быть счастлива с нормальным парнем, – мрачнеет Глеб, не оценив мой юмор, – а я целыми днями в лаборатории. Меня могут посадить, убить, лишить памяти. Зачем ей такое счастье?

Я прикусываю нижнюю губу, ощущая некоторое уважение к Глебу.

Он щадит ее чувства.

Это мило.

Он у нас мужчина, а не спермобак… похвально, похвально.

– Памяти тебя никто не лишит. Твой мозг нужен «Затмению» в сохранности. Кстати, как у вас дела со Стеллой? Помню, вы сильно поругались под Новый год.

Кто-то случайно удерживает кнопку на пульте от колонок, и мы все зажимаем уши, едва не оглохнув от музыки и голоса Элвиса Пресли.

– Идиот! – одновременно рявкаю я, Глеб и Дремотный.

Добрые студенты выливают на голову недодиджея стакан сока. Бедняге приходится бежать в ванную комнату отмываться и чистить золотистую рубашку.

Наша душевная связь с Глебом переходит в стадию ремиссии, ибо когда я повторяю вопрос о Стелле, Глеб включает режим козла:

– Я не нанимал тебя своим психотерапевтом, малая.

– Брось! – злюсь я. – Ты пришел ко мне, потому что тебе плохо. А плохо почему? Потому что ты поругался со всеми близкими тебе людьми, в том числе и с матерью. У вас изначально такие натянутые отношения?

– У нас все прекрасно, – протестует он, всем видом показывая, что это не мое дело. – Было и есть.

– Неужели? – фыркаю я. – Я уверена, что, когда в детстве ты приносил Стелле свой сочиненный ко дню матери стишок, она писала на него отрицательную рецензию с перечнем логических ошибок.

Глеб хмыкает, оттирает пятнышко на своем рукаве.

– Стелла – суровая женщина, да, но лишь потому, что любит нашу семью и хочет, чтобы мы были лучшими.

– Она хочет, чтобы вы были лучшими, потому что любит саму себя, – отвечаю я, подливая ему колы. Глеб опять хлещет виски без ничего. Надо бы принести тарталеток с икрой. – Но отдам Стелле должное: она куда сильнее, умнее и опаснее любого мужчины. И впрямь идеал… как шедевр искусства: прекрасный снаружи, но созданный ценой страданий. Она нарисовала себя сама. Сотворила образ. А что под ним?

– Этого не знаю даже я. Внутренний мир Стеллы – дверь с миллионом замков. Не пробраться. Не заглянуть. Но если ты думаешь, что внутри нее таится тьма, то ошибаешься. Стелла помогала «Затмению» ради тех, кто сам себя защитить не может. Знаешь, она ведь… она никогда не любила своего мужа. Ее насильно выдали замуж. Да, муж обожал ее, боготворил, но Стелла… она ничего к нему не чувствовала. Лев Гительсон был моим родным дядей, и когда родители погибли в аварии, он усыновил меня. Так что Стелле пришлось смириться не только с тем, что она жена поневоле, но и с тем, что я свалился на ее голову. Я ведь был еще маленький. Она… она сразу назвала меня своим сыном, растила меня. А потом появился Марк.

– И она забыла про тебя?

– Не забыла, но все свое внимание отдала ему. Он ведь родной. Не то что я.

Глеб опускает глаза, и лицо его приобретает несчастное выражение: от обычного высокомерия не остается и следа.

Ух, какая же у него там болючая мозоль.

Глеб отвлекается на страстно целующихся Дремотного и Венеру. В их вихрь страсти едва нас самих не засасывает. Бесстыжие. Многозначительно кашлянув, я прошу друзей держать себя в руках или подняться в спальню ради приличия.

– Ну ма-ааам, – кривляется подвыпившая Венера. – Со зрителями ощущения острее.

Она шутит, но ее пьяный юмор уже не все понимают. Ребята вокруг перешептываются. Радует, что теперь у меня есть Дремотный. Он остужает пыл своей любимой, отбирая у нее бокал и унося ее танцевать. Парень весело кружит ее на руках, покидая наше общество, и Венера визжит в свое удовольствие.

Надо бы мне и у Глеба бокал забрать.

Он усердно приналег на спиртное.

Мне сложно понять, что он чувствует, видя Венеру в объятьях Дремотного, ведь Глеб с ней встречался. Да, совсем недолго и фиктивно, но все же. Чувствует ли он что-то? Какую-нибудь ревность? Лео он готов был защищать от меня, как дракон свою принцессу.

– А что случилось, когда Марка убили? – спрашиваю я, решая, что надо бы его оживить.

Гениев, как и женщин, нельзя надолго оставлять наедине со своими мыслями, а то они сами себе проблемы создадут.

– Стелла закрылась ото всех и возненавидела моего дядю, – устало отзывается Глеб, подбирая бутылку виски с пола.

– Потому что он не защитил сына? – я участливо закидываю его вопросами.

Заодно отбираю бутылку.

Ну что за алкоголик!

Не собираюсь я потом его тащить на себе до резиденции. Еще чего не хватало! Представляю эту картину: здравствуйте, тетя Стелла, забирайте своего дорогого сынулю – Лео я уже жизнь сломала, а теперь вот Глеба в алкаша превратила. Не благодарите.

Да кто знал, что он столько пьет?!

Я не виновата.

Глеб, бледное лицо которого уже раскраснелось от градуса, расстегивает пуговицы на своей серой рубашке до района солнечного сплетения. И осуждающе смотрит на бутылку в моих руках. Будто я забрала ее, чтобы самой выпить, а не от него спрятать.

– Именно. Лев не спас Марка, – Глеб закидывает ноги на подлокотник нашего алого дивана и без церемоний ложится затылком мне на колени. – Вскоре умер и сам дядя. Тогда Стелла взяла весь бизнес в свои руки… абсолютно весь.

Я сижу с открытым ртом.

– Тебе удобно? – саркастично интересуюсь я.

– Платье чутка колючее, а так нормально, – передразнивает он.

– О, простите, господин! – восклицаю я недовольно. – Желаете, чтобы я его задрала?

– Оставь свои брачные игры для Лео, малая, – ухмыляется он с хитрой улыбочкой.

Я смотрю на Глеба, который всегда предстает хмурым, надменным зазнайкой, и мысли в голове танцуют хаотичные танцы – стоило Глеба напоить, и поплыли мозги по тротуарам.

Теперь на моих коленях лежит человек, который недавно кричал, как меня презирает, и приставлял дуло к башке.

Вздохнув, я говорю себе, что смысла удивляться нет, ведь алкоголь меняет людей до неузнаваемости.

И просто продолжаю вести нашу занимательную беседу о Стелле:

– Лев умер, и она стала новой крестной мамочкой мафиози, – невесело усмехаюсь я. – Как ей вообще это удалось?

– Еще при жизни моего дяди она налаживала связи и зарабатывала авторитет, – лениво бормочет Глеб. – У нее потрясающие идеи. Она стратег. Акула в любом деле. За ней хотели идти несмотря на то, что она женщина.

– Сексист ты.

Я даю ему щелбан.

– Наоборот! – Оскорбленный, он щипает меня за икру. Я решаю не раздувать этот детский сад и лишь шиплю на Глеба, а он мечтательно добавляет: – Я восхищаюсь ей.

– И всю жизнь пытаешься доказать ей собственную ценность.

Глеб не отвечает. В раздумьях он ищет взглядом своего ворона, а я тем временем замечаю в толпе Макса – он оглядывается, будто какой-то шпион. И одет невзрачно. Серые джинсы и кофта. Раньше Макс был альфой, за которым волочились поклонницы, носил дорогущие бренды, ювелирку и вообще одевался так, чтобы его заметили даже на бразильском карнавале, а сейчас он невзрачнее мыши. Подозрительно. Допустим, в этом виновато чертово приложение, но что за конспирация? За кем он следит? Кого ищет?

– Это тот парень, который пытался тебя изнасиловать на парковке? – спрашивает Глеб, проследив за направлением моего взгляда.

– Он самый. Теперь Макс трется в кругу сектантов из «Пеликана».

Я щурюсь и слежу за Максом, как стервятник за полудохлой антилопой.

– Ты так спокойно реагируешь на него, – отмечает Глеб, крутя пальцем у моего лица. – Ты его простила? Серьезно?

– Не надо читать нотации. В прошлом году ты похитил меня и угрожал убить. К лестнице наручниками приковал! Не тебе рассуждать о том, кого и за что я прощаю, ясно?

Глеб бурчит под нос и допивает остатки виски с колой. Едва не вылизывает стакан. Я продолжаю наблюдать за Максом, который глотает виноградный сок и делает вид, что слушает одну из наших одногруппниц.

Макс для многих девушек завидная добыча: мало того, что у него богатая семья и к нему по наследству перешел бизнес отца, так парень еще и выглядит шикарно, невзирая на прикид. Спортивный, высокий брюнет, от улыбки которого девушки сияют. Раньше Макс пользовался своими достоинствами с удовольствием, а сейчас не обращает на воздыхательниц никакого внимания.

Когда он исчезает за дверью во двор, я встаю с дивана и предлагаю Глебу выйти на улицу, подышать свежим воздухом.

– О да, мне нужно перекурить, – стонет он, с трудом поднимаясь с дивана.

Потом мне снова приходится отбирать у него бутылку виски: он нащупывает ее под диваном, куда я ее затолкала.

Поистине, я чувствую себя женой пьяницы.

Радует, что Глеб не агрессивен, будучи поддатым. Чего не скажешь о его трезвом варианте личности. Зато теперь знаю, как получить его послушную версию – закупиться бутылками.

Я беру Глеба под руку, и мы пробираемся через толпу к выходу. Он пытается выхватить из бара бутылку рома, но я волоку его за собой, как на буксире.

Под навесом Макса не оказывается. Здесь только тройка студентов, сплетничающих о преподавателях в университете.

Ну и проходной двор!

Не уверена, что кто-то из них значится Дремотному не то что другом, а хотя бы знакомым. Все пришли повеселиться да пожрать на халяву.

– Куда он пропал? – злюсь я, застегивая куртку до горла.

Снег залетает под навес и облепляет наши воротники колючей ледяной крошкой.

Держа сигарету в зубах, Глеб мычит:

– Кто?

– Макс, – выпаливаю я.

Глеб никак не может справиться с зажигалкой, и я помогаю ему.

– Благодарю, – мямлит Глеб, склоняясь к протянутой мной зажигалке. – На другом конце дома, кажется, тоже навес есть? Наверное, туда ушел.

Я разгоняю рукой дым.

– Через сугробы?

– Ой, не провалится, – кудахчет Глеб раздраженно. – На хрен он тебе сдался?

Гительсон затягивается и выдыхает облако дыма.

Я курсирую от одного конца стены дома до другого, выглядываю из-за углов.

Никого.

Гадство, стервятник Эмилия потерял добычу!

Я растираю руки, оглядываясь. Ужасно холодно. Мороз кусает кожу очень уж любвеобильно. На дорожках, в свете фонарей, серебрится снег, который сыпется с неба с убойной силой. Зима в этом году решила выбросить на наш край свою норму за пять лет.

– Он странно себя ведет, – говорю я, возвращаясь под навес.

Глеб дергает меня за капюшон.

– Ты же отдыхать приехала, – напоминает он. – Развлекать меня обещала, а в итоге? Дай хоть покурить спокойно. Дома последнее время я даже в зубы сигарету взять не могу, Стелла сразу накидывается.

– Простите, Ваше Величество! – язвлю я, после чего удивленно уточняю: – Стелла запрещает тебе курить? Тебе? В тридцать лет? Знаешь, показывать свои чувства она, может, и не умеет, но забота с ее стороны ощущается.

Глеб с усмешкой качает головой.

– Это ты еще не видела, как она следила за мной, когда я в школе учился. Я частенько приходил с синяками, и Стелла чуть ли не под лампой меня пытала, чтобы узнать, с кем я дерусь.

– Тебя ведь Виктор бил?

Я прячу руки в карманы и ежусь. На улице минус девять градусов. Глеб заботливо стряхивает снег с моего воротника, прежде чем ответить.

– Его компания. Они всех лупили, но Виктор любил лезть именно ко мне. Я уже проводил все свободное от учебы время в лаборатории, а он занимался боевыми искусствами и отрабатывал на мне свои приемы, ушлепок.

Я не успеваю сдержать смешок. К счастью, не захохотала во весь голос, ибо Глеб бы вмиг пнул меня в сугроб.

– Прости, прости, – стыдливо улыбаюсь я. – Ты до сих пор злишься на него?

Глеб фыркает.

– Не знаю. Тогда у меня было миллион причин его ненавидеть. Что скрывать, я ему завидовал. Виктор всегда был окружен толпой друзей, а у меня, кроме Лео, никого не было. Родители Виктора – известные ученые, к слову. Мне даже довелось поработать с его отцом. Очень умный мужик. А в моей семье я один занимаюсь наукой.

– Забавно, – с иронией произношу я. – Пока ты завидовал Виктору, он завидовал тебе. Он окружал себя толпой – потому что одиночество, которое он чувствовал, не перекроют и сотни друзей. Он создавал шум вокруг, лишь бы не оставаться наедине с самим собой. И как-то он говорил, что для своей семьи он бездарь. Виктор кидался на тебя из-за того, что его родители мечтали о таком сыне, как ты.

– Его родители хотя бы живы.

Я кладу ладонь Глебу на плечо.

– Мы оба сироты. Я понимаю тебя, как никто другой, но не позволяй ни боли, ни «Затмению», ни Стелле – управлять твоей жизнью.

– Раз уж мы откровенничаем, можно спросить, что случилось между тобой и Лео? Почему он выглядит так, будто ты в него плюнула при встрече? На него жалко смотреть.

Я прикусываю щеку изнутри.

– Насколько откровенной я могу с тобой быть?

– Обещаю, что твои слова останутся между нами.

Он затягивается сигаретой и опирается о столб навеса. Ноги парня держат непрочно. Выпивка дает о себе знать.

– Надеюсь. Потому что мне нужна твоя помощь.

– Какого плана?

– Я хочу вытащить Лео из «Затмения».

– Смешно-о-о, – протягивает Глеб.

И хмыкает, давая понять, что думает о моем охренительном плане.

– Лео хотел сбежать от них за границу и смог бы, если… если бы не я.

Мне хочется зарыться в сугроб и остаться там навсегда, лишь бы не думать о жертвах Лео ради меня.

Глеб задумывается.

– Не хочешь бежать с ним?

– Если бы и хотела, это не поможет. В общем, Лео… ему сказали, что если он не будет подчиняться, то меня убьют.

– Ожидаемо.

– Спасибо за сочувствие!

Глеб смотрит на меня, как на идиотку.

Это даже радует.

Зимний воздух заставил его протрезветь.

– Малая, в прошлом году, когда я кричал во весь голос: «одумайся!», ты меня не послушала. Я предупреждал, что ты пострадаешь, говорил, что так будет, но у вас же любовь, – он многозначительно разводит руками, словно показывая ширину нашей с Лео любви, – тебе было плевать.

– Я думала, что Лео по своему выбору людей убивает, а не потому, что служит фанатикам! Об этом ты как-то вот умолчал!

– И ты, о, как это по-женски, решила, что сможешь его исправить? Слушай, а если бы он сам убивал? Не потому, что ему приказали, а вот по своей инициативе. Тебя бы это устроило?

– Я до последнего надеялась, что Лео не убийца…

– Да он сам тебе в этом признался!

– А я надеялась!

Глеб хохочет на весь двор, между смехом добавляя:

– Девушки…

Я пинаю его коленом в бедро.

– Лучше помоги! – злюсь я. – Нужно, чтобы Лео меня возненавидел! Только так получится вырвать его из лап «Затмения». Я договорилась с твоей мамой. Они сотрут мне память с помощью препарата, который ты создал. Если Лео будет меня ненавидеть, то не будет пытаться вернуть мне память и просто сбежит от «Затмения», как и собирался.

Глеб в ужасе выпучивает глаза.

– Ну ты и чокнутая…

– А какой выбор?! У тебя есть предложения получше?

– Детка, это вещество нестабильно! Думаешь, они будут с тобой церемониться? Хорошо, если ты не забудешь, как ложку держать. Это самоубийство.

Глеб выкидывает сигарету в снег и усердно растирает пальцы. То ли потому, что они сильно замерзли, то ли потому, что сильно нервничает.

Всегда белые щеки его тоже раскраснелись от мороза.

– Повторяю: какой выбор? Пусть Лео всю жизнь страдает из-за меня? – рычу я в его недоумевающее лицо. – Если ты знаешь, как избавиться от «Затмения», то помоги, иначе другого выхода я не вижу.

– От них нельзя избавиться, это международная организация.

– Можно избавиться от них хотя бы в России! В нашей стране ведь это тайное общество кто-то создал и управляет им.

– Его создал мужчина по имени Вальтер. Если его, скажем, убить, это только всех разозлит. Тогда они вообще с катушек слетят!

– Можно помочь следствию поймать Вальтера, – предлагаю я сокрушенно.

– А за ним и Стеллу? Еву? Меня? Лео? Такой план?

– Нет, я… вы ведь…

– Мы пособники, киллеры и организаторы.

– Должен быть какой-то выход!

– Мне бы твой оптимизм. Пошли в дом, малая, – требует он. – Я замерз. И надо посмотреть, чем занимается Рицин.

Глеб берет меня под руку и тащит в гостиную, давая понять, что не желает больше обсуждать «Затмение».

О чем я вообще думала, когда предлагала помочь следствию? У Глеба вся семья состоит в этой организации. Он не пойдет против Вальтера, как бы ни страдал.

Мы заходим в дом, снимаем куртки и убираем их в гардероб.

Гости разделились на два лагеря. Все родственники Дремотного, кроме молодых ребят, ушли в другой зал: сидеть за столом и выпивать. Молодежь осталась в гостиной. Они сменили музыку на какую-то попсу и развлекаются. Сам именинник снова сидит в кресле с Венерой на руках.

– Давай пересядем на диван, – предлагает ему моя подруга, когда я прохожу мимо.

– И ты слезешь с меня? Нет уж, – Дремотный прижимает ее плотнее. – Люблю, когда девушка сверху.

Глеб отправляется успокаивать Рицина, который вцепился в волосы одного из гостей и катается на его макушке.

Я же вновь вижу Макса.

Бинго!

Он поднимается по лестнице на второй этаж, и я решаю за ним проследить. Очень не зря… Какого-то черта Макс пробирается в спальню Августины.

Что ему там могло понадобиться?

Когда я заглядываю в комнату, то вижу, как Макс роется в ящиках письменного стола.

– Что ты делаешь? – возмущаюсь я.

Макс разворачивается с испуганными глазами и задвигает задницей ящик, в котором что-то искал.

Судя по выражению лица, он придумывает логичную причину, почему мог оказаться в спальне хозяйки дома, но вряд ли такие найдутся.

– Я…

– Ты.

– Августина попросила меня принести ей кое-какие лекарства из своей комнаты.

Я не могу сдержать смеха.

На вид лжет Макс вполне правдоподобно, но до создания разумных аргументов ему пока далеко.

– Это все, что ты смог придумать? Вряд ли Августина тебя вообще в лицо знает. Еще ляпни, что вы любовники.

– Мы…

– Вы не любовники. – Я закатываю глаза и поднимаю руку, предотвращая протесты. – Говори, что ты здесь забыл, или позову Руслана.

– Обещай, что никому не скажешь.

– Допустим, – с сомнением киваю я. – Ну так?

Макс набирает в грудь побольше воздуха и твердо заявляет:

– Августина связана со смертью моего отца.

Глава 27

– С чего ты взял, что Августина связана с его смертью? – недоумеваю я.

– Есть надежный источник информации, – доверительно шепчет Макс.

Комната освещается лишь скромными лучами луны, и в темноте, куда светилу не добраться, парень выглядит зловеще. Его черные волосы, карие глаза и серый костюм сливаются с мраком.

– Какой еще источник?

– Она состоит в организации, которая наняла киллера, чтобы моего отца убрали.

Я хмурюсь, раздумывая над его словами.

Агустина состоит в «Затмении»? Поэтому Стелла подпустила ее настолько близко к своей семье? В этом есть логика. Правда, мне сложно представить эту жизнерадостную и неукротимую женщину в подобном сообществе. Как ее-то туда втянули?

Стоп, а Макс от кого узнал о «Затмении»?!

– Так… слушай…

– Тебя? – Макс сужает карие глаза. – Твой бойфренд тоже один из них. И ты в курсе, да?

– Откуда… – поражаюсь я, но вмиг открещиваюсь от всех вопросов и говорю: – Макс, ты не понимаешь, куда лезешь.

– Они убили моего отца! – рявкает он.

– Ты хочешь мести?

– А ты бы не хотела?

Я медленно делаю два шага к нему навстречу, чувствуя, как по ногам дует сквозняк, ибо и окно, и дверь открыты.

Несмотря на все, что между нами произошло, я простила Макса, ведь карма и без меня по нему проехалась, когда убили его отца. Потом парня еще и в секту затянули. Представляю, насколько ему несладко, если из раздолбая и мажора его превратили в ручную крысу. Я не хочу, чтобы он отхватил еще сильнее, ввязавшись в смертельную игру. Макс потерял отца. Он жаждет мести. Это понятно. Но ему надо остановиться.

– Макс, – тихо выговариваю я, касаясь его плеча. Губы парня дрожат. – Последние полгода ты стремился стать хорошим парнем, а теперь хочешь чьей-то смерти?

– Смерти? – отчаянно восклицает он срывающимся голосом. – Я хочу правосудия! Убийца моего отца по-прежнему на свободе!

– Макс, эти люди… им ничего не стоит избавиться от тебя. И где доказательства, что Августина с ними? Ты веришь чужим словам?

Вмиг передо мной шлепается папка из ящика, который Макс весь перерыл, но, по-видимому, обнаружил, что искал.

– Вот доказательства! Досье на следующую жертву. Августина пособник!

Я поднимаю папку, подношу ближе к окну (под свет луны), и узнаю человека на фотографии.

Знакомое досье.

Такое же Лео прятал в кабинете.

Черт, это же тот самый человек, которого ему приказали убить! И Августина должна помочь? Поэтому она приехала из Москвы? Дьявол.

– Макс, – я беру его за руку. – Давай поговорим. На улице. Я боюсь, что если ты продолжишь искать ответы, то мстить станет некому. Представь, что будет с твоей матерью, если после смерти мужа она потеряет еще и единственного сына. Пожалуйста. Идем.

Мои слова задевают парня. Он утрачивает уверенность и рассеянно шагает следом, забрав у меня найденную папку, которую я не могу снова отобрать, как ни стараюсь.

Макс все-таки крупный парень: с мышцами и отличной спортивной подготовкой. Ему рукой взмахнуть – и я отлечу, как воздушный шарик. Нужно успокоить его словами. Заставить отдать папку добровольно. Не знаю зачем, но уверена, что ничего хорошего не выйдет из затеи передать ее тому, к кому Макс собрался ее нести. С уверенностью можно сказать, что он искал не любые улики, а вполне конкретную. Над ним кто-то стоит и дергает за ниточки.

Когда мы останавливаемся у окна, и я собираюсь вытащить из бывшего максимальное количество информации, Макс вдруг заявляет:

– Не сейчас, Эми.

Он вырывается из моих рук и резво уходит, спускается на первый этаж.

Твою мать!

Что он собирается делать с этой папкой? Надо догнать его и все выяснить – причем не только о папке, но и о том, кто рассказал ему о «Затмении».

Когда я прибегаю на первый этаж, Макса и след простыл. Я толкаюсь, просачиваясь сквозь танцующую толпу, оглядываюсь, но не вижу его. Еще и какой-то парень отвлекает меня, подхватывая на руки. Он в стельку пьяный, от него разит пивом, и я кричу, чтобы этот идиот отпустил меня, однако парень огромный, как горилла, да и соображает туго.

– Слышь, ты, огурчик Копатыча!

Перед нами материализуется именинник. Дремотный хватает громоздкого парня, который прижимает меня к себе, за фиолетовый воротник рубашки, – хотя этот шкаф больше моего друга в два раза.

– В каком смысле? – не догоняет громила.

– В том, который тебе не понравится, – рявкает Дремотный. – Отпусти ее!

Видя разъяренного именинника, непрошеный кавалер отпускает меня и направляется за новой порцией выпивки.

Он еще не до такой степени напился, чтобы драться с хозяевами дома.

– Ты в порядке? – волнуется Руслан, обхватывая мои предплечья и заглядывая в глаза.

Воздух в зале пропитан фруктовыми ароматами кальянов, особенно мятой и смородиной. На весь дом грохочет одна из песен группы «Ленинград». Не самая пристойная. Сначала я задумываюсь, возмущено ли подобными текстами старшее поколение, которое отмечает в столовой, но потом вижу, что половина этого поколения прыгает с молодежью по залу в лучах светодиодных огней.

– Спасибо, что заступился, – смущенно улыбаюсь я Руслану. – Не знаешь, где Макс?

– Эм, нет, но тут его точно нет. И во дворе тоже. Я вот вернулся оттуда. Может, в туалете? Зачем он тебе?

Я целую недоумевающего Дремотного в щеку и убегаю в ванную комнату, надеясь обнаружить в ней Макса. Увы. Только какой-то студент, которому стало плохо, выползает из туалета с хриплыми стонами умирающего тролля и оставляет меня одну. Я обессиленно упираюсь ладонями в раковину.

– Проклятье…

Куда же Макс пропал? Прыгнул в свою машину и уехал?

Я звоню ему. Как и ожидалось, безрезультатно. Не берет трубку. Да и что я ему скажу? Как объяснить, что ему нельзя преследовать убийц отца?

Однако я должна что-то предпринять.

Макс не понимает, с чем имеет дело, а когда поймет… будет поздно.

Вздохнув, я поправляю растрепанные русые волосы у зеркала и задумываюсь, не поехать ли к Максу домой, в надежде его там застать.

Когда я уже собираюсь уходить, – в отражении зеркала, помимо меня, возникает та, кого я никак не ожидала увидеть – блондинка, которую я мечтаю придушить.

О. Мой. Бог…

– Мариам?!

Я оборачиваюсь и задом прижимаюсь к раковине. Помощница Лео в упор смотрит мне в глаза. И начинает приближаться, отчего мне не по себе. Шаг. Еще один. Наша грудь (ее шикарная и моя пародийная) в тридцати сантиметрах друг от друга.

– Как ты здесь оказалась? – восклицаю я.

– Пришла с подругой, – отвечает Мариам, недовольно вытягивая пухлые губы в одну линию. – Она учится на последнем курсе твоего университета.

Я впервые слышу ее настоящую интонацию и голос. Не тот нежно-розовый свист канарейки, который звучит из ее рта в присутствии Лео, а тон высокомерной стервы с манией величия: резкий, острый и повелительный.

Вот и настоящая Мариам вылупилась.

– И зачем ты пришла? Соскучилась по студенческой жизни?

– Была уверена, что ты придешь. Ты ведь дружишь с именинником, – ядовито объясняет этот гомункул.

Словно я не с Русланом дружу, а подпольный бордель содержу.

– Приперлась, чтобы поговорить о Лео? – спрашиваю я с вызовом.

– Поразительная проницательность.

Она ухмыляется.

Под ее глазами черные разводы. Золотые волосы собраны в небрежный пучок. Вместо приталенного платья, подчеркивающего изящные формы, на ней свободный темно-синий вельветовый костюм. В другие наши встречи Мариам выглядела так, будто только что сошла с подиума, а сейчас она похожа на девчонку, весь день рыдавшую в школьном туалете.

Мне ее ничуть не жаль.

Терпеть не могу девушек, которые при мужчинах строят из себя невинных овечек, когда на самом деле являются мерзкими ведьмами.

– Какого черта тебе надо? – злюсь я.

– Лео, – шипит Мариам, хватая меня за локоть, когда я пытаюсь обойти ее. – Когда ты уже оставишь его в покое?

Я смотрю на нее, как на больную. Она и выглядит сбежавшей из психушки сумасшедшей: хоть Иону Крецу звони, чтобы забрал свою пациентку.

– А тебе какое дело до нас с Лео?

Я отталкиваю ее.

– Ты кружишься рядом с ним, как комар, – презрительно заявляет она. – Не даешь ему ни работать, ни строить личную жизнь.

Мариам обжигает меня ненавидящим взглядом.

– Личную жизнь? – смеюсь я. – С кем? С тобой? А он знает, что у вас с ним личная жизнь?

– Он боится расстроить тебя и не может идти дальше. Сколько еще ты будешь преследовать его?

Мариам буквально кричит последние слова, находясь в пограничном с кровожадной яростью состоянии.

– Боже, детка, я не знаю, что сказать. Мой шок в шоке. Лео говорил, что ты умна, но ум, видимо, распространяется только на ведение дел в судах. По жизни ты, прости, идиотка.

Я не успеваю ахнуть, как ванная комната прокручивается перед глазами, а нос взрывается пульсирующей болью.

Эта сучка ударила меня!

Охренеть!

Я бью Мариам в ответ – ногой в живот, и она падает на корзину с бельем. Руки чешутся врезать ей еще раз, но тогда между нами начнется настоящая драка, а бои без правил в мой список дел на вечер не входили. Не хочу потом сдавать экзамены с разбитым лицом. Носу и так досталось. Благо не сломала!

Вот скотина!

– Повторяю, оставь его, – шипит Мариам, поднимаясь на ноги.

– С чего ты вообще взяла, что интересна Лео? – рявкаю я. – Между вами ни хрена не было!

– Будет, когда ты исчезнешь! Когда мы целовались, Лео хотел большего, но ты его останавливаешь, он боится тебя обидеть. Вдруг еще повесишься от горя!

У меня внутри что-то вздрагивает, будто по сердцу проводят осколком стекла.

Целовались?

Лжет.

– Отличай сны от реальности.

– Сама очнись наконец-то! Я ему нравлюсь!

Я делаю вид, что меня тошнит, а затем злорадно усмехаюсь:

– Единственная длинная твердая вещь, которую ты от него увидишь в свою сторону, – поднятый средний палец.

В синих глазах Мариам вспыхивает такой костер ненависти, словно сейчас она вытащит из-за спины бензопилу и покромсает меня на куски.

Мы кричим друг на друга и едва не сцепляемся, но перед нами выскакивает еще один человек, предотвращая драку.

Августина.

– Вы рехнулись? – возмущается она. – Знаете, сколько денег вложено в ремонт ванной? Если бы хоть одна трещинка на плитке появилась из-за драки, следующий ваш бой был бы на небесах. Идите на улицу и катайтесь в снегу!

Разъяренная Мариам гордо вздергивает нос и вылетает из ванной комнаты, хлопая дверью.

Агустина кричит ей вслед, что по затылку ее сейчас хлопнет.

– Что вы не поделили? – гаркает Августина.

– Ничего, – я виновато опускаю голову. – Простите. Она мне в нос кулаком зарядила, и я едва не кинулась на нее в ответ.

Августина удивленно вскидывает черные брови и интересуется заботливым тоном:

– Дать обезболивающее? Под раковиной есть аптечка. – Она открывает шкафчик. – Вот, кажется… оно.

Я с опаской кошусь на нее.

Кажется?

Ну нет.

– Воздержусь, – качаю я головой. – Не хочу мешать таблетки с алкоголем.

– Тогда лед? На кухне есть.

Августина тянет меня за собой. На кухне она вытаскивает из морозилки коробку со льдом в виде звездочек, и я леплю звездочки к носу.

– Спасибо, – раздается гундение из моего рта. – Извините, что так вышло.

Августина достает себе бутылку темного пива из холодильника и пьет залпом. Она присаживается на окно и кивает мне, предлагая сесть рядом, но я тактично отказываюсь, придерживая лед у носа. Левую ногу Августина закидывает на подоконник, а правая свисает и болтается. Эта брутальная брюнетка смотрит на меня с таким интересом, с каким дети следят за мартышкой в зоопарке – с легким весельем и нескрываемым любопытством. Я кажусь ей забавной.

– Печалишься из-за драки и носа? Мой тебе совет: не парься над тем, что уже случилось. Бесполезная трата времени. Забей, детка.

– Хотела бы, но как вспомню ее ухмылку, так мечтаю схватить эту овцу за волосы и выкинуть в море, – скрежещу я сквозь зубы.

Лицо Августины вытягивается, и в глазах отражаются все оттенки изумления: будто бы она видит не меня, а Годзиллу.

Не сама драка зарождает во мне ярость, не она обручем сжимает виски до головокружения, а слова Мариам о поцелуе с Лео.

Неужели это правда?

– Пожалей дельфинов, – с иронией посмеивается Августина. – Чем они заслужили подобную компанию?

Августина снимает красную кожаную куртку и, скомкав, кидает рядом на подоконник. На ней остается черный топ, который великолепно подчеркивает достоинства ее фигуры и дает разглядеть цветные татуировки на руках.

Я вспоминаю Эллу и мысленно усмехаюсь. Она и Августина совершенно не похожи. Видимо, Василию нравятся абсолютно разные женщины: разные, как таинственное море и пестрая многоликая суша. Хотя любовь между ним и Августиной все равно понять сложно. Возможно, она вдохновляет его творческую писательскую душу? Надо бы почитать хоть одно его произведение. Не удивлюсь, если там мужчин похищают и совращают амазонки – его подружка была бы шикарным прототипом вождя сильных, отбитых женщин. Картина маслом: знойная подкачанная брюнетка, одетая в звериные шкуры из пантер и разукрашенная красками, сидит на троне из деревьев и выбирает себе похищенного заморского принца на ночь, среди которых зеленоглазый ранимый блондин.

– Я слышала часть вашего разговора, – признается Августина, выдергивая меня из глупых фантазий. – Вы подрались из-за Лёни?

– Стыдно признавать, но да. Эта чокнутая ревнует меня к нему, хочет, чтобы я исчезла и не мешала их великой любви.

Я показываю пальцами кавычки.

– А ты чего?

Августина открывает об угол стены новую бутылку пива.

– Послала ее!

– Красотка, – женщина протягивает бутылку, – хлебни, тебе нужно.

– Я не люблю пиво.

– Чуть-чуть.

Сдавшись, я делаю глоток и кривлюсь из-за горького хмельного вкуса.

– Ну вот, взбодрилась!

Августина чокается со мной бутылками.

– Спасибо, – хриплю я и возвращаю бутылку, – с вашего позволения, больше не буду. Не мое.

– Да просто подержи в руках для вида. Один пьющий – это алкоголик, а два – веселая компания.

– Вы очень необычная мать, – улыбаюсь я, – в хорошем смысле. Руслану повезло.

Августина чешет висок дном бутылки, словно не решаясь о чем-то сказать, но все-таки признается:

– Кстати, о мамах. Так уж вышло, что я знала твою… давно собиралась сказать, но боялась, что разговоры про нее для тебя больная тема.

– Мою маму? Откуда?

Августина делает глоток пива. Смуглые щеки женщины розовеют от хмеля.

– Ну знакомство у нас было довольно интересным. Твой отец меня обокрал.

– Что? Господи, извините!

– Да нормально, – смеется женщина. – Эрик мне все вернул по указке твоей матери, и семья Гительсонов нас помирила.

Она ехидно подмигивает.

– По указке? – переспрашиваю заплетающимся языком. – Я думала, что у моей мамы был мягкий характер.

Августина давится пивом.

– Ага. Такой же мягкий, как у дикобраза, пока не навострил колючки. Анна та еще штучка была. Крутила мужиками, как тряпками, и одним взглядом могла человека дара речи лишить. Энергетика у нее мощная была. И нрав жесткий.

– Вы мой мир перевернули. Я думала, что мама была… ну совсем другой.

– Другая бы не смогла твоего отца контролировать, он же тридцать три несчастья, а не человек. Шило в заднице! Но веселый он был, обаятельный. Заметь, я говорю о человеке, который меня обокрал, и говорю не в хреновом ключе, – вот и представь, насколько клевый был мужик. Жаль, что вляпался по самые гланды.

Я решаю, что не стоит пока рассказывать о его чудесном воскрешении.

– А за ним и мама, – вздыхаю я.

– Гхм, да, – о чем-то задумываясь, Августина прикусывает губы. – И Анна. Что-то мы о грустном, давай о веселом.

– Вы знали моих родителей! – восклицаю я, прижимаю ладони друг к другу в молящем жесте и прошу: – Расскажите что-нибудь еще, пожалуйста! Очень интересно.

Женщина присасывается к пиву на ближайшую минуту, с бутылкой во рту гадая, стоит ли делиться со мной своими воспоминаниями.

– А что бы ты хотела узнать? – не особо радостным голосом уточняет она, смотря на меня очень, надо сказать, выразительным взглядом темно-карих глаз.

Августина и сама типажом похожа на цыганку. Правда, если такая грозная женщина в кожаном костюме подойдет на рынке со словами: «Позолоти ручку!», и без гаданий отдашь ей деньги, лишь бы не била.

– Я хочу знать всё! – воодушевляюсь я. – Что они любили? Как познакомились? Чем увлекались? Я буду рада любым историям, мне ведь… не у кого спросить, какими они были.

Августина грустно улыбается.

– Давай так. Встретимся с тобой на неделе в кафе и пообщаемся. Я расскажу все, что вспомню. Мне нельзя засиживаться на кухне, надо возвращаться к родственникам, пока они друг друга не сожрали. Пойду тоже флексить.

– Оу, ладно…

Августина, довольная своими знаниями молодежного сленга, хлопает меня по плечу и, салютуя бутылкой, уходит.

Не знаю почему, но от общения с этой экстравагантной дамой я получаю настоящее удовольствие. С ней просто и непринужденно. Сложно поверить, что мама Дремотного, возможно, состоит в «Затмении». Однако во всех нас заложены пороки. То, что мы не можем раскусить какого-то человека, говорит о его мастерстве заметать следы и помалкивать, а не о том, что он ничем не запятнан.

Если речь заходит о правосудии, то здесь уже и сама грань рационального восприятия вещей истончается до предела. Правильного пути нет. Это плотный туман, где судья бьет мечом в строго заданном ему обществом направлении, не зная, действительно ли тюрьма исправит человека или имеем ли мы права на смертную казнь, правда ли виновен подсудимый, когда все улики против него, или его подставили за деньги?

Большинство членов «Затмения» уверены в своей правоте. Они полны иллюзий. А что еще хуже: весь мир плавает в галлюцинациях, из которых никогда не выберется, ведь окружающая нас действительность – плод визуализации нашего мозга.

Я убираю лед в морозилку. Нос уже почти не болит, но я все равно бы с радостью съездила бутылкой по морде Мариам. От моего гнева эту курицу спасла лишь Августина.

Дьявол, я забыла про Макса!

Он же украл папку из ее спальни и неизвестно, что собирается с ней делать. Все же слабо верится, что Августина состоит в «Затмении». Может, Максу солгали?

Ни черта не понимаю.

Оглядываясь, чтобы не нарваться на сумасшедшую помощницу Лео, я разыскиваю Глеба, но парня нигде нет.

– Вы видели белобрысого? – спрашиваю у Венеры и Дремотного.

Они танцуют с другими студентами, но на их утомленных лицах читается желание послать гостей к черту и удрать в спальню.

– Глеб уходил наверх в компании каких-то девиц, – кричит мне на ухо Дремотный.

Мне эта новость не нравится, ибо кажется подозрительной: подобные похождения не в духе Глеба.

Надо бы выяснить, как он.

Я нахожу Гительсона на втором этаже. В гостевой спальне. И в объятьях трех наглых девушек, которые явно его споили до бессознательного состояния. Сначала я собираюсь закрыть дверь, чтобы не мешать им, – но сомневаюсь, правильно ли поступаю, ведь Глеб не бабник, и не факт, что под утро он обрадуется тому, что переспал с тремя незнакомыми девушками, которые, к слову, тоже пьяные до невозможности. Вдруг они забудут про презервативы или скажут завтра, что он их изнасиловал… да черт его знает, что им может в голову прийти, когда протрезвеют.

Надо прекратить эту вакханалию.

– Глеб, – зову его, когда одна из девушек засовывает свою руку ему в штаны.

Он даже не отзывается, целуется с другой девчонкой, и возникает ощущение, что в стакане Глеба сегодня оказался не только алкоголь.

Третья мадемуазель переводит на меня замыленный взгляд.

– Вы ему что-то подсыпали? – спрашиваю я у нее.

– Свали, – фыркает она в ответ, пока другие смеются. – Он всем доволен.

Я закатываю глаза и под недовольные женские возгласы стягиваю с Глеба одну из девушек, вцепившись в ее черные кудри.

Возможно, будь эти вертихвостки более трезвые, то отлупили бы меня втроем, но они едва на ногах держаться, так что растолкать их не составляет особого труда. Закинув руку Глеба себе на плечо, я поднимаю его с кровати. Он вмиг наваливается на меня. Я едва не падаю. Чтобы он проснулся, впечатываю ему звонкую пощечину. А ему пофиг! Он даже не трет место удара, лишь бурчит под нос и утыкается лицом в мое плечо.

Нет, они точно что-то ему подсыпали! И себе заодно. Идиотки.

Не обращая внимания на вопли обиженных девушек, я застегиваю серый ремень на штанах Глеба и веду парня в ванную комнату напротив спальни. Если потребуется, запихну этого алкоголика под холодный душ, чтобы пришел в себя. Глеб то и дело спотыкается, и я возмущаюсь на него, потому что держать его тушу не так-то просто – он пусть и не качок, но высокий, и весит килограмм под девяносто.

Я заталкиваю его за дверь в ванную комнату, и он прилипает к белой плитке стены, скатывается на пол безвольной тряпкой.

– Вставай, пьянь! – ругаюсь я. – Умывать тебя будем.

Клянусь, я бы могла назвать эту ситуацию веселой, видя, как Глеб собирается вздремнуть на коврике перед душем, но случается нечто такое, что я и представить бы не смогла, не увидев своими глазами.

Я не сразу замечаю девушку у зеркала. И уж тем более не сразу осознаю – словно мой мозг отказывается воспринимать картинку – что на зеркале кровь.

Цифры…

Девушка оборачивается ко мне. В ее руках нож, и с лезвия капает кровь. Один глаз девушки… из него тоже течет кровь. Ее пальцы, ее лицо…

– Мариам?.. – хриплю я в ужасе.

***

– К-как-кого хрена… – заикаюсь я, – Мариам!

Я осторожно подступаю к ней, раздумывая, как отобрать у девушки нож, пока она себя не убила. Черт знает, что у нее в голове! Этот нож может и в моем глазу оказаться!

– Что ты натворила? – в ужасе бормочу я. – Зачем? Почему?

Она крепко сжимает нож в руке, и я не сомневаюсь, что лезвие в любой момент окажется у нее в груди.

– Пожалуйста, брось нож, давай поговорим, – умоляю я, пытаясь заставить собственный голос не дрожать. – Что бы ни случилось, это не стоит твоей смерти, поверь.

Я безнадежно стараюсь завладеть вниманием девушки. Она будто в трансе. Здесь явно не обошлось без той дряни, созданной Глебом, ибо состояние Мариам подобно мощному дурману.

Но зачем Кровавому фантому ее смерть? В чем она виновна?

Ужас приковывает меня к полу. Я понимаю, что нужно бежать за помощью, но незримые щупальца вырываются из-под земли, обвивают тело и десятиголовой гидрой вцепляются в мою душу, сердце, конечности, рассудок…

Возникает ощущение, что я сама застряла между светом и мраком, переступила пределы жизни и очутилась вне ее.

– Ты не понимаешь, – плачет девушка, крепко сжимая нож. – Они знают, они расскажут… если я этого не сделаю, все узнают…

– Узнают о чем? – осторожно уточняю я.

Раз Мариам способна соображать и говорить, значит есть шанс ее остановить. Надо задавать больше вопросов. Вдруг получится до нее достучаться?

Вещество в любом случае безумно сильное, учитывая, что она не стонет от боли, а собирается довести дело до конца, параллельно общаясь со мной.

– Я отвратительна, – рыдает она. – Я не заслуживаю жить.

– Это не так! – кричу я. Самоконтроль дает сбой. – Остановись, еще не поздно!

Мариам оборачивается к зеркалу с кровавыми цифрами, и по громкому всхлипу становится ясно: для нее все закончилось в тот момент, когда она искалечила себя, лишив одного глаза.

Красавица вроде Мариам не справится с подобной ношей, ей проще умереть…

Меня охватывает предсмертный холод.

Слишком поздно.

Мрак ее поглотил.

Я понимаю, что диалог бесполезен, и решаюсь на отчаянный шаг, – подбегаю к девушке и вцепляюсь в руку с ножом, изо всех сил пытаясь вырвать инструмент ее самоубийства, наплевав на собственную безопасность.

Мариам выворачивается, но мне почти удается раскрыть ее пальцы, – и я уже касаюсь ручки ножа, еще чуть-чуть… Ладонь девушки намертво сдавливает холодное оружие, и я отшатываюсь, получая порез нескольких фаланг.

Дьявол!

Воспользовавшись моим замешательством, Мариам завершает, что ей приказано.

Нож по рукоятку входит ей под ребра.

Спустя несколько секунд девушка замертво падает на пол. По плитке ползет лужа крови.

***

– Стой, дай сниму! – восклицаю я, пытаясь стянуть с Глеба ботинок.

Я побоялась отправлять его домой в таком неадекватном состоянии, и мы вместе вернулись в мою квартиру. Перешагнув порог, он скинул всего один ботинок, а во втором пошел дальше, оставляя куски снега на паркете.

– Да подожди же ты!

Я хватаю его за ногу и наконец-то умудряюсь развязать его шнурки и стащить чертову обувь. Глеб теряет равновесие и с грохотом падает на пол.

– Твою мать! – негодую я, поднимая его.

Парень бродит как в тумане – но это еще полбеды. При любой возможности он целует меня куда попало: то в лоб, то в щеку, то в макушку – где успевает, и лезет обниматься, тискает меня, как мягкую игрушку.

Я не чувствую от него опасности. Вряд ли он на меня набросится с чем-то непотребным, хотя и не будет сопротивляться, если я на него залезу сама. Нет, он больше похож на любвеобильного ребенка, который хочет внимания и ласки.

С одной, правда, проблемой.

У него в штанах стоит.

Похоже, девушки накачали его чем-то, что частично отключает мозг, но оставляет включенным то, что ниже пояса, поэтому нужно побыстрее уложить Глеба спать в гостиной.

Я запрещаю себе думать о Мариам и обо всем, что произошло в ванной комнате, – о лужах крови на полу и цифрах на зеркалах, о ее выколотом глазе… господи… как по ее красивому лицу стекали капли крови…

Перед глазами вновь и вновь вспыхивает та картина, как она вонзает лезвие себе под ребра. Безумие! Это была и она, и не она одновременно. Ее будто запрограммировали на определенные действия или до смерти напугали, ведь она твердила, что не имеет права жить, – но почему? Что без пяти минут бывшая студентка могла такого натворить, чтобы ее вынудили покончить жизнь самоубийством? Зачем ей себя убивать? Это бессмыслица. И зачем ее смерть Кровавому фантому? К тому же она непохожа была на девушку, которая собирается себе нож в глаз воткнуть, когда мы получасом ранее встретились в туалете. Наоборот. Она бы с радостью воткнула этот нож в глаз мне самой.

Если жертвы убивают себя под действием вещества Глеба, то получается, что кто-то подмешал ей эту дрянь в напиток?

Кто?

Я задумываюсь над словами Адриана о Глебе, о том, что наш ученый может быть тем самым Кровавым фантомом и просто пудрит мне мозги. Не знаю, где Глеб находился, пока я бегала за Максом, но вероятность его причастности к самоубийствам в моей картинке мира чересчур ничтожна. В доме была огромная толпа. Кто угодно мог подмешать Мариам эту гребаную сыворотку.

После того как Мариам упала замертво, я сразу позвонила в полицию и молилась Богу, чтобы меня не сделали подозреваемой, ведь попробуй докажи, что я пыталась отнять у нее нож, а не воткнуть ей в живот. Особенно учитывая тот факт, что до этого мы подрались.

Хорошо, что в ванной комнате был еще и Глеб. Он, конечно, овощ, но лучше такой свидетель, чем никакой.

До приезда полиции я не удержалась и заглянула в телефон Мариам, который лежал в кармане ее вельветовых штанов. Да, я идиотка. Однако на рукоятке ножа и так мои отпечатки – хуже уже некуда.

Я попыталась отыскать в ее телефоне приложение «Пеликан», но не обнаружила его, – однако присутствовал теневой браузер, в котором осталась вкладка с сайтом. Значит, она сидела через браузер. Доступ в аккаунт уже был заблокирован, и посмотреть ее переписку с куратором стало невозможно.

Пока полиция добиралась до места преступления, я сфотографировала зеркало и посчитала количество оставленных в шахматном порядке кровавых цифр. Не считая тех, что я уже определила раньше, среди них сложились цифры, под которыми явно имелся в виду стих 16:27: ибо придет Сын Человеческий во славе Отца Своего с Ангелами Своими и тогда воздаст каждому по делам его…

Все стихи, так или иначе, связаны с карой за грехи и способом убийства, но одна цифра на зеркале всегда стоит поодаль от других, – в левом нижнем углу, – и будто бы не имеет пары. Я вспомнила цифры, которые уже видела на зеркале в доме прошлой жертвы Кровавого фантома и несколько фотографий, показанных ранее Виктором с других мест преступления.

Тогда мне в голову пришла странная мысль.

Если все жертвы, как и Мариам, в чем-то себя винили, и на этом чувстве – под действием вещества – их заставляли себя покарать, то одинокая цифра с краю зеркала, возможно, связана с их собственными грехами? Но из какого классификатора? Сначала я подумала на семь смертных грехов, но Мариам нарисовала на зеркале цифру девять, и тогда я остановилась на десяти заповедях и девяти кругах ада, где на каждом кругу души мучаются за разные виды грехов.

Что же эта девчонка натворила?

Отвечая на вопросы следователя, я говорила только о том, что пыталась предотвратить самоубийство Мариам и даже словом не обмолвилась ни о приложении, ни о связи цифр с Библией, ни о веществе «Затмения». Любая лишняя информация из моего рта могла вызвать подозрения у следователя, а мне хотелось покинуть тот дом как можно быстрее.

Уложив Глеба на диване, я приношу ему белый махровый халат.

Его ворона Рицина я оставила на попечение Дремотного до завтрашнего дня. Таксист наотрез отказался брать птицу в салон. Сил спорить не было.

– Переоденешься, когда придешь в себя, – говорю я, – раздевать тебя не буду.

Сонно моргая, Глеб вдруг начинает стягивать одежду: с пиджаком он справляется, а вот пуговицы на серой рубашке его расстраивают, он бурчит на них, с трудом вынимая из тугих петель.

Я протяжно вздыхаю и сажусь перед ним.

– Убери свои грабли, сама расстегну, – я шлепаю парня по ладони, и он обиженно гундит.

Закончив с пуговицами, помогаю ему снять эту проклятую рубашку. Ремень Глеб, к счастью, умудряется расстегнуть сам и стягивает с себя штаны. Я стараюсь не смотреть ниже его пояса. И могу только надеяться, что гадость, которую ему подсыпали, не скажется на его здоровье; что нарушение координации и стояк – самые страшные последствия его несостоявшейся оргии.

Глеб послушно надевает халат и падает на диван, после чего я подкладываю подушку под его голову и укрываю парня одеялом. Он что-то бормочет под нос, засыпая.

Закончив с ним, я выключаю свет в гостиной и ухожу к себе в спальню. Принимая горячий душ, по-прежнему стараюсь не паниковать и выкинуть из головы образ мертвой Мариам, иначе не смогу заснуть, а мне необходимо перезагрузиться после всего, что произошло.

Завтра…

Всё завтра…

Однако окровавленное лицо является мне снова и снова, и чем больше времени проходит, тем хуже, – будто мой мозг в замедленном режиме подбирается к осознанию того, что я видела. Сначала выплеск адреналина заставил меня действовать. Я не из тех, кто надолго замирает при виде опасности. Напротив. И когда я увидела, что Мариам режет себя ножом, я отреагировала моментально и сделала все, чтобы ее остановить. Лишь сейчас я начинаю переваривать тот ужас.

Кровавые цифры…

Нож…

Я бью кулаком по плитке, твердя себе: «Успокойся!» Да, видеть труп мне не впервой. Труп… но не убийство. И уж тем более не самоубийство! И не смерть прямо у меня на руках!

Проклятье! Проклятье!

Я скатываюсь по стенке душа в поддон и какое-то время сижу, уставившись на слив, слежу за утекающей водой и тяжело дышу. Это помогает. Кажется, что с потоком воды уходит страх. Не зря говорят, что вода впитывает в себя энергию, – я кожей ощущаю, как отдаю всю скопившуюся мерзость стихии и чувствую себя немного легче.

Выбравшись из душа и надев пижаму, я устало возвращаюсь в спальню, забираюсь под одеяло и отключаю свет искусственного камина.

Интересно, Лео уже знает, что случилось с его помощницей? Он сто процентов захочет ознакомиться с материалами следствия и узнает, что именно я была рядом с Мариам перед смертью. Представить сложно, что он подумает.

Черт, утром, все утром…

Я уже почти засыпаю, когда чувствую чьи-то ладони на своей талии.

– Ты такая мягкая… – сладко протягивает Глеб над моим ухом.

Я подпрыгиваю от испуга, но он удерживает меня в своих руках.

– Какого хрена? – вскрикиваю я. – Возвращайся на диван и спи!

– Не хочу на диван, – ноет Глеб, словно ребенок, и забирается под мое одеяло. – Хочу спать здесь.

Видя, что он вообще не в состоянии рассуждать здраво, я вздыхаю и начинаю подниматься, выговаривая:

– Ладно, сама пойду на диван.

Глеб вмиг крепко обхватывает меня поперек тела и затаскивает к себе под одеяло, точно монстр из-под кровати.

– Останься, – сипит он сонно.

– Ты сдурел?

Я выворачиваюсь, но безуспешно. Этот придурок обвил меня, как осьминог.

– Мне одиноко, – бормочет он в мою макушку. – Я не буду приставать.

– А сейчас ты что делаешь? – возмущаюсь я.

– Обнимаюсь… это приятно.

– Глеб, твой член упирается мне в поясницу, – рычу я.

– Спи, малая…

Поцеловав меня в висок, он утыкается носом в мои волосы и устраивается поудобнее.

Я пытаюсь отползти, но Глеб крепко держит меня рукой: а он хоть и проводит целыми днями в лаборатории, далеко не слабый парень.

Зараза.

Я решаю подождать, пока он заснет, и тогда уйти.

***

Просыпаюсь я около десяти утра, когда за окном уже ярко светит солнце, освещая заснеженные крыши соседних многоэтажек. Я не сразу вспоминаю, что было вчера, но когда Глеб во сне переворачивается и трется носом мне о шею, я замираю.

Гадство!

Он еще здесь?

И я, идиотка, заснула вчера!

Приподнявшись на локте, я начинаю будить этого алкоголика, но просыпаться он как-то вот не желает, мямлит что-то там себе под нос, и мне остается одно: уходить из своей теплой кровати самой, что делать совсем не хочется. Клянусь, Глеб, буду припоминать тебе этот день всю жизнь!

Хотя… мне ведь сотрут память… ладно, везучий ты алкаш.

Я сладко потягиваюсь и откидываю одеяло, прежде чем осознаю, что разбудил меня далеко не свет полуденного солнца.

Меня разбудили шаги гостя.

В дверях спальни стоит мужчина, и я отмечаю, что еще никогда не видела до того пустого, безэмоционального выражения, которое в эту секунду я увидела на его лице.

Лео…

Не знаю, сколько он там стоит, но зато прекрасно осознаю, что он видит: я под одним одеялом с Глебом, в его объятьях, – объятьях того, кого Лео называет своим братом, в объятьях парня, который спал в кровати со мной в одних трусах… великолепное зрелище.

– Лео? – сонно шелестит проснувшийся Глеб, поднимает на брата заспанные глаза.

Лицо Лео будто стерли ластиком.

Поворачивая голову то на меня, то на брата, Глеб старается осознать, что происходит, как он оказался в моей постели.

Не знаю, что бы я делала в любой другой день, до нашего договора со Стеллой, – возможно, вскочила бы и доказывала, что это глупое недоразумение, – но сегодня…

– Я же просила тебя не возвращаться, – мрачно произношу я, в упор глядя на Лео.

А у самой в груди трескаются легкие. Не заслужил мой адвокат подобного, не заслужил… Мне хочется язык себе топором отрубить, но это единственный шанс.

– Лео, – открывает рот Глеб, чтобы начать оправдываться, но я кидаюсь к нему на шею и шепчу в ухо:

– Мы должны поцеловаться.

– Что?! – восклицает Глеб.

Лео усмехается, хрипло спрашивая:

– И как мне это все понимать?

– Как видишь, так и понимай, – грубо отвечаю я. – В следующий раз не будешь вламываться к людям в квартиры.

Он пронзает меня таким диким взглядом, я бы сказала: охреневшим от моей наглости, что можно лишь удивляться, почему я до сих пор жива.

– Целуй меня, – рычу Глебу на ухо.

– Чтобы Лео застрелил меня не только в этой жизни, но и в десяти последующих? – ужасается Глеб шепотом. – Не лучшая твоя идея… Самая безумная из всех.

– Это единственный шанс, – умоляю я. – Потом скажу ему, что это была моя инициатива. Заткнись и целуйся!

И впиваюсь в бледные губы Глеба с жадным поцелуем. Он вздрагивает, но не сопротивляется, медленно кладет руки мне на талию и нехотя отвечает, точно марионетка под заклятием злой ведьмы Эмилии. Когда я прерываю поцелуй, Лео по-прежнему наблюдает за нами, молча и внимательно, а затем – я опомниться не успеваю – подходит, бьет Глеба кулаком в глаз и оставляет нас одних в комнате.

Глава 28

– Стой! Подожди! – кричу я, выбегая из подъезда.

Лео садится в свой «Лексус».

Я хлопаю ладонью по черной двери, чтобы адвокат разблокировал ее, но он меня не пускает. И я кручусь на морозе перед чертовой тачкой, точно тявкающая собака, которую наказал хозяин. Да и ладно! Плевать. Пусть Лео станет стыдно перед людьми во дворе, и если он не сжалится надо мной, то хотя бы не захочет позориться на глазах у соседей. Уверена, что многие ему знакомы. Это ведь его квартира была.

– Лео, открой! – умоляю я на всю улицу. – Пожалуйста!

Раздается щелчок. Я дергаю ручку, и дверь открывается. Ага, сдался.

К моему удивлению, когда я молнией влетаю в машину и захлопываю дверь, Лео жмет на газ. Уезжает вместе со мной? Зачем? Хочет убить меня и выкинуть труп в лесополосе?

– Я все объясню! – восклицаю я, пытаясь поймать его взгляд, но Лео смотрит на дорогу.

– Попробуй.

Он равнодушно пожимает плечами.

В теплом салоне играет приятная музыка: одна из песен Майкла Джексона – You Are Not Alone. Насыщенно пахнет маковым ароматизатором и морозным воздухом с улицы. Я с трудом отгоняю желание выключить радио. Слова песни вызывают в моем сердце ноющее чувство и порыв обнять Лео за пояс с криками, что все это был дурацкий спектакль.

«Куда пропала любовь?»

«Хотя мы далеко друг от друга, ты навсегда в моем сердце, ты не одинок…»

– Ты зря напал на Глеба, он не виноват, – заявляю я так, будто набрала в рот осколков стекла.

Лео, впечатленный моей наглостью, выгибает бровь, но взгляда от дороги не отводит. Мы пугающе быстро набираем скорость.

Ну вот и смерть пришла…

Твою мать.

– Ты бежала за мной, чтобы это сказать?

На его лице появляется такая злая насмешка, что мне хочется застрелиться.

Однако отступать поздно. Нужно прикрыть Глеба. Остальное неважно.

– Я люблю Глеба, а он меня нет, – лгу я, стараясь придать словам как можно больше убедительности. – Он не виноват, что так получилось, не хочу, чтобы ты его ненавидел.

Лео сдавленно смеется.

И по-прежнему смотрит лишь на дорогу, словно меня не существует.

– Что смешного? – сокрушаюсь я.

– Ты сказала: «Я люблю его» так, будто одновременно наступила на ежа босой ногой, – ядовито веселится он и резко сворачивает на перекрестке.

Я бьюсь локтем о дверь. Позади раздаются протяжные сигналы возмущенных водителей: несколько машин чуть змейкой не врезались друг другу в задницы из-за опасного маневра Лео.

– Мне больно признаваться тебе в этом, – настаиваю я до последнего, хотя выгляжу идиоткой и дрожу от страха, не зная, какой очередной маневр камикадзе выкинет Лео. – Но…

Он фыркает.

– Чего ты добиваешься? – скрежещет Лео, обгоняя автомобили. – Чтобы я оставил тебя в покое? Целовать моего брата ради этого было не обязательно. Могла просто сказать. Я не принуждаю тебя быть со мной; я пойму, если ты хочешь держаться подальше, и никуда не сбегу от «Затмения», ведь твоя безопасность важнее. Но быть в этих отношениях, а тем более соглашаться выходить за меня замуж, ты не обязана.

– Я правда…

– Не любишь ты Глеба, не смеши, – с усталостью в голосе прерывает он, и моя бравада начинает затухать. – Ты его терпеть не можешь с момента встречи.

– Это не так! И откуда тебе знать? Ты же потерял память!

– Я… – Лео запинается.

Мы выезжаем на шоссе.

– Слушай, я понимаю. Я напугал тебя дурацким кольцом и тем, что вынужден служить «Затмению», чтобы они тебя не трогали; понимаю, что ты хочешь покончить со всей этой историей, и не осуждаю. Не нужно искать поводы, чтобы я ушел. Ты могла сказать мне честно.

– Да почему ты такой?!

Я в отчаянии закрываю лицо руками.

– Какой?

– Ты должен ненавидеть меня! Я сказала, что влюблена в твоего брата, я поцеловала его у тебя на глазах, а тебе плевать!

– Мне не плевать, – цедит он сквозь зубы.

– Тогда зачем ты оправдываешь меня? Я же виновата!

– Ты защищаешься, – сухо отвечает он. – По-другому бы я не понял, как сильно ты хочешь избавиться от меня, как ненавидишь…

– Я? Тебя? Ты издеваешься? Это ты должен был меня возненавидеть!

– Эми, успокойся. – Мы выезжаем за пределы города, вокруг уже начинается лес. – Я все понял.

Похоже, Лео ездит без цели, и выбрался за город, чтобы на эмоциях не попасть в аварию. В городе движение машин очень плотное. Здесь же адвокат набирает скорость и несется бешеным ястребом над полем.

– Что понял? – рявкаю я. – Это ты должен от меня избавиться, а не наоборот! Ты не обязан служить «Затмению», чтобы они не трогали меня! Я сама постою за себя! Я уже нашла способ.

– Какой?

Он наконец-то поворачивает голову и окидывает меня подозрительным взглядом малахитовых глаз, горящих точно путеводная звезда; глаз, в которых всегда было нечто неземное и опасное, – то, от чего девушки теряют голову.

– Они сотрут мне память, – признаюсь я.

Лео сворачивает на обочину и тормозит под снежными деревьями так резко, что я едва не бьюсь головой о лобовое стекло.

– Что ты сказала? – он сжимает побелевшими пальцами руль, лицо его вновь превращается в безжизненную маску.

Я вздыхаю.

– Мы обо всем договорились со Стеллой. «Затмение» сотрет мне память, и тебе не придется превращаться в их раба. Пойми, я не смогу жить с осознанием, что ты вынужден убивать из-за меня.

– Ты сдурела?

Теперь лицо адвоката плывет от ярости.

– Как ты только додумалась? – Он хватает меня за руку. – Это идея Стеллы?

Его глаза искрятся гневом.

– Это моя идея, ясно? – Меня обдает новой бодрящей мятежной волною. – Остальное не твое дело. – Я вырываю свой локоть из его пальцев. – Это мой выбор. Я тоже хочу забыть тебя! Это решит все проблемы. Зачем мне воспоминания о том, кто не помнит меня? Ты хоть представляешь, как это больно?

Лео качает головой с видом человека, который когда-то сбежал из дома и вернулся спустя много лет, а теперь не знает, как посмотреть в глаза родителей. Жаркое, обжигающее пламя, полыхающее в его взгляде, заставляет мой пульс биться быстрее. Я не понимаю, что происходит в голове мужчины. Он не похож ни на старого Лео до потери памяти, ни на нового – он кто-то совсем другой. И я остаюсь заворожена им.

Следующая же фраза рушится мне на голову, точно апокалипсис:

– Эми, они могут стирать мне память до бесконечности, но каждый раз я буду находить тебя и влюбляться снова, понимаешь? Я найду тебя. Найду, где бы ты ни была. Знаешь почему? Потому что я люблю тебя. Любил. И буду любить. Ты создана для меня. А я для тебя. И я… – Он бьет кулаком по рулю, поворачивается всем корпусом ко мне и обхватывает ладонями мое лицо. – Я все вспомнил.

***

– Что значит вспомнил? – хриплю я, теряя голос от шока.

– Когда я увидел, как ты целуешь Глеба, то почувствовал такое… я даже описать не могу, как мне было тошно, но это сработало. В моих мозгах взорвалась стена. И я вспомнил весь прошлый год. Я все вспомнил, Эми. Все!

Он, словно в лихорадке, обхватывает мои плечи, и малахитовые глаза его блестят в солнечных лучах. Черные зрачки заполнили почти всю радужную оболочку. На шее трепещет венка. Руки напряжены до такой степени, будто минутой ранее мужчина отжимался.

– Я… не верю, – шепчу я.

Лео грустно смеется и вновь качает головой.

– Сначала ты не поверила, что я потерял память, а теперь – что вернул ее. Ирония, – произносит он своим глубоким бархатным голосом, на мелодию которого я подсела еще с того момента, когда первый раз встретила этого человека.

Притягательный. Вкрадчивый. Родной…

С чувством Лео прижимается теплыми, жесткими губами к моему лбу. Ладонью придерживает мой затылок. И прикосновения его заставляют сердце стучать чаще, а в месте, где он прильнул ко мне губами – чуть выше брови – вспыхивают и согревают душу мириады звезд.

Всего лишь поцелуй в лоб. Однако в этот момент вдруг рушатся все стены между нами, и по коже бегут мурашки, воздух становится невыносимо горячим и нас окутывает прошлое… то самое прошлое, которое я с трудом пыталась забыть, но так и не смогла. Никогда не смогу. Лео прав. Даже если мне сотрут память, я вспомню его вновь.

Потому что перед любовью такой силы склонится сама реальность.

Я не выдерживаю: целую Лео в краешек губ, и мужчина тает на глазах, сжимает ладонь крепче на моей шее и волосах, словно я могу сбежать от него – что абсолютно невозможно.

Все дороги ведут к нему.

Вновь соприкоснувшись с ним лбом, я вдыхаю древесные духи. Самые вкусные и любимые на свете. С ароматом леса и шоколада, хотя я знаю, что шоколадом пахнут не только его духи, но и гель для душа. А эти чарующие нотки горького кофе… бывает ли хоть один день в году, когда Лео не начинает с эспрессо свое утро?

Я в своей Вселенной. В теплых руках того, без кого жизнь потеряла смысл с первого вдоха, когда судьба нас свела. Вокруг сияет на солнце и кружится снег, опускаясь на капот автомобиля; в лесу токует песню глухарь, а в салоне лишь мы – те, кто миллион раз пытался расстаться, но так и не смог.

Какое-то время я молчу, смотря на Лео влюбленными глазами. Забываю обо всех планах. Пусть я эгоистка, да, но глупо было пытаться заставить Лео отвернуться от меня. Он видит меня насквозь. И знает, как на самом деле я его люблю – загадочного мужчину, появившегося в моей жизни совершенно внезапно и подарившего весь мир: того, кого я одинаково обожаю и ненавижу; того, кто снится мне по ночам, и того, кто написал мне невыносимо паршивое письмо о том, что должен меня оставить. Мужчина, которого я изгнала из своего сердца, подобно тому как священник изгоняет дьявола, но он вернулся…

Его недосягаемый для других внутренний мир. Строгий, гордый взгляд. Истинная мужская красота. Он вновь со мной. Весь. И я хочу заполучить его без остатка, однако в очередной раз гадаю, к каким жутким последствиям приведут наши отношения.

Лео склоняется, целует меня в щеку, скользит губами по скуле, но когда он касается моих губ, я отстраняюсь.

Один вопрос все же остался.

И пора его обсудить.

– Вспомнил, значит? – хмуро выговариваю я, и Лео недоумевающе моргает. – Отлично. Теперь поведай мне о том, как явился весной, трахнул меня, рассказывая о своей бесконечной любви, а утром сбежал, оставив гребаную записку. Была бы она сейчас с собой, я бы заставила тебя ее сожрать, понял?!

Я закрепляю результат, выписывая ему легкую пощечину.

Он трет щетину, морщась, – но не от боли, а явно потому, что старается вспомнить то, о чем я говорю.

– Я не убегал. – Лео пытливо заглядывает мне в лицо. – В записке я излил тебе душу и попросил сделать выбор, остаться со мной или жить нормальной жизнью, но… через несколько дней все и случилось. «Затмение» нашло способ взять меня под контроль, лишив памяти о тебе. Я не бросал тебя, Эми. Я дал тебе время все обдумать. Исчез я не по своей воле.

– «Затмение»… «Затмение»… «Затмение»… – передразниваю я. – Забудь это гребаное слово! После всех признаний и слов о любви, после всего, что между нами было в ту ночь, утром я не нашла тебя рядом. Ты исчез. Ты написал хренову записку и свалил, скинул на меня ответственность за наши отношения. Ты предоставил мне выбор? Ха! Конечно! Как удобно! Пусть Эми разбирается с этим дерьмом, а я в сторонке постою.

– Ты права, – он проводит пальцами по моему виску. Кожу опаляет огнем. – Я поступил эгоистично. С момента нашей встречи я совершил массу ошибок, начиная с той, что разрешил этим отношениям зародиться.

– Значит, я была ошибкой?

– Да.

Я прячу взгляд, но Лео берет меня за подбородок и заставляет смотреть в глаза.

– Но ты лучшее, что со мной случалось. Ты лучшая ошибка в моей жизни, – добавляет он с улыбкой. – И я совершу еще миллиард ошибок, чтобы остаться с тобой до конца своих дней. Я люблю тебя, Эми.

Он запускает пальцы в мои волосы, и я чувствую, как его губы раскрывают мои. Не прерывая поцелуй, Лео подтягивает меня ближе и за талию поднимает к себе на руки. Я обхватываю его бедрами, колени упираются в спинку водительского кресла. Сжимая пальцы под моими волосами на затылке, Лео страстно целует меня, – с таким остервенением, чувственно и дерзко, жадно и неудержимо, будто мы не виделись много лет.

Мгновение я раздумываю, и Лео нетерпеливо прикусывает мою нижнюю губу, нежно поглаживает поясницу под футболкой. Он плохо себя контролирует. У него сносит крышу. Я это чувствую и заряжаюсь его дикой энергетикой, начиная наслаждаться происходящим и позабыв о своем гребаном обещании Стелле.

Мои руки ложатся на его плечи, и даже под шерстью черного пальто я ощущаю напряженные мышцы мужчины.

Я со стоном выдыхаю, доводя Лео до безумия своей реакцией, – пробуждая в нем ту знакомую порочность, без которой я больше не могу существовать.

Не адвокат дьявола – сам дьявол.

Неукротимый искуситель.

Мой личный грех.

– Подожди, – говорю я, когда мужчина стягивает пальто с моих плеч и запускает ладонь под футболку, проводит теплыми пальцами вдоль поясницы. – Мы погубим друг друга… Они хотят сделать из тебя монстра в ошейнике, и ошейник этот – я. Если мне сотрут память, а ты не будешь пытаться ее мне вернуть, то станешь свободен. Это единственный выход, Лео.

– Я не позволю, – рычит он мне в шею и скользит рукой между лопаток.

Я до того торопилась догнать Лео, что не надела лифчик. Так и осталась в бирюзовой свободной футболке до бедер с надписью «Love is…», которую адвокат с легкостью поднимает к моему горлу и проводит языком по правой груди, облизывая сосок. По телу пробегают мурашки. Я чувствую, как разряд удовольствия набирает силу где-то в позвоночнике и будоражит мои нервные окончания. Я хмелею, как от крепкого алкоголя, и Лео это знает. Он изучил меня за полтора года так, как я сама никогда себя не знала, и тонко чувствует, какие кнопки нажать, чтобы я стала готова на все, умоляла о продолжении.

Его глаза горят. Челюсти сжаты. Он до легкой боли накручивает на кулак мои волосы и оставляет жгучий след на шее, при этом сжимая в ладони мою грудь и лаская ее пальцами. Я солгу, если скажу, что его пристрастие к балансированию между грубостью и нежностью меня не возбуждает.

– Не надо… – упираясь в его широкие плечи, жалобно прошу я.

Вернее, мне кажется, что жалобно. На самом деле я произношу это таким низким стоном, что малахитовые глаза Лео вспыхивают желанием еще ярче.

– Ты хочешь, чтобы я был свободен? – усмехается он и сжимает пальцы на моих ягодицах. – Что это за свобода, когда я не могу быть с той, кого люблю? Я буду следить за тобой и осознавать, что у меня забрали единственное, ради чего я хотел жить. Без тебя никакая свобода мне не нужна, Эми. Плевал я на все. И я уже говорил, что нельзя верить «Затмению», они могут сделать с твоим разумом очень многое, а не только лишить памяти. Хочешь стать как моя сестра Ева?

– Я хочу, чтобы они не использовали меня в качестве оружия, Лео, – со слезами восклицаю ему в лицо. – Я готова на все ради тебя. Если мне нужно умереть, я и на это готова!

Он обхватывает мое горло и сдавливает.

– Я не желаю слышать подобное, ясно? – его голос звучит жестко.

– Мы оба знаем, что счастливого финала у нас не будет!

– К черту финал! Мы здесь и сейчас, Эми! И пусть весь остальной мир провалится в преисподнюю, мне нет дела. Главное, что ты рядом. Со мной. Я пойду на все, лишь бы продлить этот момент.

Лео вновь раскрывает мои губы своими, и в этот раз я не сопротивляюсь. Буквально теряю голову. Лео обнимает меня за талию, запускает пальцы в мои волосы, гладит шею, и я чувствую под ладонями удары его сердца, готовые вырваться из груди. Его губы жесткие и требовательные – он целуется, точно одержимый, и я растворяюсь в его руках. Начинаю отвечать не менее жадно. Хочу взять от него все. Без остатка.

Одно безумие на двоих.

Лео то плотно притягивает меня за ягодицы, инстинктивно толкаясь бедрами навстречу; то тонет пальцами в моих растрепанных волосах; то шепчет на ухо, что никуда я от него не денусь, где бы ни спряталась, и угрожает наказать за попытки побега не самыми приличными способами, а затем вновь покрывает голодными поцелуями мою шею, и я изгибаюсь – да так, что спиной несколько раз нажимаю на гудок в центре руля.

Я не замечаю даже, как Лео опускает кресло назад, и мы перебираемся на заднее сиденье «Лексуса», не переставая целоваться, но в следующий миг меня снова будто молнией бьет от осознания происходящего.

– Ты правда все вспомнил?

– Не веришь? – шепчет Лео, стягивая мои домашние белые штаны и кидая их на переднее сиденье.

Его пальцы отводят в сторону ткань моего телесного нижнего белья, нащупывают какую-то особенную точку, от прикосновения к которой я снова выгибаюсь в удовольствии и, не в силах сопротивляться ему, шире раздвигаю ноги.

Лео окончательно теряет власть над собой, ощущая мое мучительное желание. Он весь дрожит. Смотрит на меня, не отрывая взгляда. Я слышу, как тяжело он дышит, и пытаюсь взять себя в руки, осознавая, что падаю в пропасть, из которой потом не выбраться. С таким сокрушительным влечением невозможно бороться. Однако оно обращено не только ко всему темному, что есть в человеке, но и ко всему прекрасному – к любви, тому, чего жаждут все живые существа.

Лео склоняется надо мной и тихо говорит:

– В прошлом году, весной, я пришел к тебе после полугода разлуки. Ты схватилась за пистолет, хотела застрелить меня. И правильно. Тогда я попросил об одном: помнить, что я люблю тебя, помнить, что бы ни случилось. Мне было плевать на то, что ты убьешь меня. Я лишь хотел, чтобы ты меня не забыла.

Я смотрю на него круглыми глазами.

Он и правда вспомнил все?

– Я… я уже не надеялась… я…

Лео обрывает мои слова поцелуем, а потом добавляет:

– До этого я тоже исчез на полгода. Я сильно обидел тебя и не смогу искупить вину, ведь тогда моя память была при мне, – но знай, что не было дня, чтобы я не думал о тебе. Каждая минута была для меня пыткой. Я так хотел сорваться и вернуться к тебе, что не раз разбивал кулаки в кровь о стену, надеясь хоть немного заглушить физическую боль, но душевная боль – то, что тянуло меня к тебе – была гораздо сильнее, и никакие пытки бы с ней не сравнились. Однажды, перед тем как сорваться к тебе, я стоял у зеркала, смотрел на себя и сжимал в кулаке нож, разрезая ладонь до кости. Я готов был всего себя изрезать за то, кто я есть – в наказание за то, что собираюсь вернуться и испортить твою жизнь. Я готов был убить себя, лишь бы прекратить все это.

Скользнув ладонью по его щетине, я со слезами выговариваю:

– Ты не портил мне жизнь. Ты сделал меня счастливой. До встречи с тобой я была все равно что мертва, и когда ты сбежал, меня будто не существовало.

Лео трется щекой о мою ладонь, целует пальцы горячими губами.

– Ты не представляешь, сколько твои слова для меня значат. – Он едва заметно улыбается, сбрасывает свое пальто и придавливает меня к сиденью, забираясь сверху.

Я расстегиваю его черную рубашку, отрывая пуговицы, провожу кончиками пальцев по твердому рельефному прессу, и мышцы мужчины подрагивают.

– Никогда не делал этого в машине, – расплывчато признается Лео.

– Я тоже.

– Еще бы, – многозначительно парирует он, явно наслаждаясь моими пальцами на своем животе и груди.

– Что?

– С кем бы ты это делала, если не со мной?

– Не много ли ты на себя берешь?

– Никто, кроме меня, больше к тебе не прикоснется. И за Глеба, – в его глазах загорается знакомый азарт, – надо бы тебя наказать.

Он шлепает меня по заднице.

– Эй!

– Глеб уже получил, теперь твоя очередь отвечать за свои поступки, Хромик.

– Тоже дашь мне кулаком в глаз? – ужасаюсь я, посмеиваясь.

– За кого ты меня принимаешь? – мрачнеет он, а потом с хитрой улыбкой добавляет: – Можно дать не только в глаз… и не кулаком.

– Узнаю прежнего Лео, – хохочу я. – И его оригинальные идеи.

– Не ты ли меня наручниками к кровати приковала? – сексуально шепчет он.

– Тебе понравилось, – напоминаю я в ответ и прикусываю мочку его уха.

Одновременно скольжу ладонью по его спине, очерчивая изгибы мускул.

– Не то слово.

Он снимает мою футболку через голову и кивает на надпись «Love is…», заигрывая:

– Любовь – это сковать его наручниками и оседлать.

– М-м-м, думаю, копирайтер для этой фирмы из тебя не выйдет, – издеваюсь я.

– Протестую, – серьезным тоном говорит он. – Я непревзойденно талантлив.

Лео проводит большим пальцем по моей нижней губе, оттянув ее вниз, чтобы шире раскрыть мой рот, и я читаю в его темном взгляде то, чего он прямо сейчас сильнее всего жаждет.

– Знаешь, – я толкаю его в грудь, заставляя опереться спиной о соседнюю дверь салона, а потом достаю с переднего сиденья свой белый шарф, который сняла, когда села в машину. – Я не против наказания, но на моих условиях.

Я расстегиваю ремень на его штанах. Лео приспускает их, высвобождая всю внушительную длину своего достоинства. В его глазах распахиваются врата ада, полыхая всеми оттенками похоти. Моя инициатива ему определенно нравится, даже слишком, судя по предвкушению на его лице и тому, с каким обожанием он следит за моими действиями.

Усевшись на Лео сверху, я завязываю его глаза шарфом.

Он сопротивляется.

– Я должен тебя видеть! – протестует Лео.

– Ты сможешь меня трогать, – шепчу я, – это для глубины ощущений. – Я вкладываю в его руку ремень. – Этим тоже можешь пользоваться, если хочешь.

Он раздумывает какое-то время, слегка расстроенный, но потом вдруг обхватывает ремнем мою шею, защелкивает пряжку и наклоняет мою голову вниз.

– Да, пожалуй, воспользуюсь, – заговорщицки мурлычет он.

– Хочешь меня задушить? – со смешком недоумеваю я.

– Проконтролировать, – дразнит он интимным шепотом.

– Ты неисправим.

Я сползаю вниз и касаюсь языком его члена, скольжу вдоль, до основания. Лео втягивает носом воздух. Очень медленно я ласкаю мужчину языком, вызывая дрожь предвкушения в его теле и нетерпеливые стоны. Однако за ремень на моей шее он не хватается. Ждет и наслаждается, откинув голову назад и упираясь макушкой в стекло.

– Эми…

Он хрипло стонет.

– Если хочешь чего-то конкретного, то приказывай, – игриво подначиваю я.

– Быстрее, – едва слышно выговаривает он, – умоляю…

– Ты куда-то торопишься?

Мой язык скользит чуть ниже его члена, пока пальцы обхватывают ствол и двигаются вверх-вниз, сжимаясь и разжимаясь, – но плавно, не давая Лео то, чего он хочет по-настоящему. В постели он яростный и страстный. Долгие прелюдии не для него, поэтому сейчас я и завязала ему глаза, а раньше и вовсе сковывала наручниками, чтобы притормозить и насладиться нашей близостью перед сексом. Уже в процессе мне нравится, какой он бешеный, но перед этим… хочется немного его помучить.

– С ума меня сведешь…

Я обхватываю губами его достоинство, обвожу языком, медленно проталкивая в рот. Лео впивается пальцами в спинку кресла и шипит от желания, начинает двигать бедрами мне навстречу, и я вмиг останавливаюсь: даю понять, что он должен расслабиться и предоставить инициативу мне. Мужчина с мучительным стоном выдыхает. И я продолжаю нашу игру.

Ноги Лео практически вибрируют от подавляемой жажды схватить меня за волосы и насадить на свой член, который до того перенапряжен, что я чувствую каждую болезненно вздутую вену, дразня мужчину языком.

– Дьявол, – рычит Лео и сжимает пальцы на ремешке петли, скользит рукой до моей шеи и обхватывает ремень, будто ошейник.

Он тянет петлю вниз, заставляя меня глубже протолкнуть его член, да так, что упирается мне в горло. Лео удовлетворенно рычит, начинает медленно двигать бедрами.

– О, черт… – прерывисто выдыхает он.

Мужчина держится за ремень на моей шее, не давая полностью отстраниться, и я качаю головой вниз-вверх, принимая его, насколько могу, хотя Лео лишь делает вид, что доминирует, – он скорее подстраивается под мои движения. Мне хочется сделать так, чтобы он кончил прямо сейчас. Я жажду, чтобы он повторял мое имя, как молитву. Я чувствую, что у меня над ним куда больше власти, чем у него надо мной, как бы он ни старался продемонстрировать обратное.

Он мой…

Я готова вытворять с ним безумные вещи, и хочу, чтобы он вытворял их со мной; одновременно хочу и страстно целовать его и дать пощечину; хочу быть его марионеткой и повелительницей; мне нужна любовь, которая не приснится ни раю, ни аду, любовь того, кто и герой, и чудовище… его любовь.

– Больше не могу, – хрипло предупреждает Лео, прежде чем с силой толкнуться мне в рот.

Она удерживает мою голову за ремень на шее: его ствол упирается в заднюю стенку моего горла – до того момента, пока я не бью его ладонью по прессу, чувствуя, что задыхаюсь.

Мне приходится несколько раз ударить его, чтобы освободиться.

– Прости, – сглатывает Лео.

– Продолжай, – велю я и вижу некоторый восторг на его лице.

Лео запускает обе ладони в мои волосы и надавливает, раскрывая мой рот своим достоинством, а потом приподнимает свои бедра, погружаясь, насколько возможно, и вынимая член, чтобы снова повторить свои манипуляции.

– Тебе нравится, когда я наказываю тебя? – тихо посмеивается он эротичным голосом и хватает меня за ошейник, приподнимая вверх мою голову. – Скажи, что тебе не нравится, и я не стану делать с тобой ничего подобного.

Я прикусываю его кожу внизу живота и шепчу:

– Мне нравится…

И будь я проклята, это правда!

– Нравится быть плохой девочкой, – шепчет он в ответ, поглаживая мой подбородок.

– Только с тобой.

Я замечаю, что Лео хочет приподнять повязку на глазах, и отстраняюсь, шлепаю его по ладони.

– Нет. Твои глаза закрыты, – строго произношу я.

Он хмыкает и вновь посмеивается:

– Я уже не понимаю, кто кого наказывает.

Его усмешку сменяет стон удовольствия, когда я широко провожу языком от основания его члена до конца.

– Я хочу взять тебя, Эми, – рычит Лео, проглатывая буквы, пока я полностью вбираю его в рот, плотно и настойчиво. – Прямо сейчас… хочу видеть твои разноцветные глаза, – он проводит ладонью по моей щеке, – когда буду трахать тебя… долго и жестко…

Продолжая водить языком по самой чувствительной коже достоинства мужчины, у самой головки, едва касаясь, я пропускаю его длину между пальцев. Снова и снова. Пресс мужчины напрягается до предела. Мышцы подрагивают. Лео хватает губами воздух и ругается между стонами, просит меня дать ему больше.

– Обалдеть, какой ты твердый, – замечаю я, – очень…

– Сядь на меня, – требует он, сжимая в кулаке ремень. – Давай. Я хочу тебя. – Лео снимает с меня трусики, а потом тянет мой ошейник в свою сторону, заставляя забраться к себе на колени. – Как же мне этого не хватало…

Лео проводит членом между моих ног, касаясь эрогенных точек, и я сама блаженно всхлипываю, прикусываю его верхнюю губу.

Он скользит между моих ног, не проникая, хотя стоит ему чуть приподняться, и я буду принадлежать ему полностью, – я до того влажная внизу, что одним движением он войдет в меня до конца.

Однако Лео трется между моих ног, лаская самое чувствительное место, кусает мои плечи, шею, целует в ключицы.

– Обожаю тебя, – шепчет он у моей скулы. – Моя девочка… – Он проникает двумя пальцами внутрь моего тела и со стоном рычит: – Такая горячая… во всех смыслах. – Я закатываю глаза от удовольствия, когда он просит: – Сними с моих глаз шарф, Эми. Я хочу видеть, насколько тебе хорошо со мной.

Я сдаюсь и развязываю шарф. Лео моргает, разгоняя туман в глазах, затем загадочно улыбается и пропускает между влажных пальцев мои соски.

Не успеваю я пискнуть, как шарф обхватывает мои собственные руки за спиной. Лео связывает мне запястья.

– Ах ты зараза! – громко возмущаюсь я.

– Вот так мне больше нравится, – низким голосом произносит он, укладывает меня на сиденье и по очереди втягивает в рот мои груди.

Он рьяно целует и обводит языком контуры сосков. Периодически он поднимает взгляд, и у меня перехватывает дыхание при виде черных глаз самого дьявола, готового меня сожрать.

Его взгляд производит на меня гипнотический эффект.

– Ты такая сладкая, – рычит Лео.

Я расслабляюсь и устраиваюсь затылком на пиджаке, который сложенным лежал с краю сиденья.

– У тебя там что-то твердое, – говорю я, ощущая, как нечто уперлось мне в голову.

– Да, у меня есть кое-что твердое, – шутит он, целуя меня в шею, лаская и покусывая. – Очень твердое.

– Я не об этом, – хохочу в ответ. – В пиджаке. Можешь убрать?

Лео просовывает руку под мою голову и вынимает из кармана кастет.

– Боюсь спрашивать, зачем он тебе был нужен!

– Я его только купил, и зачем был нужен, не скажу, но сейчас на него возникли новые планы, – подмигивает он.

Лео надевает кастет и мягко касается меня между ног, вводит указательный и средний палец в мое тело, одновременно лаская большим пальцем точку невозврата, но затем переворачивает ладонь, и прохладный металл кастета заставляет меня вскрикнуть из-за контраста ощущений.

– О боже, – восклицаю я, но сделать ничего не могу, ведь он связал мои руки дурацким шарфом.

Лео двигает ладонью, осторожно надавливая, и по телу разносится легкая вибрация. Кольца кастета плывут, волнами сменяя друг друга и рождая новые оттенки удовольствия: странные, непривычные, но притягательные.

– Расслабься, – усмехается Лео.

– Ты с ума сошел…

Я чувствую, как эта штука двигается, усиливая ощущения, когда Лео опускает голову и скользит в меня языком. Я вскрикиваю – мою крышу окончательно сносит. Лео кладет под мою поясницу свое свернутое пальто, приподнимает мои ноги выше и прикусывает внутреннюю сторону моего бедра. Дует на место укуса. Он изучает языком каждый дюйм внизу моего живота, пока я не начинаю хныкать.

– Расслабься, – повторяет он. – Твоя очередь выполнять мои желания.

Он снова опускается на пол перед сиденьями, проникает в меня языком и периодически дразнит меня уже влажным кастетом. Я издаю какой-то дикий стон.

– Это… потрясающе, – хрипло заявляю я и выгибаюсь всем телом.

Лео продолжает сладко мучить меня, – то быстрыми уверенными движениями, то донельзя медленным он рисует языком узоры в самом чувствительном месте моего тела и наказывает меня ремнем, когда пытаюсь отползти, чтобы передохнуть. Он знает, что меня заводят такие грубые вещи. Его они заводят еще больше. И каждый из нас получает свою грань удовольствия с намеком на боль.

– Я хочу закончить вместе с тобой, – жалобно ною я.

Лео ослабляет напор, убирает эту свою игрушку и переворачивает меня на живот. Я взвизгиваю, когда кожи касается ремень. Не понимаю, что чувствую. Лео знает, с какой силой бить, чтобы создать приятный контраст, а не доставить боль.

Откинув ремень, мужчина приподнимает мои бедра и прижимается к ним своими. Я чувствую, как он беспощадно входит в меня сзади, пока не оказывается максимально глубоко.

– Эми… – только и повторяет он, двигаясь во мне со шлепками.

Лео тяжело дышит и толкается, заставляя меня стонать на весь лес. Слишком хорошо… слишком… и в миллионный раз я пытаюсь приспособиться к его размерам. Он испытывает удовольствие от того, как туго я сжимаю его. И иногда дает мне передышку. Я слышу его дыхание, чувствую, как его кулак оттягивает мои волосы сильнее, и вскрикиваю от ударов ремня… в этом удовольствии он себе не отказывает. Он старается не вколачиваться в меня, а берет себя в руки и постепенно подготавливает.

– Развяжи меня, – прошу я между стонами.

– Зачем? – глубоким голосом спрашивает он и новым движением бедер запускает по моему телу разряд наслаждения. – Не нравится быть в моей власти?

– Лео…

Он срывает с моих запястий шарф, и я толкаю его на сиденье, забираюсь сверху, сразу оседлав.

– Так удобнее, – усмехаюсь я, скользя бедрами.

Лео вновь наполняет меня собой, и я издаю громкий стон от избытка ощущений.

– Не знаю, – хрипит он, сжимая пальцы на моей талии. – Мне нравился… пейзаж. Твой вид сзади безумно сексуален, особенно на фоне зимнего леса за окном.

Лео подталкивает меня, насаживает глубже на свой член.

– Возможно, но затылком целоваться я не умею, – смеюсь я, облизывая его нижнюю губу, – а хочется и немного романтики.

– Сколько пожелаешь, – грудным обворожительным голосом произносит он и впивается в мои губы. – Для тебя я стану самым романтичным мужчиной на планете.

– Просто целуй меня чаще, – мурлычу я. – И будешь самым лучшим.

Я двигаю бедрами, испытывая истинное блаженство, а Лео усиливает мои ощущения, удерживая за ягодицы и стараясь входить в меня под особым углом, под которым мое тело взрывается наслаждением. Он трясется от возбуждения и едва сдерживается, чтобы не начать бездумно меня трахать, пока я не буду умолять о милости.

– Отключи голову, – прошу я, – я хочу быть твоей до конца, хочу видеть, до какого края могу тебя довести…

– Эми… – стонет он и сжимает руки на моей талии.

Он разрывает цепи, которыми сковал свой нрав, и берет меня с такой силой, что мои крики, наверное, слышат в центре города. Но я тоже отключаюсь от мира, подхваченная вихрем эйфории. Это чертовски восхитительно! И я никогда не чувствовала себя лучше, чем сейчас. А Лео все звереет, вбиваясь в меня и злясь, что глубже ему завладеть мной просто невозможно, рычит: «моя девочка», «моя Эми», «скажи, когда будешь близка», «я должен кончить с тобой, слышишь?», и сыпет ругательствами, издавая хриплые стоны. В его глазах клокочет и рычит тьма. Мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание, но лихорадочно твержу, чтобы Лео не останавливался, и впиваюсь ногтями в его лопатки, оставляю болезненные царапины, которые будут означать лишь одно: «он, мать вашу, мой – и точка».

Он прав.

В бездну «Затмение»!

Мы найдем другой способ быть вместе.

Я отдаю себя ему и отказываюсь от всех своих обещаний, потому что я гребаная эгоистка, когда речь заходит об этом мужчине.

Мы сливаемся друг с другом, неустанно двигаясь и раскидываясь десятками признаний в любви. Между нами что-то на грани. Острое. Неудержимое. Дикое. Мы хотим быть единым целым. Боимся, что это закончится, и стараемся продлить момент, хотя удовольствие накатывает такими объемными и жгучими волнами, что вот-вот сведет с ума, если не высвободить эту бешеную энергию…

– Не могу, – едва не плачу я и впиваюсь ногтями в плечи Лео.

Все тело содрогается. Я кричу, чувствуя бешеные толчки мужчины и взрыв удовольствия – до того мощный, что темнеет в глазах и закладывает уши. Лео тоже не сдерживается и стонет, кончая в меня. Стремительный ураган подхватывает нас, сметая все на своем пути: прошлое, настоящее, жизнь, смерть, человечество – для нас двоих есть только мы. Лео шепчет мне на ухо: бессвязно, нежно, и я наслаждаюсь его чарующим голосом, точно мелодией.

Мы жмемся друг к другу бесконечно долго, не желая ни говорить, ни двигаться, ни даже дышать.

Наши тела и души слились в одно целое.

– Больше я тебя не отпущу, – обещает Лео. – Никогда.

***

– Так ты поэтому вломился с утра в квартиру? – спрашиваю я, заглядывая Лео в глаза.

Он по-собственнически прижимает меня плотнее к своей груди, словно я могу испариться. Его волосы взлохмачены, а губы припухли от поцелуев. После всего, что между нами произошло, около получаса мы просто лежали, прислушиваясь к зимним ветрам и пульсу друг друга, наслаждались обычными объятьями.

– Я испугался за тебя, – вздыхает Лео. – Когда узнал, что случилось с Мариам, и что ты тоже была на той вечеринке, я сразу помчался на квартиру, потому что трубку ты не брала. Дверь тоже не открывала, когда я стучал. Вот я и зашел без приглашения, уж извини.

Я чувствую, как его расслабленное тело подо мной каменеет.

– Это было ужасно… – признаюсь я, вспоминая прошлую ночь и лужи крови в ванной комнате. – И мне жаль, что я заставила тебя подумать, будто переспала с Глебом.

– Я все равно бы не поверил, – усмехается он. – Ты и Глеб… что-то из сферы пранков.

– М-м, взрослый дядя выучил молодежное слово? – хихикаю я.

– Слову «пранк» уже лет двадцать, – косится он на меня. – А мне всего двадцать девять.

Я целую его в ямочку между ключицами, понимая по выражению лица, что ему не до смеха. Мне тоже. Но я всеми способами блокирую тот ужас, который после смерти Мариам крутится в груди клубком иголок и больно жалит, выпуская яд.

– Я очень соболезную, – вздыхаю, поглаживая теплую грудь Лео. – Ума не приложу, зачем Мариам понадобилась Кровавому фантому.

Лео нервно трет подбородок.

– Как вы оказались на одной вечеринке? – сжимая челюсть, он катает между пальцев мой кулон с фениксом.

– Ну… как сказать, она пришла и набросилась на меня с кулаками.

– Мариам напала на тебя? – поражается Лео.

Кулон выпадает из его пальцев.

– Да, и виню я тебя, – честно отвечаю я. – Это ты играл с ее чувствами. Знал, что она любит тебя, и все равно оставил своей помощницей.

Лео хмурится. Он сидит, опираясь спиной о дверь «Лексуса», пока я греюсь в его руках, укрывшись черным пальто. За окнами валит снег. На капоте уже целый сугроб.

Надеюсь, выехать обратно на дорогу проблем не возникнет. Не хотелось бы застрять в лесу. Однако нам сейчас до того хорошо, что одеться и уехать – невыполнимая миссия. Хочется всю оставшуюся жизнь провести в этом «Лексусе», согревая друг друга в объятьях.

Вернее… нам было хорошо. До того, как я вспомнила про Мариам. Я совсем о ней забыла, когда увидела разочарование в глазах Лео, – то, как он смотрел на меня и Глеба в одной кровати.

– Со вчерашнего дня она уже не была моей помощницей, – тяжелым голосом признается Лео.

– В каком смысле?

Он трет лоб.

– Я боюсь… боюсь, что причастен к ее самоубийству.

– Что ты несешь?

Я приподнимаюсь, заглядывая в его виноватое лицо. Видно, что Лео в чем-то не желает признаваться, и это что-то гложет его с лютой силой.

– Мариам приезжала ко мне вчера. И призналась в чувствах, – тихо рассказывает он, исследуя беспокойным взглядом снежный лес за стеклами. – Я не ответил ей взаимностью. Пришлось распрощаться.

– Что-то ты не договариваешь, – с подозрением замечаю я. – У нее был такой вид, будто ты ее унизил перед всей школой на выпускном. Давай больше деталей. Хочу знать, за что я получила в нос.

– Она ударила тебя?

Лео даже приоткрывает рот от изумления.

– Да, твоя Барби была не особо дружелюбной девушкой. Говори, что еще между вами произошло. Только честно.

– Она поцеловала меня, – признается Лео, и у меня подпрыгивает желудок к горлу, но я закрываю глаза и делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться. Лео продолжает: – А потом откровенно предлагала себя. Очень… настойчиво.

– Боюсь спрашивать, – ухмыляюсь я. – Ты ведь не сразу ее оттолкнул, да?

– Я… – Лео прячет взгляд. – Не хочу тебе лгать, я был зол после того, как ты прогнала меня.

– И ты ответил на ее поцелуй, – киваю я, не сомневаясь в своем утверждении.

– Ответил.

– И как далеко зашел после поцелуя?

– Не настолько далеко, чтобы тебе было, о чем переживать.

– Действительно.

– Ты целовала Глеба, – его брови сдвигаются к переносице.

– Фиктивно! А ты едва ли сильно сопротивлялся, когда сексуальная блондинка стягивала с тебя штаны.

– Эми, я не животное. Да, красивые девушки меня привлекают, это естественно. Я мужчина. Но еще у меня есть мозг. Не самый хреновый, прошу заметить. Я знаю, чего и кого я хочу на самом деле. Я хочу тебя. И только тебя. С момента нашей встречи я мечтаю лишь о том, чтобы вновь прижать тебя к себе, Хромик. Больше мне никто не нужен.

– Умеешь ты льстить, – вздыхаю я, плотнее прижимаясь щекой к его горячей груди.

– Это правда, а не лесть. И… господи. Неужели она убила себя из-за того, что я сделал?

– Брось! – протестую я. – Ты не видел, в каком она была состоянии. Кто-то явно поработал над ее сознанием.

– Я отказал девушке в близости, и она воткнула себе нож под ребра… в любом случае звучит ужасно.

– Думаю, Кровавый фантом использует боль жертв, которая не дает им покоя, опаивает веществом Глеба и подталкивает к самоубийству. Но поверь, дело не в тебе. Мариам твердила, что не заслуживает жить. Для подобного заявления должно быть нечто большее, чем невзаимная любовь. Маньяк явно убивает грешников. Одна из цифр, которую Мариам нарисовала на зеркале, – цифра девять, – как мне кажется, связана либо с заповедями, либо с кругами ада. Если заповеди, то она винила себя в каком-то обмане, а если круги ада, то в предательстве, что, впрочем, довольно близко друг к другу.

– Любопытная теория.

– Ты что-то знаешь о ее жизни? В чем она могла себя винить?

– Есть одно предположение, связанное с ее братом. Когда я брал Мариам своей помощницей, то покопался в ее биографии и выяснил, что однажды ее брат был подозреваемым по делу о похищении детей и педофилии, но доказательств не хватало. Единственная, кто могла что-то знать, это Мариам. Однако она ничего следствию не рассказала, а дело осталось нераскрытым.

– Думаешь…

– Возможно, она все знала. А еще есть вероятность, что она, – Лео запинается и выдыхает: – убила своего брата. Он умер в возрасте двадцати трех лет при трагических обстоятельствах. Несчастный случай. Упал с лестницы и свернул себе шею. Насколько я знаю, на девятом кругу ада, как ты говоришь, находятся в том числе и братоубийцы: например, Каин, убивший своего младшего брата.

– Допустим, что Мариам виновата, что это тот грех, который она носила на душе, но кто стоит за самоубийствами?

– Эми, я не думаю, что это делает «Затмение», – протестует Лео, прежде чем я декларирую свою теорию вслух.

– Но это они используют препарат Глеба! И мотивы похожи.

– Тогда зачем им я? Кровавый фантом и мне оставлял угрозы на зеркалах, забыла? Почему я до сих пор жив? Почему меня не приглашали в приложение? Я член «Затмения». Зачем им убивать собственных последователей?

– Не знаю, пока не знаю.

– Слушай, «Затмение», конечно, монстры, но их цель не девчонки вроде Мариам, а влиятельные мерзавцы, до которых не добраться правосудию. Знаешь, пора и мне подключиться к расследованию этого дела. Теперь среди жертв есть моя помощница, и ни у кого не возникнет вопросов, зачем мне помогать следствию.

– Я с тобой.

– Что ж, неправильно, что я вот так сразу тебе предлагаю, но, может, станешь моей новой помощницей?

– Недавно ты заявлял, что не сможешь со мной работать, – иронично напоминаю я.

– Потому что тебя нужно воспитывать, а мне сложно на тебя давить, но надеюсь, что справимся. В любом случае тебе нужна практика. Побудешь моей помощницей и как раз определишься, привлекает ли тебя адвокатура. Только учти: я строгий начальник.

– Будешь бить меня ремнем за каждую ошибку?

Я провожу ногтями вверх от паха к его пупку, заставляя пресс напрячься.

– Это мысль, – выдыхает заведенный Лео.

Я фыркаю и отвлекаюсь на телефонный звонок: кто-то агрессивно хочет, чтобы я подняла трубку.

– Секунду, – я тянусь за своим пальто, в котором лежит айфон.

– Обязательно отвечать?

На экране высвечивается номер Венеры.

– Обязательно, – безапелляционным тоном отвечаю я. – Эта женщина ихтиандром и на дно Марианской впадины за нами сойдет, если буду игнорить.

Я принимаю вызов, и трубку сотрясает вой подруги, из-за чего я едва не ударяюсь головой о крышу лексуса, резко подскакивая.

– Что случилось? – восклицаю я. – Тише! Успокойся! Выдохни.

– Августина, – всхлипывает Венера, – Эми… Эми, она… она…

– Что?!

– Она пыталась покончить с собой! – воет Венера. – Совсем как помощница Лео! Эми, что происходит?!

– Как? – громко переспрашиваю я. – Она жива?

– Руслан ее остановил и сам пострадал, когда отбирал нож, – голос Венеры дрожит так, будто ее тело бесконечно трясут. – Он в больнице. Ему руку зашивают.

– Господи, почему ты мне сразу не позвонила?! А что в итоге с Августиной? Где она?

– Ее отправили в психиатрическую клинику, – плачет Венера. – Она совершенно спятила! Эми, это какой-то кошмар! Что вообще происходит?

Глава 29

– Вафли закончились, Шнырь. Могу предложить печенье. – Я достаю пачку из коробки, переворачиваю, но из нее ничего не сыпется. – Пардон, оно тоже закончилось. Тогда вода на выбор: остатки со дна бутылки или из унитаза.

Шнырь шевелит усами, наблюдая за мной.

Над головой моргает тусклая лампочка, так что скоро я останусь не только без еды, но и в темноте. Я смотрю на циферблат своих наручных часов, вырезаю на стене очередную палочку ржавым гвоздем, подсчитываю дни и осознаю, что сегодня, если я не ошибся, Рождество.

Покачав головой, я вспоминаю, как пять лет назад отмечал Новый год, застряв в лифте, и думал, что хуже быть не может…

Может.

Тогда я был сытый, мытый, и дежурные вытащили меня из лифта в час ночи. Я даже успел новогодние шоу по телевизору посмотреть, так что праздник был огонь, а в этом подвале я сижу уже не один день и скоро сдохну от голода.

Наверное, я бы душу отдал, чтобы оказаться сейчас под теплым пледом с чашкой какао и ноутбуком, лежа и посмеиваясь над новогодним комедийным фильмом. Но у меня в ассортименте только холодные стены подвала, смердящий хлам и крыса.

Шнырь заглядывает в пустой пакет из-под печенья и выбирается из него опечаленный (да, за эту неделю я уже и эмоции крыс научился читать, ей-богу). Его черные глазки устремляются на меня. Видимо, раздумывает: а не оставить ли общество этого жалкого чмошника навсегда?

Иногда он сбегает через вентиляцию, – проворный гад, – но потом возвращается.

– Хочешь жрать, тащи отмычку, – говорю я. – Или ключи от двери.

Шнырь шуршит пустыми пакетами в коробке, подъедая крошки, а затем выбирается с огрызком крекера в зубах: съедает его за несколько секунд и жалобно смотрит на меня.

– Не грусти, а то хвост не будет расти. – Я ложусь на пол рядом с ним. – Жаль, что ты не попугай. Я бы тебя хоть петь научил. Люблю тишину, но нет ничего хуже, чем тишина перед смертью.

Шнырь сидит на задних лапках. Я тыкаю пальцем в его пузо, и крыса возмущенно попискивает, пытается цапнуть меня в ответ.

– Эй! Ты чего нервный? Лучше бы еды добыл. Тоже мне, друг. Крыса ты. А не друг.

Шнырь продолжает дуться, прячется за самодельной подушкой – моей смятой курткой, если точнее. В подвале было много старых вещей: из них я сделал подобие матраса, который воняет сыростью и пылью.

Все лучше, чем спать на бетоне.

– Недотрога, – протягиваю я – Давай мириться. Хочешь, я сам тебе спою? Какой жанр любишь? Рок, рэп, попсу? То-о-лько… рюмка водки на столе… крыса злится на меня-я…

Шнырь выглядывает из-за подушки. Я продолжаю сам себя веселить, напевая все подряд, не придерживаясь жанра: от шансона до оперы.

В какой-то момент осознаю, что мне все же совсем невесело. Как бы я ни старался уйти от реальности, надо признать, что я в заднице. И я сам в этом виноват.

Как я мог надеяться на счастливое будущее с Евой, не рассказав ей о прошлом?

Идиот.

Еще и мудак.

Я боялся потерять ее, потому и не поведал, что был свидетелем по делу, ведь то, что я натворил, простить невозможно. Однако меня тянуло к Еве… до умопомрачения! Я восхищался ей, я боготворил ее, я опасался ее… она стала единственным источником света в моей жизни и заняла своим сиянием все небесное пространство, всю мою душу. Я никогда не чувствовал себя таким живым! Сначала я отвергал ее, закрывал глаза, но она сияла так ярко, что обжигала меня, бесконечно испепеляла, заставляя открыть глаза и взглянуть на нее, чтобы безвозвратно влюбиться, покориться ее силе и красоте.

Ева подобна взрыву сверхновой звезды. При таком взрыве вспышка может быть ярче всей галактики, и именно так в моей жизни появилась Ева – она стала поистине фантастическим и редким природным явлением. Я остался сражен наповал. После взрыва звезды во Вселенной образуется новое астрономическое тело: нейтронная звезда или черная дыра.

Ева стала той самой червоточиной, из которой не выбраться. Эта сила с настолько огромной гравитацией, что она засасывает абсолютно все вокруг, и вырваться оттуда невозможно. Она – мой палач, мой неведомый мир, мое истинное счастье, несущее смерть.

Кроме нее, ничего не существует.

После встречи с Евой я потерял ориентиры. Не мог управлять собственным разумом и телом. Дикая мощь увлекала меня за собой, это была точка невозврата, так называемая «космическая тюрьма», в которую попадаешь после пересечения горизонта событий и из которой выбраться просто невозможно. Место, где пространство и время сливаются и перестают существовать как независимые взаимосвязанные реальности.

Ученые предполагают, что в червоточине у человека появляется клон, а первоначальная версия сгорает под потоком раскаленных частиц, – и, черт возьми, после встречи с Евой тот Виктор умер, и я тот самый гребаный клон, навеки поглощенный невообразимой силой чувств, что я питаю к этой девушке.

Я бы хотел, я старался противостоять этой силе, но как?

Сам себе я больше не принадлежу. Я пылаю подобно пожару. И каждый день вижу во снах мою Еву, ее заразительный смех и родное мне безумие.

Я готов был рискнуть и надеялся, что когда-нибудь, в будущем, – в светлые дни, когда я сделал бы ее по-настоящему счастливой, она бы смогла простить меня, смогла…

А что теперь?

Да, я поступил отвратительно.

Я был дебилом!

В те времена, когда Давид попросил меня помочь, – я сопротивлялся, мучился, но в итоге согласился, ведь я не хотел, чтобы Давида убили в тюрьме. А его бы убили!

Пусть его семья и была очень влиятельна – не один я помог ему уйти от ответственности, гора денег потребовалась, чтобы замять то дело, – но и у Евы была тетя Гительсон. У нее была Стелла. Лев Гительсон был еще жив, и случилась настоящая война могущественных семей. Если бы Давида отправили в тюрьму, его бы там вмиг разорвали на части. Половина заключенных была под крылом Льва Гительсона. Мне и представить сложно, что бы сделали с Давидом, – парнем, который изнасиловал племянницу их авторитета и босса. Насильников несовершеннолетних девушек и без того убивают в тюрьмах, а здесь такое…

Это был вопрос жизни и мучительной смерти.

Я помог ему. Я ошибся. Я должен был отказаться от него, но я не тот человек, который отказывается от близких, кем бы они ни были. Давид был для меня братом. Отцу либо не было до меня дела, либо он меня унижал, ведь я не такой, как ему хотелось бы, я не человек науки подобно Глебу, во мне не было потенциала принести в мир нечто новое, совершать открытия, и отец плевал на мое существование, как на неудавшийся эксперимент.

Давид же взял меня в свою компанию. Он заменил мне старшего брата. Я любил его, как мог бы любить отца, если бы он дал мне шанс.

«Я любила тебя, Виктор».

Сердце пропускает удар.

Холод разливается по венам, и мне хочется разбить голову о стену, подобно тому как мой поступок разбил Еву на части. Вот что случилось. Вот почему я всю жизнь себя ненавидел и искал ее, верил, что она жива, – потому что я чувствовал, где-то глубоко в душе, я чувствовал, что ее жизнь оборвалась исключительно по моей вине.

«Я любила тебя».

Как она могла меня любить? Мы не общались. Она нравилась мне, да, но я знал ее лишь со стороны. Ева же не просто наблюдала за мной, как выясняется, – она заметила меня, и уже тогда мы тянулись к друг другу, точно магниты, а я сотворил… такое…

Боже.

Если раньше я ощущал себя ничтожеством, то теперь понимаю, что я куда хуже – я дерьмо, не заслуживающее дышать.

Жизнь Евы разрушена из-за меня.

Это ошибка, которую не исправить.

Я не знаю, что делать.

Не знаю…

Уставившись в потолок и сложив руки на груди, я осознаю, что напеваю песню Евы, песню, которую много раз сам слышал от нее, когда держал в заточении:

«Мы все… мы все… когда-нибудь проснемся… поднимется незримый занавес, и мир перевернется… я буду… я буду… я буду ждать тот день… мне больше не придется прятаться в тень… и если меня спросят, откуда я пришла… я улыбнусь и пропою: я здесь всегда была…»

Тяжело вздохнув на последнем слове, я вдруг слышу какой-то всхлип.

Шнырь, конечно, грустит без вафлей, но рыдать по-человечески он вряд ли умеет.

Кто-то сидит у двери с другой стороны?

Я осторожно подползаю, прижимаюсь ухом к тоненькой щели у порога. И снова тихий всхлип. Едва слышный. Однако я точно не один человек в радиусе двух метров.

– Змейка? – с нежностью в голосе уточняю я.

Господи, неужели она?

Вернулась?

Быть не может…

– Ее нет, – гундит Ева.

– А кто есть? – осторожно произношу я, боясь спугнуть девушку.

– Никто.

– Мисс Никто, отчего же вы здесь?

– Потому что ты скотина, – шипит моя Змейка.

– Скотина нуждается в пропитании, не могли бы вы свою скотину покормить, мисс? – ласково интересуюсь я, усаживаясь перед дверью. – Пожалуйста. Желательно не сухариками и чипсами, а чем-нибудь мясным.

– Могу отрезать тебе палец, пожарить и скормить, – угрожает она.

– Понял.

Мы сидим в тишине, и эта минута молчания рвет меня на куски, так что я вновь не выдерживаю:

– Почему ты здесь?

– Не твое дело, – грубо отбивается она от моих попыток начать разговор.

Однако настойчивости мне не занимать.

– Ладно… почему ты у двери в мои королевские покои?

– Услышала, как ты пел, – признается она голосом умирающего лебедя.

У меня душа скрипит. Хочется прижать мою Еву, мою девочку к своей груди и успокоить, но я и есть причина ее болезненного состояния.

– Понравилось мое пение? – радуюсь я.

– Это песня моих родителей.

Я удивленно переспрашиваю:

– Родителей?

– Папа сочинил музыку, а мама слова, – бормочет Ева.

– Прости. Не знал. Я бы с удовольствием послушал ее с музыкой, – восхищенно заявляю я, стараясь сделать голос как можно ласковее.

– Я умею играть ее на гитаре и пианино, – признается она едва слышно.

– О-о-о… сколько же в тебе талантов!

– Не подлизывайся, – шикает она. – Я тебя ненавижу.

– Мы в одной команде, – вздыхаю я, стукаясь затылком о дверь. – Я тоже себя ненавижу.

Ева фыркает. Я осторожно радуюсь, что она со мной разговаривает: значит, не все потеряно.

– Сегодня ведь Рождество? – уточняю я. – Почему ты не с семьей?

– У меня нет семьи, – сурово констатирует она.

– Твой отец, Лео, Стелла, Глеб, Жанна, мама – с этим согласятся?

– Они мне не семья, – жестко протестует Ева. – Одни много лет меня не замечали, хотя даже твоя подружка Эми сообразила, кто я такая. Даже с частичной сменой внешности Эми меня узнала! Стелла всю жизнь мне лгала. Отец несколько лет назад узнал, кто я, и тоже промолчал. Он ничего не сделал. Мама… мама – просто мама. Я не знала, что у меня есть мама. Ее я навещала сегодня, но… это тяжело: видеть, какой она стала из-за меня. Ее не существует. Я разорвала ее на части, когда попыталась покончить с собой, и больше всего я ненавижу Стеллу за то, что она не рассказала маме правду. Как она могла позволить моей матери сойти с ума, думая, что ее дочь мертва?!

Последние слова Ева произносит криком. Я молчу. Чувствую, что ей нужно выговориться.

– Когда я увидела, во что мама превратилась по моей вине, как она сидит и смотрит в одну точку перед собой… потерявшаяся глубоко в подсознании, едва живая, похожая на призрака, я… я вспомнила про тебя. Мне стало интересно… ты чувствуешь себя так же? Как я, когда вижу маму, которая умерла, пусть и не буквально, но для всех она мертва, и мертва она из-за меня. То же самое ли ты чувствуешь? И как справляешься с этим?

– Похоже, что я справляюсь?

– Ты всегда веселый, открытый, такой жизнерадостный, – тараторит она.

Но я ее прерываю:

– Не только ты носишь маски, Ева. Я хочу быть человеком, которого любят, а нытиков никто не жалует. В этом моя проблема. Она всегда была в этом. Я хотел, чтобы меня любили, и готов был стать кем угодно ради этого.

– Значит, тот Виктор, которого я знаю, фальшивка?

– Нет. С тобой я был настоящим, но… скрывал побитую и изрезанную часть себя. Ты же научилась не скрывать, а заменять истинные эмоции подложными. Это интересно. Ты удивительная девушка. И еще… ты ни в чем не виновата. Не вини себя за то, что случилось с матерью. Если кого-то и нужно винить, то меня. Я разрушил твою жизнь.

– Ты так сильно любил того мерзавца? – не справившись с чувствами восклицает она, и я закрываю глаза, чувствуя болезненные удары своего сердца, ведь Ева плачет. – Что заставило тебя так поступить? Я все время думаю о твоем поступке, но это какой-то бред. Не верю, что ты мог прикрыть насильника.

Я кусаю нижнюю губу и до хруста сжимаю кулак, ибо боюсь сказать что-нибудь, что расстроит Еву еще сильнее. Однако потом протяжно выдыхаю и решаю быть максимально честным.

Хватит лжи.

– Пойми меня правильно. Я возненавидел его, когда узнал, что он натворил, мы больше не общались, и я пытался покончить с собой из-за того, что помог ему, но… он был моим самым близким другом, братом, а я не бросаю людей. Да, я не хотел его видеть, но не смог отправить на смерть. И я сделал все, что требовалось, чтобы опровергнуть обвинения. Лео убил его через несколько лет… это было ожидаемо. Ваша семья бы не простила. Давид прятался, насколько я знаю, но Лео его нашел. Однако своими руками я убить Давида не мог.

– Но ты убил меня…

Мое сердце трескается, и осколки звенят, осыпаясь на пол.

– Я ошибся, – бормочу я, чувствуя, что голос дрожит, а глаза слезятся. – Не знаю, как искупить вину перед тобой, Ева. Правда, не знаю. Я всю жизнь потратил на то, чтобы найти тебя; я верил, что ты жива; я считал, что если найду, то получу освобождение. Сначала мне показалось, что я его получил, а теперь понимаю, что чувство вины никуда не ушло. Оно не исчезнет. Потому что ты никогда меня не простишь.

Я вытираю глаза рукавом.

К счастью, мои слезы видит только Шнырь, который сидит на моей вытянутой ноге. Обычно я не позволяю себе рыдать перед кем-то, мне и перед Шнырем стыдно. Однако Ева определенно слышит, как я шмыгаю носом. Она – единственный человек, из-за которого я никогда не мог сдержать слез. Ничего не могу с собой поделать.

– Ты решил пожертвовать всем, что ты любишь – своей жизнью, – ради того, чтобы сбежать со мной. Зачем? – расстроенно недоумевает Ева. – Ты бы смог быть рядом, чувствуя вину?

– Я бы тебе рассказал… потом.

Она издает грустный смешок.

– Это когда же? Когда нам обоим будет под восемьдесят? Когда я уже буду глухой и тебя не услышу? Когда…

Я заставляю ее замолчать, громко произнося:

– Больше всего на свете я люблю не свою жизнь, Ева! Я люблю тебя! Ты самое важное. Потому что отныне ты и есть моя жизнь. Сначала бы я сделал все возможное, чтобы помочь тебе с разрушенной психикой, я бы помог тебе научиться снова наслаждаться этим гребаным миром во что бы то ни стало, а затем рассказал о прошлом и принял любое твое решение, ведь я готов умереть, если ты захочешь. Я толком и не пытаюсь выбраться отсюда. Я смиренно жду. Моя судьба в твоих руках.

– Хочешь сказать, что если я тебя выпущу, то ты никуда не сбежишь?

– Зачем тебе меня выпускать? – настороженно спрашиваю я.

– Сегодня Рождество, – тихо произносит она. – Я… ну… я всегда отмечала его в одиночестве.

– Если есть силы смотреть на меня, то я буду рад составить тебе компанию. Я не убегу. Даю слово.

На двери щелкают замки, раздается скрежет.

Я ошарашенно разворачиваюсь, поднимая голову. Ева стоит надо мной, держась за железную ручку. У нее красные заплаканные глаза. Я уверен, что у меня вид не лучше, и быстро вытираю краем кофты лицо, надеясь, что Ева не успела рассмотреть, до чего я жалкий.

– Прими душ, – коротко требует она и уходит, добавляя: – Я пока придумаю, чем поужинать. Кажется, я оставляла в морозилке курицу.

– Ужин?

Я не верю своим ушам.

– Не хочу, чтобы ты сдох от голода в рождественскую ночь. Да и вонял тоже. Иди купайся.

Удивленно поморгав от подобного великодушия, я киваю.

Следом за мной из комнаты выбегает Шнырь, несется вверх по лестнице на первый этаж. Поднявшись следом, я заглядываю на кухню к Еве. Бежевые тумбочки украшены гирляндами и зелеными ветками, которые моя красавица, видимо, нарвала в лесу и которые приятно пахнут хвоей. На холодильнике праздничные магнитики со снеговиками. С люстры свисают золотые стеклянные шары. Ева украсила свой лесной домик к Рождеству, и, судя по запаху валерьянки, занималась она этим, чтобы себя успокоить.

Не представляю, как ей плохо.

И все из-за меня.

– Можно я оставлю крысу в доме? – с надеждой спрашиваю у нее.

Я слишком привык к Шнырю. Не выкину же я своего друга на мороз?

– Это ручная крыса, – заявляет Ева, и я открываю рот в удивлении. – Я давно его подкармливаю. Вот он и сидел с тобой. Но будет славно, если ты умудришься его искупать.

Я окидываю Шныря внимательным взглядом, и кажется, что он проводит лапкой у горла, выговаривая: «Попробуй, и познаешь ярость Сплинтера».

– Боюсь, когда я засуну его под кран, наша с ним дружба закончится, – отвечаю я.

– Тогда удачи, – хищно усмехается Ева. – Он кусается, когда ему что-то не нравится. Но вроде бы он не заразный… вроде бы.

В моей груди разгорается огонек радости и счастья.

Ева шутит. Это обнадеживает.

– Чудненько, – улыбаюсь я и, облизнув губы, иду ва-банк, кидаюсь шуточкой в ответ: – Последишь за мной сквозь занавеску в душе? Вдруг убегу?

– Тебя заводит, когда кто-то следит за тобой в душе? – равнодушно интересуется она.

Ага, раскусила мой план и зарубила игру на корню.

– Возможно…

– Воздержусь, – отрезает она.

– А если я пообещаю, что буду мыться сексуально? – не отступаю.

– Виктор, не испытывай мое терпение, – вспыхивает она от злости и швыряет пакет хлеба на кухонный гарнитур. – Еще один пошлый намек – и вернешься в подвал, понял?

– Понял.

Я продолжаю следить за Евой, скольжу взглядом по ее фигуре. Белые легинсы. Топ с оленем на груди, над рогами которого просится надпись: «Это ты, Виктор». Пушистые светлые носочки с бубенчиками. Лифчика под топом нет, что, естественно, не ускользает от моего взгляда.

Черт, зима за окном.

Почему Ева так легко одета?

Я могу рассмотреть каждый изгиб ее потрясающей фигуры, и я себя не сдерживаю: опираюсь о дверной косяк и любуюсь этой умилительной девушкой, раздумывая, подпустит ли она когда-нибудь меня вновь, разрешит ли прикоснуться к своей бархатной персиковой коже. Ева еще и собрала золотые волосы в пучок. Меня тянет подойти к ней сзади и поцеловать в оголенное плечо, затем в шею под волосами, и зарыться в прядях носом, вдыхая аромат пахлавы, лилий и корицы: аромат, который сводит меня с ума.

– Ты все еще здесь?

– Не могу тобой налюбоваться, золотко.

Развернувшись, Ева бросает в меня полотенце, и я ретируюсь в ванную комнату.

Надо радоваться, что в меня прилетел не нож.

Скинув грязную одежду, я забираюсь в душ, где упираюсь ладонями в темно-серую плитку и наслаждаюсь тем, как горячие струи воды бьют по спине и смывают не только грязь, но и то дерьмо, которое успело накопиться в мыслях.

Что же мне делать?

Как доказать Еве, что она может мне доверять?

Я бы себя не простил, бросил бы гнить в подвале, а вот она вернулась. Могла забыть дорогу в этот гребаный дом, но нет – вернулась. Более того, выпустила меня!

Неужели посещение матери так сильно на ней сказалось?

Черт возьми, она не виновата в том, что случилось с Эллой! Виноват кто угодно, особенно я, но точно не Ева. Мне больно смотреть на нее. Раньше я и не задумывался, как она мучается из-за того, что случилось с ее матерью, не задумывался, что она винит себя в ее болезни.

Вздохнув, я нахожу на полке гель с запахом кокосов и мою им голову, тело и… гадство, забыл про Шныря. Надо было его помыть, а потом уже себя (если бы я остался жив).

Ощутив себя приемлемо чистым и в меру пахучим кокосом, я выбираюсь из теплой душевой кабины и беру красный махровый халат, в котором чувствую себя Дедом Морозом. Надеюсь, Снегурочка сегодня будет благосклонна.

К снятой ранее одежде я прикасаться не хочу. Я в ней несколько дней просидел, и воняет она хуже дохлого скунса. Надо бы закинуть ее в стиральную машинку на кухне, но боюсь совершать лишние перемещения по дому и вольности. Я обещал Еве быть ее послушным мальчиком. И буду им. Пока она не почувствует себя в безопасности.

Впрочем, на кое-что я все же решаюсь.

Перед тем как вернуться на кухню, я разжигаю камин в гостиной, где повсюду стоят картины Евы, написанные совсем недавно: на них лесные пейзажи и одинокий волк. На стене портреты жертв «Затмения». Все, кого убила Рената… Ева. Моя Ева. Сжечь бы этот дом к чертовой матери! Не дом, а огромная улика.

И когда я стал размышлять как преступник?

Ева ставит в духовку курицу и замирает при виде меня.

– Минут пятьдесят надо подождать, – говорит она. – Но я сделала тебе бутерброды с ветчиной. Больше в холодильнике особо ничего нет, извини.

Она слегка испуганно смотрит на мой халат, будто осознание, что под ним я голый, не дает ей покоя.

– Ты извиняешься перед пленником? – улыбаюсь я.

– Когда ты держал меня в плену, я ни в чем не нуждалась. Особенно в еде, – расстроенно напоминает она.

– Я держал тебя взаперти лишь временно и не потому, что ненавидел, Змейка. Я хотел помочь, хотел выяснить, что с тобой происходит.

Потоптавшись и пряча взгляд, Ева огибает меня и покидает кухню со словами:

– Тебя невозможно ненавидеть.

– Скажи это Глебу, – смеюсь я, преследуя ее.

Я стараюсь себя одергивать, но мужское начало берет верх, и я вскользь любуюсь ее фигурой: особенно тонкой талией, за которую я прижимал ее к себе на этом самом пушистом ковре перед камином, и шикарным задом, обтянутым белой тонкой тканью, за который очень уж хочется ухватиться, но Ева с размаху выбьет мне кулаком зубы.

Без зубов соблазнить ее вряд ли получится, а в глубине души я на это очень надеюсь. Я соскучился по ней. Мозг понимает, что девушка ненавидит меня, но тело нет. Я хочу Еву, мать вашу, как умирающий от жажды в пустыне – дождя. Я мечтаю о ней каждую ночь, мечтаю шептать ей на ухо, как люблю ее, и чувствовать, что она мне верит, а потом ласкать ее до сладких стонов удовольствия. Никто и никогда не будоражил во мне ничего подобного.

Я готов на все ради этой девушки и не знаю, как быть, ведь Ева считает меня скотиной.

– Это же Глеб рассказал тебе о Давиде, верно? – спрашиваю я, наблюдая, как Ева ищет что-то в коробке.

Девушка достает два красных колпака Деда Мороза. Один она надевает себе на голову, а другой держит в руке и медленно переводит взгляд изумрудных глаз на меня.

– Глеб сделал то, что должен был, в отличие от тебя, – заявляет она сурово. – Он сказал правду.

– Я тоже не лгал тебе! – обижаюсь я. – Недоговаривал, да, но не лгал.

– Гениально, – прыскает она сарказмом.

Ева надевает второй колпак мне на голову. Она касается пальцами кожи чуть ниже роста линии волос, и в блаженстве я на несколько секунд отключаюсь от мира.

– Что будем делать? – шепотом спрашиваю я, зацикливаясь на ее пухлых приоткрытых губах. – Можем… посидеть у камина, поговорить?

– На том самом ковре, где у нас был первый раз? – с иронией уточняет она.

– От ковра можно избавиться, если тебя смущают воспоминания.

– И сидеть на холодных досках?

– Я готов сидеть хоть на шипах, главное… с тобой.

– Прекращай.

В ее голосе усмешка, зато взгляд цепляет так, что я начинаю чувствовать жар в груди.

– Что?

Я снимаю колпак с ее головы, пропускаю между пальцев золотую шелковистую прядь, выпавшую из пучка. Боже. Этот сладкий аромат. Как же я хочу уткнуться носом в волосы Евы, спуститься по ее шее и жадно впиться в губы.

– Я не простила тебя, – хмуро напоминает она. – Думаешь, я стану с тобой спать? Ты спятил.

– Мы оба безумны. В этом и прелесть. Ева, я…

– Посмотрим телевизор на втором этаже, – перебивает она и делает два шага назад. – Сейчас показывают Гарри Поттера. И я поставила там елку. Идем.

Ее уход на второй этаж больше напоминает бегство, и мне, расстроенному, приходится догонять девушку.

Я осознаю, что подобрался к ней слишком близко и перестал контролировать свое тело, – которое, впрочем, рядом с Евой контролировать невозможно, – и она не могла не заметить совершенно не невинных мыслей в моих голодных глазах. Более того, халат тоже не сильно-то скрывает мои помыслы в районе бедер. И мне хочется прямо вот отчитать собственный член за эту несдержанность.

Ева боится меня. Боится моих прикосновений. Они ей не противны, как если бы она презирала меня, нет, она… боится. Это означает лишь одно. Еве хочется простить меня. Ей больно. Но она ищет причину для примирения. Даже в больной матери она нашла параллель со мной и попыталась примерить на себя лицо идиота по имени Виктор. Это обнадеживает и удивляет. Сердце Евы настолько огромное, что она готова простить мне то, что простить нельзя. Она дает мне шанс. Поэтому я еще жив, поэтому она выпустила меня, но есть одна проблема.

Ева готова простить меня, а я сам – не готов простить себя.

Никогда не прощу.

На втором этаже панорамное окно, из которого открывается великолепный вид на снежный лес. В углу у окна стоит метровая елка. Розовые и белые шары украшают ветки, золотая мишура скользит между зеленых ветвей, а гирлянда переливается разными цветами. По стенам бегают огоньки.

Я подхожу и вдыхаю еловый аромат иголок.

Ева накидывает на пол сиреневых подушек, включает телевизор, и на экране возникает Гарри Поттер, который борется с Василиском, забавно размахивая мечом.

Выключив свет, Ева снова убегает – на первый этаж. Я озадаченно моргаю и уже решаю, что она прячется от меня, когда девушка возвращается с моими бутербродами и зеленым чаем.

Я шлепаюсь на подушки.

– Это лучшая тюрьма на Земле. Великолепный сервис. И вид, – я окидываю взглядом снежные деревья, после чего многозначительно останавливаю взгляд на Еве.

В ее глазах красиво блестят огоньки гирлянд.

– Жуй уже.

Дважды просить не надо. Я съедаю первый бутерброд четырьмя укусами, второй летит в желудок следом почти мгновенно.

– Это лучшее, что я ел, – со стоном протягиваю я, облизывая пальцы.

– Неужели я так сильно заморила тебя голодом?

– До смерти, – улыбаюсь я, – если я не прикоснусь к тебе сегодня, то умру.

– Я… не об этом.

Ева сидит через две подушки от меня. Я сокращаю дистанцию на полторы подушки. Комнату освещает только гирлянда на елке и экран телевизора, так что мы находимся в полутьме, и мне это нравится.

– Знаешь, мы ведь не обсудили, что происходило между нами. А между нами о-очень много происходило, когда мы были в этом доме последний раз, в самых разных позах это происходило между нами и…

– Ты хочешь обсудить секс?

Она вскидывает бровь.

– Отличный секс, – поправляю я.

– Боюсь, мне не с чем сравнивать, кроме изнасилования в прошлом.

Ощущаю себя так, будто мне об затылок разбили бутылку.

– А ты умеешь поставить на место, – вздыхаю я.

Ева пожимает плечами и ехидно произносит:

– Не обижайся, Совеночек. Ты… был хорош.

Я делаю глоток зеленого чая и подмигиваю ей, продолжая наступление:

– Мне важно знать, что я сумел помочь.

– Кончить?

– Это тоже. И много раз…

– Виктор, угомони свой полярный экспресс, потому что между нами больше ни хрена не будет. И чего ты хочешь? Чтобы я оставила отзыв о проделанной работе для привлечения потенциальных клиентов? Ладно. Четыре с половиной звезды из пяти. Ползвезды снимаю за то, что скрывал наше общее прошлое.

– Если бы я не скрыл, то не смог бы и помочь тебе, – мой голос чуть громче вздоха.

– Какое благородство! – пылает от злости Ева. – Сначала трахну, а потом расскажу правду, ради ее счастья!

– Ты сама… хотела, – осторожно напоминаю я.

И жду, что чай окажется у меня на голове после этих слов, но Ева лишь качает головой, предпочитая отвлечься на фильм.

– Ах да, то твое нытье, что я пожалею о своем желании быть с тобой, – протягивает она, раздумывая. – Да, я пожалела. Но знаешь, в чем еще ирония? Твои прошлые оправдания – дерьмо. Ты сам себе противоречишь. Сначала бесконечно заявлял, что я пожалею, и отталкивал меня – даже выгнал, – а теперь говоришь, что у тебя был план: переспать со мной, а потом рассказать правду. Нет, Виктор. Не было у тебя никакого плана. Ты эгоист и патологический лжец, на ходу придумываешь всякий бред. Признай уже, что использовал меня, или нашему общению конец.

Я тяжело втягиваю носом воздух.

– Ладно, ты права. Нужна правда? С пошлыми подробностями? Отлично. Я хотел тебя. Я безумно тебя хотел! Я мечтал о тебе, не мог себя контролировать. И сейчас не могу. Когда мозг выигрывал у члена, я пытался вразумить именно тебя, потому что сам не мог отказаться. Никогда не смогу. И, дьявол, пойми же ты! Дело не только в каких-то животных инстинктах. – Наплевав на все, я обхватываю ее предплечья и максимально сокращаю между нами дистанцию, чтобы смотреть прямо в любимые зеленые глаза. – Ева, я совершил страшную ошибку, меня невозможно простить. Я это понимаю… но еще я понимаю, что люблю тебя до смерти, до жгучей боли, до безумия, до слез… и буду любить, даже если ты уйдешь, если не захочешь меня больше видеть, если вонзишь нож в мое сердце… оно все равно будет биться только ради тебя до последней секунды!

Я рычу эту фразу в ее губы и едва не плачу, из-за чего девушка выглядит слишком ошарашенной, чтобы дать мне пощечину и оттолкнуть, но под конец моих стенаний у нее и самой глаза на мокром месте остаются.

– Не плачь, – я бережно касаюсь ее щеки губами, – пожалуйста, только не из-за меня… я не заслуживаю ни твоих слез, ни твоей любви.

– Как это возможно? – По лицу девушки катятся слезы, и я целую их, стирая с порозовевшей нежной кожи. – Одновременно и любить тебя, и ненавидеть. Это из-за того, что я сумасшедшая?

– Нет, – растроганно улыбаюсь я. – Это потому что ты человек.

– Как я должна поступить? Как бы ты поступил на моем месте, Виктор?

– Поступи так, как считаешь правильным, а я приму любое твое решение и наказание. Если дашь мне яд и прикажешь выпить… я выпью. Моя судьба полностью в твоих руках. Это расплата за то, что я загубил твою.

– Это был не ты, Виктор. Да, ты встал на сторону монстра, но монстром не был. Ты был мальчишкой. Подростком, которому было очень страшно, и он совершил ошибку, испугавшись последствий. Не думай, что я этого не понимаю. Просто…

– Просто от этого не легче, – заканчиваю за нее я, желая кинуться ей в ноги и молить о прощении.

Кто-то считает Еву кровожадным чудовищем, а она ангел, которому срезали крылья и посадили на цепь.

Этот мир не заслужил ее…

Я обнимаю Еву за плечи, и она прижимается щекой в районе моих ключиц. Теплая, маленькая и ранимая. Она тихо плачет, пряча от меня слезы, и я глажу ее по макушке, провожу пальцами между золотых прядей, поражаясь, насколько у Евы огромное доброе сердце, раз она изо всех сил пытается найти причины простить меня и подпустить к себе снова.

– Не грусти, Змейка, для меня нет ничего важнее, чем твое счастье. – Я бережно целую ее в висок и хочу на этом остановиться, но мои губы непослушно перемещаются к ее шее.

Я оставляю влажный поцелуй под мочкой уха.

Ева поднимает голову, касаясь носом моего кадыка, затем подбородка, пока ее руки крепко сжимаются на моей шее.

– Я была счастлива с тобой, – признается она и заглядывает в глаза. Ее распухшие губы приоткрываются. – Ты действительно хотел покончить с собой из-за того, что помог Давиду?

– Несколько раз, – подтверждаю я, гладя костяшками пальцев линию ее скул. – Меня вынимали из петли, откачивали от таблеток, я не мог жить с таким грузом, но потом осознал, что это не выход. И захотел посвятить себя помощи людям.

Ева приподнимается, и я заваливаюсь вместе с ней на подушки. Мы лежим, смотря друг в другу глаза. Я целую ее пальцы, запястье, и она вздрагивает от моих прикосновений.

– Ты пришла ко мне сегодня, – шепчу я и забираюсь с поцелуями повыше: припадаю губами к нежному изгибу ее локтя, плечу, ключице. Горячо выговариваю на ухо: – Ты пришла, потому что знаешь правду; чувствуешь, что мы созданы друг для друга. Ты – все, о чем я могу мечтать. Просто дай мне шанс.

Я переворачиваю ее на спину, не ощущая сопротивления, и наслаждаюсь правом прикасаться к ее идеальному, отзывчивому телу. Ева выгибается подо мной, и я обхватываю губами ее сосок, который выделяется под тканью топика, очерчиваю его языком.

– Виктор, – словно захлебывается Ева, вцепляясь в мои плечи. – Я должна тебе кое-что сказать!

Пробормотав невнятное, я поднимаю край топика и продолжаю покрывать поцелуями округлую грудь, наслаждаясь в ответ стонами, которые прерываются словами о том, что нам надо поговорить.

– Виктор…

Никогда не думал, что найду рай в другом человеке, но Ева стала им для меня – она сбежала из Эдема, чтобы поделиться со мной кусочком вечного счастья. Видимо, я и есть ее запретный плод, который она и желала, и ненавидела одновременно за то, что он с ней сотворил.

Я запускаю пальцы в ее волосы, распуская пучок на ее голове, и пряди в прелестном беспорядке рассыпаются по подушкам: золотистые, нежные, как шелк. Видя влажные следы от слез на гладкой персиковой коже девушки, я чувствую такую боль, словно это порезы на моих легких.

Ева, черт возьми, мой воздух.

И когда страдает она, мучаюсь я.

Она смотрит на меня широко раскрытыми изумрудными глазами, в которых отражается свет гирлянд, и я с ужасом понимая, что это конец – мне никогда не выкинуть ее из головы, без нее жизнь не имеет смысла.

Я всегда любил женщин и секс, они легко мне доставались, – благодаря харизме и умению играть любые роли, умению чувствовать их желания, – но я ни к кому не привязывался. Ева же стала той, от кого мне не оторваться, кто возбуждает меня до бесконечности, и с кем я мечтаю проводить время двадцать четыре часа в сутки и все равно ощущать недостаток ее тепла, ведь насладиться ей до краев просто невозможно, мне всегда будет мало.

Я развязываю пояс своего красного халата. Мы с Евой соприкасаемся горячей кожей в районе груди и живота, пока я оставляю на шее девушки следы от своих поцелуев в порыве первобытной страсти – до того дикой, что становишься готов убить любого, кто помешает.

Из-за желания овладеть этой девушкой, сносящего мою крышу до основания, я не сразу замечаю, что она снова плачет. Увидев ее слезы, я приподнимаюсь на локте и виновато прикусываю нижнюю губу.

– Прости, ради бога, – хриплю я. – Ужасно соскучился по тебе, веду себя, как идиот.

– Нет, я… – Она всхлипывает. – Я должна тебе сказать, но… черт, я не знаю, как сказать.

– Ева, детка, я так тебя люблю, что меня и атомной войной не напугаешь. Поэтому ничего не бойся. Говори мне все что угодно.

Я жадно впиваюсь в ее губы. Ева сначала расслабляется, отвечает мне, запускает пальцы в мои волосы, отчего я весь покрываюсь мурашками, но потом она толкает меня в грудь, вновь повторяя, что должна мне что-то рассказать.

– Виктор! – вскрикивает она с грустными глазами.

И я замираю.

– Что, милая, что? – изумленно шепчу в ее губы. – Ну, говори.

– Я… я беременна.

Глава 30

– Что ты сказала?

Мозг отключается.

Щелчок.

И нет мозгов.

– Я беременна, – тихонько повторяет она, наблюдая за моей реакцией.

– Беременна? – как даун повторяю я, и казалось бы, куда хуже? Но следом мой IQ падает еще на сорок баллов: – От меня?

Ева выгибает брови.

– Нет, от Святого Духа! – восклицает она оскорбленно, а потом громко шлепает меня по груди, добавляя: – Конечно, от тебя, идиот!

Ева сталкивает меня в сторону, – да так, что я чуть стену спиной не пробиваю, – и отползает к сияющей елке: сидит у нее, обнимая свои колени, и будто бы боится взглянуть на того имбецила, от которого забеременела.

Какое-то время я трупом лежу на спине. Мне не сразу удается осознать, насколько важную вещь произнесла Ева. Из транса вселенная выводит меня весьма иронично: озорной рекламой детского питания с хныкающим младенцем.

Когда я возвращаюсь из помутнений рассудка, то едва сдерживаюсь, чтобы не начать биться затылком о пол.

Так вот в чем дело!

Вот почему Ева так странно смотрела на меня, почему ищет повод простить!

О-хре-не-ть…

Беременна? Ребенок? Мой ребенок?! Наш?!

О господи…

Я не придумываю ничего умнее, чем спросить:

– Давно ты узнала?

– Вчера, – грубо отвечает она, не оборачиваясь.

Она постукивает ногтем по елочной игрушке.

– Ты поэтому вернулась, да?

Я вздыхаю.

– Нет, не только, – протестует она расстроенно и снова мрачнеет: – Но я не знаю, что делать…

– Что делать? – переспрашиваю я.

Загрузилась обновленная версия моего идиотизма.

Чудесно.

Возьми же себя в руки, кретин!

Но я и сам не знаю… что делать. Однако я обязан разрядить обстановку. Ева в ужасе. Нельзя, чтобы я тоже потерял голову от эмоций. Чуть позже… выйду на лесную опушку и буду орать.

Твою мать, я стану отцом?

Я?

– Ну… – мнусь, придумывая что-нибудь подбадривающее, чтобы Ева улыбнулась, но не получается. – Для начала я могу внести маленькое предложение, если позволишь.

– Какое?

– Не убивать отца своего ребенка.

– Считаешь, я бы смогла? – шипит она, срывая бедную елочную игрушку с елки.

Я готовлюсь уворачиваться.

– Ты могла бросить меня в подвале, я бы сам откинулся со временем, – напоминаю я.

Игрушка в лоб не прилетает.

– Я бы вернулась. – Ева упирается лбом в свои колени и закрывается руками, продолжая сжимать в кулаке розовый стеклянный шарик. – Я бы не оставила тебя умирать. И, черт возьми! – Она, наконец, швыряет в меня шар и кричит: – Это ты виноват! Ты и твоя сумасшедшая сперма!

Шар бьется о мое плечо.

– Эй, ты тоже участвовала, – со смешком подмигиваю я, но после разъяренного взгляда Евы предусмотрительно сдаюсь: – Ладно, ладно, пусть я. Виноват я. Просто… ну я не думал, что так получится. Не сразу же. Да, я идиот, спорить не буду, идиот, который забыл о существовании презервативов и не вытащил… пару раз.

Я подползаю к ней и осторожно обнимаю со спины, но Ева бьет меня по руке, и я падаю на задницу, вскидывая ладони.

– Не трогай меня, – кричит она. – Ты не представляешь, каково мне!

– А каково мне? Мать моего ребенка меня ненавидит, – бормочу я.

– Я беременна от парня, который со своим другом разрушил мою жизнь, – нагоняет она мрака.

– Сдаюсь, ты выиграла.

– Что мне делать? – вопит она, и я понимаю, что Ева на грани.

Она разворачивается, упирается ладонями в пол и круглыми глазами смотрит на меня.

Я обхватываю пальцами ее подбородок и твердо произношу:

– Сбежать со мной. Я все организую, и мы уедем. Навсегда. Ты, я и… – Я опускаю глаза на ее живот. – Он или она. Ты. Я. И наш ребенок.

– Ты хочешь оставить его? – странным голосом спрашивает она.

– А ты нет? – мрачнею я.

– Не знаю…

– Ева, – нервно сглатываю, – умоляю, не говори, что ты хочешь избавиться от него, пожалуйста.

Ева вспыхивает от злости.

– Думаешь, сможешь уехать за границу и начать новую жизнь? – плачет она. – Брось, Виктор! От прошлого не убежишь. Какие из нас родители? Мы же оба чокнутые!

– Не самые лучшие, возможно, но я хочу этого ребенка, – честно признаюсь я. – Не поступай так со мной.

– Значит, теперь я монстр?

– Боже, что ты несешь, – я подхватываю ее на руки и усаживаю к себе на колени. – Я люблю тебя! Что я должен сделать, чтобы доказать это? Я хочу быть с тобой. Хочу растить нашего ребенка. Он еще на свет не появился, а я уже обожаю его!

Ее глаза светятся от слез в лучах гирлянд, но, кроме боли, в них загорается и некое новое чувство, которому я пока не могу дать точного названия: нечто между нежностью, восхищением и надеждой. Ева растрогана моими словами.

Она ничего не отвечает, тихо пошмыгивает носом, и я прижимаюсь губами к ее лбу, выговаривая:

– Это не то, над чем нужно печалиться, наоборот, это подарок, Змейка. Кто-то наверху намекает, что мы созданы друг для друга, несмотря на все испытания и преграды. Да и к чему нам намеки? Мы смотрим друг на друга, как в зеркало, и это поражает; мы тянемся друг к другу, как увядшие цветы тянутся к свету, потому что оба мы – сумасшедшие, между нами космическая связь, черт возьми, разве ты ее не чувствуешь? И ради этого маленького чуда, – я касаюсь ладонью ее живота, – ты должна забыть обо всех проблемах и довериться мне. Тебе нельзя переживать, золотце. Пожалуйста, давай отныне ты будешь думать только о хорошем, а хреновое сливать на меня? Не хочу, чтобы наш ребенок грустил вместе с мамой.

Ева смущенно опускает взгляд.

– Ты можешь завязать халат? – портит она момент.

– Зачем? Смущает великолепное тело отца твоего ребенка?

Она закатывает глаза.

– М? – Я провожу носом сбоку ее шеи, от плеча до мочки уха, и наслаждаюсь тем, как кожа девушки покрывается мурашками. – Почему молчишь, Змейка?

– Удивляюсь твоему спокойствию.

– А я удивился, когда ты не прострелила мне голову, узнав о Давиде. Мы с тобой любим друг друга удивлять.

– Виктор, я больна, помнишь? Я не всегда себя контролирую. Как я могу ухаживать за ребенком? У меня даже котенок сдохнет!

– Я буду рядом. Мы справимся. А сейчас, – я сжимаю ладонь под ее волосами на затылке и, прежде чем поцеловать, шепчу, – давай забудем обо всем на свете.

***

Виктор прижимается своими теплыми губами к моим и лихорадочно меня целует: с нежностью и предвкушением. Я изнемогаю от нашей близости, забывая обо всех причинах, по которым должна его ненавидеть.

Халат мужчины распахнут. Я чувствую, как пылает его кожа, вдыхаю аромат его тела и кокосового геля для душа. Ощущаю на губах сладкий вкус его поцелуя. И мне хочется растянуть этот момент на тысячи лет – наслаждаться и забыть о прошлом снова, позволить себе быть по-настоящему счастливой.

Виктор удерживает меня, призывая обнять его в ответ, так что вскоре я сдаюсь: притягиваю его ближе, скольжу ладонями по его обнаженному торсу, стальным мышцам. Я чувствую, как что-то упирается в низ моего живота. Виктор такой горячий, что я не могу от него оторваться, хочется прижиматься к его груди бесконечно.

Когда я сделала тест на беременность, то сначала не могла поверить.

Физически я, конечно, здорова и после секса без защиты подобный исход исключать было нельзя, но все равно это казалось чем-то из области фантастики… и будто знаком свыше. Или мне хотелось так думать? Несмотря на поступок Виктора в прошлом, я мечтала вернуться в гребаный подвал, врезать с ноги ему по лицу, а потом… обнять его. Поэтому первой мыслью, когда я увидела две полоски, было: «Судьба?».

На мгновение наступило некое облегчение. Словно с моих плеч сбросили груз ответственности за выбор, который я должна была сделать не в пользу Виктора, – я получила поддержку свыше относительно моего стремления послать все в бездну и быть с этим мужчиной, несмотря ни на что. Я хотела этого. Безумно. И хочу. Я жажду его любви, прикосновений, и тот факт, что по всем законам логики и морали я должна была отказаться от Виктора, когда узнала правду, кажется чушью, ведь любовь – не родственница рассуждениям, она слушает лишь сердце, а оно одержимо этим мужчиной.

Следом пришло осознание, что я не смогу быть хорошей мамой. Я могу навредить собственному ребенку. Рената способна на многое.

После того как Глеб рассказал о прошлом, в моей голове рухнула стена, за которой я пряталась много лет, которую помогло соорудить «Затмение», – я вспомнила все, что когда-то забыла. С того момента и Рената вдруг утихла. Она приходит ко мне во снах, однако не мучает в реальной жизни. По крайней мере… пока. Но как долго это «пока» будет длиться?

Виктор рассказывал, что при лечении диссоциативного расстройства личности психиатры прорабатывают травмы прошлого, из-за которых эти личности появились, добиваясь их слияния с основной. Могла ли Рената потерять власть над моим телом, когда я вернулась к своей травме и открыла ящик Пандоры?

В любом случае она существует.

И она опасна.

Вздохнув, я перевожу взгляд. В панорамное окно бьются снежинки: кажется, что они кружатся прямо над нами. По телу моего мужчины бегают огоньки гирлянд, обрисовывая крепкие мышцы плеч, груди и пресса. Я успеваю понаслаждаться фигурой Виктора, пока он не укладывает меня на подушки у окна.

– Ты сказочно красивая, – говорит он, снимая через голову мой топ, после чего с улыбкой добавляет: – Не верю, что в школе тебе был интересен такой придурок, как я. Почему ты не сказала мне о своих чувствах?

– Боялась, что не понравлюсь, наверное, – предполагаю я, не сопротивляясь его порывам.– Ты был в компании крутых ребят и не обращал на меня внимания.

– Шутишь? – смеется он, весьма польщенный. – Я считал, что такая красотка, как ты, не взглянет на такого чокнутого, как я. Я и думать о тебе боялся. Особенно когда ты приглянулась Давиду.

– Судя по записям, которые я нашла в старых дневниках, я хотела познакомиться с тобой, а Давид… он решил, что с ним, а потом понял, что не нравится мне, и начал преследовать, пока не случилось то, что случилось.

– Я не знал…

Виктор тяжело вздыхает.

– Нам обязательно говорить о нем сейчас?

– Нет, – твердо отвечает Виктор. – И никогда впредь. Сегодня мы начнем жизнь с нового листа, Змейка. – Он прокладывает дорожку ретивых поцелуев от моих губ до пупка, осторожно касается губами живота. – Ради него.

– Или ради нее, – улыбаюсь я.

– Лучше мальчик.

– Ах ты сексист!

Виктор смеется, объясняя:

– Рядом с дочерью я превращусь в курицу-наседку. Не хочу сводить дочь с ума своим контролем.

– Ты и без дочери прилипала, – ехидничаю я.

Виктор прикусывает кожу чуть ниже пупка, и я ойкаю, хихикая.

Нетерпеливо облизнув губы, он стягивает с меня белые лосины, одновременно заглядывая мне в глаза, как бы спрашивая разрешения, – и кивком я предоставляю ему карт-бланш. Следом Виктор откидывает в сторону елки свой халат. Я остаюсь в одних светло-голубых трусиках. Виктор полностью обнаженный. Я любуюсь линией его широких плеч и сильными руками, на которых от возбуждения вздулись вены; его мускулистыми ногами и рельефным торсом; его лицом и золотыми глазами – один их взгляд, и этого достаточно, чтобы я сдалась во власть этому мужчине, всем видом умоляя о чем-то большом и как можно быстрее. Я уверена, что Виктор сходит с ума и каждый раз набрасывается на меня – потому что чувствует то, как я сама хочу нашей близости, что я готова исполнить любые его желания. Виктор попросту теряет голову, видя голод в моих собственных глазах.

Он проводит пальцами по тонкой ткани белья, поглаживая, а затем удивляет меня, решив стянуть это самое белье зубами.

– Ты словно из тюрьмы сбежал, – хохочу я.

– Так и есть.

Виктор приподнимает русые брови.

– И то верно, – усмехаюсь я.

– Из подвала, золотко. Из холодной, одинокой темницы… моя госпожа надзирательница, – заигрывает он, поднимаясь по моему телу с поцелуями от ступней до ключиц. – Хм, кажется, я видел такой фильм для взрослых. Надзиратель и заключенная. Предлагаю снять ремейк, прямо сейчас.

– Дурак, – не могу я перестать смеяться.

Виктор по очереди втягивает в рот мои соски, дразнит языком, рисуя кончиком узоры. Его достоинство скользит между моих ног. Мужчину трясет от возбуждения. Я чувствую, до чего он твердый, и понимаю, что Виктору уже хочется ворваться в меня как можно скорее, но он терпеливо продолжает целовать мою грудь, поднимается с ласками по шее, скользит губами по ключицам и пульсирующей жилке под ухом.

Он старается быть нежным, хотя видно, что ему хочется накинуться с куда более дерзкими манипуляциями.

Я пытаюсь окончательно расслабиться, но не выходит. Ведь все не так радужно, как внушает Виктор, вообще ни хрена не так!

– «Затмение» не отпустит меня, – бормочу я, закрывая глаза. – Мы не сможем просто исчезнуть, это невозможно.

– Значит, мне придется сделать невозможное.

– Ты неисправимо упрям. Почему ты не хочешь признать очевидное? Мы в ловушке!

Виктор упирается руками по обе стороны от моей головы, заглядывает в глаза.

– Потому что я люблю тебя, – говорит он строго. – Очевидно здесь лишь это, а остальное поправимо. Я справлюсь. Мы справимся. Обещаю.

Виктор втягивает в рот мою нижнюю губу, одновременно раздвигая бедрами мои ноги, и я сплетаю руки у него на шее, углубляю поцелуй, – чувствую, как мужчина глубоко, нетерпеливо, но в то же время и аккуратно, постепенно наполняет меня собой, двигаясь плавными толчками.

Его губы припухли от моих жадных поцелуев и неосознанных укусов. Я издаю стон, не отрываясь от него и впиваясь ретивее, особенно когда Виктор сплетает наши языки плотнее и проталкивается глубже. Я выгибаюсь. Его член теперь полностью во мне. Несколько плавных толчков… и наш уже синхронный стон разносится по дому.

– Черт, – хрипит Виктор, – я будто миллион лет этого ждал.

Он обнимает правой рукой мою талию и вновь проникает до конца, при этом крепко удерживая меня. Я двигаюсь ему навстречу, намекая, чтобы он увеличил темп, чего он делать не хочет и тормозит меня.

– Я растягиваю удовольствие, – угадывает он вопрос на моем лице. – И хочу услышать что-нибудь вроде… м-м-м… признания?

Виктор подкладывает подушку под мои ягодицы, после чего сжимает пальцы на запястьях и прижимает мои руки к доскам над головой, а сам подается вперед. Теперь мы еще плотнее друг к другу. Виктор буквально пригвождает меня к полу своим весом, не давая отодвинуться. Я выгибаюсь от наслаждения, когда он делает глубокий толчок и не отстраняется, позволяя мне полностью ощущать его в себе. Я пытаюсь двигать бедрами навстречу, но Виктор выжидает, не давая мне продолжать самой.

– Что происходит? – возмущаюсь я, чувствуя, что тело горит и требует того, чего ему почему-то больше не дают. – Почему ты остановился?

Я ерзаю, и он крепче сжимает мои запястья.

– А почему ты не говоришь, что чувствуешь ко мне? – парирует Виктор.

– Зачем тебе какие-то слова?

– Потому что ты никогда их не говоришь.

Он не сводит с меня жаждущих золотых глаз, в которых ярко читается желание наброситься на сумасшедшую девушку под ним и трахать до беспамятства, но Виктор упрямо себе это запрещает.

– Это глупо, – ною я на полудыхании. – Ты и так знаешь, сколько значишь для меня.

– А слышу только, что ты меня ненавидишь, – шепчет Виктор, накручивая на пальцы мои золотые пряди.

– Ты как маленький!

Мои брови сходятся на переносице.

– Где надо, я большой, – смеется он.

Но его веселое выражение лица быстро сменяется обратно на серьезное. Виктор настырно чего-то ждет.

– Ви-икто-ор, – завываю я, изгибаясь под ним, – ну пожалуйста! Что мне сказать? Давай я скажу под диктовку.

Руки мужчины дрожат от подавляемого желания, и иногда он позволяет себе медленно погрузиться в меня, но потом отстраняется, ибо то, как я выгибаюсь ему навстречу, по-видимому, вызывает у него чересчур интенсивные ощущения, а он не хочет отступать.

– Ты пришла только потому, что узнала о беременности? – вздыхает он.

И мне становится ясно, что его так терзает.

– Нет! Я ненавижу тебя! Но не меньше я и люблю тебя, доволен? Я. Люблю. Тебя!

– Правда? – улыбается он, сгребает меня в охапку и падает на пол, опускаясь головой на подушку.

Я сажусь на него сверху.

– Правда, – бормочу я, наклоняясь вперед и зарываясь лицом в его сладко пахнущие кокосом волосы.

– Правда-правда?

– Тебе семь лет?

– Не шипите, моя госпожа, – он впивается пальцами в мои ягодицы, подталкивает.

И я скольжу бедрами навстречу.

Виктор входит в меня, откидывая голову от удовольствия. Я закрываю глаза и двигаюсь на нем, все ускоряя и ускоряя темп, испытывая чистое блаженство и не думая ни о чем, кроме тех невероятных ощущений и ноющих вибраций, искрящихся внизу живота. Виктор выгибается от моих резвых движений, приподнимая бедра навстречу. Я целую его в шею, оставляя красноватый след. Вся его грудь уже расцарапана моими ногтями едва ли не до крови. Мои порывы и случайные слова о том, как все это потрясающе, какой он невероятный и просто каменный, возбуждают Виктора еще больше, потому что он сжимает зубы, тяжело дышит и рычит, до боли сдавливая в пальцах мои бедра. Мне хочется впиться в его губы и потребовать, чтобы сегодня он был со мной жестким. Хочется попросить его о безумных вещах. А еще больше хочется, чтобы он сам сделал со мной все, что крутится в мыслях в эту порочную минуту, сотворил с моим телом такие вещи, за которые стало бы стыдно впоследствии, но, твою мать, мне столько всего хочется попробовать, что я готова приказать здравому смыслу заткнуться на хрен, а Виктору – воплощать мои дерзкие желания.

– Ого, – хрипит Виктор. – Милая, я так быстро кончу.

Он чуть приподнимается на локтях, но я толкаю его обратно на спину.

– Ого, – ошарашенно повторяет он, но видно, что ему мой напор нравится.

В ответ я тоже издаю хрипловатый смешок и чувствую новые, довольно грубые толчки с его стороны, которые заставляют меня зашипеть и снова вонзить ногти в его твердую грудь. Виктор словно прочитал мои мысли. И я в полном восторге, черт возьми!

Он обвивает рукой мою талию и дергает меня на себя, чтобы прошептать на ухо:

– Я так сильно тебя люблю, Ева… ты представить себе не сможешь, насколько…

Я прерываю его слова, проталкивая в его рот свой язык, целую Виктора так, как никогда не целовала: кажется, что даже прокусываю ему губу, чем еще сильнее завожу мужчину, – он резко поднимает меня на руки. Три секунды. И я сижу на подоконнике. Виктор крепко обхватывает меня поперек тела, закидывает мои ноги себе на поясницу. Я чувствую затылком прохладу стекла, а на ключицах обжигающие поцелуи Виктора, – он двигается во мне, отвлекаясь лишь на то, чтобы вновь прошептать на ухо, как он меня любит.

На пике нашего ненасытного наслаждения я наконец-то забываю обо всех препятствиях, о гребаном «Затмении» – и становлюсь частью Виктора, как Ева была частью Адама, зная, что ничто и никогда не сможет разорвать этот союз, ведь он создан самим Богом.

Слева от нас сверкает гирлянда. По телевизору играет новогодняя музыка, а над головой у нас порхают снежные хлопья, натыкаясь на прозрачный барьер. По дому разносятся мои крики. Каждое движение мужчины возносит меня выше и выше – к истинному наслаждению, которое могут испытать лишь два влюбленных человека, соединяясь не только телом, но и самой душой.

Я вцепляюсь в его волосы и шепчу на ухо: прошу, чтобы он трахал меня, пока все часы на Земле не остановятся, пока вода не станет сушей и пока не воскреснут динозавры, – на что Виктор посмеивается, целуя меня в плечо и иногда впиваясь в него зубами от удовольствия.

– Ты заставляешь меня быть ревнивой, – рычу я, сжимая в ладонях его лицо, – рядом с тобой я становлюсь гребаной собственницей, и что прикажешь с этим делать?

– Я никогда и никого не видел в своих снах, кроме тебя, Ева, – шепчет он мне в губы. – Ты и есть моя жизнь. Моя душа. Кто с таким может соперничать? Я всегда у твоих ног. Был. Есть. И буду. Ты единственная, кому я готов поклоняться; ты та, кому я готов молиться, подобно божеству. Я всегда буду твоим.

Виктор сплетает мой язык со своим, и я обвиваю ногами его талию, а руками – шею. Он берет меня, как в последний раз, все более грубо и жадно, вколачивается до звона в ушах, повторяя, что я его жизнь. Его обжигающие поцелуи повсюду. Каждое движение приближает меня к разрядке. Виктор делает несколько глубоких толчков, и из моего рта вырывается громкий стон. Я вцепляюсь ногтями в спину мужчины, утыкаюсь лицом между его шеей и плечом, и ощущаю, как мое тело сладко пронзает эйфорией: от кончиков пальцев на ступнях до макушки. Мы вместе. И я счастлива. Немного человеку нужно для счастья, на самом деле, – это чувство приносит ему любовь к себе и окружающим, и рядом с Виктором… не может быть иначе. Он залечил все мои раны. Он заставил меня вновь полюбить этот мир. Он тот, ради кого стоит жить. Да, он совершил много ошибок, но все их совершают, и разница в том, что кто-то пытается их исправить и стать лучше, а кто-то нет… Виктор заслужил второй шанс. И мое прощение. Он невероятный, удивительный, добрый человек.

Виктор сжимает меня в своих сильных руках и вздрагивает, повторяя, как он скучал по мне и никогда не отпустит; как он будет любить нашего ребенка и что ему никто больше не нужен. Только мы. Он стонет, заканчивая в меня, и несет полную чушь, которая меня лишь умиляет.

– С Рождеством, Змейка, – шепчет Виктор на ухо, когда успокаивает дыхание.

Со мной на руках он падает на подушки. И мне хочется навечно остаться в его объятьях, в этом доме в лесу и под еловыми ветвями, наслаждаясь нашей бесконечной любовью друг к другу.

– Лучшее Рождество в моей жизни, – смеюсь я, стараясь отдышаться.

Виктор улыбается, ласково заправляя мои волосы за ухо, и тихо выговаривает:

– Каждый день рядом с тобой – лучший, ангел мой.

***

Я лежу на подушках, прижимая Еву к себе. Ее голова на моей груди. Девушка слушает ровные удары моего сердца, которые всего пять минут назад были бешеными. Нам тепло и уютно в объятьях друг друга. По крайней мере, Ева выглядит довольной: будь она кошкой, наверное, мурлыкала бы.

Я шевелю плечами, слегка морщась, но в остальном тоже доволен, как сытый кот, хотя кожу в районе лопаток сильно щиплет.

– Ну и когти ты себе отрастила, – замечаю я. – На моей спине будто росомаха каталась.

– А так тебе и надо, – отвечает она, невинно хлопая ресницами. – Не переживай, шрамы украшают мужчин.

– Шрамы от хорошего секса… возможно, а насчет остальных вариантов не уверен. Кстати, по поводу шрамов. Я хотел тебя кое о чем спросить, но не было возможности, да и я забил на это дело ради тебя, но… у меня какое-то странное предчувствие. Эми сказала, что видела ожог в форме полумесяца у кого-то из «Затмения». На тыльной стороне ладони. Такой же ожог она видела у Августины. И ожог-полумесяц был на теле одной из последних жертв Кровавого фантома, совершившей самоубийство. Этот ожог не дает мне покоя. Не знаешь, у кого из «Затмения» есть такой?

– Полумесяц? – задумывается Ева. – Припоминаю что-то такое. Ах да! – Девушка переворачивается и складывает руки на моей груди, упирается в них подбородком. – Когда-то давно некоторые члены «Затмения» сделали себе клеймо, связанное с символом тайного общества. Нам нежелательно знать личности друг друга. Мы называем себя зашифрованными именами. Таковы правила. Однако люди пренебрегли правилами и сделали опознавательный знак, в том числе и Августина.

– Августина состоит в «Затмении»?

– Ага. Поэтому Стелла и свела ее с моим папой. Августина своя, доверенное лицо, так сказать. Уже очень давно. Короче, они выжгли на себе полумесяц, сделали именно шрамы, потому что татуировка – это слишком ярко, а шрам заметят не все. Но представляешь, как сложно выжечь затмение на руке? Вот и решили полумесяц, ага. В разных местах на теле, кто где хотел.

– Подожди… значит, у некоторых членов «Затмения» есть опознавательный знак? Их можно вычислить?

В моей голове резво крутятся шестеренки.

– О че-ерт! – вскрикиваем мы одновременно с Евой.

– Про курицу забыли! – добавляет Ева и вскакивает, убегая на первый этаж спасать наш рождественский ужин.

К сожалению, я думаю не о курице. Даже голод пропал. Теперь мои мысли только о гребаном маньяке, кем бы он ни был, ведь я срочно должен с ним разобраться, иначе уехать со мной Ева может и не успеть…

Я завязываю халат и бегу искать свою любовь, которая размахивает руками, разгоняя дым на кухне, и печально осматривает сгоревшую курицу.

– Куда ты положила мой телефон? – выпаливаю я.

– Что случилось? – пугается она.

– Нужно позвонить, – ласково объясняю я. – Очень нужно.

– А помочь не хочешь? Телефон в нижнем ящике комода в спальне.

– Три минуты, зайка моя!

Отыскав свой телефон, я набираю Эми. Раздаются гудки, но она не отвечает, и я оставляю голосовое сообщение:

«Так. Слушай внимательно. Я знаю, на кого охотится Кровавый фантом. Он убивает членов «Затмения». Вернее, заставляет их совершить самоубийство. Леониду он уже оставлял сообщения с угрозами, а значит, твой парень ближайший в его списке. Перезвони мне! И срочно предупреди Чацкого. Он в опасности».

Глава 31

Лео открывает передо мной дверь, и лаборатория Глеба предстает во всей красе, сверкая жидкостями в лучах ламп и огоньками на приборах. В нос вонзается хлорно-цветочный запах. Кроме пиканья оборудования, в помещении слышны шорох и писк мышей в открытых аквариумах, «Лунная соната» Бетховена из тихо играющей музыкальной колонки и бурление в нагревающейся на огне колбе с бурой жидкостью.

– Мне точно сюда можно? – в сомнениях бормочу я.

– Целовать Глеба можно, а в его лабораторию нельзя? – злорадствует Лео.

– Будешь припоминать мне тот поцелуй, пока не сдохну?

– Почему? – Адвокат саркастично выгибает брови. – Нет. Буду припоминать, пока сам не сдохну.

Я толкаю его локтем в плечо. Настроения язвить в ответ у меня нет, ибо последние несколько часов – до того, как мы приехали в резиденцию Гительсонов – я провела в больнице с Дремотным. Не помню, чтобы когда-нибудь видела своего друга таким несчастным. Вся его привычная оптимистичность испарилась, оставив за собой руины. Он постоянно повторял, что не понимает, как его жизнерадостная, сильная и волевая мать могла решить себя убить.

По просьбе врача я попыталась накормить друга творожной запеканкой, ибо с момента инцидента Дремотный ничего не ел. Ему и тяжело. Ведь его правая рука зашита и забинтована.

Когда Руслан отбирал нож у матери, ему повезло меньше, чем мне при схватке с Мариам. Лезвие прошлось по внутренней стороне его предплечья. Остался глубокий разрез. Но Дремотному нет дела до ранения – главное, что Августина осталась жива. Он помешал ей. Дома был еще и Василий: вдвоем они связали Августину, чтобы она себе не навредила до приезда врачей. Теперь она в психиатрической клинике под лекарствами. Я собираюсь навестить ее сразу после того, как разберусь со Стеллой: пора нам основательно поговорить о том, что происходит в «Затмении», иначе скоро могут пострадать и члены ее семьи. Виктор, слава богу, живой (ровно до момента нашей встречи, ведь я его прикончу), оставил мне голосовое сообщение, что Кровавый фантом убивает исключительно членов «Затмения». Я догадывалась и раньше, да и Адриан высказывал подобную гипотезу, но Виктор окончательно подтвердил эту теорию. И все же похоже, что он убивает не всех членов «Затмения» подряд, а каких-то конкретных – тех, кто в чем-то виновен.

Лео был со мной в палате друга. Он предельно осторожно расспрашивал Дремотного о поведении Августины, как до этого потребовал и от меня рассказа о Мариам на вечеринке.

Больше всего нас обоих мучает вопрос, который задавать Дремотному было нельзя в его подавленном состоянии: если Мариам побудили покончить с собой из-за убийства брата-педофила и сокрытия его грехов, то что натворила Августина? Какой грех терзал ее душу сильнее, чем страх смерти? Или это просто совпадение и маньяк убивает любых членов тайного общества, до которых доберется?

Миллион вопросов.

И так мало ответов.

Мы с Лео проходим в одну из комнат лаборатории, и Глеб растерянно поднимает на нас серо-голубые глаза, а потом медленно кладет на стол скальпель: им он резал нечто похожее на морскую звезду. На парне белый халат, испачканный красными пятнами. Не знай я Глеба, решила бы, что он здесь, точно безумный ученый, людей препарирует. Видок каноничный.

Рицин, сидящий на искусственной ветке, тоже заинтересовано переводит на нас свои алые глаза и хохлится.

– Опять бить будешь? – спрашивает Глеб у Лео.

Судя по смиренному выражению лица, Глеб готов к подобной участи.

– Эми все объяснила, – отвечает Лео, приближаясь к Глебу.

Химик едва не шлепается через стол, ожидая нападения, но Лео лишь хлопает его по плечу и виновато произносит:

– Мне жаль, что я накинулся на тебя.

– Амм, – теряется Глеб, не на шутку удивленный. – Тебе не за что извиняться. Мало того, что ты нашел свою девушку в постели со мной, так еще и наблюдал, как мы целуемся. На твоем месте я бы размазал меня по стене.

Лео пожимает плечами.

– Я должен был понять, что моя барышня сделала это специально. Вернее, я понимал, но гнев был сильнее, а кулак быстрее: и он просто обогнал здравые мысли.

– Эй, я здесь, вообще-то, – я возмущенно скрещиваю руки на груди. – И что за слово такое стариковское? Барышня. У тебя на макушке там лысины за этот год не появилось, случайно?

Глеб и Лео одновременно усмехаются. Адвокат шлепает меня папкой по заднице, отчего я вскрикиваю, а белый ворон громко каркает и имитирует речь Лео:

– Барышня! – издевается птица.

– Я уже собирался выбирать себе гроб, – смеется Глеб. – Думал, ты придешь, чтобы меня застрелить.

– Глеб, ты мой брат, не городи чушь, – вздыхает Лео. – Мы можем забыть об этом инциденте? Эми рассказала, зачем был тот спектакль. И ладно ей, малявке, такое в голову пришло. Ты-то куда?

– Малявке? – возмущаюсь я.

– Барышня! – каркает ворон.

– Прости, – качает головой Глеб. – Я знаю, как ты хочешь покончить с «Затмением», и помогу даже в самой глупой авантюре, если будет шанс, что ты спасешься.

– Я хочу? – хмурится Лео и подходит к брату, заглядывает в его опечаленное лицо. – А ты не хочешь? Почему ты никогда не вспоминаешь о себе? Что бы ты ни думал, я не оставлю тебя им на растерзание, Глеб. Как и Эми. Как и Стеллу. Пусть это и ее вина, что мы оказались в беспросветном дерьме, но она наша семья.

– Семья? – Глеб фыркает. – Для тебя – может быть. А моей жизнью она бы с радостью пожертвовала, ведь в наших жилах не течет одна кровь.

– Не начинай, – ругается Лео. – Опять твои комплексы. Поверь, Стелла любит тебя не меньше, чем любила Марка. Она вырастила и воспитала тебя. Ты значишь для нее куда больше, чем я. Ты ее сын. Неважно, родной или нет.

Глеб отмахивается и снова берется расчленять скальпелем морскую звезду.

– Стелла приняла меня, потому что у нее не было выбора, – говорит Глеб. Возникает ощущение, что он вот-вот случайно отрежет себе пальцы: так уж быстро он орудует скальпелем. – Дядя взял меня на воспитание. Что Стелле оставалось? Она не могла перечить мужу. Избавься она от него раньше, избавилась бы и от меня.

– Избавилась? – недоумеваю я.

Лео вмиг перехватывает инициативу в разговоре:

– Так, слушай, мы как раз пришли к Стелле, но не нашли ее. Трубку она не берет. Ты ее видел?

– Она уехала в город, – лениво и слегка раздраженно объясняет Глеб, – у нее собрание в холдинге насчет ускорения каких-то поставок. А что случилось?

– Много всего, – мрачнеет Лео. – Августина пыталась убить себя.

– О господи…

Скальпель со звоном падает на железный поднос.

– И это еще не все, – добавляю я. – Вы оба тоже в опасности. Самоубийство совершают члены «Затмения» и явно не по своему желанию. Кровавый фантом заставляет их на это пойти. Возможно, кто-то украл у «Затмения» формулу твоей сыворотки, Глеб, и использует против своих же, или хуже… может, «Затмение» само так избавляется от тех, кто им больше не нужен. Приложение «Пеликан» как-то связано с самоубийствами. Не знаешь, могло ли «Затмение» его создать?

– Зачем им? – удивляется Глеб. – Если бы они хотели убить кого-то из наших, то просто бы сделали это, без лишних телодвижений и шумихи.

– Фантом оставлял мне послания на зеркалах, – замечает Лео, – но в приложение меня не приглашали. Что-то не сходится.

– Мне никто посланий не оставлял, – с округленными глазами произносит Глеб. – Почему ты не рассказывал?

– Все ждал, что эта сволочь как-то себя проявит, но он лишь оставлял надписи, – признается Лео со вздохом.

– Ты звонил отцу? – спохватываюсь я. – Как он? Сначала твоя мама попала в психушку, теперь Августина. Боюсь представить его состояние.

– Звонил. – Лео убирает руки в карманы брюк, что ему не свойственно. – Он не в состоянии разговаривать. Сильно пьян.

Из пиджака Лео раздается звонок, и адвокат жестом «одну секунду» просит нас подождать, скрываясь за дверью в лабораторию.

Между мной и Глебом повисает неловкая пауза. Я начинаю рассматривать лабораторию, шагая взад-вперед, чтобы мы не выглядели чересчур жалко. Мне стоило бы извиниться перед Глебом за тот поцелуй, но, с другой стороны, не он ли приполз ночью ко мне в кровать?

– А зачем тебе две лаборатории? – отстраненно спрашиваю я. – Или той, что под домом у моря, ты больше не пользуешься?

– Мне нравится менять обстановку. Вернее, нравилось. Теперь я действительно ей не пользуюсь, ведь в прошлом году ты привела туда фсбшников, – Глеб многозначительно вскидывает белую бровь. – Пришлось все вывезти.

– Кстати, – восклицаю я, – меня давно мучит вопрос, как ты успел за ночь все оттуда убрать?

– Не один, конечно, – усмехается Глеб. – Пришлось звать помощников.

Он пожимает плечами и опускает взгляд; весьма смущенно продолжает резать красную морскую звезду. Я осознаю, что произошедшее между нами смущает его намного больше, чем меня.

Ворон каркает и приземляется на стол, вереща прямо мне в лицо:

– Барышня!

– Да блин! – восклицаю я, взмахивая руками. – Успокой свою птицу!

Глеб щелкает Рицина по клюву.

– Ему понравилось слово, – улыбается он. – Будет повторять, пока не надоест.

– Слушай, прости, что я поцеловала тебя. – В знак примирения я глажу ворона по белым перьям. Птица удовлетворенно прикрывает глаза. – Ты пострадал, и мне безумно стыдно.

– Тебе? – с истеричным смешком восклицает Глеб. – Это мне стыдно, малая! – Он сжимает в пальцах скальпель. – Я ведь пьяный приставал к тебе ночью, еще и в кровать к тебе забрался. – Он испуганно оглядывается и тихо добавляет: – Этого Лео, слава богу, не знает.

– Брось, тебя накачали какой-то дрянью. Ты бы и на Виктора той ночью залез, ибо был совершенно неадекватным. Извиняться не за что. – Я с ироничной улыбкой добавляю: – Это было потрясающее зрелище! Тебя опоили и пытались трахнуть три девчонки. И смешно, и грустно. Зато будет чем похвастаться в мужской компании.

– Спасибо, что забрала меня, – взвывает он обреченно. – Я брезгливый. Потом бы полгода у венерологов обследовался.

Мы оба смеемся.

– Но на Виктора я бы не залез, – обиженно добавляет он.

– Это шутка. Ну… почти… учитывая, в каком состоянии ты был.

– Ты красивая девчонка, – усмехается он. – Лео очень повезло, правда. Да и умная на самом деле, просто шебутная.

– В прошлом году ты назвал меня безмозглой курицей, – напоминаю я.

– И красоткой, прошу заметить, – оправдывается он. – Но согласись, поступала ты тогда как идиотка.

– Я и сейчас так поступаю.

И снова мы смеемся, а вот Лео возвращается к нам хмурым.

– Мне нужно ехать к следователю на допрос, пока они не загнали моего клиента в яму, из которой он не выберется. Давай вечером вернемся в резиденцию и поговорим со Стеллой, – предлагает он мне.

– Нельзя тянуть, – протестую я. – Никто не знает, кого убьют следующим. Нужно торопиться! Ты поезжай спасать клиента, а я отправлюсь в офис к Стелле и постараюсь разговорить ее.

– Я с тобой, – говорит Глеб. – Если они используют созданный мной препарат, чтобы сводить с ума провинившихся членов Затмения, я должен прекратить все это.

– Вы уверены? – сомневается Лео. – Может, лучше подождать до вечера? Я вернусь и…

– Лео, мы не дети, – злюсь я. – Времени нет. Я поеду с Глебом, а ты подтягивайся, как освободишься.

– Я не отправлю тебя на растерзание Стелле, – грозно заявляет он.

– Со мной будет Глеб.

Лео переводит взгляд на брата.

– Я не дам ее в обиду, – обещает тот. – Не волнуйся.

***

– Она со мной, – поясняет Глеб охраннику в черном костюме. – Мы приехали к моей матери.

– У нее совещание с советом директоров, – предупреждает охранник.

– Ничего, мы подождем, – с нажимом заявляет Глеб, пронзая мужчину сердитым взглядом.

Охранник пожимает плечами и пропускает нас в здание, которое находится в центре города и возвышается над землей на восемь этажей. Интерьер внутри не менее шикарный, чем в резиденции: колонны, дорогая стеклянная мебель, декор – Стелла окружила себя роскошью со всех сторон. Несмотря на то что любой сотрудник мечтает о подобных условиях, я бы работать со Стеллой не хотела. Эта женщина не прощает ошибок не только себе, но и другим, во всем она стремится к совершенству и болезненно реагирует, когда что-то идет не по плану.

Мы поднимаемся на лифте до седьмого этажа. Нас встречает секретарша в шикарном голубом костюме, интересуясь целью визита, чем нервирует Глеба. Видимо, для Стеллы нет исключений: даже сын должен приходить исключительно по записи.

– Подождите, пожалуйста, здесь, – она указывает на диван. – Я предупрежу Стеллу о вашем визите.

Глеб закатывает глаза и опускается на округлый диван. Я делаю то же самое, наблюдая, как секретарша шустро уносится по коридору.

– Интересно, надолго у них собрание? – вслух задумываюсь я. – Не хотелось бы просидеть здесь три часа.

– Ты права, – сурово заявляет Глеб. – Не будем ждать. С меня хватит.

Глеб вскакивает и уходит, но не к лифту, а дальше по коридору, – да так быстро, что я едва успеваю за ним. Мы останавливаемся у стеклянной стены, за которой проходит собрание. Стелла сидит во главе стола в черном массивном кресле, подобно императрице в тронном зале, выслушивающей подданных. За ее спиной красуется портрет ее погибшего мужа Льва Гительсона, а за длинным тяжелым столом сидят мужчины и внимательно слушают каждое слово своей начальницы: до того внимательно, будто после этого будут писать эссе по памяти, и, если ошибутся, она казнит их на гильотине.

Заметив за стеклом незваных гостей, Стелла на три секунды замолкает, а затем продолжает свою речь, словно мы призраки. Ее слов нам не расслышать. Не знаю, что за стекло, но звуков оно не пропускает. Сотрудники холдинга даже не поворачивают головы в нашу сторону, внимая каждому слову Стеллы, и дружно кивают, когда она заканчивает, после чего встают из-за стола и открывают стеклянную дверь. По очереди покидая помещение, каждый приветствует нас кивком.

– Дрессировка на уровне, – хмыкаю я, когда последний мужчина скрывается из вида за поворотом коридора.

Мы заходим в зал для совещаний. Глеб закрывает дверь, давая своей матери понять, что разговор будет важным и состоится он сию минуту.

– Неожиданный визит, – говорит Стелла, поднимаясь с кресла. – Здравствуй, Эмилия. Глеб?

Она поправляет края своего атласного изумрудного пиджака, подчеркивающего цвет ее кошачьих глаз. Ее золотые волосы заплетены в косу и пришпилены к затылку, отчего скулы кажутся еще острее, а взгляд строже.

– Августина в психушке, – без церемоний заявляет Глеб. – Ты в курсе?

– Конечно, я в курсе.

– А ты в курсе, что она пыталась убить себя?

– Так же, как и другие жертвы Кровавого фантома, – равнодушно напоминает Стелла.

– Мы знаем, что самоубийства совершают члены «Затмения», – добавляю я.

– И что им промывают мозги с помощью препарата, который я создал и формулу которого вы у меня украли, – в ярости цедит Глеб.

Он старается придать своему лицу властное выражение, но увы, потерянность и страдание проявляются в чертах куда ярче.

– Ты лишь усовершенствовал формулу, – спокойно парирует Стелла, складывая документы на столе в одну стопку, чем заставляет Глеба накаляться от эмоций куда сильнее. – Ее создатель Вальтер. Он имеет право знать, что ты смог создать по его наработкам.

– Но не использовать на людях! – Глеб подходит к матери и скидывает документы на пол. – Из-за тебя Лео стерли память!

Стелла не отстраняется, не выказывает страха, но видно, что она удивлена действиями и словами Глеба, – ничего подобного она от него в свою сторону не ожидала.

Я подбегаю и хватаю Глеба за плечо, пытаясь угомонить. Его ярость понятна, но ни к чему хорошему она не приведет. Сейчас нет времени искать виноватых, нужно понять, кто этот Кровавый фантом и остановить его.

Пока между родственниками не началась перепалка, я спрашиваю у Стеллы:

– За что вы избавились от Августины?

– Мы? – правдоподобно удивляется Стелла.

– Все факты указывают на вас.

– Мы хотим знать личность Кровавого фантома не меньше, чем следствие, Эмили. Да, он действительно убивает наших людей. Более того, это кто-то из членов «Затмения», ведь иначе откуда он взял формулу препарата?

– Помощница Лео, – восклицаю я. – Ее тоже убили. Она… была из ваших?

Стелла кивает, поднимая документы с пола.

– Да, я посоветовала ее Лео.

– Дайте угадаю, – с недоброй иронией во взгляде говорю я, – вы свели Василия с Августиной, и также вы хотели свести Лео с Мариам, чтобы он наверняка обо мне не вспомнил. Верно?

– Ты права, – едва заметно улыбается Стелла. – Я надеялась на подобный исход, но увы: мне досталась… ты. – Она смотрит на меня как на недожаренный полуфабрикат. – Пойми правильно, ты славная девушка, ты мне нравишься, но ты принесла слишком много проблем.

– Она? – недоумевает Глеб, едва не рассмеявшись. – Это она-то принесла проблемы? Ты разрушила жизнь каждого члена нашей семьи. И знаешь, что самое отвратительное? Я из кожи всю жизнь лез, чтобы добиться твоей любви, чтобы быть лучшим сыном, чтобы ты мной гордилась, а не жалела, что я достался тебе с мужем, которого ты ненавидела!

На мгновенье лицо Стеллы опускается, а во взгляде затухают привычные искры надменности. Видя ярость в глазах сына, слыша его громкое дыхание, она протягивает руку, чтобы коснуться его плеча, но Глеб с презрением отстраняется.

– Я всегда тебя любила, Глеб, – произносит Стелла. – Я приняла тебя как родного, потому что ты во мне нуждался, и хотела, чтобы ты был лучшим, не ради меня, а ради себя самого.

– Мне просто нужна была мать, а ты подпускала меня к себе лишь тогда, когда я был лучше других. К черту! Не только меня. И Лео тоже. А Ева? Во что ты ее превратила в угоду своим амбициям?

Глеб пошатывается и хватается за спинку стула.

– Я спасла ее! – повышает голос Стелла. – Ты понятия не имеешь, о чем говоришь.

– Так объясните, – осторожно прошу я. – Зачем вы отдали Еву «Затмению»?

– Ева не собака, чтобы ее кому-то отдавать, – холодно цедит Стелла, убирает руки за спину и подходит к окну, отворачиваясь от нас. – Я была в отчаянии. После того, что случилось с ней в четырнадцать лет, Ева потеряла рассудок. Она была в очень тяжелом состоянии. Не ела, не пила. Хотела покончить с собой. Ничего не помогало. Никто не мог привести ее в чувства. Я поняла, что, если срочно что-то не сделать, настанет момент, когда я не успею вынуть ее из петли. Да, – Стелла переводит на меня взгляд, полный боли и отчаяния, – несколько раз она пыталась себя убить, лишь чудом мы успевали остановить ее. Ева… вы думаете, что я сделала из нее монстра, что мне было плевать на нее, но это не так. Я любила ее, как дочь, которой у меня не было. Я должна была спасти ее, что-то предпринять, пока не поздно, и тогда помощь предложил Вальтер. Вы можете осуждать меня, но я верю в истинные идеалы «Затмения», идеалы, ради которых оно создавалось: защита тех, кто не может за себя постоять. Тогда «Затмение» карало омерзительные отбросы человечества, наделенные влиянием, и было легко набирать сторонников в наше тайное общество, все ненавидели эту нечисть, особенно в девяностые. И Вальтер… я доверяла ему, как себе. Мы были семьей. Когда он сказал, что придется стереть Еве память ради спасения ее рассудка, от которого почти ничего не осталось, у меня не было другого выбора, как согласиться. С помощью eclipse memoria Вальтер окончательно разделил сознание Евы на две части, заблокировав тем самым ее стремление уничтожить саму себя. Однако я не знала, что это стремление он направит на уничтожение других, не знала, что на самом деле с ней случится. Я вынуждена была притвориться, что Ева не моя племянница, должна была говорить, что она сирота, должна была сказать семье, что Еву не успели спасти, когда она очередной раз решила покончить с собой. Ева придумала себе альтернативную историю, и Вальтер строго велел никогда не напоминать ей, кто она на самом деле, иначе она снова все вспомнит и убьет себя. В обмен Вальтер захотел сделать из нее киллера организации, против чего я тоже не могла возражать, иначе бы Ева пострадала.

Я смотрю на Стеллу, не в силах открыть рот, потому что первый раз в жизни я вижу ее слабость, вижу слезы в ее глазах и понимаю, что она попала в паутину, из которой не смогла вырваться, однако мне немного легче от осознания, что Стелла не кинула Еву на растерзание, – она любила ее и была готова на все ради спасения племянницы.

Она просто ошиблась.

Доверилась не тому человеку, но было поздно.

Глеб стоит, выпуская дым изо рта. Он успел закурить, пока слушал свою приемную мать: открыл окно и оперся локтями о раму, чтобы дым подхватывал ветер и не сработала противопожарная система.

– Я должен растрогаться, мама? – фыркает он, постукивая пальцем по сигарете и рассыпая пепел во все стороны. – Может, на Эми твоя слезливая история и подействовала, а я знаю, сколько дерьма ты натворила по собственной инициативе.

– Что ты хочешь услышать, Глеб? – вздыхает Стелла. – Скажи как есть. Я была плохой матерью, но не потому, что я не люблю тебя, наоборот, я старалась, насколько это возможно, быть для тебя лучшей матерью.

– Мне не нужна была лучшая! – рявкает он. – Мне нужна была просто мама. Мама, которой гребаное тайное общество и бизнес не важнее собственного сына; мама, которая рядом, когда тебе хреново, а не которая посылает вместо себя охранника; мама, которая хотя бы не убивала моего отца!

– Что? – вырывается из моего рта.

– Убивала? – переспрашивает Стелла.

– Ой, только не надо! – презрительно восклицает он. – Я знаю, что ты искусно травила Льва Гительсона. Постепенно. Ты травила его частицами золота: даже здесь решила поблистать. Можешь не оправдываться, для меня не секрет, что ты ненавидела моего дядю, моего приемного отца и своего мужа. И Марк стал последней каплей.

В зале повисает мертвая тишина.

Глеб смотрит на Стеллу в упор и ждет, ожидая ответа, – с такой надеждой в глазах, словно умоляет мать любым способом разуверить его в сказанном.

– В каком смысле? – едва слышно заполняю я паузу.

– Лев Гительсон, – Глеб затягивается сигаретой и выдыхает со словами: – не мог иметь детей, Эми. Но об этом почти никто не знал. Марк не его сын. И моя дражайшая мамочка считает, что ее муж даже не пытался спасти Марка, когда того похитили. Более того! Она винила его в том, что произошло, ведь Марка похитили, чтобы угрожать Гительсону.

– Глеб… – тихо зовет Стелла.

– Нет! Я больше не хочу тебя слушать. С меня хватит. Я всю жизнь терпел происходящее вокруг, всю жизнь молчал, наблюдая, как ты разлагаешь нашу семью, как травишь отца вместе со своим любовником. Ах да, Эми! Знаешь, почему Арье Цимерман носит на руке несколько часов? Почему на одних другое время? Это Стелла заставила его их носить. Разница во времени – та самая разница в минутах, которых не хватило Арье, чтобы спасти своего сына. Арье был настоящим отцом Марка. – Глеб выкидывает сигарету в окно. – Я сегодня же собираю вещи и уезжаю, – говорит он Стелле. – Если Вальтер и Линдикрей захотят меня убить, флаг им в руки. Лучше сдохнуть, чем продолжать так жить.

Глеб салютует ото лба двумя пальцами, фыркает и уходит, натыкаясь вдруг в дверях на Арье Цимермана, который, похоже, подслушивал наш разговор за колонной.

– Что случилось? – волнуется он, пропуская Глеба.

Хотя я уверена, что он все слышал.

– Ничего, – рычит Глеб. – Я уже ухожу. Жду тебя в машине, Эми.

Проводив взглядом Глеба, Арье подходит к Стелле, намереваясь ее обнять, но та вновь отворачивается к окну.

– Оставьте меня, – сурово просит она.

Ее голос срывается. Я понимаю, что ей стоит огромных трудов не расплакаться перед нами. У меня захватывает дыхание и что-то подступает к горлу при виде блестящих от слез глаз леди Гительсон. Тот, кто не знает эту женщину, ее боли бы не заметил, но для меня незначительные изменения в ее мимике означают многое, ибо явление это слишком редкое.

– Нужно срочно что-то предпринять, пока не убили кого-то еще, – все же настаиваю я.

– Выясню что смогу, – обещает Стелла, – уходите.

Арье целует Стеллу в висок, берет меня под руку и тянет к двери.

– Ей не до нас, – говорит он, закрывая дверь в кабинет. – Глеб ранил ее слишком глубоко.

– Глеб? – возмущаюсь я. – А она сама его не ранила? На Глеба смотреть жалко. Он столько лет к ней тянулся, как к матери, а она не давала ему приблизиться, была холодной и требовательной. Вы разве не понимаете? Она проявляла интерес к Глебу, лишь когда он делал что-то полезное. Какая мать так поступит с ребенком? Да, он не ее родной сын, но…

– Эмилия, – прерывает меня Арье каким-то быстрым, не своим голосом. – Она хотела, чтобы он был идеальным, да, но лишь потому, что сама предъявляет к себе такие требования, считая, что никто не будет ее любить такой, какая есть. Она любит Глеба. Он ее сын. Неважно, что не родной, она отдаст жизнь за него. На самом деле Стелла ранима. Ей с детства не прощали ошибок, поэтому она выросла расчетливой перфекционисткой и подсознательно считает, будто это единственный вариант для существования. Ведь за ошибки ее наказывали. Она не знала семейной любви. Ее отдали замуж по расчету. Муж одаривал ее, но держал как красивую вещь, а не живого человека. Ее игнорировали, не замечали, ей пришлось быть лучшей, чтобы получить право голоса и заявить о себе. Для нее это счастье: наконец-то она стала заметна, наконец-то ее любят. Поэтому она так много требовала от Глеба и Лео. Она не знает другого. Стелла хотела, чтобы они были личностями, а не красивым дополнением к кому-то, как она, хотела, чтобы их любили. Ей было тяжело, когда пропал Марк, но ведь потом она пришла в себя и все время посвятила Глебу и Лео. Да, пусть это было не совсем своевременно, ее часто не было рядом, когда Глебу нужно было внимание, но и ты пойми… потерять ребенка – огромная травма. К тому же Марка убили. Представляешь, какой это удар для матери?

– И для вас, – тихо замечаю я. – Вы и есть отец Марка, верно?

– Верно, но я бы не хотел это обсуждать, извини. Я давно оставил эту боль в прошлом, – произносит он с непроницаемым взглядом своих зелено-карих глаз.

При упоминании сына Арье словно захлопнул передо мной дверь, давая понять, что эта часть его жизни закрыта для меня, а может быть, и для него самого – заперта глубоко в недрах памяти.

У меня в мыслях возникает картина, где Арье вынужден стоять где-то поодаль, не показываясь на глаза Льву Гительсону, во время похорон собственного сына, ведь я уверена, что суровый Лев подозревал о похождениях своей супруги, однако, возможно, не знал, кем именно является ее любовник. Эта картина трогает меня до глубины души. У Арье больше не было детей. Он всю жизнь любил Стеллу…

– Вы оставили в прошлом, – мягко выговариваю я, – а Стелла нет.

– К сожалению, – с горечью в голосе соглашается Арье. – В особенности после того, как она пыталась забеременеть вновь, а ничего не вышло. Я до конца дней буду помнить лицо своего сына. С его смертью в моей душе оторвалось что-то, отвечающее за счастье. Я буду винить себя, что не успел спасти его; что Марк так и не узнал, кто его настоящий отец, – однако ничего уже не исправить; некоторые вещи нужно спрятать и позволить им просто храниться, подобно фотографиям в альбоме. Терзать себя ошибками и травмами прошлого – все равно что поливать ожоги кислотой, не позволяя ранам зарасти и продолжая ощущать страшную бесконечную боль, из-за которой жить дальше просто невозможно. Нужно дать ожогам затянуться. И тогда настанет момент, когда почувствуешь, что можешь жить дальше.

– Извините, что расстроила вас, – склоняю я голову.

– Все нормально. А насчет Глеба… – задумывается Арье, словно пытаясь отвлечься от моих вопросов о сыне. – Стелла всегда очень переживала за него, спрашивала, правильно ли она воспитала его и Лео. Мы вместе много лет. Я знаю, какая она на самом деле. Стелла – невероятная женщина, и даже то, что она вступила в «Затмение», произошло из-за ее стремления помогать людям и защищать слабых.

– Вы очень ее любите, – грустно улыбаюсь я. – Очень сильно.

Он улыбается в ответ.

– Всю жизнь.

– Вы ведь не верите в идеи «Затмения», да? Вы там только из-за Стеллы.

– Мы все попали в капкан, из которого тяжело выбраться, не оторвав себе голову. – Он берет меня за плечи. – Передай то, что я сказал, Глебу. Пожалуйста.

Я киваю, прощаюсь с Арье и спускаюсь на первый этаж. Сев в машину к Глебу, вижу, что он бледнее, чем обычно, хотя куда бледнее? Он альбинос. Но выглядит он точно полтергейст.

– Лео исчез, – вдруг выговаривает он.

– Исчез? – удивляюсь я, не сразу осознавая смысл.

– Мне позвонил Виктор и сказал, что Лео попал в аварию, но в машине его потом не оказалось. И… это еще не все.

Я не в состоянии произнести ни слова.

– Ева тоже исчезла, – заканчивает Глеб.

Глава 32

– Руслан справится, – утешаю я Венеру. – Он очень сильный человек.

Мы сидим на лавочке перед аудиторией, где по расписанию семинар по конституционным основам судебной власти. Подруга медленно качает головой, упираясь пустым взглядом в пол. Привычная жизнерадостность и острый сарказм Венеры сменились затяжной депрессией в свете последних событий.

– Возьми себя в руки, Ви, – строго наставляю я. – Дремотному нужна поддержка. Твоя особенно. Если будешь сидеть в таком состоянии, то загонишь парня на дно, понимаешь? И главное ведь, что Августина жива!

– Я люблю его маму, – всхлипывает Венера, и мое сердце пропускает удар.

Мне приходится толкать утешающие речи, когда у самой внутри бушует ураган эмоций, от которого я отгородилась стеклянным куполом, но трещины разрастаются, и скоро мой купол рассыплется. Лео исчез. Возможно, его тоже убили. Изо всех сил я стараюсь не паниковать, но с каждым часом это дается сложнее, ибо образы того, как моего адвоката находят с ножом под ребрами, становятся все ярче и детальнее.

Я пришла в университет только с одной целью, и эта цель вот-вот появится на семинаре. Остается лишь ждать.

– Ты должна быть Руслану поддержкой, а не усугублять его состояние, – говорю я.

– Знаю, – бормочет Венера под нос, и я обнимаю ее.

Сегодня у студентов практически нет пар, но те группы, кому повезло меньше, шепчутся о нас с Венерой в сторонке. Я бережно глажу расстроенную подругу по светлым волосам. Мне и самой бы не помешало выпить что-то от нервов. Да, я держусь, но надолго меня не хватит, – с каждой минутой исчезновения Лео я все больше теряю над собой контроль.

Проклятье!

И он, и Ева – пропали. Неужели они в руках Кровавого фантома? Или Затмения? Вдруг лидеры опять хотят промыть своим киллерам мозги?

– Ви, я отойду на кафедру, – мягко предупреждаю я подругу. – Ты не обидишься?

– Нет, – всхлипывает она. – Что ты…

– Я быстро.

Венера не поднимает головы. Я целую ее в макушку и вскакиваю с лавочки. Человек, ради которого я прибыла сегодня в университет, столкнулся со старостой нашей группы и стоит на перекрестке коридора, что-то обсуждая.

– Мне придется украсть его, извини, – сообщаю я старосте, прежде чем вцепиться в руку Макса и потащить его за собой: подальше от взгляда Венеры.

В углу под лестницей, где нет камер, я останавливаясь и преграждаю парню путь, точно какой-то гопник в подворотне. Макс прятался от меня с той самой вечеринки. И не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Однако теперь ему придется со мной разговаривать, хочет он или нет.

– Что на тебя нашло? – спрашивает Макс.

На его лице больше испуга, чем удивления.

– Мы оба знаем, что ты причастен к попытке самоубийства Августины, – бесцеремонно заявляю я, скрещивая руки на груди.

– Что? – ужасается Макс вполне естественно. – Нет!

Я жестко продолжаю:

– В твоих интересах рассказать мне правду, иначе будешь разговаривать уже с моим другом из ФСБ.

– Эми, я ни при чем! – восклицает он растерянно.

– Макс, не прикидывайся идиотом, – рявкаю я. – Ты украл что-то из кабинета Августины и заявлял о ее причастности к смерти твоего отца. Ты буквально признался в том, что ненавидишь ее. И какой сюрприз! На следующий день она хотела покончить с собой. Ты как-то связан с этим, Макс. Даже не пытайся вешать мне лапшу на уши! Что тебе приказали сделать в тот вечер? Отвечай! Не скажешь мне, я поведаю о твоем странном поведении следствию. Августина, к счастью, осталась жива, но Мариам… ты и с ее смертью как-то связан, не так ли?

– Я никого не убивал!

– Но помогал убийце! – агрессивно парирую я.

Макс пытается меня обойти, но я толкаю парня к стене и упираюсь в его грудь. Из-за исчезновения Лео во мне раскручиваются гигантские водовороты ярости. Я и на медведя брошусь не раздумывая.

Мне нужны ответы!

– Я хочу знать все про твое гребаное приложение, – рычу я, – про этот Пеликан. Оно связано с самоубийствами, а ты, как я понимаю, один из приближенных. Ты сам говорил, что достиг какого-то там уровня доверия со своим шипастым браслетиком, говорил, что Пеликан устраивает собрания для избранных. Ты сейчас же расскажешь мне все об этих собраниях!

– Это просто собрания единомышленников, – защищается Макс. – Думаешь, я бы стал участвовать в играх какого-то маньяка? С ума сошла? Мы лишь помогаем друг другу справиться с проблемами.

Мне хочется ударить его головой о стену, но я выдыхаю и, сузив глаза, спрашиваю:

– Кто проводит собрания?

– Кураторы, – Макс пожимает плечами. – Но я не знаю их имен. Они их не называют.

– Как они выглядят?

– Я всего один раз был на собрании, но…

– Но?

– Эми, это секрет, – гундит он. – Я не могу рассказывать о «Сиянии».

– О чем?

У меня на коже выступает холодный пот.

– Они так себя называют. Приложение называется «Пеликан», но клуб называется «Сияние». Эми, мы правда всего лишь помогаем друг другу. Благодаря этим людям я пережил смерть отца. Они замечательные.

Я хлопаю себя по лбу.

– Макс, они манипулируют тобой, – восклицаю я, вцепляясь в его коричневую кофту. – Поверить не могу, что ты умудрился попасть под влияние каких-то сектантов! Что они приказали тебе сделать в тот вечер? Рассказывай! Иначе я предоставлю тебе вакантное место подозреваемого по делу, ясно?

– Эми, успокойся, – бормочет он, выпучивая свои карие глаза. – Я клянусь тебе, что ничего плохого они не делают. И я тоже!

– Зачем ты украл папку из спальни Августины?

– Чтобы привлечь виновных в убийстве отца к ответственности, – отвечает он вполне искренне. – Я взял ее, как улику для следствия.

– Это была их идея? Людей из «Пеликана»? Ты отдал папку следователю или им?

– У них есть связи в прокуратуре и…

– Ты отдал папку им, – заканчиваю я за Макса и вздыхаю.

Возможно, они сомневались в том, что Августина состоит в «Затмении», нужно было подтверждение. Вот они и заставили Макса осмотреть личные вещи женщины. Когда они убедились в своей теории, то не стали медлить, и решили избавиться от Августины на следующий же день. Но кто, черт возьми, эти люди? Неужели кто-то из членов «Затмения»?

– Они просили тебя о чем-нибудь еще тем вечером? – настороженно интересуюсь я.

Макс на мгновенье поджимает губы, и я понимаю, что какое-то поручение действительно было, однако он боится мне говорить.

– Макс, – я заглядываю в его глаза, – что еще ты сделал тем вечером? Скажи честно.

– Да ничего, – бормочет он, вспоминая. – Правда… они попросили оставить на кухне какой-то пузырек.

Я качаю головой.

Сомнений нет: в пузырьке было то самое вещество, и каким-то образом его выпила Мариам. Возможно, подлил его ей уже кто-то другой.

Твою мать.

А может, они и Макса опаивают этой дрянью? Потому он такой послушный.

– Как выглядел куратор на собрании? – настойчиво спрашиваю я. – Кто еще там присутствовал? Где проходило собрание?

– Я не могу тебе рассказывать, – протестует Макс. – Меня исключат!

– Значит, будешь рассказывать следствию. Повторяю: кто был твоим куратором на собрании?

– Не знаю, ясно? – разводит он руками. – На ней был капюшон и маска!

– На ней?

– Мне пора на семинар, – нервно тараторит он, осознавая, что сказал лишнего. – И… в общем, мне пора.

Макс берет меня за плечи и сдвигает в сторону. Ничего не остается, как отступить, ведь парень больше меня в три раза.

– Что… и? – уточняю я вдогонку. – Что ты хотел сказать?

Макс останавливается и оглядывается на меня, печально произнося:

– Эми, я не могу с тобой общаться.

– Почему?

– Потому что последний год я страдал не только из-за смерти отца, но и…

– И?

– Из-за тебя.

– Что? – я выгибаю одну бровь.

– Я потерял тебя, и это самая большая ошибка в моей жизни. Я был идиотом. Я был отвратителен. Мне очень стыдно. И очень больно, что вернуть я тебя не смогу. Ты любишь того адвоката, и у вас все серьезно, так что… пожалуйста, давай ограничим наше общение. Я хочу того, чего не хочешь ты. Это уничтожает.

– Макс… люди умирают, понимаешь? Ты…

Макс уходит.

Я хочу броситься за ним, но, во-первых, после его слов о чувствах это слишком неуместно, а во-вторых, я смотрю на часы в коридоре и осознаю, что опаздываю на встречу с Виктором.

***

– Если он опять сбежать решил, я его убью, – возмущаюсь я, нарезая круги по главному холлу психиатрической клиники. – И на телефон не отвечает!

Санитары перешептываются, наблюдая за моим психозом, и, видимо, подумывают засадить мне укольчик успокоительного в задницу. Уборщица кричит, чтобы я надела бахилы. От моих тяжелых зимних ботинок остаются грязные разводы на светлой плитке.

– Я уверен, что Виктор скоро приедет, – успокаивает меня Адриан.

Однако больше ждать я не намерена и нервно спрашиваю:

– Ты можешь провести меня в палату Августины, пока Виктора нет?

Священник складывает руки на груди и топчется на месте, не сильно воодушевленный моей идеей.

Мимо нас ведут суетящихся пациентов, которые, судя по запаху борща и по пятнам на одежде, идут под конвоем медсестер из столовой.

– Отец будет в ярости, ибо Августина пока что не в себе, и лучше ее не трогать. Следствие усугубило ее состояние своими вопросами, – произносит Адриан с печалью в голосе. – Но я бы и сам хотел ее увидеть. До сих пор не верю в то, что произошло.

– Идем, – настаиваю я, хватая его за рукав бежевой рубашки. – В какой она палате?

– Эми…

Адриан упирается, но я тяну его следом по коридору.

– Лео исчез, – сурово напоминаю я. – И вероятность, что с этим связан Кровавый фантом, слишком велика. Пусть твой отец саму меня в психушке потом закроет, если хочет, но сейчас я должна сделать все возможное, чтобы выяснить, куда пропал мой адвокат. Августина может что-то знать.

Протяжно вздохнув, Адриан сдается и берет меня под руку.

– Хорошо, ты права, – хмуро соглашается он. – Попробуем с ней пообщаться.

Когда мы поднимаемся на второй этаж платного корпуса, я замечаю, что надписи на стенах, которые были в последний мой визит, закрашены. Запах штукатурки еще не выветрился. Похоже, Иону граффити пациентов знатно надоели, и он решил от них избавиться. В платном корпусе рисунков было мало. Основное творчество находится в бесплатном, и, скорее всего, продолжает цвести.

Перед дверью в палату я замечаю знакомые лица дальше по коридору. Те самые парни, которые на меня напали осенью – Змей в окружении своей свиты: Тамутиса и Ленточки. Змей внимательно за мной наблюдает, пока его товарищи кружат рядом голодными чайками, о чем-то пререкаясь.

– Не бойся, – мягко просит Адриан. – Они тебя не тронут.

– Почему они следят за нами?

– А чем им еще заниматься? – грустно улыбается Адриан. – Весь день в четырех стенах сидят.

В словах моего друга есть логика, и я выкидываю из головы этих чертовых извращенцев. Не до них сейчас. Есть проблемы куда важнее.

Вместе с Адрианом мы заходим в палату Августины. Женщина испуганно поднимает на нас взгляд черных глаз. Она сидит на полу перед окном, притянув к груди одну ногу и упираясь коленом в подбородок. На ней белая рубашка и штаны пациента. Черные волосы заплетены в толстую косу. На лице заживающий порез: от брови до скул, который говорит о том, что Дремотный успел спасти свою маму в самый последний момент.

На паркете разложены карты таро, и до нашего появления Августина раскладывала их в три башни.

– Эмилия? – выговаривает она, моргая. – Что вы оба здесь делаете?

Мы с Адрианом переглядываемся. Выглядит Августина вполне разумным человеком, способным вести диалог, чего ни я, ни мой друг не ожидали, ведь все твердили, что она совершенно свихнулась.

– Пришли навестить вас, – говорю я и подхожу ближе. – Нам сказали, что вы не в себе.

– Так и есть. Уходите, – мрачно произносит она, сгребая все карты с пола в колоду.

Адриан сдвигает брови к переносице, а затем хочет покинуть палату, утащив меня за собой, но я вырываюсь из его рук и падаю на колени рядом с Августиной. Женщина задумчиво тасует карты.

– Лео и Ева пропали, – выпаливаю я на одном дыхании. – Нам нужна ваша помощь!

– Какая помощь? – устало бормочет она, не поднимая головы и рассматривая карту фортуны, на которой красиво переливается золотое колесо.

– Эми, – окликает Адриан и косится на меня, намекая, что не стоит донимать женщину, если она не хочет разговаривать, ведь она все-таки здесь на лечении.

Однако у меня нет времени щадить чьи-то чувства.

– Вы должны рассказать о людях, вынудивших вас попытаться покончить с собой, – заявляю я поспешно, и Адриан растерянно хлопает глазами: он не в восторге, что я давлю на бедную Августину. – Кто они? Как контактировали с вами? Как вынудили взять в руки нож? Что говорили?

Смуглая ладонь Августины вздрагивает, и между нами на паркет приземляется карта суда, выпавшая из колоды.

– Мне нечего тебе сказать, Эми, – отвечает она равнодушно, точно робот, действующий по инструкции, – я… почти ничего не помню.

– Совсем ничего? Такого быть не может, – протестую я. – Маньяк преследует жертв перед смертью, оставляет послания и цифры на зеркалах, и приложение… вы сидели в «Пеликане»? Так?

Августина отводит взгляд, и темная челка, не заплетенная в косу, закрывает часть ее лица.

– Прошу вас! – взвываю я, хватая женщину за руку. – Я не хочу потерять Лео! На вас вся надежда! Как вас вынудили пойти на самоубийство? Ответьте, прошу! Я знаю, что они подливают некую сыворотку, чтобы сделать человека внушаемым, и вы тоже были под ней, верно?

– Дело не только в сыворотке, – произносит Агустина едва слышно и сминает карты в кулаке.

Я продолжаю отчаянно давить:

– А в чем? Вы сами решили себе глаза выколоть? Это же бред!

– Они знают то, чего не знают другие, – загадочно выговаривает Агустина, поднимая выпавшую из колоды карту. – Они знают, как тобой управлять. Знают твои секреты. И заставляют… покаяться.

– То есть вас шантажировали? – удивляюсь я. – Но чем? Что такого вы могли сделать?

– Это не имеет значения, Эми.

Она обреченно качает головой.

– Конечно, имеет, – злюсь я.

Адриан садится рядом на колено и кладет руку мне на плечо, поглаживая. Сначала я замираю, а потом слегка успокаиваюсь: теплые дружеские жесты парня всегда действуют на меня лучше валерьянки.

– Прости ее, – ласково говорит священник Августине. – Она в панике. Однако я тоже не понимаю. У тебя есть сын. Что бы ты ни натворила, как можно было решить покинуть этот мир и оставить Руслана одного? Когда он и так потерял отца. За что ты так с ним?

– Ты ни хрена не знаешь, парень, – рычит Августина. – Я бы в любом случае потеряла Руслана, он бы не стал больше разговаривать со мной.

– Почему? – удивляюсь я. – Что вы сделали?

Августина упирается взглядом в карты на полу и, не моргая, молчит – да так долго, что я начинаю сомневаться, находится ли она в сознании или разговаривает с нами в приступе лунатизма. У нее взгляд человека, который не в состоянии отличить сон от действительности и настоящее от прошлого.

Я с изумлением наблюдаю за этой женщиной, душа которой всегда была нараспашку, а с губ не сходила дерзкая улыбка, и не понимаю, что же могло до того сожрать ее изнутри, не оставив и грамма радости, – не могу понять, пока она не произносит:

– Отец Руслана… я помогла Затмению избавиться от него…

Из груди Августины вырывается хриплый, стонущий вздох.

– О боже, – одновременно восклицаем мы с Адрианом.

Августина смотрит на карты у себя в руках, поверх колоды лежит карта висельника.

– За что? – сипло спрашиваю я.

– Он был ужасным человеком, – расплывчато отвечает Августина. – Это все, что вам следует знать.

– Вы жили с этим бременем много лет, – напоминаю я. – Как же вас довели до самоубийства?

– Сначала сводили с ума, – шепчет Августина, словно боится собственных слов. Ее всю трясет. – Они постоянно напоминали мне о том, что я натворила, но обещали помочь освободиться, и сначала я даже слушала их, но с каждым днем они начинали давить на меня все сильнее и сильнее, пока я уже и в зеркало не могла на себя взглянуть без омерзения. Вы не знаете, каково это… Я должна была так поступить, должна была остановить своего мужа, но Руслан… он так любил его, безумно. И ужасно страдал, когда его отца не стало. Я никогда не расскажу ему правду об отце, я лучше погибну, чем расскажу такое, после чего мой сын пожалеет, что родился от этого человека… Но я… – Под гнетом тяжелых воспоминаний она обхватывает руками свою голову. – Эта бесконечная боль… боль, которая со временем превращается в угли и медленно тлеет, и вот уже кажется, что скоро погаснет окончательно, но каждый раз она вспыхивает вновь. Люди из приложения… они сводили меня с ума. Когда я опомнилась и попыталась избавиться от них, то они намекнули, что Руслан все узнает. А когда они подсыпали мне то вещество… не знаю, как объяснить, но после него кажется, будто ты самое ничтожное существо на Земле, ты ненавидишь себя, и с каждым днем они внушают тебе эту мысль все глубже, – желание очиститься, покаявшись в грехах, а потом… провал. Словно ты действовал по какой-то программе. Не могу объяснить. В голове полный хаос. То, что происходило, это не было похоже на собственные мысли или чужие слова, ты просто действуешь, руководимый болью, когда мир вокруг – бессвязный и расплывчатый, дающий лишь страдания. Я не выполняла приказ. Я даже не думала. Я просто делала то, к чему стремилось нечто ноющее и ужасное внутри меня…

– И все это они умудряются сделать через обычное приложение в телефоне? – поражаюсь я.

Адриан стоит с приоткрытым ртом, не вмешиваясь в наш разговор, но на лице его отражается бесконечный ужас.

– Не совсем, – размышляет Августина. – В тот вечер ко мне кто-то подходил… а дальше… как в тумане.

– Кто? Вы его узнали? – Я вцепляюсь в ее плечи, а потом вспоминаю слова Макса о кураторе и добавляю: – Это была женщина?

– Эми, я… не могу сказать, не помню, ясно?

Августина встает и садится на подоконник, устремляя взгляд в окно.

– Что-то ты все же знаешь, – подает голос Адриан. – Но не хочешь говорить.

– Не могу, – коротко кивает она. – Иначе они разрушат мою жизнь до основания. Простите и… оставьте меня. Пожалуйста.

Ее голос надрывается.

– Вы должны рассказать! – требую я, но Адриан подхватывает меня и тащит за талию из палаты. – Лео и Ева у них, я уверена!

Адриан захлопывает дверь и обхватывает мое лицо, выговаривая:

– Успокойся, Эми. Она ничего не скажет, да и мало что помнит.

– Мне плевать! Пусть говорит все, что знает, а не молчит в тряпочку!

Я пытаюсь обойти Адриана и вернуться в палату, но он упрямо преграждает путь, умоляя меня выдохнуть и сохранять спокойствие, – и он прав, моя истерика только усугубляет ситуацию, однако любые детали могут помочь узнать, где сейчас Лео.

Наш бой за вход в палату прерывает звонок.

– Объявился, наконец! – фыркаю я, видя номер Виктора.

***

– Эй! – поражается Виктор, закрываясь руками. – У тебя бешенство?

Я бью его куда попало, – кинулась лупить этого придурка сразу, как увидела у дверей в психиатрическую клинику. Рядом гавкает, но не нападает, его овчарка Том. Собака меня знает и даже любит, ведь я не раз кормила ее, так что бояться нечего. А вот санитары, которые наблюдали мои панические атаки еще час назад, когда я стояла с Адрианом, было двинулись в мою сторону, видя, что я накинулась на сотрудника ФСБ, но Виктор дал им знак, что сам меня обуздает.

– Ты сволочь! – кричу я. – Как ты мог просто взять и исчезнуть? Ты вообще охренел! Осуждал Лео за то, что он бросил меня, ничего не объясняя, а сам поступил точно так же!

– Я же написал записку!

Он перехватывает мои запястья, но я вырываюсь и иногда умудряюсь шлепнуть его по плечу или груди.

– Записку? О да, вы, мужики, так любите оставлять мне гребаные записки! И когда ты ее оставил? Спустя месяц? Я думала, что тебя нужно искать где-нибудь в лесу, вытаскивать по кускам из лисьих нор!

– Какая богатая фантазия, – усмехается Виктор, но лицо его быстро возвращает опечаленное выражение.

Когда он меня увидел, то постарался улыбнуться, но ему это трудно далось. Я чувствую, как ему плохо. Виктор напуган исчезновением Евы не меньше, чем я исчезновением Лео, и скрывать истинные эмоции, как он обычно это делает, ему толком не удается. Да что там – и эмоций не нужно, он вон кофту задом наперед надел. Небритый, помятый, не выспавшийся и… очень злой.

– Я боялась, что больше не увижу тебя! – всхлипываю я, – боялась, что тебя убили!

Русые брови Виктора выгибаются. Растрогавшись женскими слезами, Шестирко вмиг обнимает меня, крепко прижимает к себе и выговаривает:

– Прости, солнышко, у меня не было выбора. Мне нельзя было ни с кем выходить на связь, даже Кальвадос не знал. Оставалось надеяться на то, что он догадается кормить моих собак. Слава богу, кормил. Правда, он еще и жил в моей квартире, провоняв ее пивом, но это уже совсем другая история. Милая, я очень рад тебя видеть! Мне жаль, что так вышло.

– Почему ты не появлялся? – мычу в его кофту.

От Виктора пахнет морозом и нашатырем.

– Из-за Евы, – вздыхает он, бережно гладя меня по голове. – Я хотел сбежать с ней за границу, но нужно было, чтобы меня признали без вести пропавшим, подумали, что я умер на задании и все в этом духе.

– Ева… а ты уверен, что она именно пропала, а не сама сбежала?

– Ева бы так со мной не поступила, – твердо парирует Виктор, в упор смотря на меня своими пронзительными янтарными глазами.

– Почему это?

– Потому что она знает, что я люблю ее.

Виктор произносит эти слова таким тоном, будто после подобной фразы даже судья должен провозгласить: оправдан по всем статьям!

Я кривляюсь.

– О боже, избавь меня от…

– И у нас будет ребенок, – добивает он меня финальным страйком.

– О боже! – вскрикиваю я. – Она беременна от тебя? Вы… вы… да ты совсем отбитый, Виктор! Как ты мог с ней спать?

– Я люблю ее, – повторяет Шестирко. – А ты любишь Лео, так что ставки очень высоки. Они исчезли одновременно и при странных обстоятельствах. Это не может быть совпадением.

Я аж кожей чувствую исходящую от Виктора решительность и осознаю, что он пойдет на все, чтобы спасти свою возлюбленную. Я никогда не видела его таким. И остаюсь под впечатлением.

– Почему ты думаешь, что их похитили?

– А Лео бы сбежал от тебя по своей воле?

– Я… не знаю. Он… – Я неосознанно кручу подаренное адвокатом кольцо на пальце. Я так и не надела его на безымянный. Оставила на среднем. – Нет, он бы тоже не бросил меня снова.

– Ева тем более. Она носит моего ребенка.

– Хватит это повторять, – умоляю я, вскидывая руки, – мне дурно. Только ты мог сделать ребенка маньячке.

– Ева не маньячка… все сложнее, – отмахивается Виктор, а потом приобнимает меня за плечи и ведет по коридору. – Долго объяснять, короче. Идем, солнце. Ты сказала, что видела в подвале странные символы на стенах, и что кто-то на тебя там напал. Я получил официальное разрешение на осмотр клиники, так что Крецу помешать не сможет, даже если захочет, и в его интересах, чтобы я возился здесь сам, а не приводил толпу оперативников. Наши ребята, которые занимаются гребаным «Пеликаном», выяснили, что приложение как-то связано с этой клиникой, и я думаю, что именно здесь проходят собрания, как ты их назвала. Но доказательств нет. Крецу ничего не знает. И Кальвадос этих сектантов не обнаружил, хотя долго изучал здание.

– Раз он все изучил и ничего не нашел, почему мы идем исследовать этот жуткий подвал?

– Хотя бы потому что он жуткий.

Я закатываю глаза.

– Прекрасно.

– Я поднял дело Кровавой Мэри, которая много лет назад находилась как раз там. Под землей держали всех опасных пациентов, как тебе уже известно, но было еще кое-что любопытное. Свидетели утверждали, что Кровавая Мэри собирает своих последователей прямо в клинике, что там якобы есть какие-то потайные ходы и что среди врачей тоже были ее фанатики. Однако никто этих потайных ходов так и не нашел.

– Я слышала, что в тюрьму отправили невиновную, а личность настоящей Кровавой Мэри осталась загадкой.

Виктор открывает дверь рядом с лифтом, и перед нами расстилается лестница вниз, серые бетонные стены над которой исписаны фразой: «Закрой глаза».

– Да, это очень странное дело, – соглашается Виктор и накидывает мне на плечи свою желтую дутую куртку. – В нем дыра на дыре. Никто так ничего и не понял, все благополучно о нем забыли, когда отправили в тюрьму ту женщину, кем бы она ни была: реальной Мэри или подставной.

– Ты собираешься искать потайные ходы?

– Хотя бы попробую.

Он берет меня за руку и спускается по лестнице, разглядывая настенные надписи. Овчарка убегает вперед, весело гавкая.

– Допустим, Кровавый фантом связан с Кровавой Мэри… допустим, что это даже она сама, – размышляю я, чувствуя, как понижается температура воздуха. – Но зачем ей члены Затмения?

– Понятия не имею.

– А Тома ты зачем взял?

– Если Ева где-то в подвалах, Том найдет ее по запаху. Зачем Мэри Затмение я не знаю, но ведь и самой Мэри давно уже нет, она умерла в тюрьме.

– Если в тюрьме сидела она, – тихо произношу я.

Виктор неуверенно пожимает плечами.

– А вдруг… Лео и Еву убили?

Эта мысль и образы их трупов резко всплывают перед моими глазами, и я чувствую, как купол, за которым я прячусь, запрещая себе думать о худшем, трескается еще сильнее, отчего крепко вцепляюсь в руку Виктора, чтобы удержаться от падения: ни сколько с лестницы, сколько с вершины надежды.

Виктор вместо ответа останавливается и смотрит куда-то поверх моей головы совершенно невидящим взглядом. На несколько секунд повисает тишина. Однако потом Шестирко берет меня за плечи и заглядывает в глаза, уверенно выговаривая:

– Они живы. Мы бы уже узнали об, – он запинается, – их смерти. Тот, кто это делает, устраивает представление. Он хочет показательных казней. Поверь мне. Они живы. По крайней мере… пока.

Виктор снова обнимает меня за плечо и свистит Тому, чтобы он далеко не убегал.

***

– Почему в этом коридоре никто не убирает? – возмущаюсь я, вновь натыкаясь в темноте на скрипящее инвалидное кресло. – Это ведь тоже территория клиники! Куда смотрит Ион?

Виктор берет меня за руку, чтобы далеко не отходила и продолжает подсвечивать фонариком путь. Мы двигаемся по широкому темному коридору, где через каждые два метра находится новая железная дверь в палату. По стенам ползут якоря: либо нарисованные краской, либо вырезанные в бетоне, которые заканчиваются в одном из тупиков. Коридоры расположены буквой «т». Однако якоря поворачивают лишь вправо и упираются в расцарапанную стену, частично покрытую плесенью. На ней красуется жутковатый алый крест. Я вижу на стенах и надписи, но они кажутся бессмыслицей. Ни одного слова не разобрать, кроме злосчастной фразы: «Закрой глаза».

Среди якорей иногда встречаются нарисованные в довольно странной манере лица людей.

Несмотря на то что на улице полдень, здесь совершенно темно, потому как единственные три маленькие окна у потолка (за пыльными рваными занавесками) заколочены досками.

Я смотрю на Виктора и предлагаю ему вернуться в гардеробную за моей верхней одеждой, потому что свою куртку он отдал мне. Однако он отказывается, что меня удивляет – в подвале клиники холод, мягко сказать, лютый. Помещения особо не отапливают, а за стенами январь, метель и шквальный ветер, который свистит в трубах.

– Ион сюда не спускается, – говорит Виктор. – Раньше здесь держали самых опасных пациентов: серийных убийц, педофилов, маньяков-каннибалов, кого тут только не было, и многие считают подвал проклятым.

– Свет можно и починить! – злюсь я.

– Чинят периодически. Однако таинственным образом лампочки лопаются, – Виктор светит фонариком себе в подбородок, делая жуткое лицо, и я закатываю глаза. – Вот все и забили на этот коридор, в том числе Ион.

– Фильм ужасов какой-то.

– Хватит причитать, – бурчит Виктор, и я даже вскидываю брови от удивления, ибо ждала в ответ очередную шуточку. Это Шестирко обычно старается сохранять позитивный настрой, успокаивая всех вокруг, а сейчас его настроение скачет, как мячик. Он, конечно, надеется, что Ева найдется, но при этом… ему страшно. Это очень заметно. Ведь он может найти Еву не живой и здоровой, а с ножом под ребрами. Виктор нервно добавляет: – Ты мешаешь мне думать, солнце, и отвлекаешь Тома. Эй, дружок, – Виктор опускается на корточки, и овчарка подбегает к нему, снова нюхает майку Евы. – Ищи.

Том бросается обнюхивать углы, двери, забегает в старые палаты, в которые теперь сносят разный хлам, но ни Евы, ни кого-либо еще не чует. Иногда Том крутится у стен, гавкая в пустоту, но потом убегает, словно гоняясь за чьим-то призраком.

Виктор открывает старые запертые палаты – какие-то ключом, взятым у персонала, какие-то отмычкой, – осматривает помещения и запускает овчарку их обнюхать.

Я подсвечиваю фонариком потолок, украшенный потемневшей лепниной с ангелами, вспоминаю изысканные колонны в холле, фасад, башни и понимаю, что когда-то это здание больше напоминало дворец – оно кажется чем-то древним и грандиозным.

– Ты и правда думаешь, что Ева может быть скрыта маньяком где-то в клинике? – спрашиваю у Виктора.

Мне необходимо поддерживать с ним контакт, ибо в этом подвале я схожу с ума, вспоминая, как последний раз кто-то на меня напал. Наверное, Виктор уже жалеет, что взял меня с собой. Я его отвлекаю.

– Я не знаю, что думать, поэтому не брезгую никакими вариантами, Эми, – сурово отвечает он, и я понимаю, что Виктор на грани. Он до того сильно переживает, что теряет над собой контроль. – И я не просто так сказал про потайные ходы. Я попросил знакомого покопаться в архивах и выяснить все, что он сможет про эту чертову клинику. Так вот. Во время войны под городом рыли туннели, через которые можно было бы скрыться. Есть записи, что в этом районе такие тоже создали, а значит: истории свидетелей про тайные комнаты, где собирались члены секты Кровавой Мэри, могут быть далеко не выдумкой.

Я опираюсь плечом об откос двери, пока Виктор осматривает одну из палат. В помещении стоят три железные кровати с грязными матрасами. К их каркасу прикреплены ремни для удержания буйных пациентов. Окон нет даже у потолка. Зато есть маленькое окошко на двери: с решеткой, чтобы врачи могли посмотреть, чем занимается опасный пациент, не открывая палату. Обои вздулись и полопались, куски торчат в разные стороны, создавая ощущение, будто стены поражены какой-то болезнью, вроде оспы, и кожа инстинктивно начинает чесаться от их вида.

Сомневаюсь, что особо опасных пациентов содержали в одной комнате, так что три кровати сюда принесли, видимо, в качестве лишней старой мебели. Еще в углу лежит коллекция жутких потрепанных кукол в детских платьицах, от вида которых у меня холодеет спина.

– А туалетов у них не было? – удивляюсь я, освещая помещение фонариком.

– Их водили в уборную строго по графику, – поясняет Виктор, проводя пальцами по трещинам в стене. – В палате не должно быть ничего лишнего, чтобы преступник не навредил ни себе, ни другим. Такая была политика начальства. Она и сейчас не сильно отличается: в отделении самых сложных пациентов не лучше, чем в СИЗО. Разве что интерьер поприятнее. Их палаты всегда запирают на ключ. Мебели там почти нет. Побродить таких пациентов не выпускают, тогда как остальные, не особо опасные, как ты уже заметила, могут спокойно передвигаться по коридорам, разукрашивать стены и гулять во дворе. Однако условия жизни, все же, и у местных безумных преступников улучшились. Особенно после скандала с прошлым главным врачом.

– А что было?

Из-под кровати выбегает мышь и прячется в норке на стене. Чудесно. Здесь еще и грызуны. То-то я запах мышиной мочи чувствую.

– До Иона пациенты содержались в ужасных условиях и вообще за людей не считались, – поясняет Виктор, разочарованно упираясь кулаками в бока, ведь в палате он так ничего и не нашел, зато чуть не укололся пальцем о старый шприц. – Над ними издевались и ставили опыты, ибо прошлый главный врач был помешан на изучении человеческого мозга, а еще был садистом и нарциссом. Убойное сочетание. В итоге он отправился в тюрьму.

– За нарушение норм содержания пациентов?

– Нет, он насиловал девушек под препаратами, ну или просто тех, кто ничего не понимал.

– Господи…

Я вновь окидываю взглядом палату, задерживаясь на царапинах в бетоне, явно оставленных человеческими ногтями, и на полопавшейся коричневой коже ремней, которыми сковывали пациентов. В ушах звучат отголоски криков… воплей тех, кто когда-то обитал в этих камерах, и кажется, что их ледяные пальцы смыкаются на коже, заражая и меня вечным страхом, чувством безысходности и одиночества – их эмоции словно наваливаются на меня грудой земли, погребая под клиникой вместе с ее замученными призраками.

Когда-то попасть в психушку было куда страшнее, чем на электрический стул.

Из транса меня выводит голос Виктора:

– До этого начальник клиники и вовсе покончил с собой, выйдя в окно. И с позапрошлым была проблема. Он сошел с ума, и сам стал пациентом. Персонал говорит, что не только подвал проклят, но и вся клиника. Крецу, конечно, с придурью, но еще неплохо держится, в отличие от его предшественников.

– Не так уж просто сохранять рассудок, проводя время в обществе людей, которые насиловали, убивали, мучили и жрали других… Никогда не понимала, зачем их содержать в клинике, – изрекаю я презрительно.

А потом вспоминаю свою курсовую работу про смертную казнь и начинаю понимать, почему Лео выступал за ее возвращение. Видимо, адвокат умудрился окончательно изменить мое мнение. Как отыщу его, сяду за изменение выводов в итоговой части работы. Смертной казни быть.

Я до спазма в руке сжимаю кулак, отгоняя мысли о Лео.

– А где их держать? – ухмыляется Виктор. – В тюрьме? Так они же ненормальные. К ним нужен особый подход. Ну и медикаменты, куда без них. Большинству из них не покинуть больничные стены до самой смерти, которая, к слову, обычно быстро приходит в таких учреждениях. Сейчас все довольно цивильно, права человека, все дела, а раньше это было отдельное психопатическое государство, где пациенты являлись расходным материалом. Общественный контроль лишь с недавних пор распространился на психбольницы. Раньше к этим людям относились, как к животным. Их судьба никого не интересовала, поэтому врачи проводили на больных эксперименты, их лечили жесткими методами: лоботомия; электрошок без анестезии; инсулинокоматозная терапия, когда большими дозами инсулина вводили в кому; препараты, превращающие тебя в овощ. Они и сейчас есть. От галлюцинаций я принимал только самые безопасные. Стараюсь вообще ничего не пить. Со временем научился свои видения контролировать, как бы странно это ни звучало.

– Кстати. – Я сажусь на корточки и рассматриваю безглазую гнилую куклу. – Как ты в органах-то оказался с шизофренией?

Виктор фыркает.

– Так о ней никто не знает. А из врачей мне помогал кое-кто из-за границы и наш славный Ион Крецу. Но я и сам многому с детства научился. Скажем, детектор лжи. Никто не сможет отследить по нему, лгу я или нет. Ты же видела, как я общаюсь с людьми на работе, как веду допросы. Я ношу маски, Эми. Просто с тобой решил быть настоящим. Мне нужно было твое доверие.

– И я благодарна тебе за это, – с легкой улыбкой киваю я.

Виктор тянет меня за руку из палаты, следя, чтобы я не споткнулась о ступеньку.

– Я забыл выразить тебе сочувствие насчет отца, солнце, – опоминается Виктор, целуя меня в макушку. – Мы с Кальвадосом вчера пытались пообщаться с Эриком, но он делал вид, что нас не видит, хотя Владик был его сокамерником когда-то, они близко знакомы. Однако не волнуйся. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Лис придет в себя. Я говорил с Крецу, и он считает, что это вероятно.

– А ты в курсе, почему мой отец и Ион когда-то подрались? Кальвадос это упомянул, но причины не знает.

Я крепко сжимаю локоть Шестирко обеими руками. После историй об издевательствах над пациентами, проклятых коридорах и самоубийствах врачей, мне в каждом углу мерещатся призраки.

– Знаю, – усмехается Виктор. – Твой отец соблазнил жену Иона.

– Ого… – громко поражаюсь я, забывая обо всех полтергейстах.

– Это было еще до отношений с твоей матерью, насколько мне известно, – добавляет Виктор. – Потом Эрик встретил Анну и угомонился. Кальвадос говорит, что твой папуля тот еще ловелас.

– А еще безбашенный идиот, – бурчу я. – Иначе бы не украл ребенка у мафиозного босса.

– В этой истории есть интересный нюанс. Твой отец якобы погиб почти восемнадцать лет назад. Однако Марка убили раньше. Получается, что Лев Гительсон какое-то время не трогал твоего отца, а учитывая, что он был вспыльчивым человеком и избавился от того, кто убил Марка почти сразу, странно, что он так долго не трогал вора своего сына. Могу предположить только то, что он не знал о причастности Эрика Лисовского к похищению Марка. Он узнал об этом позже. Какова вероятность, что твоего отца просто подставили? И никого украсть он не приказывал. У Эрика ведь было много врагов. По словам Кальвадоса, Эрик был далеко не глупым человеком и не стал бы трогать сына криминального авторитета.

– Я об этом не подумала…