Грязь под ногтями аристократки выглядела на редкость неуместно. Но когда мы вдвоем заталкивали тело в яму, эстетика волновала нас меньше всего.

Над мысом Ильвар висела густая взвесь соли и водяной пыли. Морось оседала на ресницах липкими каплями. Фонарь, брошенный у корней старого тиса, едва пробивал этот мрак, выхватывая из темноты лишь клочок развороченной земли да мертвенно-бледную руку, нелепо торчащую из ямы.

Я была уверена, что Ливия сломается через минуту. Что она разрыдается и будет беспомощно стоять, пока я одна разгребаю этот проклятый чернозем.

Но она молчала.

Эта высокая девушка с осанкой истинной дочери герцога, чьи длинные русые волосы сейчас превратились в мокрые тяжелые жгуты, работала с каким-то остервенением. Лопата в ее руках с коротким хрустом врезалась в землю. Я слышала ее надрывное дыхание и видела, как под тонкой, насквозь промокшей тканью платья дрожат от напряжения мышцы.

От той аристократки, что еще утром монотонно читала строки завета в зале Семи Огней, не осталось ничего.

– Может… проверить его карманы? – тихо спросила я.

Лезвие ее лопаты с влажным, чавкающим звуком вонзилось в грязь рядом с моей ногой. Ливия резко выпрямилась.

На мгновение наши взгляды встретились. В ее глазах не было ни паники, ни истерики – только тяжелое принятие. Мы обе были здесь лишними. Обе – пленницами этого замка. И обе только что переступили черту, за которой Дом Семи Обетов переставал быть святыней и становился чем-то иным.

– Какая теперь разница, Мирена?

Она сделала шаг, и ее ботинки из тонкой кожи увязли в густой жиже у края могилы. Не обратив на это внимания, Ливия с силой вонзила лопату в землю, подняла тяжелый пласт и, не глядя, сбросила его вниз. Первый ком грязи глухо накрыл лицо того, кто еще час назад был живым человеком.

Я отвела взгляд.

В ту ночь, глядя на Ливию, я снова подумала о том, насколько мы с ней разные.

Я считала ее надменной аристократкой, чьи мысли не простирались дальше выбора цвета лент. Она, в свою очередь, видела во мне угрюмую деревенщину, случайно оказавшуюся там, где ей не место. В обычной жизни между нами не возникло бы даже намека на дружбу, если бы не одно обстоятельство, связавшее нас крепче любой клятвы.

Нас объединил труп, который мы вместе закопали под покровом безлунной, сырой ночи.

Моя история началась со странных слухов, которые поползли по городу Рудр, как сырость по каменным стенам.

Сначала это был лишь тихий шепот у колодца. Потом женщины начали собираться в полутемных переулках нижнего квартала и мрачно кивать в сторону нашего дома. Проходили месяцы, слухи, подпитываемые страхом, становились все громче. О них уже говорили на рынке, в очередях у лавок, у дверей городского храма. Люди пересказывали истории друг другу, добавляя подробности, которых никто уже не мог проверить.

А потом соседи начали чертить в воздухе охранные символы при виде меня и жаловаться главному настоятелю храма. Они утверждали, что видели меня по ночам в своих домах – будто я беззвучно бродила по комнатам, словно тень. Ничего не пропадало, двери оставались закрытыми на засовы, но одного моего присутствия хватало, чтобы внушить людям первобытный ужас.

Со временем страх сменился открытой злобой. По вечерам мальчишки швыряли в стены нашего дома тухлые яйца и камни, а по утрам на дверях чернели охранные знаки, выведенные дегтем. Родители вздрагивали от любого стука в дверь и с каждым днем становились все молчаливее.

Все изменилось после смерти жены каменотеса, чей дом стоял на окраине города. Ночью она проснулась и увидела меня в своей комнате – так потом рассказывал ее муж. Она закричала, попятилась, попыталась выбраться через окно и сорвалась вниз, на мощеные камни двора. Я не помнила той ночи. Только утро: мать сидела за столом с белым лицом, отец молчал, а за дверью уже собирались люди. Я до сих пор не знаю, то ли родители тогда окончательно отчаялись и сами отдали меня, то ли наставницы пришли за мной, услышав о «неправильной» девочке, из-за которой погиб человек.

Так или иначе, той осенью я оказалась в Доме Семи Обетов, где и встретила свой девятый день рождения.

Замок на мысе Ильвар тянулся вдоль края черной скалы, где камень уходил прямо в море. Башни вырастали из стен, словно продолжение самой скалы – острые, узкие, с редкими теплыми огнями в окнах. Внутренние дворы прятались за арками и переходами, лестницы цеплялись за стены, а дороги поднимались к воротам длинным извилистым подъемом. Ветер с моря приносил соль, дождь почти не прекращался, камень темнел от влаги и блестел, будто его только что вымыли.

Замок выглядел так, словно сошел со страниц старинной легенды. Казалось, над его зубчатыми стенами вот-вот закружат драконы, оглашая окрестности яростным ревом. Но драконы остались в сказках, а Ильвар был настоящим – тяжелым, сырым и пугающе молчаливым.

Это место называли обителью чистоты и веры, хотя для меня оно всегда оставалось просто закрытой школой с суровыми порядками. Здесь обучались дети знатных семей и одаренные вроде меня – те, в ком заметили проблески дара.

Я стояла перед ростовым зеркалом и рассматривала свое отражение. Обычное лицо, темные волосы, кое-как собранные в пучок после очередной бессонной ночи. Карие глаза казались выцветшими, а тени под ними уже не скрывали даже упавшие на лицо пряди.

Я плохо спала. Точнее, почти не спала.

Другие ученицы боялись наказаний, экзаменов или строгих писем от родителей. Я же боялась собственного сна. Стоило мне закрыть глаза и провалиться в темноту, как я могла перейти невидимую границу и очнуться в чужом доме, в чужой комнате. Я не выбирала, куда попаду, и почти никогда не могла остановить начавшееся. Поэтому я научилась жить в постоянном недосыпе. Но даже это помогало плохо. Рано или поздно я все равно проваливалась в глубокий сон, и тогда случались перемещения.

Одно из них я запомнила особенно хорошо. Я оказалась в чужой гостиной. Там было тепло, горел огонь в камине, и в полумраке у стены стояли двое – парень и девушка. Они целовались, не замечая ничего вокруг.

А потом парень открыл глаза.

Сначала он просто замер, глядя прямо на меня, будто не веря увиденному. Девушка что-то тихо рассмеялась, не сразу поняв, что он больше не отвечает. Затем она тоже обернулась – и ее лицо мгновенно побелело.

– Там… призрак, – выдохнула она.

Я не успела ничего сказать.

Парень резко закрыл девушку собой, схватил со стола вазу и швырнул в меня. Уклониться я не сумела – удар пришелся в висок.

Я очнулась в своей постели, с резкой болью в голове и кровавым пятном на подушке. После того случая на коже у виска остался тонкий, почти незаметный шрам. А я больше не называла это даром. Даже мысленно. Скорее проклятием.

Поэтому я тянула до последнего. Сидела над книгами, считала удары дождя по стеклу, кусала губы до крови, лишь бы не провалиться туда снова. А утром вставала разбитой, раздражительной и такой же серой, как мокрый камень за окном.

Здесь замечали красивых, знатных или опасно одаренных. А я выглядела просто уставшей. Училась достаточно хорошо, чтобы не давать наставницам повода меня наказывать, – и на этом все. Парни на меня не обращали внимания. Не то чтобы я сильно в этом нуждалась… но иногда мне хотелось, чтобы кто-нибудь крепко обнял меня. Хотелось поцелуя – такого, от которого перехватывает дыхание и мир перестает быть холодным и серым. Хотелось, чтобы кто-то смотрел на меня не как на «девочку из низов», а как на девушку, которую хочется закрыть собой в момент опасности… или хотя бы коснуться ее руки под столом в библиотеке.

Я горько усмехнулась своему отражению. Поцелуи и объятия были для меня такой же недостижимой сказкой, как и драконы.

Я накинула плащ, расправила ворот темно-синего платья, на котором серебряной нитью был вышит главный символ Морвена – семилучевая зарница. Взяла со стола сонник наблюдений – тонкую тетрадь в темной коже, – и вышла из комнаты.

В коридоре уже слышались шаги: воспитанницы спешили на утреннюю службу. Я прижала сонник к груди и направилась к лестнице. Внизу, в главном холле, шумела привычная утренняя суета, наполняя пространство шорохом тяжелой ткани и приглушенным гулом голосов.

Среди толпы я заметила высокого парня с факультета Хранителей Истины – одного из тех, кого в Ильваре знали все – Ивен Арклей. Старая родословная, богатая семья, безупречные манеры и спокойная уверенность человека, которому с детства было обещано блестящее будущее. Поверх формы на нем был накинут темно-бордовый плащ с меховой отделкой на вороте, а серебряная застежка в форме круга, рассеченного молнией, тускло поблескивала в холодном утреннем свете, падавшем из высоких окон холла. Русые волосы были аккуратно зачесаны назад, открывая правильное, слишком красивое лицо с прямым носом и светлыми глазами. Он стоял чуть в стороне от остальных, расслабленно опираясь плечом о каменную колонну, о чем-то негромко разговаривал с друзьями и время от времени улыбался краем губ. Несколько учениц неподалеку украдкой следили за каждым его движением.

Я тоже задержала взгляд на его лице. Этого хватило, чтобы кто-то врезался в меня плечом. Сонник выскользнул из рук и с глухим стуком упал на каменные плиты.

На мгновение взгляд того самого Хранителя скользнул по мне и тут же ушел дальше.

Конечно. Такие, как он, не замечали таких, как я.

– Ох, прости! Задумался и не заметил тебя, – раздался над ухом звонкий голос.

Парень, сбивший меня, ловко поднял тетрадь и протянул мне.

Я машинально отметила темно-зеленую форму Лекаря и отсутствие перчаток на руках. Значит, не из тех, чья сила могла причинить вред случайным прикосновением. И только после подняла взгляд.

Передо мной стоял юноша, который казался полной противоположностью царящему в Ильваре холоду. Растрепанные каштановые волосы, широкая, обезоруживающая улыбка. И удивительно теплые карие глаза, которые смотрели на меня с искренним любопытством. Несколько верхних пуговиц его темно-зеленой рубахи были расстегнуты – в такой час это выглядело почти вызывающе.

– Ты не ушиблась? – спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: – Я Килан. А тебя я что-то не припомню. Ты новенькая?

Я замерла, прижав сонник к груди. Внутри шевельнулось что-то странное – на грани смеха и глухой обиды.

– Я здесь уже девять лет, Килан, – сказала я.

Он моргнул. Брови взлетели вверх, а улыбка стала шире и приобрела легкий виноватый оттенок.

– Девять? – переспросил он. – Серьезно?

Я кивнула.

– Я из Крыла Сновидцев.

– А-а… – протянул он с таким видом, будто это все объясняло. Хотя по глазам было ясно – не объясняло ничего. Но, не теряя своей легкости, он тут же продолжил:

– Слушай, это, наверное, прозвучит глупо… но вы там правда видите будущее? Можешь сказать, я получу допуск к нижней лечебне?

Я на мгновение задумалась, а потом спокойно ответила:

– Получишь.

Это было не пророчество. Просто он не уточнил, когда именно, а за все годы в Ильваре я не знала ни одного лекаря, которого в конце концов не допустили бы до нижней лечебни. Кого-то – с первого раза. Кого-то – с десятого.

Килан, похоже, этого не уловил. Его лицо тут же просветлело.

– Ну, теперь-то я тебя точно запомню, – заговорщически подмигнул он. – До встречи на лекциях, Сновидица!

Его окликнули друзья, и он тут же умчался, оставив после себя легкий запах печеных яблок и странное, теплое недоумение.

Крыло Сновидцев располагалось в самой тихой и удаленной северо-восточной части замка. Высокие стрельчатые окна выходили на океан; под ними лежали только скалы и постоянно шумел прибой. К крылу примыкала узкая круглая башня, поднятая над остальными постройками Обители. Ее стены были сложены из темного камня, выеденного солью и ветром, а крутая крыша почти всегда терялась в низких облаках.

В кабинете магистра Дорна пахло сушеным шалфеем и горькой полынью, от которых слегка першило в горле. В центре комнаты стоял массивный письменный стол с кожаной вставкой. На нем лежали раскрытая книга и несколько исписанных листов с аккуратными столбцами имен и коротких пометок. Вдоль стен тянулись книжные полки, а между ними висели карты: созвездия, лунные циклы, схемы сна. У окна стоял телескоп, направленный не в небо, а к линии горизонта, где море сливалось с облаками.

Магистр сидел за столом. Его длинные пальцы с аккуратно подстриженными ногтями неподвижно лежали на раскрытых листах моего сонника. Он производил спокойное, почти домашнее впечатление: мягкий шерстяной жилет, морщинки у глаз, теплый, располагающий взгляд.

– Присаживайся, Мира, – он указал на стул напротив. – Ты бледнее обычного. Снова не спала?

Я осторожно опустилась на край стула, чувствуя, как непроизвольно выпрямляется спина.

– Занималась в библиотеке, магистр.

– Похвально, – он мягко улыбнулся и пододвинул ко мне мой сонник. – Но давай начистоту. В твоих записях за последнюю неделю снова пустые страницы и обрывочные сведения о погоде. Ни одного описания переноса. Ни одной зафиксированной детали чужого пространства.

Он подался вперед, и я увидела свое отражение в его очках. Две крошечные серые точки на фоне огромных линз.

– Мира, мы здесь не для того, чтобы наказывать тебя. Мы здесь для того, чтобы понять природу твоего дара. Пойми: то, что с тобой происходит, – уникально. Ты не просто видишь сны. Ты становишься их частью. И это невероятно ценно.

Я почувствовала, как ладони под столом стали влажными.

– Я не могу это контролировать.

– Вот именно, – он слегка оживился, хотя голос остался таким же ровным. – Оно случается само. А мы хотим, чтобы им можно было управлять. Представь, какие возможности откроются перед тобой, когда ты перестанешь быть жертвой собственного дара.

Представить это было трудно. Я видела совсем другое: еще больше разбитых висков и еще больше тел под окнами.

– Видишь ли, Мира, – продолжил он, – я убежден, что все дело в желании. Вернее, в его отсутствии. Мы девять лет топчемся на месте, потому что пытаемся взломать дверь, которую ты подпираешь с той стороны.

Он сложил ладони домиком и задумчиво посмотрел на меня поверх очков.

Я тяжело вздохнула. За девять лет мы действительно перепробовали многое. И не все способы приходились мне по душе.

На пятом году обучения были настои из корня мандрагоры. От них у меня трое суток дрожали руки, а зрачки не сужались даже на ярком свету. Я почти не приходила в себя, но мое тело оставалось в постели. Переноса не произошло.

На шестом году – испытание управляемым страхом. Неделя в подвальных кельях под присмотром сестер: темнота, холодная вода, внезапные звуки. Они пытались вызвать инстинкт бегства – заставить меня искать выход за пределами этих стен. В итоге я заработала лихорадку и истощение.

Потом были медитативный транс и обряды отрешения. Меня даже лишали сна на четверо суток, надеясь, что крайняя усталость разрушит барьер и выведет мое сознание за пределы тела. Но каждый раз результат был один: я просто засыпала, измученная и опустошенная. И ничего не происходило.

Магистр слегка наклонил голову, и свет из окна блеснул на его линзах, превратив глаза в два непроницаемых белых круга.

– Девять лет, Мира, я наблюдаю, как ты сопротивляешься собственной природе. Но те редкие случаи, когда перенос все же происходит… – он сделал короткую паузу, – случаются вопреки нашим попыткам. В самый неподходящий момент. Без настоев, без свидетелей, без давления. И я думаю, проблема не в даре. Проблема в тебе. Ты должна захотеть оказаться в другом месте. Нам нужно найти для этого достаточный повод.

Моя фантазия, и без того истощенная бессонницей, тут же подкинула образ – нелепый и пугающе ясный. Меня снова уводят в подземелье. Запирают в сырой камере. А за решеткой, в шаге от меня, накрывают стол: жаркое, еще теплый хлеб, янтарный мед, орехи, фрукты. Все рядом, но не достать.

«Засыпай, Мира. Закрой глаза. Перейди по ту сторону решетки – и ешь», – говорит магистр. Затем разворачивается и уходит.

– Иди, Мира, – мягко сказал магистр. – А я подумаю, как еще мы можем помочь тебе раскрыть свой дар.

Я моргнула, возвращаясь в реальность. Магистр протянул мне сонник и вернулся к своим инструментам.

После разговора с Дорном мне нужно было идти в комнату наблюдения на уже начавшееся практическое занятие по трактовке сновидений. Я вышла в коридор, прижимая тетрадь к груди.

Мысль о накрытом столе, еще минуту назад казавшаяся глупой, теперь не отпускала. Если магистр Дорн решит, что «нужда» – лучший стимул, его следующая идея может оказаться именно такой.

Нужно будет зайти в трапезную и взять с собой еду. И побольше.

В отличие от жилых корпусов, где вечно хлопали двери, звучал смех и слышался топот ног, в Крыле Сновидцев меня встретило только гулкое эхо. Оно послушно следовало за мной по коридору и отражалось от холодных стен.

Я толкнула тяжелую дверь в одну из комнат наблюдения. Внутри царил вязкий полумрак. Несколько низких свечей, расставленных по кругу у стен, горели ровно, давая тусклый, теплый свет. Тяжелый землистый запах словно прижимал к полу, навевая сонливость. В центре, на циновке, лежал парень – один из недавно поступивших к нам предсказателей, которого профессор Бриона тут же решила испытать. Вокруг спящего замерли наблюдатели – восемь человек. Они сидели в кругу, опустив головы, их веки подрагивали. Все они уже вошли в транс и держались за чужое видение, фиксируя детали.

У изголовья предсказателя на коленях сидела Амелия. Она была якорем из Крыла Тихих и среди сновидцев сразу выделялась – не только серо-стальным платьем вместо нашего темно-синего, но и почти невозможной здесь жизнерадостностью. В комнате, где все говорили вполголоса, скрывали зевоту и смотрели на спящего так, будто он уже одной ногой стоял в могиле, Амелия казалась человеком, случайно принесшим с собой утро.

Ее ладони спокойно лежали на коленях, но в любой момент она могла коснуться предсказателя и коротким импульсом своей силы выдернуть его даже из самого глубокого кошмара – так, чтобы ни один из наблюдателей при этом не пострадал.

Участие в заданиях других Крыльев в Ильваре поощрялось. Считалось, что так одаренные лучше понимают границы собственного дара и учатся использовать его не только в привычных условиях.

За кругом, ближе к стенам, расположились трактователи с раскрытыми сонниками. Они не входили в сон, только слушали и записывали.

В глубине комнаты, в высоком кресле с резной спинкой, сидела профессор. Седые волосы были собраны наверх, несколько прядей выбились у висков и лежали на щеках тонкими светлыми нитями. Черное платье с потускневшей вышивкой мягко спадало на подлокотники. На пальцах поблескивали узкие кольца.

Она подняла на меня глаза. Затем слегка повела рукой, указывая на остальную группу студентов, не участвующих в испытании.

Я тихо прошла мимо наблюдателей, опустилась рядом с одной из девушек и тихо спросила:

– На какой стадии они?

– Только вошли, – так же тихо ответила она.

Я с облегчением выдохнула. Значит, я почти не опоздала.

– Здесь вязко, – первым заговорил Томас – парень, сидящий слева от Амелии. Его голос был ровным, почти отстраненным. – Ил. Холодная вода доходит до колен.

– Темно, – сразу подхватила девушка напротив. Ее звали Нали. – Неба не видно. Только дно и… оно светится.

– Я вижу огни, – добавил худощавый парень справа. – Ровный круг. Как свечи. Только под слоем мутной воды.

Комната будто замерла. Те, кто был в кругу, уже не принадлежали этому месту.

– Он напуган. – снова заговорил Томас. – Пытается вытащить ногу. Не получается.

Парень на циновке тихо застонал. Его плечи напряглись под руками Амелии.

– Что-то движется, – произнес один из старших учеников у дальней стены. Его голос был глубоким, тяжелым. – Что-то поднимается… Из круга…

– Зарница… она прекрасна, – выдохнул Томас.

Парни в кругу подозрительно притихли.

– Оторвись от ее обнаженного тела, дубина, и подними взгляд к глазам, – резко перебила его Нали. Даже с закрытыми глазами ее лицо перекосилось.

– Я и смотрю, – упрямо отозвался тот. И тут же добавил: – Жуть какая…

– Она подходит, – продолжил старший, будто не слыша остальных. – Берет его за подбородок. Поднимает голову…

– Что она делает? – спросила Нали. Теперь в ее голосе было больше растерянности, чем злости. – Я не понимаю…

– Она… запускает пальцы ему в рот, – медленно сказал Томас. – Она рассматривает его зубы?

В круге кто-то нервно выдохнул.

Парень на циновке задрожал сильнее. Челюсть у него заходила ходуном.

– Выводить? – встревоженно спросила Амелия.

– Рано, – коротко ответила профессор Бриона.

В следующее мгновение парень дернулся всем телом. Его дыхание сорвалось в хрип.

– Что произошло? – спросила профессор, когда тишина затянулась.

– Она его ударила, – вскрикнула Нали, хотя ее глаза были закрыты. – Лбом в челюсть!

– Кровь… много крови, – вразнобой забормотали наблюдатели.

– Она держит его зубы в руке, – добавил старший. В его голосе проступило напряжение. – Смотрит на них с удовольствием. Поворачивает ладонь…

Кто-то шумно вдохнул.

– Зубы. Они падают в воду и меняются, – снова заговорил Томас. – Они растут. Это уже не зубы…

– Что за… – резко выдохнула Нали.

– Люди! – ответил старший и замотал головой. – Тела… падают на дно. Их там уже… много. Целая гора.

Тишина стала плотной.

– Как братская могила, – глухо добавил худощавый.

У меня по спине прошел холод.

– Она снова к нему, – сказал старший. – Тянется. Рот открывает… – его голос сорвался. – Слишком широко…

– Выводи, – приказала профессор.

Амелия коснулась руками лица предсказателя. Парень распахнул глаза, закашлялся и тут же повернулся на бок, его вырвало.

В ту же секунду очнулись все восемь наблюдателей. Кто-то схватился за голову, кто-то жадно втягивал воздух, словно вынырнул из глубины.

Парень на циновке сплюнул и тут же полез в рот, судорожно проверяя, на месте ли зубы.

– Хорошая работа, Амелия, – спокойно сказала профессор Бриона.

Она скользнула взглядом по приходящим в себя наблюдателям. Те больше не вмешивались – сидели молча, опустив головы, выравнивая дыхание. Их часть была закончена.

Профессор перевела взгляд на трактователей.

Те зашевелились. Кто-то выдохнул, кто-то начал торопливо перелистывать записи. В комнате повисла тяжелая пауза.

– Итак, – Бриона обвела их взглядом. – Какие будут версии? С чего начнем разбор?

– Болото – это застой, – первым заговорил долговязый парень в очках. Он говорил быстро, будто боялся потерять мысль. – Классический символ. Погружение по колено означает, что субъект увяз в затяжном конфликте. Грязь, ил – это постыдные тайны или социальное падение. Но огни… огни все ломают.

– Почему ломают? – прищурилась Бриона.

– Потому что они в форме круга, – вмешалась девушка с длинной косой, что сидела в первом ряду. – Круг – это защита. Сакральное пространство.

– Если это защита, – буркнул очкарик, не глядя на нее, – почему он не защитил его от нее?

– Потому что это ритуал, – не сдавалась девушка. – Болото – жертвенная среда. Огни на дне похожи на храмовые свечи. Получается, он не тонет, а проходит… инициацию.

– Хорошая инициация, – фыркнул Эран, один из светловолосых близнецов, и добавил: – с выбитыми зубами.

Он кивнул в сторону наблюдателей, которые сидели, не поднимая глаз.

– Посмотри на их состояние… Они до сих пор в себя прийти не могут.

– Потеря зубов во сне – это всегда к потере силы, – справедливо заметил очкарик.

– Значит, мы имеем беспомощность, – подхватил Эран, нахмурившись. – Страх перед неизвестной силой. Возможно… смертью?

– Не обязательно, – возразил его брат. – Это может быть страх утраты положения. Или старость.

– Но потом эти кости становятся людьми, – напомнил очкарик. – Они падают на дно. Их становится больше. Это не инициация. И даже не потеря силы.

Пауза.

– Это война, – одновременно сказали близнецы.

– Война, – повторила Бриона, словно пробуя слово на вкус.

Трактователи замолчали. По рядам прошел глухой шепот.

Я видела, как они пытаются натянуть знакомую сетку символов на увиденное, но ничего не сходилось. Святость огней спорила с гнилью болота, спокойствие круга – с насилием происходящего, а привычный символ «потери зубов» превращался в нечто совсем иное – в способ порождения новых тел.

Наблюдатели по-прежнему молчали. Они сделали свое: увидели и передали. Дальше это уже было не их дело.

Профессор Бриона сделала паузу, позволив тишине впитать в себя их неуклюжие догадки.

– Неплохо для начала учебного года, – сухо сказала она. – Но не забывайте, где вы находитесь. Гадать будете на ярмарке, если вас отчислят. Здесь мне нужны не предположения, а структурный анализ.

Она обвела трактователей взглядом, который, казалось, пригвоздил каждого к полу.

– К завтрашнему рассвету на моем столе должен лежать полный письменный отчет. Одна версия. Последовательная, с опорой на услышанное. Я хочу увидеть, кто из вас подойдет к сути ближе остальных.

Она поднялась и сделала несколько шагов к двери, но у самого выхода остановилась и обернулась.

– Амелия, можешь возвращаться в свое Крыло. Наблюдатели и трактователи свободны на ближайший час. Вам не помешает отдохнуть и привести мысли в порядок. Остальные – уберите здесь все.

Амелия мягко коснулась предплечья парня, который все еще сидел на циновке, ссутулившись, и смотрел на свои пустые ладони.

– Эй, – тихо позвала она. – Это просто образы. Видишь? Все зубы на месте.

Она дождалась, пока он поднимет на нее мутный, расфокусированный взгляд, и ободряюще улыбнулась:

– Пойдем на террасу. Морской воздух и водяная взвесь – лучшее средство, чтобы смыть остатки транса. Идти сможешь?

Парень неуверенно кивнул. Она помогла ему подняться и повела в сторону боковой двери, ведущей во внешние галереи. А мы… мы остались убирать последствия его видения.

Мы очистили циновку и оставили ее сушиться. Смахнули пыль и вымыли полы.

Работа была механической, и мысли текли ей в такт – неглубоко и лениво. Я не собиралась ломать голову над кошмаром того бедолаги. То, что он увидел, еще не было истиной. Ему предстояло месяцами доказывать профессору Брионе, что это не бред его измученного сознания, а нечто большее. Только после долгой череды подтвержденных видений она вынесла бы свой вердикт. А до тех пор его «болото» оставалось лишь его личной проблемой.

Я порадовалась, что зубы в том сне выбивали не у меня. По рассказам самих предсказателей, они не умеют отделять себя от сновидения. И хотя кошмары не оставляют шрамов на коже, первым не выдерживает разум. После таких видений они долго приходят в себя, особенно если там было много крови и боли.

Я невольно обернулась к двери, ведущей на террасу.

Амелия стояла перед парнем и что-то тихо ему говорила, а он ловил каждое слово. Она коснулась его запястья – легко, уверенно. И вдруг он резко подался вперед и обнял ее. Почти отчаянно.

Амелия не отстранилась. Только на мгновение замерла, а потом мягко обняла в ответ, проводя ладонью по его спине, как успокаивают ребенка.

Мелькнула глупая мысль, что на ее месте могла бы быть я.

И тут же исчезла. Во мне вряд ли нашлось бы хотя бы одно слово, способное удержать человека на краю.

Я отвернулась раньше, чем они разомкнули руки.

Мысли вернулись к привычному. К наблюдателям. Им доставалось не меньше: хоть они и присутствуют во сне как бесплотные духи, которых нельзя увидеть или ранить, от ощущений их никто не избавляет. Они чувствуют холод воды и оковы страха так же остро, как и сам спящий.

Я почти с благодарностью подумала о своей бессоннице, тщательно вымыла руки в тазу и вышла.

Из Крыла Сновидцев я направилась в основной корпус. Аудитория, где читали историю политических учений, была моим любимым местом в Ильваре, несмотря на то что ее строгие каменные своды всегда дышали холодом. Высокие стрельчатые окна выходили во внутренний двор, а потемневшие от влаги статуи святых покровителей Морвена укоризненно смотрели на студентов.

Но у кафедры царила совсем другая атмосфера.

Потому что там стоял профессор Гэвин Уолл.

Ему было около тридцати пяти. Он происходил из Уоллов – древнего графского дома Юга, разбогатевшего на открытиях и старых договорах, заключенных еще во времена строительства Световой сети. Когда-то Уоллы участвовали в возведении первых башен, закрепили за собой важные права и за три столетия стали одним из самых влиятельных домов при короне.

Глядя на него, было легко представить его в тронном зале или за столом переговоров, но он выбрал историю. И в его исполнении она не была пыльной наукой, а игрой капиталов, амбиций и предательств, в которой он разбирался с пугающей легкостью.

Откинув назад прядь темных волос, он улыбнулся краем губ. В этой улыбке было столько светского обаяния и холодного ума, что мое сердце привычно пропустило удар.

Политика меня, если честно, не слишком волновала. Нас с детства учили, что Морвен надежно защищен. Световые башни работали без перебоев. Король Луан Второй по-прежнему сидел на троне в столице. Его окружал Совет, в который входили сильнейшие хранители и прорицатели – все до одного выходцы из Дома Семи Обетов. Они видели угрозы еще до того, как те обретали форму, и устраняли их одним росчерком пера. Поэтому политика казалась мне чем-то далеким и уже решенным. Но когда о ней говорил Гэвин Уолл, даже чужие ошибки начинали звучать как тайные признания.

– Итак, господа, – он обвел аудиторию внимательным взглядом, – если вы полагаете, что историю Морвена вершили только короли, адмиралы и герои с памятников, вы ошибаетесь.

Он остановился у огромной карты на стене и кончиком длинной указки коснулся зазубренного берега.

– Возьмем, к примеру, Осаду Трех Мысов. В учебниках она воспета как великое самопожертвование. Но давайте посмотрим правде в глаза. Сорок девять лет назад корабли кочевников подошли к мысу Крейг-Мор. Наши адмиралы были настолько уверены в неприступности скал, что оставили восточный проход практически без присмотра.

Он слегка повернул указку.

– И что же? Враг не стал штурмовать укрепления. Они дождались Черного отлива – редкого явления, когда вода отступает и обнажает донные рифы. Кочевники просто перешли залив пешком, по колено в воде, ведя коней под уздцы, и вырезали гарнизон тылового поста, пока тот мирно спал.

– Но Морвен ведь победил, профессор, – раздалось с третьего ряда. Кажется, это был один из старших учеников. – Осада Трех Мысов считается нашей победой.

– Да, – быстро подхватила отличница, сидевшая рядом со мной. – Мы победили, потому что вовремя подожгли собственные склады с провизией и лишили врага ресурсов. Это была отчаянная, но необходимая мера.

Несколько человек согласно кивнули.

Гэвин Уолл посмотрел на нее и улыбнулся так, словно она повторила именно то, что от нее ожидали.

– Прекрасно, – мягко сказал он. – Вижу, официальную версию вы знаете.

В аудитории сразу стало тише.

– История – это не то, что случилось на самом деле, господа. Это то, что выжившие посчитали нужным записать. И если вы хотите понимать настоящее, ищите не героев. Ищите тех, кто допустил роковую ошибку.

Я смотрела на него, забыв дышать. Он говорил о лжи, просчетах и чужих ошибках, а я в этот момент думала только о том, что он самый честный человек в этом замке.

А потом мой взгляд, совершенно не к месту, опустился к его руке.

К безымянному пальцу.

Кольца не было.

В тридцать пять лет это казалось почти вызовом – с его именем, состоянием и положением.

В кельях учениц не утихали споры о том, кто станет той счастливицей, что войдет в дом Уоллов и однажды займет место графини рядом с ним.

Он продолжал говорить о битве, но я почти не слышала. Смотрела на его губы, на безупречный узел шейного платка, ловила каждый жест его руки.

– Ваша задача к следующей лекции, – Гэвин прошелся вдоль первого ряда, и тонкий запах сандала и дорогого табака коснулся меня, – найти в архивах описание битвы у Крейг-Мор, которое не совпадает с официальной версией.

Он едва заметно кивнул, давая понять, что занятие окончено.

Аудитория тут же наполнилась шуршанием пергамента и приглушенным гулом голосов. Девушки с первых рядов не спешили уходить: нарочито медленно собирали перья, переглядывались и время от времени бросали на профессора многозначительные взгляды.

Я же осталась на месте.

Интересно… что он искал здесь, в сыром и мрачном Ильваре? То, чего не найти на залитом солнцем юге – одаренную жену, достойную его имени?

Или все было проще. Его направила сюда корона – и он просто исполнял долг, считая это назначение… ошибкой.

– Вы не собираетесь уходить, – раздался рядом его голос.

Я вздрогнула и подняла голову.

Гэвин стоял у моего стола, опершись кончиками пальцев о край парты.

– Или у вас остались вопросы?

– Простите, я… я просто задумалась, – пролепетала я, чувствуя, как краска заливает щеки.

Он бросил короткий взгляд на сонник. Затем, не спрашивая разрешения, открыл его.

Мне следовало возмутиться. Сонник был личной вещью. Но я лишь смотрела, как его пальцы касаются моих пустых страниц и ненавидела себя за то, что не отняла тетрадь.

– Ваши коллеги обычно спешат записать увиденное, – произнес он, – а ваш сонник… пугающе пуст.

Гэвин чуть наклонил голову, и прядь волос упала ему на лоб. Он не стал ее убирать. Он ждал ответа.

Я вдруг поняла, что не могу вымолвить ни слова.

Он выпрямился, закрывая тетрадь и возвращая ее мне со словами:

– Надеюсь, ваш доклад окажется содержательнее этого сонника.

Его взгляд на мгновение задержался на моем лице. Он убрал руку от парты и отвернулся.

– Идите, – добавил он уже отстраненно. – Увидимся завтра.

Я должна была ответить ему что-то умное, зацепить, глядя прямо в глаза, а я… Я лишь кивнула, схватила сонник и почти выбежала из аудитории.

Меня тянуло свернуть в библиотеку и погрузиться в пыльные свитки, чтобы завтра поразить Гэвина Уолла своей проницательностью. Мне хотелось доказать ему – и самой себе – что я умею добираться до правды не хуже тех, кто родился под гербами.

Но пришлось напомнить себе, что моя первостепенная цель: пережить новый эксперимент магистра Дорна.

В трапезной я подошла к столу с едой, стараясь дышать ровнее. Булочки были еще горячими, с глянцевой, янтарной корочкой, присыпанной крупными кристаллами сахара и молотыми орехами. Я протянула руку, взяла одну и быстро запихнула ее в глубокий карман плаща. Затем еще одну. И еще. Ткань натягивалась, ладони обжигало жаром свежей выпечки, но я не останавливалась.

– Посмотрите на нее, – донесся шепот со стороны длинного стола, где сидели ученицы с факультета Хранителей Истины.

– Словно год не ела…

– Деревенщина.

Я замерла, сжимая в руке очередную булочку.

Глупые аристократки. Это не им предстоит неделю сидеть в ледяных кельях под неусыпным взором сестер-настоятельниц. Это не их будут доводить до предела, ожидая, что измученное сознание само покинет тело.

Я резко развернулась и пошла к выходу, стараясь не задевать столы раздувшимися карманами.

Разум подсказывал идти в комнату и спрятать добычу. Вместо этого я спустилась в архив при библиотеке.

Архив стал моим убежищем до самого рассвета. Пока за узкими окнами-бойницами бесчинствовал шторм, я сидела в кольце тусклого света, окруженная запахом вековой пыли и свежих чернил. К моменту, когда первые серые лучи коснулись корешков фолиантов, передо мной лежал результат бессонной ночи. Буквы выстроились на бумаге ровным, каллиграфическим строем, а объем найденного материала заставил бы побледнеть от зависти любого отличника с факультета Хранителей.

Наверное, мне следовало насторожиться раньше. Слишком много было слов для битвы, которая длилась всего несколько часов. Но мой разум, истощенный бессонными ночами, был нацелен лишь на одно: найти и зафиксировать.

Пока я не открыла труд Орена Вальта. Книга была тонкой, неприметной, с потрескавшимся корешком и почти стертым названием. Я прочитала первую страницу. Потом вторую. А потом посмотрела на свою безупречную стопку записей.

Через полчаса все мои записи лежали в мусорной корзине.

Я взяла новый лист, написала всего два абзаца. Закрыла чернильницу, спрятала лист в сонник и направилась в свою комнату.

Булочки, остывшие и смятые, перекочевали в ящик прикроватной тумбы – жалкий запас на случай, если Дорн неожиданно нагрянет. Затем я стянула сапоги и плащ и, прямо в темно-синем форменном платье, рухнула на кровать.

Сон накрыл меня мгновенно.

Казалось, не прошло и пары минут, как колокол на Северной башне пробил семь утра. Звук был тяжелым, медным, он прошивал стены насквозь.

Я заставила себя разлепить глаза, села за стол и пододвинула к себе сонник.

В Крыле Сновидцев такие тетради были у каждого, но их содержимое зависело от дара, которым обладал ученик. У наблюдателей страницы пестрели образами чужих снов и видений. У трактователей книги пухли от логических схем, цитат и попыток уложить чужой бред в стройную систему.

Мой сонник был другим. На обложке стояло клеймо – «Проводник».

Звучало почти возвышенно. Если не знать, что только у проводников рядом с пометкой «риск» значилось: «крайне высокий риск телесного повреждения». Предсказатели могли похвастаться разве что высоким риском психологической травмы. У остальных такой графы не было вовсе.

Я открыла чистую страницу. Гладкая, цвета топленого молока бумага ждала записей, но кончик пера замер в воздухе.

Снова ничего. Только пустота, звон в ушах и ни единого образа. Мое проклятие словно издевалось над магистром: пока другие сновидцы тонули в чужих жизнях, я не видела даже смутной тени. Но сдавать Дорну чистую тетрадь означало напрашиваться на наказание.

Я прижала перо к бумаге и вывела:

«8 октября. За окном беснуется шторм. Ветер с такой силой швыряет водяную взвесь в стекло, что оно жалобно дребезжит. Море внизу превратилось в сплошное белесое месиво, где клочья пены смешались с низкими тучами».

Я закрыла сонник, достала из массивного шкафа свежее платье и направилась в купальню.

Вода взбодрила и помогла пережить первую лекцию. На второй я начала терять отдельные слова. На третьей поймала себя на том, что уже минуту смотрю в одну точку между плечами впереди сидящего Хранителя и пытаюсь вспомнить, что это за предмет.

На истории мой доклад лег на кафедру последним.

Один-единственный лист.

На фоне чужих аккуратных стопок, перевязанных тесемками, он выглядел почти неприлично.

Гэвин опустил взгляд на лист.

– Признаться, я ожидал от вас большего рвения.

Я почувствовала, как пальцы леденеют, а спина становится неестественно прямой. У распахнутых дверей кто-то негромко хмыкнул.

В другой день я бы промолчала. Позволила бы ему решить, что перед ним очередная сновидица с пустым сонником и жалкой попыткой отделаться парой строк. Но я не спала всю ночь не для того, чтобы снова стать пустым местом.

– Сначала у меня было двадцать семь страниц выписок из «Поздних хроник» и показаний гарнизона. Я изучила даже песни о Трех Мысах. К рассвету осталось это.

Его бровь едва заметно дрогнула.

– Два абзаца?

– Два абзаца, профессор, в которых я не оставила камня на камне от официальной версии битвы у Крейг-Мор, – ответила я, глядя ему чуть ниже глаз, на безупречный узел шейного платка.

Прижав к груди сонник, я почувствовала, как под пальцами гнется край обложки.

– На складах хранилось масло для световых башен и стеклянные сферы, а не провизия, как утверждают официальные хроники. Поджог был не просто «лишением врага ресурсов». Это была огненная стена. Сто тридцать девять человек сами вскрыли бочки, разлили масло по восточному берегу и подожгли его. Но даже после этого они не отступили. Они остались у огня. Поддерживали пламя и удерживали врага на рифах до тех пор, пока не вернулся прилив.

Гэвин не перебил, и я закончила свою мысль.

– Битву выиграли не великие воины и не стратеги, а сто тридцать девять простых работяг, у которых хватило решимости сгореть за Морвен. Но у Морвена не хватило сил признать, кто именно его спас.

Тишина, повисшая между нами, затянулась. Я заставила себя поднять взгляд.

Его глаза были темными и спокойными, но что-то в них изменилось. Исчезла мягкая снисходительность, с которой преподаватели обычно смотрят на уставших сновидцев. Теперь он смотрел так, будто давно хотел услышать нечто подобное, но не ожидал услышать это от меня.

– Избыток деталей часто служит лишь ширмой для сокрытия сути, – сказал он, медленно кивая.

Затем он опустил взгляд на кафедру, аккуратно снял мой лист с общей стопки и положил отдельно, ближе к себе. Кажется, он хотел что-то сказать, но в этот момент пол под ногами странно качнулся.

Я моргнула. Свет из высоких окон расплылся мутным пятном. В ушах зазвенело.

– Мирена?

Его голос донесся до меня словно из-под воды.

От этого у меня перехватило дыхание сильнее, чем от любой похвалы.

Он знает мое имя.

Пол окончательно ушел из-под ног. Я почувствовала, что падаю, но удара о холодные плиты не последовало. Вместо камня меня встретили его руки.

Одна ладонь жестко перехватила меня за талию, вторая – под лопатки, не давая голове откинуться назад. Это было странное, почти пугающее ощущение. Его дыхание оставалось ровным, почти спокойным, но сердце под моей щекой билось быстрее, чем следовало.

Мир дернулся. Гэвин подхватил меня выше, отрывая от пола.

Кафедра, высокие окна – все смазалось в серую полосу. Потом был коридор. Холодный воздух. Быстрые шаги. Я слышала его дыхание у самого уха, чувствовала тонкий запах сандала и дорогого табака, окутывающий меня, и непривычную уверенность его рук, от которой мне вдруг стало одновременно страшно и спокойно.

– Потерпи немного, – негромко сказал он. – Крыло Лекарей уже близко.

Терпеть?

Да я была готова терять сознание каждое утро. Лишь бы снова оказаться в этих руках. Это была моя последняя ясная мысль.

А потом все исчезло.

Я очнулась от запаха полыни – сухого и горького. Он всегда держался на рукавах магистра Дорна.

Магистр сидел у моей постели, сложив руки на набалдашнике трости. На стенах тускло горели лампы, отбрасывала на его лицо неровный, больничный свет, от которого морщины у глаз и тени под ними казались глубже.

Я осторожно приподнялась на локтях и отодвинулась к стене. Взгляд скользнул к окну, за которым сгущались сумерки, затем – к накидке, небрежно брошенной на спинку кресла, на котором сидел магистр. Первая связная мысль оказалась до боли нелепой: надо было оставить пару булочек в карманах, а не выкладывать все в ящик.

– Пришла в себя, – сказал магистр. – Ты напугала нас, Мира.

– Сколько я проспала?

– Почти весь день.

Он подался вперед, вглядываясь в мое лицо так, словно пытался отыскать на коже следы чужой пыли.

– После обморока что-нибудь было? Образ, звук, чужие стены?

– Нет, – с трудом выдавила я. – Только темнота.

Дорн тяжело выдохнул и откинулся на спинку кресла. Напряжение в его плечах чуть ослабло, но тревога из взгляда не ушла.

– Мира, Мира, Мира… – тихо произнес он. – Что же мне с тобой делать?

– А что говорит лекарь? – осторожно спросила я.

Дорн посмотрел на меня поверх очков. В этом взгляде было слишком много усталого понимания.

– Лекарь говорит, что тебе нужен покой. Горячая еда. И сон…

– Может, стоит так и сделать? – тихо спросила я, глядя на свои бледные руки.

Он долго молчал. Его взгляд ушел к окну, за которым сад медленно тонул в сумерках. В стекле отражалось неподвижное лицо магистра, и на мгновение мне показалось, что он видит не мокрые ветви и серое небо, а нечто совсем иное.

– Ты говоришь так, будто я твой враг, Мира.

– Нет, магистр. Просто иногда мне кажется, что мой дефектный дар для вас важнее моей жизни.

Эти слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

Дорн не рассердился. Он лишь снял очки, протер стекла краем платка и снова надел. От этого простого движения он вдруг показался не строгим наставником, а очень уставшим человеком, который слишком долго искал ответ и уже начал отчаиваться.

– Возможно, – сказал он, – я заслужил, чтобы ты так думала.

Я подняла глаза.

Он выпрямился, опираясь на трость.

Дорн постоял минуту, глядя на меня, словно хотел добавить что-то еще, но в итоге только махнул рукой и вышел. Я осталась лежать в полумраке, слушая, как дождь барабанит по стеклу. Внутри было пусто и тихо.

Вскоре принесли поднос: густой мясной бульон, кусок серого хлеба, масло, сыр и кружку с укрепляющим настоем.

Я ела медленно, не доверяя ослабевшим рукам. Густой бульон обжигал горло, возвращая телу забытое ощущение тяжести и тепла. Серый хлеб с маслом казался вкуснее любого десерта. Я допила горьковатый настой и, взяв с подноса сыр, откинулась на подушки.

Делать было нечего, и я принялась разглядывать знакомые стены, который за девять лет успела выучить до последней трещины.

Крыло Лекарей занимало одну из самых старых галерей замка. Высокие каменные своды уходили вверх так высоко, что ребра арок терялись в густом полумраке. Узкие стрельчатые окна сейчас были затянуты серой пеленой дождя, за ними угадывались лишь размытые силуэты деревьев в саду. Моя койка была одной из многих, расставленных вдоль стены. Простые деревянные кровати отделялись друг от друга тяжелыми занавесями из грубой ткани. Рядом с каждой кроватью стоял низкий столик – на моем теснились пузатый глиняный кувшин с водой, пустой стакан и несколько пузырьков с микстурой. У противоположной стены темнели шкафы, заставленные банками, склянками и пучками сухих трав.

И тут мой взгляд замер.

– Профессор? – выдохнула я.

Его фигура, четко очерченная светом из коридора, застыла в дверном проеме. Темные волосы растрепались от сырого ветра, тяжелый дорожный плащ блестел от капель дождя. В руках он держал мой сонник, бережно укрыв его от дождя полой плаща.

Профессор Уолл сделал шаг внутрь и коротко кивнул дежурной сестре у дальнего стола. Та ответила таким же сдержанным поклоном и вернулась к журналу.

Я же не нашла ничего лучше, чем быстро запихнуть остатки сыра в рот. И замерла, боясь даже пошевелиться.

Гэвин остановился в паре шагов от моей кровати. В полумраке его глаза казались почти черными. Он скользнул взглядом по пустому подносу, затем – по моему лицу, задержался на лихорадочно блестящих глазах.

– Вижу, аппетит к вам вернулся, Мирена, – сказал он.

Я промолчала.

– Вы обронили свой сонник в моей аудитории, – продолжил он ровным тоном, в котором не было ни тени неловкости. – Я собирался передать его сестрам, но счел правильным вернуть вам книгу лично.

Он подошел ближе – так близко, что я видела капли на воротнике его плаща – и протянул мне тетрадь.

Мои пальцы лишь сильнее сжали край одеяла.

Заметив это, он положил сонник на край постели и сам опустился в кресло рядом.

– Как вы себя чувствуете, Мирена? Лекари уверяют, что это был всего лишь упадок сил.

Я снова не ответила. Кусочек сыра во рту казался огромным и совершенно несъедобным. Любая попытка заговорить грозила превратиться в позор, поэтому я лишь сжала губы и уставилась на свои руки.

Гэвин перевел взгляд на окно, где дождь рисовал на стекле косые линии, затем снова посмотрел на меня. В его осанке появилось что-то новое – едва уловимая мягкость, непривычная для преподавателя.

– Примите мои извинения за резкость в аудитории, – сказал он. – Я видел ваше состояние утром и все же начал с упрека.

Он замолчал, ожидая ответа.

Секунды тянулись, наполняя верхнюю лечебню гулкой тишиной. Его взгляд скользнул к моему виску, задержался на плотно сжатых губах.

– Вы молчите, – произнес он тише.

Я опустила голову еще ниже, отчаянно пытаясь не подавиться этим несчастным куском сыра.

Он еще мгновение смотрел на меня, затем поднялся. Подошел к двери, положил руку на темное дерево – и остановился.

– Отдыхайте, Мирена, – сказал он и вышел. Через секунду в галерее снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шумом дождя.

Я наконец заставила себя начать жевать. Сыр казался безвкусным, как кусок воска. С трудом проглотив его, я откинулась на подушки и закрыла лицо руками.

Какая нелепость.

Девять лет в Ильваре меня учили светскому этикету: держать осанку, правильно входить в зал и вести беседу. Я знала, как поблагодарить за то, что он не стал передавать сонник в чужие руки и как ответить на извинения аристократа, чтобы подчеркнуть свою воспитанность. И вот лучший шанс доказать Гэвину Уоллу, что за происхождением из трущоб скрывается достойная ученица, был бездарно упущен.

И все из-за куска сыра.

Два дня в верхней лечебне прошли почти неприлично спокойно. Я спала урывками, ела все, что приносили сестры, и пила горькие укрепляющие настои. Возвращаться к занятиям я не спешила, хотя прекрасно понимала: за каждую пропущенную лекцию потом придется расплачиваться долгими вечерами в библиотеке. Но раз уж лекарь велел отдыхать, спорить с ним казалось верхом неблагодарности. Поэтому я лежала под грубым шерстяным одеялом и смотрела в потолок, рисовала узоры на стекле, изучала надписи на склянках и иногда открывала книгу – ровно настолько, чтобы тут же закрыть ее и снова притвориться больной чуть убедительнее.

Когда меня наконец выписали, Ильвар встретил меня уже другим. Смех, который обычно эхом разносился под высокими сводами, стих. Ученики больше не бегали. Они ходили с опущенными головами и разговаривали вполголоса.

У досок объявлений в главном холле всегда было многолюдно. Но теперь там не обсуждали экзамены и списки на практику. Сгрудившись плотным кольцом, студенты вглядывались в свежие листы со списками заблокированных трактов, захваченных городов и световых башен, чьи огни погасли.

В трапезной южане – обычно самые шумные за столами – теперь сидели бледные, застыв над нетронутыми тарелками.

Из-за открытых дверей Зала Семи Огней доносился тихий, прерывистый плач.

Никто не произносил это слово вслух на лекциях, но оно уже пропитало стены замка. Война. Она была в дрожащих руках студентов, в том, как профессора теперь смотрели на южан. На этом фоне мой недавний позор с куском сыра казался чем-то из прошлой, бесконечно далекой жизни – той, где самой большой проблемой была неловкость перед профессором.

После трапезной я направилась в Крыло Сновидцев, но на лестнице заметила магистра Дорна в сопровождении леди Октавии – нашей преподавательницы эстетики – и резко свернула в сторону. Меньше всего мне хотелось попадаться Дорну на глаза, а тем более напоминать о себе.

Я шла почти не разбирая дороги, пока не оказалась в тупиковом переходе, ведущем к дубовым дверям ректората.

– Это безумие, господин ректор. Моя семья в трех милях от границы, а вы говорите мне о «программе обучения»?

Голос Гэвина Уолла был едва узнаваем. В нем больше не осталось той бархатной, ленивой уверенности. Теперь он звучал резко, надтреснуто.

Я замерла, прижавшись к холодной нише за статуей покровителя. Дверь кабинета была приоткрыта – видимо, ее не закрыли в спешке.

– Присаживайтесь, профессор, – голос ректора звучал пугающе спокойно. – Вы же читали сводки. Долина Арен пала за одну ночь. Подходы к ней заблокированы.

– Там мои родители! – Гэвин почти выкрикнул это.

– А здесь у вас ученики, профессор Уолл.

В следующий миг я услышала глухой удар по столу.

– У отца старая рана, он не может сам передвигаться. Я должен быть там. Я должен им помочь.

– Без приказа Совета вы за ворота не сделаете ни шагу, – ректор повысил голос. – Вы не просто преподаватель, Гэвин. Вы один из немногих, кого допустили к работе с одаренными. Это делает вас фигурой государственной важности.

– Или пленником? – в голосе Гэвина прозвучала горькая усмешка.

– Мы все здесь заложники своего долга, – отрезал ректор. – Оставайтесь в Ильваре. И работайте.

Гэвин вышел в коридор.

Если бы я встретила его на улице, то не узнала бы. Безупречный узел его шейного платка съехал набок, верхняя пуговица рубашки была расстегнута. На лице проступила резкая щетина, а под глазами залегли глубокие тени, будто он не спал с тех пор, как принес меня в лечебню.

Он шел, не глядя по сторонам, и даже не заметил меня. А я стояла в нише и смотрела ему вслед.

Лекция по истории политических учений началась в полной тишине. Гэвин вошел в аудиторию последним, уже после звонка. Он даже не взглянул на нас.

– Откройте сорок вторую главу, – произнес он бесцветным голосом. – Самостоятельное изучение темы до конца занятия.

Он сел за стол и замолчал.

Студенты реагировали по-разному: кто-то послушно шуршал страницами, кто-то растерянно переглядывался. Гэвин Уолл, который, казалось, мог часами без единой записи рассказывать о хитросплетениях власти, сейчас словно отключился от реальности.

Я даже не стала открывать учебник. С моего места у стены его профиль был виден идеально.

Он сидел неподвижно, подперев голову рукой. Его взгляд был прикован к какой-то невидимой точке в углу. Казалось, он не замечал ни шепота учеников, ни тяжелых вздохов, ни того, как медленно ползла по полу полоса света из окна.

Весь этот час я не сводила с него глаз. Я видела, как опустились его плечи, как побелели костяшки пальцев, когда он непроизвольно сжал край стола. Как потом поднял руку и на мгновение закрыл глаза, плотно прижав ладонь к лицу. Длинные пальцы надавили на веки, затем медленно скользнули вниз. Кожа под его рукой натянулась, обозначив острые скулы, и в этом жесте было столько безмолвного отчаяния, что мне стало трудно дышать.

Когда снова ударил колокол, отмечая конец лекции, Гэвин даже не вздрогнул. Он продолжал смотреть в пустоту, пока аудитория медленно пустела.

Я уходила последней и уже на пороге обернулась.

Он так и не пошевелился – запертый в своей тишине и в этом замке, который внезапно стал клеткой не только для одаренных, но и для него самого.

Четыре года я наблюдала за ним. Сначала с задних рядов, потом пересаживалась все ближе и ближе, пока не заняла место в первом ряду у стены, недалеко от входа. Четыре года изучала его манеры, слушала голос, вдыхала запах сандала и дорогого табака, наполнявший аудиторию с его приходом. Я привыкла к тому, что он недосягаем, безупречен и свободен.

А теперь…

Ректор был прав: Гэвин не мог уйти. Но он хотел этого. А я… я хотела вернуть его прежнего – ту легкую ухмылку, ту едва заметную надменность, которая всегда отличала аристократов от простого люда.

«Ты должна захотеть оказаться в другом месте. Нужен лишь повод», – неожиданно всплыли в памяти слова Дорна. Впервые в жизни они прозвучали не как угроза, а как инструкция.

Остаток дня я провела как в лихорадке. Бродила по переходам, натыкалась на людей, но видела только его лицо – серое, застывшее от бессилия.

Сомнения одно за другим поднимались внутри.

Кто я такая, чтобы лезть в самое пекло войны? Маленькая сновидица, которая не может даже собственный пульс удержать под контролем, когда на нее смотрит Гэвин Уолл. Что если я ошибусь? Промахнусь мимо долины Арен и окажусь не в поместье Уолл, а прямо на поле боя? Я могу просто не проснуться.

Перед глазами вспыхнула строчка из анкеты:

риск телесного повреждения – крайне высокий.

Это были не просто слова. Это была цена за каждый шаг по ту сторону реальности.

Я стояла на открытой террасе, глядя на бушующее море, и спрашивала себя: зачем? Гэвин Уолл едва знает меня. Для него я – случайный эпизод в лечебне, бледная тень, уронившая сонник.

Но каждый раз, когда я пыталась убедить себя отступить, я вспоминала его пальцы, дрожащие над бумагами. Вспоминала, как та самая аристократическая гордость слетела с него, словно тонкая маска. И я понимала: я не смогу просто сидеть на его лекциях и делать вид, что ничего не изменилось.

Наверное, это и есть любовь. Не поцелуи под омелой и не прогулки за руку по саду, о которых шепчутся девчонки. А тихое чувство, выношенное годами, которое внезапно становится тяжелым, почти невыносимым.

К вечеру я была готова рискнуть рассудком и жизнью ради того, чтобы в его глазах снова появилось хоть что-то кроме выжженной пустоты.

Я вошла в свою комнату и плотно закрыла дверь. В Ильваре уже зажгли огни, но я не стала зажигать лампу. Мне нужна была темнота. Я села на кровать, чувствуя, как бешено колотится сердце.

«Помоги ему, – приказала я себе. – Найди его дом. Найди долину Арен».

Не раздеваясь и не снимая сапог, я легла на покрывало и закрыла глаза. Пути назад не было. Только я, мой страх – и образ человека, ради которого я собиралась шагнуть в бездну.

Внутри все дрожало. Всю жизнь я бежала от сна – кусала губы, впивалась ногтями в ладони, щипала тонкую кожу на запястьях, лишь бы не провалиться. Теперь нужно было сделать наоборот.

Я заставила себя расслабиться.

Это было похоже на попытку шагнуть со скалы в надежде, что внизу окажется не камень.

– Профессор Гэвин Уолл, – прошептала я в пустоту и плотнее закрыла глаза.

Я начала воссоздавать его – человека, который нес меня на руках по коридорам замка. Вспоминала тяжесть его рук, шероховатость влажного плаща, его голос, когда он назвал меня по имени. Я вцепилась в его отчаяние, сделав его своим. Но вместо перехода пришло лишь предательское тепло внизу живота и злость на собственное тело.

Темнота за веками снова стала пустой. Она сопротивлялась. Давила на грудь, не давая вдохнуть, выталкивала обратно. Я резко открыла глаза и подскочила.

Все было неправильно.

Я начала мерить комнату шагами, сжимая виски пальцами.

Я должна была его увидеть. Должна была помочь.

Стиснув зубы до боли, я бросила взгляд на пустующую кровать соседки. На нетронутое месяцами одеяло.

Не помню, сколько стояла так. Потом сорвалась с места, схватила ее одеяло, накинула поверх своего, сбросила обувь и снова легла. Два слоя шерсти придавили меня своей тяжестью, вытесняя холод Ильвара. Тепло медленно расползалось по телу – к ногам, к животу, к плечам, которые наконец начали отпускать напряжение.

В комнате было так тихо, что я слышала, как за окном волны бьются о скалы. Этот ритм убаюкивал. Я закрыла глаза.

– Гэвин…

Я произнесла его имя одними губами, медленно, почти бережно, и это дало мне силы не просто уснуть, а осознанно сделать шаг в темноту.

Тяжесть одеял превратилась в давление глубины, и я позволила себе в нее уйти.

Сейчас.

Я рванулась вперед, раздвигая черноту руками.

Страх шептал: вернись, ты разобьешься, – но я упрямо продолжала, держась за единственное воспоминание – его усталый жест, когда он закрывал лицо ладонью.

В следующий миг под ногами оказался холодный камень Ильвара. Я раскинула руки, удерживая равновесие.

Сначала я услышала треск дров в камине. Я зацепилась за этот звук – и из темноты начали проступать очертания камина. Выровняла дыхание, сосредоточилась на деталях. Комната медленно собиралась воедино. Сначала свет, потом тени, потом линии мебели – пока в нос не ударил запах хорошего вина и дорогого табака.

Гэвин сидел в глубоком кресле у камина. Шейный платок был сорван и небрежно брошен на ковер. Белая рубашка была смята, верхние пуговицы расстегнуты, открывая напряженную линию шеи. Справа от него, на дубовом столе, лежала развернутая карта южных провинций, прижатая по углам тяжелой чернильницей и бокалом. Рядом белел лист недописанного письма – всего несколько строк, обрывающихся на полуслове.

Я шагнула из тени.

Он поднял голову. В его глазах, отражавших багровые угли камина, застыло неподдельное неверие. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Тишину нарушал лишь треск дров.

– Мирена?..

В его голосе было столько потрясения, что мне стало страшно, и видение на мгновение дрогнуло.

Мы оба замерли, боясь пошевелиться, словно все могло рассыпаться от одного неосторожного вдоха.

Он лишь слегка приподнял брови в немом вопросе.

Я хотела сказать что-то правильное. Что-то взрослое, спокойное, достойное. Но нужных слов не было. Вместо этого я сделала еще один шаг. Ноги вдруг ослабли, и я опустилась на пол рядом с его креслом.

– Простите, – прошептала я, – но я не знаю, как утешают людей вроде вас.

И, не в силах больше держаться прямо, просто склонила голову к его колену.

Только сделав это, я смутно поняла, насколько странным выглядит мой жест. Слишком близко. Слишком доверчиво. Совсем не так, как ученица должна вести себя рядом с профессором. Но перенос вывернул меня наизнанку: после долгого хождения сквозь темноту тело еще не верило, что снова обрело вес.

Комната держала форму: камин, стол, карта, его руки на подлокотниках. Но вокруг меня все еще оставалась темнота перехода – вязкая, холодная, не желавшая отпускать. Словно коридор между моей постелью и его кабинетом в Ильваре все еще оставался приоткрыт. И в этом зыбком, неправильном состоянии грубая ткань его брюк под моим лбом казалась не нарушением приличий, а единственной точкой опоры.

Его рука на мгновение зависла в воздухе, а затем почти невесомо легла на мои волосы.

– Мирена?.. – выдохнул он. – Зачем вы здесь?

– Я могу помочь, – сказала я тихо, не поднимая головы.

Он замер. Я почувствовала, как его рука в моих волосах напряглась и застыла.

– Чем? – голос прозвучал глухо.

Я подняла глаза.

– Я могу вывести вас отсюда, – я произнесла это четко, хотя сердце в груди билось о ребра, как пойманная птица. – Но это опасно. Слишком опасно, профессор Уолл.

Он не перебил меня, только сузил глаза, вслушиваясь в каждое слово.

– Я никогда не водила за собой других, – продолжила я, стараясь удержать голос. – Нас может выбросить не в поместье, а в десяти милях от него. В лесу. На тракте. На поле битвы. Где угодно. И я не знаю… правда не знаю, сможем ли мы вернуться в Дом Семи Обетов живыми.

Последние слова тяжело осели между нами.

Гэвин убрал руку с моей головы. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. В его взгляде боролись холодный профессиональный скептицизм, выученная аристократическая сдержанность и то дикое, первобытное желание защитить свой дом, которое я слышала, стоя за дверью кабинета ректора.

– Вы понимаете, Мирена, что я не имею права просить вас об этом?

Он чуть наклонился вперед. Его пальцы сжали подлокотники так, что побелели костяшки.

– Я ваш преподаватель. Я старше. Я обязан защищать своих учеников, а не использовать их как способ обойти запреты Ильвара.

Я выпрямилась, все еще сидя у его ног, и встретила его взгляд.

– Вы и не просите, – ответила я, и в моем голосе впервые за все годы обучения прозвучала твердость, которой я сама от себя не ожидала. – Я сама пришла.

Гэвин молчал, глядя в мои глаза.

– Почему вы делаете это?

Я не могла сказать: потому что я люблю вас, профессор. Это разрушило бы все.

– Потому что я тоже пленница, профессор Уолл.

Он долго смотрел на меня.

Потом медленно кивнул.

– Что я должен сделать? – спросил профессор Уолл, когда пауза затянулась.

Мне потребовалось усилие, чтобы собраться с мыслями. Магия переноса работала по своим, не до конца понятным мне законам, но одну закономерность я усвоила твердо: пространство сна забирает только то, что считает частью тебя. Во время редких спонтанных перемещений я всегда оказывалась там в той же одежде, в которой засыпала.

Чтобы забрать его, мне нужно было стереть границу между нами. Сделать его частью своего сна.

– Достаточно просто держать меня, – ответила я.

В этих стенах мои слова прозвучали непривычно тихо и чуждо.

Гэвин медленно кивнул, принимая это условие, и протянул мне руку.

Я замерла, глядя на его раскрытую ладонь. Я видела каждую линию на его коже и отчетливо понимала, что стоит мне коснуться его, и я уже не смогу делать вид, что ничего не чувствую. Потом будет невозможно сидеть на его лекциях, спокойно делать записи и притворяться, будто между нами ничего не произошло. Будто мы не были так близко, не делили одно решение на двоих и не переступали границу, за которую ни мне, ни ему не следовало заходить.

– Вашу руку, Мирена, – напомнил он.

Я подняла голову. Он смотрел на меня сверху вниз с таким напряжением, будто от этого зависела его жизнь.

Я нерешительно протянула руку, но в последний момент пальцы дрогнули и замерли в сантиметре от его ладони. Он нахмурился.

– Что-то не так?

– Простите, – вырвалось у меня. – Я никогда раньше не была на юге. Мне нужно понимать, куда мы идем. У вас есть фотографии поместья?

Его рука опустилась.

– Фотографии… да, у меня есть снимки. Подождите.

Он помог мне подняться и усадил в одно из кресел. Затем быстро пересек комнату и подошел к секретеру. Я сжала ткань платья, пытаясь сосредоточиться на переносе, а не на том, как обжигающе близко всего мгновение назад была его рука.

Гэвин вернулся с тонкой кожаной папкой. Он встал рядом, быстро освободил стол, пододвинул лампу и разложил несколько снимков.

Первым оказался семейный портрет. Гэвин выглядел на нем совсем иначе. Моложе, с дерзким блеском в глазах и без той горькой складки у рта, которую я видела теперь. Рядом с ним была высокая статная женщина в светлом платье – его мать. Отец сидел в кресле, сжимая эфес парадной сабли. Чуть поодаль стоял младший брат, удивительно похожий на Гэвина, только более хрупкий.

Я поймала себя на том, что слишком долго смотрю на снимок, вцепившись пальцами в его края. Эта рассеянность испугала меня.

Соберись, – приказала я себе. – Ты погубишь его, если не запомнишь детали.

Лишь после этого я сосредоточилась на фоне. Широкая парадная лестница из светлого мрамора, ведущая на второй ярус холла. Галерея с портретами предков. Высокие окна, отбрасывающие цветные блики на ковер, лежащий на ступенях. Я внимательно рассматривала перила, вазоны у основания лестницы, изгибы ступеней. Затем пробежалась взглядом по остальным снимкам и выбрала те, что были сделаны в холле. Я рассматривала их медленно, стараясь запомнить каждую линию.

– Я готова, – сказала я, хотя все внутри дрожало от неуверенности.

Он пристегнул ножны с клинком к поясу и встал напротив.

– Держите меня, профессор Уолл. И не отпускайте, пока мы не выйдем.

Гэвин не спешил. Он смотрел на мою ладонь, бледную на фоне темного ковра, затем поднял взгляд на мое лицо. Секунды тянулись. Я видела, как он борется с собой, как сжимаются его челюсти. Наконец он сделал вдох и медленно, с тяжелой решимостью, протянул руку и накрыл мою ладонь. Наши пальцы переплелись.

Сначала ничего не происходило. А потом все резко изменилось. Тьма пришла отовсюду, просочилась сквозь стены, поднялась из пола, стирая камин, кресла и само ощущение опоры под ногами.

Когда темнота стала полной, я воскресила в памяти снимок с лестницей и попыталась выстроить пространство вокруг нас. Лестница проступила сквозь пустоту и тут же исчезла. Темные перила расплылись, словно их и не было. Я решила начать с пола, выкладывая его под нами плитка за плиткой. Но пространство изгибало его под невозможными углами и снова погружало нас в мертвую тьму, где не было ни запахов, ни звуков, за которые можно было бы зацепиться.

Меня повело в сторону. Пространство сна задрожало, готовое вытолкнуть нас обратно в Ильвар, и я поняла, что не справляюсь. Я не могла собрать место, в котором никогда не была.

И в этот момент я почувствовала его руки.

Гэвин не просто держал меня за ладонь. Он притянул меня к себе, стирая остатки дистанции. Одной рукой он крепко обнял меня за поясницу, другой прижал мою голову к плечу. Я уткнулась лицом в его ключицу, чувствуя грубую ткань рубашки и его сбивчивое дыхание.

В сознании всплыл тот самый снимок, но уже другой. Мы стояли в его поместье вдвоем, прямо посреди холла, слишком близко друг к другу. И это вдруг показалось таким правильным и возможным. Просто стоять в кольце его рук, чувствовать его дыхание у виска, тепло его груди и уверенное давление ладони на моей пояснице. На короткое мгновение я забыла о фоне и позволила себе поверить в то, что увидела. И тут же мысленно одернула себя. Нашла время мечтать о невозможном. Тебе никогда не стать графиней. Но сил разорвать эти объятия уже не хватало.

Мы стояли так, пока тьма не перестала давить, а дрожь в пространстве не утихла.

– Простите, профессор, – тихо выдохнула я ему в грудь. – Простите, что не справилась…

– Вы справились, Мирена, – ответил он почти шепотом. – У вас получилось.

Я подняла голову.

Первым, что я увидела, открыв глаза, была узкая полоска лунного света на его шее. Затем я почувствовала его выдох – и то, как его руки сильнее прижимают меня к себе.

– Все в порядке, – тихо сказала я. – Я уже пришла в себя. Могу стоять без помощи.

Гэвин ослабил хватку, но рук не убрал. Он смотрел вперед, на знакомые ему стены. Я проследила за его взглядом. Все было как на снимке и в то же время совсем не так.

Лунный свет просачивался через высокие окна и ложился бледными полосами на мраморный пол, рассеченный длинной трещиной. В глубине поднималась широкая лестница. Перила уцелели, но ковер на ступенях был разорван. Под потолком висела люстра с тускло поблескивающими подвесками. Справа тяжелое знамя с гербом Уоллов сползло со стены и лежало складками на полу. Рядом валялась перевернутая ваза; вокруг лежали осколки и почерневшие цветы. На мраморе темнели пятна крови.

Я тихо всхлипнула.

Гэвин подошел к стене и поднял знамя с гербом. Его темный силуэт на фоне стены, освещенной лунным светом, выглядел надломленным и неподвижным.

Он резко двинулся к лестнице, но сразу остановился. Под его сапогом скрипнула мраморная крошка. Гэвин обернулся, посмотрел на меня, затем перевел взгляд на мою руку.

Я поняла, что он не может оставить меня здесь. Я была его единственным способом вернуться, и он это знал. И все же, несмотря на это, я вдруг особенно ясно почувствовала разницу между ним и собой. Между человеком его круга и такой, как я. Он был обязан взять меня с собой, но идти рядом, держась за руки, мы не могли: это выходило за все допустимые границы.

– Мне нужно найти родителей, – сказал он, подходя ближе. – Следуйте за мной. Держитесь рядом и не отходите ни на шаг.

Я лишь кивнула, не в силах ответить. Страх за него и ужас перед тем, что мы можем найти наверху, сковал горло, но я была готова идти за ним куда угодно.

Мы начали подниматься, стараясь ступать бесшумно. Я держалась чуть позади, но на расстоянии вытянутой руки.

Тишина в доме была густой и выжидающей. Казалось, сами стены, видевшие не одно поколение рода Уолл, молча наблюдают за нами.

На втором этаже сумрак будто сгустился. Гэвин шел впереди, плечи его были напряжены, а пальцы крепко лежали на эфесе клинка.

Мы миновали галерею, когда кто-то резко зажал мне рот и потянул в темный проход. Все произошло в одно мгновение: рывок, резкий запах железа, ударивший в нос, и вспышка ужаса, прорвавшаяся сквозь мысли. И прежде чем Гэвин успел среагировать, мир перед глазами дернулся и свернулся.

– Мирена! – услышала я его крик.

В следующий миг меня буквально выбросило из пространства сна. В ушах стоял гул, меня мутило, словно я лежала на лодке посреди моря. Я даже не сразу поняла, что, несмотря на знакомые стены, лежу на чем-то твердом и горячем, совсем не похожем на мой матрас. Едва я открыла рот, чтобы закричать, как это «что-то» подо мной ожило, рывком перевернуло нас и навалилось сверху, вдавливая меня в постель с такой силой, что из легких выбило воздух. Широкая ладонь, пахнущая металлом, намертво зажала мне рот.

Я оказалась прижата к кровати под тяжелым телом мужчины. Пока он быстро осматривал мою келью – узкое окно, стопку книг на столе, пустующую кровать у противоположной стены, тяжелый шкаф, – я смотрела только на него.

Это был не Гэвин.

В тусклом лунном свете его кожа казалась холодной, почти бронзовой. Волосы у него были мокрые и светлые, неровно подстриженные, словно он сам срезал их ножом. Но сильнее всего пугало другое. Чужак был почти раздет. На нем были только штаны.

Ужас сменился ясной, обжигающей мыслью: я привела в Ильвар врага. Я вытащила из долины Арен того, кто секунду назад схватил меня. А Гэвина оставила там.

Я с такой силой вцепилась зубами в его ладонь, что почувствовала вкус крови. Мужчина замер и медленно опустил взгляд на меня.

Он не отпрянул. Напротив, его ладонь еще плотнее прижалась к моим губам, вдавливая голову в подушку.

Его лицо оказалось совсем близко: темные брови резко сдвинулись к переносице, прямой нос был когда-то сломан и сросся чуть криво. На левой щеке тянулся тонкий шрам, рассекая кожу от виска к скуле. Скулы у него были острые, а губы бледные и плотно сжатые. Но страшнее всего были глаза. Серые, почти светлые, с темным ободком по краю радужки. Они смотрели на меня остро и зло.

Его дыхание коснулось моей щеки, когда он нагнулся ниже:

– Где мы?

Он чуть ослабил давление ладони на мои губы – ровно настолько, чтобы я могла дышать и говорить, но был готов в любую секунду снова оборвать мой крик.

– В моей кровати, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Это не ответ.

– Далеко от долины Арен.

Его глаза недобро сверкнули.

– Точнее, – прошипел он, теряя терпение.

Я выдохнула, чувствуя, как его тяжесть вжимает меня в одеяло. Если он думал, что я из тех дурочек, что будут трястись в истерике и заливать подушку слезами, он ошибался. Страх никуда не делся – он застыл ледяным комом в желудке, но над ним поднялась холодная ярость. У меня не было права на слабость – там, в поместье Уоллов, остался Гэвин, и каждая секунда моего промедления могла стоить ему жизни.

– Вы не в том положении, чтобы требовать от меня точности, – прошипела я в ответ.

Чужак на мгновение замер; в его светлых глазах мелькнул дикий азарт.

– Я бы не сказал, что мое положение так уж плохо, – нагло заметил он. – В отличие от твоего…

Я стиснула зубы. Мы лежали на моей кровати, это было настолько неправильно и настолько противоречило всему, чему меня учили в Ильваре, что сознание с трудом принимало все происходящее.

– Ты вытащила меня из Арена меньше, чем за секунду. Как тебе это удалось?

Я промолчала.

– Что ты используешь?

Несколько холодных капель коснулись моих век, и я закрыла глаза.

Он снова зажал мне рот ладонью, не давая закричать, и навис так низко, что его мокрые пряди коснулись моего лица. Его вторая рука грубо и бесцеремонно скользнула вниз.

Я попыталась вырваться, но все мои попытки оказались тщетны, а крики о помощи тонули в его ладони. Он даже не шелохнулся. Его пальцы грубо ощупали грудь поверх ткани, прошлись вдоль корсета и опустились к бедрам. Я зажмурилась, чувствуя, как ужас выжигает меня изнутри. Но он не искал близости.

– Где эта вещь?

Сквозь пелену слез я смотрела на него. В его глазах не было и тени сочувствия.

– Ты не могла сделать это сама…

Я не могла ответить – его рука все еще давила на мои губы.

– Верни меня обратно, – выдохнул он, и это не было просьбой. – Сейчас же. Слышишь?

Я попыталась ответить, и он тут же ослабил ладонь.

– Я не могу, – мой голос был едва слышным.

– Что значит «не могу»? – он дернулся, его лицо исказилось от ярости и непонимания.

– Я не могу дышать, – произнесла я с трудом. – Если вы сейчас же не слезете с меня, я потеряю сознание. В семь утра прозвенит колокол. И если вскоре после этого я не появлюсь на утренней службе…

Я сделала короткий, судорожный вдох, чувствуя, как его колено давит между моих бедер.

– Сюда придут студенты из Крыла Воинов. Это люди, обученные убивать. Поэтому если вы не слезете с меня, и мы не договоримся, эта комната станет вашей могилой. А вместе с вами погибнет и ваш единственный шанс вернуться в Арен.

Я видела, как он замер, взвешивая мои слова. Затем перевел взгляд на окно, за которым небо едва начинало светлеть, а затем снова посмотрел на меня.

– Ты лжешь, – сказал он глухо, но хватка на моих губах ослабла.

– Проверьте, – сказала я, чувствуя, как медленно меняется расстановка сил.

Он убрал ладонь от моего лица. Тяжесть, давившая на грудь, исчезла, когда он рывком сел на край кровати, отвернувшись от меня.

Я наконец смогла свободно вздохнуть. Воздух резал горло холодом, но я втягивала его снова и снова. Я не спешила. Я выиграла только несколько вдохов. Настоящая борьба еще даже не началась.

Когда дыхание выровнялось, а мысли перестали метаться, я стерла кровь с губ и тоже села. Я не рискнула спустить ноги на пол. Вместо этого вжалась спиной в холодную каменную стену и подогнула колени под себя, создавая между нами хоть какое-то расстояние.

Чужак сидел на самом краю, его широкие плечи были ссутулены, а руки бессильно лежали на коленях. В этом сером предрассветном свете он больше не казался всемогущим врагом, но выводы было делать рано.

– Профессор… – я запнулась, но тут же заставила себя продолжить, – у него есть шанс выжить в поместье?

Мужчина повернул голову. На его губах заиграла усмешка – сухая, лишенная всякого веселья.

– Сомневаюсь…

Я невольно сжала пальцами край подола. Значит, он был там не один. Но сколько их было? Двое? Пятеро? Десяток? Больше? Я хотела спросить, но вовремя прикусила язык. Ничего не помешает ему солгать. Да и знание их численности ничего не даст мне сейчас, кроме новой волны паники, а показывать ему свой страх я больше не собиралась.

Он снова отвернулся к окну, вслушиваясь в первый удар колокола. Когда отзвучал последний, седьмой удар, эхо еще долго дрожало в узком пространстве кельи. Чужак не шевелился, его профиль в предрассветных сумерках казался вырезанным из камня.

– Я верну вас назад, – произнесла я, и мой голос прозвучал неожиданно твердо. – Но только при одном условии. Вы передадите мне профессора. Живым.

Он медленно повернул голову, и в его взгляде мелькнуло нечто среднее между презрением и ледяным интересом.

– Условия ставит тот, на чьей стороне сила, девочка, – вкрадчиво заметил он.

– Ваша сила здесь – ничто, – я выдержала его взгляд, не позволяя себе даже моргнуть. – Без меня вы никогда не покинете это место. Но сейчас утро. Если я не появлюсь на занятиях через час, наставники придут за мной сами. А я не могу вызвать подозрений…

Он подался вперед, сокращая расстояние между нами.

– Когда ты сможешь перенести меня?

– Ночью, – ответила я. – Не раньше. Мне нужно дождаться, пока Обитель уснет.

Он с шумом втянул воздух, но я не дала ему времени на возражения.

– До этого момента вы не сделаете ни шага за пределы этой комнаты и не издадите ни звука. Взамен я перенесу вас в Арен, а вы отдадите мне профессора. Но если вы решите действовать самостоятельно и нарушите правила Обители…

Я сделала паузу, позволяя ему осознать всю тяжесть ситуации, и добавила почти шепотом:

– …мне придет конец. И я вам гарантирую, что следом погибнете и вы.

Я вскинула подбородок, глядя ему прямо в глаза.

– Здесь не берут в плен таких, как вы. Вас просто убьют.

Чужак замер, сжал кулаки и снова разжал пальцы. Видимо, где-то в глубине души он понимал, что в этом месте я была его единственным шансом выжить.

Времени на раздумья нам никто не дал. В коридоре раздались тяжелые, размеренные шаги, а затем послышался голос наставницы.

– В шкаф! – выдохнула я, указывая на массивный дубовый шкаф в углу. – Живо!

Чужак среагировал мгновенно. Он скользнул внутрь как тень. Я едва успела захлопнуть дверцу и подойти к столу, когда дверь приоткрылась. На пороге стояла наставница Алеста, а за ее спиной – незнакомая девушка.

– Мирена, ты уже встала? – голос Алесты был сухим и ровным.

Я показала наставнице сонник, давая понять, что записываю очередную сводку погоды.

Она кивнула:

– У нас пополнение. Поприветствуй новенькую.

Я заставила себя улыбнуться, но в этот момент мне казалось, что все здание Ильвара слышит бешеное биение моего сердца.

– Это Ливия, – наставница отошла в сторону, пропуская вперед девушку. – Она прибыла ночным дирижаблем. Ливия, это Мирена. Проходи, располагайся. Мирена поможет тебе освоиться и покажет, где что находится.

Наставница вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Новенькая сделала шаг в комнату. Она стояла так, будто уже успела понять: в этой комнате ей не нравится абсолютно все. Высокая, тонкая, с прямой спиной и слишком спокойным лицом. Светлые волосы были собраны небрежно только на первый взгляд: каждая прядь у висков падала так, словно ее нарочно выпустили, чтобы смягчить острые скулы и длинную линию шеи. На ней было темное платье из дорогой ткани, расшитое серебром, а у воротника белели аккуратные оборки, такие чистые и тонкие, что мне сразу стало неловко от одного взгляда на собственные рукава.

Ее взгляд задержался на моих волосах, которые я не успела расчесать, скользнул по стоптанным сапогам, стоящим у кровати, и замер на моих руках, прижимающих к груди сонник. Она ничем не выдала своего отношения ко мне, но в ее глазах читался четкий вердикт: она уже знала, сколько поколений моей семьи ели суп без серебряных ложек. В этот момент я поняла, что у аристократов, должно быть, есть свои тайные коды. А иначе как объяснить то, что ей понадобилось ровно две секунды, чтобы определить мое положение – где-то под подошвами ее безупречных сапог.

Ливия оставила у кровати свой изящный саквояж и сразу направилась к шкафу, чтобы сложить одежду, выданную ей наставницей.

Сердце провалилось куда-то вниз. Я видела, как ее тонкие пальцы уже коснулись дерева. Еще секунда – и она увидит полуголого мужчину среди моих воротничков.

– Стой! – я, не раздумывая, бросилась к ней, ударяясь плечом о дверцу шкафа.

Ливия замерла, медленно повернув голову. Ее бровь вопросительно изогнулась.

– Ты с дороги, – я судорожно сглотнула, пытаясь придать голосу уверенности. – Скоро начнутся занятия. И мой тебе совет: лучше сейчас сходить в купальни, иначе через пять минут туда будет не попасть.

– Купальни?

– В конце коридора, – выдохнула я. – Если не поторопишься – горячей воды может не достаться.

Ливия едва заметно повела плечом.

– Спасибо, что предупредила, Мирена.

– Всегда пожалуйста, – с натянутой улыбкой пробормотала я.

Ливия повернула ко мне голову. Ее взгляд был полон холодного недоумения. Я быстро вручила ей полотенце и чистый наряд. Затем почти вытолкала ее из комнаты, и только закрыв за ней дверь, бросилась к шкафу.

Я распахнула створки. Чужак выглядел нелепо, но от этого не менее пугающе: мокрый, почти голый и злой до бешенства.

– Хватит смотреть на меня так, будто это я во всем виновата, – прошипела я. – Вылезайте и немедленно прячьтесь под кровать.

Он поднял на меня взгляд, такой холодный и яростный, что я поняла: он убьет меня, как только я верну его в Арен.

– Я не собака, чтобы прятаться под кроватью, девчонка, – процедил он.

– Слушайте меня внимательно, чужак, – я наклонилась к нему так близко, что наши лбы почти соприкоснулись. – В этой комнате теперь живет дочь знатного рода. Если она увидит вас здесь, мне конец. Меня запрут в подземелье, и я потеряю свой единственный шанс спасти профессора. Хотите сгнить вместе со мной? Пожалуйста. Но если планируете вернуться к своим – делайте, что я говорю. Под. Кровать. Живо!

Он несколько секунд сверлил меня глазами.

Я закрыла глаза, не в силах больше выносить этот холодный серый огонь его взгляда. Если бы я только могла… Если бы у меня были силы собрать этот мир еще раз, я бы вернулась туда за Гэвином, не раздумывая.

Наконец он глухо рыкнул, выбрался из шкафа и направился к моей кровати.

– Там она вас сразу увидит! – тут же возмутилась я. – Ныряйте под ее кровать.

– Гиштар, – тихо выругался он, но подчинился.

Я тут же расправила покрывало так, чтобы оно свисало почти до пола, шепча сквозь зубы:

– Лежите тихо и не высовывайтесь, чужак. Если причините вред соседке, забудьте о возвращении в долину Арен, потому что мои проблемы вмиг станут вашими проблемами. В обед я принесу вам еды. А ночью верну вас в Арен – в обмен на профессора.

Наступила долгая пауза.

– По рукам, ведьма, – наконец произнес он.

Я едва успела прижать сонник к груди, когда дверь снова открылась.

– Чем здесь пахнет? – спросила соседка, замирая посреди комнаты.

У меня внутри все оборвалось.

– Хлебом, – выпалила я.

Ливия перевела на меня взгляд.

– Хлебом?

– Возможно, он… испортился, – сказала я и тут же поняла, что выбрала худший ответ из всех возможных.

Я поспешила объяснить.

– Я люблю заниматься по ночам. И есть тоже. Пару дней назад я сидела за уроками, потом потеряла сознание и очнулась уже в верхней лечебне. Вот хлеб и испортился.

– Понятно, – сказала она.

По ее лицу было видно: понятно ей стало все. И про хлеб, и про меня, и про то, какой пыткой станет жизнь в этой комнате.

– Почему здесь мокро? – спросила она, открывая дверцу шкафа.

Я едва не выругалась.

– Вчера вечером я бросила туда мокрое полотенце, – сказала я как можно спокойнее. – Но уже убрала. Так что проблемы нет.

Я дождалась, пока она разложит вещи в нашем общем шкафу. Она делала это медленно, с таким видом, будто каждой сложенной сорочкой напоминала мне о своем превосходстве.

Я стояла у двери и молча ждала. Внутри все сжималось от одной мысли о мужчине под ее кроватью, но торопить ее было нельзя. Вдруг девица из хорошей семьи заподозрит неладное именно тогда, когда я проявлю лишнее нетерпение.

Наконец она закрыла шкаф, одернула рукава и посмотрела на меня.

– Идем, проведу до Крыла Благородных, – сказала я.

Она едва заметно приподняла бровь.

– Полагаю, это не твое крыло?

– Нет.

– Разумеется, – произнесла она так, будто другого ответа и не ждала.

Я не стала отвечать. Но в этот момент я окончательно поняла: мира между нами не будет.

Мы вышли во внутренний двор, прошли мимо Зала Семи Огней и поднялись по главной лестнице, к Крылу Благородных

У двери аудитории она остановилась, чуть повернула голову и посмотрела на меня.

– Благодарю.

Она сказала это с такой вежливостью, что мне захотелось ее придушить. Но я лишь кивнула и направилась в Крыло Сновидцев.

Я открыла дверь в комнату наблюдения и, пока остальные рассаживались, заняла последнее место в ряду. Профессор Бриона уже сидела в своем кресле и называла имена учеников, но я почти не слушала. Меня она все равно никогда не вызывала на практику. Из-за особенностей моего дефектного дара я ограничивалась теоретическими ответами и докладами, и впервые за все годы это показалось мне не наказанием, а спасением.

Я прислонилась затылком к холодному камню стены и закрыла глаза.

Перед мысленным взором тут же возник темный холл поместья Уоллов. Разорванный ковер на лестнице. Пятна крови на мраморе. И Гэвин, оставшийся там один.

Что, если его уже нашли? Что, если его схватили сразу после моего исчезновения? Что, если его прямо сейчас пытают в собственном доме, пытаясь понять, откуда мы появились и кто была та девчонка, исчезнувшая у них из-под носа вместе с одним из их людей? Профессор был ученым, а что может ученый противопоставить группе профессиональных убийц?

Я так сильно сжала пальцы, что ногти впились в ладони.

Хватит.

Беспокойство не вернет профессора. Слезы тоже. Мне нужен был план.

Самым правильным было бы встать прямо сейчас и рассказать все профессору Брионе. А лучше сразу пойти в ректорат. Но стоило мне представить лицо магистра Дорна, когда он узнает, что я не просто появляюсь во сне в чужих местах, а могу вытаскивать оттуда живых людей, как этот правильный путь сразу стал похож на пытку длиною в жизнь. Из Дома Семи Обетов меня бы уже не выпустили.

Значит, придется справляться самой.

Но как?

Сдержать обещание? Историю я не особенно любила, но знала достаточно хорошо. Нарушенных перемирий, сорванных клятв и договоров, подписанных только ради того, чтобы выиграть время перед ударом в спину, за века накопилось столько, что ими можно было бы завалить весь архивный этаж.

Нет. Я не собиралась держать свое обещание. Да и второй Завет Зарницы ясно говорит: «…Кто верен без разума, тот сам становится орудием чужой воли».

Профессора я могла найти и без помощи чужака. Эта мысль пришла неожиданно спокойно. Я ведь уже однажды нашла его. До прошлой ночи я ни разу не была в его комнатах, но все равно оказалась там. Значит, смогу найти его и в поместье Уоллов, и далеко за его пределами. Мне нужно только уснуть.

Проблема была в другом: как избавиться от чужака?

Зарница, прошу, помоги мне. Пусть он сидит тихо под кроватью. Пусть не вздумает вылезать, бродить по коридорам в поисках еды, одежды или выхода. Пусть просто дождется ночи.

А ночью я смогу увести его из Ильвара.

Лучше всего сразу в королевскую темницу, к стражам, которые знают, как обращаться с врагами.

Вот только как это сделать?

Найти снимки королевской темницы в архиве несложно. Но стоит мне перенести его туда, а ему понять, что я возвращаю его не в лагерь к его отряду, как он может использовать меня как щит или просто треснуть чем-нибудь по голове, пока я собираю реальность по кусочкам и прихожу в себя. И тогда я не только не спасу профессора Уолла, но и собственное имя могу забыть навсегда.

Мне нужно срочно что-то придумать.

Я обещала принести чужаку еду. Это обещание я выполню, чтобы он ничего не заподозрил. Потом, вместо следующих лекций, пойду в Крыло Лекарей. Скажу, что мне снова стало нехорошо и, пока захватчик ждет под кроватью, а Ливия просиживает на занятиях, попробую уснуть и вернуть профессора в его кабинет. А уже после подумаю, как избавиться от чужака, желательно не пострадав при этом самой. План не гарантировал успеха ни на одном этапе, но он хотя бы был. И это придавало сил двигаться дальше.

Первые лекции прошли как в тумане. Я не помнила ни тем, ни вопросов, ни лиц преподавателей. Вскоре я уже стояла перед дверью аудитории, где профессор Уолл читал историю политических учений.

На мгновение рука сама замерла на ручке. Я хотела войти, снова увидеть его и услышать его спокойный голос – с той ленивой уверенностью, от которой в классе обычно стихали даже самоуверенные наследники благородных домов.

Но стоило занять свое место у стены, как вместо профессора в аудиторию вошел ректор. Его голос, сухой и лишенный эмоций, прозвучал над притихшими рядами:

– Профессору Уоллу нездоровится. Ваша задача – самостоятельно изучить сорок третью главу и подготовить краткий пересказ к следующей встрече. Можете приступать.

Ректор вышел, а я осталась сидеть, вцепившись в край стола.

Каждая минута в этой аудитории была пыткой. Пустое кресло за кафедрой, раскрытый журнал, мел, оставленный на краю доски, – все напоминало о человеке, чью жизнь я за одну ночь втянула в опасность. Гэвин не просто «заболел». Он застрял в долине Арен, пока я высиживала положенное время в его аудитории, задыхаясь от чувства вины и понимая, что время работает против нас.

После занятий я сразу направилась в трапезную. Внутри уже стоял гул сотен голосов и звон посуды. Я свернула к корзинам с булками и начала хватать одну за другой и запихивать их в карманы.

– Голодная деревенщина, – услышала я за спиной.

– Все никак не может поверить, что еда здесь бесплатная, – добавил чей-то девичий голос, и следом раздались сдавленные смешки.

Смейтесь сколько хотите, глупые аристократы. Это не у вас под кроватью лежит огромный полуголый враг, которого нужно кормить, пока он не проголодается настолько, что пойдет искать кухню и по дороге перережет вам всем глотки.

– Не слушай их, – тихо сказала сестра Марта.

Она без лишних слов взяла две самые пышные булочки, ловко разрезала их широким ножом и вложила внутрь по толстому куску колбасы. Затем быстро завернула их в чистую салфетку и протянула мне.

Ее взгляд на мгновение задержался на моем лице – теплый, понимающий, без тени осуждения. На секунду мне захотелось уткнуться ей в плечо и разреветься от того, что кто-то заметил, как мне тяжело. Но я лишь коротко кивнула, сглотнула подступивший к горлу ком, схватила сверток и быстро вышла из трапезной.

Я влетела в келью, на ходу вытаскивая из кармана плаща сверток с булками, и замерла.

Ливия лежала на своей кровати, связанная собственными лентами, с кляпом во рту и глазами, полными такой ярости, что я невольно отступила на шаг.

Чужак сидел на моей кровати и спокойно смотрел на меня.

– Она сама полезла под кровать, – сказал он.

Я едва не застонала, бросила на него взгляд, которым можно было бы убить, и быстро подошла к Ливии.

– Не советую, – лениво заметил чужак, но я уже вытащила кляп у нее изо рта.

Однако, вопреки моим ожиданиям, Ливия не закричала. Она резко втянула воздух и заговорила холодным, звенящим от бешенства голосом:

– Признаться, оказавшись в комнате с ученицей из трущоб, я ожидала многого. Ты весьма неопрятна и обладаешь сомнительными привычками. Однако присутствие в спальне постороннего полуголого мужчины, который позволяет себе хватать учениц, связывать их, а затем разглядывать, как служанок в придорожной таверне, выходит далеко за пределы того, что я готова считать бытовым неудобством. Я намерена немедленно сообщить наставницам, что ты притащила в Обитель постороннего мужчину и поставила под угрозу мою безопасность и репутацию. И когда они узнают, что у тебя под кроватью…

– У меня под кроватью? – резко перебила я. – Насколько я знаю, ты нашла его под своей.

Ливия осеклась. Ее губы дрогнули, а взгляд стал жестким и колючим.

– Послушай меня внимательно, – я склонилась к ней, понизив голос до шепота. – Я сейчас тебя развяжу. И не стану тебя останавливать. Можешь идти к наставницам. Но подумай вот о чем: как только ты откроешь рот, я скажу, что этот мужчина прятался именно под твоей кроватью. И что я сама в ужасе, вижу его впервые и понятия не имею, как он сюда попал.

Я перевела взгляд на чужака и добавила:

– Он это подтвердит.

Чужак изогнул бровь и посмотрел на меня так, будто без слов спрашивал: с каких пор мы оказались на одной стороне?

Я сделала вид, что ничего не заметила, и снова посмотрела на Ливию.

– Ты не посмеешь, – сказала она.

– Посмею, – спокойно ответила я. – Я и так редко произвожу хорошее впечатление. А вот тебе придется объяснять, почему в первый же день в Обители под твоей кроватью нашли полуголого мужчину. Как думаешь, чья репутация пострадает сильнее?

Ливия молчала. Я видела, как на ее скулах и шее проступают пятна. Скандал будет громким, и ей от него не отмыться.

– И как, по-твоему, я его сюда привезла? – процедила она сквозь зубы. – Не в саквояже же?!

Мы одновременно посмотрели на саквояж, оставленный у изножья кровати. Он был изящный, дорогой и совершенно непригодный для перевозки полуголых мужчин. Даже если бы этого мужчину предварительно разобрали на части, втиснуть его туда все равно не вышло бы.

Я перевела взгляд обратно на Ливию и с намеренным безразличием пожала плечами.

– А это уже не мои проблемы. Пускай наставники ломают над этим голову, – сказала я. – Меня здесь знают девять лет. И, поверь, за все это время к моему поведению не было ни одного нарекания.

Ливия вскинула подбородок. В этом движении было столько сдержанного возмущения, что мне на мгновение стало не по себе.

– Вы оба отвратительны, – сказала она после паузы.

Я села на край кровати и принялась возиться с узлами на ее запястьях. Когда последняя лента ослабла, Ливия поднялась и стала растирать красные следы на коже.

– Зачем ты вообще туда полезла? – устало выдохнула я. – Тебе шкафа было мало?

– Брошь соскользнула с корсажа, когда я снимала плащ, и закатилась под кровать, – холодно ответила она. – Я лишь хотела вернуть свою вещь, Мирена, а не наткнуться на… это.

Она бросила взгляд в сторону чужака.

Я закрыла лицо руками. Ну и что мне теперь делать?

Ливия тем временем уже взяла себя в руки. Она выпрямилась, поправила складки платья и спросила:

– Кто он?

Я тяжело вздохнула и опустила руки.

– Проблема, от которой я избавлюсь сегодня ночью.

– Как?

– Чем меньше ты знаешь, тем легче тебе будет сказать, что ты ничего не знала, – ответила я и попыталась улыбнуться.

– Мирена-а, – протянула она. – Раз уж ты хочешь, чтобы я сохранила все это в тайне, потрудись дать внятное объяснение.

– Нечего объяснять, – выпалила я. – Я его не знаю!

– Звучит так же убедительно, как история о заплесневелом хлебе.

– Я говорю правду!

Ливия развела руками, указывая на тесное пространство кельи.

– У тебя в комнате мужчина, который по непонятным причинам не удосужился одеться. Со мной он обошелся как с пленницей, а к тебе совсем не проявляет агрессии. Ты не удивляешься его присутствию, приносишь ему еду и готова шантажировать меня, лишь бы его не нашли. Какие выводы, по-твоему, я должна сделать?

Я открыла рот, но слова застряли в горле. Чужак, вместо того чтобы помочь, лишь удобнее устроился на моей кровати, подложив мою подушку под плечи. На его губах застыла едва заметная, насмешливая улыбка.

Я сжала кулаки и медленно разжала пальцы.

– Не порти ей настроение, красавица, – произнес он, обращаясь к Ливии. – Она рискует всем, чтобы я… вернулся довольным.

Я онемела.

Ливия резко вцепилась пальцами в край покрывала.

– С меня хватит, – сказала она. – Я иду на лекции. Когда вернусь, потрудись сделать так, чтобы его здесь не было.

Она взяла свою накидку и направилась к выходу, но я тут же шагнула вперед и преградила ей путь.

– Я не могу его убрать. Не раньше, чем наступит ночь.

Ливия остановилась и медленно подняла на меня взгляд.

– Какая жалость. А я не могу засыпать в одной комнате с посторонним мужчиной. Я не намерена рисковать своей репутацией, безопасностью и, судя по всему, жизнью ради твоей тайны. У тебя четыре часа, Мирена, чтобы избавиться от него. И будь уверена: если к моему возвращению он все еще будет здесь, я приду не одна. А за все, что случится после этого, отвечать будешь ты.

Я снова преградила ей путь, когда она попыталась выйти.

– Дай мне минуту. Я все тебе объясню, – попросила я. – Только я не знаю, с чего начать. Тут все… слишком сложно.

Она чуть склонила голову.

– Начни с простого. Объясни, почему он раздет, Мирена?

– Этот вопрос лучше задать ему.

Мы, не сговариваясь, посмотрели на чужака. Он лишь тихо усмехнулся.

– Потому что твоя соседка выбрала для похищения не самое удобное время. Приди она ко мне минутой раньше, на мне не было бы и этого.

Ливия посмотрела на меня как на безнадежно испорченную особу, разочарованно покачала головой и вышла.

Я бросила сверток с булочками чужаку на колени и, не оборачиваясь, направилась к двери. Он что-то сказал мне вслед, но я не разобрала слов. В голове стучала одна мысль: Ливия не станет ждать четыре часа. Она дойдет до первой же наставницы, произнесет пару безупречно вежливых фраз, и через несколько минут наша келья станет могилой. Для нее. Для наставниц. Для меня.

Я выскочила в коридор, готовая бежать за ней до самого Крыла Благородных, но замерла уже на лестнице. Ливия не ушла. Она стояла у нижней ступени, прислонившись плечом к стене. Руки скрещены на груди, взгляд острый и пугающе ясный.

Когда я спустилась, она оттолкнулась от стены.

– Даже не начинай, Мирена, – сказала она прежде чем я успела открыть рот. – Я увидела достаточно. Он не похож на любовника. А шрамы на его теле не похожи на следы несчастного случая. Он опытный боец.

Она подошла так близко, что я уловила запах ее дорогих духов и тонкой пудры.

– Теперь объясни: что в нашей комнате делает воин? Он из беглых?

– Нет, – выдохнула я.

По ее лицу я поняла: молчанием отделаться не получится.

– Ливия, пожалуйста, я не могу рассказать тебе все. Сейчас не время…

– Сейчас самое время, – перебила она. – В нашей комнате сидит полуголый мужчина. Он связал меня так быстро, что я даже не успела вскрикнуть. А с тобой ведет себя так свободно, словно вы давно знакомы.

Я ничего не ответила.

– Как он оказался в нашей келье?

Я снова промолчала.

Ливия чуть наклонилась ко мне.

– Сегодня утром я прошла два поста контроля. Сначала у ворот, потом у внутреннего перехода. Сопровождающих туда не пустили, меня досматривали, проверяли документы, хотя меня ждали. А теперь объясни, как посторонний мужчина оказался на шестом этаже жилого крыла и остался незамеченным. И не говори, что он забрался через окно.

Она замолчала, ожидая ответа.

– Я не собиралась его приводить.

– Но привела. Как?

– Случайно.

Ливия сжала губы в тонкую линию.

– Мирена, мне ничто не мешает прямо сейчас пойти к наставницам.

– Тогда он их убьет.

– Тебя он не тронул.

– Потому что я его единственный способ вернуться назад.

– Что это значит?

Несколько секунд я молчала, пытаясь собраться с мыслями. Придумать правдоподобное объяснение появлению чужака в нашей келье было невозможно. Оставалось рассказать все как есть и молиться, чтобы Ливии хватило ума не побежать к старшим.

Я оглянулась. Лестница была пуста.

– В Обители преподает профессор Уолл. Его семья осталась в долине Арен. Он хотел уехать к ним, но ректор запретил ему покидать Ильвар. Я случайно услышала их разговор. Потом… – я на секунду запнулась, – решила, что могу… что должна помочь. Я хотела тайно вывести его из Обители и перенести в Арен, чтобы он смог найти своих родных.

– Каким образом?

– Во сне.

– Ты сама понимаешь, как это звучит?

– Прекрасно понимаю. Но ты хотела узнать, как он оказался в нашей келье. Так что слушай. Я нашла профессора в кабинете, сказала, что могу помочь ему выбраться из Обители. Он согласился, и я открыла проход.

– И?

Я провела ладонью по лицу, пытаясь отогнать усталость и липкое воспоминание о чужих пальцах на своем горле.

– Мы оказались в поместье Уоллов. Там были следы боя. Кровь. Разбитые вещи. Мы поднялись наверх, чтобы найти его семью, но в темноте меня кто-то схватил. Я испугалась, потеряла контроль и вернулась обратно. Вместе с тем чужаком.

– Почему ты сразу не отправила его назад?

– Потому что проснулась. Наяву я не могу открывать проходы.

– А профессор?

У меня перехватило дыхание.

– Он остался там.

Ливия побледнела.

– Значит, профессор Уолл сейчас находится в долине Арен? – медленно переспросила она. – Тот самый Уолл, который однажды унаследует состояние графского дома?

Я кивнула.

– А в нашей комнате сидит один из тех, кто эту долину захватил, – почти шепотом сказала она. – Один из… неназванных?

Я снова кивнула.

Ливия отвернулась, посмотрела вниз по лестнице и выругалась так безупречно вежливо, что я на мгновение заслушалась.

– Почему ты не обратилась к старшим?

Я усмехнулась.

– Как думаешь, скольких он успеет убить, прежде чем его схватят?

Ливия не ответила.

– Пока я еще могу все исправить. Но если я позову старших… – голос сорвался, и я на мгновение замолчала. – Прольется кровь. А потом они начнут разбираться, как неназванный оказался в Обители. Узнают про мой дар, про профессора, про то, что я сама открыла ему путь в захваченную долину. Меня обвинят в пособничестве неназванным и измене Морвену.

Я стиснула пальцы, пытаясь унять дрожь.

– Меня будут судить, Ливия. И если я покину эту проклятую Обитель, то только затем, чтобы оказаться в тюрьме. Поэтому нет. К старшим я не пойду.

Она долго смотрела на меня. В ее взгляде впервые не было ни презрения, ни надменности, только тихая жалость.

– Что ты собираешься делать?

Я опустила взгляд в пол. После трапезной я собиралась попроситься в Крыло Лекарей. Сказать, что мне снова плохо. Это помогло бы пропустить занятия без лишних вопросов, но дальше начинались проблемы. Я не могла уснуть в Крыле Лекарей: там за мной будут наблюдать сестры. В келье прятался чужак. В библиотеке сидел смотрящий. Куда ни посмотри, везде кто-то мог заметить, как я засыпаю. Или, что хуже, как исчезаю. Оставалось разве что забраться на старую астрономическую башню, но там даже днем пробирало до костей. Да и сейчас я уже не была уверена, что вообще смогу уснуть.

– Я не знаю… – ответила я.

Мы замолчали. В этот момент над Обителью ударил колокол. Первый гул прошел сквозь стены. За ним второй.

Ливия подняла голову, прислушиваясь.

– Нужно идти на лекции, – сказала я.

Она кивнула.

– Ты не приведешь наставниц?

– Нет. Пока я считаю, что это принесет больше вреда, чем пользы.

– Спасибо.

– Я делаю это не ради тебя.

Она развернулась и пошла к нижнему пролету.

Я осталась на месте. Не приведет. Это уже было больше, чем я рассчитывала.

Лекции тянулись бесконечно, сливаясь в неразборчивый гул голосов. Пока профессор в очередной раз напоминал нам о Заветах Зарницы – древнем учении, утверждающем, что мир держится не на богах, а на семи внутренних огнях человека: памяти, верности, милосердии, долге, мужестве, истине и мере, – я ловила себя на мысли, что нарушила уже половину, а остальные собиралась нарушить до полуночи.

Когда колокол наконец отзвонил, я не спеша побрела в келью. На лестнице снова увидела Ливию. Она стояла у окна, неподвижная и напряженная, но стоило мне приблизиться, как она сразу двинулась следом. Сначала это показалось странным. Потом я поняла: аристократка тоже боялась. И явно не хотела оставаться наедине с человеком, который связывает людей быстрее, чем они успевают возмутиться.

Мы вошли в комнату плечом к плечу. Чужак сидел за моим столом и сосредоточенно листал одну из книг по теории сновидений. При нашем появлении он даже не обернулся. Мы с Ливией переглянулись и, не сговариваясь, сыграли по его правилам: сделали вид, что за столом никого нет.

Время до ужина прошло в звенящем напряжении. Я сидела на кровати с неестественно прямой спиной, судорожно прижимая к груди сонник – единственный ценный источник информации обо мне. Когда пришло время ужина, мы с Ливией вышли вместе. Но стоило нам выйти из кельи, как я снова стала для нее всего лишь досадной случайностью.

В трапезной она тут же оказалась в центре внимания Хранителей Истины. Было неприятно наблюдать, как молодые люди из высшего общества, едва завидев новенькую, сразу приняли ее как свою. Наверное, у них действительно есть какие-то негласные знаки, по которым они узнают друг друга.

Я опустила голову, уткнувшись в тарелку, когда кто-то с шумом плюхнулся рядом.

– Знаешь, сновидица из тебя так себе, – раздался знакомый насмешливый голос.

Я подняла глаза. Передо мной сидел Килан. Его каштановые волосы были растрепаны сильнее обычного, а ворот темно-зеленой рубашки расстегнут на две пуговицы больше, чем позволяли приличия. Раньше я бы смутилась или даже сделала ему замечание, но сегодня, после всего случившегося, вид его ключиц вызвал лишь усталый вздох.

– О чем ты? – переспросила я, не сразу понимая, к чему он клонит.

– О твоем пророчестве! – Килан широко улыбнулся. – Ты сказала, что я получу допуск к нижней лечебне.

– И?

– Я завалил практику, – он развел руками. – Так что твой дар барахлит.

Я даже не успела отреагировать, как он подался вперед, почти нависнув над столом, и внимательно вгляделся в мое лицо.

– Ты какая-то бледная, – произнес он уже тише. – Тебе нужно проветриться. Может, после ужина заглянем в Крыло Лекарей? А после пройдемся по саду вдоль тисовых изгородей, к водосборной чаше. Там сейчас не так красиво, как весной, но тоже есть на что посмотреть.

Я криво усмехнулась.

– Я знаю этот сад, Килан. И чашу видела.

Он удивленно моргнул.

– Откуда?

– Я здесь уже девять лет, – напомнила я. – И в верхней лечебне бываю куда чаще, чем хотелось бы.

Килан замолчал. Веселость на его лице поблекла. Он задумчиво постучал пальцами по столу, и я заметила, как его взгляд скользнул к моему соннику. У меня тут же мелькнула догадка: он здесь не ради прогулки. Ему нужна подсказка. Неужели он думает, что в саду «видеть» проще, чем в шумной трапезной?

– Жаль, – наконец сказал он.

– Извини, Килан, – отрезала я, поднимаясь. – Мне пора.

Я прижала сонник к груди и направилась к выходу, бросив быстрый взгляд на стол аристократов. Ливия сидела в центре, изящно держа чашку и что-то увлеченно рассказывая. Судя по тому, как внимательно ее слушали Хранители Истины, она собиралась задержаться.

Так и вышло. Я успела вернуться в келью, сходить в купальню и сменить платье. Мои волосы почти высохли, а в этом сыром и холодном климате Обители они сохнут бесконечно долго. Когда наконец появилась Ливия, она лишь тихо заметила:

– Впервые радуюсь тому, что в ученических кельях не предусмотрены засовы.

– Может, оставить дверь приоткрытой? – предложила я, чувствуя, как по спине ползет холод страха.

– Оставь нараспашку, красавица, – лениво отозвался чужак.

После этого мы замолчали. Ливия все же закрыла дверь.

Я легла прямо в платье и укрылась тяжелым шерстяным одеялом до самого подбородка. Некоторое время просто лежала, глядя на причудливое пятно света на стене и прислушиваясь к звукам за спиной. Ливия долго возилась со своими баночками, потом мерила келью шагами, шурша подолом. Наконец она села на кровать и погасила лампу.

Тьма мгновенно окутала келью, и только тогда стало по-настоящему страшно.

Я провела пальцем по краю шершавого одеяла, стараясь выровнять дыхание, и вдруг почувствовала, как матрас подо мной ощутимо просел. Кровать тихо скрипнула под тяжестью, одеяло приподнялось, впуская струю холодного воздуха – и тут же ее вытеснило тепло чужого тела.

– Ты что творишь?! – прошипела я, пытаясь отползти к стене, но сильная рука бесцеремонно обхватила меня поперек живота и притянула обратно.

– Тише, ведьма, – раздался у самого уха насмешливый шепот.

Вспыхнул свет. Ливия, сидевшая на кровати, резко втянула воздух.

– Мирена! Это уже переходит все границы! – ее голос зазвенел от возмущения. – Я пошла на уступки, согласилась закрыть глаза на присутствие этого… дикаря в нашей комнате. Но это?! Это вопиющее падение нравов! Я не намерена быть свидетельницей твоего окончательного позора! А вы… если в вас осталось хоть что-то человеческое, немедленно встанете и вернетесь туда, откуда имели наглость выползти.

– Под кровать? – лениво уточнил он.

– В преисподнюю, если вам там будет удобнее!

Я зажмурилась, чувствуя, как его пальцы впиваются в мои ребра сквозь ткань платья. Он не просто удерживал меня – в его хватке чувствовалась злость.

– Замолчите… оба, – прошипела я, понимая, что еще мгновение – и все закончится плохо.

Тишина повисла тяжелая, глухая, и мой голос прозвучал в ней неестественно громко.

– Что вы собираетесь делать?

– Держать тебя, чтобы ты не исчезла.

Сердце сорвалось в бешеный ритм. Удар за ударом, сбивчиво, резко, в горле, в висках, в сжатых пальцах. От страха, от злости, от того, что чужак оказался слишком близко – ближе, чем позволено в этом мире.

– Вы собираетесь держать меня… всю ночь?

Он наклонился еще ближе. Голос стал тише, жестче, без тени насмешки:

– Ты не нарушишь слово и не уйдешь без меня, ведьма. Иначе… красавица умрет.

Ливия издала сдавленный звук, который тут же утонул в его голосе.

– К тому же здесь собачий холод, – добавил он уже спокойно. – А я, как заметила твоя подруга, остался почти без одежды благодаря твоим талантам. Спи. Тебе понадобятся силы, чтобы вернуть меня в Арен.

Понимая, что никуда он не уйдет, я заставила себя дышать глубже. Медленно. Ровно.

Постепенно ритм сердца выравнивался. Тело понемногу расслаблялось, переставая ждать немедленной угрозы.

Но стоило мне чуть успокоиться, как сердце снова сбилось.

Он не просто лежал рядом – он занимал собой все пространство узкой кровати, вытесняя привычный холод Обители. Слишком близко. Моя спина была прижата к его груди так плотно, что между нами не оставалось даже воздуха. Его дыхание касалось затылка, скользило по шее. От него пахло холодным металлом, сыростью, чем-то острым и незнакомым, и этот запах пропитывал каждый мой вдох.

Ливия тяжело вздохнула и, не гася лампу, легла. Резко отвернулась к стене и с таким раздражением дернула на себя одеяло, словно хотела отгородиться им от всей комнаты – и от человеческой низости в целом.

Он устроился удобнее. Его вторая рука скользнула под мою подушку, и моя голова невольно приподнялась, оказавшись ближе к его плечу.

Я попыталась отстраниться, упираясь локтем ему в живот. Бесполезно. Под рукой было не живое тело, а словно камень – твердый, неподвижный, не реагирующий на мои усилия. Он лишь сильнее притянул меня к себе, окончательно уничтожая и без того невозможное расстояние.

– Лежи спокойно.

– Вы обещали «держать», – прошептала я, с трудом подбирая слова. – А не… прижимать.

– Не вижу особой разницы.

– Разница есть. В первом случае я смогу уснуть. Во втором… – я сглотнула, – если буду думать, что вы замышляете что-то недоброе, я не сомкну глаз. А без сна не смогу вернуть вас в Арен.

В темноте раздался короткий сухой смешок, и это движение я почувствовала кожей, спиной, всем телом.

– Не льсти себе. Такие, как ты, меня не привлекают. Слишком бледная, слишком костлявая. И пахнешь ты… страхом и пыльными книгами. Ты для меня – ключ. Ключ от двери, которую нужно открыть. А ключи не целуют. Их крепко сжимают в ладони, чтобы не потерять.

Его слова ударили тихо, но точно. Я не ответила, даже не попыталась. Только сильнее стиснула зубы, чувствуя, как внутри все стягивается в тугой, болезненный узел.

Магистр Дорн, который годами пытался вскрыть мой дар и разобрать его по частям.

Килан, заглядывающий в глаза лишь затем, чтобы выудить ответы.

И теперь – этот чужак, для которого я всего лишь вещь.

Я закрыла глаза и уткнулась в подушку, позволяя этой боли пройти сквозь меня и осесть где-то глубоко – там, куда никто не доберется.

Я понимала: мне нужно уснуть и как можно скорее. Каждая минута наяву казалась предательством по отношению к профессору Уоллу и приближала нас к тому моменту, когда чужак окончательно потеряет терпение. Но тело не слушалось, а сознание оставалось пугающе ясным. Я слишком долго приучала себя спать мало и урывками.

Я замерла, прислушиваясь к живому теплу за спиной. Чужак дышал ровно и глубоко; казалось, он крепко спит, но я все равно чувствовала себя зажатой в тисках. Я осторожно, почти незаметно попыталась отодвинуться к стене, чтобы освободить хоть немного места, и тут же вздрогнула: его пальцы на моем боку мгновенно напряглись. Через секунду он, словно спохватившись, ослабил хватку, но руку не убрал.

– Слишком светло, – тихо сказала я, глядя на стену, где дрожали тени от лампы.

Ливия на соседней кровати шумно вздохнула и погасила свет.

Кажется, этой ночью никто из нас не уснет, – подумала я и закрыла глаза.

Мысли сами собой устремились к профессору. Я повторяла про себя: Гэвин Уолл. Долина Арен. Снова и снова, пока слова не начали расплываться, теряя смысл и превращаясь в одно тягучее, упрямое желание – дотянуться.

Когда сознание, измученное страхом и одиночеством, наконец провалилось в сон, внутри вдруг стало странно тихо. Жар чужого тела просочился под кожу и растворил дрожь. Образы Гэвина поблекли, вытесненные ритмичным, ровным дыханием у моей макушки. Мне впервые за долгое время показалось, что я больше не «ключ» и не «проводник», а просто замерзшая девушка, которую наконец согрели. Мне было так спокойно, так безопасно, как не бывало за все девять лет, проведенных в этих стенах. Где-то в глубине души шевельнулось тихое желание стать еще чуточку ближе, хотя ближе уже некуда. Казалось, если я смогу слиться с этим теплом, никакая тьма мира снов меня больше не коснется.

Утро ворвалось в келью резким холодом. Я проснулась от собственного полувздоха – короткого, оборванного звука, застрявшего в горле. Матрас за спиной больше не прогибался. Тяжелая горячая рука исчезла.

Я резко обернулась, привстав на локте.

– Его нет, – бросила Ливия. Она сидела на своей кровати, и по ее лицу, серому в предрассветных сумерках, было ясно: она не сомкнула глаз.

Чего нельзя было сказать обо мне. Я чувствовала себя отдохнувшей – и именно это отозвалось внутри острой болью. Я проспала в объятиях чужака все то время, когда должна была искать способ спасти Гэвина.

– Где он? – голос прозвучал глухо.

– Ушел.

– Что значит – ушел?

– Просто взял и ушел, Мирена.

– Куда?

– Я не спрашивала.

Я села на кровать, поджав под себя ноги и прислонившись спиной к стене.

– Через дверь?

– Ну не через окно же, – ядовито отозвалась Ливия.

В этот момент дверь приоткрылась, и он спокойно вошел в келью. От него тянуло холодом и запахом мокрого камня, на плечах блестели капли воды. Даже не взглянув на Ливию, он молча подошел к моему столу, взял стул и с резким скрежетом поставил его возле моей кровати, спинкой ко мне. Сел, широко расставив ноги и сложив руки на деревянной перекладине.

Я вздрогнула и вжалась в стену.

Он смотрел на меня в упор. Долго, тяжело и совсем не мигая.

– Как спалось, ведьма? – его губы тронула жесткая усмешка.

Я не ответила. Только сильнее сжала край одеяла и подтянула его выше.

– Рассказывай, – приказал он. – Почему не открыла проход? Ты проспала больше шести часов. Времени было достаточно.

Я замерла, чувствуя, как немеют пальцы, а на глазах выступает влага. Я потеряла шанс вытащить профессора Уолла. Я все испортила…

– Как ты это делаешь? – спросил он уже спокойнее.

– Я уже говорила, – тихо ответила я. – Я засыпаю. Открываю проход. Иду туда.

– И все? Просто «иду»? – он подался вперед, спинка стула жалобно скрипнула. – Если я лишу тебя сознания, ты сможешь открыть проход?

– Нет, – я покачала головой. – Так не получится. Чтобы создать «коридор», нужен именно сон.

– Я помогу тебе уснуть, – он сказал это так спокойно, что по коже побежали мурашки. – Есть точки на шее, надавив на которые человек гаснет почти сразу. Подойдет?

– Я сказала, что мне нужен сон.

– Предлагаешь снова ждать ночи?.. – спросил он, понизив голос.

Я поняла, к чему он клонит, наши совместные пробуждения могут стать привычкой. Перспектива снова и снова засыпать в его объятиях, понимая, что мы по-прежнему заперты в этой келье, казалась невыносимой.

– Это больно?

– Нет.

– А если я не очнусь?

– Очнешься.

– Это безумие, – выдохнула Ливия. – Мирена, ты не можешь всерьез соглашаться на то, чтобы он сдавил тебе шею.

– Могу, – сказала я тихо.

– Почему? – спросила она.

– Потому что профессор Уолл все еще заперт в долине Арен. И, возможно, он еще жив.

Чужак поднялся, и прежде чем подойти ко мне, коротким движением вернул стул на место.

– Сначала я умоюсь и приведу себя в порядок.

Он лишь коротко кивнул, приняв мой ответ как должное. Мы сходили в купальню и вернулись в тишину кельи.

– Ложись, – приказал он, когда за нами закрылась дверь.

Я легла на спину и уставилась на грубые потолочные балки, где вечно собиралась пыль. Ливия подошла к моему столу и скрестила руки на груди. Чужак сел на край моей кровати.

Его пальцы легли мне на шею. Никаких лишних движений, никакой магии – просто точное знание того, как устроено человеческое тело. И я отключилась.

Ощущение было странным: не боль, а резкий прилив тепла, который за секунду поднялся к голове. Мир перед глазами сначала вспыхнул белым, а потом провалился в черную, лишенную образов пустоту.

Возвращение было не похоже на пробуждение. Сначала я услышала собственный резкий вдох, потом почувствовала тяжесть в голове. Потолок надо мной расплывался, в ушах шумело. Несколько секунд я не понимала, где нахожусь и почему лежу на кровати, а затем память вернулась: его пальцы на моей шее, белая вспышка и пустота.

– Не сработало, – коротко сказал он.

– Ты как? – спросила Ливия.

– Засыпать приятнее, чем просыпаться, – заметила я и попыталась приподняться на руках. – Сколько я так пролежала?

– Секунд сорок, – ответил чужак, задумчиво глядя на меня.

Тьма, в которую он меня погрузил, казалась знакомой. Это была та самая пустота, с которой я сталкивалась на границе каждого перехода. Нужно было успеть сосредоточиться, ухватить ее и открыть проход, пока сознание окончательно не погасло. Казалось, мне просто не хватило доли секунды, или решимости. А может, и того, и другого.

– Еще раз, – твердо сказала я, перехватив его взгляд. – Мне нужно, чтобы вы сделали это снова.

На этот раз темнота длилась дольше – почти пять минут. Я изо всех сил пыталась нащупать опору в момент погружения в эту вязкую пустоту, но все было тщетно. Я снова очнулась на подушке – с тем же гулом в ушах и металлическим привкусом во рту. Ничего. Проход не открылся.

Я не стала сразу открывать глаза. Лежала, слушая собственное дыхание и обдумывая случившееся. Казалось, я могу управлять этим состоянием, но оно не поддавалось.

Внезапно из коридора донесся странный шум: приглушенные голоса, шелест тяжелых тканей и размеренный стук каблуков.

Я осторожно поднялась, подошла к двери и приоткрыла ее. Наставницы уже стояли у соседней двери. Две девушки торопливо кланялись им, а через мгновение все четверо скрылись в комнате.

– Сегодня седьмой день, – прошептала я. – Обязательный обход. Но колокол?.. Почему я его не слышала?

– Он звонил, – Ливия побледнела, – когда ты была без сознания.

– У нас пара минут, пока они не зайдут к нам, – сказала я, лихорадочно оглядываясь.

– Куда его? – тут же спросила Ливия. – В шкаф?

– Они его первым делом проверят.

– Под кровать?

– Туда тоже заглянут.

Мы, не сговариваясь, уставились на узкий оконный проем. Шестой этаж. Под ним – отвесный обрыв, уходящий в туманную пропасть Обители.

– Это конец, – выдохнула Ливия. Ее ноги подкосились, и она опустилась на пол, белая до синевы.

Я метнулась к двери и высунулась наружу, пытаясь понять, сколько у нас времени. И тут дверь в соседнюю комнату со скрипом приоткрылась.

В следующее мгновение кто-то изнутри резко толкнул нашу дверь. Дерево ударило меня в спину и вытолкнуло в коридор. Я взмахнула руками и с трудом удержала равновесие. Потом выпрямилась, обернулась к растерянным наставницам, натянула на лицо самую безмятежную улыбку, на какую была способна, и поклонилась.

Алеста – высокая, сухощавая, с лицом, изрезанным морщинами, и цепким взглядом, который, казалось, мог пронзить даже каменные стены. Рядом стояла Кенна – более приземистая и суетливая, с маленькими, глубоко посаженными глазами, в которых светилась та же холодная преданность уставу Обители, что и у ее старшей коллеги.

– Что это у тебя за пятна на шее, Мирена? – Алеста прищурилась и шагнула ко мне.

– А… это? – я коснулась кожи в том месте, где только что были пальцы чужака. – Не знаю, чешется с утра. По правде говоря, я не очень хорошо себя чувствую… Голова кружится. Может, вы отведете меня в Крыло Лекарей прямо сейчас?

Я сделала шаг вперед, загораживая проход и пытаясь увести их за собой. Но Алеста лишь подозрительно сощурилась.

– Боюсь, сама я не дойду, – призналась я. – Правда не дойду.

– После обхода попроси соседку тебя проводить, – отрезала она и, приложив неожиданную силу, просто отодвинула меня от двери.

Сердце ухнуло куда-то в пустой желудок. Когда я ворвалась следом за наставницами, Ливия уже стояла у стола. Она держалась безупречно прямо, сложив руки на животе, и приветствовала наставниц ровным голосом, в котором не было ни тени страха. Ее лицо оставалось спокойным.

– Какой беспорядок! – ахнула Кенна, указывая на наши смятые постели.

– Девицы вашего положения, – тут же обратилась к Ливии Алеста, – должны подавать пример дисциплины, а не встречать обход в неубранной постели.

– Прошу прощения, – спокойно ответила Ливия. – Мы немедленно все исправим.

Я бросилась к постели. Руки дрожали и плохо слушались, но я расправляла складку за складкой, выравнивая одеяло. Алеста удовлетворенно кивнула и направилась к шкафу. Я перестала дышать. Но когда дверца распахнулась, внутри никого не оказалось.

Кенна заглянула под мою кровать и ахнула так громко, что у меня едва не подкосились ноги. Я уже видела себя в кандалах, а ее – с перерезанным горлом, но вместо полуголого чужака на свет выкатились две жирные булочки с колбасой.

– По десять ударов за каждую, – сухо назначила наказание Алеста.

Я виновато склонила голову. Пока наставницы продолжали осмотр, я одними губами спросила Ливию: «Где он?» Она молча указала наверх.

Я подняла взгляд и замерла. Это было невероятно: он распластался под самым потолком, упираясь ладонями и ступнями в параллельные перекладины и буквально удерживая себя между балками. На нем не было ничего, кроме штанов; плечи и руки дрожали от напряжения, мышцы вздулись, перекатываясь под кожей тугими жгутами.

– Зарница всемогущая… – выдохнула Кенна.

Я вздрогнула от звука ее голоса и тут же опустила голову. Кенна уже выдвинула ящик моей тумбочки. Внутри, под серо-зеленым налетом плесени, обнаружились еще пять булочек. Алеста посмотрела на меня с таким отвращением, будто плесень лежала не в ящике, а прямо на моем воротнике.

– По пять ударов за каждую, – процедила она сквозь зубы.

Но Кенна не остановилась. Ее взгляд скользнул к моему плащу, висевшему на крючке. Карманы оттопыривались так, будто я собиралась накормить целый полк. Лицо Алесты застыло. Повисла тяжелая пауза.

– По три удара, – наконец сказала она, жестко, почти через силу. – Иначе ты месяц не сможешь держать перо.

– Двенадцать булочек. Значит, тридцать шесть ударов, – почти с удовольствием подсчитала Кенна и вытащила из широкого рукава гибкую розгу из темного дерева.

Я молча протянула руки ладонями вверх.

Первый удар пришелся точно в центр ладони. Кожу обожгло резким жаром. Я закусила губу.

– Один, – начала она отсчет.

Свист. Хлесткий удар. И новая вспышка боли.

– Два.

После пятого удара ладони стали пунцовыми и начали опухать. Но это было только полбеды. Я понимала: каким бы сильным ни был чужак, он не сможет вечно удерживать свой вес между балок. Мысленно моля Зарницу о милости, я заставила себя поднять взгляд и посмотреть Кенне прямо в глаза.

– Наставница, а нельзя ли… чуть быстрее? – я выдавила покаянную улыбку. – Дышать этой плесенью вредно для здоровья. Я хочу поскорее все здесь вычистить и искупить свою вину в зале Семи Огней.

Кенна не заставила себя ждать.

Розга пошла в ход с удвоенной силой. Свист, удар, еще один. Ладони горели такой болью, будто их приложили к раскаленному железу.

Когда прозвучало последнее «тридцать шесть», я едва держалась на ногах. Ливия шагнула ко мне и подхватила под локти, а наставницы, больше не найдя ничего достойного их гнева, наконец покинули келью.

Дверь закрылась.

Чужак бесшумно спрыгнул на пол. Выпрямился, переводя дыхание, и посмотрел на мои распухшие, разбитые ладони.

– Нужно обработать раны… – сказала Ливия.

– И без тебя знаю, – процедила я и дернулась, с неожиданной силой вырываясь из ее рук.

Я не смотрела на нее. Я вообще ни на кого не смотрела. Не оборачиваясь, шагнула к двери, с трудом открыла ее и вышла в коридор.

Даже не пытаясь закрыть за собой дверь, направилась в Крыло Лекарей, прижимая ладони к груди. Каждый шаг отдавался в пальцах горячей волной боли. На лестнице я остановилась, уткнулась плечом в каменную стену и наконец задышала – рвано, часто. Слезы потекли сами. Я прикусила губу, пытаясь не разрыдаться в голос.

Перед тем как войти в лечебню, я вытерла лицо рукавом: в Обители не любили слез – их считали признаком духовной слабости.

Дежурная сестра подняла на меня глаза, вздохнула и молча указала на табурет. Она повидала сотни таких ладоней – розга была в Ильваре самым распространенным инструментом воспитания.

– Держи ровно, – буднично произнесла она.

Я положила ладони на край стола и уставилась в окно, на тяжелые серые облака.

Сестра промыла кожу теплой водой с травами. От прикосновения влажной ткани боль вспыхнула ярче, но я сидела неподвижно. Затем она нанесла густую желтоватую мазь, обернула ладони тонкими полосами ткани, оставив кончики пальцев открытыми, и закрепила повязки узкими узлами у запястий. Белое полотно быстро пропиталось мазью, смешанной с кровью.

– Иди, Мирена. И постарайся сегодня не мочить повязки.

– Можно я немного здесь посижу? – спросила я, не поднимая глаз.

Она молча указала на ряд пустых коек в глубине зала. Я дошла до ближайшей и рухнула на жесткий матрас, даже не сняв обувь.

Я закрыла глаза, позволив боли в ладонях заполнить все сознание. Это было даже удобно: за физической болью так легко прятать другую – ту, что не имела ни формы, ни названия, но разрывала меня изнутри с того самого момента, как исчез профессор Уолл.

Но уйти в мысли о Гэвине мне не позволили знакомые шаги. Я открыла глаза и села на кровати.

Магистр Дорн остановился рядом. Его взгляд скользнул по повязкам и только потом поднялся к моему лицу.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, усаживаясь в кресло напротив. – Ты выглядишь бледнее обычного.

– Справлюсь, магистр, – ответила я, стараясь держать голос ровным. – Не в первый раз…

– Где твой сонник, Мирена?

На миг у меня перехватило дыхание.

Сонник. Он остался в келье. На столе. Рядом с человеком, который не должен был существовать в стенах Обители.

Я почувствовала, как лицо едва заметно каменеет, и тут же опустила взгляд на повязки, будто боль в ладонях требовала всего моего внимания.

– Оставила в келье, магистр, – ответила я как можно ровнее.

– В нем появились новые записи, помимо сводок погоды? – спросил он с мягкой, едва заметной улыбкой.

– Нет. Ничего.

– Не тревожило ли тебя что-нибудь во снах в последнее время?

– Нет.

– Я слышал, что на одной из последних лекций по истории политических учений ты задержалась в аудитории. О чем вы говорили с профессором Уоллом?

Он смотрел прямо мне в глаза, и я поняла: это уже не забота. Неужели он догадывается, что исчезновение профессора Уолла как-то связано со мной? С моим даром?

– Профессор был недоволен объемом моего доклада. Просил приложить больше усилий в учебе, – ответила я.

Дорн кивнул, но его взгляд стал еще холоднее.

– Было ли в его словах что-то странное? Что-нибудь, что могло тебя насторожить?

– Сейчас меня настораживают только ваши слова, магистр, – тихо ответила я и подняла на него глаза. – С профессором что-то случилось? Что-то серьезное?

Дорн на секунду замер.

– Надеюсь, ничего серьезного, и он скоро… поправится, – сказал он.

Я кивнула и опустила взгляд на повязки. Осторожно пошевелила пальцами. Каждое движение отзывалось резкой болью, кожа под бинтами натягивалась и горела.

– За что наказали? – спросил Дорн.

– За булки, – выдавила я. – Наставница Кенна нашла их в моей тумбочке. Целую гору… еще и с плесенью.

Дорн покачал головой, но его цепкий взгляд ни на секунду не отрывался от моего лица.

– Целую гору? – переспросил он. – Ты всегда была прилежной ученицей, Мирена. Зачем тебе столько еды? Неужели в трапезной тебя так плохо кормят?

– Нет. Кормят хорошо.

– Тогда в чем проблема, Мирена?

Я на секунду закрыла глаза, будто собираясь с мыслями.

– Я… испугалась, – тихо начала я. – Что вы снова закроете меня в подвальных кельях. И перестанете кормить, пока я не начну… делать то, что вам нужно. Голод ведь тоже стимул. Вот я и… набрала булок. Спрятала их везде, где только могла. Думала: если вдруг вы решите… у меня будет хоть что-то.

Голос дрогнул, и я не стала его выравнивать.

– Наставница Алеста и наставница Кенна все нашли, – добавила я. – И назначили наказание: «тридцать шесть ударов».

Я почувствовала, как к глазам снова подступают слезы. Закрыла лицо забинтованными руками и всхлипнула. В этот момент я вряд ли походила на хитрую заговорщицу, которую он искал – скорее на сломленную, напуганную девочку.

Магистр шумно выдохнул, затем пересел на край моей постели и осторожно, почти мягко притянул меня к себе. Его рука легла мне на плечо, и он начал медленно похлопывать, будто успокаивал ребенка.

– Ну все, все… – негромко сказал он. – Тише. Никто не собирается морить тебя голодом.

Я уткнулась лбом ему в грудь, стараясь дышать ровнее, но слезы продолжали идти.

– Отдохни сегодня, – сказал он, когда я немного успокоилась.

Я кивнула, не поднимая глаз.

Он устало поднялся и, бросив взгляд на мои ладони, вышел.

Я осталась сидеть. Несколько секунд просто смотрела на дверь, затем вытерла лицо тыльной стороной запястья. Слезы закончились так же внезапно, как начались. В груди стало пусто и ровно.

Кажется, поверил.

Я подождала еще немного, затем поблагодарила дежурную сестру и покинула лечебню.

Возвращаться в келью я не стала. Вместо этого направилась туда, где еще оставался шанс найти хоть какие-то ответы.

В библиотеке было непривычно тихо даже для воскресного дня. Я намеренно прошла мимо стеллажей с военной историей и углубилась в отдел гражданской истории и архитектуры. Взяла нужные книги, заняла дальний стол у окна, разложила перед собой карту и прижала ее краями томов, чтобы не сворачивалась.

Юго-западный край нашего королевства Морвен упирался на картах в серое пятно без названия. Ни границ, ни дорог, ни городов – лишь выцветшая пустота, будто кто-то стер слой чернил и не стал рисовать заново. Из-за постоянных стихийных бедствий эта земля считалась абсолютно мертвой: там не было ни пригодной для земледелия почвы, ни растительности, ни даже диких животных.

В Обители не любили говорить о Серой территории и о тех, кто там обитает. Официальные хроники тоже обходили тему неназванных стороной. Но любой воспитанник со здоровой долей логики справедливо задался бы вопросом: если эта территория безжизненна, то как там выживают чужаки?

И сейчас, вспоминая тяжелую хватку чужака, его широкие плечи и физическую силу, я отчетливо понимала – на голодающего выходца из мертвых земель он совершенно не походил.

Это противоречие не давало мне покоя. Мне хотелось выяснить о чужаке хоть что-нибудь. Но, как бы сказал профессор Уолл, если хочешь узнать о враге, которого боятся признать, ищи сведения о стенах, возведенных для защиты от него.

Я подтянула к себе тяжелый том в кожаном переплете: «Градостроительство и становление Световой сети Морвена» – и открыла первую страницу. Зажала лист между пальцами и медленно перевернула. Взгляд зацепился за гравюру с изображением первых башен. Их начали возводить еще триста лет назад. В тексте их называли резонансными башнями, и строили их лучшие алхимики и геометры того времени «для защиты рубежей от стихийных бедствий».

На развороте была подробная схема башни в разрезе. Она напоминала не столько здание, сколько гигантский музыкальный инструмент, врезанный в камень. В самом низу располагались печи, где сжигалось сигнальное масло. В описании говорилось, что оно дает «стабильный жар и ритмичное давление». Это было топливо, разогревающее центральный резонансный стержень – массивный металлический сердечник, проходящий через все здание. Выше находились залы с системой труб и пустот. На вершине башни – огромная открытая площадка с центральным узлом, вокруг которого были расставлены стеклянные сферы.

Когда масло разогревало сердцевину, смесь в сферах начинала светиться бледным молочным светом.

Отсюда и родилось современное название.

Но в учебнике пояснялось: свет – лишь побочный эффект. Главное происходило глубже. В сердцевине башни поднимался резонанс – ровное колебание, которое уходило вверх через металлические дуги и стеклянные сферы, рассеиваясь в верхних слоях воздуха.

При достаточном количестве башен эти колебания накладывались друг на друга, образовывая устойчивый фон. И то, что мы воспринимали как мягкое, уютное сияние, неназванные ощущали как бесконечный, сводящий с ума шум.

За столетия количество башен выросло многократно. Сначала они стояли только на южной границе, затем – в крупных городах, а теперь почти в каждом городе, на центральной площади. Каждая такая башня символизировала победу Морвена: чем плотнее становилась сеть, тем реже случались набеги неназванных.

Это даже странно: я не помню лиц родителей, но отчетливо помню башню в центре Рудра. По вечерам ее бледное сияние ложилось на крыши, на лица торговцев, на мокрую брусчатку.

Я невольно улыбнулась. Все это я и так знала. Меня интересовало другое. Но сколько бы я ни перелистывала пожелтевшие страницы, о самих чужаках я почти ничего не находила. В учебниках они оставались безликой стихией, которую удалось сдержать с помощью инженерной мысли. Ни описания внешности. Ни устройства общества. Ни имен предводителей – ничего, что могло бы сделать их… живыми. Световая сеть вытеснила неназванных за пределы видимости башен. А официальная история Морвена сделала остальное: стерла саму суть их существования из летописей.

Будто их никогда и не было.

Я вернулась в келью, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая каменные стены Обители в цвет запекшейся крови. Ливии в комнате не было – я надеялась, после утренней сцены моего наказания она ищет утешения в молитвах, а не лежит где-нибудь в темном углу с перерезанным горлом.

Чужак сидел у окна, откинувшись на спинку стула. Под его рукой на столе лежал мой раскрытый сонник. Мысль о том, что этот человек теперь знает о каждом моем перемещении, обожгла меня изнутри.

– Вам бы не помешало прятаться, – бросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – А не сидеть посреди комнаты, как хозяин. Если наставницы вернутся…

– Я слышу каждого, кто приближается, – коротко ответил он, даже не повернув головы.

Я подошла ближе и осторожно протянула руку.

– Верните мне мою вещь… пожалуйста.

Он закрыл книгу и протянул мне сонник, но не сразу выпустил его, заставив меня замереть напротив.

– Там не хватало описания последнего перемещения, – заметил он, пристально глядя мне в глаза.

– Я не собираюсь заносить в свой сонник появление полуобнаженного мужчины в моей келье, – отчеканила я, наконец вырвав у него тетрадь.

Он коротко усмехнулся, и в его взгляде мелькнула опасная искра.

– Странно. Поцелуй той парочки в каминном зале ты описала во всех подробностях. Даже указала, где именно лежали его руки.

Щеки вспыхнули. Он сделал короткую паузу и добавил:

– Поэтому я решил тебе помочь. И сам дописал нашу встречу.

– Что ты наделал?! – выдохнула я, чувствуя, как внутри все обрывается.

Когда Дорн это увидит, мне конец. Подвалы Обители уже не будут угрозой. Они станут моим расписанием.

Я судорожно вцепилась в переплет, пытаясь раскрыть тетрадь на нужной странице. Но забинтованные пальцы горели и не слушались. Бумага мялась под дрожащими руками, строки расплывались перед глазами.

– Зачем ты это сделал?! – всхлипнула я, окончательно теряя самообладание.

Он оказался рядом так внезапно, будто не сделал ни шага. Его дыхание коснулось моего уха.

– Шутка, – тихо произнес он.

Этот тон стал последней каплей. Весь ужас прошедшего дня, пульсирующая боль в руках, унижение перед наставницами и ледяной страх перед Дорном – все это прорвалось наружу одним криком.

– Шутка?! Тебе весело?! – я резко развернулась к нему, захлебываясь слезами. – Ты хоть понимаешь, что я сегодня пережила?!

Мне хотелось швырнуть в него сонник, ударить, выгнать вон, но я быстро напомнила себе, кто передо мной. Одно дело сорваться на Ливию, и совсем другое – на неназванного. Поэтому я лишь подняла перед его лицом свои забинтованные ладони, показывая багровые пятна крови, проступающие сквозь повязки.

– Это все из-за тебя. Из-за того, что я прячу тебя, как последняя преступница.

Его взгляд скользнул по моим рукам, затем вернулся к лицу.

– Не лги себе, Сновидица. Из-за меня ты получила только шесть лишних ударов. Во всем остальном я не виноват.

Это было так жестоко и так правдиво, что я потеряла дар речи. Затем медленно опустила руки.

– Мне и шести много, – пробормотала я.

Через секунду я подняла на него взгляд.

– Я получила за тебя шесть ударов. Значит, ты ответишь на шесть моих вопросов. И ответишь честно. Без своих «шуток» и уклонений. Тогда мы будем квиты.

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то острое – почти удивление. Затем уголок губ едва заметно дернулся.

– Шесть вопросов? – тихо переспросил он. – Пытаешься обменять свою боль на мои тайны?

Он выпрямился и шагнул ко мне. Подошел так близко, что я оказалась зажата между краем кровати и его телом – и не сразу заметила, что смотрю не в глаза, не на лицо, а ниже. Мышцы груди и плеч были напряжены. Рельеф проступал резко, без мягкости, каждая линия читалась отчетливо, будто вырезанная. Кожа бронзовая, с теплым оттенком; на этом фоне тени под ключицами и вдоль ребер казались еще глубже. По левому боку тянулся длинный неровный шрам. Справа, чуть выше сердца, был еще один, короче, почти аккуратный, но от этого не менее заметный.

Я моргнула и резко отвела взгляд. Слишком поздно – по едва заметному движению его губ я поняла, что он все увидел.

– Я отвечу. На один вопрос. Но этот ответ будет стоить всех шести ударов.

Я недовольно нахмурилась, но спорить не стала.

– И ты скажешь правду?

– Даю слово. Так что выбирай с умом, Сновидица.

Я могла спросить, кто он такой, откуда пришел и почему его народ гасит башни. Но все эти вопросы рассыпались перед одним – тем, что преследовал меня с той самой секунды, как мы с Гэвином оказались в холле поместья Уоллов.

– Что стало с семьей профессора Уолла?

Его губы растянулись в короткой, почти ленивой усмешке.

– Они живы.

И, когда я уже успела вдохнуть с облегчением, добавил:

– Во всяком случае, были два дня назад.

Ливия вернулась ближе к ночи. Она вошла почти бесшумно. Покрасневшие глаза и пальцы, до белизны сжимавшие подол, говорили яснее любых слов: молитвы не принесли ей покоя. Остановившись на пороге, она перевела взгляд с меня на него и обратно, затем молча прошла к своей кровати и начала расплетать волосы.

Мы не разговаривали, но напряжение в келье густело с каждой секундой. Мы обе понимали: мне придется лечь с чужаком в одну постель.

Стараясь не смотреть на него и не думать, что он рядом, я легла ближе к холодной стене, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Ливия тяжело вздохнула и погасила лампу.

Комнату накрыла темнота. Какое-то время ничего не происходило. За окном тихо шуршал дождь, в коридоре изредка слышались чьи-то шаги. Я лежала неподвижно, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому вдоху. Потом матрас ощутимо прогнулся. Я задержала дыхание, ожидая, что сейчас почувствую рядом жар чужого тела и тяжелую руку на своей талии. Но вместо этого он лишь наклонился ближе.

– Найди меня, Сновидица. Если хочешь спасти профессора и его семью.

Голос прозвучал тихо и совсем близко. Затем тяжесть исчезла. Почти беззвучно открылась и закрылась дверь.

Несколько секунд я лежала неподвижно, пытаясь понять смысл услышанного, потом резко открыла глаза.

– Он ушел? – выдохнула я, приподнимаясь на локтях.

– Не знаю, – так же тихо ответила Ливия.

Мы, не сговариваясь, бросились к двери. Ливия оказалась рядом почти в тот же миг. Я дернула ручку, распахнула дверь и выглянула в коридор.

Там было пусто.

– Ушел, – выдохнула я, и на губах сама собой появилась слабая улыбка.

Он ушел. Проблема, еще минуту назад казавшаяся неразрешимой, просто растворилась в ночной тишине. Я улыбнулась шире, чем следовало. Потом вспомнила профессора Уолла, и улыбка погасла.

Гэвин.

Я опустила взгляд на забинтованные ладони. Впереди была самая длинная ночь в моей жизни, и я уже знала: если не найду его и не вытащу, то никогда себе этого не прощу.

Я долго ходила по комнате от двери к окну и обратно, пока наконец не остановилась. Решение пришло внезапно, и от него у меня похолодело внутри. Я резко повернулась к Ливии. Та сидела на своей кровати, обхватив колени руками, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

– Ты можешь помочь мне написать письмо?

Она нахмурилась.

– Письмо? Сейчас? Кому?

Я глубоко вдохнула.

– Неназванным.

Ливия вздрогнула.

– Ты сошла с ума? Мирена, это государственная измена. Если кто-нибудь узнает…

Я подошла ближе и подняла забинтованные руки.

– Я сама не справлюсь. А ждать, пока они заживут, у меня нет времени.

Я опустилась на край ее кровати.

– Послушай. Мне нужно вытащить профессора из поместья Уоллов. Я умею быстро выходить из сна, но вхожу медленно. Очень медленно. И пока я выстраиваю проход, меня могут убить раньше, чем я успею что-то сделать.

Ливия побледнела.

– А если письмо не поможет?

Я на секунду задумалась.

– Тогда, скорее всего, я просто не проснусь.

Она уставилась на меня так, будто только сейчас поняла, что именно я собираюсь сделать.

– А мне что прикажешь делать?

– Все отрицать. Скажешь, что знала меня плохо. Мы почти не разговаривали. О даре ничего не слышала. А то, что я не проснулась… стало для тебя полной неожиданностью.

Ливия долго молчала, глядя на мои руки. Потом поднялась, подошла к столу, достала пергамент, перо и чернильницу.

– Диктуй, – тихо сказала она.

Когда мы закончили письмо, Ливия еще какое-то время молча смотрела на строки, потом покачала головой и помогла спрятать лист в глубокий карман моей накидки.

Я легла в постель и закрыла глаза. Мысли о профессоре и его семье постепенно вытеснили все остальное. Я сама не заметила, как сознание начало погружаться в вязкую темноту. Сделав глубокий вдох, я начала выстраивать вокруг себя кабинет профессора. Сначала из темноты проступили стены. Затем пол и потолок. Медленно возник массивный письменный стол, погасший камин, высокие книжные шкафы. Пространство сопротивлялось, дрожало, но с каждой секундой становилось устойчивее. В какой-то момент тяжесть исчезла и мир вокруг начал достраивать себя сам, подхватив мои воспоминания и превратив их в реальность.

Некоторое время я просто сидела на полу, вдыхая знакомый запах сандала и дорогого табака.

Потом осторожно поднялась и подошла к столу профессора.

Здесь все выглядело как прежде.

Я быстро перебрала фотографии и остановилась на снимке кабинета главы дома Уоллов. Несколько минут я рассматривала его, стараясь запомнить каждую деталь.

– Зарница, прошу… защити, – едва слышно прошептала я и позволила темноте снова сомкнуться вокруг.

Выстраивая новый проход, я действовала предельно осторожно. Почти не дышала, вслушиваясь в окружающее пространство. Но вокруг стояла глухая тишина. Помня о способностях чужака, я первым делом не просто огляделась по сторонам, а подняла голову, проверяя потолочные балки. Меньше всего мне хотелось, чтобы мне на голову свалилось тяжелое мужское тело.

Но вокруг было пусто.

Я решила попробовать не выходить из темноты полностью и с удивлением поняла: если не пересекать границу между сном и реальностью, мне не нужны долгие минуты, чтобы прийти в себя. Я достала из кармана письмо и, не выходя из темноты, осторожно протянула руку наружу и положила его на стол. Затем столкнула с края небольшую статуэтку гончей из черного оникса.

Сухой треск камня расколол тишину кабинета.

Я мгновенно отпрянула назад, затапливая пространство вокруг чернотой и стирая любые следы своего присутствия.

Глубокий вдох. Медленный выдох.

Выждав четверть часа, я отправилась на поиски профессора Уолла. Я закрыла глаза и начала по крупицам восстанавливать в памяти его образ: темные волнистые волосы, узкое лицо с четкой линией челюсти, прямой нос, светлая кожа, почти черные глаза.

Я тянулась к нему, надеясь, что отвлекающий маневр даст мне достаточно времени, чтобы оказаться рядом и вытащить его в Обитель.

А потом я увидела его.

Профессор Уолл лежал на полу со связанными за спиной руками. Его лицо, всегда собранное и строгое на лекциях, теперь казалось серым и осунувшимся. На виске темнела глубокая рана, и кровь уже растеклась по камню неровным пятном.

Он был совсем рядом. Всего в нескольких шагах.

Я подалась вперед и протянула руку, чтобы коснуться его плеча, убедиться, что он жив… И тут в дверном проеме мелькнуло движение.

Резкий щелчок взведенного механизма, темная фигура на пороге – и прямо в меня смотрит узкое стальное жало арбалетного болта. В следующий миг рука незнакомца дрогнула, и болт ушел в сторону, просвистев у самого моего уха. Тело сработало раньше страха – я просто рухнула на спину, мгновенно погружая себя во тьму.

Некоторое время я лежала в пустоте, уставившись в бесконечное «ничто». Сердце колотилось так сильно, что больно отдавалось под ребрами, а дыхание вырывалось короткими, рваными толчками. Перед глазами все еще стояли матовый блеск арбалетного болта и залитое кровью лицо профессора. Похоже, вытащить Гэвина будет гораздо сложнее, чем мне казалось в тишине нашей кельи. Теперь они знают, что мне нужен профессор, и будут ждать.

Значит, без чужака мне не справиться.

Мысль о нем тут же вызвала внутри глухое сопротивление. Мне не хотелось возвращаться к нему. Он был врагом. Существом без имени и родины, ворвавшимся в мою жизнь вместе со страхом и болью. Но профессор не мог ждать еще сутки, пока я справлюсь с своей ненавистью.

Я медленно выдохнула и потянулась к чужаку.

Чернота неохотно отступила, впуская в легкие холодный влажный воздух. На лицо упали первые капли дождя, мгновенно остужая разгоряченную кожу. Я открыла глаза и несколько секунд просто лежала на мокрой земле, глядя в низкое небо, затянутое тяжелыми тучами. Земля подо мной была холодной и неровной, острый камень больно впивался в бок, но сил пошевелиться не осталось.

– Не лежи долго – простудишься, – раздался в тишине его голос.

Я повернула голову. Чужак сидел у костра под нависшими ветвями; плечи были обнажены, мокрые волосы прилипли к вискам. Он держал над углями металлический прут, на который были нанизаны неровные куски мяса. Я попыталась подняться на локтях, но ладони тут же вспыхнули болью под бинтами, и я замерла, стиснув зубы.

– Есть хочешь? – спокойно спросил он, переворачивая мясо. Жир капнул на угли, и огонь коротко вспыхнул, на мгновение осветив его мокрое лицо.

Эта его спокойная сосредоточенность была почти невыносима. Я только что едва не получила арбалетный болт в голову, профессор остался там – связанный, окровавленный, а судьба его семьи вообще висела на волоске. Весь мой мир рушился, а этот нечеловек предлагал мне… поесть.

Злость придала сил. Не обращая внимания на боль в ладонях, я резко села и уставилась на него, пытаясь прожечь взглядом.

– Мне не нужна твоя еда, – сказала я. – Мне нужна сделка. Я верну тебя в поместье. Прямо сейчас. Открою проход, и ты окажешься среди своих. А взамен ты отдашь мне профессора. Живого. И его семью.

Он даже не поднял глаз. Медленно, почти лениво переворачивал мясо, проверяя готовность каждого куска.

– Долго будешь молчать? – не выдержала я.

Только тогда он посмотрел на меня сквозь дым.

– Я сейчас никуда не пойду, Сновидица, – спокойно произнес он. – Я два дня ничего не ел. А когда я голоден, я становлюсь раздражительным.

Я хотела съязвить, но в этот момент желудок болезненно сжался от голода. Пустота внутри отозвалась резью, напомнив, что после утреннего наказания я не съела ни крошки.

Он усмехнулся, подцепил пальцами с плоского камня у костра несколько поджаренных лесных грибов и протянул мне.

– Отравить меня хочешь? – спросила я прямо.

Чужак тихо рассмеялся, и в тишине мокрого леса этот звук почему-то показался обычным. Почти человеческим.

– Поверь, я в этом совсем не заинтересован. Конечно, я могу вернуться в долину Арен и сам. Но это займет время. Ты – мой единственный шанс попасть туда быстро и без лишней крови. Так зачем мне портить собственный ключ?

Я бросила быстрый взгляд на гриб, пахнущий дымом и лесом, и демонстративно отвела взгляд в темноту между деревьями.

Он спокойно отправил его в рот и медленно разжевал.

– Можешь взять мясо с собой, – сказала я, пытаясь вернуть разговор к главному. – Поешь в поместье.

– Мясо остынет, – невозмутимо ответил он.

– Ты не понимаешь, – я подалась вперед, едва не коснувшись коленями углей. – Я не могу ждать.

– У тебя есть время до рассвета, – напомнил он.

Я стиснула зубы, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомое бессилие. Каждая попытка сдвинуть ситуацию с мертвой точки разбивалась о его спокойствие, как дождь о мокрые камни вокруг костра.

Неожиданно он спросил:

– Кого именно ты хочешь спасти?

– Всех.

Он коротко усмехнулся и снял мясо с огня.

– Всех? В поместье Уоллов на момент захвата было около тридцати человек.

Я промолчала.

– Пусть будут все, – легко согласился он. – Но за каждую спасенную жизнь я назначу цену.

По спине прошел холод, никак не связанный с дождем.

– Какую?

Он вонзил зубы в кусок мяса, не торопясь прожевал и только потом ответил:

– За каждую жизнь – одна услуга. Сначала ты выполняешь мое условие. Потом получаешь человека.

– Четверых, – процедила я. – Мне нужны только четверо.

Он кивнул, продолжая спокойно есть.

– И что именно ты потребуешь?

Он поднял на меня взгляд.

– Ты правда думаешь, что я раскрою свои планы заранее?

– То есть я должна согласиться, даже не зная условий? – выдохнула я. – Это безумие.

– Если тебя что-то не устраивает, можешь попытать счастье еще раз.

– Откуда ты…

Я осеклась.

Он наконец посмотрел на меня по-настоящему внимательно. На губах снова появилась эта едва заметная усмешка, которую я уже начинала ненавидеть.

– Можешь думать об этом сколько угодно, – спокойно сказал он. – Или отказаться прямо сейчас.

Я опустила взгляд на угли.

– Профессора Уолла нужно вытащить сегодня, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Что ты хочешь за него?

Чужак снова снял с прута небольшой кусок мяса, отправил его в рот и, неторопливо прожевав, спокойно произнес:

– Расскажи о себе.

Я опешила. Вопрос был настолько неожиданным, что на секунду я просто забыла, как дышать.

– О… о себе? – переспросила я. – Что именно ты хочешь знать?

– Начни с того, что случилось с твоими родителями. И почему ты оказалась в Обители.

Я нахмурилась, пытаясь понять, не издевается ли он.

– И если я отвечу на твои вопросы, ты отпустишь профессора?

– Да.

– Я думала, тебя интересует мой дар, – тихо пробормотала я.

– Сейчас я не могу думать ни о чем, кроме этого мяса.

Я устало выдохнула и все-таки начала рассказывать. О родителях. О Рудре. О слухах, которые ходили обо мне в детстве. О женщине, умершей от страха. О том, как меня забрали в Дом Семи Обетов.

А он просто слушал и ел.

И чем дольше я говорила, тем сильнее меня это тревожило. Он почти ничего не спрашивал о самом даре, не интересовался техникой переходов и даже не пытался узнать, сколько людей я способна провести через сон за один раз. Будто ему действительно было важнее услышать обо мне.

Когда между нами повисла пауза, желудок предательски заурчал.

Я вспыхнула и машинально прикрыла его ладонью. Некоторое время сидела молча, глядя на догорающие угли и ожидая следующего вопроса. Но он не заговорил. Просто смотрел на меня – спокойно, внимательно. Потом снял с прута последний кусок мяса и протянул мне.

Несколько секунд я смотрела на него, борясь с собственной гордостью, потом все-таки осторожно потянулась вперед, собираясь взять еду пальцами.

– Кусай так, – сказал он. – Иначе потом будешь объяснять наставницам, почему от бинтов пахнет жареным мясом.

Я невольно усмехнулась. Гнев наставниц был страшен. Как и перспектива остаться без сил перед новыми переходами.

Я наклонилась и осторожно откусила кусочек. Мясо оказалось горячим, с хрустящей корочкой и мягкое внутри. И гораздо вкуснее пресной вареной курятины, которой нас обычно кормили в Обители.

Когда я доела, мне стало жаль, что угли уже почти прогорели, а мясо закончилось.

– Ты закончил задавать вопросы? – спросила я. – Если да, то теперь твоя очередь выполнить условие сделки.

Чужак дождался, пока я поднимусь, и молча взял меня за руку. Его пальцы были сухими и горячими, как нагретые у костра камни.

Я глубоко вдохнула, сосредоточилась на холле поместья Уоллов и потянула нас за собой.

Чернота сомкнулась вокруг, а потом пространство снова обрело плотность. Я обнаружила, что сижу прямо на холодном мраморном полу холла. Голова кружилась, перед глазами плыли темно-серые пятна.

Чужак присел передо мной на корточки. Несколько секунд он пугающе спокойно рассматривал мое лицо.

– Почему ты так долго приходишь в себя? – наконец спросил он. – За это время тебя могли убить уже десять раз.

Я с трудом сглотнула.

– Время для вопросов закончилось, – ответила я, поднимая на него взгляд. – Отведи меня к профессору. Немедленно.

Он коротко кивнул, будто принимая мои условия. А в следующую секунду я ахнула от неожиданности: чужак легко, словно я ничего не весила, подхватил меня на руки и быстро поднялся по лестнице. Я машинально вцепилась в его плечи. Под пальцами перекатывались горячие напряженные мышцы. Я хотела возмутиться, но тут же поймала себя на мысли, спорить не имело смысла – это действительно был самый быстрый способ добраться до профессора.

На втором этаже чужак ногой толкнул дверь и вошел внутрь. Только тогда осторожно опустил меня на пол.

В комнате было темно. Я быстро огляделась и зажгла лампу. Теплый дрожащий свет выхватил лежащего на полу профессора Уолла. Он лежал неподвижно, со связанными за спиной руками. На виске запеклась кровь, рубашка была грязной и мятой, а лицо стало серым от потери крови и усталости.

Чужак шагнул вперед и, глядя в темный дверной проем, негромко произнес:

– Клинок.

Над моей головой что-то свистнуло.

Я даже не успела понять, что происходит.

Чужак вскинул руку и на лету перехватил тяжелый клинок за рукоять. Одним быстрым и точным движением разрезал веревки на груди и ногах профессора. Затем освободил его руки.

На пороге стоял тот самый воин, который чуть не пронзил меня болтом в кабинете. Арбалет теперь был опущен. Лицо скрывала тень капюшона, но я все равно чувствовала его взгляд – тяжелый, неподвижный.

– Готово, – сказал чужак, выпрямляясь. – Можешь забирать.

Я не стала терять ни секунды. Опустившись рядом с Гэвином на колени, я обхватила его ослабевшее тело руками и закрыла глаза.

Мир вокруг тут же начал тонуть в густой черноте.

Когда темнота окончательно поглотила девушку и профессора, в комнате особняка повисла тишина. Шед, все это время неподвижно стоявший в дверях, наконец вошел внутрь.

Он был выше большинства воинов своего народа и двигался с той опасной точностью, которая бывает у людей, привыкших убивать быстро. Темная дорожная куртка из плотной ткани была расстегнута; поверх груди крест-накрест проходили широкие кожаные ремни. На поясе висели ножны и подсумки, высокие сапоги были покрыты дорожной пылью. Переступив порог, Шед коротким движением откинул капюшон назад, открывая светлые волосы, собранные у затылка кожаным ремнем. Лицо у него было жесткое, с резкими чертами и тяжелым взглядом, в котором нельзя было прочитать эмоции.

В нем вообще было мало «живого» движения. Шед редко улыбался, редко повышал голос и почти никогда не делал лишних жестов.

– Я чуть не убил ее. Только в последний момент заметил отголосок твоей силы, – сказал он, глядя на Мархуса. – Почему не привязал ее кровью?

Тот усмехнулся.

– Я едва не рехнулся, пытаясь провести ее через остальные три этапа, – отозвался Мархус. – А кровь… нет, так близко она бы меня не подпустила.

Шед прищурился, внимательно глядя на Мархуса.

– Она не знает?

– Нет.

– Когда это началось?

Мархус ненадолго замолчал.

– В ту же секунду, как я увидел свое отражение в ее глазах, – тихо, почти неохотно ответил он.

Шед долго смотрел на него, и на его обычно бесстрастном лице появилось что-то похожее на мрачное понимание. Наконец он коротко кивнул.

– Значит, правду говорят.

Затем он достал из кармана сложенный лист и протянул Мархусу.

Тот развернул письмо. Аккуратный, явно женский почерк принадлежал не Мирене, но за каждой фразой слишком отчетливо слышался именно ее голос.

И чем дальше он читал, тем сильнее менялось выражение его лица. Словно он не мог поверить, что девчонка, дрожавшая рядом с ним от страха, способна на такую холодную и расчетливую ложь.

Мархус перечитал письмо еще раз. Все это время Шед молча наблюдал за ним, скрестив руки на груди и ожидая реакции.

– Маленькая лгунья, – негромко произнес Мархус. На губах появилась опасная усмешка, в которой смешались раздражение и странное, почти болезненное восхищение. – «Схватила меня», значит? И пытать собиралась?

Он поднял взгляд на Шеда.

– Теперь понятно, почему ты чуть не убил ее.

– А что я должен был подумать? – спокойно ответил Шед. – Она появилась внутри поместья, и никто не услышал ни шагов, ни дыхания. А потом разбилась статуэтка, и я нашел это письмо.

Он кивком указал на бумагу в руках Мархуса.

– За такой наглостью могла стоять только огромная сила…

– …или полное безумие, – тихо закончил Мархус.

– Она двигалась как призрак. Появлялась там, где ее быть не должно и исчезала раньше, чем ее успевали схватить.

Мархус коротко усмехнулся и покачал головой.

– Шед, это испуганная девчонка, которая в жизни ничего опаснее пера не держала. Она умеет перемещаться во снах. Со стороны это выглядит как огромная сила, но на деле она едва справляется с этим. Каждый перенос выматывает ее. Последний занял несколько минут. Ты сам видел: она сидела на полу и едва могла дышать. Если бы я не поднял ее, неизвестно, сколько бы мы там еще проторчали.

Он ненадолго замолчал.

– Она не боец. Не стратег и не убийца. Она не просчитывает ходы наперед. Просто хватается за одну-единственную возможность и идет до конца, даже понимая, что следующий переход может ее убить.

Шед ничего не ответил. Его взгляд снова опустился на письмо в руках Мархуса. По краям бумага потемнела, пошла мелкой рябью, словно ее поднесли слишком близко к раскаленным углям.

– Гиштар, – выдохнул Мархус и осторожно положил письмо на стол.

Шед нахмурился.

– Силу-то зачем использовал?

– Пришлось, – коротко ответил Мархус. Выдержав прямой взгляд Шеда, он глухо усмехнулся. – Ты не видел, где я оказался. Там дождь, кажется, не прекращается никогда. Все вокруг сырое: земля, древесина… даже воздух. Я ждал ее больше четырех часов. И все это время поддерживал огонь, чтобы, когда она найдет меня, первым, что она почувствует, были тепло и запах еды. Так что да, мне пришлось высушить дрова. Иначе не было бы ни огня, ни разговора, ни еды, принятой из моих рук.

Шед долго смотрел на него, не меняясь в лице.

– Это уже больше похоже на болезнь, чем на дар свыше.

Мархус усмехнулся, но усмешка вышла сухой.

– Я себя контролирую.

– Вижу, – бросил Шед.

Он развернулся и направился к выходу.

– Принесу льда, – бросил он через плечо.

Мир возвращался кусками, и ощущение было таким, будто каждый следующий вдох мог стать последним. В ушах поднялся тяжелый гул, во рту появился привкус меди и чего-то едкого, желудок скрутило спазмом, и я едва успела стиснуть зубы, чтобы меня не вырвало прямо на пол кабинета.

Я пыталась подняться, но тело не слушалось. Оно казалось тяжелым и чужим. Я попробовала опереться на руки, чтобы сесть, и тут же вскрикнула. Ладони под бинтами вспыхнули болью. Я глубоко вдохнула. Запах сандала, дорогого табака и едва уловимая винная горечь – вот что окончательно убедило меня: мы дома.

Мы выбрались. У меня получилось.

Но… почему так тихо?

Я повернула голову – и мир качнулся. Камин расплылся темным пятном, мебель поплыла в сторону. Я вцепилась пальцами в ковер, пережидая приступ дурноты, и только тогда увидела его.

Профессор Уолл лежал в шаге от меня. Его лицо было мертвенно-серым, волосы прилипли ко лбу, а у раны на виске темнела запекшаяся кровь.

– Гэвин?.. – его имя сорвалось с губ само собой. Я тут же поправилась, испугавшись собственной смелости: – Профессор Уолл! Вы меня слышите?

Я коснулась его плеча. Сначала осторожно, кончиками пальцев, затем сжала его плечо крепче и попыталась встряхнуть. Только тогда я поняла, что сижу почти вплотную к нему, но мне было плевать на приличия.

– Пожалуйста, очнитесь! Откройте глаза, – выдохнула я. – Не заставляйте меня открывать путь в лечебню.

Он не шевелился.

Я попыталась нащупать его пульс, но боль в пальцах пульсировала так сильно, что я почти ничего не чувствовала. Тогда я склонилась над ним – так низко, что растрепавшиеся пряди волос скользнули по его щеке. Я даже задержала дыхание, вслушиваясь в едва уловимый звук его собственного. Несколько бесконечных секунд ничего не происходило, а потом тишину разорвал его хриплый вдох.

Его рука инстинктивно дернулась, пальцы судорожно сомкнулись на моем локте. Но почти сразу хватка ослабла.

– Мирена?.. – голос у него был сухим и надтреснутым.

Я заставила себя отстраниться и снова выстроить между нами ту правильную дистанцию, которая полагалась между профессором и ученицей, хотя все внутри отчаянно тянулось обратно – прижаться к нему, спрятать лицо у него на груди и наконец позволить себе разрыдаться.

– Все закончилось, профессор. Мы в Обители.

Гэвин окинул кабинет быстрым взглядом, затем попытался сесть и на мгновение зажмурился от боли. Он медленно провел ладонью по лицу, стирая пот, и замер, увидев на пальцах следы крови. Несколько секунд просто смотрел на них, тяжело дыша, а потом перевел взгляд на меня. В этом взгляде не было облегчения – только настороженность и тяжелое, почти болезненное понимание.

– Что с вашими руками? – коротко спросил он.

Я невольно прижала ладони к груди.

– Наставницы наказали, – ответила я, уводя взгляд. – Я… не успела прибрать келью перед обходом.

Гэвин нахмурился.

– Это моя вина, – начал он, но я перебила его:

– Послушайте, сейчас это совсем не важно.

Я подняла на него взгляд, заставляя себя говорить спокойно.

– Ваша семья. Я думаю, они живы. Я могу вывести вашу семью так же, как вывела вас.

На мгновение в кабинете стало так тихо, что я услышала, как бьется мое сердце.

Гэвин замер. Его взгляд изменился – стал острее, почти болезненным. Он смотрел на меня так, будто я произнесла нечто, во что он уже отчаялся поверить. Губы сжались в тонкую линию, словно он из последних сил удерживал в себе и приказ, и просьбу, и почти сорвавшуюся мольбу.

– Я запрещаю вам это делать.

Я моргнула, не сразу поняв смысл его слов.

– Но почему?

Гэвин не ответил. Он поднялся с пола, опираясь сначала на кресло, потом на край стола, и на мгновение застыл, будто комната снова качнулась под ним. Потом дотянулся до графина, налил воду и выпил так жадно, словно только теперь вспомнил, что у него есть тело и это тело едва держится.

Я тоже заставила себя подняться. Ноги дрожали, отяжелевшие руки безвольно повисли вдоль тела, но голос, когда я заговорила, прозвучал неожиданно твердо:

– Я вывела вас. Значит, смогу вывести и ваших близких.

Он резко поставил бокал. Стекло глухо ударилось о дерево.

– Вы хоть понимаете, с кем там придется столкнуться? Они не люди.

Гэвин шагнул ко мне, и я едва удержалась, чтобы не отступить. Его лицо все еще оставалось серым от боли и потери крови, но в глазах вспыхнула почти злая решимость.

– Эти существа… – он оборвал себя и сжал пальцы так, будто удерживал слова силой. – Они не просто убивают, Мирена. Они ломают все, к чему прикасаются. Стены. Память. Человека. Вы думаете, если один раз вышли живой, то сможете повторить это снова?

Я подняла на него взгляд.

– Я не только смогу, но и сделаю это, профессор.

Он замолчал.

После этих слов тишина стала невыносимо тяжелой. Гэвин смотрел на меня так, будто впервые услышал не тихую ученицу с первой парты, а девушку, которая все эти годы прятала от него свой дар.

– Мирена… – выдохнул он, но я остановила его коротким жестом.

– У меня будет к вам просьба.

Я опустила взгляд на свои ладони.

– Никому не рассказывайте о моем даре. Ни ректору. Ни магистрам. Никому. Это единственное, что я прошу взамен.

Он долго смотрел на меня. Слишком долго.

– Вы совершаете ошибку, – произнес он наконец. – Я должен вас остановить, пока не стало слишком поздно.

– Боюсь, вам это уже не по силам, профессор Уолл, – тихо ответила я и только после этого поняла, что должна сказать кое-что еще. Жар мгновенно поднялся к лицу.

– У меня будет… еще одна просьба.

Его брови едва заметно сдвинулись.

– Мирена?

– Спите в одежде, – выпалила я и тут же поняла, что из всех возможных просьб эта прозвучала самой чудовищно неуместной. – То есть… пожалуйста. Не исключено, что мне придется приводить ваших близких сюда, к вам в кабинет. Посреди ночи.

Я отвела взгляд, чувствуя, как начинает гореть даже шея.

– Мирена, я… – начал он, но договорить не успел.

Разрезая предутреннюю тишину, над Обителью прозвучал первый удар колокола. Звук оказался таким тяжелым и мощным, что меня мгновенно выдернуло обратно в келью.

Я открыла глаза и судорожно втянула воздух, не сразу понимая, почему так трудно дышать. Ощущение было таким, будто меня не просто вытащили из воды, а еще и оглушили чем-то тяжелым по голове. Меня мутило. Потолок нашей кельи плыл перед глазами, распадаясь на серые и черные пятна. В ушах стоял гул, а сердце колотилось где-то в горле.

Надо мной склонилось чье-то лицо.

Ливия.

Она что-то говорила, быстро шевеля губами, но я слышала только гул собственного пульса.

– …рена! Ты… слышишь? – наконец прорвался сквозь ватный шум ее голос. – Ты меня слышишь?

Я попыталась кивнуть, но веки сами собой сомкнулись.

Ливия схватила меня за плечо и легонько тряхнула, возвращая в реальность.

– Сколько пальцев? Мирена, смотри на меня! Сколько пальцев на руке?

Она выставила перед моим лицом ладонь.

– Четыре, – прохрипела я.

– Профессора удалось спасти? – спросила она уже тише.

– Да. Он в Обители.

Ливия на мгновение прикрыла глаза. Ее плечи медленно опустились, словно напряжение, державшее ее последние сутки, наконец отпустило.

– Значит, теперь все вернется на круги своя, – сказала она, выпрямляясь. – Я снова буду спать по ночам, писать свои доклады и постепенно забуду весь этот ужас, как дурной сон.

Последние слова долетели до меня уже от двери.

Келья погрузилась в тишину.

Я перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку. Я бы тоже хотела снова спать по ночам, писать скучные прогнозы погоды в сонник и забыть этого чужака… как страшный сон.

К началу утренней службы профессор Уолл уже выглядел почти безупречно. Он успел умыться, сменить испачканную кровью рубашку, привести волосы в порядок, промыть рану у виска и заклеить ее полосой лекарского пластыря. На нем снова был темный сюртук, застегнутый до горла. Со стороны могло показаться, что он просто провел ночь без сна и теперь выглядит немного уставшим и подавленным.

Только руки выдавали правду. Пальцы дрожали всякий раз, когда он поднимал стакан.

Он должен был спуститься в Крыло Лекарей. Должен был позволить дежурной сестре осмотреть раны, дать телу сон и покой. Должен был сделать хотя бы одну разумную вещь за это утро. Вместо этого он сидел в кресле у погасшего камина, с недопитым стаканом воды в руке, и смотрел на место на ковре, где еще совсем недавно сидела Мирена.

Гэвин закрыл глаза. В памяти все еще стоял тот момент в галерее.

Они шли тихо. Он чувствовал дистанцию между ними – ту самую грань, которую они не смели переступить даже в пространстве сна. Он был уверен в себе. Много лет изучал боевые искусства и находился в своем доме.

Но нападавший возник будто из ниоткуда.

Гэвин успел только начать разворот, когда увидел, как чужая рука зажимает Мирене рот. Она не успела даже вскрикнуть. Ее просто выдернуло из этого мира – так быстро, что в первое мгновение ему показалось, будто сама смерть схватила девушку и уже не отпустит.

А потом последовал удар. Профессиональный. Точный. Пол ударил его в лицо раньше, чем он успел выставить руки. Он помнил темноту, вкус крови на губах, скрип веревок, впивающихся в запястья. И бесконечные часы ожидания, когда аристократическая выдержка начала сдавать, уступая место простому животному страху – за себя, за близких, которые могли лежать связанными где-то в этом доме.

Гэвин открыл глаза и посмотрел на стакан с водой. Медленно поднял его к губам и сделал глоток. Вода казалась слишком холодной, слишком тяжелой. Желудок болезненно сжался, но он все равно заставил себя проглотить. Тело требовало пить, но отказывалось принимать даже это.

Перед внутренним взором снова возникло ее лицо.

Слишком бледное. Слишком упрямое. Волосы выбились из косы, губы почти потеряли цвет, бинты на руках были грязными и насквозь пропитались кровью. Она испытывала боль, которую пыталась скрыть от него так же, как много лет скрывала свой дар от всей Обители.

Мирена…

Она всегда была для него лишь строчкой в списке учеников – тихая, бледная тень, скользящая вдоль стен Ильвара. Он знал, что она учится хорошо: ее ответы всегда были верными, доклады – аккуратными, выводы – точными, но во всем этом не было ни дерзости, ни живого любопытства, ни желания быть услышанной. Она говорила так, словно заранее просила прощения за собственный голос, редко поднимала глаза и каждый раз будто ждала, что ее поправят, осадят или накажут. За все эти годы Гэвин, к собственному стыду, так ни разу и не всмотрелся по-настоящему в черты ее лица. Он помнил скорее опущенную голову, искусанные губы и тонкие пальцы над сонником.

Порой ему казалось, что надпись на обложке ее сонника способна привлечь куда больше внимания, чем сама девушка.

Как он мог быть настолько слеп?

Этой ночью перед ним стояла совсем другая Мирена – бледная до синевы, измученная, но в ее взгляде больше не было ни просьбы о прощении, ни привычного страха быть замеченной. Она смотрела на него открыто, упрямо, почти жестко, и в этой хрупкой девушке вдруг оказалось столько несгибаемой решимости, что Гэвину стало не по себе.

Она не просто спасла ему жизнь. Она переломила его гордость, даже не заметив этого.

Его с детства учили, что долг – это нечто, облеченное в форму приказа, титула или клятвы. Мирена же превратила долг в нечто пугающе личное. Она вернулась в долину Арен не из-за присяги Дому Семи Обетов. Она вернулась туда ради него.

И это знание жгло сильнее, чем рана на виске. Чем рана на спине.

А потом стояла посреди его кабинета, едва держась на ногах, и уверяла его, что сможет вывести его родителей так же, как вывела его. И самым пугающим было то, что он подчинился этой решимости почти сразу. На короткое, постыдное мгновение Гэвин действительно поверил ей. Позволил себе представить, что у нее получится. Что его семья – люди, которых он уже почти заставил себя мысленно похоронить, – снова окажется в безопасности.

И эту надежду ему дала не армия Морвена, не Дом Семи Обетов и не древние клятвы с громкими титулами, а тихая ученица, которую он столько лет почти не замечал.

Гэвин почувствовал, как к горлу подступает странная смесь благодарности и тревоги.

Эта девочка…

Нет.

Он резко выдохнул и медленно провел ладонью по лицу.

– Не девочка, – тихо произнес он в пустой комнате, и собственный голос показался ему чужим.

Гэвин опустил взгляд на стакан, понимая, что больше не сможет смотреть на нее как прежде. Не сможет просто вызывать к доске, задавать вопросы и ставить оценки. Между ними теперь пролегла невидимая нить, сотканная из унижения, пережитого им в плену, и ее невероятного мужества. Из его нежелания останавливать ее и ее холодной решимости сделать все, чтобы спасти его семью.

– Что же ты делаешь со мной, Мирена… – выдохнул он.

Над Обителью зазвонил колокол, возвещая о начале занятий.

Обычное утро.

Чудовищно обычное.

Он должен был сейчас пойти к ректору. Должен был рассказать все: о нападении, о неназванных, о Мирене, о ее даре.

Он должен был остановить ее.

Гэвин медленно поднялся, поставил стакан на стол и сжал пальцы в кулак.

Проблема была в том, что Мирена уже знала: он этого не сделает.

Кабинет ректора был выдержан в холодных и строгих тонах. Тяжелый письменный стол занимал почти половину комнаты; за его темной отполированной поверхностью ровными стопками лежали документы с королевскими печатями. Вдоль стен тянулись высокие шкафы из черного дерева, заполненные картами, военными хрониками, архивами и закрытыми папками с личными делами преподавателей и учеников. Узкие окна пропускали мало света, и даже днем в помещении стоял полумрак, пахнущий старой бумагой, чернилами и влажным морским камнем.

Сам ректор сидел неподвижно, положив руки на подлокотники кресла, и казался частью этой тяжелой, давящей комнаты. Седые волосы были коротко острижены, лицо – жесткое, обветренное, с глубокими складками у рта и тяжелым взглядом человека, способного оправдать любую жестокость словами о безопасности короны. На нем был темный застегнутый китель без знаков отличия и украшений. Плотная ткань лежала на широких плечах почти как броня.

Если появление профессора Уолла на пороге и удивило ректора, то виду он не подал. Лишь поднял глаза от разложенных на столе бумаг, задержал взгляд на бледном лице Гэвина, на полосе пластыря у виска и спокойно отложил лист бумаги в сторону.

– Профессор Уолл, – произнес он ровным голосом.

– Ректор Стратмор.

– Вы отсутствовали двое суток, профессор Уолл. Это грубейшее нарушение протокола безопасности.

Гэвин стоял прямо. Лицо его оставалось непроницаемым; аристократическая выдержка работала как щит, скрывая тошноту, слабость и дрожь в коленях.

– Я приношу извинения за доставленные неудобства, господин ректор. Обстоятельства оказались сильнее меня.

Стратмор некоторое время молча смотрел на него, затем коротко указал на кресло напротив.

– Сядьте, пока не упали.

Гэвин помедлил, но подчинился. Даже это короткое движение далось ему тяжелее, чем хотелось бы показать.

– Что произошло?

– После новостей о падении долины Арен и вашего запрета покидать Обитель я долго не мог уснуть. Выпил немного вина, пытался работать, но в итоге поднялся в старую астрономическую башню, проветриться и собраться с мыслями. Шел дождь. На спуске нога соскользнула на мокром камне. Дальше почти ничего не помню. Очнулся только вчера вечером в одной из внутренних галерей башни с разбитой головой и, вероятно, сотрясением. Из-за слабости едва добрался до своих комнат.

Ректор смотрел на него неподвижно.

– После вина подниматься на башню в такую погоду… – произнес он наконец.

– Именно так.

– Вы слишком умны для такой глупости, профессор.

Гэвин не отвел взгляда. Возможно, в другое утро он и сам сказал бы то же самое: сухо, спокойно, с холодной рассудительностью человека, не вовлеченного в чужое несчастье. Но когда твой дом захвачен, а семья находится в руках врага, когда ты даже не знаешь, живы ли они еще, благоразумие перестает быть надежной опорой. Мысли больше не подчиняются привычной логике. Ты начинаешь хвататься за любую возможность, искать любой, даже самый призрачный шанс что-то исправить.

И сейчас таким шансом была ложь.

– Вы правы, в ту ночь я не был особенно рассудителен, – произнес он ровно.

– Идите в Крыло Лекарей. Сегодня я освобождаю вас от лекций.

– Как скажете.

– И еще, профессор.

Гэвин поднял взгляд.

– Если вы снова решите искать одиночества в старой башне, будьте добры заранее оставить на моем столе прошение об увольнении.

На губах Гэвина мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.

– Я это учту.

Стратмор несколько секунд изучал его лицо, и Гэвин понял: ректор поверил лишь настолько, насколько счел нужным. Но сейчас у него были дела важнее, чем вытаскивать из профессора остатки правды.

– Заключение лекаря должно быть у меня на столе до полудня. Свободны.

И только выйдя в коридор, Гэвин понял: теперь ее тайна принадлежала им обоим.

Я лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась не закрывать глаза. Я сказала себе, что полежу так всего несколько секунд и поднимусь. А потом провалилась в сон – без вязкой темноты и привычного ощущения перехода.

Разбудил меня голос Ливии. Судя по раздражению в ее тоне и тому, как настойчиво она трясла меня за плечо, будила она меня уже не первую минуту. С трудом разлепив веки, я приподняла голову и посмотрела на нее.

Ливия сидела на краю моей кровати, все еще придерживая меня, словно опасалась, что стоит ей отпустить руку и я снова отключусь прямо у нее на глазах. Она уже успела собраться. Волосы были убраны назад и закреплены на затылке темными шпильками. Воротник платья застегнут до самого горла, ткань на плечах лежала ровно, без единой складки.

– Скоро начало службы, – холодно произнесла она.

– Встаю, – пробормотала я и осталась лежать на месте.

Ливия покачала головой.

– У тебя вид как после лихорадки. Живо приводи себя в порядок, если не хочешь, чтобы наставницы поняли, чем ты занималась ночью.

Угроза подействовала.

Я резко втянула воздух и заставила себя сесть.

Убедившись, что я наконец проснулась, Ливия убрала руку, поднялась и пересела к своему столу. Взяв небольшую пуховку, она привычными движениями начала наносить на лицо тонкий слой пудры, одновременно наблюдая за мной через зеркало с раздражением человека, уже готового к службе, но вынужденного тратить последние минуты на соседку, неспособную даже проснуться без посторонней помощи.

Я подошла к шкафу, достала чистое платье и направилась в купальню.

В купальне было душно и шумно. Сквозь густой пар мелькали мокрые плечи, слышался плеск воды и резкий стук деревянных ковшиков о камень. Это был самый людный утренний час, когда девушки из благородных семей занимали лучшие места у жаровен, перешептываясь о войне и свежих слухах, а остальные просто спешили смыть остатки сна.

Оставив одежду на скамье, я набрала в таз горячей воды, прошла вдоль стены и незаметно заняла свободное место в дальнем ряду. Затем принялась разматывать бинты. Ткань прилипла к ладоням и отходила с трудом. Я понемногу размачивала ее водой и осторожно снимала слой за слоем. Кожа под бинтами была воспаленной и отзывалась болью на каждое неосторожное движение.

С трудом обхватив ковш, я зачерпнула горячую воду и вылила ее себе на плечи. Потом взяла из деревянной чаши у стены общий кусок мыла. Серое, с неровными краями, оно пахло щелоком, старым жиром и сухими травами, добавленными скорее по привычке, чем ради аромата. Аристократки обычно приносили свое – завернутое в ткань, с лавандой, розмарином или дорогими маслами. Я же пользовалась тем, что выдавали всем остальным.

Я намылила плечи, шею и руки до локтей. Потом медленно вылила на себя еще один ковш горячей воды. Пена ползла вниз мутными дорожками, собиралась у ног и уходила в сток вместе со следами ночи.

Я потянулась за следующим ковшом, но рука неожиданно замерла. На короткое мгновение вместе с жаром купальни память вдруг вернула совсем другое ощущение – холодный ночной воздух, запах металла и чужие руки, удерживающие меня так легко, будто я действительно ничего не весила. Тогда у меня не осталось сил даже спорить. Я помнила только ровный шаг чужака по лестнице, тепло его рук и горячую тяжесть груди под моей щекой. После лесного холода его тело казалось почти обжигающим.

Я резко открыла глаза. Только этого мне сейчас и не хватало. Профессор Уолл едва держался на ногах, его семья все еще оставалась в руках неназванных, а я стояла в купальне и вспоминала жар его тела под щекой. От одной этой мысли стало так стыдно, что я схватила полотенце и принялась быстро стирать капли воды с кожи. После натянула чистое платье и почти бегом направилась в келью.

Когда я вернулась, Ливии уже не было. На ее половине все осталось почти безупречно: покрывало расправлено, зеркало повернуто к стене, на столе ни одной лишней вещи. Моя же половина кельи выглядела так, будто ее обыскали: смятое одеяло наполовину сползло на пол, подушка валялась боком, а рядом с кроватью темнели куски засохшей грязи. Я опустила взгляд на сапоги и едва не застонала в голос. К грязи у кровати прибавлялись еще и засохшие комья на подошвах. На все времени не было. Выбирать пришлось между полом и сапогами – и я выбрала сапоги. Быстро соскребла грязь щеткой для чистки, протерла кожу влажной тряпкой, затем схватила сонник с плащом, и выбежала из кельи.

В Крыле Лекарей было почти пусто. Только дежурная сестра у стола заканчивала расставлять по местам склянки и жестяные коробки с перевязочным полотном, расчищая стол для следующего посетителя. Увидев меня, она кивнула на стул.

– На тебе лица нет. Садись давай.

Я опустилась на край стула и положила ладони на стол. После купальни кожа распарилась и покраснела еще сильнее, а пальцы слушались плохо.

– Почему повязки сняла? – нахмурилась сестра.

– Мылась, – ответила я.

Она пробормотала что-то о глупых девчонках, которые сначала доводят раны до воспаления, а потом удивляются боли, и щедро залила ладони лекарством. Я стиснула зубы. Кожу обожгло так, будто руки снова приложили к раскаленному камню. Сестра работала быстро и без всякой мягкости: промокнула кожу чистой тканью, нанесла густую мазь и туго наложила новые повязки. К концу перевязки я почти не следила за ее движениями. Голова тяжелела, веки сами собой опускались, и я очнулась только тогда, когда сестра щелкнула пальцами прямо перед моим лицом.

– Не спать. Иди на занятия. Все равно утренняя служба уже подходит к концу.

Я поблагодарила ее, забрала со стола сонник и поднялась.

В аудитории уже собирались ученики: кто-то пролистывал сонник, кто-то лениво переговаривался перед началом лекции. Я прошла в самый дальний ряд и опустилась на скамью.

Профессор Бриона начала лекцию ровным усыпляющим голосом. Сегодня она говорила о защите сознания от пагубного влияния дурных снов, о символических барьерах, которые следовало мысленно выстраивать перед погружением.

Еще неделю назад я бы старательно записывала каждое слово.

Теперь я сидела и смотрела на аккуратные чертежи с глухой пустотой внутри.

Густой полумрак аудитории, землистый запах масел, тихий скрип мела по доске – все это вдруг показалось мучительно далеким от того, во что на самом деле может обернуться сон. Кровью на мраморном полу. Веревками на чужих запястьях. Страхом проснуться не в своей постели, а в чужом доме среди существ, способных убить меня раньше, чем я успею вдохнуть.

Я слушала ее рассказ о зеркальных щитах и мысленно усмехалась. Ни один зеркальный щит не спасет от арбалетного болта, выпущенного прямо в голову в пространстве, которое официально считается всего лишь «игрой подсознания». Но никто из присутствующих об этом даже не задумывался.

Они изучали сны как нечто, что можно разложить по схемам, описать в докладе и обсудить за кафедрой. И впервые за все годы в Обители я почувствовала между собой и остальными странную, почти непреодолимую пропасть.

Когда занятие наконец закончилось, я вышла на открытую террасу. После душного полумрака аудитории морской воздух обжег лицо почти болезненной свежестью. Хотелось задержалась здесь подольше, однако впереди ждали другие занятия, и пора было идти.

У самого поворота к главному корпусу я увидела Гэвина и Дорна. Они шли рядом и о чем-то негромко переговаривались. Со стороны это выглядело как обычная прогулка двух коллег. Но я замерла, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой комок.

Я хотела развернуться, но было поздно – Дорн уже заметил меня.

– Мира.

– Магистр, доброе утро.

Я перевела взгляд на профессора и заставила себя слегка склонить голову.

– Профессор Уолл… рада, что вам стало лучше.

Он не сказал ни слова. Лишь скользнул по мне быстрым взглядом – слишком коротким, чтобы его можно было назвать беспокойством.

– Ты все так же бледна, – мягко произнес Дорн.

– Простите, магистр. Я плохо спала, – ответила я, не поднимая глаз.

Он едва заметно покачал головой.

– Загляни после лекций к дежурной сестре. Пусть осмотрит тебя и выпишет успокаивающих настоек.

– Да, магистр.

Мой голос прозвучал тише обычного.

Несколько секунд никто не говорил. Ветер трепал мои распущенные волосы, бросал пряди в лицо, и я вдруг поняла, насколько жалкой кажусь рядом с ними обоими.

– Почему волосы распущены, Мира? – произнес Дорн после короткой паузы. – В Обители существуют правила внешнего вида.

Я медленно подняла руки к груди, собираясь убрать волосы, и тут же остановилась. Повязки туго стягивали ладони, пальцы слушались плохо. Несколько секунд я просто стояла перед ним с неловко поднятыми руками, не зная, что ответить.

– Можно было попросить соседку помочь, – заметил он.

Я опустила руки.

– Я не стала бы просить Ливию о такой услуге, магистр.

Ветер снова бросил темные пряди мне в лицо.

– Повернись, – спокойно сказал Дорн.

На мгновение я застыла, потом все же подчинилась. Я услышала за спиной его шаги, а затем почувствовала, как он собрал тяжелые влажные пряди в ладонь, ловко разделил их и начал переплетать. Он двигался уверенно и удивительно спокойно – так, будто заплетал волосы не впервые. Я стояла неподвижно. Рядом молчал профессор Уолл.

– Есть лента? – спросил Дорн.

Я отрицательно качнула головой.

Тогда он достал из нагрудного кармана темный платок и перехватил им косу.

Когда я обернулась, взгляд Дорна скользнул по моему плащу. Я застыла, когда он спокойно снял что-то с моего плеча. Маленькую хвойную иглу.

Дорн повертел ее между пальцами и поднял на меня глаза.

– Любопытно, – негромко произнес он.

Я заставила себя пожать плечами.

– Гуляла по саду в Крыле Лекарей. Сестра сказала… холодный воздух с запахом хвои помогает держать голову ясной, – и бесцветным голосом добавила: – В последнее время заданий столько… что я едва справляюсь.

Дорн не ответил.

Он продолжал смотреть на меня тем неподвижным взглядом, от которого всегда становилось трудно дышать.

– Вам следует научиться распределять силы, – спокойно произнес профессор Уолл. – Требования для всех одинаковы. Из-за усталости одной ученицы их менять не станут.

Он сказал это почти равнодушно, даже холодно. Но именно это и спасло меня: в его словах не было ни заботы, ни тревоги – ничего, что могло бы насторожить Дорна.

Дорн разжал пальцы, и хвойную иглу тут же подхватил ветер.

– Можешь идти.

Я еще ниже опустила голову и медленно пошла прочь.

В трапезной стоял привычный шум: скрипели длинные скамьи, гремела посуда, кто-то смеялся, кто-то спорил о занятиях, кто-то пытался перекричать соседний стол. Воздух пах теплым хлебом, тушеными овощами и вареной крупой. Я сидела у самого края стола, с кружкой давно остывшего травяного чая, и без особого успеха пыталась заставить себя выпить хотя бы половину.

Килана я заметила только тогда, когда он уже устроился напротив, бесцеремонно подвинув мою кружку. Волосы в беспорядке, ворот рубашки расстегнут, на лице – та самая широкая улыбка, которая, вероятно, безотказно действовала на наставниц. На меня она не действовала совершенно.

– Лавочка предсказаний закрыта, – произнесла я раньше, чем он успел открыть рот.

Килан моргнул.

– А когда…

– Никогда не откроется.

Он тихо фыркнул, но, к его чести, не обиделся. Подпер подбородок рукой и с любопытством уставился на меня.

– Знаешь, я тут заглянул в архив. Решил подготовиться. Прочитал, что вы, сновидцы, делитесь на четкие категории. Предсказатели – их всего два процента. Наблюдатели – почти половина. Есть еще влияющие и трактователи…

– Поздравляю, – устало сказала я. – Теперь ты официально знаешь больше половины первого курса.

– Но знаешь, что интересно? – проигнорировал он мою колкость. – В официальных источниках ничего нет о…

Он скользнул взглядом по моему соннику, лежавшему на краю стола, потом чуть подался вперед и произнес тише:

– …Проводниках. Совсем ничего. Как будто их не существует.

Я медленно накрыла книгу ладонью.

– Вот и я говорю: меня нет, – сухо ответила я. – А все, что ты видишь, – галлюцинация от недосыпа.

Килан несколько секунд смотрел на меня так, будто пытался понять, шучу я или нет.

– Можно вопрос?

– Нет.

– А что делают проводники?

– Провожают на тот свет.

Он прыснул в кружку, которую уже успел поднести к губам, резко отвернулся и закашлялся. Веселое недоумение на его лице на мгновение сменилось совершенно искренней растерянностью.

– Жестоко, – выдохнул он наконец, вытирая подбородок рукавом.

Я спокойно отпила свой остывший чай.

– Знаешь, с каждым разговором ты нравишься мне все больше.

Я подняла на него усталый взгляд.

– Это тревожная динамика, Килан. Обратись в Крыло Лекарей.

И прежде чем он успел сказать что-нибудь еще, я поставила кружку на стол и поднялась.

– Мне пора.

Килан открыл рот, но я уже взяла сонник, прижала его к груди и направилась к выходу из трапезной.

Проходя мимо столов, за которыми сидели ученики из знатных семей, я невольно замедлила шаг и украдкой посмотрела на Ливию. Она держалась спокойно, почти небрежно. Не пыталась привлечь к себе внимание, не старалась понравиться и, кажется, именно поэтому к ней тянулись еще сильнее. Одна из девушек, с жемчужным гребнем в темных волосах, что-то тихо рассказывала ей, и Ливия слушала с едва заметной полуулыбкой. Несколько юношей за соседним столом тоже время от времени бросали на нее заинтересованные взгляды.

Я крепче прижала сонник к груди и прошла мимо, стараясь не привлекать внимания.

Вторую половину дня я провела словно в полусне. Лекции тянулись бесконечно, голоса наставников сливались в монотонный гул, а время будто остановилось. Когда зазвенел колокол, возвещая конец занятий, я с трудом поднялась со скамьи и побрела в келью.

Вернувшись, я долго стояла посреди комнаты, глядя на засохшую грязь, осыпавшуюся с моих сапог. Убираться хотелось меньше всего. Но хвойная игла в руках Дорна была слишком свежим напоминанием о том, что любая мелочь однажды может стоить мне слишком дорого.

Я медленно стянула плащ, закатала рукава и взяла метлу, а потом – ведро с водой.

Когда дверь открылась, я как раз домывала пол. Ливия вошла, спокойно закрыла за собой дверь и села на свою кровать. Некоторое время она молча наблюдала за мной, пока я снова и снова водила мокрой тряпкой по камню, стирая остатки грязи.

– Можешь мне кое-что объяснить? – спросила она, когда я выжимала тряпку.

Я подняла взгляд. Грязная вода стекала сквозь пальцы и впитывалась в свежие бинты, оставляя на них серые разводы.

– То письмо, – продолжила Ливия, не дожидаясь ответа. – Ты ведь понимала, что после него они будут ждать тебя.

Я кивнула.

– К чему такая странная просьба с костром?

– Мне было важно, чтобы они решили, будто костер нужен для обмена, и разожгли его во дворе.

Она чуть наклонила голову, внимательнее вглядываясь в мое лицо.

– Они слышат пространство вокруг себя, – пояснила я. – В полной тишине они заметили бы меня раньше, чем я успела добраться до профессора. Костер – это постоянный, предсказуемый шум. Я надеялась, что часть неназванных выйдет во двор, начнется суета у огня, а оставшиеся внутри не услышат моих шагов из-за треска бревен и гула пламени.

Ливия слушала внимательно. Когда я закончила, в ее глазах мелькнуло понимание.

– Профессору Уоллу повезло, что за ним пошла именно ты, – тихо сказала она.

Я ничего не ответила. Просто опустила глаза и уставилась на мутную воду в ведре. Ливия не видела того, что произошло на самом деле, и не знала, что вся моя осторожность исчезла в первую же секунду. А во вторую я едва не получила арбалетный болт между глаз.

Пора бы уже перестать прокручивать это снова и снова, – подумала я, взяла ведро и вышла из кельи. Вылила грязную воду и отнесла ведро, тряпку и метлу в кладовую в конце коридора. Возвращаясь, я вспомнила о булочках с плесенью и решила заодно вычистить ящик, пока у меня еще оставались силы.

Но ящик оказался пуст.

Несколько секунд я просто смотрела внутрь, не сразу понимая, что именно вижу. Потом обернулась к Ливии.

– Спасибо, – выдохнула я, на мгновение прикрыв глаза.

Ливия, до этого спокойно расчесывавшая волосы, замерла. Потом повернула голову, и на ее лице появилось искреннее недоумение.

– За что?

– За булочки. Что выбросила.

Она нахмурилась.

– О чем ты, Мирена? Я ничего не трогала в твоих вещах. И тем более ничего не выбрасывала.

Я замерла.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

Потом я снова повернулась к пустому ящику. Я попыталась представить, как этот беспощадный воин – с тяжелым взглядом и надменной усмешкой, – наводит порядок в моей келье и выбрасывает заплесневевшие булочки.

Картина не складывалась. Совсем.

Но никто другой сделать этого не мог.

Я опустилась на край кровати, чувствуя, как привычная реальность дает еще одну тонкую трещину. Неужели это сделала я сама? Какая-то часть меня, пока я спала, решила, что в следующее воскресенье мне достанется вдвое сильнее, если булочки не исчезнут, а просто покроются еще большим слоем плесени. Такое ведь возможно?

– У тебя такой вид, будто ты привидение увидела, – голос Ливии заставил меня вздрогнуть. – Ложись спать.

Я легла, не раздеваясь, и долго смотрела в стену. Ливия снова принялась за свои вечерние ритуалы. В тишине кельи особенно отчетливо слышались стук стеклянных баночек о дерево и тонкий звон фарфоровых крышечек.

Мысли текли вяло. Я пыталась понять, зачем одному человеку столько баночек с маслами и эссенциями, если для того, чтобы привести себя в порядок, вполне достаточно обычного мыла. Да, после него кожа не будет пахнуть так тонко и приятно. Зато тело будет чистым. Разве не это главное?

Но для Ливии, видимо, смысл был в другом. В создании еще одного барьера между собой и остальным миром – тонко пахнущего белыми цветами.

Я потянулась за одеялом и накрылась самым краем.

– Будешь спать в одежде? – спросила Ливия, глядя в маленькое зеркало и не переставая аккуратно втирать что-то в кончики волос.

– Да.

– И в сапогах?

– Да.

Она несколько секунд смотрела на меня в зеркало, потом обернулась.

– Все закончилось, Мирена. Он больше не появится. Мы в безопасности.

Я продолжала смотреть на дрожащие тени на стене, чувствуя, как внутри медленно поднимается холодное понимание.

Ничего не закончилось.

Я закрыла глаза, погружаясь в темноту. Где-то там, за пределами Ильвара и здравого смысла, для меня все только начиналось. И «безопасность» было последним словом, которым я решилась бы описать этот мир.

Кабинет Уоллов занимал угловую часть второго этажа и выходил окнами на северный склон долины. В прошлый раз я почти не успела его рассмотреть: тогда все сводилось к страху за жизнь профессора, да и за свою собственную. Теперь все было иначе, и я смотрела на окружающее пространство не сквозь темное марево перехода, а стоя прямо посреди кабинета.

Стены из темного дерева были увешаны охотничьими трофеями: массивные лосиные рога, череп вепря с кривыми клыками и целая коллекция арбалетов, закрепленных на темно-зеленом сукне. Вдоль глухой стены тянулись высокие книжные шкафы; внизу темнели ряды ящиков, часть из которых осталась выдвинутой. В них виднелись бумаги, карты, прошения. На полу лежал тяжелый ковер, а поверх него тянулись подсохшие полосы грязи – от двери к массивному письменному столу у окна.

У ножки стола чернели осколки той самой гончей из оникса.

Я невольно задержала взгляд на разбитой статуэтке. Моя отчаянная попытка вести переговоры с позиции силы, сейчас, при тусклом свете лампы, выглядела особенно жалко.

Я медленно подняла взгляд выше.

Чужак сидел в кресле главы дома Уоллов так спокойно, будто всегда принадлежал этому месту, – полуразвалившись, вытянув длинные ноги вперед и лениво опираясь локтем на подлокотник. Теплый свет лампы скользил по его предплечьям, цеплялся за резкие линии лица и оставлял глаза в тени.

По крайней мере, на этот раз он был одет. На нем были темные штаны и черная кожаная безрукавка, плотно облегавшая тело. Толстая кожа была прошита грубыми швами и укреплена узкими полосами клепаного металла вдоль груди и боков.

– Семья профессора… – начала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Они живы?

Чужак не спешил с ответом. Он молчал достаточно долго, чтобы я успела перебрать в голове самые страшные варианты.

– Живы, – наконец произнес он.

Облегчение длилось недолго и почти сразу сменилось новой волной напряжения. Члены его семьи были живы, но по-прежнему оставались заложниками.

– Назови свое условие за главу дома Уоллов, – сказала я, глядя ему прямо в глаза.

Чужак не шевельнулся. Только на губах появилась короткая усмешка, лишенная всякого веселья.

– Брейн Уолл слишком ценная фигура. Я пока не готов отдавать его тебе.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в раны даже сквозь бинты.

– Хорошо, – процедила я сквозь зубы. – Что ты хочешь за его жену?

Вместо ответа чужак внимательно, почти бесцеремонно осмотрел меня с ног до головы, задержав взгляд на забинтованных руках и тенях под глазами.

– Ты едва стоишь на ногах, Сновидица, – негромко произнес он. – В таком состоянии ты мне не нужна.

– Я не уйду отсюда с пустыми руками, – голос прозвучал резче, чем я планировала. – Мы договорились: услуга за жизнь. Называй цену.

Чужак молча поднялся. Его движение было плавным, почти бесшумным, и напряжение в комнате сразу стало другим. До этого между нами оставались стол и расстояние, и я еще могла воспринимать его просто как фигуру в полумраке кабинета. Теперь он двигался прямо ко мне: спокойно, без спешки, будто заранее знал, что я никуда не денусь.

Он остановился так близко, что я почувствовала тепло его тела.

Я усилием удержала себя на месте.

Несколько секунд он просто смотрел на меня сверху вниз, а потом его пальцы неожиданно коснулись моего подбородка. Шершавые. И пугающе горячие. Он чуть приподнял мое лицо, вынуждая смотреть прямо на него.

Его взгляд задержался на моих глазах, будто он пытался понять, сколько во мне осталось сил, а потом скользнул ниже – к искусанным губам, к слишком бледной коже.

– Я в порядке, – сказала я.

На его губах появилась короткая усмешка.

– В порядке?

Он наконец отпустил меня, но лишь затем, чтобы в следующее мгновение сжать мои плечи обеими руками.

Я резко напряглась.

– Что ты… что ты делаешь?! – выдохнула я, пытаясь вырваться.

– Проверяю, насколько ты в порядке, – спокойно ответил он.

Прежде чем я успела возмутиться, он резко крутанул меня на месте. Один раз, второй. Перед глазами все смешалось: лосиные рога на стенах, дрожащий свет лампы, темная кожа его безрукавки. Когда он так же резко остановил меня, я поняла, что ноги больше меня не держат.

А потом его пальцы просто исчезли с моих плеч.

Лишившись опоры, я охнула и неловко осела прямо на пол. Один из осколков оникса больно впился в колено, но я почти не почувствовала боли. Я уперлась забинтованными ладонями в пол, пытаясь остановить вращение комнаты, справиться с тошнотой и унизительным ощущением слабости в собственном теле. И самое страшное заключалось в том, что сон начал расползаться у меня на глазах: края кабинета подернулись темными пятнами, свет лампы поплыл, стены на мгновение потеряли четкость. Я судорожно цеплялась за реальность этого сна, понимая, что если сейчас потеряю концентрацию, меня просто вышвырнет обратно в Обитель раньше, чем я успею закончить разговор.

Его тень накрыла меня сверху, и он произнес спокойно:

– Я понимаю, чего ты добиваешься. Ты хочешь получить жизнь за услугу. Но правда в том, что сейчас ты не можешь предложить мне ничего равноценного.

– Я… – начала я и осеклась под его взглядом.

– Слушай меня внимательно, Сновидица. Мне не нужны твои жертвы. И мне не нужен инструмент, который может рассыпаться у меня в руках. Можешь просидеть здесь хоть до зари, но ни одной живой души из этого дома ты сегодня не получишь. Так что мой тебе совет – возвращайся в Обитель и как следует выспись. Увидимся через два дня.

Он отвернулся и отошел к окну, оставив меня одну среди осколков разбитого оникса.

– Два дня для пленников – слишком большой срок, – сказала я. – За это время с ними может случиться что угодно.

– Это волнует меня меньше всего, – бросил он, даже не обернувшись.

Я медленно выдохнула и поднялась с пола, пытаясь вернуть себе хотя бы подобие достоинства. Колени все еще неприятно дрожали, а в голове шумело, но я заставила себя выпрямиться.

– Хорошо. Я вернусь через два дня. Но у меня есть просьба.

Он наконец повернул голову.

Одна бровь насмешливо приподнялась.

– Просьба? У тебя?

– Пленным нужна еда. И возможность умыться.

Теперь он развернулся ко мне уже всем корпусом.

На мгновение его лицо застыло с каким-то странным выражением – смесью недоверия, удивления и почти оскорбленного недоумения.

– Тебе ведь нужен работающий инструмент? – устало произнесла я. – А мне нужны члены семьи Уоллов. Так что будь добр сделать так, чтобы они дожили до обмена.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом тихо выдохнул через нос.

– Сновидица… У тебя действительно очень странное представление о том, как должен вести себя человек в твоем положении.

– Я не собираюсь платить за трупы.

В кабинете повисла такая тишина, что я слышала собственное дыхание. А потом он коротко, отрывисто рассмеялся. Это был совсем не веселый смех.

– Тогда это многое меняет. Еда, вода и возможность умыться. Может, еще прикажешь обращаться к ним по титулу?

Он замолчал, и веселье исчезло из его лица так же быстро, как появилось. Взгляд снова стал тяжелым.

– Убирайся отсюда, Сновидица, – произнес он, и голос стал холоднее, – пока я не решил, что твоя наглость требует немедленного ответа.

Он вернулся к столу, небрежно опустился в кресло главы дома Уоллов, откинулся на спинку и закрыл глаза.

Я почувствовала, как пальцы сами сжались в кулаки, до боли натягивая повязки. Разумно было бы промолчать, развернуться и исчезнуть. Но прямого обещания он так и не дал.

– Тогда у тебя тоже будет просьба.

Он медленно поднял голову. В его глазах мелькнуло опасное любопытство.

– Просьба? – переспросил он негромко, будто пробуя это слово на вкус.

Я кивнула.

– Сейчас ты выполнишь мою просьбу. Потом я выполню твою.

Я продолжила сразу, не давая ему перебить:

– Но при условии, что она не будет связана с риском для моей жизни. И не заставит меня предать корону, – я запнулась, чувствуя, как горят щеки, но все равно заставила себя договорить: – И не будет затрагивать мою честь. Никаких прикосновений. Никакого принуждения к близости. Это должна быть услуга, которую один человек может оказать другому, не теряя достоинства.

– Слишком много слов, Сновидица, – сказал чужак с едкой усмешкой.

Я упрямо встретила его взгляд.

– Согласен?

Усмешка стала шире, но почти сразу исчезла, уступив место странному задумчивому прищуру. Он откинулся глубже в кресле и несколько раз постучал пальцами по подлокотнику, не сводя с меня глаз.

– Ты обложила мою будущую просьбу таким количеством «если», что мне почти расхотелось ее принимать.

– Это значит «нет»?

Он не ответил сразу.

В кабинете снова стало тихо. За окнами шумел ветер, лампа на столе едва слышно потрескивала, а я стояла посреди комнаты, мысленно моля Зарницу, чтобы он согласился.

Чужак качнул головой.

– Это значит «да».

Утро в Обители началось не с привычного колокольного звона, а с тишины, которая показалась мне почти оглушительной. Я открыла глаза и еще несколько минут лежала неподвижно, глядя в потолок кельи. За окном занимался рассвет, где-то далеко внизу море билось о скалы, а Ливия еще спала, отвернувшись к стене.

Я осторожно села, прислушиваясь к себе. Голова оставалась тяжелой, веки все еще тянуло вниз, ладони ныли под бинтами, плечи затекли от сна в одежде. Но привычной рези в глазах не было. И той пустоты внутри, когда тело вроде поднялось, а ты сама осталась где-то под одеялом, тоже не было.

Я медленно встала. Несколько секунд просто стояла на месте, прислушиваясь к собственному телу, а потом осторожно повернулась вокруг себя. И еще раз – чуть быстрее. Комната слегка поплыла, но почти сразу вернулась на место.

Семь часов крепкого, глубокого сна после прыжка в чужую реальность оказалось достаточно, чтобы мир перестал напоминать рассыпающуюся мозаику. Я едва заметно улыбнулась и, стараясь не разбудить Ливию, вышла в коридор.

В купальне было пусто – колокол еще не прозвенел, и Обитель спала. Я набрала горячей воды в таз и заняла одно из лучших мест у стены, подальше от сквозняков. Вода обожгла кожу, окончательно прогоняя остатки сна и оставляя после себя только одно ясное понимание: у меня есть два дня. Два дня, чтобы набраться сил и сделать все правильно.

Я справлюсь. А иначе – никак.

Когда я вернулась в келью, Ливия уже проснулась и сидела перед маленьким зеркалом, медленно расчесывая волосы. Она посмотрела на меня через отражение, но ничего не сказала. Я тоже промолчала. Заправила кровать, стряхнула с покрывала следы засохшей пыли и мельком подумала, что пора переставать засыпать в обуви – особенно если я собиралась и дальше делать вид, будто со мной все в порядке. Потом взяла сонник, накинула плащ на плечи и направилась к двери.

Зал Семи Огней находился в самом центре Обители.

К нему вели широкие каменные ступени, стертые посередине тысячами подошв. По утрам здесь всегда было прохладно, даже летом, а в середине осени – особенно: стены еще хранили ночной холод, и дыхание учеников на несколько мгновений становилось видимым в сером предрассветном воздухе.

Сам зал был круглым, высоким и строгим. Вдоль стен тянулись узкие окна, через которые свет входил тонкими бледными полосами и ложился на каменный пол, исчерченный кругами. Семь чаш с огнем стояли на равном расстоянии друг от друга, и пламя в них едва заметно вздрагивало каждый раз, когда под сводами проходил сквозняк.

Между чашами висели темные знамена. На каждом – знак одного из внутренних огней: память, верность, милосердие, долг, мужество, истина и мера. Золотые нити почти не блестели в утреннем сумраке, но слова все равно оставались хорошо различимы.

У дальней стены, между высокими окнами, возвышалась статуя Зарницы. В поднятой руке она держала семилучевую звезду. Левая ладонь была обращена вниз – к людям, как напоминание о том, что сила дана не для власти, а для служения и меры. У подножия статуи, прямо в мраморной плите пола, были выбиты строки Семи Заветов – слова, которые мы произносили каждое утро, пока они не становились частью привычного шума в голове.

Ученики рассаживались по каменным скамьям полукругом. Знать – ближе к центру. Остальные – как получится.

Как обычно, я села ближе к входу – оттуда было видно и чаши, и дверь, и холодное лицо Зарницы над всеми нами, – и обвела взглядом собравшихся. Кто-то еще боролся со сном, пряча зевок в ворот плаща, а кто-то уже сидел с видом человека, чьи мысли заняты лишь скорым завтраком.

Один из магистров вышел к статуе, дождался, пока стихнет шепот, и снова напомнил нам главное: мир держится не на богах. Мир держится на человеке, пока в нем не погасли семь огней.

После этого зал заговорил единым голосом. Сотни учеников произносили Заветы одновременно – ровно, без выражения, почти на одном дыхании.

– …Помни сделанное тобой и сделанное до тебя…

– Не меняй клятву из страха, выгоды или усталости…

– Узри чужую боль, даже если она не касается тебя…

– Следуй долгу, даже когда никто не смотрит…

– Стой там, где страх велит отступить…

– Не лги себе, чтобы стало легче…

– Мера хранит остальные огни от пожара…

– И пока они горят, мир будет стоять.

Последние слова еще несколько мгновений держались под сводами, распадаясь на глухое эхо. Потом магистр опустил голову, ученики зашевелились, и зал снова стал просто залом – холодным, утренним, полным людей, для которых завтрак был куда интереснее напутствий на день.

Я поднялась вместе со всеми.

День ничем не отличался от остальных: гул голосов в трапезной, остывающая каша, бесконечные коридоры, лестницы и занятия. Я двигалась по Обители почти машинально, стараясь не привлекать внимания и не думать ни о чем лишнем. Но перед лекцией по истории политических учений внутри все неприятно сжалось. Я убеждала себя, что впереди всего лишь еще одно занятие. Один обычный час. Однако тело не поверило ни одному из этих доводов.

Пока аудитория заполнялась, я положила перед собой сонник и уставилась на тисненую надпись на обложке: «Проводник».

Гэвин прошел к кафедре, и я так и не смогла заставить себя поднять глаза. Видела лишь край его темного сюртука и движение руки, когда он положил на стол бумаги.

– Сегодня устный опрос по сорок второй и сорок третьей главам, – произнес он ровно.

По аудитории прошел сдержанный вздох, почти сразу утонувший в шелесте страниц.

Он вызвал… не меня.

Только когда один из учеников Крыла Хранителей Истины поднялся и начал пересказывать события битвы, о которой я даже не успела прочитать, я наконец осторожно подняла глаза.

Гэвин сидел ближе к окну, чуть развернувшись к аудитории. Он почти не двигался: опирался локтем о подлокотник кресла и лишь время от времени едва заметно менял положение плеч, словно никак не мог устроиться удобнее. Со стороны могло показаться, что он смотрит на дверь, но это было не так. Его взгляд остановился на мне. Не прямо и не настолько явно, чтобы это заметили остальные. Почти рассеянно. Почти случайно.

Только случайным это не было.

Гэвин Уолл ждал от меня невозможного, и я сама дала ему эту надежду. Сама сказала, что его семья жива. Что я смогу их вывести… Наверное, прошлой ночью он так и не уснул в своем кабинете, ожидая, что в какой-то момент я просто появлюсь перед ним – вместе с матерью, отцом и братом, вырванными из долины Арен еще до рассвета.

Вот только я не пришла.

И сейчас в его взгляде стоял немой вопрос, который он, скованный гордостью и собственным положением, не мог облечь в слова. И от этого мне становилось не по себе.

Я не могла подойти к нему после занятия и сказать: «Мне нужно больше времени».

Не могла объяснить, что заключила сделку с врагом.

Не могла признаться, что ради спасения профессора Уолла уже нарушила половину Заветов, которым нас учили в Обители.

Поэтому, как только прозвенел колокол, я поднялась вместе со всеми, прижала к груди сонник и быстро покинула аудиторию, так ни разу больше и не посмотрев в сторону кафедры.

После занятия я пошла не в трапезную, а в Крыло Лекарей. Там сегодня было непривычно шумно. У входа на высоких стульях сидели двое учеников с разбитыми губами и содранными костяшками. Еще одна девушка, бледная и раздраженная, лежала на койке за ширмой. Дежурная сестра терпеливо выслушала, как та жалуется на живот, вручила пузырек с микстурой и велела хотя бы до вечера лежать спокойно.

Я прислонилась плечом к холодной кладке стены и закрыла глаза.

Наконец, разобравшись с парнями, сестра обернулась ко мне.

Я подошла к столу, и ее взгляд сразу опустился на мои руки.

– Мирена, что у тебя с повязками?

Я посмотрела на ладони. Белая ткань успела посереть, а на сгибах проступили влажные темные разводы.

– Полы мыла, – пробормотала я.

Сестра раздраженно выдохнула.

– И зачем ты полезла делать это сама?

Я пожала плечами.

– Потому что пол сам себя не вымоет.

– А соседка твоя что? – она подняла бровь. – У нас в Обители обязанности вообще-то поровну делятся.

Я промолчала.

Сестра несколько секунд смотрела на меня так, будто пыталась решить, стоит ли продолжать разговор, потом только качнула головой и кивнула на стул.

– Давай руки.

Старые бинты разматывались тяжело, местами присохнув к коже. Сестра тихо цыкнула, увидев мои раны, затем промыла ладони теплым настоем, наложила мазь и только после этого взялась за свежие повязки. Новый лен пах чистотой, травами и чем-то едва уловимо горьким.

Когда последние узлы были затянуты, я наконец решилась:

– Сестра… у вас есть что-нибудь, чтобы лучше спать? Магистр Дорн просил меня зайти еще вчера. Но я совсем забыла.

Она замерла, убирая мазь обратно в шкаф, и посмотрела на меня с легким прищуром.

– Магистр заходил сегодня утром и очень удивился, что ты так и не явилась.

Сестра вздохнула, порылась в глубине полки и поставила передо мной маленькую склянку из темного стекла.

– Настой пустырника и сон-травы с несколькими каплями лунного мака. Успокаивает голову и помогает быстрее уснуть. Только не вздумай выпить половину за раз.

Я осторожно взяла флакон.

– Спасибо.

Сестра нахмурилась.

– Мирена, может, все-таки заглянешь к магистру? Он был очень встревожен твоим состоянием.

Я замерла на мгновение, потом заставила себя спокойно кивнуть.

– Обязательно загляну… Но не сегодня. Мне нужно закончить работу к утру.

Когда я вернулась в келью, за окнами уже темнело. Ливия сидела на своей кровати с книгой на коленях и подняла взгляд, едва я закрыла за собой дверь. Я бросила сонник на край стола, скинула плащ и распахнула дверцу шкафа.

– Сегодня ко мне подошел магистр Дорн из Крыла Сновидцев… – сказала Ливия так спокойно, будто обсуждала погоду.

Я медленно закрыла дверцу шкафа и посмотрела на нее.

Ливия перевернула страницу.

– Спрашивал о тебе. О том, как ты спишь. Не замечала ли я чего-нибудь… странного.

Последнее слово она произнесла с едва заметной паузой.

– И что ты ответила?

– Что ты замкнутая, плохо спишь, не следишь за собой и постоянно выглядишь уставшей.

Я выдохнула и только тогда поняла, что все это время стояла с напряженной спиной.

Ливия наконец закрыла книгу и посмотрела на меня уже внимательнее.

Несколько секунд в келье стояла тишина, в которой я вдруг очень ясно поняла: подозрения Дорна больше не были просто подозрениями. Он начал проверять.

– Он тебе поверил?

Ливия чуть качнула плечом.

– Не могу знать.

Я помолчала, потом тихо сказала:

– Спасибо, что не выдала.

На ее губах появилась едва заметная улыбка.

– Взамен я надеюсь только на одно, Мирена: что ты больше не будешь приводить в нашу келью полуголых чужаков.

Несколько секунд я просто смотрела на нее, а потом неожиданно для самой себя тихо фыркнула.

– Хорошо. Клянусь, что в следующий раз сначала всех одену.

Ливия прикрыла глаза ладонью и коротко выдохнула, будто не могла решить, смеяться ей или начинать молиться Зарнице прямо сейчас.

На следующий день все шло своим чередом.

Подъем, умывание, утренняя служба в зале Семи Огней – привычная последовательность действий, в которой почти не оставалось места для лишних мыслей. И все же я поймала себя на почти постыдном облегчении: сегодня в расписании не было истории. А значит, мне не придется входить в аудиторию, ловить на себе выжидающий взгляд профессора Уолла и снова чувствовать это тяжелое, невысказанное между нами: «Почему их до сих пор нет?»

Я вышла из зала Семи Огней одной из первых и почти сразу увидела его.

Профессорский состав обычно покидал зал через боковую дверь, поэтому Гэвин Уолл среди расходящихся после службы учеников выглядел почти неуместно. Он стоял в тени одной из колонн, чуть в стороне от главного выхода, и ждал – спокойно, неподвижно, с той безупречной собранностью, сквозь которую проступало предельное напряжение.

Я подошла и остановилась рядом, не поворачивая к нему головы.

– Мирена…

Он произнес мое имя так тихо, что голос почти растворился в шуме шагов.

Наши взгляды встретились всего на миг, и я тут же склонила голову, не в силах выдержать это молчаливое ожидание, направленное только на меня.

– Профессор Уолл.

Я заметила, как на мгновение напряглась его рука, но он не сделал ни шага ко мне, не позволил себе ни единого лишнего движения.

– Я полагал, что вы… зайдете.

Пауза перед последним словом вышла слишком заметной.

– Простите, профессор, но мне пока нечего вам сказать.

Он ответил не сразу. Только отвел взгляд в сторону – на светлую полосу каменного пола между нами.

Я наконец заставила себя поднять глаза. Он выглядел уставшим. Под глазами легли тени, кожа казалась бледнее обычного, а движения стали сдержанными и экономными, будто каждое лишнее усилие приходилось заранее рассчитывать. Казалось, он почти не спал с момента возвращения.

Потом он снова посмотрел на меня.

– Если вам понадобится что-либо – планы поместья, фотографии комнат, оранжерей… снимки членов моей семьи, – я могу предоставить все, что сочтете нужным. Только скажите.

Он говорил ровно, с привычной выдержкой, но за этой безупречной сдержанностью чувствовалось другое: он уже перебрал в голове все, чем мог помочь, и теперь был готов отдать мне любую мелочь, лишь бы она оказалась полезной. Эта молчаливая готовность, почти отчаянное доверие ко мне, неожиданно отозвались внутри глухой болью.

– Профессор… – тихо произнесла я. – Мне не нужны фотографии. Мне нужно время…

На его лице ничего не изменилось. Только взгляд на мгновение стал другим – живым, болезненно внимательным.

– Я не оставлю вашу семью в долине Арен, – сказала я, заставляя себя выдержать этот взгляд. – Я сделаю все возможное, чтобы вывести их.

– Я знаю, – ответил он. – Не смею вас больше задерживать.

Гэвин коротко кивнул и направился к боковому выходу, оставив меня одну среди постепенно расходящихся воспитанников. Я смотрела ему вслед и думала лишь о том, что не имею права его подвести.

Остаток дня прошел как в тумане: я почти не слушала преподавателей, пропустила мимо ушей вопрос леди Октавии и получила выговор при всей аудитории. Обед тоже не запомнился – позже я поймала себя на том, что не могу вспомнить ни того, что лежало на тарелке, ни того, притронулась ли я вообще к еде.

К вечеру я подумала о стирке, но, опустив взгляд на руки, лишь тихо выдохнула. Свежие повязки больше не пропитывались кровью, зато кожа под ними начинала зудеть – тело медленно восстанавливалось, и мочить бинты лишний раз совсем не хотелось.

В прачечную я так и не пошла.

Когда пришло время ложиться, я устроилась поверх покрывала и уставилась в потолок. Ливия погасила лампу, и келья погрузилась во мрак. За окном море глухо билось о скалы – размеренно и тяжело, будто отсчитывало время до моего возвращения в долину Арен.

Я лежала неподвижно, слушала этот шум и думала только об одном:

Какой будет моя первая услуга?

Чужак так и не сказал, чего именно потребует. Не дал ни намека, ни обещания, что его просьба окажется выполнимой. И от этого становилось по-настоящему страшно. Что, если он попросит о чем-то, чего я просто не смогу сделать? Тогда вся сделка рухнет, а вместе с ней и мои обещания профессору Уоллу, и его молчаливое доверие, и все, за что я держалась последние дни.

Я закрыла глаза и заставила себя дышать медленнее.

Постепенно шум волн начал отдаляться, превращаясь в ровный, убаюкивающий гул. Мысли распадались, теряли очертания, смешивались с этим тяжелым морским шумом, пока я не провалилась вниз – в холодную, бездонную темноту сна.

Темнота расступилась, неохотно впуская меня в кабинет главы поместья. Комната встретила тишиной, тусклым светом лампы и длинными тенями от массивных черепов с тяжелыми рогами, развешанных по стенам.

Чужак сидел в кресле у стола, закинув ногу на ногу, и наблюдал за моим появлением с нечитаемым выражением лица.

Я развела руки в стороны и повернулась вокруг своей оси. Один раз. Потом второй. Третий. Пол не уходил из-под ног. Голова почти не кружилась. Когда я остановилась, чужак все так же молча смотрел на меня.

– Я готова к первому заданию, – сказала я.

Собственный голос удивил меня. Ни дрожи. Ни усталости. Ни попытки спрятать страх.

Он тихо усмехнулся.

– Ты слишком торопишься, Сновидица.

Я нахмурилась. На мгновение мне показалось, что никакого срочного задания не будет, а значит, леди Уолл останется в плену еще на одну ночь. Может быть, на две. Или так долго, как чужак сочтет нужным. После разговора с Гэвином я уже не могла воспринимать это спокойно. Одна мысль о том, что время продолжает идти, пока его мать остается в плену, вызывала внутри глухое, почти болезненное напряжение.

Я решила пресечь любую попытку увести разговор в сторону. Шагнула к столу, задев сапогом осколки ониксовой гончей – те неприятно захрустели под подошвой. Уперлась пальцами в край столешницы и посмотрела прямо на него.

– Разве не ты велел мне прийти через два дня? Я здесь. Я восстановилась. Говори, что должна сделать, чтобы забрать леди Уолл.

Он поднялся с кресла и чуть подался вперед. Свет лампы выхватил жесткую линию его рта. Несколько секунд он молча смотрел на меня, но я не двинулась с места.

– Вот поэтому я и не тороплюсь, – спокойно сказал он.

Я непонимающе качнула головой.

– Отчаяние – не самый надежный союзник, Сновидица. Оно делает людей неосторожными.

– К чему ты клонишь? – спросила я, невольно наклоняясь ближе.

Он положил ладони на столешницу и наклонился через стол. Расстояние между нами заметно сократилось.

– Ты ждешь приказа, чтобы броситься спасать свою драгоценную знать. Но забываешь, что любая услуга, которую я потребую, может противоречить интересам твоей Обители. Что ты сделаешь, когда поймешь, насколько далеко я готов зайти? Бросишь все на полпути? Уйдешь в свой мир, оставив моих людей под прицелом арбалетов?

Он замолчал, давая мне время осмыслить сказанное. Но мои мысли были совсем о другом. Каждая лишняя минута этого разговора казалась ударом по Гэвину – по той надежде, которую он все еще пытался удержать.

– И чего ты хочешь от меня?

– Испытать тебя.

Я едва не задохнулась от возмущения.

– Ты уже видел, как работает мой дар.

– И речь не о твоем даре.

– Тогда о чем?

Он выдержал короткую паузу.

– О тебе, Сновидица.

Я раздраженно выдохнула.

– Можешь объяснить нормально?

Он обошел стол медленно, с раздражающей уверенностью человека, привыкшего держать ситуацию под контролем. На мгновение его взгляд скользнул по полкам у стены и остановился на небольшой черной статуэтке между стопкой старых книг и бронзовой чернильницей. Он протянул руку, снял фигурку с полки и несколько секунд задумчиво вертел ее в пальцах. Потом вернулся к столу и задержал статуэтку перед моими глазами.

– Представь, что это ты.

Несколько секунд я просто смотрела на темную фигурку сидящей женщины с полной грудью и широкими бедрами, зажатую в его пальцах. Потом подняла взгляд на него.

– Ты ставишь на кон все ради одной цели. В балладах это звучит красиво, но в жизни это значит, что ты ненадежна.

Он поставил фигурку на стол между нами. Затем снова скользнул взглядом по полкам, явно выискивая что-то подходящее, и наконец снял белую фигурку сидящего мужчины с выпуклым животом и непропорционально вытянутой головой. Он повертел ее в руке с таким видом, будто выбор его не вполне устраивал, но ничего лучше поблизости не оказалось.

– А это, допустим, я.

Белая фигурка опустилась напротив черной.

– Мои задания не будут похожи на прогулку по саду, Сновидица. Они будут грязными, опасными и, скорее всего, смертельными для любого из нас. Мне нужно знать, способна ли ты не просто открыть проход, а удержать его, когда по нам начнут стрелять. Когда тебе станет по-настоящему больно. Или страшно.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, но он продолжил, почти не глядя на фигурки и двигая их скорее машинально, чем осознанно:

– Прежде чем доверить тебе жизни моих людей – или свою собственную, – я должен…

Договорить он не успел.

В следующий миг фигурки сомкнулись друг с другом, притянувшись с тихим, почти неприлично отчетливым щелчком.

Мы оба замерли, уставившись на странный объект посреди стола.

Фигурки соединились так естественно и плотно, будто именно для этого и были созданы. Изгиб темной идеально лег в выемку светлой, головы соприкоснулись, и вся композиция вдруг стала выглядеть почти непристойно цельной – явно не предназначенной для глаз воспитанницы закрытой Обители.

На несколько секунд в кабинете повисла тяжелая тишина.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно дрогнуло, а потом растерянность стремительно сменилась холодной яростью.

Он стоял, сжимая челюсти до скрипа, – явно не ожидая такой подлости от старого хлама. Затем резко, почти зло, сгреб обе фигурки в кулак и сдавил их с такой силой, что кость не выдержала. Раздался сухой хруст. Через секунду он разжал пальцы, показывая мне серую пыль на ладони, будто пытался оправдаться за вещь, которая выставила его в нелепом свете.

– Смотри, Сновидица. Я все исправил.

Я молча продолжала смотреть на порошок в его ладони.

– Я не это имел в виду, – произнес он уже тише. – Я лишь хотел сказать, что должен быть уверен в одном: ты не подведешь меня и моих людей. Что не вырвешь свою руку из моей в самый ответственный момент.

Под бинтами начали неприятно зудеть ладони. Я заставила себя поднять взгляд и посмотреть ему прямо в глаза, игнорируя близость его тела, его дыхание у самого лица и серую пыль на раскрытой ладони.

– Послушай меня, чужак, – ровно сказала я. – Я пришла сюда не за лекциями о морали. И уж точно не затем, чтобы ты показывал мне фокусы со статуэтками. Мне плевать, что ты думаешь о моей надежности. Суть нашей сделки была предельно простой: я выполняю услугу – ты отдаешь мне леди Уолл. Поэтому либо ты прямо сейчас говоришь, что я должна сделать, либо можешь забыть о нашей сделке. Потому что я не намерена играть в твои игры и развлекать тебя своим присутствием по ночам.

Он долго молчал, изучая мое лицо так внимательно, словно искал в нем трещину.

– А как же пленники? – наконец спросил он с короткой, почти ленивой ухмылкой.

У меня перехватило дыхание, а пальцы сами собой сжались в кулаки. Он точно знал, куда бить. Знал, что я не уйду спокойно, пока леди Уолл остается здесь. И все равно продолжал стоять напротив с этим раздражающим спокойствием человека, который может позволить себе не торопиться.

– Можешь оставить их себе.

– Маленькая лгунья, – спокойно сказал он. – Не смей делать вид, будто жизни семьи Уоллов тебя больше не волнуют.

Я посмотрела ему прямо в глаза, а затем потянула тьму к себе – и она послушалась. Сначала потускнел свет лампы. Потом поплыли края стола. Стены и книжные полки начали терять очертания, растворяясь в вязком сумраке сна.

Чужак среагировал мгновенно. Ухмылка исчезла с его лица. Он шагнул ко мне и схватил за запястье – крепко, почти болезненно.

Я резко дернула руку на себя, но он удержал, будто понимал: стоит ему отпустить – и меня сразу выбросит из кабинета Уоллов обратно в Обитель.

– Верни нас в поместье, Сновидица.

Я коротко усмехнулась. Вокруг уже почти ничего не осталось – ни стола, ни лампы, ни пола под ногами. Только тьма, готовая сомкнуться над нами.

– Тогда перестань ходить вокруг да около и просто скажи, что мне нужно сделать.

Несколько секунд он молчал. Я чувствовала его дыхание, видела, как напряглась мышца у него на шее, и понимала: он все еще пытается удержать контроль над ситуацией.

– Ты получишь свое задание, – наконец произнес он.

Тьма вокруг нас дрогнула и начала отступать к стенам кабинета.

Он отпустил мое запястье только тогда, когда под ногами снова появился твердый пол.

– Сядь, – приказал чужак, кивком указывая на кресло.

Я вскинула подбородок, глядя ему в глаза.

– Если ты снова собрался говорить о проверках и морали, то у меня нет на это времени.

– Сядь, Мирена.

Я замерла. До этого он всегда называл меня Сновидицей – насмешливо, резко, будто это было не имя, а название полезного инструмента. Я называла его чужаком и тем самым удерживала на расстоянии: не человек, а просто опасность, временно принявшая человеческий облик. Мы стояли по разные стороны всего, что уже произошло и чему еще только предстояло случиться. А он одним коротким словом будто стер эту грань.

Я до боли сжала кулаки.

Он подошел вплотную, взял меня за плечи и, не дожидаясь согласия, подвел к креслу. Я дернулась, пытаясь вырваться, но он уже надавил ладонями на мои плечи, заставляя сесть.

– Не трогай меня.

– Тогда не вынуждай.

Я подняла голову, собираясь возразить, но слова застряли в горле.

Он навис надо мной, уперев руки в подлокотники кресла и отрезая любой путь к бегству. Его лицо оказалось так близко, что я различала темные крапинки в серых глазах.

Едва я открыла рот, чтобы возмутиться, как его дыхание коснулось моей щеки.

– Под землю пройти сможешь? – спросил он.

Я моргнула.

– Я… не знаю.

На его губах мелькнула короткая ухмылка.

– Вот поэтому мне и нужны были проверки, чтобы понимать, как именно использовать твои возможности. Ты сама не знаешь своего предела, а я не привык полагаться на удачу.

Я заставила себя выпрямиться настолько, насколько позволяла его близость. Злость на его слова оказалась сильнее смущения.

– Мне нужно изображение. Снимок места, куда я должна попасть.

– Будет, – спокойно ответил он. – И не один.

Он наконец чуть отстранился, но не настолько, чтобы мне стало легче дышать.

– Считай это небольшой прогулкой, Сновидица. Мы посетим одно из самых необычных мест королевства. Думаю, тебе понравится.

Мне совсем не понравился тон, которым он это произнес.

– Что за место?

– Ты сейчас серьезно?

Он произнес это пугающе ровно.

– Я жду снимков, – исправилась я.

– Такой ответ мне нравится больше.

Он прошел к высокому шкафу у стены, открыл одну из створок и достал тонкую стопку снимков и вырезок. Бумага была разной: где-то плотной и глянцевой, где-то пожелтевшей, с неровными краями, словно страницы вырвали из старых газет или книг. Вернувшись к столу, он начал выкладывать снимки один за другим передо мной.

Сначала мне показалось, что на снимках изображены разные места. Но уже через несколько секунд я поняла: это один и тот же зал.

Огромный, круглый, уходящий вниз на несколько этажей. Темный металл, массивные колонны, бесконечные ряды мостков и лестниц, пересекающих пространство на разной высоте. В самом центре зияла идеально круглая шахта – настолько глубокая, что дна не было видно. Вокруг нее тянулись кольца рельсов, располагались платформы и сложные конструкции, назначения которых я не понимала.

На некоторых снимках внизу можно было различить крошечные человеческие фигуры. Только по ним удавалось понять истинный масштаб этого места.

– Твоя задача – провести нас внутрь, – раздался над моим ухом его голос. – А потом устроить мне экскурсию, но так, чтобы никто не услышал ни шагов, ни дыхания. Во время прогулки говорить нельзя. Вообще. Все свои восторги оставишь при себе.

Я подняла взгляд на чужака.

– Затем ты выведешь нас обратно тем же способом. Если справишься со всеми тремя этапами – проникновением, незаметным осмотром и возвращением, – я отдам тебе леди Уолл.

Он на мгновение задумался.

– Я даже проявлю щедрость и разрешу ей посетить купальню во время нашего отсутствия. Кормить ее не проси, – невозмутимо добавил он. – Не хочу, чтобы ее стошнило на тебя во время перехода. Но…

Я вопросительно вскинула брови.

Его голос изменился – стал холоднее, и в нем отчетливо проступила угроза.

– Если что-то пойдет не так хотя бы на одном этапе, – спокойно произнес он, опираясь ладонью о край стола, – даже если мы сумеем вернуться в поместье… за леди Уолл тебе придется пройти куда более долгие и сложные испытания. И цена изменится. Вместо одной услуги я потребую две.

Я почувствовала, как внутри неприятно похолодело, но он продолжил все тем же тоном:

– А если возвращаться придется мне одному… – он выдержал короткую паузу, – можешь не рассчитывать, что тебе останется кого забирать.

– Это жестоко.

Он лениво пожал плечами.

– Я тебя не держу, Сновидица. Ты можешь отказаться прямо сейчас.

Я медленно выдохнула.

– Нет. Я поняла условия.

На его губах появилась короткая усмешка.

– Вижу, теперь ты заинтересована в успехе прогулки не меньше моего.

– Мы идем сейчас? – спросила я, поднимаясь с кресла.

Тяжелая ткань платья тут же зашуршала в тишине кабинета. Звук оказался неожиданно громким, и на короткое мгновение мы оба невольно опустили взгляд вниз – на темные складки, медленно оседающие вокруг моих ног.

– Нет, так не пойдет, – произнес он, скользнув взглядом по моему платью. – Раздевайся.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а кожа стала холодной и как будто чужой. Стыд, густой и едкий, подступил к горлу. В Обители даже мысль о том, чтобы обнажиться перед мужчиной, приравнивалась к падению, а здесь он потребовал этого так буднично, словно просил передать стакан воды.

– Я… не могу, – выдохнула я, вцепившись пальцами в складки ткани.

– Можешь, Сновидица. Либо ты снимаешь это прямо сейчас, либо мы никуда не идем.

По взгляду его серых глаз я поняла, что он не отступит, и дрожащими пальцами принялась расстегивать пуговицы корсажа. Каждая поддавалась с трудом, бинты на ладонях мешали, но я упрямо продолжала, пока платье наконец не скользнуло вниз, опав к моим ногам тяжелым темным кольцом.

В кабинете сразу стало зябко. Белая сорочка будто светилась в полумраке, подчеркивая мою беззащитность. Я обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и отвела взгляд, чувствуя, как горят уши.

– Лилла, – негромко позвал он.

Дверь бесшумно отворилась. На пороге стояла девушка, которую я видела впервые. Невысокая, тонкая с такими же светлыми, почти белыми волосами, как у него, только заплетенными в длинную косу, спускавшуюся ниже талии. На фоне темной одежды кожа казалась почти прозрачной.

Черты ее лица были тонкими и холодными: высокие скулы, прямой нос, светлые, лениво-внимательные глаза. На вид ей было чуть больше двадцати, но держалась она с той спокойной уверенностью, которую я редко замечала даже у старших наставниц Обители.

Темная одежда сидела на ней идеально: глухой ворот, длинные рукава, плотная ткань без единого лишнего украшения, широкий пояс.

– Отдай ей свою одежду, – приказал чужак.

Лицо девушки осталось совершенно спокойным, будто приказ ничуть ее не удивил.

Она лишь коротко кивнула, а потом начала раздеваться прямо посреди комнаты. Спокойно, с пугающей естественностью, словно в кабинете никого больше не было. Движения ее были быстрыми и точными. Сначала на стол лег широкий пояс. Затем она стянула через голову черную рубашку. Под ней ничего не было, и я поспешно отвела взгляд. Потом принялась за штаны. Ее нагота в присутствии чужака ошеломила меня настолько, что на мгновение я забыла, зачем вообще пришла сюда и что мы собирались делать. Я стояла посреди чужого кабинета в тонкой сорочке, уставившись в пол и не в силах пошевелиться.

– Помощь нужна? – спокойно спросила она.

Я мотнула головой.

– Как знаешь.

Она произнесла это так же ровно, затем, оставив мою одежду не тронутой, развернулась и бесшумно вышла.

– Мирена, – протянул чужак, возвращая меня в реальность. – Это снять, – он кивнул на мою сорочку. – Это надеть. У тебя три минуты.

Как только дверь за ним закрылась, я быстро стянула сорочку и натянула чужую одежду. Темная ткань рубашки оказалась неожиданно мягкой и все еще хранила тепло ее тела. Штаны сели удивительно хорошо, а вот широкий пояс стал настоящим мучением.

Пальцы, стянутые бинтами, немели от напряжения, мелкие металлические застежки выскальзывали из пальцев и никак не желали поддаваться. Когда дверь за спиной снова открылась, я резко обернулась.

Чужак скользнул взглядом по моим рукам, по перекошенному поясу – и сразу понял проблему.

– Такими темпами леди Уолл никогда не покинет это поместье, – сухо произнес он.

Прежде чем я успела возразить, он уже оказался рядом. Его пальцы коснулись пояса на моей талии. Я видела склоненную голову, чувствовала исходящий от него жар и следила за каждым движением его рук. Он застегивал пояс медленно, постепенно затягивая его на моей талии. Когда последняя застежка наконец встала на место, он выпрямился, а его взгляд оценивающе скользнул по моей фигуре.

И только тогда я по-настоящему ощутила, насколько изменилась одежда. Жесткий корсаж больше не сковывал дыхание, и каждый вдох стал свободнее, легче. Рубашка касалась кожи и двигалась вместе с телом. От этого возникало странное чувство уязвимости, почти пугающей открытости.

Однако темная одежда Лиллы действительно меняла все. В ней я больше не походила на воспитанницу Обители – скорее на кого-то из его людей.

Его взгляд на мгновение задержался на моих сапогах.

– Их лучше снять, – произнес он.

Я раздраженно выдохнула, но спорить не стала. Наклонилась, быстро стянула сапоги и осталась босиком на холодном полу кабинета.

Он подошел ближе и взял меня за руку. Я подняла взгляд.

Несколько секунд он просто смотрел мне в глаза – внимательно и спокойно. А потом в уголке его рта мелькнула знакомая издевательская усмешка.

– Долго еще будешь на меня смотреть? Веди, Сновидица.

Я вспыхнула, но подчинилась.

Сначала была только темнота – плотная и вязкая. Потом в ней начали проступать тонкие линии, тусклые огни, холодные отблески на металле, очертания перил, высоких арок и уходящих вверх механизмов. Помещение выстраивалось вокруг нас, слой за слоем проступая из мрака, пока не стало ясно: мы стоим на верхнем ярусе, в узком темном промежутке между массивной колонной и длинным наблюдательным постом.

За постом сидел человек.

Всего в нескольких метрах от нас.

Его спина была повернута к нам, плечи чуть сгорблены, одна рука удерживала небольшой измерительный прибор с подрагивающей стрелкой, другая заносила показания в журнал.

Только тогда я поняла, что стою не сама. Я была зажата в объятиях чужака: его рука крепко удерживала меня за талию, вторая лежала чуть выше локтя, не давая пошатнуться. Он молчал. Просто ждал, пока я приду в себя после перехода.

Я подняла взгляд и едва заметно кивнула, давая понять, что могу стоять на ногах. Его хватка ослабла, но тут же пальцы сомкнулись на моем запястье, и я сразу поняла: отпускать он меня не собирался. Ни на шаг. Ни на вдох. Здесь я была уже не просто сновидицей, а его единственной дверью наружу.

Я тут же испуганно перевела взгляд на рабочего – туда, где в нескольких шагах от нас продолжало тихо скрипеть перо. Не отпуская моей руки, чужак поднял свободную ладонь и приложил палец к губам.

«Молчи».

Затем осторожно потянул меня за собой, выводя из узкого промежутка между колонной и столом.

Мы двигались вдоль внешнего кольца верхнего яруса – медленно, почти вплотную к стене. Под ногами лежал темный металлический настил. Между двумя массивными опорами открылся узкий технический проход, но мы миновали его, не сворачивая. Чуть дальше, в нескольких шагах от стены, возвышалась цилиндрическая конструкция высотой в два человеческих роста. От ее основания вниз уходили толстые трубы и пучки проводов.

Я осторожно посмотрела вниз. Над круглой шахтой на длинных цепях висела платформа. Люди в темной форме закрепляли на ней какой-то механизм, после чего она медленно опустилась в светящуюся глубину.

Шахту окружало широкое металлическое кольцо с нанесенной на него шкалой. По делениям непрерывно двигались встроенные в пол механические стрелки, и каждый полный оборот сопровождался тихим щелчком.

Все здесь что-то измеряло, сверяло, передавало.

Чужак вел меня между устройствами, стараясь держаться в тени. Мы осторожно миновали участок пола, заваленный разобранным механизмом. Полукруглые панели с внутренними шестернями были сняты и прислонены к колонне. На полу валялись инструменты, металлические крепления, оборванные провода и тонкие трубки.

Когда завал остался позади, я беззвучно выдохнула и шагнула следом за чужаком.

И тут же что-то острое впилось мне в ступню.

Боль вспыхнула мгновенно. Воздух рванулся к горлу, но я успела стиснуть зубы. В следующую секунду чужак уже удерживал меня за талию, не давая пошатнуться. В страхе, что сон выкинет меня обратно в Обитель, я сама подалась вперед, намертво вцепляясь пальцами в жесткую ткань его безрукавки. Несколько секунд мы просто стояли так – слишком близко, почти не двигаясь. Я уткнулась лбом ему в грудь, ожидая, что мир вот-вот дрогнет и расползется тенями, как бывало всегда после боли.

Но ничего не происходило.

Реальность не размывалась. Каменный пол под ногами оставался твердым. Воздух – холодным. Его руки – настоящими.

Я разжала пальцы и чуть отстранилась.

Только убедившись, что я стою ровно, он убрал руку с моей талии и заставил меня опереться ладонью о его плечо. Затем опустился передо мной на одно колено. Его пальцы коснулись моей босой ступни. Он быстро нашел тонкую пластину с острым краем, застрявшую в коже, и осторожно вытянул ее.

Он поставил мою ногу обратно на пол, а затем поднял на меня взгляд. В нем не было сочувствия – только немой вопрос:

«Идти можешь?»

Я кивнула.

И только сейчас заметила, как блестит пот на его висках.

Это было неправильно.

В зале было холодно настолько, что мои босые ноги уже начали неметь от металла и камня. Но по его коже скатывались влажные капли, а дыхание становилось все глубже и осторожнее.

Чужак повел меня к узкой лестнице, уходящей вниз. Спускался он медленно, даже слишком. На одной из площадок вдруг замер – всего на мгновение, но мне хватило и этого, чтобы понять, насколько ему плохо. Свободной рукой он оперся о перила, пытаясь удержать равновесие. Несколько секунд простоял неподвижно, затем коротко качнул головой, приказывая идти дальше.

Чужак двигался так, будто каждое движение приходилось удерживать усилием воли. Его пальцы на моем запястье сжимались все сильнее, почти до боли, а потом вдруг слабели на долю секунды, словно он терял контроль над собственной рукой.

Сзади, со стороны мостков, раздались отчетливые шаги. Едва я их услышала, как чужак резко рванул меня в сторону и втиснул в узкое пространство между стеной и гудящим медным коробом.

Я замерла, боясь пошевелиться. Не слышала ни удаляющихся шагов, ни голосов работников – чужак стоял слишком близко, и его дыхание обжигало мне висок. Сквозь тонкую рубашку Лиллы я чувствовала напряжение его тела. Жар, исходивший от него, казался почти неестественным в холоде зала. Он не сводил глаз с освещенного проема, а пальцы так сильно сжимали мое плечо, что становилось больно. Но сам он, похоже, этого не замечал.

Я попыталась разжать его пальцы и вывернуться, но он лишь непонимающе посмотрел на меня. Его лицо стало почти серым, губы были плотно сжаты, а в глазах стояла мутная, тяжелая боль.

Когда шаги стихли чужак чуть отстранился, его рука на мгновение соскользнула, и он едва заметно качнулся. Затем снова схватил меня за запястье и повел дальше – вглубь этого чудовищного подземного устройства.

Мы спустились к внутреннему кольцу – туда, где мостки почти вплотную подходили к краю шахты. С близкого расстояния стало видно, что поверхность вокруг нее представляет собой сложную систему рельсов, тонких стержней и подвижных металлических секций. Одни едва заметно смещались, другие оставались неподвижными.

Чужак подошел к одному из узлов, встроенных в стену – массивной круглой раме из потемневшего металла, внутри которой, словно струны огромного инструмента, дрожали десятки тонких стальных стержней. Они почти не двигались, но воздух вокруг вибрировал так сильно, что становилось трудно сфокусировать взгляд. От этой дрожи даже у меня во рту появился резкий медный привкус.

Чужак замер. Моргнул раз, второй, а потом на короткое мгновение прикрыл глаза, словно собирая остатки сил.

И именно в этот момент его ладонь соскользнула с моего запястья.

До этой секунды он держал меня постоянно – за руку, за локоть, за талию. Так крепко, что я уже перестала надеяться, что он когда-нибудь отпустит. А теперь между нами вдруг ничего не осталось.

Он едва заметно качнулся и свободной рукой схватился за край металлической рамы. Несколько секунд он просто стоял, тяжело дыша, словно пытался удержаться в сознании. И только тогда я поняла то, о чем раньше даже не задумывалась: если я сейчас сделаю шаг назад, если просто отступлю – ему конец.

Мы находились глубоко под землей, в сердце механизма, живущего единым, идеально выверенным ритмом. Воздух здесь словно звенел от скрытого напряжения. Оно проходило через пол, через колонны, через мостки и механизмы.

И оно убивало его.

Чужак протянул руку к самому центру вибрирующих стержней – туда, где марево было особенно плотным. На мгновение его пальцы утонули в этой дрожащей пустоте. Я видела, как напряглись мышцы на предплечье, как он сжал челюсть, преодолевая сопротивление. Затем резко дернул руку назад.

Вместе с одним из стержней.

Его пальцы покраснели, словно от ожога, но он даже не взглянул на них.

Переложив стержень в левую руку, он медленно запустил правую в скрытый карман пояса и достал деталь. Такой же тонкий стальной стержень с едва заметными зубцами по краям.

У меня мелькнула почти абсурдная мысль: неужели вот это способно что-то изменить?

Чужак поднял руку к пазу, но пальцы дрогнули.

Стержень ударился о край паза и едва не выпал.

Мысль пришла неожиданно спокойно. Я могла закончить все прямо сейчас. Просто разорвать сон и уйти, оставив его здесь – среди механизмов, созданных для того, чтобы ломать таких, как он. Его найдут. И все, что он задумал, закончится, едва успев начаться. Возможно, так я спасу Морвен.

Так поступила бы любая воспитанница Ильвара.

Но в ту же секунду перед глазами встало лицо профессора Уолла у колонны. Усталое, измученное ожиданием лицо человека, который верил в меня. Он верил, что мне по силам спасти его семью.

Если я брошу чужака здесь, я обреку леди Уолл на смерть. А Гэвину оставлю только пустоту – там, где еще минуту назад была вера в меня.

После этого я больше не думала.

Просто шагнула ближе. Моя рука сама поднялась и легла поверх его дрожащей ладони. Его кожа была горячей, почти обжигающей, и я почувствовала, как по напряженным мышцам проходит судорога.

Он замер.

Сопротивление было почти осязаемым, словно сама мысль о помощи причиняла ему боль. Но через секунду чужак все-таки разжал пальцы.

Я взяла холодный металлический стержень и одним точным движением вставила его в паз.

Мир не обрушился. Механизм даже не дрогнул. Только где-то в глубине шахты огромный механизм взял неверную ноту, но никто этого уже не услышал.

Чужак тяжело выдохнул, и ноги его подкосились. Я подхватила выпавший из его руки стержень, затем вцепилась в его плечи руками, мечтая только об одном – скорее вернуться в поместье.

В следующее мгновение нас затопила тьма.

После дрожи и гула шахты кабинет главы Уоллов показался мне неестественно тихим.

Когда тьма отступила, я медленно выдохнула и опустила взгляд. Я сидела на полу, склонившись вперед. Чужак лежал рядом, вытянувшись на ковре и положив голову мне на бедро. Его глаза были закрыты, лицо казалось почти восковым. Сейчас, в тусклом свете единственной лампы, он не выглядел опасным. Он казался просто человеком, из которого вытянули все силы.

Несколько секунд я только смотрела на него, не в силах пошевелиться. Мои руки, стянутые бинтами, все еще лежали у него на груди. Потом его пальцы шевельнулись и накрыли мою ладонь.

Я вздрогнула всем телом.

Чужак открыл глаза. Он смотрел на меня снизу вверх – тяжело, будто с трудом удерживаясь в сознании. Во взгляде застыла сосредоточенность и что-то еще – неясное, почти неуловимое.

– Неплохая вышла прогулка, Сновидица… – хрипло произнес он.

Я нахмурилась. Мне не нужны были ни его слова, ни эта близость, ни тепло под ладонью. Мне нужно было только одно, чтобы он выполнил свою часть сделки.

– Леди Уолл, – сказала я. Голос прозвучал ровно и почти безжизненно. – Отдай мне ее.

Он молчал.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Наконец он убрал руку.

– Можешь забирать.

Только тогда я заставила себя выпрямиться и осторожно отстранилась. Его голова соскользнула с моего бедра, и чужак, стиснув зубы, приподнялся. Это движение далось ему с явным трудом.

Опираясь о край стола, я поднялась на ноги, подхватила свою одежду, так и оставшуюся лежать нетронутой, сунула под мышку сапоги и бросила на него короткий взгляд. Чужак сидел на полу, опираясь одной рукой о согнутое колено, и смотрел в пустоту перед собой.

Я направилась к выходу, но у книжных полок невольно замедлила шаг. На одной из них, заслоняя корешки книг, стоял старый снимок. С него на меня смотрела леди Уолл с сыном. Я молча взяла рамку и вышла из кабинета.

Первая попавшаяся дверь оказалась не заперта. Я быстро вошла внутрь и тут же закрыла ее за собой. Нащупала на стене выключатель, и под потолком загорелась лампа, разгоняя тени. Я сбросила одежду Лиллы на кровать и торопливо натянула сорочку. Следом надела платье. Корсаж снова сдавил грудь, возвращая знакомое ощущение правильной тесноты.

Вспомнив о стержне, я вынула его из кармана штанов. Рассмотреть находку можно было и позже, поэтому пока я спрятала ее за корсаж. Села на край матраса и взяла в руки снимок.

Некоторое время я просто рассматривала леди Уолл. На фотографии она сидела на кованой садовой скамье, а за ее плечом стоял Гэвин: молодой, красивый, еще не измученный пленом и страхом за семью. От снимка веяло чем-то почти невозможным – обычной жизнью, в которой люди могли позволить себе быть счастливыми.

Я сосредоточилась на ее лице, позволяя окружающему миру раствориться. Темнота сомкнулась вокруг тела, а затем выпустила меня уже в другом месте.

Сначала пришел тяжелый запах сырости и немытых тел. Воздух был настолько спертым, что каждый вдох давался с трудом. Следом под ногами проступил неровный, местами влажный камень. Я оказалась посреди винного погреба. Единственный масляный фонарь у лестницы выхватывал из мрака ряды бочек вдоль стен, но многие из них были сдвинуты, освобождая место для людей. На полу лежали доски, обрывки мешковины и тряпки, снятые с ящиков. Где-то валялась пустая кружка. У дальней стены темнело ведро, от которого хотелось немедленно отвернуться. С потолка с раздражающим спокойствием падали капли.

И везде были люди.

Они спали прямо на полу, тесно прижавшись друг к другу. Три молодые девушки укрывались одним плащом. Двое стариков дремали, прислонившись спинами к бочке, и тяжело, со свистом выталкивали из легких сырой воздух. Одна из женщин не спала. Она сидела у стены, обнимая ребенка так крепко, будто боялась, что его отнимут, стоит ей только ослабить руки. Мальчик лет семи метался в жару у нее на коленях, сбивая с себя тонкое покрывало. Его дыхание было сиплым и частым.

Женщина подняла голову и несколько секунд смотрела прямо на меня, не понимая, что видит. Потом ее глаза расширились, но она не закричала – только крепче прижала ребенка к груди и зашептала молитву.

Я застыла, не в силах сделать ни шага.

Почти тридцать человек.

Время, проведенное в погребе, стерло между ними почти все различия. Уже трудно было понять, кто здесь слуга, кто родственник семьи, а кто случайный гость дома. У всех были одинаково серые лица, потрескавшиеся губы и мутные от усталости глаза. Женские прически распались, дорогие платья помялись и потемнели от грязи. Мужские камзолы потеряли форму.

Я сделала шаг, и под ногой тихо хрустнул камешек.

У ближайшей бочки кто-то резко вскинул голову.

Это был мужчина лет сорока, с заросшим лицом и воспаленными глазами. Увидев меня, он судорожно вдохнул и отпрянул назад, ударившись затылком о бочку.

– Кто… – выдавил он хрипло.

Я подняла палец к губам.

Он побледнел еще сильнее.

Наверное, со стороны я действительно выглядела как видение: девчонка в темном платье, появившаяся из пустоты посреди запертого погреба, среди спящих пленников и кислого запаха чужого отчаяния. Мужчина толкнул локтем соседа, не сводя с меня испуганных глаз. По погребу прокатилась волна тревоги. Люди начали просыпаться один за другим, поднимали головы, растерянно моргали.

Понимая, что время не будет ждать, пока я соберусь с мыслями, я крепче сжала в руке снимок и медленно повернулась вокруг своей оси, внимательно всматриваясь в лица женщин в дорогих нарядах.

Леди Уолл я узнала не сразу. Она лежала у стены на холодном каменном полу, подложив под щеку плащ. Темные волосы выбились из прически и рассыпались по плечам, лицо осунулось, губы пересохли.

Рядом с ней спала пожилая женщина, почти касаясь ее плечом. Чуть ближе – молодая служанка.

Стоило мне сделать шаг в их сторону, как кто-то тут же разбудил женщин. Леди Уолл открыла глаза. Сначала бросила короткий вопросительный взгляд на женщину рядом, потом – на меня. Ее брови сошлись на переносице. Она приподнялась на локтях и только спустя секунду заставила себя подняться на ноги.

Я остановилась перед ней, стараясь не смотреть на остальных.

– Леди Уолл, – тихо сказала я. – Прошу, не бойтесь. Я от Гэвина.

Она долго молчала, будто не сразу поняла смысл сказанного. Потом резко прижала ладонь к груди.

– Что значит «от Гэвина»? – прозвучал голос за моей спиной.

Я обернулась через плечо и увидела молодого мужчину.

На вид ему было около двадцати пяти. Темные волосы спутались и прилипли ко лбу, на щеке засохла грязь. Одежда висела на нем грязными, мятыми слоями, ворот рубашки был расстегнут, а шарф сбился на шее.

Он был похож на Гэвина – только моложе и еще не оброс той сдержанной строгостью, к которой я привыкла на лекциях. Те же скулы, похожая линия бровей, но черты мягче, живее. Он явно пытался держаться прямо, но дрожал – то ли от холода, то ли от страха.

– Полагаю, вы Эван, брат профессора Уолла? – спросила я.

Он кивнул.

– Брейн Уолл… он тоже здесь?

– Нет. Его забрали, – ответила леди Уолл и сразу же спросила: – Кто вы?

– Ученица Гэвина Уолла. Мы разговаривали с профессором сегодня утром, и я пообещала ему, что выведу вас отсюда.

Она долго смотрела мне в глаза, потом перевела взгляд на снимок в моей руке. Узнала его. И побледнела еще сильнее.

– Откуда это у вас?

– Я нашла его в кабинете главы поместья.

По погребу прошел едва уловимый шепот. Юноша за моей спиной резко вдохнул.

– Вы с ними заодно? – спросила леди Уолл.

Я покачала головой.

– Нет. Прошу вас, у нас очень мало времени. Я могу вывести вас отсюда и перенести к сыну.

– Вы одна из одаренных?

Вопрос был задан почти шепотом. Но люди вокруг услышали. Я почувствовала, как изменился воздух в погребе – напряжение стало плотнее, тяжелее.

– Да.

Леди Уолл долго молчала. Потом тихо спросила:

– Как вы собираетесь это сделать?

– Просто возьмите меня за руку.

– Я иду с вами, – тут же сказал Эван и схватил меня за запястье.

– Я могу вывести только одного.

Молодой человек застыл. Его взгляд метнулся к леди Уолл, потом снова ко мне.

– Только одного?..

Я кивнула и осторожно убрала его руку со своего запястья.

– Наркар… – тихо выругался брат Гэвина и отвел взгляд, но больше не пытался меня удержать. Леди Уолл прикрыла глаза ладонью. Мужчина с заросшим лицом отвернулся, будто заранее запрещал себе надеяться.

В тишине погреба вдруг раздался кашель. Он прозвучал так резко, что я невольно обернулась. Ребенок кашлял, судорожно хватая ртом воздух, а женщина беспомощно придерживала его голову, пытаясь хоть как-то унять этот страшный, рвущий грудь звук. Когда приступ наконец стих, мальчик обмяк у нее на руках. Даже отсюда я видела, как блестит от жара его кожа.

Женщина подняла на нас заплаканные глаза, потом осторожно уложила мальчика на старый плащ, медленно поднялась и пошла к нам через погреб. Люди молча расступались перед ней.

Подойдя ближе, она вдруг опустилась перед леди Уолл на колени.

– Госпожа… – голос у нее сорвался. – Госпожа, пожалуйста… Возьмите его с собой. Умоляю вас… пожалуйста…

Женщина вцепилась пальцами в подол ее платья.

– Он болен, госпожа. Ему становится хуже с каждым днем. Здесь сыро, он почти ничего не ест… он не переживет еще одну ночь в этом подвале…

Леди Уолл подалась навстречу, но тут же остановилась. Ее пальцы сжали ткань платья до побелевших костяшек. А женщина продолжала говорить – быстро, сбиваясь, словно боялась, что если замолчит, ее уже не станут слушать:

– Пожалуйста… вы же знаете его… вы держали его на руках, когда он только родился… Госпожа, я вас прошу… заберите с собой моего сына…

В углу снова закашлялся мальчик – слабее теперь, почти без сил.

Леди Уолл посмотрела на меня.

Я почувствовала, как внутри что-то обрывается.

– Я не могу, – прошептала я одними губами.

Я только что вытащила чужака из подземного механизма. Меня до сих пор мутило после пережитого. Я понимала: жалость сейчас обернется для меня новым долгом в будущем. Чужак возьмет плату за каждую спасенную мной жизнь. И возьмет сполна.

Женщина замерла. Просто смотрела на меня так, будто не сразу поняла смысл слов. Потом перевела взгляд обратно на леди Уолл.

– Госпожа…

Леди Уолл выглядела так, словно ей физически больно стоять здесь и ничего не делать. Но она молчала.

– Возьмите меня за руку, – сказала я, обращаясь к леди Уолл. – И не отпускайте, как бы плохо вам ни стало.

Она кивнула.

Как только ее пальцы сомкнулись на моем запястье, я призвала тьму. Она поднялась из углов погреба, из щелей между камнями, из самой глубины сна. Свет масляного фонаря начал меркнуть. Контуры бочек расплывались, лица людей растворялись в сумраке. Пол под ногами становился зыбким, будто мы уже стояли не в погребе, а на краю чего-то бесконечно темного.

Я видела, как женщина снова опускается рядом с сыном на колени. Как гладит его влажные волосы дрожащими пальцами. Как мальчик опять заходится кашлем.

И вдруг поняла, что не могу.

Не могу оставить его здесь.

Если я сейчас уйду – этот мальчик умрет.

Тьма уже почти стерла очертания погреба, когда я резко обернулась и протянула свободную руку к женщине.

– Давайте сюда ребенка.

Она замерла, не поверив.

– Что?..

– Быстро! – выдохнула я.

Женщина захлебнулась рыданием. Потом подхватила мальчика на руки и почти бросилась ко мне. Осторожно вложила в мои руки его пугающе легкое, горячее тело и отступила на шаг.

– Зарница милостивая…

Больше я ничего не услышала.

Темнота сомкнулась вокруг нас.

Я едва удержала мальчика на руках.

Его тело оказалось пугающе легким и одновременно невыносимо тяжелым. Голова запрокинулась мне на плечо, сиплое дыхание рвалось у самого уха. Мальчик дернулся в моих руках, закашлялся, и я прижала его крепче, почти не чувствуя собственных пальцев. Леди Уолл что-то сказала, но ее голос утонул в пустоте перехода, а потом она сжала мою руку так сильно, что я уже знала: останутся синяки.

Только потом я почувствовала боль в коленях.

Тьма неохотно отступила, оставляя после себя дрожащий свет лампы, темные книжные полки, погасший камин, письменный стол, запах сандала и дорогого табака. Я сидела на полу, согнувшись над мальчиком, и все еще крепко держала его на руках.

Леди Уолл сидела рядом со мной на коленях.

– Мама?..

Этот звук едва ли можно было назвать голосом, скорее тихим, хриплым выдохом.

Я подняла глаза.

Гэвин стоял у стола. Одной рукой он держался за спинку кресла, будто без этой опоры не удержался бы на ногах. Лицо у него было серым от бессонницы, волосы растрепаны, ворот рубашки расстегнут.

Леди Уолл подняла взгляд.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга.

Потом она медленно и тяжело поднялась, будто тело только сейчас вспомнило, сколько дней провело на холодном каменном полу. Гэвин сделал шаг к ней и обнял.

– Гэвин…

Леди Уолл вцепилась в его плечи, закрыла глаза и прижалась лбом к его виску.

Он держался прямо, но я видела, как тяжело ему это дается. Как он стиснул зубы, когда мать нечаянно прижалась к нему сильнее. Как быстро спрятал боль, стоило ей немного отстраниться.

– Ты жива, – выдохнул Гэвин, вглядываясь в ее лицо. – Как отец? Как Эван?

Леди Уолл медленно выдохнула, пытаясь вернуть себе привычное спокойствие.

– Эван держится, – сказала она. – Лучше многих. Все благодаря его занятиям фехтованием и этой вечной привычке изматывать себя упражнениями.

На мгновение в ее голосе мелькнуло что-то похожее на слабую улыбку.

Гэвин коротко кивнул, будто только сейчас позволил себе вдохнуть чуть свободнее.

– А отец?

Улыбка исчезла.

– Его забрали почти сразу. В первую же ночь. После этого мы его больше не видели. Я не знаю, где он и жив ли вообще.

Тишина в кабинете стала почти тяжелой.

Леди Уолл отвела взгляд.

Гэвин опустил голову.

– Кто еще остался?

– Почти все. Нас заперли в винном погребе. Помнишь старую экономку Давину? Ей тяжело ходить, но она не унывает. Помогает остальным, следит за людьми, поддерживает порядок, насколько это вообще возможно.

Гэвин перевел взгляд на меня и только тогда заметил ребенка в моих руках.

– Лиам? – он узнал его сразу. – Сын кухарки?

– Он заболел в погребе, – тихо сказала леди Уолл. – Мэри умоляла забрать его.

– Профессор Уолл… леди Уолл… мне очень жаль, – сказала я. – Но у нас мало времени.

Я перевела взгляд на леди Уолл.

– Мальчику нужен лекарь. А вам нельзя оставаться в Обители. Если кто-нибудь узнает, что вы здесь… магистр Дорн сразу свяжет это с моим даром. Тогда каждый мой шаг будет под его надзором. А это значит, что я не смогу вернуться за Эваном. Не смогу спасти и вашего мужа.

Я сглотнула, чувствуя, как дрожит голос от усталости.

– Поэтому прошу… пока у меня еще остались силы на переход, скажите, куда я могу вас перенести. Есть ли у вас родственники, которым можно доверять и которые смогут скрыть ваше спасение?

– Мирена… – начал профессор, но леди Уолл мягко накрыла ладонью руку сына.

Она не плакала и не спорила. В этой женщине было столько спокойной силы, что мне стало почти стыдно за собственную слабость.

– Она права, Гэвин. Мы должны уйти.

И только потом она снова посмотрела на меня.

– У моей двоюродной сестры Беатрис есть дом на севере. Возле Эрд-Хейма. Туда редко ездят люди из столицы.

Гэвин медленно кивнул. Осторожно отпустив мать, он подошел к столу, выдвинул нижний ящик и достал папку со снимками. Несколько секунд молча перебирал фотографии.

– Это старый снимок, – сказал он наконец, рассматривая один из них. – Сейчас она выглядит лет на десять старше. И дом уже обнесен каменной оградой.

Потом подошел ко мне, опустился рядом и очень осторожно забрал ребенка у меня из рук.

Я даже не поняла, насколько устала, пока не перестала его держать. Мальчик тихо застонал во сне и уткнулся лицом Гэвину в грудь. Профессор тут же прижал его крепче, а потом перевел на меня взгляд и осторожно протянул фотографию.

– Я иду с вами, – сказал он. – Вы даже на ногах не стоите. Вам не удержать еще и ребенка.

Я не стала спорить, взяла снимок и несколько секунд рассматривала его. Потом заставила себя подняться и протянула руки. Леди Уолл и Гэвин взялись за мои запястья.

Мир качнулся, и в следующее мгновение все затопила тьма.

Переход дался мучительно. Я чувствовала, как реальность сопротивляется, не желая впускать нас. Следом пришло понимание: я не могу выстроить связь с образом Беатрис – видимо, за эти годы она слишком изменилась, и мой дар не может зацепиться за живого человека. И тогда я сменила ориентир с человека на сам дом.

Мы рухнули прямо в сугроб.

Холод ударил в лицо так резко, что я захлебнулась воздухом. Вокруг стояла глухая, занесенная снегом ночь. Высокие сосны Севера шумели под порывами ветра, а над нами возвышался огромный каменный дом с черными окнами. Больше я рассмотреть не успела.

Меня вывернуло прямо в снег.

Голова раскалывалась, перед глазами плыли темные пятна, а к горлу подкатывала удушающая тошнота.

– Мирена, – услышала я за плечом голос леди Уолл.

Ребенок тихо застонал, уткнувшись лицом в плечо Гэвину. Профессор перехватил мальчика удобнее и коротко приказал:

– В дом. Живо.

Дверь распахнулась не сразу. Сначала за ней послышались шаги, потом лязг засова – и на пороге появилась экономка с седыми волосами и шалью, накинутой поверх ночного платья.

– Леди Уолл?.. – выдохнула она, округлив глаза.

Леди Уолл не стала ничего объяснять.

– Эффи, разбуди Беатрис и вели послать за лекарем.

Женщина охнула, прижала ладонь ко рту, но тут же отступила, пропуская нас внутрь.

В доме пахло дымом и сухими травами. Тепло ударило в лицо, и от этого мне стало только хуже.

Леди Уолл провела меня в гостиную и усадила на широкий диван.

Я хотела поблагодарить ее, но язык плохо слушался. Едва опустившись на сиденье, я сразу согнулась, упираясь локтем в край дивана и пытаясь удержать комнату на месте. Стены медленно плыли. Во рту стояла горечь.

Экономка тут же подбежала к леди Уолл, спрашивая, чем может помочь, но та резко сказала:

– Я в порядке. Займитесь мальчиком.

Гэвин уже нес ребенка к двери в глубине дома.

– Чистую постель. Горячую воду. Полотенца. И кого-нибудь за лекарем, немедленно, – долетали до меня обрывки его фраз.

– Зарница милостивая, да кто это? Что случилось? Гэвин?.. – услышала я незнакомый голос, который оборвался на имени профессора.

Я закрыла глаза. Это не помогло. Темнота под веками все равно вращалась, будто переход еще не закончился.

Рядом тихо зазвенело стекло.

– Выпейте.

Леди Уолл опустилась на край дивана и протянула мне стакан воды. Я взяла его обеими руками, но пальцы дрожали так сильно, что вода расплескалась через край. Тогда она накрыла мои ладони своими и помогла поднести стакан к губам.

Вода была холодной. Я сделала несколько глотков и только после этого смогла вдохнуть глубже.

Из соседней комнаты доносился голос Гэвина. Он отдавал распоряжения спокойно, четко, без лишних слов. Где-то скрипнула дверь, кто-то из слуг пробежал по коридору и снова исчез.

Леди Уолл смотрела на меня. Усталость и страх никуда не исчезли с ее лица, но теперь в них появилось что-то еще – понимание.

– Мирена… – тихо сказала она. – Я не знаю, чем можно отплатить за такое.

Я подняла на нее взгляд.

– Не рассказывайте никому.

Она только крепче сжала мою руку в немом обещании.

Из коридора к нам быстро вышла женщина лет пятидесяти – высокая, сухощавая, в темном домашнем платье. Темные волосы были наспех собраны на затылке.

Увидев сестру, женщина застыла.

– Катриона… – выдохнула она, не поверив своим глазам.

Леди Уолл поднялась с дивана прежде, чем та успела подойти.

Они обнялись крепко, почти судорожно.

– Зарница… Катриона… Мы думали… – голос женщины дрогнул. – Мы думали, вас уже нет. Что произошло?..

Леди Уолл только покачала головой.

– Не сейчас…

Но та уже засыпала ее вопросами:

– Кто это с тобой? Почему Гэвин здесь? Где Брейн? Где Эван? Что с поместьем?..

Леди Уолл мягко сжала ее руки.

– Позже. Я расскажу все позже.

Сестра леди Уолл замолчала, увидев выражение ее лица. Только кивнула и торопливо вытерла глаза.

– Конечно. Да, конечно…

Леди Уолл обернулась к сыну. Он уже уложил мальчика в одной из спален, передав его в заботливые руки экономки, и теперь шел обратно к нам. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом леди Уолл подошла и осторожно коснулась его щеки.

– Ты похудел, – тихо сказала она.

У Гэвина дернулся уголок рта – почти улыбка, слишком усталая, чтобы стать настоящей.

– А ты все еще пытаешься говорить со мной как с ребенком.

Ее пальцы задержались у его виска.

– Береги себя, Гэвин.

Он кивнул и перевел взгляд на меня.

– Мирена, – тихо позвал он. – Как вы себя чувствуете?

– На холоде было лучше, – честно ответила я.

Он сделал шаг ко мне и помог подняться. Ноги дрогнули, и мне пришлось ухватиться за его спину, и я сразу услышала его резкий вдох сквозь зубы.

Я только молча убрала руки.

И снова призвала тьму.

Я бы не удержалась на ногах, если бы Гэвин не подхватил меня и не прижал к себе. Я слышала его дыхание у виска, чувствовала щекой ткань сюртука и напряжение рук, удерживающих меня на ногах. Он ничего не говорил. Просто держал меня столько, сколько было нужно, пока пол под ногами не перестал проваливаться, а стены – медленно плыть в сторону. Когда я с трудом подняла руки и положила ладони ему на предплечья, он лишь немного отстранился – ровно настолько, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Мирена, как вы?

Я хотела ответить, что все в порядке, но вместо этого только с трудом вдохнула. Эта ночь давно перестала быть просто ночью. Слишком много переходов. Слишком много чужих лиц, боли, голосов. Шахта. Чужак. Погреб. Ребенок. Север.

– Что с вашей спиной?

– Ничего, – сразу сказал он. – Просто устал.

– Гэвин?.. – выдохнула я, еще не до конца понимая, закончился ли переход.

Он замер.

И только тогда я услышала собственный голос.

Не «профессор Уолл». Не правильное, безопасное обращение, за которым можно было спрятаться. Просто имя. Чужое имя, сказанное тихо и непозволительно близко, пока его руки все еще поддерживали меня.

Жар смущения пробился даже сквозь усталость.

– Простите… профессор Уолл, – поспешно исправилась я и попыталась отстраниться.

Только убедившись, что я действительно могу стоять сама, он медленно убрал руки и сделал шаг назад. Подойдя к столу, Гэвин резко оперся ладонью о край, будто не успел скрыть движение. Другую руку он на мгновение прижал к боку.

– Вы в порядке?

Он не ответил. Только прикрыл глаза, и я увидела, как по его виску скатилась капля пота.

– Покажите спину, – тихо попросила я.

Он потер переносицу, будто пытался удержать остатки самообладания.

– Мирена, сейчас неподходящее время. Вы едва стоите на ногах. К тому же скоро ударит колокол…

Он не договорил. В этот момент он попытался выпрямиться и заметно побледнел от боли.

– Снимайте рубашку, – сказала я.

– Мирена…

– Вам нельзя к лекарю. Если он увидит вас в таком состоянии, вопросов будет слишком много. Где вы получили эту рану, профессор Уолл? Почему сразу не обратились за помощью?

После переходов мысли ворочались тяжело, и на большее меня уже не хватило. Но он не ответил даже на это.

– Мы и так подошли слишком близко к краю. Не время держаться за условности… Или вы хотите потерять сознание прямо перед всей аудиторией?

Гэвин смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом все-таки сдался: расстегнул пуговицы и медленно, с усилием стянул с себя сюртук. Белая рубашка на спине потемнела от крови. Пятно тянулось от лопатки почти до поясницы, и ткань уже успела прилипнуть к коже.

– Зарница… – выдохнула я почти беззвучно.

Гэвин устало прикрыл глаза и медленно опустился в кресло у стола, будто дальше держаться на ногах уже не было сил. Он несколько мгновений сидел молча, тяжело дыша, потом все же потянулся к ящику стола. Внутри лежали аккуратно сложенные бинты, несколько темных стеклянных бутылок и пузатая баночка с мазью.

Пока я выкладывала все на стол, Гэвин попытался стянуть рубашку с плеч. Ткань отходила плохо. Я успела придержать ткань, прежде чем он дернул сильнее. Он замер на мгновение, потом отпустил ткань, позволяя мне самой решать, что и как делать.

Пришлось смочить край рубашки водой из графина и подождать, пока засохшая кровь размокнет и отпустит ткань. Гэвин сидел неподвижно, опустив голову, но по напряженным мышцам на плечах я понимала, чего ему стоит не дернуться. Когда ткань наконец поддалась, я осторожно отвела ее в сторону и невольно сжала губы. Удар прошел косо, ниже лопатки, почти до поясницы. Рана была не глубокой, но злой и упрямо кровила при каждом неосторожном движении.

– Сначала промойте. Большая бутылка…

– …настой черной коры. Я знаю, – ответила я.

Я взяла тяжелую бутыль, смочила чистую ткань и начала осторожно обрабатывать рану. Настой коры был терпким и темным, с резким запахом сырого дерева и горечи. Таким настоем лекарки пропитывали повязки, когда нужно было стянуть разошедшуюся кожу и не дать ране открыться снова. Он щипал слабее спирта, но все равно заставил Гэвина сжать пальцы на подлокотнике.

– Знаете?..

– Я провела в Крыле Лекарей достаточно времени, чтобы запомнить.

Гэвин помолчал несколько секунд.

– Вы попадали туда после… занятий с магистром Дорном?

– Не только, – сказала я.

Я снова опустила взгляд на его спину. Смочила новую полоску и прижала ее к самому глубокому месту под лопаткой. Кровь проступила почти сразу, но уже не так сильно.

Гэвин резко втянул воздух. Его плечо напряглось, но он не отстранился.

– Простите, – сказала я тише.

– Вы извиняетесь за то, что помогаете мне?

Я не ответила. Только продолжала держать ткань у раны, чувствуя под пальцами жар его кожи.

В комнате было тихо. Где-то в щелях старого камня глухо стонал ночной ветер, лампа потрескивала у стола. Я работала медленно, насколько позволяли силы: очищала края раны, убирала свернувшуюся кровь, старалась не думать о том, что еще немного и я сама просто сяду на пол рядом с его креслом. Когда ткань перестала окрашиваться красным, я открыла баночку с мазью. Под крышкой была густая янтарная мазь с запахом смолы и горьких трав.

– Вы должны были сказать раньше, – тихо произнесла я, осторожно нанося мазь.

Гэвин устало улыбнулся и склонил голову ниже; темные волосы упали ему на лоб.

Я приложила чистую ткань к ране и начала закреплять повязку. Для этого пришлось наклониться совсем близко: провести бинт под его рукой, через плечо, осторожно затянуть на груди. Гэвин помогал молча: приподнимал локоть, когда нужно, чуть поворачивался, облегчая мне работу.

Закончив, я завязала аккуратный узел у него под ключицей. Я хотела отступить, но он вдруг осторожно перехватил мои руки, удерживая на месте.

Гэвин ничего не говорил. Только смотрел на мои ладони – на сбившиеся бинты, темные от настоя и его крови.

Лишь тогда я поняла, насколько близко стою – почти вплотную к креслу, между его коленями. И все же это было совсем не похоже на близость с чужаком. Там все всегда было слишком острым – опасность, чужое тепло, необходимость быть настороже. Здесь же оставались только усталость, боль и странное доверие, от которого становилось трудно дышать.

Я подняла взгляд и встретилась с ним глазами.

– Мирена… – произнес он, и в голосе впервые появилась мягкость – тихая, почти беззащитная.

Он медленно поднял мои руки и поднес их к лицу. На мгновение он закрыл глаза и только потом коснулся губами бинта на моей ладони.

Я не знала, что чувствовать. Мне следовало отдернуть руки. Вспомнить, кто он, а кто я, но сил на это уже не осталось. Я стояла, боясь пошевелиться, а потом просто закрыла глаза и позволила себе замереть рядом с ним – не в объятиях даже, а в короткой, невозможной передышке, где мы оба наконец могли позволить себе эту слабость.

Где-то за окнами Обители прозвучал первый удар колокола.

Звук будто окатил меня холодной водой.

Я резко отступила, вырывая руки из его ладоней, и только теперь по-настоящему осознала: еще немного и я снова утащила бы в свою келью мужчину. На этот раз собственного профессора по истории. И снова – полураздетого.

Я ведь, кажется, обещала соседке приводить мужчин в келью хотя бы одетыми.

От этой мысли меня едва не накрыл истерический смех.

Колокол бил глухо и далеко, будто сквозь толщу воды.

Я слышала его, но не могла открыть глаза. Тело казалось тяжелым, чужим, и даже мысль о том, чтобы пошевелиться, требовала слишком много сил. Под щекой ощущалась влажная от крови ткань наволочки, в горле стояла сухость, мешавшая дышать.

Я попыталась двинуться и сразу поняла, что зря. Темнота под веками качнулась так резко, будто переход еще не закончился. Висок прострелило болью, к горлу подкатила тошнота. Желудок болезненно сжался, и мне пришлось замереть, дыша медленно и неглубоко, чтобы не стало хуже. Несколько долгих секунд я просто лежала, пережидая приступ и чувствуя, как комната расползается в стороны.

– Позволь напомнить тебе, Мирена, профессор Уолл спасен, – раздался со стороны окна усталый голос Ливии. – Так почему ты продолжаешь исчезать по ночам?

Я медленно открыла глаза. За моим столом у окна сидела Ливия. Перед ней лежала раскрытая книга, но она не читала – только сидела вполоборота и смотрела на меня.

Ливия уже была одета и готова к службе. Темное платье сидело на ней безупречно: ворот застегнут, рукава расправлены, на корсаже поблескивала серебряная брошь в виде птицы. Длинные волосы, еще влажные после умывания, она расчесала, но не заплела; светлые пряди тяжелыми волнами лежали на плечах. Лицо у нее было бледным, взгляд – сухим и внимательным.

Я уперлась ладонью в матрас, пытаясь подняться, и только тогда заметила на наволочке несколько темных капель. Сначала я просто смотрела на расползающиеся по белой ткани пятна, не понимая, что это. Потом почувствовала, как что-то теплое стекает к губам. Машинально провела пальцами под носом и увидела кровь.

– Выглядишь так, будто тебя ночью палками били, – тихо выдохнула Ливия. – Иди умойся и приведи себя в порядок. Потом поговорим.

Я только кивнула.

Едва я выпрямилась, как пол под ногами снова повело в сторону. Я вцепилась в спинку кровати и замерла, пережидая, пока дурнота немного отступит. В этот момент еще несколько теплых капель сорвались вниз и упали на внешнюю сторону ладони.

Сунув стержень под матрас, я отыскала платок Дорна, зажала им нос и направилась к двери. Меньше всего мне сейчас хотелось оставлять за собой кровавые следы, которые потом пришлось бы оттирать.

– А платье? – остановила меня Ливия.

Я устало обернулась.

– Ты же не собираешься надеть это снова?

Я опустила взгляд. Плотная ткань потемнела почти до колен, по подолу тянулись серые разводы грязи, а я даже не заметила этого. Идти в таком по Обители действительно было нельзя.

Я подошла к шкафу и открыла створку. Внутри на моей половине висело всего два чистых платья.

Я замерла, глядя на них.

Еще совсем недавно мне казалось, что вещей у меня достаточно. Теперь же платья заканчивались с пугающей скоростью. Такими темпами скоро я действительно начну ходить по Обители в одной сорочке.

Мысль была настолько нелепой и одновременно безнадежной, что я тихо прикрыла глаза, чувствуя, как усталость снова наваливается всей тяжестью. Сняв платье с вешалки, я осторожно выглянула в коридор.

Коридор Обители встретил холодом и утренней тишиной. Я выдохнула и поспешила к купальне. Хвала Зарнице, по пути мне никто не встретился. Воспитанницы только начинали подниматься: заправляли постели, натягивали платья, заплетали волосы. Я успела пройти незамеченной, прижимая платок к лицу и стараясь не смотреть вниз.

Купальня тоже была пустой, но я знала, что это ненадолго. Через несколько минут откроются двери, впуская первых студенток, а вскоре здесь станет тесно от голосов, пара и шума воды. Спрятаться уже не получится.

Я стянула с себя платье и только тогда заметила, как сильно повязки на ладонях потемнели от настоя черной коры и крови профессора. Стянув испорченные бинты с рук, я, не давая себе времени передумать, вылила на себя ковш ледяной воды. Тело свело сразу. Воздух застрял в груди, кожа болезненно сжалась, а сердце ударило так резко, будто я снова проваливалась в переход. Но через несколько секунд холод сделал именно то, чего я добивалась: сбил липкую слабость после сна и заставил мысли хоть немного проясниться.

Набрав в таз воды потеплее, я вымылась, потом распустила волосы и промыла их, вымывая запах сырого подвала и чужого дома. Делала я это медленно и неловко: руки быстро начинали дрожать, а стоило наклониться ниже, как к горлу снова подкатывала тошнота. Закончив, я отжала темные пряди полотенцем и перекинула их через плечо.

Платье я бросила прямо в таз. Намылила подол и долго терла его. Выжав плотную ткань как смогла, я повесила платье на деревянную перекладину у дальней стены, рядом с жаровней для полотенец. После этого натянула чистую сорочку, застегнула свежее платье, кое-как пригладила влажные волосы и направилась обратно в келью.

Чем ближе я подходила к двери, тем медленнее шла.

Ливия ждала меня внутри. А вместе с ней – разговор, к которому я сейчас была совершенно не готова. Сил на ложь не осталось, а правда была слишком страшной, чтобы произнести ее вслух.

Я остановилась возле двери и прислонилась спиной к холодной стене. Несколько секунд я просто стояла, не зная, что делать дальше. Из соседних келий выходили воспитанницы, кто-то смеялся над чужой растрепанной косой, кто-то сонно спорил из-за пропавшей ленты для волос. Обитель жила обычным утром, и только мне казалось, будто ночь до сих пор не закончилась.

Я устало провела пальцами по лицу.

Что я вообще могла ей сказать?

Я сама до конца не понимала, что именно мы сделали в том подземном зале. Зачем ему понадобился тот стержень и что изменилось после того, как я вставила его в механизм? Но одно понимала слишком хорошо: расскажи я об этом хоть кому-нибудь в Обители – никто не станет разбираться. Меня обвинят в измене, и остаток жизни я проведу в темнице, среди сырости и крыс.

От этой мысли в груди болезненно сжалось.

Я резко оттолкнулась от стены и прошла мимо двери. Лучше лишнюю четверть часа просидеть в Зале Семи Огней, делая вид, что пришла раньше остальных ради завета, чем открыть сейчас дверь кельи и пытаться выдержать взгляд Ливии.

Это было не самое разумное решение.

Впрочем, почти все мои решения за последние дни трудно было назвать разумными.

Я шла через внутренний двор без плаща, с мокрыми после купальни волосами, холодным осенним утром, после ночи, проведенной в переходах, сырости и чужих подвалах. Ветер сразу забрался под влажные пряди и скользнул по шее ледяными пальцами. Я невольно поежилась, но назад не повернула.

Тогда мне казалось, что это не имеет никакого значения.

К вечеру я уже лежала в Крыле Лекарей в лихорадке и вспоминала это утро как очередную глупость, которой вполне можно было избежать.

Я столько всего должна была сделать.

Вернуться в кабинет Гэвина Уолла, чтобы обработать и заново перевязать ему рану. Спуститься в архив и найти снимки того подземного зала, чтобы понять, куда именно мы с чужаком проникли этой ночью, что именно я запустила своими руками и насколько большой катастрофой это может обернуться. Перестирать оставшиеся платья и плед, на котором я уже несколько ночей засыпала прямо в обуви.

Вместо этого я лежала за ширмой в лечебне и делала все возможное, чтобы не заснуть.

Тело горело болезненным жаром. Дыхание царапало пересохшее горло, а каждый удар сердца отдавался тупой болью где-то под висками. Иногда мне казалось, что я наконец открываю глаза, но передо мной оставалась только мутная темнота, и тогда страх накрывал сразу, резко, до дрожи.

Я слишком хорошо знала, что это может значить.

Переход.

Неосознанный, открывшийся сам собой.

Если хоть кто-нибудь увидит пустую койку там, где еще мгновение назад лежала воспитанница Обители, мне конец. А вместе со мной умрет и последняя надежда Гэвина вытащить свою семью.

В такие моменты я начинала до одури цепляться за реальность. Представляла под собой жесткий матрас, складки простыни под пальцами, тонкую подушку под головой, запах лекарственных трав и чистых простыней в лечебне. Снова и снова мысленно возвращала себя на эту койку, будто могла удержаться здесь одной только силой воли.

И успокаивалась лишь тогда, когда сквозь темноту наконец проступали размытые пятна света и чужие силуэты за ширмой.

Жар и борьба со сном вымотали меня настолько, что я уже не понимала, где заканчивается сон и начинается реальность. Темнота под веками казалась то глубиной перехода, то обычной слабостью, голоса за ширмой – то лекарками в лечебне, то чужими людьми в далеком незнакомом месте. Иногда я вздрагивала, уверенная, что снова проваливаюсь куда-то, и только запах трав и влажная простыня под пальцами доказывали, что я все еще здесь.

Когда я снова открыла глаза, за ширмой уже горел мягкий вечерний свет. Он расплывался мутными пятнами, дрожал перед глазами и медленно собирался воедино. Несколько секунд я просто лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Простыня подо мной была влажной от пота, волосы липли к вискам, а тело было таким тяжелым, будто меня придавило каменной плитой.

Рядом скрипнуло кресло.

Я вздрогнула слишком резко и тут же пожалела об этом: виски прострелило болью, а к горлу снова подкатила тошнота.

– Мира?.. – с тревогой произнес знакомый голос.

Я повернула голову.

Магистр Дорн сидел у моей койки, чуть подавшись вперед. Тонкие круглые очки поблескивали в теплом свете лампы, скрывая взгляд лишь на мгновение – спокойный, внимательный и слишком цепкий. Темная мантия была небрежно наброшена поверх жилета и светлой рубашки.

– Меня сейчас вырвет, – прохрипела я, едва шевеля пересохшими губами.

Дорн поднялся сразу.

Я услышала его быстрые шаги по каменному полу, а через мгновение Дорн уже подставил мне небольшой таз, осторожно подхватил меня под плечи, помогая сесть. От этого движения перед глазами сразу потемнело, и меня тут же согнуло от сухого болезненного спазма. Горло обожгло кислотой, я закашлялась, вцепившись пальцами в холодный край таза, и тяжело втягивая воздух.

Теплая ладонь легла мне между лопаток и успокаивающе погладила. Его движения оставались удивительно осторожными – почти мягкими для человека, который обычно смотрел так, будто видел все мои попытки солгать насквозь.

– Все?

Я слабо кивнула, чувствуя, как дрожат руки.

Дорн молча подал мне влажную ткань. Я прижала ее к губам.

– Простите… – выдохнула я хрипло.

– Мира, – устало произнес он, – ты лежишь в лихорадке. Извиняться здесь не за что.

Я невольно дернула уголком рта, но тут же поморщилась: даже слабое подобие улыбки отозвалось болью в висках.

Несколько секунд он просто стоял рядом, пока мое дыхание понемногу выравнивалось. Потом опустился обратно в кресло.

– Как долго я здесь? – спросила я, подтягиваясь выше и упираясь спиной в изголовье кровати.

– Со вчерашнего вечера.

Значит, почти сутки. Почти сутки жара и отчаянных попыток удержать свое тело в лечебне. За это время могло случиться что угодно. Лихорадочный бред. Имя Гэвина Уолла, сорвавшееся с губ. Переход и пустая койка за ширмой посреди Крыла Лекарей.

Мне стало холодно даже сквозь жар. Я слишком резко стиснула край простыни.

Дорн заметил это сразу, но истолковал по-своему.

– Позвать лекаря? – спросил он, чуть наклонившись ближе.

Я не сразу поняла, о чем он, и только потом заставила пальцы разжаться на простыне.

– Не надо.

– Мирена, ты побледнела.

– Просто закружилась голова, – сказала я. – Сейчас пройдет.

Он еще несколько секунд смотрел на меня, словно собирался задать другой вопрос, но в итоге промолчал. Потом кресло тихо скрипнуло, когда Дорн подался в сторону. Я решила, что он поднимается, но вместо этого на край койки осторожно лег небольшой предмет, завернутый в темную ткань.

– Что это?

– Подарок.

Я нахмурилась.

Дорн развернул ткань. Внутри оказался стеклянный шар на тяжелой каменной подставке. За прозрачным стеклом стоял крошечный замок с темными башнями, зубчатыми стенами, узкими окнами. Над ним медленно кружил снег, будто внутри шара жила своя маленькая зима.

– Сегодня девятнадцатое октября. Твой день рождения, Мира.

Я слишком долго молчала.

Я забыла.

Среди переходов, крови, чужих подвалов, сделок, лжи и страха я совершенно забыла, что этот день вообще существует.

Дорн смотрел на меня уже иначе – не как магистр, пытающийся поймать ученицу на тайне, а как человек, у которого сквозь усталость вдруг проступила тихая, неловкая забота.

– Я подумал, что тебе будет приятно получить что-то, кроме горьких настоев и нравоучений.

Я осторожно коснулась стекла пальцами.

Снег внутри шара продолжал падать на крошечный замок. Медленно. Беззвучно. Так спокойно.

– Спасибо, – ответила я тихо.

Дорн кивнул.

– Выздоравливай, Мира, – сказал он, поднимаясь.

Потом взял свою книгу с края койки и вышел за ширму.

Когда его шаги стихли, я опустила взгляд на стеклянный шар. Снег уже почти осел, тонким белым слоем укрыв крыши крошечного замка и каменный мост над замерзшей рекой. Я осторожно взяла шар обеими руками, встряхнула – и белые хлопья снова поднялись вверх, медленно закружившись под стеклом. Я провела большим пальцем по холодной каменной подставке.

Я не любила Дорна.

Впрочем, я почти никого в этой Обители не любила.

Но Дорн…

Дорн был единственным, кто каждый год приносил мне подарок на день рождения.

Поначалу я ненавидела эти подарки. Ненавидела Дорна, родителей, Обитель, собственный дар и весь мир, который решил за меня, где мне жить и кем становиться. Тогда все, что он приносил, казалось не заботой, а напоминанием: я здесь, потому что меня забрали, и никто не собирается меня возвращать. Так были выброшены тонкая закладка для книг, кусок душистого мыла и несколько темных лент для волос.

Все изменили сладости, подаренные мне два года назад. Они были настолько вкусными, что выбросить их оказалось выше моих сил. Я помнила, как сидела на кровати с жестяной коробочкой на коленях и убеждала себя, что не возьму ни одной. А потом все-таки открыла крышку.

Сахарная корочка хрустнула на зубах, а миндаль оказался сладким, с тонким привкусом меда и пряностей.

После первой сладости ненавидеть Дорна стало немного сложнее. Я спрятала коробочку под матрасом и ела по одной каждое утро, будто это было не угощение, а тайный договор с самой собой: принимать подарок еще не значит простить. С тех пор я научилась принимать его подарки без желания тут же избавиться от них. И даже научилась говорить спасибо.

В прошлом году это были тонкие шерстяные перчатки – простые, серые, но такие теплые, что я всю зиму писала в них конспекты в холодных аудиториях.

Но этот…

Я снова встряхнула шар, и снег поднялся над крошечным замком.

Этот задел что-то внутри меня.

Маленький замок в вечной зиме. Тихий. Недостижимый.

Я осторожно прижала шар к груди, решив, что буду беречь этот подарок, что бы ни случилось.

Вскоре за ширму заглянул лекарь. Он быстро осмотрел меня, заставил выпить горький настой и велел не вставать до утра. Я почти не слушала, только кивала, чувствуя, как горечь настоя и усталость снова тянут меня вниз.

Когда за ширмой снова стало тихо, я легла и, повернув голову к тумбочке, долго смотрела на шар. Я еще пыталась держаться. Считать вдохи. Щипать тонкую кожу на запястьях. Но веки тяжелели, мысли расползались, и в какой-то момент я закрыла глаза – всего на мгновение, как мне показалось.

А потом сама не заметила, как уснула.

Я проснулась от голосов.

Сначала они казались частью сна: глухие, далекие, смешанные со звоном стеклянных флаконов, шорохом ширм и быстрыми шагами по каменному полу. Потом кто-то вскрикнул от боли совсем рядом, за соседней перегородкой, и я открыла глаза.

Лечебня больше не была тихой. За ночь ударили морозы, и к утру снег припорошил мосты, лестницы и внутренние дворы Обители. Камень покрылся тонкой ледяной коркой, почти незаметной под свежим снегом, и теперь лекарки едва справлялись с потоком воспитанников, неудачно встретивших зимнее утро.

Я лежала неподвижно и просто слушала.

– Не дергайся, сказала! – раздраженно бросила дежурная сестра за соседней ширмой.

– Да больно же…

– А надо было смотреть под ноги, а не нестись через двор как ненормальный.

Послышалось злое шипение сквозь зубы.

– Проклятье… Сегодня же обход.

– И что?

Несколько секунд было тихо, потом мальчишка глухо выдохнул:

– У меня в шкафу после вчерашнего все перевернуто. Если наставница полезет проверять…

– Тебе сейчас не о вещах переживать надо…

– Легко вам говорить. Алеста отходит мне ладони плетью так, что я потом месяц перо держать не смогу.

Кто-то рядом нервно рассмеялся, кто-то выругался еще тише, а потом хлопнула дверь, впуская новый поток холодного воздуха и голосов.

И только тогда я поняла: я в заднице.

Сегодня был седьмой день.

Обход.

Я резко села, тут же едва не ослепнув от боли в висках, но все равно скинула ноги с койки. Если наставницы придут в жилое крыло и увидят, в каком состоянии мои вещи. Если заметят грязь на покрывале, а кровь на подушке…

Я сорвалась с места почти не думая. Схватила шар – единственную вещь, которую сейчас не могла потерять, – и, откинув занавеску, метнулась к выходу.

– Куда собралась?! – донесся за спиной возмущенный окрик дежурной сестры.

Она дернулась следом, но тут же остановилась. За одной из ширм кто-то снова вскрикнул от боли, а лекарь резко потребовал чистые льняные повязки и жгут. Дежурная сестра выругалась сквозь зубы, оглянулась на меня – и все-таки осталась, потому что бросить пациента с открывшимся кровотечением не могла.

– Мне нужно в келью! – бросила я через плечо, даже не замедляя шаг.

– Остановись, горемычная…

Но я ее уже не слышала. Вылетела в холодный коридор и тут же со всего размаха врезалась во что-то твердое. Удар оказался таким сильным, что у меня мгновенно перехватило дыхание. Ноги, все еще слабые после лихорадки, подогнулись, и мир опасно качнулся перед глазами. Я неминуемо полетела бы на каменный пол, если бы чьи-то руки не успели резко перехватить меня за плечи.

Стеклянный шар выскользнул из пальцев. Сердце ухнуло куда-то вниз. Я дернулась вперед почти в панике и в последний момент все-таки успела поймать его обеими руками, намертво прижав к груди. Под стеклом тут же взметнулась белая метель, скрывая крошечный замок за снегом.

Несколько секунд я смотрела только на шар. На то, как кружатся белые хлопья. Как постепенно проступают из снежной дымки темные башни, мост и острые крыши. Снег медленно оседал обратно, и вместе с ним понемногу отпускало напряжение внутри меня. Шар уцелел.

Губы сами дрогнули в короткой, тихой улыбке облегчения.

– Удержала.

Прошло несколько секунд. Понимая, что чужие руки все еще держат меня за плечи, я подняла взгляд.

Передо мной стоял тот самый Хранитель Истины. Бордовый плащ тяжелыми складками лежал поверх формы, темный мех на вороте подчеркивал бледную кожу, а серебряная застежка – круг, рассеченный тонкой молнией, – тускло мерцала в утреннем свете, льющемся из широких окон коридора. Русые волосы были аккуратно убраны назад, открывая правильное лицо с прямым носом, четкой линией скул и светлыми глазами.

Сейчас эти светлые глаза смотрели прямо на меня. И в них было редкое, совершенно неподходящее Хранителю Истины выражение растерянности.

Только тогда я, кажется, поняла, что именно он видит перед собой.

Растрепанные темные волосы рассыпались по спине и плечам. Тонкая сорочка после удара чуть сбилась, открывая острые ключицы и одно плечо. Босые ноги мерзли на ледяном каменном полу, пальцы непроизвольно поджимались от холода. Дыхание оставалось неровным, а я продолжала прижимать к груди стеклянный шар так бережно, словно это была самая ценная вещь во всей Обители.

– Смотришь так, будто никогда не видел выбегающих в коридор босых девушек, – сказала я и медленно опустила взгляд, скрывая предательский жар, разливающийся по щекам.

И надо же было врезаться именно в одного из самых известных Хранителей Истины во всей Обители. В Ивена Арклея.

– Если честно, – после короткой паузы ответил он, – не приходилось.

Он чуть нахмурился, все еще удерживая меня за плечи, будто опасался, что стоит ему отпустить, и я снова куда-нибудь убегу.

– Ты кто?

Я невольно усмехнулась.

В Ильваре по одежде без труда определяли, к какому Крылу принадлежит воспитанник. Темно-бордовый отличал Хранителей Истины – будущих советников, судей и хранителей клятв. В темно-синее одевались Сновидцы – те, кто видел чужие сны, расшифровывал видения или, как я, проваливался в места, где не должен был оказаться. Темно-зеленый закрепили за Лекарями, умевшими удерживать жизнь в теле или, наоборот, забирать ее одним прикосновением. Темно-фиолетовый носили Голоса, которых в народе чаще называли Шептунами: они работали со словами, страхом, доверием и чужой волей. Серо-стальной указывал на Тихих – одаренных, рядом с которыми чужая сила слабела, сбивалась или вовсе угасала. Почти черный носили высокородные без дара: тем, кому не досталось силы, зато достались имя, деньги и место в будущем Морвена.

А вот по сорочке определить что-либо действительно было сложно.

– Галлюцинация, – ответила я.

На мгновение уголок его губ дрогнул, будто он едва сдержал смешок.

– И как же зовут мою галлюцинацию? – спросил он, чуть наклоняя голову набок и не спеша разжимать пальцы на моих плечах.

Вопрос был интересным, но ответить я не успела. Тяжелая дверь лечебни с грохотом распахнулась, и в коридор выскочила дежурная сестра. Лицо у нее было багровым от злости.

– Мирена! – рявкнула она на весь коридор, и я внутренне сжалась. – Да как тебе только стыда хватило?! Бесстыжая девка, только-только от лихорадки очухалась, а уже по всему Крылу в одной сорочке бегает!

Она подлетела ко мне коршуном, бесцеремонно схватила сзади за шиворот и попыталась оттащить обратно в палату. В испуге, что сестра окончательно стянет с меня сорочку, и без того слишком свободно сидевшую на исхудавшем теле, я инстинктивно вцепилась свободной рукой в ткань на груди, продолжая локтем прижимать к себе заветный шар Дорна.

– Извини, – виновато улыбнулась я Хранителю Истины, чувствуя, как меня неумолимо тянут назад. – Мне пора исчезать…

Ивен Арклей проводил меня долгим взглядом, в котором веселье окончательно вытеснило прежнюю растерянность.

– Еще бы босиком во двор выскочила… – продолжала возмущаться сестра, подталкивая меня к койке.

– Можно я… – осторожно начала я.

– Нельзя! – выпалила она, даже не дослушав.

– Мне правда нужно…

– Марш в кровать.

Я послушно забралась на койку, поджав ледяные ноги и по-прежнему крепко сжимая стеклянный замок. Сестра укрыла меня одеялом, а потом с раздражением задернула ширму, окончательно отрезая от коридора и чужих взглядов.

Я поставила шар на тумбу, легла на бок и прислушалась к голосам. Где-то за ширмой продолжала ругаться дежурная сестра, стонали пациенты и хлопали двери, впуская в лечебню новых жертв зимнего утра.

Голос Ивена я услышала почти сразу.

– Я к магистру Руарку.

– Магистр Руарк занят, – отрезала дежурная сестра. – С чем пришел?

– Запястье.

– Ушиб?

– Скорее ожог, – после короткой паузы ответил он. – После работы с печатью.

– Присядь и подожди, пока магистр освободится.

Я закрыла глаза. Ожог после работы с печатью был плохим знаком. Такие раны появлялись, когда что-то шло не так, Хранитель терял контроль и его сила начинала закручиваться под кожей обжигающей спиралью. Ошибка там могла стоить не только кожи на запястье. Именно поэтому с подобными ожогами шли не к дежурной сестре и не к лекарю, а сразу к магистру.

Я мало интересовалась Хранителями Истины, но знала: печать Хранителя превращала слова в то, с чем уже нельзя было спорить. Предсказание, оставленное сновидцем, могли счесть бредом, ошибкой или гаданием на ярмарке; то же предсказание, заверенное Хранителем, становилось документом, который клали на стол Совету. Свидетельство без печати было просто рассказом напуганного человека; с печатью – доказательством. Клятва без печати держалась на совести; клятва под печатью могла пережить самого давшего ее человека.

Значит, Ивен Арклей был не просто высокородным юношей в красивом плаще. Ему уже позволяли работать с печатями и клятвами, к которым большинство воспитанников Ильвара не подпустили бы и за всю жизнь.

Перед глазами тут же всплыла картина: я – растрепанная, босая, в одной сорочке, со стеклянным шаром, прижатым к груди, – вылетаю из дверей, как сумасшедшая, и со всего размаха врезаюсь в парня, которого в Ильваре считали едва ли не образцом безупречности. А потом меня, словно бродячую собаку, за шиворот тащит разъяренная лекарка, честя на все корки за непристойность.

В глазах Ивена Арклея я теперь наверняка выглядела как полоумная девка из трущоб, растерявшая остатки стыда в горячечном бреду.

Я уткнулась лицом в подушку и беззвучно закричала. Ткань тут же стала горячей от дыхания, но легче мне от этого не стало.

Но уже через несколько секунд, когда дыхание понемногу выровнялось, пришло другое понимание – холодное, трезвое и по-своему спасительное.

Какая, к наркару, разница?

Через час он все равно забудет обо мне. Такие, как Ивен Арклей, не запоминали таких, как я.

Меня всю трясло.

Дежурная сестра никак не могла понять почему. Я уже ответила на два десятка ее вопросов: болит ли голова, знобит ли, тошнит ли, темнеет ли в глазах, могу ли глубоко вдохнуть, помню ли, какой сегодня день. Она раза три мерила мне температуру, проверяла пульс, смотрела зрачки, щупала шею под челюстью, но так и не нашла ничего, что могло бы объяснить дрожь.

А причина была простой.

Обход уже закончился.

Я сидела, вцепившись пальцами в край одеяла, и ждала, когда дверь лечебни откроется, внутрь войдут Дорн и ректор и устроят мне допрос. Где ты была ночью, Мирена? Кого ты покрываешь? Кем был тот чужак, которого ты прятала в своей келье? Как ты связана с профессором Уоллом? Почему втягиваешь благородных девиц в свои грязные планы?..

А за их спинами будут стоять наставницы Алеста и Кенна, методично похлопывая плетью по ладоням в ожидании, когда вопросы закончатся и они наконец смогут приступить к наказанию. За грязные платья, кое-как брошенные на нижнюю полку шкафа, за пятна на покрывале, за капли крови на наволочке. Вспомнить бы еще, где я оставила полотенце, когда уходила из купальни…

– Мирена, – сказала дежурная сестра, и я вздрогнула от звука ее голоса. – Посмотри на меня.

Я подняла взгляд.

Она нахмурилась.

– Ты меня слышишь?

– Да.

– Тогда скажи, что случилось.

– Ничего.

Сестра устало выдохнула и положила ладонь мне на лоб. Потом на шею. Снова взяла запястье, считая пульс, и еще раз осмотрела ладони. Раны уже затянулись, но кожа на их месте оставалась розовой, слишком нежной после заживления. На сгибах еще виднелись тонкие трещины, и стоило мне сильнее сжать пальцы, как ладони начинало неприятно тянуть и жечь.

– Жара нет. Пульс скачет. Руки ледяные… Ничего понять не могу.

– Можно я уже пойду? – тихо спросила я. – Мне нужно вернуться в келью.

Сестра поймала мой взгляд, брошенный на настенные часы, потом снова посмотрела на меня и нахмурилась.

– Это из-за обхода?

Я опустила глаза.

– Что у тебя в келье?

– Беспорядок, – еще тише ответила я.

– Тоже в шкафу?

– Ага… – всхлипнула я.

Сестра перевела взгляд на мои незабинтованные ладони, потом поджала губы. Несколько секунд она молчала, словно решая, насколько сильно я преувеличиваю.

– Сиди здесь, – наконец сказала она. – Приготовлю тебе настой. Выпьешь и пойдешь. Но если опять свалишься где-нибудь в коридоре, я лично притащу тебя обратно за шиворот.

Я быстро кивнула.

Она ушла к длинному столу у дальней стены, где среди стеклянных флаконов, мисок и связок сушеных трав уже клубился пар от большого медного чайника. Пока сестра возилась с настоем, я поднялась, умылась теплой водой, кое-как пригладила растрепанные волосы и заплела их в косу. Потом натянула темно-синее платье, застегнула ворот, надела сапоги и только после этого снова села на койку, стараясь не смотреть на часы.

– Держи.

Настой оказался почти обжигающим. От чашки пахло полынью, мятой и чем-то терпким, лекарственным. Я осторожно взяла ее обеими руками.

– Медленно, – предупредила сестра. – Иначе желудок опять скрутит.

Я кивнула и сделала маленький глоток. Горячая жидкость обожгла язык, потом горло и тяжело осела в пустом желудке.

Еще один осторожный глоток.

И в этот момент дверь лечебни с грохотом распахнулась.

Я вздрогнула всем телом так резко, что настой плеснул через край прямо на платье.

– Наркар… – тихо выдохнула я сквозь зубы, мгновенно отставляя кружку на тумбу.

Сестра резко обернулась. Несколько секунд молча смотрела на мокрое пятно на платье и мои трясущиеся руки, затем покачала головой.

– Да что ж ты такая дерганая…

Она повернула голову ко входу, где двое старших воспитанников в зеленых плащах тащили между собой девчонку с распухшей лодыжкой. Та ругалась так витиевато, что даже дежурная сестра на миг застыла, а потом процедила:

– Где вы, проклятые, умудряетесь? Все дорожки во внутренних дворах еще до рассвета почистили и песком засыпали!

– Значит, плохо засыпали, – сквозь зубы выдохнула девчонка.

Сестра коротко махнула зеленоплащникам на свободную койку.

– Туда. Осторожно… Случилось-то что?

– Она поскользнулась, – спокойно ответил первый. – На переходе около Зимнего сада. Там с крыши натекло.

Я дождалась, пока дежурная сестра закончит с девчонкой. К этому моменту настой уже остыл, и я молча допила последние горькие глотки, потом поднялась с койки и показала сестре пустую чашку. Та окинула меня взглядом, недоверчиво хмыкнула и наконец кивнула.

– Можешь идти.

Я быстро поставила чашку на тумбу, подхватила шар и почти сразу выскользнула за дверь, пока она не передумала.

Коридор встретил меня тишиной и одинокой мужской фигурой, стоявшей напротив кабинета магистра Руарка. Ивен чуть привалился плечом к грубому камню стены и смотрел прямо перед собой, словно кого-то ждал. Манжета была расстегнута, край рукава отогнут, и на бледной коже темнела неровная полоса ожога. Я успела заметить ее только мельком, прежде чем он поднял голову.

При моем приближении он не шевельнулся, но я почти физически ощущала на себе его взгляд.

Сильнее сжав шар, я опустила голову, моля Зарницу лишь об одном – стать невидимой и раствориться в серости этих стен. Мне казалось, что мокрое пятно от травяного настоя на подоле видно из другого конца коридора, а позор моего утреннего «побега» в сорочке до сих пор висит в воздухе между нами. Я прошла мимо, так и не решившись поднять глаза, чувствуя, как лицо снова начинает гореть от стыда.

Чем ближе я подходила к массивным дверям, ведущим во внутренний двор, тем холоднее становился воздух. Каменный пол холодил ноги даже через сапоги. Мой плащ так и остался в келье, а идти через весь двор под непрекращающимся снегопадом в одном платье было очередной не самой разумной идеей. Но возвращаться назад мне не хотелось совершенно.

Я уже потянулась к железной ручке, когда сзади послышался легкий, почти бесшумный шаг. В следующую секунду на мои плечи лег тяжелый плотный плащ. Темно-бордовая ткань с глухим шелковым отблеском Хранителей Истины оказалась удивительно теплой.

Я вздрогнула и резко обернулась.

Ивен стоял совсем рядом.

– На улице холодно, – спокойно сказал он.

Потом молча накинул мне на голову капюшон, поправляя мех у виска так спокойно, будто делал это каждый день.

Я не совсем понимала, что вообще означает такой жест и что должна делать в подобной ситуации. Наверное, следовало поблагодарить его или отказаться, но вместо этого я только тихо спросила:

– Разве тебе не нужно лечить ожог у магистра?

– Позже, – коротко ответил он.

Я только ниже натянула капюшон, скрывая лицо, и плотнее запахнула плащ, чтобы по темно-синему платью никто не догадался, к какому Крылу я принадлежу. А потом, крепче прижав к груди стеклянный шар, вышла во внутренний двор навстречу морозному воздуху.

Кажется, это его позабавило. Я услышала за спиной короткий смешок, но оборачиваться не стала, только быстрее пошла по заснеженному двору. Ивен догнал меня через несколько шагов и пошел рядом, легко подстраиваясь под мой шаг.

Во дворе оказалось неожиданно людно даже для воскресенья. Первый снег в Обители всегда превращался почти в маленький праздник, особенно для младших воспитанников. Они носились у края двора, лепили кривые снежки, пытались поймать снег ртом и визжали всякий раз, когда кто-нибудь падал в сугроб. Ребята постарше уже успели слепить вдоль дорожки кривого снеговика с перекошенным ведром вместо головы, и теперь спорили, чем можно заменить морковку, которую полагалось вставить вместо носа. Чуть дальше мальчишки из младших Крыльев швырялись снежками, пока одна из наставниц не рявкнула на них с галереи.

Младшим, впрочем, было не до нас. А вот старшие замечали сразу. Девушки, особенно те, что слишком часто провожали Ивена взглядом на службах и в коридорах, смотрели на бордовый плащ у меня на плечах с плохо скрытым изумлением. Парни нашего возраста тоже оборачивались – кто с любопытством, кто с насмешливым интересом, кто просто потому, что в Обители такие вещи редко оставались незамеченными.

Я только ниже склоняла голову. К счастью, лезть под капюшон никто не пытался. Но временами мне даже казалось, что я слышу, как у половины двора в голове рождается один и тот же вопрос: кто она такая, если Ивен Арклей отдал ей свой плащ?

А потом мой собственный мозг услужливо попытался сделать вывод еще хуже.

Я мысленно оборвала себя почти сразу.

Не выдумывай.

С чего бы Хранителю Истины вообще смотреть в твою сторону? Скорее всего, он что-то понял про дар и просто хочет тайно навестить родственников в столице.

Вот это уже звучало куда правдоподобнее.

Мы пересекли внутренний двор в полном молчании. Под ногами тихо хрустел свежий снег, местами уже смешанный с песком и ледяной крошкой, а с неба медленно падали крупные хлопья, оседая на моем капюшоне и плечах.

Я вошла в жилое крыло и направилась через холл к лестнице. Здесь на нас тоже оглядывались слишком уж часто. Сначала я еще пыталась держаться так, будто все под контролем: ровная спина, спокойный шаг, никакой дрожи в ногах. Будто я не провела последние дни между лихорадкой, бесконечными переходами и страхом быть пойманной, а просто вышла после обычного осмотра у лекарей.

Меня хватило ровно на два пролета.

К третьему шаг стал заметно медленнее, колени начали подрагивать, а ладонь сама потянулась к холодной каменной стене. Сердце билось слишком быстро, дыхание сбивалось. Я упрямо преодолела еще несколько ступеней, потом посмотрела вверх – туда, где под самой крышей находился наш проклятый шестой этаж, – и поняла, что сейчас просто свалюсь где-нибудь посередине лестницы.

Я остановилась на площадке, пропуская мимо стайку девушек из младших Крыльев, дождалась, пока их голоса затихнут выше по лестнице, и только потом повернулась к Ивену.

– Спасибо за плащ. Дальше я сама, – сказала я, стягивая его с плеч и протягивая Хранителю.

– Думаешь, справишься? – спросил он, принимая плащ.

– Справлюсь, конечно, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Ивен посмотрел мне в глаза и улыбнулся. Не насмешливо. Скорее так, будто происходящее его искренне забавляло, но он был слишком хорошо воспитан, чтобы смеяться вслух.

– Твоя ложь звучала бы убедительнее, если бы ты не держалась за стену.

– Я не держусь, – сказала я и тут же убрала руку.

Пол качнулся почти сразу. Совсем немного. К сожалению, достаточно, чтобы Ивен это заметил.

Он даже не попытался скрыть улыбку.

Я крепче прижала шар к груди, развернулась и упрямо преодолела еще несколько ступеней.

Ивен остался на площадке и смотрел, как я поднимаюсь, будто решил дать мне возможность доказать то, во что не верил ни он, ни я.

– Для раненого солдата очень даже неплохо, – заметил он.

– Если рана смертельна, – буркнула я.

Ивен тихо хмыкнул за моей спиной.

– Ты удивительно упрямая для покойника.

Я закатила глаза, но все-таки продолжила подниматься. Ноги дрожали все сильнее, дыхание снова сбивалось, а шестой этаж казался издевательски далеким. Я уже почти убедила себя, что, даже если буду идти очень медленно, к следующей зиме по-любому доберусь, когда Ивен в несколько легких шагов нагнал меня.

– Что ты делаешь? – возмутилась я, когда его рука легла мне на талию.

– Сохраняю тебе остатки достоинства, – спокойно ответил он и повел меня вверх так уверенно, будто это была не лестница на шестой этаж, а обычная прогулка по галерее.

Это если там вообще было что сохранять, мрачно подумала я, но вырываться не стала.

Я замерла на пороге. Комната выглядела настолько чистой, что на мгновение мне показалось, будто я ошиблась дверью. Покрывало на кровати было расправлено идеально ровно, и только если внимательно присмотреться, в районе ног можно было заметить едва различимый след пыли. Следы крови на подушке никуда не исчезли, но ее просто перевернули чистой стороной вверх. Полы были вымыты даже у стены возле шкафа, где обычно скапливалась серая пыль.

Я подошла к столу, осторожно поставила на темную столешницу стеклянный шар, подаренный Дорном, и направилась к шкафу. Распахнула дверцы. Взгляд сам собой упал на наряды Ливии – темные, дорогие, идеально выглаженные, висевшие ровным строем. Чуть правее, ближе к стенке, одиноко висело мое единственное чистое платье, которое я собиралась приберечь до начала учебной недели. Остальные вещи были аккуратно сложены на нижних полках.

Следовало заняться стиркой прямо сейчас, но сил у меня не осталось. Поблагодарить Ливию тоже стоило. Но Ливии не было. И это почему-то принесло облегчение.

Я закрыла шкаф, кое-как стащила сапоги и, не раздеваясь, залезла под покрывало. Стоило закрыть глаза, как я тут же провалилась в сон.

Проснулась я только от вечернего колокола. Несколько секунд просто лежала, не понимая, где нахожусь. Потом взгляд упал на темное окно, на ровное покрывало подо мной, на собственные сапоги, так и валявшиеся у кровати, – и я со стоном закрыла глаза ладонью.

Наркар.

Я собиралась поспать час. Максимум два. Но организм, видимо, решил иначе.

Я подняла руки перед глазами – они больше не дрожали. Я села и прислушалась к себе: мир больше не плыл перед глазами, к горлу не подкатывала тошнота, а слабость наконец перестала напоминать предсмертную агонию.

Откинув покрывало, я поднялась и подошла к зеркалу.

– Охренеть, – выдохнула я.

Отражение выглядело так, будто вот-вот попросит отпеть его по всем правилам Обители. Если бы такая рожа привиделась кому-нибудь ночью, да еще в клубах тьмы, человек потом всю жизнь заикался бы. Бледная, как смерть, с огромными темными кругами под глазами, обескровленными губами, спутанными волосами и лицом, с которого последние недели будто соскребли все человеческое.

Я кое-как расчесала волосы, морщась всякий раз, когда гребень цеплялся за колтуны, потом заплела косу и направилась в купальню. Умылась ледяной водой. Щеки сразу закололо. Я несколько раз сильно растерла их ладонями, пытаясь вернуть лицу хоть какой-то цвет живого человека. Не знаю, получилось или нет, но в зеркало больше не смотрелась. Потом вернулась в келью и накинула плащ. Он казался грубым и холодным, и я невольно вспомнила, насколько тепло было под темно-бордовым меховым капюшоном.

Очень не вовремя вспомнила.

Я быстро затянула застежку и вышла из кельи.

К ужину в трапезной оказалось людно. После первого снега все словно ожили: младшие шумели громче обычного, старшие сбивались в компании, обсуждали занятия, службу, слухи, одного конкретного Хранителя Истины и, кажется, меня. На лестничном пролете моя личность перестала быть тайной. И хотя мимо нас прошло всего несколько человек, этого оказалось достаточно. История о том, как Ивен Арклей разгуливал по двору рядом с девушкой, укутанной в его плащ, а потом поднимался по лестнице, обнимая сновидицу за талию, разлетелась по Обители быстрее утреннего колокола.

Я почти физически ощущала чужие взгляды, пока шла вдоль длинных столов к раздаче.

Ну конечно. Только этого мне сейчас для полного счастья и не хватало.

Возле корзины с булками я невольно замедлила шаг. Свежие, еще теплые, с блестящей корочкой, пахнущие маслом и дрожжевым тестом так сильно, что желудок тут же болезненно сжался от голода.

И в тот же момент перед глазами всплыл сырой погреб Уоллов: холодный камень, ряды бочек вдоль стен, люди, спящие вповалку прямо на полу. Почти три десятка человек, которые ели непонятно что и, судя по виду, далеко не каждый день. Даже если забрать все булки из корзины – этого хватит всего на один раз.

Моя рука уже потянулась вперед и остановилась.

Сколько я могу взять, не вызвав подозрений?

Нисколько.

На меня и так уже пялилась половина трапезной. После сегодняшнего утра я перестала быть незаметной. Любая попытка таскать еду закончится вопросами. А вопросы сейчас были последним, что мне нужно. Нет… Пока семья Уоллов не выведена полностью, я не могу так рисковать. Иначе вся эта история закончится раньше, чем я успею по-настоящему кому-то помочь.

Я медленно убрала руку от корзины и вместо этого взяла миску легкого, почти прозрачного куриного бульона с мягкими кусочками разваренных корнеплодов, ломоть хлеба и теплый травяной чай.

Я уже развернулась к залу, собираясь найти свободное место, когда наконец встретилась взглядом с Ливией. Она сидела за столом так ровно, будто вокруг не шумела трапезная, а проходил официальный прием: спина прямая, подбородок чуть приподнят, пальцы сложены у края тарелки. Ее спокойный, выжидающий взгляд остановился на мне. Ливия все еще терпеливо ждала момента, когда я наконец перестану делать вид, что между нами не осталось незаконченных разговоров. Я прошла мимо ее стола, упрямо глядя перед собой.

Устроившись подальше от шумных компаний младшекурсников, я аккуратно поставила поднос на стол. Однако едва успела съесть несколько ложек супа, как по залу прокатилась волна оборванных на полуслове фраз. Сначала замолчали девушки за соседним столом, затем группа из Крыла Тихих, сидевшая через проход, потом кто-то еще – и так дальше по цепочке.

Я подняла глаза и тут же мысленно застонала.

Ивен Арклей шел через трапезную. Без бордового плаща, в темном жилете поверх безупречно белой рубашки. Рукава были слегка закатаны, открывая свежую аккуратную повязку на запястье. Подноса у него не было – видимо, он уже успел поужинать.

Весь зал буквально затаил дыхание. Казалось, даже воздух между столами натянулся от напряжения. Ивен сел напротив и несколько секунд просто молчал, глядя на меня.

Я бросила взгляд в притихший зал, потом снова на него. Нет, разумеется, Хранитель Истины подсел ко мне не потому, что внезапно воспылал любовью к полуживой сновидице. Но тогда зачем?

– Я сегодня поспрашивал о тебе у сновидцев, – произнес он, не отрывая от меня взгляда.

Я медленно отложила ложку.

– У вас в Крыле весьма интересная классификация даров, – продолжил Ивен так, будто мы вели обычный разговор. – С предсказателями, наблюдателями и трактователями все более или менее понятно. Еще есть проводники. Кажется, так они сказали. Вот только никто так и не смог объяснить мне, в чем именно заключается их сила.

Я ничего не ответила. Лишь подумала: странно, что вообще рассказали. Сновидцев в Обители не зря считали угрюмыми и нелюдимыми. Мы слишком рано понимали: чем меньше люди о нас знают, тем спокойнее нам живется. Стоило кому-то узнать чуть больше необходимого и в его взгляде почти сразу появлялась настороженность. А если бы сновидцы начали по-настоящему рассказывать, что проходит через их головы, с какими чужими страхами, образами и ощущениями они сталкиваются… да вся Обитель начала бы обходить их стороной как помешанных. Поэтому со временем замолкали даже самые разговорчивые.

– Некоторые даже заверили меня, что у тебя нет никакого дара, – закончил он.

Я невольно улыбнулась, опуская взгляд в тарелку.

Ну конечно.

Не симпатия. Не случайное любопытство. И даже не вежливая попытка поддержать болеющего человека. Тогда что? Пришел понять, что я такое? Но зачем? Не собирается же он просить меня по ночам пугать ленивых детей, не желающих учиться?..

– Кто знает… Может, они правы, – ровно ответила я.

Он смотрел на меня долго и очень пристально. Затем чуть повернул голову, скользнув взглядом по трапезной: по соседним столам, по ученикам, которые слишком старательно делали вид, будто не прислушиваются к нашему разговору.

– Не хочешь пройтись?

Я с сожалением посмотрела на суп, от которого успела съесть всего несколько ложек. Желудок после лихорадки только начал вспоминать, что такое нормальная еда, и перспектива добровольно отказаться от горячего ужина казалась почти трагедией. Но я молча поднялась из-за стола.

Ивен взял со скамьи, где сидели Хранители, свой плащ, накинул его на плечи и направился к выходу. Я последовала за ним. Он повел меня не во двор, а к узкой лестнице за трапезной, которой обычно пользовались работники. Мы поднялись на верхнюю обходную галерею – длинный каменный переход между башнями, ведущий к Крылу Хранителей.

И вот туда мне точно не стоило попадать ни при каких обстоятельствах.

Крыло Хранителей всегда казалось мне местом, где людей разбирали по слоям, вытаскивая наружу все, что те пытались скрыть. Спокойно, терпеливо и с таким упорством, будто правда сама по себе стоила любых усилий. Все их крыло словно жило только ради этого.

Хуже всего было то, что однажды в архивах мне попалась старая книга о методах Хранителей. На пожелтевших страницах были изображены металлические фиксаторы для рук, кресла с ремнями, тонкие иглы, печати и какие-то странные устройства с зеркальными пластинами, назначения которых я так и не поняла. И чем дольше я рассматривала эти рисунки, тем сильнее мне хотелось держаться от Крыла Хранителей как можно дальше.

Мы успели пройти всего несколько шагов, прежде чем я остановилась прямо посреди перехода. Здесь ветер бил прямо в лицо, путался в волосах, забирался под плащ, мгновенно остужая тело после душной трапезной. А еще отсюда открывался вид почти на всю Обитель.

За сутки она изменилась почти до неузнаваемости. Снег лег на темные крыши, башни и зубцы стен тонким белым слоем, забился в щели каменной кладки, припорошил мост, ведущий к главным воротам, и ступени, по которым обычно поднимались с берега. Скалы под замком посерели от инея, море внизу стало еще темнее и тяжелее, а пена у камней казалась грязно-белой на фоне черной воды. Окна горели теплым желтым светом, особенно высоко в башнях, и от этого вся Обитель выглядела уже не родной и привычной, а холодной, огромной и отрезанной от мира – будто ее вдруг вынесло куда-то в северную зиму.

Я положила ладони на шершавый камень невысокого парапета, уже подернутый инеем по краям, и закрыла глаза, позволяя снежинкам ложиться на кожу и тут же таять на щеках ледяными каплями.

– Никогда раньше здесь не была? – спросил Ивен.

– Даже не знала, что на эти галереи вообще можно подняться, – ответила я, устремляя взгляд на бескрайнее черное море. – Ивен, зачем мы здесь? Ты же не собираешься столкнуть меня вниз?

Ивен молчал. Я все-таки повернула голову и посмотрела на него.

Он стоял рядом, глядя на меня с таким искренним недоумением, будто я только что предложила ему что-то совершенно невозможное.

– Нет, – наконец сказал он. – Не собираюсь.

– Хорошо, – кивнула я и снова посмотрела на воду. – Это заметно сужает круг возможных причин.

– Мирена, – медленно произнес он, – почему тебе вообще пришло в голову, что я мог привести тебя сюда, чтобы сбросить вниз?

Я пожала плечом.

– Место подходящее. Свидетелей нет. Парапет невысокий, ветер сильный. Все решат, что я оступилась.

Ивен еще несколько секунд молча смотрел на меня, и в этом молчании было слишком много вопросов.

– Я тебя не понимаю, – сказал он наконец.

– Какая неожиданность для Хранителя Истины.

Он вдруг улыбнулся, и я совершенно некстати поняла, насколько близко мы стоим. Слишком близко – настолько, что я могла рассмотреть тонкую светлую царапину у него под скулой, снежинки, таявшие в густых ресницах, и то, как от улыбки его взгляд становился чуть теплее. Это было ужасно несправедливо: почему он выглядит таким спокойным и красивым, когда у меня внутри все давно превратилось в клубок из страха, недосыпа и чужих тайн.

– Ты совсем не похожа на остальных, – тихо сказал он.

Я хмыкнула и отвернулась к морю, невольно вспоминая собственное отражение в зеркале.

– Я только вчера лежала в лечебне с лихорадкой, поэтому и выгляжу как поднятый покойник, – напомнила я. – И, между прочим, именно ты притащил меня на продуваемую всеми ветрами галерею. Если я снова слягу, это будет очень неловко для Хранителя Истины. Так что нам, пожалуй, лучше уйти, пока ты меня окончательно не угробил.

За спиной тихо хрустнул снег под сапогом. Я почувствовала, как Ивен подошел еще ближе. В следующую секунду Ивен молча накинул мне на плечи свой плащ – тяжелый и теплый, будто этим ответил сразу на все мои жалобы о ветре и лихорадке, а потом его ладонь легла мне на плечо поверх бордовой ткани. Достаточно уверенно, чтобы я поняла: разговор он еще не закончил. Мои пальцы крепче вцепились в край парапета, плечи напряглись, дыхание сбилось. Ивен чуть наклонился, и его голос прозвучал совсем рядом, почти над ухом:

– Странное ощущение.

Я не ответила. Некоторое время он просто стоял рядом, а потом между его бровей вдруг пролегла складка.

– Я вижу, что ты устала, замерзла и напугана куда сильнее, чем хочешь показать. Но дальше… ничего нет. С тобой я будто остаюсь на поверхности.

Я медленно повернула голову и подняла на него взгляд.

До этого я почти не задумывалась, как именно работает дар Хранителей Истины. Я знала про печати, допросы, расследования, знала, что их боятся, но никогда особенно не пыталась понять почему. А теперь вдруг с неприятной ясностью осознала, насколько сильно ошибалась.

– Ты читаешь мысли?

– Нет.

Видимо, облегчение слишком явно отразилось у меня на лице, потому что Ивен чуть склонил голову, продолжая внимательно смотреть на меня.

– Так не бывает, Мирена. Люди закрываются. Возводят внутренние стены. Лгут, прячась за страхом, злостью, гордостью – чем угодно, – медленно перечислял он. – Но под взглядом Хранителя все это ломается.

Его пальцы чуть сильнее сжались на моем плече.

– Почему я не могу пройти дальше?

Ветер снова ударил в галерею, рванул полы бордового плаща у меня на плечах. Я плотнее закуталась в него и вдруг очень остро ощутила чужое тепло, оставшееся в тяжелой ткани.

Ивен развернул меня к себе. Теперь обе его руки были на моих плечах, не давая мне снова отвернуться к морю и спрятаться за очередной шуткой. Он долго всматривался в мои глаза, хмурясь все сильнее, будто пытался понять что-то, никак не желавшее складываться в цельную картину.

– Ты даже не пытаешься закрываться, – тихо сказал он. – Обычно я чувствую, когда человек начинает сопротивляться. Но рядом с тобой ощущение, будто я каждый раз упираюсь во что-то уже существующее вне твоей воли. Словно в туман, который лежит между тобой и остальным миром.

– Прости, но я тебя не понимаю, – ответила я. – Мне лучше вернуться внутрь. И тебе, наверное, тоже.

Ивен еще несколько секунд смотрел на меня, а потом медленно убрал руки с моих плеч. Я развернулась, плотнее запахнула на себе его плащ и пошла к лестнице, чувствуя спиной его взгляд.

Сделав несколько шагов, я все-таки остановилась.

– Думаю, всем будет проще, если ты продолжишь делать вид, что меня не существует.

Несколько секунд за спиной стояла тишина.

А потом Ивен тихо усмехнулся.

– Боюсь, уже не получится.

Возвращаться в трапезную уже не имело смысла – ужин закончился. На мгновение мелькнуло сожаление, что я так и не взяла хотя бы одну булку, но оно почти сразу сменилось тревогой совсем другого рода. Всю дорогу до кельи я мысленно молилась Зарнице, чтобы Ливии там не оказалось. Или чтобы она уже спала. Или хотя бы была слишком горда, чтобы допрашивать сновидицу, едва оправившуюся после лихорадки. Но, видимо, Зарница решила, что после всех событий последних дней мои молитвы звучат слишком нагло.

Когда я открыла дверь, Ливия сидела за своим столом и медленно расчесывала волосы. Свет лампы скользил по длинным светлым прядям, по тонкой серебряной щетке в ее пальцах и подчеркивал идеально прямую осанку. Услышав меня, она спокойно подняла взгляд. Потом отложила щетку.

Мне сразу захотелось развернуться и уйти обратно в снег.

Я молча пересекла комнату и почти рухнула на кровать, всем своим видом изображая человека, который едва пережил лихорадку и теперь находится на грани предсмертной агонии. Закрыла глаза, плотнее закуталась в бордовый плащ Ивена и почувствовала, как усталость тяжело наваливается на плечи.

Кажется, я действительно начала засыпать. А потом в тишине кельи прозвучал спокойный голос Ливии:

– Если я не получу ответы на свои вопросы, завтра утром попрошу наставниц поменять мне келью.

Я тут же открыла глаза.

Несколько секунд я просто смотрела в стену, чувствуя, как внутри медленно холодеет.

Ливия видела, как я исчезаю по ночам. Видела пустую кровать под утро, грязную обувь, кровь на наволочке. Видела, в каком состоянии я возвращаюсь. И при этом ни разу не подняла тревогу. Ни разу не побежала к наставницам. Ни разу даже не попыталась устроить сцену.

Новая соседка могла оказаться куда менее сдержанной.

И тогда достаточно будет одного моего исчезновения. Одной ночи, чтобы меня больше никогда не выпустили из-под надзора.

Я села на кровати и посмотрела Ливии прямо в глаза.

– Семья профессора Уолла заперта в винном погребе их собственного поместья вместе с остальными пленными, – сказала я. Голос прозвучал глухо. – Их там около тридцати человек. Там темно и воздух такой тяжелый, что дышать трудно. Они спят прямо на каменном полу, прижимаясь друг к другу. Я не знаю, что они едят и едят ли вообще. У них одно ведро на всех и лишь несколько сдвинутых бочек, чтобы хоть как-то прикрыться…

Я запнулась, чувствуя, как к горлу снова подступила тошнота от нахлынувших воспоминаний.

Ливия побледнела.

– Хватит, – резко сказала она. – Остановись. Я все поняла.

В келье повисла тишина. За окном ветер снова ударил в стены Обители, где-то далеко глухо хлопнула дверь.

– Мирена… почему ты вообще в это вмешалась? – спросила она. – Почему решила, что должна вытаскивать людей из подвалов аристократов в одиночку?

Я отвела взгляд.

– Мирена, очнись. Идет война. Есть король, есть Совет, в конце концов, есть армия – люди, которых годами учили воевать. Спасением заложников в захваченных провинциях должны заниматься они. Не девочка из Обители, которая падает в обморок посреди коридора.

Я невольно усмехнулась. В последний раз я упала в обморок прямо посреди коридора: все просто расплылось перед глазами, пол вдруг качнулся навстречу, и единственное, что я успела, – выставить руки, чтобы хоть как-то смягчить падение. Я даже не знала, кто именно оказался тем человеком, который принес меня в Крыло Лекарей. Он никак себя не обозначил, а я тогда решила, что это не так уж важно.

– Я не могу просто сделать вид, что ничего не знаю и ничего не видела.

– Мирена… – произнесла она, внимательно вглядываясь в мое лицо. – Почему для тебя это так важно? Ты спасла профессора Уолла. Ты сделала больше, чем вообще могла сделать. Почему ты просто не остановишься?

Я судорожно вздохнула, сжимая пальцами ткань бордового плаща. Меньше всего на свете мне хотелось сейчас выворачивать перед ней душу и говорить о Гэвине Уолле. Это было слишком личным, слишком постыдным для воспитанницы Обители. Но в следующее мгновение меня прошиб холодный пот. Если я не назову ей понятную, человеческую причину, она замолчит, а утром спокойно попросит наставниц заменить ей келью.

Я опустила взгляд.

– Из-за профессора Уолла, – сказала я, и эти слова отозвались внутри болью. – Я делаю это ради него.

В келье стало очень тихо.

Ливия замерла, а потом откинулась на спинку стула, закрыла глаза и устало выдохнула.

– Ох, Мирена… Он старше тебя и… – она запнулась, явно пытаясь подобрать слова помягче. – И он принадлежит совсем другому кругу.

– Я знаю, – резко перебила я, чувствуя, как внутри поднимается глухое раздражение. – Думаешь, я сама этого не понимаю? Он мой преподаватель истории. Он старше меня на пятнадцать лет. Он уважаемый профессор, а я никому не нужная сновидица. Мне до смерти стыдно за то, что я чувствую, когда он просто смотрит на меня на лекциях. Но когда я узнала, что стало с его семьей, увидела, как он сходит с ума от бессилия здесь, в Ильваре… я просто не смогла остаться в стороне. Мой дар – это единственное, что может их вытащить. И если за это придется платить лихорадкой, кровью из носа и обмороками – значит, так оно и будет.

Ливия молчала так долго, что я успела пожалеть о каждом сказанном слове. Теперь она смотрела на меня уже без прежнего подозрения – в ее глазах появилось странное, тяжелое понимание. Для нее, выросшей среди договорных браков и холодного расчета знати, такая слепая и разрушительная привязанность, должно быть, выглядела чистым безумием.

– Это глупо, Мирена, – сказала она. – Это невыносимо глупо. Ты погубишь себя ради мужчины, который, возможно, никогда не посмотрит на тебя как на женщину.

– Знаю, – снова ответила я. – Но остановиться я уже не могу.

Ливия опустила взгляд на мои руки, все еще сжимавшие край бордового плаща. Потом тихо спросила:

– А Гэвин Уолл хотя бы знает?

Я невольно рассмеялась – коротко и совсем безрадостно.

– Наркар, надеюсь, что нет.

Ливия ничего не ответила. Только медленно отвернулась к своему столу и потянулась к маленькой стеклянной баночке с кремом. Она распределяла крем по лицу с той почти болезненной аккуратностью, с какой люди пытаются привести мысли в порядок, пока руки заняты привычным действием.

Я сидела на кровати, все еще сжимая в пальцах край бордового плаща. Теперь, когда я все-таки сказала это вслух, хотелось только одного – провалиться сквозь каменный пол и больше никогда не смотреть Ливии в глаза.

– Кого-нибудь уже удалось вытащить? – спросила она, не глядя на меня.

– Леди Уолл, – ответила я. – И мальчика. Кажется, он сын кухарки. Ему лет семь. Он сильно заболел.

Ливия закрыла баночку и отложила ее на стол.

– Сегодня тоже пойдешь в поместье?

Я машинально кивнула и только через секунду поняла, что она не видит.

– Да, – выдохнула я.

Несколько мгновений Ливия молчала. Потом очень спокойно сказала:

– Возвращайся живой, Мирена.

Я усмехнулась.

– Постараюсь.

Некоторое время я просто сидела на краю кровати, раздумывая. Снимать плащ Ивена не хотелось. Но если я еще могла позволить себе появиться в поместье Уоллов в дорогом сукне, то выполнять поручения чужака в нем точно было нельзя. Что, если во время очередной вылазки меня внезапно выбросит из сна обратно в Обитель? Плащ останется там, в разрушенной усадьбе. И что я тогда скажу Ивену? Как объясню, куда исчезла его вещь с гербом Хранителей? Нет, засыпать в его плаще я не могла.

Я поднялась с кровати и подошла к стулу. Аккуратно сложив плащ Хранителя, я оставила его на сиденье, а следом сняла и свой.

Вернувшись к постели, я забралась под покрывало прямо в обуви и натянула его до самого подбородка. Ливия, уже стоявшая у стола, посмотрела сначала на мои сапоги, потом на меня и лишь покачала головой.

Через минуту она погасила свет. Келью мгновенно затопила ночная темнота; только сквозь заиндевевшее окно пробивался тусклый лунный свет.

Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в серые тени на потолке, и прислушивалась к ровному дыханию Ливии на другой половине комнаты. Сердце постепенно замедляло свой бешеный бег. Разговор, которого я так боялась, оказался не таким страшным. Ливия не побежит к наставницам. Наше хрупкое перемирие устояло.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сознание проваливается в вязкую дымку сна. Моя постыдная влюбленность в профессора Уолла была правдой, и именно поэтому Ливия в нее поверила. А еще она была достаточно безопасной, чтобы спрятать за ней сделку с чужаком. И пока Ливия сочувствовала моей обреченной любви, настоящая, смертельно опасная тайна оставалась в безопасности.

Переход выбросил меня на траву за домом, и первое мгновение я просто сидела, упираясь ладонями в землю и пытаясь понять, где нахожусь. Ночь здесь была теплой. После Ильвара – почти неприлично теплой. Влажная трава липла к пальцам, от земли поднимался густой запах сырости. Голова еще немного гудела после перехода, а в ушах стояли резкие щелчки и странный ритмичный хруст. А совсем рядом звенел… фарфор.

Я подняла голову и осмотрелась.

На длинном столе, стоящем прямо посреди газона, грудой лежали тарелки. Тонкий, почти прозрачный белый фарфор. Чужак стоял у стола, брал тарелки по одной, подцепляя двумя пальцами за край, и коротким движением швырял вверх, в темноту. В его движениях не было ни капли уважения к месту, где он находился. Чужой двор, чужой дом, чужая история – все это существовало для него лишь как удобная площадка.

Сбоку, слегка пригнув колено, стоял Шед. Короткий щелчок арбалета – и тарелка с глухим хлопком разлетелась на осколки. Несколько мелких кусков зазвенели по камню.

– Двенадцать – двадцать, – раздраженно бросил чужак.

Он даже не посмотрел на разбитый фарфор. Только чуть повел кистью, взял следующую тарелку и запустил ее с такой силой, что она взмыла вертикально вверх. Я даже не успела проследить за ней взглядом – лишь смазанная белая полоса на краю зрения, исчезнувшая быстрее мысли.

Шед вскинул оружие. Раздался очередной щелчок. Высоко над нашими головами что-то звякнуло, и на траву посыпался мелкий фарфоровый град. Один кусок с серебряной птицей ударился о край стола, подпрыгнул и раскололся еще раз уже на камнях.

– Гиштаров пес, – выругался чужак. – Двенадцать – двадцать один.

Шед коротко усмехнулся, направил арбалет вниз и принялся неторопливо вставлять новый болт в пазы.

Чужак чуть повел подбородком, словно втягивая воздух и вдруг замер, затем медленно повернул голову в мою сторону. Его взгляд задержался на мне – скользнул по лицу, волосам, плечам. Между бровей пролегла глубокая складка. На мгновение мне показалось, будто его раздражает само мое присутствие, но едва наши взгляды встретились, как он криво усмехнулся и кивнул на Шеда.

– Стрелять умеешь, Сновидица?

– Нет.

– Иди ко мне. Научу. Шед, дай ей арбалет.

Я попыталась отказаться, но Шед уже шел ко мне. Остановившись напротив, он молча протянул арбалет прикладом вперед.

Я поднялась с травы и уставилась на оружие.

– Бери. И мой тебе совет – не испытывай его терпение. Не сегодня.

Я нахмурилась, не понимая, о чем он. Арбалет оказался тяжелым и неудобным.

– Я не умею, – повторила я, неловко перехватывая его двумя руками.

– Это заметно, – отозвался чужак.

Шед тем временем взял со стола очередную тарелку, вернулся на свое место и поднял ее двумя пальцами над головой.

– Держи крепче. Ну давай, Сновидица, хотя бы сделай вид, что целишься.

Я перевела взгляд на Шеда. Он стоял в десяти шагах напротив меня совершенно спокойно, будто речь шла не о заряженном арбалете, направленном ему в голову, а о какой-то скучной тренировке. Даже чужак рядом со мной выглядел заинтересованнее.

Я кое-как подняла арбалет, попыталась прицелиться и почти сразу опустила его.

– Нет.

– Что «нет»? – лениво спросил чужак.

– Я так не могу!

– Хм… Тогда давай так. Попадешь – спишем твой долг за мальчишку.

Долг за мальчика… Наркар, это был удар точно в слабое место. На одно короткое мгновение внутри все болезненно дернулось от мысли, что все действительно может быть так просто: одна разбитая тарелка и одной страшной цены станет меньше. Я снова подняла арбалет, но он тяжело тянул руки вниз, непривычный, неудобный и слишком опасный. И чем дольше я смотрела на Шеда, тем яснее понимала: стоит мне промахнуться и болт войдет прямо в живого человека. Руки сами собой затряслись, наконечник начал описывать безумные круги.

В панике я резко дернула плечом, уводя арбалет далеко в сторону, туда, где темнели кусты, и нажала на спуск.

Арбалет щелкнул. Железный болт с треском вонзился в ветки, срезав несколько листьев.

Чужак цыкнул языком.

Я хотела бросить оружие на траву, но не успела. Чужак перехватил арбалет прежде, чем я разжала пальцы. Движения у него были быстрые и бесшумные: щелкнул механизм, тетива натянулась, в паз лег новый болт. Только после этого он снова вложил оружие мне в руку. А затем встал прямо у меня за спиной. Настолько близко, что я почувствовала тепло его тела даже сквозь ткань платья, запах металла и чего-то резкого, незнакомого. Его мозолистая ладонь легла поверх моей, накрыв пальцы и намертво фиксируя арбалет. И снова это едва заметное движение головы – чуть ближе к моему виску, к волосам.

– Что ты делаешь?

– Держишь неправильно, – тихо сказал он.

Его пальцы поправили мою ладонь на ложе арбалета.

– Цель слишком маленькая, – негромко произнес он прямо мне в шею. Голос стал тише, и в нем появились опасные, вибрирующие нотки. – Шед, выброси эту дрянь. Давай ты сам будешь целью. И подойди ближе. Так ей в тебя не попасть.

Шед разжал пальцы. Тарелка упала на землю и с тихим звоном раскололась надвое. Он сделал несколько широких шагов вперед и остановился прямо посреди залитой лунным светом поляны. Руки свободно висели вдоль тела, а лицо в темноте казалось серой, абсолютно неподвижной маской.

У меня внутри все сжалось.

– Я не буду, – выдохнула я, пытаясь вырвать ладонь из его тяжелого захвата. – Пусти. Я не стану стрелять в человека.

Чужак наконец оторвал взгляд от моей шеи и посмотрел мне в глаза.

– Он не человек, Сновидица. Он твой враг.

Он замолчал на вдохе. Всего на миг, но я почувствовала это кожей, будто его внимание снова сместилось с арбалета на меня. На короткое мгновение мне опять показалось, словно он втянул воздух рядом с моими волосами. Я дернулась сильнее, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Чужак чуть наклонился ближе, и вторая его рука легла мне на талию, удерживая на месте. Потом его пальцы медленно сжали мои, заставляя мушку арбалета подняться и замереть ровно по центру груди Шеда.

– Не надо, пожалуйста… – мой голос сорвался на сиплый шепот.

Чужак усмехнулся мне в висок.

– Почему? Тебе его жалко? Он сломал ноги конюху за попытку сбежать, – спокойно произнес он. – И перерезал горло садовнику, когда тот попытался напасть на него с садовым ножом. Это Шед распорол спину профессору и оставил его истекать кровью на полу. Он заслуживает смерти.

У меня внутри все дернулось – зло, резко. Пальцы сами стали тверже, а мушка арбалета замерла точно напротив груди Шеда. Стало пугающе просто представить, как болт входит в тело. Настолько просто, что меня тут же замутило от одной этой мысли.

А потом чужак выдохнул мне в щеку, и по телу против воли прошло тепло. Его рука крепко удерживала меня за талию, прижимая спиной к своей груди, пальцы спокойно лежали поверх моих, направляя оружие, а теплое дыхание скользило слишком близко к коже. От него невозможно было отстраниться – он заполнял собой все пространство вокруг, забирался под кожу, в мысли, в дыхание.

Все смешалось в один болезненный узел: злость на Шеда, ненависть к чужаку, страх перед ними обоими и это унизительное, предательское тепло от чужой близости, от которого измученное тело даже не пыталось отшатнуться.

– Стреляй, Сновидица, – прошептал он, почти касаясь губами моей щеки. – Сделай это… за профессора и всех, кто пострадал от его руки.

– Вот и убивай его сам, а не моими руками, – прошипела я сквозь зубы.

– Ты ведь уже ненавидишь его. Так почему медлишь?

Я попыталась повернуть голову, но смогла увидеть лишь край его лица.

– Тебя я ненавижу больше.

Его пальцы на моей руке сжались. Дерево приклада больно врезалось в ладонь. Я попыталась второй рукой оттолкнуть арбалет в сторону, увести наконечник с груди Шеда, но чужак лишь сильнее прижал меня к себе, не позволяя сдвинуть оружие ни на волос.

В следующее мгновение сухой щелчок прорезал тишину двора.

Арбалет дернулся в руках.

Железный болт со свистом ушел в темноту. Я вскрикнула и зажмурилась, боясь увидеть распластанное на траве тело. И в то же мгновение чужак разжал руки, отпуская меня. Арбалет глухо стукнулся о траву у моих ног. Колени подогнулись сами. Я рухнула рядом, чувствуя, как внутри все начинает стремительно рушиться. Реальность сна поплыла, покрываясь темными пятнами. Пространство вокруг двора стало сжиматься, затягивая меня в черную воронку перехода.

– Нет… нет, стой… – прохрипела я.

Я судорожно вытянула руки вперед и мертвой хваткой вцепилась пальцами в землю, вырывая траву вместе с корнями и влажной липкой грязью. До боли сжала челюсти, заставляя себя удерживать этот кусок южной ночи, запах сырой земли, металла и чужого тепла на собственной коже, не позволяя темноте поглотить меня раньше времени. Мне нельзя было возвращаться. Не сейчас. Не раньше, чем я расплачусь за мальчика.

Несколько секунд надо мной стояла тишина.

Потом послышались шаги.

Я подняла голову.

Чужак стоял в нескольких шагах от меня, уже отвернувшись. Его силуэт чернел на фоне освещенного окна поместья. Одной рукой он медленно провел по лицу, будто пытался стереть раздражение. Потом повернул голову вполоборота. Даже в полутьме было видно, как напряглась линия его челюсти.

– Убирайся, Сновидица, – процедил он. – Сегодня я не хочу тебя видеть.

Его взгляд стал тяжелее, опаснее, чем раньше. Чужак коротко прикрыл глаза, словно ему требовалось усилие, чтобы удержать себя в руках. А потом развернулся и пошел к дому.

Я опустила голову, пытаясь заставить себя дышать ровнее.

Через несколько секунд рядом со мной остановились чужие сапоги. Шед присел передо мной на корточки. В лунном свете тускло блеснул железный болт. Он лениво покрутил его между пальцами и бросил мне под ноги.

– Я же просил не испытывать его терпение, – спокойно сказал он. После короткой паузы добавил: – Все равно не смогла бы меня убить. Зато могла бы расплатиться за мальчишку.

Шед поднялся, стряхнул с ладони прилипшую травинку и пошел вслед за чужаком к дому, оставив меня одну на влажной траве за домом.

Темнота перехода еще несколько секунд тянула меня назад, в Ильвар, словно сон никак не мог решить, отпустить меня или все-таки вышвырнуть обратно в Обитель. Потом сопротивление стало ослабевать. Черная рябь по краям зрения исчезала, воздух становился легче, теряя ту странную плотность и неподвижность, которые всегда сопровождали переход.

Когда лица коснулся ночной ветер, принесший запах травы, я наконец поняла, что удержалась.

Преодолевая слабость, медленно поднялась и стряхнула с подола прилипшие стебли. Потом замерла, глядя в темный дверной проем, где скрылись чужак и Шед.

Наркар.

Я не могу бегать к нему каждую ночь как какая-нибудь приблудная девка. Нужно закрыть долги и забыть про этого больного ублюдка.

Мой взгляд снова зацепился за фарфоровую крошку в траве и на каменных плитах, а затем поднялся к столу. Его поверхность была заставлена высокими стопками тарелок: большие обеденные, глубокие суповые, мелкие десертные. Я подошла ближе, осторожно взяла верхнюю тарелку и невольно задержала ее в руках. Фарфор оказался неожиданно тонким и легким. Темно-синяя роспись по борту напоминала мелкую рыбью чешую – каждая дуга была выведена так ровно и тонко, будто ее наносили не кистью, а иглой. А в центре серебром была выписана птица с длинным загнутым хвостом. Стоило чуть повернуть тарелку, как серебряные линии ловили свет и вспыхивали холодными бликами.

Она была слишком красивой и, даже на мой неискушенный взгляд, безумно дорогой.

Я прикрыла глаза, понимая, что не могу оставить столь совершенный фарфор на милость этой безумной компании.

Упрямо подхватив ближайшую стопку тарелок, я прижала ее к груди и вошла в дом. И почти сразу столкнулась с новой проблемой. Остановившись посреди темного холла, я вдруг осознала, что совершенно не представляю, где здесь кухня.

Первая дверь слева привела меня в гостиную с накрытой тканью мебелью и огромным черным роялем, поблескивающим в полумраке. За второй оказалась небольшая приемная с мягкими креслами. Третья вела в кладовую.

Стопка тарелок начала опасно съезжать в руках, и я, тихо выругавшись, поставила ее на ближайшую мраморную консоль у зеркала в холле. Так хотя бы можно было нормально открывать двери, не рискуя зацепить дорогущим фарфором косяк.

Поиски кухни заняли куда больше времени, чем я ожидала. Я успела дважды свернуть не в тот коридор, случайно открыть дверь в прачечную, наткнуться на комнаты для слуг и еще раз вернуться обратно в холл, окончательно потеряв ощущение, где нахожусь. Поместье казалось бесконечным. Коридоры переходили один в другой, лестницы внезапно упирались в галереи, а одинаковые двери начинали раздражать уже после пятой попытки.

Когда я наконец нашла кухню, стало ясно, что здесь давно никто не готовил. Огромное помещение казалось мертвым. Вдоль стен тянулись тяжелые расписные шкафы, возле мраморной мойки лежали аккуратно сложенные медные половники, над разделочными столами пустовали массивные железные крюки, на которых когда-то, должно быть, висели туши дичи. В широкой печи темнела старая зола; ни жара, ни углей, ни даже слабого запаха дыма уже не осталось, а длинный разделочный стол стоял пустым и покрытым тонкой пылью. Каменные плиты под ногами были усыпаны прелыми листьями, занесенными из сада.

Первую стопку тарелок я поставила на край стола. Потом еще несколько раз возвращалась во двор за оставшимся фарфором, а после начала прятать тарелки по шкафам и полкам как можно дальше от чужих глаз. Последнюю стопку я засунула между какими-то тяжелыми блюдами и плотно закрыла створку шкафа.

Только после этого я позволила себе остановиться.

Опершись ладонями о край стола, я медленно выдохнула и закрыла глаза. Теперь нужно было подниматься наверх. Искать кабинет Уоллов. Искать чужака. И закрывать этот проклятый долг.

Я вернулась в холл и подняла взгляд на широкую темную лестницу, уходящую в полумрак второго этажа. В груди кольнуло – резко, почти болезненно.

– Наркар…

Рядом с чужаком все постоянно шло не так, как должно. Никогда нельзя было понять, что он сделает в следующую минуту. Еще совсем недавно он спокойно стоял посреди двора и с ленивой усмешкой разбивал дорогой фамильный фарфор, а через мгновение уже прижимал меня к себе, заставляя целиться в живого человека.

И хуже всего было даже не это.

Хуже было то, с какой пугающей легкостью он переходил эту черту, будто между игрой и чем-то по-настоящему страшным для него вообще не существовало разницы.

Я положила ладонь на перила и только тогда заметила, что пальцы стали ледяными. По спине пробежал озноб. Горло пересохло так сильно, что даже сглотнуть получилось не сразу.

Медленно вдохнув, я попыталась подавить отчаянное желание оборвать сон и сбежать обратно в Ильвар. Затем поставила ногу на первую ступень.

– Не советую, – спокойно произнес женский голос за моей спиной.

Я резко обернулась и сначала никого не увидела. На короткое мгновение мне даже показалось, что я ослышалась. Но стоило моргнуть, как темнота у стены вдруг обрела очертания.

Лилла уже стояла в нескольких шагах от меня – спокойная и неподвижная. Черная рубашка с высоким воротом, широкий пояс, туго стянутый на талии, темная ткань штанов – все это почти растворялось в тенях вокруг нее. Только светлая кожа лица и холодный отблеск волос выбивались из полумрака.

– Мне нужно наверх. К нему, – упрямо сказала я, не убирая руку с перил.

– Понимаю, – ответила она, чуть склонив голову. – Но в таком состоянии ты просто не имеешь права к нему подниматься.

Я нахмурилась, чувствуя, как от этой холодной уверенности внутри начинает закипать глухое раздражение.

– В каком еще «таком»?

Лилла остановилась у самого подножия лестницы, скрестив руки на груди, и окинула меня долгим, слишком внимательным взглядом.

– Этот запах, – она чуть повела подбородком в мою сторону, точь-в-точь как до этого делал во дворе чужак. – Словно ледяная колодезная вода, долго простоявшая в серебряной чаше под сводами храма. От этой въедливой правильности даже у меня зубы сводит, Мирена. А я куда менее чувствительна к запахам, чем он.

Она замолчала, явно давая мне время осмыслить услышанное.

– О чем ты?.. – спросила я, совершенно не понимая, к чему она клонит.

– На тебе мужской след, Мирена. Очень явный и удушающе горький, – спокойно, без тени смущения или осуждения произнесла Лилла.

Я застыла на ступени.

Это она о Хранителе?..

Мысль пришла резко и тут же окончательно выбила меня из равновесия. Но как?.. Ивен ведь почти не касался меня. Только накинул плащ на плечи и придержал за талию на лестнице. Ничего такого. Неужели этого хватило, чтобы проклятый запах въелся так глубоко, что чужаки почувствовали его мгновенно?

– Если ты поднимешься к нему наверх с этим следом на коже, – продолжила Лилла, – эта ночь закончится для тебя куда хуже, чем стрельба по живой мишени.

Я машинально провела ладонью по шее, будто действительно могла нащупать там что-то чужое.

Выходит, наверх мне нельзя. А терять целую ночь из-за бордового плаща и нескольких прикосновений я не собиралась.

– Лилла… Ты можешь еще раз одолжить мне свою одежду?

Она молча смотрела на меня снизу вверх, и в серых глазах медленно появилось что-то похожее на усталое раздражение.

– Этот след не только на одежде, Мирена. Он в волосах. На шее. На руках.

Слова Лиллы заставили меня вспыхнуть от стыда так резко, что на мгновение стало трудно дышать. Почти сразу вслед за этим внутри поднялась глухая злость. Все звучало так, будто я действительно только выбралась из чужой постели, оставив на себе слишком явный след мужчины. Пальцы сами собой сжались в кулаки.

– Проводи меня в купальню, – процедила я сквозь зубы.

Лилла покачала головой.

– Ты весьма упряма, Сновидица. И это раздражает ничуть не меньше, чем запах, который ты с собой притащила.

Она развернулась, давая понять, что разговор окончен, и двинулась в глубь темного коридора.

– Имей в виду, воду для тебя никто греть не станет, – бросила Лилла через плечо.

Но мне уже было абсолютно все равно. Пусть вода будет ледяной, хоть прямо из колодца – я готова была содрать с себя эту кожу, лишь бы смыть проклятый серебряный запах и закончить то, ради чего сюда пришла.

Купальня оказалась такой же огромной, как и все в этом наркаровом поместье. Светлый камень, высокие своды и длинный бассейн, над черной поверхностью которого висела слабая белесая дымка. Лилла зажгла несколько ламп у входа, и их тусклый свет задрожал, отражаясь в воде неровными золотыми пятнами.

Она показала, где лежат полотенца и мыло, после чего ушла, оставив меня одну.

И это было даже к лучшему.

Сбросив платье, я бросила его на каменную скамью и спустилась в воду по ступеням. Она оказалась ледяной – настолько, что дыхание перехватило. Я схватила кусок мыла с бортика и начала остервенело натирать руки, плечи, шею, лицо. Пальцы быстро начали неметь, а я все продолжала тереть кожу снова и снова – шею, плечи, живот, бедра, каждый участок, до которого могла дотянуться.

– Наркар бы вас всех побрал… – пробормотала я, намыливая волосы.

Я сама не заметила, в какой момент начала ворчать себе под нос почти без остановки. Обычно за мной такого не водилось. Но сейчас нервы были натянуты так туго, что стоило только замолчать, как в голову тут же лезли сцепленные на арбалете руки, теплое дыхание у виска и спокойный голос Лиллы: «На тебе мужской след».

– Раздражает его запах, надо же… Великий эстет нашелся. Сам по уши в крови и дерьме, а от «серебряной чаши» его, видите ли, воротит…

Я вылила ковш воды на голову и тут же перекосилась от холода.

– Челюсть у него сводит… Ну какое горе, – прошипела я сквозь зубы.

Кажется, этот бессвязный шепот оставался единственным, что удерживало меня от слез посреди проклятой купальни.

Волосы я промыла дважды, выливая на голову ковш за ковшом, пока кожа не онемела от стужи.

– Да чтоб у него в носу так завертело, чтоб он собственными соплями захлебнулся, чистоплюй хренов, – продолжала я бормотать, вытираясь мягким полотенцем.

И откуда только такие выражения взялись…

На каменной скамье Лилла оставила аккуратно сложенную одежду. Натянув темную рубашку, штаны и широкий пояс, я как могла отжала мокрые волосы и перебросила тяжелые пряди через плечо. Не могла же я полночи приводить себя в порядок. Если чужак решит придраться еще и к этому – что ж, на этот раз мне тоже найдется что ему ответить.

Главное – держать себя в руках и не вывалить на него все сразу.

Кабинет Брейна Уолла оказался пуст.

Я остановилась посреди комнаты, перевела взгляд со стола на закрепленный на стене арбалет и раздраженно выдохнула.

Наркар.

Лишний раз открывать переходы внутри поместья мне совершенно не хотелось. После купальни и всего остального тело и без того ломило, а слабость неприятно тянула вниз. Поэтому я сделала единственное, что пришло в голову, – позвала Лиллу.

Она появилась почти сразу – скользнула из полумрака коридора так тихо, что я снова не уловила самого момента ее появления. Секунду назад проход был пуст, а теперь Лилла уже стояла у стены, спокойно глядя на меня своими светлыми глазами. К счастью, на ней был точно такой же костюм, как на мне.

Она молчала еще пару мгновений, потом коротко бросила:

– Идем.

И все. Она просто развернулась и пошла вперед по темному коридору.

Мы прошли до самого конца западного крыла. Лилла остановилась перед высокой дверью из темного дерева. Она взялась за ручку и распахнула дверь передо мной.

– Спасибо.

Она лишь едва заметно качнула головой и осталась снаружи.

Я вошла, и дверь за моей спиной почти сразу закрылась. В ту же секунду я поняла, что оказалась в спальне.

Комната встретила меня теплом и тихим потрескиванием догорающих поленьев. Темное дерево стен, тяжелые портьеры, широкая кровать, глубокое кресло у камина и дорожный сундук у стены делали ее почти мрачной, но по-своему уютной.

Чужак сидел ко мне спиной на краю кровати, в одних темных штанах, слегка ссутулившись. В отблесках огня его плечи и спина казались еще массивнее. Свет скользил по светлым волосам, по напряженным мышцам рук, по резкому профилю лица. Он смотрел только на огонь – неподвижно, спокойно, будто полностью растворившись в собственных мыслях. И от этого внутри вдруг стало странно тесно и неуютно, словно я случайно вошла туда, куда мне входить не следовало.

Я отвела взгляд и подошла к прикроватному столику. На темном дереве лежали часы в кожаном футляре, раскрытая книга с загнутым углом страницы и небольшая фотография в тонкой деревянной рамке.

Я машинально взяла ее в руки.

С фотографии смотрел Гэвин Уолл. Он сидел верхом на вороном коне, в темном дорожном костюме, с тем самым сосредоточенным выражением лица, которое я привыкла видеть на лекциях в Обители. Даже здесь, среди солнечного света и открытого поля, в нем чувствовалась врожденная аристократическая сдержанность. Рядом на рыжем коне сидела светловолосая девушка в светлом платье для верховой езды. Она смотрела на него с легкой улыбкой, ветер трогал выбившиеся пряди ее волос. Они удивительно хорошо смотрелись вместе.

Я подняла взгляд и посмотрела на комнату уже иначе. Это была спальня Гэвина. От одной мысли, что чужак теперь сидит здесь, в груди поднялась тихая злость.

– Лучше бы ты ушла, Сновидица, – негромко произнес он.

Я поставила фотографию обратно на столик и прошла в глубь комнаты. Между окном и камином стояло кресло с высокой спинкой. Я поколебалась всего мгновение, а потом села. И тут же пожалела об этом, потому что теперь приходилось смотреть на чужака снизу вверх.

– Я уйду. Но не раньше, чем верну долг за мальчика.

Он усмехнулся, опустил взгляд на мои руки, сжатые на подлокотниках кресла, потом снова посмотрел в огонь.

– Сейчас уже поздно что-либо начинать. До утра осталось часа три. Этого ни на что не хватит.

– Хватит, – отрезала я, подавшись вперед. – Три часа – это больше, чем ты можешь требовать за смертельно больного мальчишку.

Он медленно повернул ко мне голову.

– Он был твоим выбором, Сновидица. Я разрешил тебе забрать одну женщину. Ты взяла еще и ребенка. Теперь должна заплатить.

– Я здесь, – я развела руки в стороны. – Сижу перед тобой. Так что говори, что нужно сделать.

Некоторое время он молчал, глядя на меня, потом тяжело выдохнул.

– Не сегодня, Сновидица. Я устал. И мне тоже иногда нужен сон.

Я усмехнулась.

– Пару часов назад у тебя было прекрасное настроение и хватало сил устраивать стрельбу посреди двора. Значит, и на дело хватит.

Его глаза чуть сузились, но я уже не собиралась отступать.

– Три жизни. Три ночи, чужак. И ни одной больше, – процедила я. – Я притащилась сюда среди ночи. Ты заставил меня стрелять в Шеда. Потом я отмывалась в ледяной воде до покрасневшей кожи, чтобы твою нежную натуру не перекосило от запаха Хранителя. Я уже несколько раз могла уйти, но все еще сижу в этом проклятом поместье, в чужой спальне, и готова выполнять свою часть сделки. И если тебе нужно поспать, пожрать, справить нужду или заняться еще чем-нибудь – это уже не мои проблемы. Свою часть я выполняю. Так что если сейчас ты отправишь меня обратно в Обитель, я совершенно спокойно посчитаю долг за мальчика закрытым.

Он поднялся с кровати, и я, сама того не желая, сильнее вжалась в кресло.

Несколько секунд чужак просто смотрел на меня – так, будто решал, вышвырнуть меня обратно прямо сейчас или сначала выпороть так, чтобы кожа онемела, а уже потом вышвырнуть.

– Ты предлагаешь мне принять остатки твоего сна за плату и назвать это честной сделкой?

– Я попросила тебя кормить пленных и дать им возможность хоть немного привести себя в порядок, – сказала я, не поднимая глаз. – За это я предложила тебе услугу, которую ты сможешь потребовать с меня позже. Но свое обещание ты так и не выполнил. Так что не тебе сейчас говорить мне о том, честно это или нет.

Я подняла на него взгляд и подалась вперед, не сразу заметив, что сама пытаюсь занять больше места.

Страха больше не осталось. Только злость – тяжелая, выматывающая, разъедающая изнутри. Она жгла где-то под ребрами каждый раз, когда я вспоминала сырой погреб, женщину с дрожащими руками и больного мальчика.

Он слегка нахмурился, будто только теперь понял, к чему я веду.

– Шед кормит их. И выводит во двор, к колодцу. В чем претензия, девочка?

От этого снисходительного «девочка» внутри словно прорвало плотину. Я резко поднялась с кресла, разом сокращая расстояние между нами, и с вызовом посмотрела прямо ему в глаза. Теперь мы стояли почти вплотную, и мне приходилось сильно закидывать голову, чтобы удерживать его взгляд.

– В чем претензия?! – я едва не задохнулась от возмущения. – Они грязные! Они спят на голом каменном полу, вповалку, как скот! От них воняет!

– И что ты предлагаешь? – с опасной мягкостью спросил он. – Стирать им вещи? Принести пуховые перины из графских запасов? Устроить им комфортную жизнь и подавать чай по утрам?

От того, насколько серьезно это прозвучало, у меня на мгновение пропали слова.

– Они – пленные, Сновидица. Повтори про себя это слово и попытайся вспомнить его значение. Это война, а не пансион для благородных господ. Им дают жрать и не дают сдохнуть – этого более чем достаточно.

Я лишь сильнее вскинула подбородок, не позволяя себе отступить. И именно это стало моей ошибкой.

Свет от огня в камине скользил по его лицу, вспыхивал в радужке янтарем и скрывал настоящий цвет глаз. Но стоило пламени опасть, как золото гасло и из-под него проступала холодная сталь.

Я смотрела слишком долго. Его глаза удерживали меня, пока все остальное медленно исчезало. Жар камина смешивался с теплом его тела, проникавшим сквозь тонкую ткань наряда. Измученное ледяной купальней тело отзывалось на него само, слабой, предательской дрожью.

Его дыхание касалось моего лица, вытесняя из головы пленных, Обитель, даже остатки здравого смысла. Что-то сдвигалось внутри, ломая привычную опору. Я уже не помнила, о чем спорила и почему должна была отступить.

Взгляд сам собой скользнул к шраму на его скуле. В полумраке, подсвеченном багровыми углями камина, он казался особенно заметным. Старый, давно заживший, слишком грубый для этого спокойного, неподвижного лица. И вдруг в голове мелькнула совершенно нелепая мысль: слишком близко к глазу. Еще немного… Какой ублюдок вообще посмел оставить на нем такой след?

Все дальнейшее происходило слишком тихо и незаметно, чтобы я успела это осознать или остановить себя. Рука поднялась сама. Я не думала, зачем это делаю. Просто в какой-то момент пальцы уже потянулись к его щеке, к этому шраму, словно мне зачем-то нужно было коснуться его, убедиться, что под ним больше не осталось боли.

– Что ты делаешь, Сновидица? – негромко спросил он.

Меня будто выдернуло обратно.

Мои пальцы уже были возле его лица, так близко к шраму, что оставалось лишь коснуться. Сердце резко ударило в ребра. Я уставилась на собственную руку, отказываясь верить, что она принадлежит мне, а затем перевела взгляд на чужака.

Он не шевелился и не пытался остановить меня. Только смотрел тяжело и внимательно.

Колени дрогнули. Я не понимала, что со мной происходило, но чувствовала, как моя воля слабеет, уступая чему-то непонятному и чужому.

Чужак среагировал мгновенно, не оставив мне шанса отступить. Его тяжелая ладонь легла мне на затылок. Пальцы вошли в еще влажные волосы, удерживая голову и не позволяя отвернуться. Второй рукой он перехватил меня за талию и притянул к себе, не давая отшатнуться и потерять равновесие.

Чужак чуть склонил голову, и его голос прозвучал прямо над моими волосами – тихий, низкий, лишенный привычной насмешки.

– Я придумал тебе задание, Сновидица. Только не исчезай.

Я замерла, уткнувшись носом ему в грудь, и вдруг поймала себя на еще одной дикой, почти невозможной мысли. Время в этом сне таяло. Рассвет подбирался все ближе, но сейчас, стоя в его объятиях и чувствуя, как крепко он удерживает меня, я с пугающей ясностью осознала, что не хочу исчезать.

Разум требовал оттолкнуть его, отступить, прекратить это безумие, пока оно не зашло слишком далеко. Но измученное холодом, страхом и бесконечной ночью тело тянулось к его теплу. К редкому ощущению покоя, которое эта ночь словно по ошибке оставила мне.

Я осторожно положила ладони ему на грудь и медленно отстранилась. Чужак отпустил меня сразу – его руки соскользнули с моей талии и затылка, возвращая мне свободу. Я сделала шаг назад, упрямо глядя куда-то в район его плеча, лишь бы не встречаться с ним взглядом. Сознание тут же услужливо напомнило о прошлом задании, и я решила не задавать лишних вопросов.

– Мне нужен снимок человека или места, чтобы открыть переход.

– У меня нет ни того, ни другого, – спокойно ответил чужак.

Я сразу подняла глаза. Несколько мгновений просто смотрела на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно.

Чужак чуть склонил голову, и в уголке его рта появилась уже знакомая мне довольная усмешка.

– У меня есть только это.

Он опустил руку в карман темных штанов и выудил что-то маленькое. Металл коротко блеснул в свете камина, прежде чем он протянул предмет мне.

Я машинально подставила ладонь.

Монета легла в нее холодным тяжелым кружком. Я нахмурилась и поднесла ее ближе к огню. На одной стороне был выбит странный барельеф: мужчина и женщина, застывшие в поцелуе. Его ладонь касалась ее шеи, другая рука лежала у нее на спине; лицо женщины было запрокинуто вверх, волосы спадали на плечи, а линии платья повторяли изгибы тела. Чеканка была настолько тонкой, что в неярком свете камина казалось, будто их губы вот-вот дрогнут. На другой стороне монета была разделена крестом на четыре сектора. В каждом стоял свой символ – незнакомый, резкий, больше похожий на клеймо, чем на букву.

– Что это?

– Монета.

Я коротко хмыкнула.

– Странные у вас монеты.

Его брови едва заметно сошлись.

– Что именно тебе кажется странным?

– Обычно на монетах вырезают лицо правителя.

Он усмехнулся – с тем раздражающим спокойствием, от которого мне сразу захотелось возразить.

– Ваши правители вырезают на металле собственные лица только потому, что боятся исчезнуть.

На моих губах сама собой появилась снисходительная улыбка.

– Это называется память.

– Нет, Сновидица. Это называется страх смерти. Они боятся, что через пару поколений никто уже не вспомнит их имени. Поэтому лепят собственные лица на каждый кусок металла, до которого могут дотянуться. Жалкая попытка убедить мир, что они были важны.

Он взял монету и медленно перевернул ее, открывая сторону, где мужчина и женщина сливались в поцелуе, а затем снова положил мне на ладонь.

Я проследила за движением его пальцев и почувствовала, как щеки предательски вспыхивают. Смотреть на чеканку вдруг стало неловко. Особенно после того, как всего несколько минут назад эти же руки держали меня, пока я стояла, уткнувшись лицом ему в грудь.

Он, конечно же, это заметил. Уголок его рта дрогнул в кривой улыбке.

Раздражение мгновенно вытеснило смущение. Я сжала монету в ладони.

– Ни один нормальный человек не станет чеканить такое на монетах, – отрезала я. – Это нельзя выставлять напоказ. И уж тем более вкладывать в руки каждому встречному. Есть вещи, которые должны оставаться только между двумя людьми. А это…

Я подняла монету перед его глазами.

– Это недостойно.

Я сама слышала, как резко звучал мой голос, но остановиться уже не могла.

В Обители о подобном даже не говорили вслух. Наставницы могли часами читать лекции о долге, браке и продолжении рода, но никогда – о близости. Все телесное там прятали под слоями ткани, правил и благочестия.

А у них это… просто носили в карманах.

Чужак смотрел на меня с чуть приподнятой бровью. Казалось, мое возмущение его даже забавляет.

– Недостойно? – переспросил он и медленно отошел к камину.

Теперь между нами было несколько шагов. Я почти не видела его лица – только темный силуэт спины, широкие плечи и золотой контур пламени по краям. Голос его понизился, стал тише.

– Разве недостойно смотреть в глаза женщине и думать о том, как она будет таять в твоих руках? Перебирать пальцами ее волосы, чувствовать под ладонью изгиб ее шеи, притягивать ближе, пока между вами не останется даже воздуха?

Он смотрел в огонь и говорил о близости спокойно, почти нежно. Словно делился мыслями, с которыми прожил всю жизнь и никогда не видел причин их прятать или стыдиться.

– Разве недостойно чувствовать тепло ее тела и понимать, что уже не можешь заставить себя отпустить ее? Целовать медленно, растягивая каждое мгновение, пока у нее не начнет сбиваться дыхание. Разве недостойно чувствовать, как она сама тянется навстречу, потому что ей уже мало одного поцелуя? Как вместо осторожности в ней остается только желание. Слышать, как ее дыхание срывается на стоны, которые становятся все чаще, все откровеннее. А потом как она шепчет тебе в губы то, чего никогда не сказала бы при свете дня.

Я не должна была смотреть на него. Но взгляд упрямо возвращался к обнаженной спине, к широким плечам, к тому, как мышцы едва заметно двигались при каждом вдохе. Ниже спина сужалась к пояснице, и взгляд невольно задержался там, где начиналась темная ткань штанов.

Я не должна была слушать его так внимательно. Но слушала. Он говорил о том, что всегда существовало где-то за гранью моей жизни, за пределами правил. Говорил так, будто в этом не было ничего грязного или постыдного.

Я не должна была представлять то, о чем он говорил. Но мысли уже жили своей жизнью, упрямо рисуя перед глазами опасные картины. Чужие руки на коже. Тело, прижавшееся в темноте. Поцелуи, от которых сбивается дыхание. От этих образов внутри медленно разливалось пугающее тепло, от которого сердце начинало биться быстрее.

Он медленно повернул голову ко мне, и отблеск огня коротко скользнул по резкой линии скулы.

– Разве это недостойно, Мирена?

После его вопроса комната на несколько мгновений погрузилась в тишину; только дрова негромко потрескивали в камине. И в этой тишине мне вдруг стало мучительно трудно вспомнить, с чего вообще начался разговор. С монеты. И моего возмущения. С попытки доказать ему, что подобное должно вызывать стыд, – услужливо напомнило сознание.

– Достойно, – ответила я, – но только если все это остается между двумя людьми, а не выставляется напоказ.

Потому что именно в этом, как мне казалось, и была ценность подобных вещей. В коротком, почти хрупком мгновении, когда два человека подпускают друг друга так близко, как не подпускают больше никого.

Я подняла монету, показывая ему чеканку.

– А это – недостойно.

Несколько секунд он молча смотрел на монету в моей руке, словно никак не мог понять, почему после его слов я все еще вижу проблему в обычном куске металла.

– Ты подменяешь понятия, Мирена.

Голос прозвучал спокойно, но прежняя мягкость исчезла из него полностью. Он повернулся ко мне, и пламя в камине дернулось, золотом скользнув по обнаженной груди, по темным шрамам, по напряженным мышцам живота. Еще мгновение назад он говорил о дыхании, тепле тел и поцелуях так тихо, почти задумчиво, что я успела забыть, с кем именно нахожусь в одной комнате. Но сейчас передо мной снова стоял чужак – опасный, хищный, слишком уверенный в себе.

– Давай я расскажу, что значит недостойно… – произнес он с ленивой усмешкой. – Недостойно воспитаннице закрытой Обители по ночам оказываться в чужих спальнях. Недостойно стоять рядом с полураздетым мужчиной, прятать чувства к собственному профессору и при этом принимать внимание какого-то Хранителя. Недостойно заключать сделки с врагом и своими руками открывать ему путь в сердце королевства, а потом делать вид, будто тебя смущает чеканка на монете.

Я стиснула монету так сильно, что металл больно врезался в ладонь.

Разумеется, он заметил и это.

– Я мог бы продолжить список, но мы теряем время, – сказал он, остановившись так близко, что мне пришлось поднять голову. – Снимай обувь и открывай портал.

Я молча наклонилась, стянула сапоги и отставила их в сторону. Оставшись босиком у огня, я снова посмотрела на монету с застывшими в поцелуе фигурами. Для перехода этого было слишком мало. Ни места. Ни лиц. Ничего.

– И что я должна с этим делать? – наконец спросила я, поднимая на него взгляд.

Он чуть склонил голову, глядя сверху вниз с той самой пугающей уверенностью, которая никогда не сулила мне ничего хорошего.

– Сможешь представить ее, но только очень большой?

Я нахмурилась, не сразу понимая, о чем вообще речь.

– Насколько большой?

На этот раз угол его рта медленно дрогнул.

– Примерно с шестиэтажное здание.

Несколько секунд я просто смотрела на него. Потом перевела взгляд на монету. Потом снова на него. Это звучало настолько нелепо, что я даже не сразу нашлась с ответом. Ладно еще носить такую монету в кармане – с этим я хотя бы пыталась смириться. Но высечь тот же барельеф размером с целое здание?.. У них там вообще все помешаны на этой демонстративной близости?

Я тут же мысленно оборвала себя. Какая, к наркару, разница. Не мое дело разбираться в чужих вкусах и безумных привычках. Мое дело – открыть переход, пережить это задание и вернуться обратно живой.

Я провела большим пальцем по неровному темному рельефу.

– Значит, с шестиэтажное здание, – тихо повторила я и коротко приказала, протягивая ладонь: – Руку.

Он подчинился без вопросов. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и я сразу закрыла глаза, заставляя себя провалиться в привычную темноту перехода. Пространство дрогнуло вокруг нас, спальня Гэвина исчезла, растворившись в вязком мраке, где не существовало ни стен, ни пола, ни камина с его теплом и светом. Только чужое дыхание рядом и холодная монета, впивающаяся в ладонь.

Я попыталась представить чеканку такой, какой видела ее перед собой: застывшие в поцелуе фигуры, изгиб женской шеи под ладонью мужчины, тонкие линии одежды. Ничего. Темнота оставалась мертвой и неподвижной. Тогда я заставила себя увеличить образ. Еще. И еще. Монета росла перед внутренним взглядом, становясь огромной, неправдоподобной, но пространство не отвечало. На мгновение мелькнула мысль – вернуться в спальню и потребовать другое задание. Но это означало еще одну ночь рядом с ним.

С какой-то почти злой яростью я снова вцепилась в образ целующейся парочки.

Наркар с ними.

Я представила, как мы стоим перед гигантским барельефом – крошечные, словно муравьи у подножия стены. В черноте проступили первые контуры, и я с болезненным упрямством удержала их, не давая образу исчезнуть. Пространство словно само подхватило мои мысли, достраивая недостающие линии и формы. Давление ударило по вискам так резко, что я едва удержала равновесие.

А потом под босыми ногами внезапно плеснула ледяная вода.

Нас выбросило в огромный подземный храм. Темная вода широким кольцом уходила вправо вдоль бесконечной стены. По обе стороны от нас поднимались черные скалы, а прямо из камня вырастали длинные золотистые кристаллы, заливая пространство теплым светом. В этом мягком сиянии из стены выступал каменный барельеф.

Высокий мужчина бережно прижимал к груди женщину, запрокинувшую лицо навстречу его губам.

– Идем, – коротко приказал чужак, отпуская мою руку.

И стоило теплу его ладони исчезнуть, как холод мгновенно добрался до меня – не только до кожи, но и куда-то глубже, под ребра, туда, где и без того все сжалось от страха. Я вдруг слишком ясно почувствовала, что стою босиком посреди чужого подземного храма, в ледяной воде, понятия не имея, куда нас выбросило и что ждет дальше.

Чужак шагнул вперед, даже не оглянувшись. Я дернулась и в несколько быстрых шагов догнала его, не желая оставаться одной ни на мгновение.

Вода негромко плескалась вокруг ног при каждом шаге. Сначала я ступала осторожно, боясь, что под ногой окажется провал или острые камни, но под водой все время оставался один и тот же гладкий каменный пол. Вскоре я перестала смотреть под ноги и просто пошла следом за чужаком.

Храм был пуст.

Огромное пространство, черная вода и мертвая тишина создавали ощущение, будто мы забрели туда, куда смертным входить не следует.

Я украдкой подняла взгляд на чужака. В этом золотом полумраке, среди неподвижной темной воды, он выглядел пугающе спокойным. Уголок его рта едва заметно дрогнул в знакомой хищной усмешке. Он прекрасно чувствовал мой страх, мое напряжение и то, как близко я держусь рядом. Но ничего объяснять не собирался.

Впереди из воды постепенно проступили ступени – широкие, низкие, вырубленные из того же темного камня. За ними поднималась огромная арка выхода, настолько высокая, что ее верх терялся в золотистом мерцании кристаллов. Я невольно замедлила шаг. Что-то здесь было не так.

И только поднявшись на первую ступень, я с неприятным холодом внутри поняла: за ракой не было даже намека на ночное небо. Ни звезд. Ни луны. Ни ветра. Только все тот же камень, темнота и золотистое свечение кристаллов, уходящее дальше в глубину прохода.

– Мы под землей? – спросила я, не сразу узнавая собственный голос.

Чужак даже не обернулся.

– Да.

Я сделала еще шаг, и окоченевшие пальцы ног тут же свело болезненной судорогой. Я резко втянула воздух. До безумия хотелось прямо здесь опуститься на камень, обхватить посиневшие ступни ладонями и попытаться вернуть им хоть немного тепла. Но чужак продолжал идти вперед. Замешкавшись, я поняла: если останусь на ступенях хоть ненадолго, его силуэт просто исчезнет в темноте огромной арки, а я останусь одна посреди незнакомого подземного храма.

Стиснув зубы, я поспешила следом, наступая онемевшими ступнями на сухой камень. Каждое движение отзывалось колючей болью, но я упрямо держалась рядом с ним.

У самой арки нам навстречу вышли двое неназванных – мужчина и женщина с почти белыми волосами, склонившиеся друг к другу в тихом разговоре. Их голоса мягко отражались от камня, но стоило им увидеть чужака, а потом меня рядом с ним, как слова оборвались. Они одновременно замедлили шаг, а затем и вовсе остановились посреди прохода, будто сама встреча заставила их забыть, куда они шли. Женщина придвинулась ближе к своему спутнику и почти машинально положила тонкие пальцы ему на предплечье.

Мужчина скользнул взглядом по моим мокрым босым ногам, по темной одежде, а затем посмотрел на чужака. Что-то едва заметно дрогнуло в его лице, смягчая резкие черты. Он накрыл пальцы своей спутницы ладонью и тихо произнес:

– Сила снова возвращается в кровь, как вода возвращается в подземные русла.

А потом они молча двинулись дальше по проходу.

– Что значат эти слова? – спросила я, чуть склонившись к чужаку.

– Приветствие, – коротко ответил он и шагнул вперед.

Разумеется. Здесь даже приветствия звучали так, будто кто-то только что произнес древнее пророчество над могилой последнего короля.

Я обернулась. Женщина и ее спутник уже сошли со ступеней в воду, только направились не туда, откуда вышли мы. Они повернули в другую сторону, вдоль той же темной стены, и через несколько шагов их фигуры начали растворяться в золотистом мерцании кристаллов. Я снова посмотрела на плавную дугу стены, уходящую в темноту, и только тогда поняла: это место, похоже, замыкалось кольцом.

С запоздалым облегчением я подумала, что нас выбросило почти у самого выхода. От одной мысли о том, что путь мог оказаться в несколько раз длиннее, пальцы на ногах снова свело судорогой. Неловко прихрамывая, я с трудом догнала чужака, и тут же застыла, не в силах сделать следующий шаг.

За последней аркой раскинулся целый город – огромный, многоярусный, вырезанный прямо внутри гигантской подземной скалы.

Свет здесь давали золотистые кристаллы. Они росли прямо из стен и сводов длинными сияющими жилами, заливая пространство мягким теплым светом. В этом сиянии черный камень казался почти живым. Из него выступали огромные человеческие фигуры – лица размером с дом, руки, поддерживающие мосты, длинные силуэты, словно застывшие внутри скал. Некоторые статуи уходили вверх сразу на несколько уровней, теряясь где-то в полумраке подземных сводов.

А внизу, далеко под мостами и галереями, двигалась черная вода. Она окружала нижние ярусы, отражая золотой свет кристаллов на такой глубине, что у меня начинала кружиться голова.

Опомнившись, я поспешила за чужаком и догнала его уже у начала широкой каменной галереи. Неназванных вокруг становилось все больше. Почти все, кто попадался нам навстречу, замедляли шаг, когда замечали нас. Их взгляды словно цеплялись за кожу и заставляли держаться ближе к чужаку, хотя разум упрямо твердил, что именно этого делать не стоит.

Мы миновали несколько высоких арок, прошли вдоль стены, из которой выступало огромное каменное лицо, и вышли на мост, переброшенный над такой глубокой расщелиной, что у меня невольно сбилось дыхание. Посреди моста я остановилась и осторожно посмотрела вниз.

Там не было дна.

Только черная глубина, слабый блеск воды и золотые отражения, уходящие так далеко, что желудок болезненно сжался.

Интересно, если я упаду, успею призвать тьму? Или разобьюсь раньше?

Меня передернуло. Я резко обернулась к чужаку – и на мгновение не нашла его. Вокруг мелькали только белые волосы, темные фигуры, спокойные лица. Сердце болезненно дернулось. Я лихорадочно скользнула взглядом по неназванным, пытаясь найти среди них знакомую широкую спину.

Потом впереди мелькнуло движение.

Чужак.

Он шел дальше, будто и правда забыл обо мне, а остальные замедляли шаг и останавливались, переводя взгляды с него на меня.

Я почти сорвалась на бег. Поравнявшись с ним, сразу подстроилась под его шаг и заставила себя дышать ровнее, не смотреть по сторонам. Хватит. Я не маленькая девочка, впервые выбравшаяся за ворота Рудра. Я здесь не для того, чтобы глазеть на чужой город с открытым ртом. Это задание. Просто еще одно проклятое задание, которое нужно закончить.

Впереди какой-то старик вдруг шагнул мне навстречу, преграждая путь. Я едва успела остановиться, чтобы не врезаться в него.

На этот раз чужак тоже остановился, и этого оказалось достаточно, чтобы я сразу поняла: перед нами не просто прохожий.

Старик был высоким и сухим, с почти белыми волосами, убранными назад. Его лицо казалось высеченным из того же черного камня, что и стены вокруг: резкие скулы, глубокие складки у рта, светлые неподвижные глаза. На нем была длинная темная одежда без единого украшения, но держался он так, словно весь этот подземный город принадлежал ему.

Чужак чуть склонил голову. Совсем немного, но я все равно уловила это движение.

Старик ответил таким же коротким кивком, а потом перевел взгляд на меня. Внимательный. Тяжелый.

– Сила снова возвращается в кровь… – низко произнес он.

Я растерянно моргнула.

Он замолчал. Чужак тоже молчал. Старик продолжал смотреть на меня, и через несколько мучительно долгих секунд до меня наконец дошло: он чего-то ждет. От меня. Но у меня не было для него слов. Поэтому я выбрала единственное, что пришло в голову: просто обойти его. И шагнула в сторону.

Тут же передо мной с глухим каменным шорохом поднялись черные плиты, вырастая ровной преградой почти до пояса. Я отшатнулась быстрее, чем успела подумать.

Старик даже не пошевелился.

Я бросила взгляд на чужака. Он стоял совершенно спокойно, будто все шло именно так, как и должно было.

– Чего он от меня хочет?

Серые глаза чуть сузились, и в их глубине мелькнуло что-то похожее на насмешку.

– Чтобы ты ответила на его приветствие.

– Как?

– Можешь сказать: «И кровь снова принимает силу». Тогда он отстанет.

Я снова посмотрела на старика. В его лице не было угрозы – только терпеливое ожидание человека, который готов стоять здесь столько, сколько потребуется. Поэтому я осторожно повторила:

– И кровь снова принимает силу.

Услышав именно то, что хотел услышать, старик медленно улыбнулся. Камни передо мной бесшумно ушли обратно в пол, а сам он отступил в сторону, освобождая путь.

Я уже собиралась пройти мимо, когда рядом вдруг появилась раскрытая ладонь чужака. Он протянул руку спокойно, уверенно, будто даже не сомневался, что я ее возьму.

Я перевела взгляд с его пальцев на лицо. Потом вопросительно выгнула брови.

Я стояла в самом центре логова неназванных. Посреди подземного города, где на меня и так смотрел каждый встречный. И меньше всего сейчас мне хотелось изображать рядом с ним какую-то счастливую парочку.

– Ты в своем уме?

Чужак еще несколько секунд смотрел на меня, а потом тихо хмыкнул.

– Как знаешь.

Он опустил руку, развернулся и пошел дальше.

Я стиснула зубы и поспешила следом.

Я остановилась у входа, не понимая, куда именно вошла. В какой-то момент проход просто расширился, и передо мной открылось пространство, вырезанное прямо в черной скале. Не зал и не пещера – нечто среднее, слишком обжитое для подземелья и слишком дикое для дома. Своды уходили высоко вверх, стены изгибались неровно, а посередине текла река. Черная вода медленно двигалась между каменными площадками и мостками, разделяя пространство на две неравные части. Золотистые кристаллы росли прямо из стен, заливая все мягким светом, который отражался в воде.

Чужак прошел вперед так уверенно, будто мог ходить здесь с закрытыми глазами.

– Это мой дом, – бросил он через плечо, заметив, что я продолжаю держаться почти вплотную. – Тебе не обязательно ходить за мной по пятам.

После этого он свернул к дальней части пещеры, где прямо в черной породе были вырезаны глубокие ниши, уходящие почти до самого свода. И все они были заполнены книгами.

Они лежали стопками прямо в камне, были убраны в узкие углубления, сложены между кристаллами и темными плитами. Никаких шкафов, никаких полок – только камень, в котором веками выдалбливали место для новых текстов.

Он задержался у одной из ниш и начал медленно скользить пальцами по переплетам.

Я отвернулась и подошла к кровати. Хотя назвать кроватью широкий каменный помост, накрытый меховой шкурой, язык не особо поворачивался. Ни полога. Ни занавесей. Ни ширмы. Просто открытая постель посреди огромной пещеры.

Я обернулась к проходу, через который мы вошли. Дверей здесь не было. Любой, кто входил в пещеру, первым делом видел именно кровать.

Несколько секунд я просто смотрела на арку, пытаясь осмыслить это, потом медленно перевела взгляд правее. Там из темноты поднимались широкие ступени, ведущие к еще одной арке. Из-за изгиба стены и высоты ступеней постель оттуда была видна чуть хуже… но все равно видна.

– И как ты здесь вообще спишь? – прошептала я.

Чужак обернулся и непонимающе посмотрел на меня. Потом проследил за моим взглядом, направленным на ступени справа. Несколько секунд он молчал, будто пытался понять, в чем именно я вижу проблему, а потом весело хмыкнул.

– Нагишом.

Я моргнула. В голове на мгновение стало совершенно пусто, а следом туда хлынуло столько слов, что я едва не задохнулась от собственного возмущения. До одури захотелось ответить, что вопрос был совсем не об этом. Что я спрашивала не о том, в каком именно виде он спит, а как вообще можно спать там, где любой прохожий может невзначай увидеть все, чем природа его наградила. Еще сильнее хотелось спросить, есть ли у них здесь хоть одно место, где неназванные не демонстрируют друг другу свою силу, бесстыдство, постели и прочие священные особенности подземной жизни.

Я даже успела открыть рот.

И тут же закрыла его.

Потому что уже один раз начала рассуждать о монете, поцелуе и странных привычках неназванных, и ничем хорошим это не закончилось. А сейчас я стояла в его доме – замерзшая, голодная и зависимая от его задания. Поэтому я медленно вдохнула, старательно удерживая лицо спокойным, и напомнила себе, что воспитанницам Обители не положено обсуждать с чужими мужчинами ни то, где они спят, ни тем более в каком именно виде они это делают.

По мостику без перил я перешла на противоположную сторону жилища, к широкой площадке, в центре которой стоял длинный стол. Вокруг располагались низкие сиденья, будто выросшие прямо из камня. Никаких скатертей, украшений или попыток сделать место уютнее. Но странность была в другом: отсюда проходы совсем не просматривались. Их скрывали изгибы скалы, и с этой стороны я видела только мостик без перил, черную воду по краям и площадку с постелью на другом берегу. Я запретила себе думать о том, насколько странным казался дом, где кровать стояла почти напоказ, зато место для еды было спрятано так, будто именно за столом происходило что-то по-настоящему неприличное.

Из-за скалы донеслись шаги. Через мгновение на площадку у постели вышли двое неназванных – парень и девушка, оба светловолосые, с одинаковой плавностью движений и спокойным выражением лиц, которое я уже начинала ненавидеть. У каждого в руках было по широкой пластине из черного камня с глубокими пиалами и тяжелыми темными чашами. Они прошли мимо кровати, перешли мостик и молча поставили пластины на стол. И так же молча развернулись и ушли обратно.

Я опустила взгляд.

Еды было немного, но пахла она неожиданно хорошо. В одной пиале лежало что-то похожее на темную крупу. От нее поднимался густой пар с теплым запахом пряных трав. Во второй – тонкие кусочки каракатицы в густых чернилах. Рядом стояла тяжелая низкая чаша с горячим, как мне показалось, напитком.

По мостику неторопливо прошел чужак. В руках он держал тонкую книгу в старом потемневшем переплете. Он опустил ее на гладкую поверхность стола названием вниз, словно не хотел, чтобы я его увидела. Затем опустился на каменное сиденье и молча пододвинул к себе одну из черных пластин.

Я продолжала стоять у края стола, глядя на книгу.

– Мы пришли сюда только за ней? – спросила я.

– Да.

– Тогда я могу вернуть нас обратно?

Чужак взял ложку, зачерпнул крупу, над которой все еще дрожал ароматный пар, и только после этого поднял на меня серые глаза.

– Мирена, – произнес он, – я, кажется, уже целую вечность не ел нормальной еды. Дай мне спокойно поесть.

Фраза прозвучала странно. В ней не было привычной для него жесткости или приказа – только простая, почти человеческая усталость, слишком понятная даже мне. Я коротко кивнула и, помедлив секунду, все-таки присела на соседнее каменное сиденье.

И почти сразу поймала себя на том, что просто смотрю на него.

Это было глупо. Воспитанницам Обители не следовало так открыто разглядывать чужих мужчин, но взгляд словно отказывался подчиняться. В золотистом свете кристаллов его резкий профиль сейчас виделся иначе. Светлые волосы небрежно упали на лоб, широкие плечи чуть расслабились. Было странно и даже немного пугающе видеть этого человека вот так – просто ужинающим в своем скрытом от всего мира углу.

Живот тихо заурчал, и я поспешно прикрыла его рукой.

– Попробуй, – сказал он, кивнув на пластину передо мной.

Я упрямо покачала головой.

Он равнодушно пожал плечами.

– Я мог бы сделать это частью сделки, – произнес он, зачерпывая еще немного темной крупы. – Но заставлять тебя есть не стану.

Чужак поднес ложку к губам, но есть не стал. Замер на мгновение, а затем опустил ее обратно в тарелку. Он медленно втянул воздух и на секунду прикрыл глаза, словно готовясь к чему-то неприятному.

В следующее мгновение тишину прохода разорвали уверенные шаги.

– Сын, – ее голос, низкий и сильный, эхом раскатился под сводами пещеры. – Почему весь Иркалл уже знает о твоем появлении, а я узнаю последней?

Из темноты на освещенную кристаллами площадку вошла женщина. Она прошла по гладкому переходу над водой и остановилась у края стола. Ее почти белые, как у чужака, волосы были подняты наверх и закреплены на затылке, а в резких чертах лица и прямой осанке угадывалось что-то болезненно знакомое. Серые глаза смотрели холодно и внимательно. Она даже не повернула головы в мою сторону – все ее раздражение было направлено только на сидящего за столом чужака.

На ней был темный брючный костюм. Верхняя часть напоминала длинный приталенный кафтан без юбки: высокий ворот, жестко оформленные плечи и длинные рукава. Украшений почти не было – только тонкие металлические застежки на вороте. Узкие брюки были заправлены в высокие сапоги.

Чужак даже не шелохнулся, лишь его плечи едва заметно напряглись.

Ее взгляд скользнул к тонкой книге, лежащей обложкой вниз рядом с его чашей. Раздражение в серых глазах медленно угасло, уступая место холодному подозрению. Она посмотрела на меня сверху вниз и спокойно произнесла:

– Сила снова возвращается в кровь…

– И кровь снова принимает силу, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Меньше всего мне сейчас хотелось навлечь на себя гнев этой женщины.

Ее губы медленно сложились в улыбку.

– Сильных вам…

Договорить она не успела.

Сухой треск ударил по пещере так резко, что я вздрогнула раньше, чем успела понять, откуда он идет. В следующий миг за нашими спинами с тяжелым грохотом раскололась часть скалы. Камень рухнул вниз огромными обломками, задевая золотистые кристаллы на стене. Те лопались один за другим с резкими щелкающими звуками, осыпая площадку дождем острых светящихся осколков.

Один из крупных обломков сорвался прямо в реку. Черная вода взметнулась вверх ледяной волной и с шумом выплеснулась на каменный берег, окатив сапоги женщины.

Я вскрикнула и резко отшатнулась назад. Нога соскользнула по влажному камню, сердце так сильно ударило в груди, что на мгновение стало трудно дышать. Перед глазами мелькнули черные пятна. В голове вспыхнула только одна мысль – только бы не выкинуло обратно в Обитель.

Но сбежать мне не дали.

Чужак среагировал за долю секунды до того, как страх успел разорвать этот сон. Его руки резко перехватили меня и притянули к себе, прижимая к груди и закрывая от летящей каменной крошки и пыли.

Я уткнулась лицом в его плечо.

Чужак не шевелился. Он продолжал крепко держать меня, и от его тела шло ровное сухое тепло, постепенно вытесняющее холодный ужас, вцепившийся под ребра после обвала. Где-то вокруг еще шуршал осыпающийся камень, в воду падали мелкие обломки, под сводами перекатывалось глухое эхо, но его руки оставались спокойными и твердыми.

– Такое иногда случается, – произнес он прямо над моим ухом. – Всего лишь обвал. Ничего страшного.

Я отстранилась и посмотрела на него так, как смотрят на человека, который только что назвал рухнувшую едва ли не над головой скалу мелким неудобством.

Он чуть склонил голову и виновато улыбнулся.

– Ты в порядке?

Я кивнула.

Он еще несколько секунд смотрел мне в лицо. Потом развернул меня к столу и почти без усилия усадил на ближайшее каменное сиденье. Я подчинилась, потому что ноги все еще оставались ватными, а мокрый камень под босыми ступнями казался ненадежным.

Я осторожно подняла взгляд на женщину.

Она застыла у края площадки, и в первые секунды после обвала ее лицо оставалось непривычно открытым. В серых глазах слишком ясно читалось удивление. Но уже через мгновение оно исчезло так быстро, будто мне просто показалось. Женщина снова посмотрела на сына с холодным и пугающим спокойствием.

И все же одна мысль продолжала неприятно крутиться в голове. Я так и не услышала, что именно она собиралась сказать. Последние слова утонули в грохоте падающего камня. И хотя меньше всего мне сейчас хотелось лишний раз открывать рот в присутствии этой женщины, сама фраза почему-то казалась слишком важной, чтобы просто забыть о ней.

Поэтому я тихо произнесла:

– Простите… Я не расслышала, что вы сказали.

– Очередное приветствие, – бросил чужак, будто речь шла о чем-то совершенно незначительном, и потянулся к чаше с напитком.

Женщина несколько секунд молчала, глядя на меня, потом все-таки спокойно повторила:

– Сильных вам сводов и крепкого камня под ногами.

Я медленно кивнула. После всего увиденного они звучали почти издевательски.

– Не ответишь?

Я осторожно перевела взгляд на чужака.

– И что на такое отвечают?

Он посмотрел на меня поверх чаши с горячим напитком, и в серых глазах мелькнуло знакомое ленивое веселье.

– Обычно благодарят и желают того же в ответ.

Несколько секунд я молчала, обдумывая услышанное, потом все-таки тихо сказала:

– И вашему дому силы, а сводам прочности.

Женщина выслушала меня с прежним ровным лицом, только взгляд на мгновение стал чуть мягче, будто мои слова прозвучали неловко, но достаточно искренне, чтобы не поправлять меня вслух.

И именно в этот момент мой живот снова предательски заурчал. На этот раз значительно громче.

Я мгновенно застыла, чувствуя, как к щекам приливает жар. После всего произошедшего именно это почему-то оказалось самым унизительным моментом за всю ночь.

Чужак хмыкнул в чашу с напитком.

А его мать опустилась на каменное сиденье напротив меня.

– Почему не ешь? – спросила она.

Я замялась, не зная, что именно ответить. Слишком многое во мне продолжало упрямо цепляться за старый, привычный порядок вещей, где неназванные оставались врагами. Я и так предавала свое королевство раз за разом, открывая эти проклятые переходы и послушно исполняя поручения чужака. Каждая такая ночь вбивала очередной клин между мной и Морвеном, между мной и Обителью, вырастившей меня. Но одно дело – подчиняться силе и жуткому договору, чтобы спасти семью Гэвина, и совсем другое – сидеть с ними за одним столом и делить пищу под сводами этого подземного дома. Последнее казалось чем-то… невозвратным.

– У меня недавно была лихорадка, – осторожно ответила я. – И… я не знаю, как мой желудок отреагирует на незнакомую еду.

Женщина коротко кивнула, словно такой ответ показался ей вполне разумным.

– Тогда ты просто обязана выпить бульон. Его варят на костях подземной рыбы, с водорослями, травами и минеральной солью. Им поят детей после жара, дают воинам после потери крови. И после ледяной воды. Крупа впитает соль и жир – так желудку будет легче.

Склонившись над столом, она взяла ложку, зачерпнула немного крупы и опустила ее в бульон. Затем подвинула чашу ко мне.

Я осталась сидеть неподвижно.

Женщина тяжело вздохнула и перевела взгляд на сына, который уже снова принялся за еду.

– Как Лилла? – спросила она.

Чужак чуть заметно усмехнулся.

– Все так же крепко держит Шеда за яйца.

Я резко закашлялась воздухом. Горло свело, глаза защипало, а рука сама собой вцепилась в край стола. Они обсуждали такое за столом. При матери. При мне. С тем же выражением лиц, с каким в Обители могли спросить о погоде или здоровье наставника. Причем женщина даже не моргнула, будто сын сообщил ей нечто совершенно обыденное.

Я медленно опустила взгляд в чашу с бульоном и мысленно порадовалась, что не стала даже пробовать. Лучше вообще ничего не держать во рту, пока эти двое разговаривают.

– Значит, у них все в порядке.

– Более чем, – сухо ответил он. – Шед от нее никуда не денется.

Ее взгляд скользнул по тонкой книге возле его руки, затем снова поднялся к сыну. Разговор продолжался, но смысл его, похоже, понимали лишь они двое.

– Хорошая пара. Жаль только, Шеду ее не удержать.

Чужак даже не изменился в лице.

– Пока Лиллу все устраивает.

– Будь все действительно серьезно, она давно согласилась бы спуститься с ним в Храм Четырех Признаний. Но она раз за разом ему отказывает. И ты это знаешь.

– Знаю, – коротко ответил чужак.

Потом его взгляд опустился на мою пластину, задержался на нетронутой крупе, на пиале с каракатицей в черных чернилах и снова вернулся ко мне.

– Если ты не собираешься это есть, я заберу?

– Забирай.

На его лице появилось что-то похожее на почти мальчишескую радость человека, которому разрешили доесть чужую порцию. Он без лишних слов пододвинул к себе мою пластину, забрал пиалу с крупой и пиалу с каракатицей, но тяжелую чашу с бульоном оставил передо мной нетронутой.

– Не буду вам мешать, – спокойно произнесла женщина и поднялась из-за стола. – Пойду найду Лиллу.

– Ее здесь нет, – сказал чужак, даже не поднимая головы от еды.

Женщина замерла.

– Шед? – после короткой паузы спросила она.

Чужак медленно покачал головой.

И вот тогда воздух за столом изменился так резко, что я почти физически почувствовала напряжение, прошедшее по камню под ладонями. Словно сама пещера на мгновение стала теснее.

– Гиштар, – выдохнула она. – Ты их бросил?

Чужак неторопливо проглотил кусок каракатицы, аккуратно опустил ложку на край каменной пластины и лишь после этого поднял голову. На его лице не дрогнул ни один мускул, но серые глаза стали холодными, как лед, сковавший поверхность самого глубокого подземного озера.

– Как ты могла такое подумать? – ответил он, и в этих словах было столько холодной ярости, что я поняла: столу эту ссору не пережить.

– Ты сидишь здесь и ешь, пока они там? В долине Арен, кажется? Что я должна была подумать?

Чужак вдруг замер, словно только сейчас вспомнил о чем-то очевидном.

– Я ведь так и не представил вас.

Женщина медленно подняла бровь.

– Мирена, это Мезира, моя мать.

Я осторожно кивнула, чувствуя на себе ее внимательный взгляд.

Чужак перевел взгляд на мать.

– Мезира, это Мирена. Она привела меня сюда. И меньше чем через час уведет обратно.

– Что значит «уведет»? – спросила Мезира, чуть вскинув подбородок.

– Она проводник, – ответил он. – Сон для нее – это пространство, через которое она может пройти сама и провести другого.

Я резко посмотрела на него. Какого наркара он говорил о моем даре при посторонней так, будто имел на это право. Будто это не тайна, которую я всю жизнь прятала ото всех, а обычная вещь, которую можно положить на стол рядом с книгой, едой и собственной ложкой.

– Тебя, например? – спросила она.

– Меня, например.

Мезира несколько секунд молчала, не сводя с меня взгляда. Потом чуть склонила голову набок.

– Значит… сейчас ты спишь?

Чужак молчал. Я через силу кивнула.

Тогда она подняла руку и указала пальцем на сына, но смотрела при этом только на меня.

– А он?

На мгновение я растерялась.

– Нет, – ответила я. – Он не спит.

В серых глазах Мезиры промелькнуло настоящее удивление.

– Старые своды еще не слышали такой крови… – негромко произнесла она.

Ее взгляд опустился на тонкую книгу, лежавшую рядом с его рукой. Больше она ничего не сказала. Развернулась, прошла по узкому мостику над черной водой и скрылась в темноте прохода, из которого появилась.

– Ты ее впечатлила, – сказал чужак и как ни в чем не бывало вернулся к еде.

Я вытащила монету из кармана и положила на стол между нами. Темный металл тихо стукнул о камень. Несколько секунд я смотрела на выбитые на ней фигуры, потом двумя пальцами подтолкнула монету к нему.

– Можешь оставить себе, – произнес он.

Я покачала головой.

– Нет. Время вышло. Мы возвращаемся.

Первой на поднос отправилась глубокая тарелка густой овсяной каши, щедро сдобренной топленым маслом и политой тягучим медом. Следом я, почти не глядя, взяла три толстых ломтя свежего ржаного хлеба – еще горячего, с хрустящей поджаристой корочкой. В голове мелькнула мысль, что я съем их просто так, без всего. Взгляд упал на общую тарелку с кусочками солоноватого сыра, и я подцепила сразу два. Следом я добавила вареные яйца, пирожок с творогом, четвертинки яблока и большую кружку горячего чая.

После нескольких дней лихорадки и ночи в жилище чужака – домом это место язык не поворачивался назвать – я была голодна так, будто действительно могла в одиночку съесть целого кабана.

Я устроилась в самом дальнем углу трапезной, взяла ложку и принялась есть. Каша оказалась горячей, сладкой от меда и жирной от масла. Хлеб приятно хрустел под зубами, а горячий крепкий чай после солоноватого сыра казался особенно вкусным.

Я ела медленно, с почти болезненным удовольствием, чувствуя, как вместе с едой в тело понемногу возвращаются тепло и силы. Когда голод перестал скручивать желудок тупой болью, а внутреннее напряжение немного отпустило, я наконец подняла взгляд.

За длинными столами стоял привычный утренний шум: звон посуды, голоса, чей-то смех. Кто-то просил передать хлеб, кто-то спорил прямо во время еды, размахивая ложкой, две младшие воспитанницы у дальнего окна тихо хихикали над чем-то своим. Кто-то уже вскочил из-за стола и доедал на ходу, торопясь к занятиям. Воспитанники Обители всегда ели вместе, толкались локтями, делились новостями.

А в жилище чужака все было иначе.

Место для еды, спрятанное от посторонних глаз, и в то же время открытая постель, книги прямо в камне, отсутствие дверей и спокойные разговоры о близости – все это казалось странным, почти постыдным, противоречащим всему, чему нас учили в Обители.

Но хуже всего было другое.

Я до сих пор не могла выбросить из головы Иркалл. Огромные своды терялись где-то высоко во тьме, среди черной породы. Над водой тянулись мосты, похожие на сплетенные человеческие руки. Между каменными провалами с грохотом низвергались бурные потоки, исчезая в глубине. Из стен выступали лица, высеченные прямо в скале. Они не просто выжили под толщей камня. Они сумели построить здесь целый город – древний, мрачный и величественный.

И это никак не укладывалось у меня в голове.

О неназванных в Обители почти не говорили. Их словно не существовало. На уроках истории профессора подробно разбирали войны с северными княжествами, мятежи на побережье, старые династические конфликты, но стоило разговору коснуться неназванных, как сухие факты сменялись туманными фразами о Серых территориях, «стихийных бедствиях» и «неизученных аномалиях». Даже профессор Гэвин, который обычно отвечал прямо на любые вопросы, всегда осторожно обходил эти темы стороной.

Теперь мне казалось, что я начинаю понимать почему.

Одно дело – признать, что ты делишь границу с другим, пусть и враждебным, государством, где живут такие же смертные люди. И совсем другое – признать существование древнего, пугающе сильного народа, способного выживать во тьме. Народа со своими подземными городами, законами, монетами и силой, которую Морвен, кажется, даже не пытался понять. Возможно, именно поэтому о них предпочитали молчать. Проще было называть их чудовищами, чем объяснять, почему целое королевство столько лет не могло справиться с теми, кого само же считало остатками исчезающего народа.

А потом появились световые башни, и все изменилось. Морвен наконец получил то, чего у него прежде не было: способ сдерживать неназванных.

Но зачем им вообще нужен Морвен?

На этот вопрос у меня не было ответа.

Я допила чай, поднялась из-за стола и отнесла поднос к длинной стойке у стены. Затем вышла из трапезной во двор и, плотнее закутавшись в плащ, направилась к Крылу Сновидцев.

В северо-восточной башне, как всегда, было тихо. Длинный коридор тянулся вперед между рядами закрытых дверей, и только глухое эхо шагов сопровождало меня до самой комнаты наблюдения. Я толкнула дверь и едва переступила порог, как профессор Бриона, сидевшая в глубоком кресле у стены, подняла на меня взгляд.

– Мирена. Магистр Дорн хотел тебя видеть.

Я почти сумела удержать лицо спокойным – только коротко кивнула в ответ. Потом быстро скользнула взглядом по группе сновидцев, собравшихся вокруг циновок и свечей, развернулась и молча вышла обратно в коридор.

При всей моей нелюбви к Дорну, бывать в его кабинете мне все же нравилось. Отсюда открывался лучший вид на море во всей северо-восточной части. Высокие стрельчатые окна выходили прямо к скалам, и можно было видеть, как внизу темная вода разбивается о камни, оставляя на них белую рваную пену. Иногда казалось, что башня висит прямо над краем мира, а за стеклом нет ни Обители, ни занятий, ни чужих вопросов – только море, ветер и тяжелое серое небо.

Когда я вошла, Дорн раскладывал на столе какие-то латунные приборы. Услышав шаги, он поднял взгляд и жестом указал на стул напротив.

– Присаживайся, Мира. Как ты себя чувствуешь?

Я осторожно села на край стула и почти сразу прижала ладонь к виску.

– Голова до сих пор тяжелая. Иногда шумит так, будто внутри кто-то бьет молотком по железу. По утрам меня шатает, руки мерзнут даже в тепле, а после лестниц начинает темнеть в глазах. И я все еще плохо сплю.

Последнее было почти правдой.

Я очень надеялась, что этого окажется достаточно, чтобы хотя бы на время отбить у магистра желание снова устраивать свои испытания.

Он внимательно посмотрел на меня поверх очков. Слишком внимательно. Так лекари смотрят на больных, пытаясь понять, стоит ли еще бороться за бедолагу.

– Обмороков больше не было?

– Нет.

Он кивнул, будто именно такого ответа и ждал, и только после этого перевел взгляд на пустое место передо мной, где должен был лежать сонник.

– Где твой сонник?

– Оставила в келье, – я тут же виновато склонила голову. – Простите, магистр, я тут подумала… там все равно одни записи о погоде. Может, мне стоит прекратить это делать?

Дорн отложил в сторону циркуль-измеритель. Латунь тихо звякнула о дерево стола.

– Мира, ты прекрасно знаешь правила. Каждый Сновидец обязан вести сонник. Каждый день. Независимо от того, видел он пророчество, чужой кошмар или обрывок воспоминания. Видения, ощущения после пробуждения, запахи, звуки, настроение, боль в теле, мысли, повторяющиеся образы – все должно быть записано.

Я молчала, глядя в стол.

– В твоем случае это единственное, что у нас есть.

Я подняла взгляд.

Дорн снял очки, протер стекла платком и снова надел их. Он всегда так делал, когда приходилось особенно осторожно подбирать слова.

– Мира, столько лет прошло, а мы до сих пор не понимаем даже элементарных вещей. Можно ли вызвать перенос намеренно? Что происходит с твоим телом во время переноса? Оно остается здесь, а повреждения каким-то образом передаются через связь? Или ты действительно исчезаешь полностью и возвращаешься обратно при пробуждении? За девять лет у нас так и не появилось доказательств ни одной из теорий.

Я отвела взгляд к окну.

– И не появится, – с трудом проговорила я.

– Поясни, – спокойно потребовал Дорн.

Я невольно сжала пальцы под столом.

– Иногда мне кажется, что самый простой ответ лежит прямо перед нами: никакого дара нет и никогда не было. Просто маленькая девочка из бедного района слишком сильно хотела, чтобы с ней произошло хоть что-нибудь необычное. Вот и навыдумывала себе чужие дома, комнаты соседей и ту целующуюся парочку в гостиной. Может, я просто придумала себе сказку и слишком долго жила внутри нее?

– Жена каменотеса скончалась, Мира. Ее нашли утром во дворе. На камнях, под окном гостиной. Голова была разбита.

Горло болезненно сжалось, но я заставила себя продолжить, глядя магистру прямо в глаза.

– Я этого не помню. Я даже не знаю, как выглядела его жена. Никогда ее не видела. Может, ее муж сам столкнул ее из окна, а потом решил свалить все на странную девчонку, про которую шептался весь квартал. Что вам вообще известно об этом деле? Хранители допрашивали соседей? Если нет и этим занимались только городские дознаватели, значит, мы ничего не можем утверждать наверняка.

Дорн подался вперед, положив локти на кожаную вставку стола, и просто смотрел на меня. Спокойно. С холодным вниманием.

– Подумайте сами, магистр, – продолжила я, – как маленькая девочка могла напугать взрослую женщину настолько, чтобы та выпала из окна? Вы правда считаете, что это возможно?

Дорн выслушал меня не перебивая. Его взгляд скользнул к моему виску, где под волосами до сих пор оставался едва заметный след старого шрама.

– Тот случай на пятом году обучения. Его ты тоже придумала? Ты описала гостиную, камин, мужчину и женщину, которых застала там ночью. А утром у тебя обнаружили рассеченную кожу у виска. Рана была неглубокой, но вполне настоящей.

Я машинально подняла руку к волосам, но тут же заставила себя опустить ее обратно.

– Ударилась, – упрямо сказала я. – Поднялась ночью по нужде, споткнулась, приложилась о косяк. Мне было стыдно признаться, вот я и придумала всю эту историю.

Дорн смотрел на меня так, будто я только что собственноручно положила перед ним самую жалкую ложь за все девять лет наших разговоров.

– Допустим. Тогда как ты объяснишь десятки одинаковых рассказов? Люди утверждали, что видели тебя в своих домах. В запертых домах, Мира. Глубокой ночью.

Я медленно выдохнула, изо всех сил стараясь не отвести взгляд первой.

– А вы никогда не думали, магистр, что дело могло быть вовсе не во мне? Я почти не помню своих родителей. Только то, что жили мы бедно, на самой окраине Рудра. Мать постоянно пропадала на работах, отец уходил в шахты еще затемно, а я половину детства провалялась с лихорадками и кашлем. Может, наша семья просто кому-то не нравилась. Может, отец или мать кому-то перешли дорогу, а потом людям понадобился удобный способ ударить побольнее. И они выбрали меня. Странную болезненную девчонку, про которую и так было легко сочинять всякое.

Я перевела дыхание и упрямо посмотрела ему в глаза.

– Ну сами подумайте. Если бы у меня действительно был такой дар… если бы я и правда могла ходить по чужим домам – неужели я бродила бы по комнатам просто так? Мы жили в нищете, магистр. Иногда у нас даже еды нормальной не было. Неужели я не начала бы приносить домой хоть что-нибудь? Деньги, украшения, еду?

Дорн долго молчал, не убирая локтей со стола. В тишине кабинета было слышно только, как за окнами тяжелые волны бьются о скалы. Этот звук почти успокаивал, если не замечать, насколько сильно между нами накалился воздух.

– Ты очень изменилась, – произнес он. – Еще месяц назад ты бы молчала и отводила взгляд. А сейчас сидишь передо мной, смотришь прямо и защищаешься. Приводишь разумные доводы. Ставишь под сомнение выводы дознавателей и саму природу своего дара. Откуда эта уверенность, Мира?

Он был прав. До тошноты. Я слишком прямо смотрела ему в глаза, слишком уверенно пыталась доказывать свою правоту, будто между нами больше не было той пропасти, к которой я привыкла за девять лет в Обители. Словно после черной пещеры, подземного города и бесконечных споров с чужаком внутри что-то незаметно сдвинулось, выпрямив спину там, где ей полагалось сгибаться.

Я судорожно вцепилась пальцами в ткань темно-синего платья, пряча дрожь. Сила, звучавшая в голосе еще секунду назад, испарилась, уступая место привычной, выученной годами покорности. Я опустила голову, пряча взгляд от его внимательных глаз.

Дорн не шевелился. Я чувствовала его взгляд кожей, и эти секунды ожидания казались бесконечными. Наконец магистр откинулся на спинку кресла.

– Увидимся сегодня после ужина, Мира, – сказал он. – И не забудь взять сонник.

Я стиснула зубы.

– Будете снова поить меня этой дрянью из корня мандрагоры? Или опять запрете на неделю в подземных кельях? – я уже не пыталась скрыть злость в голосе. – Хотите снова довести меня до лихорадки? Или на этот раз до остановки сердца?

На лице Дорна мелькнула тень раздражения, но исчезла почти сразу.

– Закон о служении одаренных, раздел первый, статья двенадцатая: «Всякий одаренный, рожденный под властью Морвена или принятый под его защиту, обязан раскрывать, развивать и применять свой дар во благо королевства, Завета и общего порядка. Дар не считается частной собственностью носителя, ибо сила, способная защитить Морвен, принадлежит не одному человеку, но всему народу, которому этот человек обязан служением».

– Я знаю этот закон. И знаю, что бывает с теми, кто отказывается служить. Только переносов больше не будет, магистр.

– Как это понимать, Мирена?

Я подняла на него взгляд.

– Я выросла.

Я вышла из кабинета магистра, хлопнув дверью так громко, что резкий звук прокатился по привыкшему к тишине коридору и эхом отразился от каменных стен.

За всё время нашего общения я ни разу не позволяла себе подобной вспышки. Но сейчас нервы сдавали. Пальцы всё ещё дрожали, а в груди тугим комом стояла ярость.

Наверное, я окончательно спятила, но мысль показалась почти разумной: если после ужина меня все равно ждало очередное испытание, какой смысл тратить оставшиеся часы на скучные лекции?

Сбежав по лестнице, я стремительно покинула Крыло Сновидцев и направилась через внутренний двор к архивам.

Злость вела меня вперед, заставляя почти бежать по припорошенным первым снегом каменным плитам. Холодный ветер бил в лицо, швырял под плащ колючие ледяные хлопья, путался в волосах, но я почти не замечала этого.

У входа в архив я даже не замедлилась. Толкнула двустворчатую дверь, прошла мимо смотрящего, который даже не поднял головы от своей конторки, и углубилась в темные проходы между стеллажами. Пальцы методично скользили по корешкам, вытягивая один фолиант за другим. Меньше чем за полчаса на длинном столе передо мной выросла стопка: почти два десятка книг и технических журналов о строительстве и обслуживании световых башен.

Мне необходимо было выяснить, куда именно мы проникли той ночью. Если чужаку удалось раздобыть фотографии подземного механизма, значит, и в архивах Обители наверняка должно было найтись хоть какое-то упоминание о нём.

Я взяла первую книгу, затем вторую, потом потянулась к стопке технических журналов. Очень скоро весь стол оказался завален раскрытыми томами, и почти с каждой страницы на меня смотрел один и тот же до боли знакомый зал. Фотографии, рисунки и схемы в точности повторяли то самое место. Многоярусные платформы. Центральная шахта, уходящая вниз на десятки уровней. Те самые мосты обслуживания, по которым мы шли вместе с чужаком. Даже форма креплений и расположение боковых галерей совпадали.

Я закрыла глаза и стиснула пальцами виски.

Нет.

Нет, нет, нет.

Такого ругательства я, кажется, вообще не знала.

Потому что место, куда он меня привел, на деле являлось сердцем синхронизации всей Световой сети Морвена. Главным управляющим узлом.

Я снова уставилась в раскрытые страницы, пытаясь заставить буквы перестать расползаться перед глазами. И чем больше читала, тем яснее понимала: башни были лишь внешней частью системы. Если представить, что каждая такая башня – отдельный музыкальный инструмент, то на звук, который она издавала, могло влиять все: холод, ветер, качество масла, состояние сердцевины. Но чтобы сотни разрозненных сигналов не гасили друг друга, а сливались в единый резонанс, сводящий неназванных с ума, системе требовался эталон. Единый камертон.

Именно поэтому под столицей Морвена построили Подземную обсерваторию, которая постоянно выравнивала ритм всей сети. Она буквально заставляла башни звучать одинаково.

Человеческое ухо этого не слышало, но для народа, живущего во тьме, все наше королевство было покрыто ровным давящим гулом, который невозможно выключить. И что-то подсказывало мне: мы не отключили этот гул, а просто добавили в него одну фальшивую ноту.

Однако сколько бы я ни перелистывала страницы в поисках технических подробностей, кроме красивых заголовков и общих объяснений, ничего не находилось. Башни считались главным достижением Морвена за последние столетия – символом порядка, безопасности и победы над неназванными. О них писали в учебниках, рассказывали на лекциях, изображали на гравюрах и даже чеканили на обороте монет. Но сама Подземная обсерватория вызывала множество вопросов. Ее существование никто не скрывал, однако любые сведения о внутреннем устройстве, персонале, расположении уровней и принципах работы были засекречены.

– Наркар… – выдохнула я.

Я должна была все исправить.

Мысль ударила так резко, что я замерла над раскрытой книгой, не замечая, как пальцы все сильнее сминают край пожелтевшей страницы. Я уже была там. Если смогла сделать это один раз, значит, смогу проникнуть туда снова. Мне даже не придется блуждать по верхним уровням, теряя драгоценные минуты. Я перенесусь сразу к той самой металлической раме, встроенной в стену.

Вот только… какой именно стержень нужно менять?

Где-то в центре – услужливо подсказало сознание.

Я нервно усмехнулась. Прекрасно. Просто замечательно. Значит, мне придется перебрать десятки, а может, и сотни металлических стержней, выстроенных в бесконечные одинаковые ряды, прежде чем я найду нужный. Сколько времени это займет? Что, если меня заметят раньше?

А что если вся сеть рухнет из-за меня? И Морвен останется полностью беззащитным перед неназванными?

Я резко выпрямилась на стуле.

Не рухнет. Не идиоты же ее строили.

Но легче от этого почему-то не становилось. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как мысли начинают метаться все быстрее и быстрее. Я почти сходила с ума от всего, что лезло мне в голову.

Встряхнув головой, я решила, что глобальные последствия сейчас совершенно не имеют значения. Все эти страхи перед падением Световой сети – ничто по сравнению с простой, бьющей по нервам реальностью: мы с чужаком договорились встретиться через три ночи. Я должна буду выполнить следующую услугу и забрать Эвана Уолла – брата Гэвина.

Но теперь в мои планы вмешался Дорн со своими испытаниями. Если меня запрут в подземных кельях или накачают мандрагорой, я просто не смогу исполнить данное чужаку обещание. Я пропущу срок. Что тогда? Сделка сорвется. Чужак дождется меня или перебьет всех пленных, включая Уоллов?

– Наркар… – снова глухо выдохнула я в пустоту между стеллажами, даже толком не зная, что это слово означает и откуда оно вообще взялось.

Я рывком захлопнула книгу, после чего быстро собрала остальные тома и начала расставлять их по местам, стараясь больше ни о чем не думать. Вообще ни о чем.

На ужин я пришла поздно, когда трапезная уже гудела голосами и звоном посуды. Свободных мест почти не осталось. Я успела только поставить поднос и сесть в самом конце длинного стола, как рядом остановилась знакомая фигура.

– Могу я составить тебе компанию? – неожиданно спросил Килан.

Я даже подняла взгляд от тарелки. Это прозвучало почти нелепо. В Обители никто никогда не спрашивал разрешения сесть рядом. Люди просто садились куда хотели, если только речь не шла о столах Хранителей Истины или Крыла Благородных.

– Присаживайся, – после короткой паузы ответила я.

– Отлично.

Он устроился напротив, подвинул к себе тарелку и на какое-то время даже замолчал. Просто ел. Без привычных улыбок, без расспросов, без попыток вытрясти из меня очередное пророчество. Я даже несколько раз невольно поднимала взгляд, пытаясь понять, не заболел ли он.

В конце концов я не выдержала.

– С тобой все в порядке? – спросила я.

Он кивнул.

– Странно видеть тебя таким молчаливым, – заметила я.

Килан криво усмехнулся и только потом осторожно произнес:

– Только не злись. Он тебе нравится?

Я замерла с поднятой ложкой. Ярость на магистра Дорна, которая весь день жгла меня изнутри, на мгновение отступила, сменившись искренним недоумением.

– Кто?

– Хранитель, – он коротко кивнул в дальний конец зала, где за длинными столами сидели старшекурсники. – Ивен Арклей. Вчера вечером. На ужине. Я видел, как он подошел к тебе.

Он замялся. Его карие глаза, обычно горящие искренним, почти детским любопытством, сейчас смотрели настороженно.

Я опустила ложку обратно в тарелку и несколько секунд просто смотрела на него. Сейчас в моей голове было слишком много всего: чужак со своим подземным городом, страх перед испытаниями Дорна, Световая сеть. Поэтому об Ивене Арклее я, кажется, действительно успела почти забыть. Точнее – отодвинула его куда-то на край сознания вместе со всей Обителью. А вот Обитель, похоже, забывать обо мне не собиралась.

– А… – устало выдохнула я. – Ты об этом.

Килан кивнул, но тут же отвел взгляд, будто ему самому было неловко из-за этого разговора.

– Просто… – он тихо кашлянул. – Обитель теперь только об этом и говорит. Что Арклей провожал тебя через весь двор до самой кельи. Что отдал тебе свой плащ.

– Между нами ничего нет, – сказала я. – И быть не может. А его интерес ко мне… он временный и недолгий, как солнце над Обителью. Едва выглянуло – уже скрылось.

Килан опустил взгляд в тарелку, но я все равно заметила, как уголки его губ дернулись вверх. Он попытался скрыть это, сделал вид, что просто размешивает суп, но облегчение слишком явно проступило на лице.

– Чему ты радуешься? – сухо спросила я.

– Просто радуюсь, что солнце над Обителью мы теперь, кажется, до весны не увидим.

Я все-таки не сдержала короткую улыбку. В этом смысле Килан был прав. Над Обителью почти всегда висело тяжелое пасмурное небо. Тучи цеплялись за башни, сползали к скалам, закрывали море серой мутной пеленой. Иногда в облаках появлялся светлый разрыв, но он держался недолго: ветер с моря быстро затягивал его обратно, и Ильвар снова тонул в холодном сыром сумраке. Но фраза Килана прозвучала слишком уж двусмысленно. И, судя по тому, как поспешно он уткнулся в тарелку, сам он это тоже понял.

– Ладно, мрачная Сновидица, забудь, – он задорно тряхнул головой и заговорщически подался вперед. – Раз уж твоя лавка предсказаний наглухо закрыта, я решил открыть свою.

Я даже жевать перестала.

– Что это значит?

– Я решил попробовать попрактиковаться в пророчествах! Хочешь послушать одно? Специально для тебя сочинил.

Я вопросительно подняла бровь, глядя на его сияющее лицо.

– Килан, на всякий случай напоминаю: ты лекарь, причем, судя по тому, что не смог сдать экзамен и получить допуск в нижнюю лечебню, весьма посредственный. Какие еще пророчества?

Он фыркнул с таким возмущением, будто я смертельно его оскорбила, и закинул руки за голову, едва не задев локтем ученика за соседним столом.

– Эй! Это был нечестный экзамен! Я едва переступил порог, а магистр Руарк уже смотрел на меня так, будто я лично пришел убивать пациентов.

Килан воровато огляделся по сторонам, словно проверяя, не притаился ли где-нибудь между столами суровый магистр, а затем подался ко мне, склонившись над тарелкой.

– Руарк – чудовище. Самое настоящее. Он меня до смерти пугает. Да он вообще в нас людей не видит! То суповым набором называет, то ошибкой природы.

Я посмотрела на него с глубоким недоверием и даже покачала головой.

– Магистр Руарк?

– Да.

– Тот самый Руарк, который говорит так тихо, что к нему приходится наклоняться, чтобы расслышать? Который греет руки перед осмотром, чтобы не коснуться больного холодными пальцами? А после горькой микстуры всегда дает конфету?

Когда я была маленькой, мне несколько раз становилось так плохо, что магистр Руарк лечил меня сам. Я помнила его теплые ладони, тихий голос, запах лекарственных трав от рукавов и то, как он терпеливо ждал, пока я перестану кашлять и смогу проглотить очередную отвратительную ложку микстуры. А потом каждый раз клал мне в ладонь маленькую конфету, завернутую в тонкую вощеную бумагу, будто это была не награда за послушание, а часть лечения. Мне нравился этот старик.

– Конфету?.. – переспросил Килан. Лицо у него в этот момент нужно было видеть. Оно перекосилось в такой сложной смеси обиды и искреннего потрясения, что словами это было почти невозможно передать. – Я ни разу за все годы обучения не получил от него даже доброго слова. А вот по лбу тяжелым анатомическим атласом – это пожалуйста.

Я едва сдержала улыбку, глядя на его совершенно искреннее возмущение.

– И откуда такая нелюбовь? – поинтересовалась я.

Лекарь нехотя отвел взгляд, а потом внезапно проявил повышенный интерес к остаткам супа в своей тарелке.

– Выкладывай, – потребовала я.

Килан мученически простонал и потер ладонью лицо.

– Ну… понимаешь… Старик на лекциях выдает такие забористые фразы, когда кто-то путает хрящи или жилы, что я начал записывать их на обратной стороне тетради. А этот старый демон заметил. Прочитал все от первого до последнего слова – вслух и с выражением.

Он трагически вздохнул и закрыл лицо ладонями.

– В общем, нижней лечебни мне теперь не видать до конца моих дней. Он сказал, что пустит меня туда только в качестве анатомического экспоната.

Я замерла на долю секунды, переваривая услышанное, а потом меня прорвало.

Я прыснула, попыталась зажать рот ладонью, но сдержаться было уже невозможно. Смех хлынул наружу – живой, искренний, до боли в животе. Я смеялась так, что из глаз покатились слезы. Перед глазами так и стояла картина: чопорный, строгий магистр Руарк с каменным лицом зачитывает список собственных лекционных ругательств перед притихшей аудиторией.

– Наркар, Килан… – выдавила я сквозь слезы. – Ну ты и…

– Идиот?.. Я знаю.

Я снова прыснула в ладонь.

– Тебе смешно, – проворчал он, хотя в карих глазах уже снова зажглись привычные веселые искорки. – А у меня карьера разрушена, даже не успев начаться.

Я сделала глубокий вдох, постепенно успокаиваясь. На сердце впервые за весь этот сумасшедший день стало удивительно легко. А я-то думала, что только у меня в этой Обители жизнь катится под откос.

– Давай сюда свое пророчество, – произнесла я, вытирая щеки тыльной стороной ладони и глядя на растрепанного лекаря напротив.

– Ну раз ты настаиваешь… – Килан мгновенно приосанился, отодвинул от себя тарелку и уставился на меня. – Тогда слушай, Сновидица: сегодня после ужина мы с тобой незаметно проберемся к заброшенной голубятне на южной стене, и там, под завывание морского ветра, я покажу тебе самый красивый вид на вечерний Ильвар. А еще угощу печеными яблоками. И все это – в обмен на обещание никогда больше не называть меня посредственным лекарем.

Я невольно улыбнулась, глядя на этого самоуверенного и совершенно невозможного лекаря, который умудрялся говорить о старой голубятне так, будто приглашал меня на какое-то тайное посвящение.

– Предсказатель из тебя, Килан, никудышный, – произнесла я, покачав головой. – Голубятня отменяется. Сегодня после ужина меня ждет магистр Дорн в Крыле Сновидцев.

Улыбка на лице Килана чуть померкла, но он почти сразу попытался вернуть прежнюю легкость.

– Он ведь не будет бить тебя по лбу тяжелым сновидческим атласом?

– Нет, – ответила я.

– Тогда тебе, можно сказать, повезло с магистром.

Я горько усмехнулась.

– Очень.

И в этом коротком слове прозвучало столько усталой иронии, что Килан невольно притих, поняв: его шутка попала куда-то совсем не туда.

Я послушно шла за магистром Дорном, пока мы спускались в подземные кельи. Лестница уходила глубоко вниз, под ту часть замка, где располагалось Крыло Сновидцев. Лампа в руке идущей перед нами наставницы выхватывала из темноты лишь сырые стены, местами покрытые тонкой ледяной коркой. Страха не было. Я ловила себя на мысли, что просто устала бояться.

Дорн остановился у одной из камер, снял со стены ключ и, не глядя на меня, отпер тяжелую металлическую решетку. Она распахнулась с протяжным скрипом, открывая маленькую пустую келью. Голые каменные стены, низкий сводчатый потолок, темный пол и никаких окон.

Здесь не было ни койки, ни скамьи, ни даже охапки соломы в углу. Только ведро у стены и ржавое кольцо, вбитое в камень почти у самого пола. Я молча вошла внутрь, остановилась посреди кельи и обернулась. Несколько секунд мы с Дорном просто смотрели друг другу в глаза. Его взгляд изменился. На смену прежней сдержанности пришла холодная собранность человека, которого больше не интересует, хочу я сотрудничать или нет. Ему был нужен результат.

– Приведите Бурана, – не оборачиваясь, негромко приказал магистр стоявшей позади наставнице.

Через несколько минут наставница вернулась, держа за поводок крупного пса. При его появлении я невольно напряглась. Зверь был большим, тяжелым, с широкой грудью, мощными лапами и густой темной шерстью, местами уже тронутой сединой на морде и боках. Он выглядел удивительно спокойным, а в больших глазах читалась усталая, почти человеческая покорность.

Дорн перевел взгляд с меня на наставницу:

– Как только Мирена переместится, дайте псу воду и еду. До этого момента я запрещаю его поить или кормить. Вам ясно?

– Да, магистр, – ответила наставница, закрывая решетку на замок.

Дорн повернул голову в мою сторону.

– Жизнь Бурана теперь в твоих руках, Мира.

Я ничего не ответила. Просто стояла посреди пустой кельи, чувствуя, как внутри поднимается холодная тяжесть. Пес не понимал, что происходит. Для него это была просто новая каменная клетка, чужие люди, чужие запахи.

А я понимала все слишком хорошо.

В этой давящей пустоте у меня не осталось ничего, кроме этого понимания. Обитель, которая столько лет была моим домом – пусть суровым, пусть равнодушным, но предсказуемым, – начала сбрасывать маску. Дорн больше не пытался меня убедить. Похоже, теперь он был готов ломать меня, если только это приблизит его к доказательству собственной правоты.

– Животные переносят жажду гораздо хуже людей. К тому же он стар, – добавил он. – Помни об этом, когда снова решишь сопротивляться своему дару. Чем дольше ты упрямишься, тем меньше у него шансов.

Магистр уже собирался уходить, когда я вдруг тихо произнесла:

– Магистр Дорн…

Он остановился и слегка повернул голову.

– Могу я попросить вас принести мне стеклянный шар? – мой голос прозвучал на удивление ровно. – Тот, что вы подарили мне на день рождения.

– Переместись во сне в свою келью и забери его сама, Мира, – произнес он. – Заодно спасешь жизнь Бурану.

Я покачала головой, чувствуя, как страх сжимает горло. Без шара мне конец. С шаром у меня оставался хотя бы крошечный шанс удержать себя в стенах этой кельи.

– Нет никакого дара ходить по снам, магистр.

– Дар есть, Мира. Ты можешь пытаться обмануть меня и всех вокруг, но себя не обманешь.

– А если вы ошибаетесь, магистр? – спросила я. – Вы готовы убить не только меня, но и ни в чем не повинного пса. И ради чего? Ради очередной попытки доказать теорию, в которую верите только вы?

Наставница у решетки охнула и тут же, смутившись, отвела взгляд. Дорн же остался неподвижен. Он молчал, продолжая смотреть на меня холодным, тяжелым взглядом, и тогда я сделала то, чего никогда раньше себе не позволяла.

– За все годы ваших расспросов, проверок и экспериментов я ни разу ни о чем вас не просила, – тихо, но с нажимом сказала я. – Это моя первая и единственная просьба. Принесите мне этот шар. Я хочу видеть снег.

Магистр долго всматривался в мое лицо. В тишине подземелья было слышно только тяжелое хриплое дыхание уставшего Бурана. Наконец Дорн едва заметно кивнул наставнице.

– Принесите ей эту игрушку.

После этого он молча развернулся и пошел прочь по коридору.

Наставница бросила короткий взгляд на пса и тоже ушла следом. Их шаги постепенно стихли, и внизу остались только я, Буран и тусклый свет лампы за решеткой.

Я опустилась на корточки перед псом. Он поднял голову и спокойно посмотрел на меня. Я осторожно протянула руку и коснулась пальцами его широкой морды.

– Прости, – сказала я. – Мне правда очень жаль. Но семья Гэвина для меня важнее.

Он лишь тяжело выдохнул мне в ладонь и слабо ткнулся носом в пальцы.

Я убрала руку, отступила к стене и села прямо на холодный камень. Спиной уперлась в шершавую кладку и крепко обняла колени, пытаясь удержать ускользающее тепло. Когти скрежетнули по плитам, а затем пес тяжело опустился рядом, привалившись теплым боком к моему бедру. Он был таким спокойным, словно все понимал и ни в чем меня не винил. И от этого по щекам текли горячие слезы, оставляя на коже влажные дорожки.

Металлическая решетка тихо звякнула. Я торопливо стерла слезы тыльной стороной ладони и подняла голову. Наставница вошла в келью, держа в руках стеклянный шар с маленьким замком внутри.

Едва мои пальцы сомкнулись на гладком холодном стекле, я судорожно выдохнула, прижимая шар к груди.

Наставница закрыла решетку, молча отошла к противоположной стене коридора, опустилась на низкую табуретку и сложила руки на коленях. Согласно приказу, она должна была остаться и следить за мной.

Я уставилась на шар в своих руках. В прозрачной глубине маленький игрушечный замок медленно засыпало искусственным снегом. Я смотрела на крошечные белые хлопья, кружащиеся внутри стекла, и повторяла про себя одну-единственную мысль.

Реальность там, где есть этот шар. Пока я вижу этот замок, я здесь. Я в подвалах Ильвара.

Через несколько часов наставница безмолвно поднялась со своего места. На табурет у противоположной стены села другая женщина – такая же строгая, с плотно сжатыми губами и неподвижно сложенными на коленях руками.

А я продолжала сидеть у стены, прижимая к груди стеклянный шар.

Холод пробирался под одежду. Сначала начали мерзнуть пальцы ног, затем по спине прошел легкий озноб, добрался до ребер и плеч. Камень подо мной словно вытягивал тепло из тела, а сырой воздух подземелья забирался под ворот платья и скользил по коже. Иногда меня начинало мелко трясти, и тогда Буран чуть сильнее прижимался теплым боком к моим ногам.

Больше всего хотелось спать. Веки сами опускались, голова клонилась к стене, пальцы слабели на холодном стекле шара. Я резко растирала лицо ладонями, и это ненадолго помогало, но вскоре все повторялось. Тогда я до боли сжимала запястья или впивалась ногтями в ладони, заставляя себя удержаться в реальности.

Иногда мне казалось, что я уже задремала на несколько секунд, и тогда внутри мгновенно вспыхивала паника. Я резко вскидывала голову, судорожно оглядывалась по сторонам и только потом понимала, что все еще сижу в келье.

Наставницы менялись каждые три или четыре часа. Поначалу я еще пыталась отслеживать время по их сменам, но вскоре это утратило всякий смысл. После недавней лихорадки я так и не успела по-настоящему оправиться, и холод быстро нашел в этом слабое место. Сначала он просто жег кожу и заставлял неметь пальцы, потом забрался глубже – в суставы, в грудь, в живот. Озноб проходил волнами, зубы начинали стучать сами собой, дыхание становилось коротким, а мышцы то болезненно сводило, то они вдруг становились тяжелыми и ватными.

Иногда одна из наставниц придвигала табурет ближе, и ее тихий, проникновенный голос нарушал холодную тишину кельи. Она говорила мягко, почти ласково, убеждая меня сделать всего один перенос, и тогда этот ледяной кошмар мгновенно закончится. Она обещала, что меня тут же отведут в купальню и дадут наконец отогреть измученное тело, принесут горячий обед и чистую одежду. Даже сквозь туман лихорадки я понимала, если я сдамся сейчас, то потеряю гораздо больше.

В какой-то момент я поняла, что больше не могу. Отодвинула шар подальше, чтобы случайно не утащить в пространство сна свой единственный ориентир, и завалилась набок. Камень под щекой оказался ледяным. Я закрыла глаза.

Мысли ворочались тяжело и вязко. Но на этом угасающем фоне вдруг вспыхнуло воспоминание о его руках в момент обвала. Они были невероятно сильными, но при этом удивительно осторожными, когда он прижимал меня к своей широкой груди, закрывая спиной от летящей каменной крошки. Они были горячими – настолько, что мне казалось: только это живое тепло и способно вытеснить из моего тела ледяной монастырский холод. Я хотела снова оказаться в этих крепких, надежных объятиях, уткнуться носом в его плечо и услышать прямо у виска его тихий, чуть насмешливый голос.

От этой мысли все мое тело судорожно вздрогнуло, заставив лежащего рядом пса испуганно вскинуть голову. Буран шумно выдохнул, тяжело поднялся на лапы и начал беспокойно ходить по келье.

Страх резко ударил в грудь. Я закашлялась и распахнула глаза, сразу уставившись на стеклянный шар.

Реальность там, где есть этот шар.

Мне нельзя было думать о чужаке. Мысли о нем могли утянуть меня в долину Арен. И тогда магистр Дорн получит прямое доказательство своей правоты: дар есть, Мира – проводник. Сделка с чужаком будет разрушена, семья Гэвина погибнет, а о свободе в Обители можно будет забыть навсегда.

Я заставила себя сосредоточиться на физической боли: на першении в горле, на ломоте в суставах, на ледяном камне под щекой и тяжелом ознобе, пробирающем тело до костей.

Буран заскулил и начал царапать когтями промерзшие плиты. Звук доносился будто издалека – глухой, словно уши забило ватой. В какой-то момент мне показалось, что в коридоре снова раздались шаги. А потом я услышала голос Дорна.

Я даже попыталась разлепить глаза. Передо мной качнулась размытая темная фигура. Магистр что-то резко сказал, и по одному только тону стало ясно: он едва сдерживает злость. Наставница торопливо ответила ему, но слов я уже не разобрала. Только увидела, как Дорн коротко качнул головой. А потом темная фигура снова растворилась в полумраке коридора.

И все продолжилось.

Время окончательно потеряло форму.

Дышать становилось все тяжелее. Ломота в суставах переросла в тупую, изнуряющую боль во всем теле. Начавшийся кашель не давал мне провалиться в сон. При каждом спазме легкие будто вспыхивали изнутри огнем, зато это заставляло меня судорожно хватать воздух и снова возвращало в реальность.

Буран больше не скулил. Он ушел в самый дальний угол кельи и лег там, свернувшись плотным клубком. В неярком свете лампы его серая шерсть почти сливалась с камнем. Я долго всматривалась в темноту, пытаясь уловить хотя бы слабое движение ребер, но так и не смогла понять, дышит пес или уже нет.

Сквозь вязкий шум в ушах до меня вдруг донеслись голоса.

Один – высокий и встревоженный – явно принадлежал наставнице, но второй, мужской и резкий, не имел ничего общего с голосом Дорна. Это был кто-то другой. Он что-то требовал, перебивал женщину, но слова расплывались, и смысл ускользал. В какой-то момент металлическая решетка с грохотом лязгнула, и этот звук будто прорезал тяжелый туман в голове.

Кто-то быстро вошел внутрь.

Чьи-то руки уверенно подняли меня с пола. Я не сопротивлялась. Просто не могла. Голова бессильно запрокинулась назад, перед глазами качнулся темный потолок кельи, а потом все поплыло черными пятнами.

А затем меня накрыла паника.

Шар.

Его не было.

Если меня заберут, а он останется в келье…

Внутри все оборвалось. Сердце дернулось так резко, что стало больно. Чужие руки вдруг показались опасными, неправильными. Я попыталась вырваться, но тут же задохнулась от нового приступа кашля. Хотела что-то сказать, однако из горла вырвался только хриплый, рваный звук. Нужно было очнуться, вернуть контроль, заставить себя остаться здесь, в этой келье. Я зажмурилась и почти насильно попыталась ухватиться за образ каменного замка за стеклом, за снег внутри шара. Но чужие руки держали слишком крепко.

– Мирена, успокойся, – прозвучал прямо над ухом мужской голос. – Слышишь меня? Все хорошо. Я не желаю тебе зла.

Нет.

Ничего не было хорошо.

И только когда наставница торопливо вложила мне в ладони знакомое тяжелое стекло, все внутри вдруг судорожно дернулось – и затихло.

Пальцы мгновенно сомкнулись вокруг холодного основания.

Шар.

Он был здесь.

Я втянула воздух, прижимая его к груди.

Реальность там, где есть этот шар.

Паника отступила почти так же резко, как накатила.

Когда я снова открыла глаза, за ширмой уже горел мягкий вечерний свет. Я тут же нашла взглядом шар – он стоял на тумбе. Сначала он расплылся мутным пятном и несколько секунд я просто смотрела на него, пытаясь собрать изображение воедино. И только когда мне это удалось, поняла, что это не сон.

Узкая кровать, тяжелое шерстяное одеяло. Белая ширма, плотно отгородившая мою койку от остальной палаты. Тихий звон стекла где-то за тканью. Запах горячих трав и лекарств, въевшийся в воздух, – все говорило о том, что я снова в лечебне.

Рядом тихо скрипнуло кресло.

– Сновидица?.. – осторожно прозвучал знакомый голос.

Я повернула голову.

Килан сидел у кровати, ссутулившись и упершись локтями в колени. Волосы у него торчали в разные стороны, будто он весь день запускал в них пальцы, а в карих глазах застыло напряженное беспокойство.

– Забираю все свои слова обратно, – пробормотал он, опуская голову и пряча взгляд. – Твой магистр еще более безумен и ужасен, чем мой.

Я попыталась усмехнуться, но получилось что-то короткое и жалкое. Горло тут же сжало кашлем, в груди болезненно дернуло, а по телу тяжелой волной прокатилась слабость. Меня явно подлатали: переодели в сухую сорочку, укрыли одеялом, обложили грелками и, судя по противному привкусу во рту, напоили чем-то горьким. Но внутри все еще было так плохо, будто холод из подземной кельи успел въесться под кожу и застрял там, между ребер. Стоило мне только попытаться приподнять голову, как к горлу мгновенно подкатила тошнота, а свет настенной лампы расплылся перед глазами мутными яркими кругами.

– Воды хочешь?

Я закрыла глаза и покачала головой.

– На тебя сейчас смотреть страшно, – выдохнул он, запуская пятерню в волосы. – Ты бледная как стена.

Я едва заметно дернула уголком губ. Сравнение показалось странным: стены в Крыле Лекарей были сложены из темного камня. А вот простыня после кипячения подошла бы куда лучше.

Я попыталась это сказать.

Из горла вырвался хриплый звук, больше похожий на скрежет плохо смазанной двери. Потом кашель снова царапнул грудь изнутри, и я зажмурилась, вцепившись пальцами в край одеяла.

Килан замер, пытаясь разобрать хоть слово.

– Прости, Сновидица, я не совсем понял, что ты сейчас пыталась сказать, – произнес он, наклоняясь ближе. – Но если это было признание в любви, вынужден тебя огорчить: я принимаю только внятные и красиво оформленные признания. Желательно с конфетами.

Вместо ответа из моей груди вырвался ломаный сухой смешок, который уже на следующем вдохе перешел в удушливый кашель.

Килан мгновенно изменился в лице. Его напускная веселость слетела, уступив место настоящей панике. Он вскочил, подхватил меня за плечи и помог наклониться вперед.

– Тсс, тихо, тихо! – быстро зашептал он, испуганно косясь на грубую ткань ширмы. – Умоляю, потише! Если дежурная сестра увидит, что я довел тебя до приступа, она вышвырнет меня отсюда, как бродячего кота. Дыши медленнее. Вот так… хорошо…

Я обессиленно откинулась на подушки и посмотрела на него с молчаливым укором.

«Не надо было меня смешить, идиот».

Килан виновато шмыгнул носом, опустился обратно в кресло и растрепал свои и без того торчащие волосы. Несколько секунд он просто смотрел на меня, а потом чуть подался вперед.

– Эта дрянь глубоко засела. Если ждать, пока наши микстуры подействуют, ты еще день не сможешь говорить, а потом дня три будешь только шипеть. Но…

Он бросил быстрый подозрительный взгляд на ширму, словно проверяя, не застыла ли по ту сторону дежурная сестра, приложив ухо к ткани, и заговорил совсем тихо, едва шевеля губами:

– Я могу это выжечь. Прямо сейчас.

Он на мгновение замолчал, а затем добавил еще тише:

– Но предупреждаю: будет больно. Начнется сильное жжение в груди, будто тебя заставили глотнуть кипятка. Придется потерпеть и не выдать меня ни единым звуком. И самое главное… – Килан криво, немного обреченно усмехнулся. – Если нас поймают, мне конец. У меня даже официального допуска в нижние лечебные палаты нет. А там такие приемы пока только на зверушках отрабатывают. Так что, если Руарк узнает, что я применил силу, анатомический экспонат станет моей единственной карьерной перспективой.

Он замолчал, выжидающе глядя на меня.

Я кивнула не раздумывая ни секунды. Мне нужно было вернуть голос.

Килан снова покосился на ширму, прислушиваясь к звукам за ее пределами, затем поднялся и потер ладони друг о друга, согревая их. Помня его предупреждение, я мысленно приготовилась к худшему. Зажмурилась, вцепилась пальцами в тяжелое шерстяное одеяло и до боли стиснула зубы.

Но все вышло иначе.

Его руки осторожно отодвинули ворот больничной сорочки. Одна ладонь легла мне на горло, вторая – чуть ниже, на грудную клетку, прямо туда, где под ребрами сидел этот удушливый, разрывающий легкие кашель. Несколько мгновений ничего не происходило. Килан просто держал ладони на моем теле, сосредоточенно прикрыв глаза, а затем из-под его пальцев поползло тепло.

Оно набирало силу, и через несколько секунд в горле и за грудиной разлилось жжение. Ощущение было странным и глубоким, будто я действительно сделала слишком большой глоток обжигающе горячего отвара, который теперь растекался по воспаленным тканям. Это было неприятно: кожа под его ладонями мгновенно покрылась испариной, а к горлу подкатил спазм. Я дернулась вперед, зажимая рот ладонью.

Килан тут же подхватил стоящую рядом чашу и быстро, почти беззвучно прошептал:

– Выплевывай эту гадость. Немедленно.

Я послушалась. На дне чаши остались темные сгустки.

Я бессильно откинулась на подушку, прислушиваясь к собственному телу. Дышать стало легче. Намного легче. Воздух больше не застревал в горле липким комком. Исчезла тяжесть, часами давившая на грудную клетку.

Я несколько раз вдохнула глубже, проверяя, не вернется ли боль. Не вернулась.

Килан быстро задвинул чашу за кресло и откинулся назад, шумно выдохнув. На его лбу выступили крупные капли пота, лицо заметно осунулось от ментального напряжения.

– Ну вот, – тихо сказал он, вытирая лоб рукавом. – Поздравляю. Теперь ничто не мешает тебе признаваться мне в любви.

– Ты… – хрипло начала я и замолчала, потому что голос все еще звучал так, словно по горлу прошлись наждаком.

Килан тут же расплылся в довольной улыбке.

– Да-да, я великолепен. Продолжай.

– Спасибо.

Он округлил глаза и разочарованно вздохнул.

– И все? Просто «спасибо»? Мирена, я ради тебя нарушил несколько уставов Обители и как минимум один запрет магистра Руарка. Я рассчитывал хотя бы на признание в любви или поэму о моей исключительной силе.

Я не сдержала улыбки.

– Ты мой герой, Килан, – прохрипела я. – Великий нарушитель всех запретов и гроза недорезанных лягушек. Единственный лекарь в Обители, который лечит даже то, чему еще не знает названия. А еще бесстрашный покоритель моего кашля. Достаточно красиво оформлено?

Килан на секунду опешил от такого набора сомнительных комплиментов, а затем тихо и совершенно искренне фыркнул, едва успев зажать рот ладонью, чтобы не привлечь дежурную сестру.

– Язвишь, – с явным удовлетворением заметил он, устраиваясь поудобнее в кресле. – Значит, точно поправляешься.

– Меня ледяной кельей не проймешь.

Килан хмыкнул, но улыбка у него быстро поблекла.

– Вас часто так… запирают внизу?

Я уже собиралась ответить, как за ширмой тихо звякнули стеклянные пузырьки. Мимо прошли быстрые шаги, и по ткани скользнула дрожащая тень. Мы с Киланом одновременно замерли и дождались, пока шорох подола окончательно растворится где-то в глубине палаты.

Когда опасность миновала, я устало перевела взгляд на зеленоплащника.

– Нас не запирают без причины, Килан.

В Ильваре за каждым Крылом был закреплен свой магистр, и каждый сам решал, как далеко можно зайти ради раскрытия способностей воспитанников. Методы у всех отличались. Например, магистр Руарк требовал безупречного знания костей, трав и латыни, потому что считал: хороший лекарь обязан прежде всего думать головой, а уже потом полагаться на силу. Дорн же верил совсем в другое. Теория его почти не интересовала. Он был убежден, что дар сновидца раскрывается только на пределе – через страх, бессонницу, истощение. По его мнению, именно в таком состоянии разум переставал цепляться за привычную реальность и начинал открывать путь в зоны, лежащие за ее пределами.

Я попыталась приподняться на локтях, но тело тут же налилось тяжелой слабостью. Перед глазами поплыло, руки дрогнули, и я раздраженно выдохнула сквозь зубы, падая обратно на подушку. Килан мгновенно подался вперед.

– Эй-эй, спокойно, – пробормотал он.

Я поморщилась и отвела взгляд. Просить о помощи оказалось неожиданно неловко.

– Помоги мне сесть, – тихо сказала я после короткой паузы. – Надоело смотреть на тебя снизу вверх.

Уголки его губ сразу дрогнули. Он зашел мне за спину, осторожно обхватил за плечи и аккуратно потянул вверх. Заодно взбил подушку и подсунул мне под поясницу.

– Так лучше? – спросил Килан, возвращаясь в свое кресло.

– Намного.

Я сделала глубокий вдох, ощущая, как легкие наполняются чистым прохладным воздухом лечебницы. Затем перевела взгляд на Килана – на его мокрые от снега рукава, на усталое лицо, и так искренне, как только могла, произнесла:

– Спасибо тебе, Килан. За все. За то, что вылечил меня. И за то, что спас. Честно… я не ожидала. Но для меня это правда много значит.

Парень вдруг замер. На его щеках проступил неровный пунцовый румянец, он неловко дернул плечом и отвел глаза в сторону.

– Ну… вообще-то… – он тихо кашлянул. – Мирена, это был не я.

Внутри меня все замерло.

Если не он… тогда кто?

Профессор Уолл?

Гэвин Уолл?!

От одного этого имени по телу мгновенно разлилась горячая, ошеломляющая волна, и онемевшие пальцы болезненно закололо. Гэвин. Он пришел за мной.

Следом в грудь вонзился ледяной страх.

Зарница… Что он наделал?

Да, Гэвин знает мою тайну. Да, он бесконечно благодарен мне за спасение матери и больного мальчика. Но как он мог быть настолько неосторожен? Как мог пойти на такое безумие и нарушить железные правила Обители ради меня? Неужели… неужели он действительно начал воспринимать меня иначе?..

Нет.

Я резко оборвала эту мысль.

Но как еще можно было объяснить то, что профессор истории ворвался в подземные кельи Крыла Сновидцев, на глазах у наставниц спорил с самим магистром Дорном, требуя прекратить испытание, а потом лично вынес меня оттуда на руках?

Зарница, нет! Он практически подписал себе приговор.

Дорн был слишком умен. Пугающе умен. И он никогда не поверит в простое рыцарство или внезапную жалость со стороны холодного профессора Уолла. Магистр почти наверняка свяжет эту вспышку защитной ярости с моим даром. Он поймет, что Гэвин что-то скрывает. И тогда под ударом окажусь не только я, но и сам профессор.

Килан, кажется, даже не заметил, что за эти несколько секунд молчания я успела мысленно похоронить профессора Уолла и его карьеру.

Он подался ближе и заговорил быстрым возбужденным шепотом:

– Когда он принес тебя в лечебню, первым делом потребовал, чтобы тебя лично осмотрел магистр Руарк. Представляешь?

Я мотнула головой, борясь с желанием закрыть лицо ладонями и зарыдать.

Перед глазами сразу возник Гэвин – всегда собранный, сдержанный, с той привычной холодной выдержкой, за которой он годами прятал любые эмоции. И мысль о том, что именно я могла заставить его настолько потерять самообладание, казалась почти невозможной.

Килан тем временем продолжал, все сильнее распаляясь:

– А Руарк посмотрел на тебя и совершенно спокойно заявил, что с таким воспалением справится любой лекарь крыла. Мол, у него и без того половина лечебни забита людьми после морозов. Магистр даже развернулся, собираясь уйти. И тут… Мирена, клянусь, у меня самого колени задрожали. Он вообще страх потерял. Схватил магистра за плечо, развернул обратно и выдал такое, что у дежурных сестер подносы из рук попадали.

Килан придвинулся еще ближе.

– Он угрожал главе Крыла Лекарей. В его собственной лечебне! Представляешь? Сказал, что найдет, за что их можно отдать под трибунал. Что их испытания легко признать не обучением, а недозволенными опытами над воспитанниками. И если ты умрешь, это будет уже не ошибка, а преднамеренное убийство. Он сыпал такими терминами перед главой Лекарского Крыла, что я половину вообще не понял.

Килан нервно качнул головой.

– Руарк после этого аж позеленел от злости. Но спорить не стал. Сам взялся тебя лечить.

Я слушала его и не понимала, что чувствую. Да, Гэвин принадлежал к знатному роду. Да, имя Уоллов имело вес. Но в Ильваре он был всего лишь преподавателем, а у преподавателей не было такой власти над магистрами. Он не должен был, не имел права обвинять Руарка и Дорна в попытке убийства и угрожать им судом.

Неужели он действительно сделал все это ради меня?

– В общем, как только Ивен убедился, что ты перестала метаться в бреду и наконец нормально заснула, он больше не сказал ни слова. Просто развернулся и ушел. Даже Руарку не кивнул, представляешь?

Имя ударило под дых, выбив из легких весь воздух. Холодный пот мгновенно выступил у меня на висках, а пальцы судорожно сжали одеяло.

Это был не Гэвин.

Тот, кто ворвался в подземные кельи. Кто спорил с Дорном. Кто нес меня на руках через заснеженный двор…

Это был не мой профессор.

Это был Ивен Арклей.

Хранитель Истины.

Остаток ночи прошел тяжело. Я то проваливалась в вязкое забытье, то снова выныривала на поверхность, мокрая от пота и с колотящимся сердцем. Шар со снегом все время оставался у меня на тумбе. Несколько раз за ночь я просыпалась только затем, чтобы нащупать его пальцами и убедиться, что он рядом.

Утро принесло долгожданное облегчение вместе с серым рассеянным светом, пробивавшимся сквозь стрельчатые окна. За ширмой постоянно кто-то ходил, тихо переговаривались сестры, скрипели колесца лекарских тележек по каменному полу. Иногда в соседних койках кашляли больные.

Дежурная сестра как раз меняла у соседней койки компресс. Заметив, что я проснулась, она подошла ближе, привычным движением коснулась моего лба и удовлетворенно кивнула.

– Хвала Зарнице, жар спал. Раствор целебных трав и покой сделали свое дело.

Я мысленно поблагодарила Килана за его запретную магию, но вслух ничего не сказала. Мне действительно стало намного лучше. Я хотя бы могла поднять руки и сама заплести растрепавшиеся волосы в косу.

Дежурная сестра помогла мне дойти до уборной в конце коридора, придерживая за локоть. Я долго умывалась теплой водой, пытаясь смыть с кожи липкую слабость. Потом подняла голову к зеркалу над раковиной – и тут же поморщилась.

Выглядела я так, словно меня только что вытащили из могилы. Осунувшееся лицо, бледная кожа, запавшие глаза и спутанные пряди, больше похожие на свалявшийся комок, чем на волосы.

Я провела ладонью по лицу и мрачно уставилась на свое отражение.

И зачем я вообще сдалась этому Хранителю? Придумал тоже… таскать меня на руках через весь монастырский двор. Да еще и магистрам открыто угрожать судом прямо в Лекарском Крыле. Он что, бессмертный?

– Мирена, у тебя все в порядке? – донесся из-за двери голос сестры. – Нужна помощь?

– Нет, сестра, я уже выхожу, – хрипло отозвалась я, вытирая лицо полотенцем.

Мы так же медленно вернулись обратно. Женщина аккуратно подвела меня к моей койке, которую за наше короткое отсутствие успели застелить чистыми хрустящими простынями. Стоило сестре убрать руку, как я с глухим вздохом рухнула на кровать.

Глаза закрылись сами собой, но в ту же секунду распахнулись. Я судорожно приподнялась на локте и, прежде чем дежурная сестра успела задернуть ширму, окликнула ее:

– Число? Какое сегодня число?

Женщина обернулась.

– Двадцать шестое октября, – ответила она.

Двадцать шестое…

Я попыталась отмотать дни назад, вспомнить, какое число было, когда Дорн отправил меня вниз, но мысли тут же спутались. За последние недели со мной произошло столько всего, что я почти потеряла счет дням.

– Сколько я провела внизу?

На ее лице мелькнуло короткое замешательство.

– Внизу – трое суток. Да еще здесь, в лечебне, почти сутки металась в беспамятстве, все время хватаясь за свой шар, – она кивнула на стеклянный замок у меня на тумбе. – А в себя пришла только вчера вечером.

Из моей груди вырвался глухой болезненный стон, который я просто не смогла сдержать. Я упала на подушки, невидящим взглядом уставившись в пустоту перед собой.

– Ты так не переживай, милая. Тебе сейчас отдых нужен, а не мысли об учебе. Профессора прекрасно понимают, в каком состоянии тебя к нам принесли. Дадут время восстановиться, никто не станет требовать с тебя долги сразу после лечебни.

– Угу, – выдохнула я и закрыла глаза.

Значит, пошли пятые сутки.

Это был конец. Чужак не стал бы ждать. Не в его характере было сидеть сложа руки, пока какая-то сновидица валяется в беспамятстве. Пять дней молчания с моей стороны означали для него только одно – я нарушила сделку.

«Он не мог их убить, у нас был уговор…» – забилась в голове слабая мысль.

Но следом пришло безжалостное отрезвление. У нашего уговора были четкие сроки. И я их нарушила.

Зарница, что сейчас с семьей Гэвина? Живы ли они еще или чужак уже взял свое?

Отчаянные мысли оборвал приближающийся стук шагов. В следующую секунду передо мной появилась фигура Ивена Арклея.

Дежурная сестра, кажется, хотела еще что-то сказать, но осеклась на полуслове. Поймав на себе мимолетный взгляд Арклея, женщина с болезненной вежливостью поприветствовала Хранителя и отступила на шаг, затем развернулась и ушла вглубь палаты.

Ивен задвинул ширму обратно и сел в кресло, в котором ночью сидел Килан.

Я медленно поднялась на кровати, подтягивая к груди одеяло.

К его появлению я оказалась совершенно не готова. После разговора с сестрой, после этих проклятых пяти суток у меня внутри все еще рушилась долина Арен. А теперь прямо напротив меня сидел Хранитель Истины – высокий, спокойный, в темно-бордовом плаще, на котором еще таяли мелкие снежинки.

Несколько долгих минут мы просто смотрели друг на друга. Я пыталась собрать мысли. Но сознание упрямо уносило меня в долину Арен. К чужаку. К пленникам. К Эвану и Брейну Уоллу, которых я не спасла.

Я отвела взгляд, чувствуя, как глаза начинают предательски жечь от подступающих слез. Чтобы окончательно не расклеиться, решила спрятаться за словами.

– Как ты узнал, что я в подземных кельях?

Ивен слегка наклонил голову.

– Плащ, Мирена, – ровно ответил он. – Ты ушла в нем. Я предполагал, что на следующий день ты его вернешь.

Он сделал короткую паузу, бросил мимолетный взгляд на стеклянный шар у меня на тумбе, а затем снова посмотрел на меня.

– Для приличия я подождал еще сутки. Потом поднялся к тебе в келью. Твоя соседка вернула мне плащ, а на вопрос, где ты и почему отсутствуешь второй день подряд, лишь пожала плечами. Разумеется, это меня насторожило. Когда ты в очередной раз не явилась ни на утреннюю службу, пропустила обед и ужин, стало ясно, что твое отсутствие не было добровольным. Тогда я отправился к магистру Дорну, уже вполне понимая, что именно услышу.

Ивен продолжал говорить все тем же ровным, спокойным голосом:

– Дальше все оказалось достаточно очевидно. Я сопоставил уклончивые ответы Дорна с тем немногим, что сумел найти в профессорской секции архивов. О твоем даре, к слову, почти ничего нет. Он либо относится к запретной категории, либо стоит совсем рядом с ней. А когда Дорн начал уходить от прямых ответов о твоем местонахождении, – добавил Ивен, – к тому моменту я был почти уверен, что из подземных келий тебя придется именно забирать, а не навещать.

Он ненадолго замолчал, внимательно глядя на меня. Я все же заставила себя тихо сказать:

– Спасибо, что вытащил меня оттуда. Без тебя все закончилось бы намного хуже.

Ивен принял мою благодарность коротким кивком. Но в его холодных глазах появилось что-то цепкое и опасное.

– Вытащил, – наконец сказал он. – И с тех пор у меня появилось еще больше вопросов.

Ивен чуть подался вперед, положив локти на подлокотники кресла.

– Для простой Сновидицы со слабым, почти бесполезным даром, какой ты пытаешься казаться, вокруг тебя происходит слишком много странных вещей.

Я замерла.

Мои пальцы против воли сильнее сжали край одеяла.

Охренеть, как он это делает?

Только что он говорил спокойно. Даже мягко. Без нажима, без угроз, без обвинений. И все равно одним точным предложением словно снял с меня кожу, оставив все тайное почти на поверхности.

– Я не понимаю, о чем ты, – произнесла я наконец.

– Понимаешь, Мирена. И именно поэтому так старательно пытаешься выглядеть обычной.

Меня будто кипятком окатило. Пальцы впились в одеяло так сильно, что побелели костяшки.

– Обычной? – тихо переспросила я и почти выплюнула ему в лицо: – Да я каждый проклятый день пытаюсь выглядеть обычной! Но кому-то постоянно от меня что-то нужно! То воспитывают плеткой по рукам так, что я неделю не могу ни вещи постирать, ни голову нормально помыть. То запирают в ледяной келье и ждут, когда я наконец сломаюсь. То пытаются разобрать меня по частям в поисках истины, о которой сами толком ничего не знают.

Я резко вскинула голову, глядя прямо в глаза Ивену.

– Меня до сих пор трясет от слабости. Руки дрожат так, что я ложку держать не могу. Кожа чешется от раздражения. А волосы уже не помнят, когда в последний раз видели гребень.

Голос дрогнул, но я упрямо продолжила:

– Поэтому да. Я хочу жить как все. Выглядеть как все. Ходить по коридорам Обители живым человеком, а не скитаться по ним обескровленной тенью, о которой вспоминают только тогда, когда нужно применить очередное наказание или опробовать новую сумасшедшую идею.

Я сделала короткий прерывистый вдох.

– Я благодарна тебе, Ивен. Правда, – мой хриплый голос прозвучал неожиданно твердо. – Но на этом все. Не надо отрабатывать на мне свои способности. Я не твой гребаный учебный материал. Так что забирай свои подозрения и катись к наркару.

За ширмой в ту же секунду что-то звонко грохнулось об пол. Раздался испуганный вздох, потом – жалобный треск тонкого стекла. По палате сразу потянуло резким запахом лекарственных трав и спирта.

Мы с Ивеном одновременно повернули головы на звук.

За ширмой повисла такая напряженная тишина, что я почти видела лицо дежурной сестры.

Ивен перевел взгляд обратно на меня.

– Раз уж ты благодарна, я дам тебе возможность выразить эту благодарность иначе, – спокойно произнес он. – Расскажи мне о своем даре.

Я во все глаза уставилась на Хранителя. Внутри вспыхнуло такое ошеломляющее удивление, что на мгновение я даже забыла, как дышать. Я только что на всю лечебню послала его к наркару, а он вел себя так, будто второй половины моей фразы вообще не существовало. Либо Ивен обладал поистине непробиваемым самообладанием, либо считал мои проклятия несущественным шумом.

– Нет, – отрезала я.

Ивен даже не нахмурился. Он все так же спокойно и выжидающе смотрел на меня, словно мы вели светскую беседу, а не балансировали на грани взаимной ненависти. Впрочем, на этой грани стояла только я, а он, казалось, вообще существовал где-то вне обычных человеческих эмоций.

Ну, кроме одной.

Глубоко в холодных глазах, за этой безупречно ровной выдержкой, горел интерес. Чистый, спокойный и такой упрямый, что от него становилось по-настоящему страшно.

– Хорошо. Тогда расскажи, что с тобой происходит.

– Нет.

– Тогда, может быть, просто расскажешь о себе? – в его голосе проскользнула обманчиво мягкая интонация.

– Нет!

– Что ж, – произнес Ивен и наконец поднялся. – Тогда я выясню все сам.

Я подняла голову, глядя на него снизу вверх, и почувствовала, как к горлу снова подступает глухая злость. Зарница, как же меня воротило от него. От этой пугающей, почти стерильной проницательности. От ледяной уверенности в собственной правоте. И от этого проклятого желания во что бы то ни стало добраться до истины.

– Наркар тебе в помощь, – прошипела я сквозь зубы.

Ивен еще секунду смотрел на меня. Только тот же ровный интерес, от которого хотелось швырнуть в него стеклянный шар.

– Выздоравливай, Мирена, – спокойно сказал он и раздвинул ширму.

Я просила. Уговаривала. Обещала соблюдать все предписания лекарей и вовремя пить отвары. Даже попыталась объяснить, что в своей келье мне будет спокойнее. Но дежурная сестра осталась непреклонна и пресекла все мои попытки отпроситься на ночь в келью одной короткой, сокрушительной фразой. Ивен Арклей лично приказал лекарскому крылу держать меня под надзором до полного выздоровления.

В моем списке причин ненавидеть этого человека появился еще один жирный пункт.

Пришлось подчиниться. Я вернулась к своей койке, с глухим треском задернула занавеску и тяжело опустилась на постель. Некоторое время просто лежала, глядя в потолок и слушая приглушенные звуки лечебни.

Постепенно злость на Хранителя улеглась.

На ее место пришли другие мысли.

Буран.

Грудь сдавило тупой болью. Я изо всех сил пыталась внушить себе, что моей вины в случившемся нет, что это Дорн и наставницы обрекли животное на мучения, надеясь таким способом спровоцировать мой перенос. Но помогало это плохо. Память снова и снова возвращала меня в подземную келью. К тяжелому дыханию старого пса.

Хотелось позвать сестру и просто спросить, что с ним теперь. Однако услышать сухое «он умер» я была не готова. Поэтому я спряталась за глупой детской фантазией: пес жив и сейчас валяется где-нибудь возле кухни. Какая-нибудь добрая сестра уже поставила перед ним большую миску мясной похлебки с размоченным хлебом. Он ест шумно, жадно и время от времени причмокивает, когда со дна попадается особенно жирный кусок.

Картина получилась настолько отчетливой, что я почти увидела ее перед глазами.

Только боль никуда не исчезла.

За день я несколько раз думала о побеге из Крыла Лекарей. Сам по себе план казался вполне осуществимым: достаточно сказать, что иду умыться, выйти в коридор и свернуть не направо, к купальне, а налево – к выходу.

Останавливало только одно.

Стоит мне вернуться в свою келью и рухнуть на постель, как измученное болезнью и бессонницей тело провалится в сон. И тогда меня может вынести куда угодно. К чужаку в поместье Уоллов. В Иркалл. В ту черную пустоту между переходами. И именно в этот момент в келью нагрянут сестры с магистрами.

От этой мысли у меня похолодели пальцы.

Пришлось смириться с еще одной бессонной ночью в лечебне.

На следующий день меня лично осмотрел магистр Руарк.

Он пришел ближе к полудню. Высокий, сухощавый, с аккуратно подстриженными седыми волосами и узким лицом. Двигался он спокойно, без суеты, но рядом с ним сестры сразу становились тише и собраннее.

Руарк сел возле моей койки.

– Ну что, Мирена. Как горло?

– Лучше, магистр.

– Дышать больно?

– Уже нет.

Он кивнул, осторожно коснулся пальцами моего лба, затем проверил пульс на запястье и только после этого положил ладонь мне на горло и закрыл глаза, словно к чему-то прислушиваясь. Его руки были теплыми, а прикосновения – бережными.

Спустя несколько секунд Руарк открыл глаза и удовлетворенно кивнул.

– Значительно лучше.

– Это значит, меня уже можно отпустить? – с надеждой спросила я.

На губах магистра появилась едва заметная улыбка.

– Так не терпится вернуться к занятиям?

Я отвела взгляд.

– Я и так слишком много пропустила. Не хочу потом месяц догонять остальных.

Он вздохнул и перевел взгляд на дежурную сестру.

– Она хоть что-нибудь ест?

Сестра бросила на меня выразительный взгляд.

– Сегодня утром удалось уговорить ее на несколько ложек каши.

Мне сразу захотелось провалиться сквозь койку. Возразить было нечего. Желудок сводило от голода, но стоило проглотить хотя бы пару ложек, как к горлу тут же подкатывала тошнота.

Руарк потер переносицу, а потом сунул руку в карман камзола. На его ладони появилась конфета, завернутая в тонкую вощеную бумагу.

– Держи.

Я невольно улыбнулась. Конфеты после осмотров давно стали нашей маленькой традицией. Взяв ее, я крепко сжала сверток в ладони.

– После обеда можешь возвращаться к себе.

Он поднялся, поправил одеяло у моих ног и уже у ширмы добавил:

– Если съешь все, что принесет сестра. Так я хотя бы не буду переживать, что малейший порыв ветра унесет тебя вместе с плащом.

Сестра за его спиной тихо усмехнулась.

Я закатила глаза.

– Съем я ваш обед.

Только после этого Руарк выглядел по-настоящему довольным.

Я действительно съела все, что принесла сестра, и наконец получила долгожданную свободу. До кельи я дошла сама. Внутри было тихо, чисто и почти непривычно после шумной лечебни. Я успела только вернуть шар на стол, снять плащ и распахнуть дверцы шкафа, как поняла, что отдых отменяется: чистым осталось одно-единственное платье.

До ужина я провела время за стиркой, злясь на собственную слабость и проклятого чужака, из-за которого эти платья и пришлось отстирывать. К вечеру сил почти не осталось. Хотелось рухнуть на кровать и забыться глубоким сном, но пропустить трапезную я не могла. У меня было важное дело.

В трапезной я взяла небольшую порцию картофельного пюре с кусочком отварной рыбы и кружку теплого ягодного отвара, нашла взглядом Килана и направилась к нему. Он сидел у окна, чуть боком к залу, и что-то говорил девушке напротив. Сначала я заметила только ее темные, почти черные волосы, очень бледную кожу и привычную зеленую форму лекарского крыла. Я уже сделала несколько шагов в их сторону, когда увидела тонкие перчатки из гладкой черной кожи на ее руках.

В Обители этот знак знали все.

Он означал лишь одно: ее лекарская сила действовала наоборот. Она не заживляла раны и не снимала боль.

Она убивала.

Желание подходить к их столу тут же исчезло.

Таких, как она, в Обители боялись. Их не травили и не оскорбляли, но рядом с ними всегда оставалось больше свободного места. Вот и сейчас воспитанники за соседними столами инстинктивно держались подальше, стоило «черным перчаткам» сесть рядом.

Сама девушка к этому, кажется, давно привыкла. Она сидела, опустив взгляд в тарелку, и ни на кого не смотрела.

Я понимала эту закрытость. Тяжело, наверное, жить, зная, что люди всегда будут смотреть сначала на твой дар и только потом на тебя саму. Что любое случайное прикосновение способно превратиться в опасность. Что любимый человек никогда не сможет даже взять тебя за руку.

А вот Килана это, похоже, совершенно не волновало. Он сидел рядом как ни в чем не бывало и увлеченно рассказывал какую-то историю. И когда девушка подняла на него глаза и улыбнулась, у меня внутри что-то дрогнуло.

– Наркар, – выдохнула я и направилась прямо к их столу.

Подойдя, я осторожно поставила свой поднос на стол и, глядя прямо на девушку, спросила:

– Привет. У вас не занято? Можно мне присесть?

Она вскинула голову, и ее без того большие глаза округлились от удивления. Зато Килан, сидевший напротив, расплылся в такой широкой улыбке, что, казалось, готов был прямо сейчас вскочить и заключить меня в объятия.

– Мирена! – весело воскликнул он. – Садись, конечно! Мы как раз тебя вспоминали. Знакомься, это Эхна.

– Привет. Я из Крыла Сновидцев.

Девушка робко кивнула и тут же спрятала руки под стол, убирая с глаз черные перчатки.

Я опустилась на скамью рядом с ней и посмотрела на Килана.

– Это тебе. В знак благодарности, – сказала я и протянула руку через стол.

Разжав пальцы, я положила на его ладонь круглую мятную конфету – ту самую, которую совсем недавно получила от Руарка.

Килан удивленно моргнул, разглядывая леденец, а потом тихо рассмеялся.

– Ценю.

Он убрал конфету в карман плаща.

Эхна перевела удивленный взгляд с конфеты на Килана, но промолчала, по-прежнему не доставая рук из-под стола.

Я покосилась на ее почти нетронутую порцию и тихо заметила:

– Будешь отказываться от еды, Эхна, – станешь такой же, как я. Будем вместе ходить по коридорам и пугать младших, которые не хотят учиться.

Девушка вскинула голову. Ее пухлые губы дрогнули, и из груди вырвался короткий смешок. Она тут же попыталась скрыть его за кашлем, прикрыв рот ладонью.

Я повернулась к Килану:

– Я что, действительно настолько страшная?

Килан поперхнулся чаем и закашлялся, едва успев поставить кружку на стол. Вопрос явно застал его врасплох. На щеках проступил легкий румянец, а в глазах мелькнуло искреннее замешательство.

– Ну… – протянул он, лихорадочно подбирая слова и переводя взгляд с меня на Эхну, словно искал поддержки. – Синяки под глазами, конечно, знатные. Да и весу в тебе сейчас не больше, чем в сухой ветке. Но до звания монастырского пугала ты все-таки недотягиваешь.

Эхна снова прыснула в кулак, на этот раз даже не пытаясь изобразить кашель, а Килан, заметив это, облегченно выдохнул и подмигнул мне.

Мы начали есть. Несколько минут за столом стояла спокойная тишина. Потом Килан отставил кружку, чуть наклонился вперед и заговорил:

– Уже была у досок объявлений? Слышала, что Морвену удалось вернуть Лорнский перевал и старую дозорную станцию на дороге к Редвину.

Я покачала головой.

– Зато у Арского уступа почти вся цепь потухла. И две малые башни в Тавене, – с грустью добавила Эхна.

Я опустила взгляд в тарелку и заставила себя разломить вилкой оставшийся кусочек рыбы. Географию Морвена я знала достаточно хорошо, но ни одно из названий мне ничего не говорило. Это принесло короткое облегчение. Раз я никогда о них не слышала, значит, крупные города и важные торговые узлы пока не пострадали. А это означало, что стержень, который мы заменили, сработал не в полную силу. Потому что если бы Световая сеть рухнула, новости были бы куда страшнее.

– Ты с юга? – спросила я, внимательнее посмотрев на девушку.

Эхна отрицательно покачала головой.

– Я из Инверрея. Два часа на дирижабле от столицы.

А вот Инверрей я знала. Красивый и богатый город. Именно оттуда по всему Морвену везли знаменитое инверрейское сукно. Еще Инверрей славился Праздником цветов. Каждое лето его украшали цветочными фигурами и яркими лентами так щедро, что весь город превращался в огромный цветущий сад.

– А ты?

– Я из Рудра.

Эхна слегка нахмурилась, и я сразу поняла, что это название ей незнакомо. Рудр был маленьким рабочим городом на северо-востоке Морвена, выросшим вокруг каменных карьеров.

– Именно там добывали камень для световых башен, – пояснила я.

Килан вскинул брови и даже перестал жевать.

– А ты? – неожиданно спросила Эхна, повернувшись к нему. – Откуда ты, Килан?

– Наркар, – выругался он, отправляя в рот внушительный кусок мяса. – Я из Баллоха. Слышали о таком?

Я честно попыталась вспомнить хоть что-нибудь, но в голове было пусто.

– И сколько там световых башен? – спросила я.

По количеству башен обычно легко понимали, насколько важен город для Морвена. В крупных городах их ставили по две или три, чтобы даже при повреждении одной город оставался под куполом. В столице было сразу три внешних огня и центральная башня.

– Ни одной, – обезоруживающе улыбнулся Килан. – Единственной достопримечательностью нашей глуши была огромная мельница. Ну и скота хватало. Так что практики у меня в детстве было хоть отбавляй. А потом я удачно подлатал ногу коню старосты. И все. Прощай, счастливая жизнь, и здравствуй, анатомический справочник.

Заметив мое изумление, он рассмеялся.

– Да не смотри ты на меня так.

Я всегда думала, что самородков такой силы находят в крупных городах или в семьях потомственных целителей, а не где-то посреди деревенских пастбищ.

Судя по выражению лица Эхны, ее эта история удивила не меньше моего.

Килан перевел взгляд на нее, потом снова на меня и всплеснул руками.

– Все, хватит. Вы меня совсем засмущали. Давайте лучше есть, пока не остыло.

Мы закончили ужин и вместе направились в жилой корпус. За последние дни погода успела полностью перемениться. Снег, еще недавно укрывавший Обитель, почти сошел, превратив двор в царство луж, мокрого камня и раскисшей земли. Мне то и дело приходилось выбирать дорогу, осторожно переступая с одного сухого участка на другой, чтобы не забрызгать единственное чистое платье.

Оказалось, келья Эхны находилась на третьем этаже, совсем рядом с лестницей. Прощаясь, она робко кивнула нам и быстро скрылась за дверью. Мы с Киланом пошли дальше. Его комната была на пятом этаже, а моя – на шестом. Килан довел меня до двери, весело пожелал спокойной ночи и побежал к себе.

Когда я вошла в нашу келью, Ливия сидела на своей кровати и читала книгу, но стоило двери скрипнуть, как она обернулась. Несколько секунд она молча рассматривала меня.

– Выглядишь ты… – Ливия явно пыталась подобрать слово помягче, но в конце концов сдалась. – Паршиво.

Я только хмыкнула, проходя к своей постели. Спорить с очевидным не имело смысла.

– Зато сейчас я хотя бы в здравом уме, – ответила я, снимая обувь и стягивая платье. – Когда мне было тринадцать, Дорн поил меня настоем корня мандрагоры. Вот тогда было по-настоящему страшно. Сейчас было просто… сложно.

Я рухнула на кровать прямо в сорочке, рывком натянула одеяло до самого подбородка и закрыла глаза. Сил не осталось даже на то, чтобы повернуться на бок.

– Сегодня ты никуда не идешь? – спросила Ливия, покосившись на мое платье, брошенное на стул.

– Я даже по лестнице без посторонней помощи подняться не могу, – пробормотала я из-под одеяла. – В таком состоянии я точно никого не спасу. Сегодня только спать. И ничего больше.

– Доброй ночи, Мирена, – негромко сказала Ливия.

Я на мгновение открыла глаза.

– Доброй, – так же тихо ответила я.

И почти сразу провалилась в сон.

Я снова лежала на холодном полу подземной кельи. Камень под щекой был таким ледяным, что кожа сразу начала ныть от соприкосновения с ним. Холод поднимался снизу, просачивался через сорочку, забирался под ребра, в живот, в горло. Я попыталась подтянуть ноги к животу, но тело слушалось плохо. Оно было тяжелым, чужим. Я пыталась нащупать одеяло, чтобы хоть немного согреться, но вокруг был только скользкий, покрытый инеем гранит. Одеяла не было.

С трудом разомкнув веки, я всмотрелась в темноту, туда, где у стены должен был лежать Буран. Но Бурана больше не было. В углу царил непроглядный, глухой мрак. Я смотрела туда, пока глаза не начало жечь. Но ни дыхания. Ни шороха когтей по камню. Ни тяжелого собачьего вздоха. Ничего.

От этой пустоты стало хуже, чем от холода. Я закрыла глаза и попыталась сжаться еще сильнее, спрятать лицо в плечо, удержать хоть немного тепла внутри себя.

Зарница, как же мне было холодно.

Холодно и страшно. Я лежала, прижав руки к груди, и понимала: меня снова заперли. Снова оставили здесь. И в этот раз мне уже ни за что не выбраться наружу.

Я всех подвела.

Гэвина. Леди Уолл. Эвана и Брейна Уоллов, которых так и не смогла вывести. Мысли одна за другой цеплялись за долину Арен и тянули меня туда – в темный дом, к чужаку, к пленникам.

Хотелось плакать и просить у них прощения, но слез не было. Грудь сжалась. Из горла вырвался почти всхлип:

– Простите меня.

А потом что-то изменилось.

Сначала совсем немного.

Тишина осталась прежней. Темнота тоже. Вот только жесткий камень подо мной стал мягче, а за спиной разлилось тепло. Где-то совсем рядом появилось другое дыхание – глубокое и ровное. Сначала оно коснулось меня едва заметно, а потом я почувствовала, как за спиной поднимается и опускается сильная грудь. Тяжелая ладонь легла поверх моей руки, а горячее тело закрыло меня от холода так надежно, будто весь подземный мрак заканчивался у края этих объятий.

Я узнала эти руки раньше, чем позволила себе подумать о нем. В их движении была сонная, почти звериная потребность удержать рядом, согреть, не дать снова соскользнуть в глубины мрака.

Я лежала неподвижно, боясь разрушить это мгновение случайным движением.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль открыть глаза и понять, где я. В ледяной келье. В долине Арен. В чужой постели.

Но ее тут же смела другая: к наркару все… Правда подождет. Я не готова сейчас отказаться от этого тепла.

Я зажмурилась еще сильнее и уткнулась лицом в подушку. Его тепло было густым и тяжелым. Оно входило в меня, слой за слоем, вытесняя дрожь из ребер, из рук, из горла. А потом его щека осторожно коснулась моих волос у макушки, и клянусь, я почувствовала его поцелуй – такой нежный, что у меня внутри стало больно.

Я лишь сильнее вцепилась в его пальцы.

Он сразу обнял крепче.

Темнота вокруг уже не страшила. В ней было его дыхание у моей макушки, тепло груди у моей спины и ладонь, накрывшая мои пальцы. Иногда мне казалось, что где-то далеко все еще капает вода, а холод скребется по камню. Потом он делал вдох, и этот звук уходил. Все уходило.

Я проваливалась глубже, но его руки не отпускали меня. Даже сквозь сон. Чужак был рядом каждый гребаный миг. Может быть, именно поэтому мне больше не было так страшно.

Я проснулась еще до рассвета.

Несколько секунд лежала неподвижно, глядя в темный потолок. В келье было тихо. Ливия спала на своей кровати, завернувшись в одеяло почти с головой.

Зарница.

Я резко села на кровати и тут же потерла лицо ладонями.

Это был сон.

Разумеется, сон.

После болезни, подземной кельи и всего остального мне могла присниться любая чушь. Потому что иначе пришлось бы признать, что ночью я пересекла пол-Морвена, чтобы забраться в постель к мужчине, который большую часть времени манипулирует мной и использует в своих целях. Уже одно это выглядело достаточно скверно. Но память тут же подсунула еще одну крайне неприятную деталь: спать он обычно предпочитает без доброй половины одежды. От этой мысли мне захотелось немедленно утопиться в купели.

Нет.

Никаких перемещений не было.

Никаких чужих постелей тоже не было.

Был только сон.

Очень хороший сон.

И ради собственного душевного спокойствия я собиралась придерживаться этой версии до самой смерти. Я откинула одеяло и поспешила в купальню.

После службы воспитанники привычным потоком направились в трапезную, но я свернула к главному учебному корпусу. Война продолжалась, и на досках объявлений уже висели новые сводки. Меня не интересовали ни потерянные территории, ни очередные успехи Морвена. Я сразу отыскала строки о долине Арен. Неназванные по-прежнему удерживали ее.

Значит, шанс еще оставался.

Сегодня ночью, решила я, выведу Эвана Уолла, чего бы мне это ни стоило.

Все утро я мысленно готовилась к встрече с чужаком. Снова и снова перебирала возможные доводы, искала слова, которые заставят его сохранить сделку, несмотря на сорванные сроки. Вокруг текла обычная жизнь Обители: сменялись лекции, преподаватели объясняли новый материал, воспитанники отвечали на вопросы. Но все это проходило мимо меня, пока не началось занятие по истории.

Когда в аудиторию вошел Гэвин, я забыла, как дышать. Наши взгляды встретились, едва он поднялся на кафедру. В его глазах я прочитала тревогу – он смотрел на меня так, будто уже успел узнать о лечебне, о подземных кельях, о моем исчезновении на несколько суток. Я первой отвела взгляд.

Гэвин сухо поприветствовал воспитанников и начал урок. Я следила за каждым его движением. Он держался безупречно ровно, но я слишком хорошо его знала: едва заметная скованность в плечах выдавала, что рана на спине все еще причиняет ему боль. К тому же он выглядел бледнее обычного, и меня с запозданием кольнула вина. Я ведь даже не попыталась предупредить его об испытаниях Дорна. Слишком занята была собственным страхом, обидой и злостью. А он наверняка ждал. Ночь за ночью.

Когда урок подошел к концу и воспитанники начали собирать книги, я подняла руку.

Профессор Уолл посмотрел на меня.

– Мирена?

Я поднялась, чувствуя, как сразу несколько человек обернулись в мою сторону.

– Простите, профессор. Я пропустила несколько занятий и хотела бы узнать, как мне восполнить этот пробел.

Уголок его губ едва заметно дрогнул. На мгновение мне показалось, что он видит насквозь мою неуклюжую попытку остаться с ним наедине.

– Разумеется, Мирена, – спокойно ответил он. – Задержитесь после урока. Обсудим, что вы пропустили.

Пока аудитория пустела, я продолжала сидеть на своем месте, листая книгу, словно действительно пыталась понять, сколько тем успела пропустить. Только когда за последним воспитанником закрылась дверь, я поднялась и направилась к нему. Гэвин спустился с кафедры и остановился в нескольких шагах от меня.

– Как вы, Мирена? – тихо спросил он.

– Все хорошо, профессор, правда, – я попыталась улыбнуться, чтобы хоть немного разгладить суровую складку между его бровей.

Гэвин резко выдохнул.

– Я должен был вмешаться. Должен был поговорить с ним. Потребовать остановить это…

– Нет, – твердо перебила я его, глядя прямо в глаза. – Этого нельзя было делать ни при каких обстоятельствах. И мы оба это прекрасно знаем.

Он замер, всматриваясь в мое лицо.

– Мирена…

В одном этом слове было столько усталой нежности, что я невольно опустила взгляд.

– Вы поступили так, как должны были, профессор.

Чтобы перевести разговор, я скользнула взглядом по его безупречно застегнутому камзолу.

– Как ваша спина? Как рана?

В его глазах мелькнуло удивление, а затем его губы тронула редкая для него улыбка.

– Гораздо лучше, – признался он. – Пришлось обзавестись длинной чесалкой для спины. И, знаете, я уже вполне приловчился наматывать на нее чистые бинты, а потом обрабатывать рану.

Я не выдержала и искренне улыбнулась, представив статного, строгого профессора истории за этим совершенно нелепым занятием. Но улыбка быстро угасла.

– Простите меня, – сказала я, опустив глаза. – Я должна была прийти. Должна была помочь вам с перевязками, но…

– Нет, – мягко, но непреклонно перебил он. – Вы не должны рисковать больше, чем уже рискуете, Мирена. Забудьте об этом. Я справлюсь сам.

Я опустила голову, разглядывая носки собственных сапог.

Гэвин сделал шаг ближе. Его теплые ладони легли мне на плечи, и несколько мгновений он просто смотрел на меня сверху вниз. Потом руки скользнули к моей спине, и он притянул меня к себе. Спокойно и бережно. Я шагнула навстречу и прижалась щекой к его груди. Я стояла посреди пустой аудитории, слушала его дыхание над своей макушкой и постепенно осознавала, что все это происходит на самом деле.

Профессор Гэвин обнимал меня.

Меня!

Вот только… я не могла позволить себе раствориться в этих чувствах.

Я слишком хорошо помнила, каким Гэвин был еще несколько недель назад. Помнила его взгляд в тот момент, когда он узнал, что его родные живы. Помнила встречу с леди Уолл. Помнила облегчение, которое он так старательно пытался скрыть за привычной выдержкой.

И сейчас, стоя в его объятиях, я вдруг поняла, что готова снова вернуться в долину Арен. Готова снова встретиться с чужаком и выполнить то, что он потребует. Ради того, чтобы однажды этот груз наконец исчез из глаз Гэвина. Ради того, чтобы он больше не просыпался каждое утро с мыслью о брате и отце, оставшихся в плену. Ради того, чтобы еще раз увидеть эту редкую улыбку на его лице.

Тихий выдох сорвался с моих губ и растворился где-то у него на груди.

Он сидел в кресле Брейна Уолла так, будто уже успел присвоить себе не только поместье Уоллов и долину Арен, но и весь Морвен.

На меня он смотрел исподлобья. В светлых глазах застыл холодный расчет, под которым едва удерживалась ярость.

При этом в его позе было абсолютное, издевательское пренебрежение. Он развалился в глубоком кожаном кресле, закинув тяжелые, испачканные грязью ботинки прямо на стол Брейна Уолла. Он оперся локтем о подлокотник и небрежно подпер щеку кулаком. Другая рука лежала на втором подлокотнике.

И почему-то именно эту руку я представляла на своем горле. Поэтому просто стояла по ту сторону стола и смотрела на него, боясь даже вздохнуть глубже. Сейчас он совершенно не напоминал мне того чужака, которому я когда-то могла угрожать или с которым могла спорить. Передо мной был тот, кто едва удерживал себя, чтобы не переломить мне шейные позвонки прямо здесь и сейчас. И я совершенно не собиралась давать ему повод сорваться.

Когда он медленно опустил ноги, поднялся из кресла и обошел стол, внутри все похолодело.

– Тебе нужна моя помощь?

Четыре гребаных слова, смысл которых я осознавала, казалось, целую вечность. А когда наконец поняла, что вся эта ярость предназначалась не мне, а тому, кто запер меня в подземной келье, внутри стало странно пусто.

Это было страшно.

Это было неправильно.

И меня бесило, насколько сильно это на меня действовало.

– Мирена. Тебе. Нужна. Моя. Помощь? – повторил он, проговаривая каждое слово.

А у меня уже подкашивались ноги. Только упрямство заставляло меня стоять прямо и смотреть ему в глаза.

– Нет.

– Я могу убить всех и каждого, кто причиняет тебе боль.

На мгновение я закрыла глаза, отчетливо понимая: он действительно был способен это сделать.

Да, я не любила Дорна. После подземной кельи, после Бурана, после всего, что он со мной сделал. Но хотела ли я его смерти? Нет. Обитель оставалась моим домом, какими бы жестокими ни были ее правила. Единственным домом.

– Я справлюсь сама, – ответила я.

Он долго всматривался в мое лицо, но в конце концов коротко кивнул, принимая мой ответ.

– Переодевайся в одежду Лиллы. Сапоги оставь.

После этого развернулся и направился к двери, словно дальнейшее пребывание рядом со мной требовало куда больше терпения, чем у него оставалось.

Несколько мгновений спустя вошла Лилла со свертком одежды. На этот раз я даже не спорила. Спокойно стянула платье и сорочку, оставила их на краю стола, затем надела свободную темную рубашку и штаны. Поверх затянула широкий пояс. Закончив, натянула сапоги.

– Это из-за меня он злится? – спросила я Лиллу, присев на корточки и затягивая шнурок на втором сапоге.

Она посмотрела на меня так, что я сразу пожалела о вопросе.

– Он ждал тебя все это время.

Разум тут же услужливо нашел объяснение: конечно, ждал. Я была частью его плана. Его способом попасть туда, куда сам он пройти не мог. В этом не было ничего личного. Но тело решило иначе. Тепло разлилось под ребрами и поднялось к горлу – слишком мягкое, слишком опасное.

– В таком состоянии это особенно тяжело… – добавила Лилла. В ее голосе проскользнула странная, глухая нота. – Сдерживать силу под кожей.

Я замерла со шнурком в руках. Я никогда не видела, на что способен чужак, и до сих пор как-то не задумывалась об этом.

– Что это за сила? – спросила я, поднимая на нее взгляд.

Лилла посмотрела на меня внимательнее.

– Если ты здесь только ради Уоллов, тебе лучше не задавать лишних вопросов.

Я выпрямилась.

– Я здесь только ради Уоллов, – ответила я, пресекая любые другие толкования.

Ее взгляд мгновенно стал непроницаемым.

– Тогда твоя задача – открывать проходы и выполнять приказы. Остальное тебя не касается.

Лилла шагнула ко мне, развернула спиной к себе и принялась заплетать мои растрепанные волосы в тугую косу. Закончив, затянула ее кожаным шнурком и коротко бросила:

– Идем.

Мы спустились по широкой лестнице в холл поместья, где нас уже ждали чужак и Шед.

Мое сердце едва не пропустило удар, стоило мне взглянуть на Шеда. Металла на его теле было столько, что он производил впечатление безжалостного головореза, вышедшего на тропу войны. Два длинных изогнутых меча перекрещивались за его спиной, рукояти метательных клинков темнели в креплениях на груди и широком кожаном поясе, а за голенищами высоких сапог угадывались очертания тяжелых ножей. После арсенала Шеда вооружение чужака выглядело почти смехотворным – всего один клинок, спрятанный в сапоге. У Лиллы оружия и вовсе не было.

Чужак шагнул вперед и протянул мне фотографию. Это был снимок огромной Световой башни. Мой взгляд тут же заскользил по стеклянным сферам на верхней открытой площадке, пересчитывая их, хотя ответ я уже знала.

Пятнадцать.

Внутри все похолодело.

Вот же наркарова задница.

Мы шли в Солас-Мор. В столицу. На эту проклятую башню, потому что во всем Морвене только на ее вершине возвышалась пятнадцать сфер.

– Проблемы? – спросил чужак.

Да. Наркар тебя побери, проблемы. Размером со столицу.

– Я не поведу вас в Солас-Мор, – сказала я, сжимая фотографию в руке.

Я подняла голову и с вызовом посмотрела прямо в холодные глаза чужака. Сейчас я отказывалась быть единственным оружием и прекрасно понимала, чем это может закончиться. Если чужак решит, что я больше не нужна, я не успею ни призвать тени, ни открыть проход. Но голос все равно прозвучал ровно:

– Что будешь делать, чужак? Убьешь меня?

Уголок его губ едва дернулся, но в глазах не изменилось ничего.

– Нет, – ответил он. – Убью Уоллов. Раз от них больше не будет пользы. А вместе с ними и всех пленных.

Меня будто ударили под дых. Воздух вышибло из груди так резко, что я не сразу смогла вдохнуть. Перед глазами вспыхнул сырой погреб поместья: люди, сидящие у стен, бледные лица, усталые взгляды. Почти тридцать человек, чья жизнь только что оказалась в моих руках.

Я упрямо сжала кулаки, не позволяя себе отвести взгляд.

– На башне тоже будут люди. У каждого из них есть семья. Кто-то чей-то сын, чей-то муж, чей-то отец. Я не хочу их убивать, чужак. Придумай другое задание. Любое. Но в Солас-Мор я вас не поведу.

Чужак несколько секунд молча разглядывал меня.

– Другого задания не будет, Сновидица, – сказал он ровно. – Либо мы сейчас идем на башню, и гибнут стражи. Либо ты призываешь свои тени и уходишь обратно в Обитель. В этом случае можешь больше не появляться здесь. Потому что все, кого ты видела в погребе, включая оставшихся Уоллов, умрут этой ночью.

– Какая же ты мразь.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

В холле повисла тяжелая, звенящая тишина. В этой тишине я вдруг слишком отчетливо услышала собственное сердце. Оно билось быстро, неровно, гулко отдаваясь где-то в горле и висках, и на какой-то безумный миг мне показалось, что этот стук слышит все проклятое поместье.

– Выбирай. Либо пленные в погребе, либо стражи на башне. Одни выживут, другие умрут.

– Катись в…

Он вскинул бровь.

Я захлопнула рот и отвела взгляд.

Губы чужака тут же тронула жесткая усмешка. Он словно видел меня насквозь и прекрасно знал, какая битва шла у меня внутри. И будь я проклята, если солгу, в этот момент его это откровенно забавляло.

– Ты отдашь мне Эвана, – сказала я. – Брейна Уолла и всех пленных из погреба.

Чужак коротко щелкнул языком и покачал головой.

– Эвана и людей из погреба можешь забрать. А вот насчет Брейна Уолла мы поговорим отдельно, когда все закончится.

Я стиснула зубы, но все же кивнула.

– Что от меня требуется?

– Твоя задача – провести нас троих на самый верх, – начал чужак. – А потом постараться не сдохнуть и не вывалиться из сна. Мы идем не на экскурсию, Сновидица. Мы идем разрушать все, до чего дотянемся.

Он качнулся вперед совсем немного, и на одно глупое мгновение мне показалось, что сейчас он все-таки подойдет. Просто сократит это расстояние между нами и скажет, что все это – какая-то дурацкая шутка. Но движение оборвалось почти сразу. Чужак остался на месте, только челюсть у него напряглась, а пальцы сжались в кулак.

– Меня не будет рядом, Мирена. Я не смогу удержать тебя в пределах сна, если ты испугаешься или тебя ранят.

Затем он опустил взгляд на фотографию в моей руке и заговорил уже спокойнее:

– Потом выведешь нас обратно тем же способом. Если справишься – заберешь Эвана Уолла и остальных пленных. Если что-то пойдет не так…

– Я знаю. Я все поняла, – перебила я его и, упрямо вздернув подбородок, ответила его же словами: – Я сделаю все возможное, чтобы не сдохнуть и не вывалиться из сна.

Я протянула руки. Дождавшись, когда их пальцы сомкнутся на моих запястьях, глубоко вдохнула и позволила тьме поглотить окружающий мир. Холл поместья исчез. Вместе с ним растворились стены, потолок и свет. Осталась только чернота – без глубины, расстояний и границ. И мы четверо – слишком четкие и реальные для места, в котором вообще ничего не должно было существовать.

Я сосредоточилась на фотографии Световой башни, выстраивая в голове каждую деталь верхней площадки, когда тишину неожиданно нарушил голос Шеда.

– Хм, а здесь… мило.

Я лишь сильнее стиснула зубы, стараясь удержать образ.

– Нет, правда, – продолжил он, неторопливо оглядывая бесконечную пустоту вокруг. – Никогда не видел ничего подобного. Даже любопытно стало… Если потрахаться здесь, как оно вообще по ощущениям будет?

Я уставилась на Шеда.

Башня перед глазами дрогнула и поплыла. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы выкинуть его слова из головы. Мы собирались проникнуть в самое охраняемое место Морвена, а этот идиот решил поразмышлять о таком посреди перехода.

Лилла до этого молчала, но теперь лениво повернула голову к Шеду. Ее взгляд скользнул по его лицу, затем неторопливо опустился ниже – к широкой груди, ремням, пересекающим торс, к поясу, увешанному оружием. Еще ниже. И только после этого она медленно прикусила нижнюю губу.

– Я бы проверила.

Он вскинул брови, явно не ожидав получить поддержку своей безумной идеи.

– Еще одно слово, – холодно произнес чужак, – и я оставлю вас здесь выяснять ответ самостоятельно.

Шед шумно вздохнул.

– Чего рычишь? Я просто пытался немного разрядить обстановку. А ты сразу в штыки.

Пальцы Шеда заметно дрогнули на моем запястье, словно к рукояти клинка он привык куда больше, чем к подобным прикосновениям.

– Только попробуй отпустить мою руку, – процедила я, поднимая на него взгляд. – И это милое местечко очень быстро превратится в твою могилу.

– Мирена, – негромко произнес чужак. – Мы долго будем здесь стоять?

– Пока вы не прекратите трепаться.

Я снова заставила себя сосредоточиться.

Пятнадцать сфер. Каменная площадка. Массивный шпиль в центре…

Большой палец чужака медленно скользнул по внутренней стороне моего запястья. Движение было настолько легким, что его можно было принять за случайность. Наверное, так оно и было. Он даже не смотрел на меня.

Но затем движение повторилось.

Я замерла. Абсолютно все мысли оказались намертво прикованы к этому неожиданно мягкому прикосновению.

Да что со мной вообще такое?

Меня не должны волновать ни их разговоры, ни их идиотские шуточки, ни тем более чужие пальцы на моей коже. Где-то в погребе до сих пор сидели люди. Вот о чем мне следовало думать.

Я зло выдохнула и снова заставила себя сосредоточиться на башне.

Пятнадцать сфер. Каменный круг площадки. Высокий шпиль в центре…

И в этот момент большой палец снова едва заметно скользнул по коже.

Да чтоб вас всех…

Зарница, дай мне сил открыть этот проклятый переход.

Когда я была маленькой, я мечтала увидеть Световую башню в столице. Наверное, об этом мечтает каждый ребенок в Морвене, ведь во всем королевстве не было места величественнее. А теперь я стояла на самой ее вершине и медленно открывала проход, убирая клубящуюся тьму с нашего пути.

Сначала в меня ударил ветер. Следом – запах горячего масла и едкая вонь, словно где-то неподалеку разбили колбу с алхимическим составом. После проступил темный камень под ногами, потом – размытые пятна молочного света, а затем из темноты выросли высокие стеклянные сферы. И только тогда я поняла, какой огромной была вершина башни. В книгах она казалась почти игрушечной – маленький круг с пятнадцатью сферами по краю. В реальности каждая из них была выше человеческого роста. Между ними могла свободно разойтись целая толпа. В самом центре поднимался массивный шпиль, и именно на нем я сосредоточила все свое внимание.

– Гиштар, – глухо выдохнула Лилла и болезненно передернула плечами.

Шед скрипнул зубами и мотнул головой.

– Я еще даже не выпил, а башка уже раскалывается так, будто по ней лупят кузнечным молотом.

Только тогда до меня дошло, что вся эта конструкция еще и гудит, заставляя неназванных скрипеть зубами и сыпать ругательствами.

Едва мысль оформилась, как воздух над нами прорезал свист болтов. Стража, рассредоточенная по краям площадки, среагировала мгновенно.

Я даже не успела испугаться.

Перед глазами мелькнула серебристая вспышка, и болт, который мгновение назад летел мне в грудь, разлетелся щепками. Шед хмыкнул. Я даже не заметила, когда он успел обнажить свои изогнутые мечи.

– Неназванные! – раздался чей-то сорванный крик.

Голос тут же подхватили другие.

– Неназванные на башне!

– Башня жрет им нутро! Добейте тварей, пока они держатся на ногах!

Командир не успел договорить. Черный шип тьмы ударил его в плечо, но он лишь пошатнулся.

– Промахнулась, стерва, – прохрипел он и снова поднял голос. – К шпилю! Не дайте им приблизиться к шпилю!

– Умный, зараза, – прошипела Лилла и снова подняла руку.

Между пальцами сгустилась тьма, превращаясь в узкие черные шипы, похожие на метательные ножи. Лилла выбросила руку вперед.

Командир даже не успел поднять меч. Первый удар вошел ему в сердце, второй – в основание шеи.

– Я не промахиваюсь, – процедила она сквозь зубы.

В этот момент воздух снова рассек свист болтов.

Клинки Шеда задвигались с такой скоростью, что взгляд успевал различать лишь короткие серебристые дуги, вспыхивающие в молочном свете сфер. Болты, летевшие в нас, ударялись о сталь и уходили в сторону.

Несколько темных росчерков пересекли площадку и ударили в стражей на противоположной стороне. Двое рухнули сразу. Еще одного отбросило назад. Он врезался спиной в каменную балюстраду, нелепо перегнулся через край и исчез за ним.

Я зажмурилась, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота.

Со стороны лестницы поднялся шум: тяжелые шаги, лязг доспехов, короткие злые выкрики. Чужак оказался рядом; его рука жестко легла мне на талию, и в следующую секунду мир смазался. Одним резким рывком он буквально выдернул меня из-под летящих снарядов. Я даже не успела понять, как оказалась в нескольких шагах в стороне, прижатая к одной из стеклянных сфер.

– Пришла в себя?

Я вскинула голову.

Чужак стоял рядом, нависая надо мной. Он убрал прядь волос, выбившуюся мне на лицо во время рывка, и скользнул пальцами по щеке.

– Сиди здесь.

В следующую секунду ладонь исчезла, кожу сразу обжег ночной холод. Он отвернулся и пошел обратно к центру площадки, где возвышался высокий шпиль. Остановившись у самого основания, чужак замер и вытянул руки. В следующее мгновение по шпилю побежали темные трещины. Они стремительно расползались во все стороны, ветвились, переплетались и охватывали все новые участки металла. Следом потянулся глубокий, протяжный скрежет.

Один из стражей заорал так, что голос сорвался на хрип:

– Они ломают шпиль!

– Почему они еще не подохли?! – донеслось снизу, из тесноты лестницы, где люди давили друг друга, пытаясь быстрее выбраться наверх.

– К шпилю! – рявкнул кто-то, проталкиваясь сквозь своих. – Не дайте им закончить!

Стражников становилось все больше. Те, кто находился наверху с самого начала, уже лежали на камне. Но со стороны лестницы продолжали появляться новые. Шед двигался с пугающей точностью, встречая каждого и не позволяя страже растечься по вершине башни.

Я всю жизнь читала о войне. О битвах писали в книгах. Профессор Уолл часами разбирал походы и объяснял логику чужих побед. Там война была линиями на картах, датами и решениями полководцев. Люди двигались аккуратными рядами и умирали где-то за пределами страниц.

Но никто никогда не рассказывал, как на самом деле звучит человек, которому пробили горло.

Один из стражников рухнул на колени возле лестницы, обеими руками зажимая шею. Из-под его пальцев толчками выплескивалась кровь. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха из раны вырывалось влажное бульканье. Он медленно завалился набок и затих.

Меня замутило.

В нескольких шагах дальше Шед перехватил удар меча и с такой силой врезал противнику плечом в грудь, что я отчетливо услышала хруст. Стражник отлетел назад, ударился головой о гранит и остался лежать неподвижно.

Я стояла, упираясь лопатками в выгнутое стекло, и смотрела на площадку. Когда одному из стражников удалось проскочить мимо мечей Шеда, он сразу бросился к чужаку. Тот по-прежнему неподвижно стоял у массивного шпиля. На поверхности металла открывалось все больше трещин. Казалось, весь кровавый хаос вокруг перестал для него существовать. Решив, что тот беззащитен, стражник на бегу занес меч.

Он не успел сделать и двух шагов. С ладони Лиллы рванулась длинная полоса тьмы. Она обвилась вокруг шеи стражника и резко натянулась. Мужчину буквально сорвало с ног. Его потащило по серому камню обратно через всю площадку. Он остановился лишь в шаге от нас.

Стражник еще пытался судорожно вдохнуть, цепляясь пальцами за удушающую петлю тьмы, но Лилла уже была рядом. Ее кожаный сапог опустился прямо на горло мужчины. Раздался резкий сухой хруст – совсем рядом со мной, так близко, что я почти кожей ощутила этот звук.

Желудок мгновенно скрутило болезненным спазмом, во рту разлилась жгучая горечь, и меня вырвало прямо на серый гранит площадки. Я зажмурилась до рези в глазах, чувствуя, как предательски подгибаются колени.

Несколько секунд я просто стояла, согнувшись и упираясь ладонями в колени. Гул в ушах сливался со звоном клинков и человеческими криками.

– Гиштар, он убийственно красив, – выдохнула Лилла, вставая рядом со мной.

Я вытерла рот рукавом, заставила себя выпрямиться и проследила за ее взглядом. Он был прикован к Шеду.

Гигант никому не позволял прорваться к центру. Даже отсюда было видно, как на шее и плечах перекатываются напряженные мышцы.

– Ты сейчас серьезно? – не выдержала я.

– Абсолютно, – глухо отозвалась она, даже не посмотрев в мою сторону. – Посмотри на этот замах. На то, как перекатываются мышцы под кожей, когда он наносит удар. Грех не залюбоваться, особенно если это последнее, что я увижу.

– Что за чушь ты несешь про последнее?! – вспылила я, и собственный голос показался мне оглушительно громким. Уже тише я добавила: – Вы же неплохо справляетесь.

– Мы – да. А вот ты – нет. Ты исчезаешь, Сновидица, – жестко, без тени прежней усмешки сказала она.

Я растерянно моргнула, и в ту же секунду до меня дошло. Мир перед глазами терял цвета, а по краям обзора уже собирались густые тени. Меня тянуло обратно, в стены Обители, и, если я проснусь прямо сейчас, они останутся здесь запертыми.

Наркарова тьма.

Я резко втянула воздух и попыталась ухватиться за руку Лиллы, но она убрала ее раньше.

– Не хватай меня. Я нужна им.

На лекциях нас учили распознавать первые признаки распада сна. Нас учили цепляться за детали окружающего мира, и я тут же попыталась сделать именно это, но вокруг была лишь кровь, в которой отражался безумный молочный свет. Я видела раскрытый в немом крике рот стражника, которого Лилла протащила через половину площадки. Чуть дальше, у подножия балюстрады, валялась отрубленная рука. Рядом хрипел другой страж – его грудная клетка была неестественно вмята внутрь после удара Шеда. Каждый из этих образов вызывал новую волну тошноты и тянул меня прочь отсюда.

Нас учили сосредотачиваться на ощущениях, но я чувствовала лишь дрожь в коленях, кислую горечь во рту и тяжелый страх, осевший под ребрами.

Нас учили слушать звуки, но вместо устойчивого якоря вокруг были лишь лязг мечей и крики у лестницы.

Нас учили удерживать запахи, но воздух вонял кровью, горячим маслом, гарью и моей собственной рвотой у ног. Все, что должно было удержать меня здесь, превращалось в новую причину проснуться.

Нас учили помнить цель, и я попыталась ухватиться за нее. Но даже лицо Гэвина не могло перекрыть кровь, хруст костей и страх, который уже тащил меня обратно в безопасную темноту сна.

Все, чему меня учили десять лет, внезапно оказалось бесполезным. Тогда я перевела взгляд в самый центр площадки, туда, где стоял чужак.

Трещины от центра уже добрались до краев площадки. Они вползали на металлические опоры. Золотистые обручи, удерживающие стеклянные сферы, тускнели и медленно деформировались. Молочный свет внутри них гас, стекло становилось мутным, кровь на камне темнела до черноты. Только чужак у шпиля оставался слишком четким, слишком настоящим.

– Бездна вас раздери! Почему они еще дышат?! – донесся яростный крик со стороны лестницы.

– Рубите, братцы! – полетело в ответ.

На площадку хлынула новая волна стражей. Двое бросились на Шеда. Он отбил удар одного, развернулся и рассек ему плечо до самой груди. Брызнула кровь. Мужчина повалился назад, сбивая с ног тех, кто поднимался следом. Второй нырнул под движение меча и ударил снизу коротким ножом, почти в упор. Шед не успел отшатнуться, и лезвие вошло под ребра, прорезав кожаную защиту. Гигант скрипнул зубами, врезал противнику локтем в лицо и отшвырнул его в мою сторону.

Шед покачнулся и отступил на полшага назад, перенося вес для очередного взмаха. Но под его сапогом оказалась вздыбленная, расколотая чужаком гранитная плита. Шед падал, а стражник уже видел его открытое горло.

Жилистый боец ударил снизу вверх, направляя клинок прямо под подбородок Шеда.

– Нет! – крик Лиллы резанул сквозь шум боя.

Еще мгновение назад она стояла возле меня. Потом темный силуэт мелькнул перед стражником. Черная петля захлестнула его шею и натянулась. Лилла резко развернулась и рванула петлю через плечо. Инерция броска сделала остальное: стражника сорвало с ног, перевернуло через ее плечо и впечатало в камень. Лилла уже стояла над ним. Петля в ее руках натянулась до предела. Раздался короткий влажный хруст.

Одна из опор недалеко от меня просела с низким стоном металла. Сфера дрогнула, раскололась и осыпалась на гранит мутной крошкой.

Я вскрикнула, когда за моей спиной хрустнуло стекло, и рванулась вперед, пытаясь убраться подальше, но руки чужака накрыли меня со спины. Горячие, почти обжигающие. Одна рука легла поперек груди, прижимая меня к твердому телу, другая закрыла голову и шею, пригибая вниз, под его плечо. Он буквально вдавил меня в себя, закрывая широкой грудью от острых осколков. Тяжелые куски ударили по его спине, плечам и рукам, осыпаясь под ноги мутной крошкой.

Мир перестал расползаться по краям. Наоборот, он вдруг стал болезненно плотным и осязаемым. Возникло странное ощущение, будто именно чужак каким-то образом удерживает меня во сне.

Я чувствовала его горячее тело за спиной, ровное дыхание у виска и этот запах нагретого металла от его кожи.

Я видела его только краем глаза: линию скулы, светлые волосы, подсвеченные молочным сиянием сфер, изгиб губ и неподвижный взгляд, направленный куда-то поверх площадки. В этот момент он казался чудовищем с неприлично красивым профилем, вырезанным холодным светом башни.

А хуже всего было то, что рядом с ним я переставала бояться.

– Даже не вздумай бросать меня, Сновидица, – сказал он мне в висок низким голосом.

Потом его руки исчезли.

Колени подкосились. Я опустилась прямо на осколки, чувствуя, как острые грани впиваются в кожу.

Вокруг одна за другой умирали сферы. Трещины покрывали их изнутри, молочный свет вспыхивал и гас. Огромные стеклянные оболочки оседали под собственным весом и с грохотом обрушивались на камень.

Наркар, во что я ввязалась?!

Где-то совсем рядом обрушилась еще одна сфера, и я машинально подняла голову. Ко мне приближался стражник. Между нами оставалось всего несколько шагов. Его лицо было залито кровью, а в поднятой руке поблескивал меч.

В панике я выставила перед собой пустые ладони и закричала первое, что пришло в голову:

– Стой! Меня нельзя убивать! Я без оружия! Я пленница! Я их пленница!

Стражник на мгновение замер. Этого мгновения мне хватило, чтобы швырнуть ему в лицо пригоршню стеклянных осколков. Мужчина выругался и отшатнулся, закрывая глаза, а я тут же потянулась к теням. Чернота послушно сомкнулась вокруг меня. Крики, звон стали и треск разрушающейся башни начали отдаляться, словно их накрывало слой за слоем тяжелой тканью, пока не исчезли вовсе.

Я распласталась в темноте, цепляясь за нее руками, мыслями, страхом – лишь бы не дать себе вывалиться обратно в Обитель.

Нет.

Только не сейчас.

После всего, что случилось на башне, эта пустота казалась спасением. Здесь не было ни запаха крови, ни ледяного ветра, ни звона бьющегося стекла, ни чужих криков. Вообще ничего, кроме моего тяжелого дыхания и гулкого стука пульса в ушах. Я лежала в черноте, раскинув руки и ноги, чувствуя, как постепенно отпускает дикий спазм в желудке. Дыхание выравнивалось. Сердце билось спокойнее. Даже мысли замедлялись и расплывались.

Хотелось просто лежать в этой тишине и ни о чем не думать. Минуту. Час. Всю ночь, если потребуется.

Вот только оставаться здесь было нельзя.

Я зажмурилась, потом резко села и подтянула одно колено к груди.

В голове сразу возникла мысль: бросить их всех на этой гребаной башне под арбалетными болтами и просто уйти. Пусть выпутываются сами – мне плевать, что с ними станет. Я должна вернуться в поместье Уоллов и спасти пленных.

Вот только как именно?

Почти тридцать человек.

Даже если выводить их небольшими группами, по трое или четверо за раз, а я почему-то сильно сомневалась, что смогу удержать больше, на это уйдет не одна ночь. Каждый проход забирал силы. Каждый перенос выматывал сильнее предыдущего. Да я и половины не выведу, как из носа хлынет кровь.

И это если все пройдет идеально.

А идеальным не было ничего.

С чего я вообще решила, что Шед и Лилла были единственными неназванными в поместье? Что если стоит мне начать вытаскивать пленников из погреба, как из темноты снова ударят арбалетные болты? Или что-нибудь похуже?

Тогда я проснусь уже в Обители. В своей постели, изрешеченная тьмой так, что даже магистр Руарк ничего не сможет сделать. И вот тогда Дорн наконец получит доказательство, которого добивался столько лет. Правда, воспользоваться им уже не успеет.

Ливия избавится от угрюмой соседки, которая приносит одни неприятности.

А Хранитель…

Я поморщилась.

О Хранителе сейчас думать совершенно не хотелось.

Шумно выдохнув, я потерла лицо ладонями.

План был дерьмовый.

Проблема заключалась в том, что другого у меня не было.

– Зарница, почему все так сложно? – пробормотала я в пустоту.

В архиве все выглядело гораздо проще: я часами сидела над книгами, разбирая старые войны и чужие сражения. Полководцы на страницах получали донесения, спорили с советниками, переставляли флажки с одного холма на другой и только потом отдавали приказы. Они могли думать днями, неделями и все равно умудрялись принимать идиотские решения, отправляя людей на убой.

А у меня не было ни советников, ни донесений, ни карт, ни даже пяти проклятых минут, чтобы понять, что вообще происходит. Только пустота вокруг и необходимость принять решение прямо сейчас.

И оно обязательно должно было оказаться правильным.

Уроды, чтоб вас тьма поглотила!

А делать-то что?

Я выдохнула последние остатки покоя, который дарила эта тьма. Через силу, чувствуя, как ноет все тело, заставила себя подняться.

Сволочи. Какое же это все дерьмо.

Я вытянула руки вперед, нащупала ментальный контур башни и с силой продавила проход, возвращая себя обратно.

Когда тьма немного рассеялась, на одно короткое мгновение мне даже показалось, что за время моего отсутствия ничего не изменилось. Трещины на сером граните продолжали расти. Сферы – рушиться и с грохотом оседать на плиты. Молочный свет внутри оставшихся стремительно угасал, будто кто-то одну за другой задувал огромные лампы. Шпиль по-прежнему возвышался над площадкой, но что-то внутри огромной конструкции умирало прямо на глазах.

Когда последняя сфера с оглушительным звоном обрушилась, чужак покачнулся, сделал шаг назад и упал на колени. А потом просто завалился на камень. Тяжело перевернулся на спину и уставился в темное небо над башней.

Вот и все.

По крайней мере, для него все закончилось.

Признаюсь, эта картина врезалась мне в память: безоружный неназванный, лежащий на окровавленных плитах и спокойно смотрящий в небо.

В следующий момент тени охватили его тело. Я коснулась ладонями его груди, и чужак едва заметно повернул голову в мою сторону. Сердце под ладонями колотилось как сумасшедшее.

– А я думал, ты сбежала, Сновидица, – тихо сказал он.

– Сбежишь тут, – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. – Когда десятки людей уже погибли, а тридцать человек все еще заперты в погребе.

По его губам скользнула слабая улыбка.

Он медленно поднял руку и накрыл мою ладонь своей. Движение вышло таким тяжелым, словно на большее сил уже не осталось. Кожа оказалась обжигающе горячей. Я инстинктивно попыталась отдернуть руку, но его пальцы тут же сжались, удерживая.

Потом веки опустились. Пальцы еще несколько мгновений удерживали мою ладонь, а затем хватка ослабла, и рука тяжело соскользнула вниз.

Я стиснула зубы и подняла голову. Шед и Лилла все еще оставались возле лестницы.

– Хватит на сегодня смертей, – негромко сказала я, прекрасно зная, что оба услышат. – Уходим.

Лилла начала отступать к нам, не прекращая атаковать. Тьма сорвалась с ее пальцев, приняла форму длинного копья и, мелькнув черной вспышкой, тут же нашла новую цель среди стражников. Те продолжали высыпать на площадку и широкой дугой расходились от лестницы, пытаясь занять более выгодные позиции. Теперь стражники тянулись уже не к шпилю, а к черному мареву перехода и двум неназванным перед ним.

Несколько арбалетов одновременно поднялись в сторону прохода. Первый болт, сорвавшийся с тетивы, Шед успел встретить сталью. В следующее мгновение гигант замахнулся и с силой швырнул один из своих мечей через площадку. Лезвие с глухим ударом вошло в грудь арбалетчику, уже поднимавшему оружие для выстрела. Мужчину отбросило назад.

Шед наклонился, выдернул из голенища клинок и метнул его почти без замаха. Он вошел другому стрелку точно в горло. Стражник захлебнулся криком, выронил арбалет и рухнул на камни, зажимая рану руками.

После этого у Шеда остался только один меч.

– Лилла! Какого Гиштара ты ждешь?! – прорычал он.

– Тебя, милый, – отозвалась она, даже не оборачиваясь.

Шед тихо выругался.

Он рванул к Лилле. Меч в руке гиганта описал короткую тяжелую дугу, заставляя людей шарахнуться назад, а потом Шед просто сгреб ее поперек тела, прижал к себе одной рукой и шагнул в клубящееся марево. Но в последний момент в воздухе снова свистнуло – два болта один за другим глубоко вошли ему в спину между лопатками. Гигант глухо зарычал, но устоял на ногах.

– Шед! – успела выдохнуть Лилла.

– Гиштар… – прорычал он.

В следующий миг нас наконец поглотила чернота перехода.

Чужак неподвижно лежал передо мной на спине. Я сидела рядом на коленях, прижимая ладони к его груди. Лилла стояла за моим левым плечом. Шед оказался справа, одной рукой удерживая меч, второй – мое плечо, и из-за этого нелепо согнулся, будто собирался отвесить нам обеим церемонный поклон.

– У тебя кровь, – зачем-то сказала я, глядя на темное пятно, расползающееся по боку гиганта.

Шед повернул голову в мою сторону. В этой темноте его лицо казалось серым от усталости.

– Тебя обязательно держать? – спросил он.

Несколько секунд я тупо смотрела на него.

– А еще у тебя два болта в спине. Ну, на случай, если ты не заметил, – ответила я, сильнее сжимая пальцы на груди чужака.

Шед помолчал, словно обдумывая услышанное. Потом негромко хмыкнул.

– У меня нос чешется, – неожиданно сообщил он. – Можешь почесать?

Лилла подняла руку и несколько раз поскребла ему нос кончиками ногтей. Шед тут же послушно подался вперед и даже слегка приподнял подбородок. Мне показалось, что еще немного и этот огромный мужчина просто заурчит от удовольствия.

– Вернемся в поместье, я сама сниму с тебя одежду и лично обработаю каждую рану, – тихо пообещала Лилла, и в ее голосе прозвучало что-то настолько интимное, что я невольно отвела взгляд. – Но сначала смоем с себя эту дрянь.

Шед заметно расслабился.

– А после этого я намерен сожрать половину запасов из погреба Уоллов и выпить все, в чем есть хоть какой-то градус. Хватит с меня этой столичной магии на сегодня.

– Составлю тебе компанию, – отозвалась Лилла. – А потом…

Но я не дала ей договорить. Если не заткнуть этих двоих сейчас, скоро мне придется выслушивать подробный план того, чем они собираются заняться дальше.

– Из-за вас я так и не успела толком рассмотреть ночную столицу, – проворчала я.

– Это печально, – невозмутимо отозвалась Лилла.

Я так и не поняла, издевается она или действительно сочувствует.

Решив не забивать этим голову, я сосредоточилась на месте, куда нам нужно было вернуться. Тьма вокруг нас начала расходиться, и через мгновение я открыла проход прямо в холл поместья.

Тьма еще не успела окончательно рассеяться, а Шед уже подхватил своего командира на руки и потащил его обмякшее тело вверх по лестнице. Голова чужака откинулась назад, а одна рука бессильно свесилась вниз. Я осталась сидеть на полу, глядя на два болта в спине Шеда и кровавую дорожку, тянущуюся за ним.

Это вообще возможно, чтобы человек с дырявой спиной так себя вел?

Где-то наверху с глухим стуком открылась дверь, и только тогда я вздрогнула. Напомнив себе, что ночь еще не закончилась, я заставила себя подняться и пошла следом.

Шед, тяжело дыша, занес чужака в одну из комнат и уложил прямо в ванну, наполненную колотым льдом. Куски с сухим хрустом разошлись под тяжелым телом. Почти сразу лед вокруг чужака начал мокнуть и проседать. Между кусками быстро проступила вода, от его кожи поднялся едва заметный пар.

Меня все еще трясло, когда я остановилась на пороге, наблюдая, как Шед подхватывает стоящие у стены ведра и высыпает сверху еще лед. Тот осыпался на грудь и плечи чужака, но уже через несколько мгновений края ближайших к телу кусков стали прозрачными, округлились и начали оседать в появляющейся между ними воде.

– Побудь с ним, – раздался голос Лиллы за моей спиной.

Она прошла мимо меня в комнату и остановилась возле Шеда. Тот замер, держа в руках пустое ведро, и хмуро посмотрел на нее.

– Пойду принесу еще льда, – сказал он.

– Нет, этим займешься после, сейчас идем. Нужно обработать твои раны.

Лилла забрала у него ведро и поставила на пол. А потом просто взяла за руку и повела за собой к выходу. На пороге остановилась, повернулась ко мне и коротко приказала:

– Следи за ним. Если ему станет плохо – позовешь.

Я вошла внутрь, сделала два шага и только после этого поняла, что вообще-то я здесь не за этим. Свою часть сделки я выполнила. Теперь они должны были отдать мне Эвана Уолла и остальных пленных.

Но… за спиной уже никого не было.

– Лилла?.. Шед?.. Кто-нибудь?.. – позвала я, но никто не ответил. – Да куда вы все подевались?!

Спокойно. Шед все равно скоро вернется. Пять минут ничего не изменят.

Я постояла еще несколько секунд, прислушиваясь к тишине в коридоре, потом вздохнула, подошла к ванне и просто опустилась на пол рядом с ней.

В комнате было темно и холодно. Единственный свет падал из высокого окна, резко очерчивая профиль чужака и подчеркивая мертвенную бледность его лица среди черной брони, темной воды и льда. Он лежал неподвижно, с закрытыми глазами и запрокинутой головой, и только едва заметное движение грудной клетки выдавало, что он все еще жив.

Льда в ванне становилось все меньше. Между тающими кусками быстро проступала вода, и вскоре она уже скрывала тело чужака почти до груди. На поверхности остались лишь редкие куски льда. Они сталкивались друг с другом с тихим стеклянным звоном и медленно уменьшались, но мне все равно казалось, что воздух вокруг еще хранит жар разрушенной башни. В ушах до сих пор стояли крики стражников, лязг мечей и треск стеклянных сфер.

Я смотрела на его лицо, на мокрые светлые волосы, прилипшие к вискам, на резкую линию скулы, и никак не могла поверить, что человек, который несколько минут назад заставил умирать Световую башню, теперь лежит в ледяной воде совершенно неподвижно.

С открытой шеей.

Рядом не было ни Шеда, ни Лиллы.

Я помнила про клинок в его сапоге. Мне потребовалась бы секунда, может быть две: наклониться, выхватить лезвие и ударить. Один короткий рывок – и главный враг моего королевства больше никогда не поднимется из этой ванны.

Пальцы сами сжались в кулаки.

Из горла вырвался резкий звук, похожий одновременно на вдох и сдавленный стон. Я замерла, а потом медленно разжала пальцы и поднесла руку ближе к лицу. Ладонь была иссечена стеклом, а в двух местах под кожей еще поблескивали крошечные осколки.

До этой минуты я совсем не чувствовала боли, будто тело решило отложить ее на потом. Но стоило мне увидеть кровь, как ладонь вдруг запульсировала горячо и зло. Ногтями я осторожно вытащила первое стеклышко. Со вторым пришлось повозиться, но я достала и его. Я пошевелила пальцами, сжала и разжала ладонь. Кажется, больше ничего не кололо.

Только после этого я опустила руку в воду, чтобы смыть кровь.

Вода была холодной. Несколько кусочков льда лениво качнулись рядом с моей рукой и тихо стукнулись о край ванны.

Я посмотрела на чужака. Его лицо оставалось неподвижным, а губы казались совсем бледными. Внутри вдруг шевельнулось глупое беспокойство. Мне захотелось протянуть руку и коснуться его кожи, чтобы проверить температуру тела. После всего, что он пережил на башне лежать в холодной воде казалось неправильным.

Я тихо фыркнула. Еще несколько минут назад я размышляла о том, как быстро смогу вытащить клинок из его сапога и перерезать ему горло. А теперь переживаю, не сведет ли его эта холодная вода в могилу.

Я опустила голову на локоть, сложенный на краю ванны, и на несколько секунд закрыла глаза. Следовало уже определиться, чего я хочу: чтобы он умер, чтобы очнулся, отдал мне пленных и исчез или снова закрыл собой, крепко обнимая. Ответа не было. Была только ледяная вода под пальцами, тихий стук льда о медные стенки и его ровное дыхание совсем рядом.

В комнату вошел Шед. Я поднялась на ноги и отошла от ванны. Гигант был с голым торсом, его широкая грудь и плечи были туго перемотаны белыми повязками, которые уже успели пропитаться свежей кровью на спине и под ребрами. В каждой руке он нес тяжелое ведро, доверху набитое колотым льдом.

– Не многовато льда? – спросила я, косясь на ведра.

Шед коротко усмехнулся.

– А он пришел в себя?

– Нет.

– Тогда в самый раз, – отрезал гигант.

Я невольно стиснула зубы, когда Шед подошел к ванне и без лишних церемоний вывалил первое ведро прямо на грудь чужака. Тяжелые куски льда с грохотом посыпались на черную броню. На мгновение мне показалось, что мышцы на его шее резко напряглись, а челюсть сжалась еще сильнее, но я тут же поймала себя на мысли, что нет, показалось – лицо чужака оставалось таким же бледным и неподвижным.

Следом Шед поднял второе ведро и с тем же глухим стуком высыпал лед в ноги командиру, почти полностью скрывая его тело под мутной ледяной крошкой. После этого выпрямился и шумно выдохнул:

– Пойду принесу еще льда.

– Стой, – сказала я, когда он уже был в проходе. Ослабевшие колени все еще слегка дрожали, но голос прозвучал твердо. – У меня нет времени сидеть здесь и следить за вашим командиром. Если он вам нужен – оставайтесь и караульте его сами. Свою часть сделки я выполнила. Теперь я иду в погреб забирать Эвана Уолла и остальных.

Шед молча выслушал меня, не выпуская пустых ведер из рук.

– Побудь с ним еще немного, – попросил он. – Просто присмотри, пока меня не будет.

– У меня нет времени сидеть здесь.

Гигант хмыкнул.

– Я скоро вернусь.

– Шед…

Но он уже развернулся и направился прочь.

Я сделала глубокий вдох, призывая на помощь все свое терпение. Из коридора уже доносились тяжелые удаляющиеся шаги, так что спорить было не с кем.

Я вернулась к ванне и снова опустила руку в воду. Пальцы мгновенно свело от холода. Переборов секундное замешательство, я протянула ладонь и осторожно коснулась лба чужака. Кожа под моими пальцами казалась холодной, а вся эта процедура со льдом – сомнительной. Но кто я такая, чтобы делиться с ними своими подозрениями? В конце концов, они не люди, и их тела могли работать совершенно иначе.

Когда Шед не вернулся ни через пять минут, ни через десять, я снова опустилась на пол рядом с ванной. Но теперь от одного взгляда на чужака зубы начинали стучать, выбивая рваный ритм.

Еще через какое-то время я не выдержала и коснулась его щеки. Почему-то в этот момент мне показалось, что на ощупь чужак больше напоминает труп. Я осторожно убрала мокрую прядь волос с его лба и прижала ладони к его лицу, пытаясь отдать хотя бы немного тепла, оставшегося в моих пальцах.

– Ну и где тебя носит, дырявая ты скотина… – проворчала я, костеря Шеда.

Гигант, словно услышав мое ворчание, тяжело вошел внутрь. В руках он снова нес тяжелые ведра. Челюсть его была напряжена, а глаза подозрительно блестели в полумраке комнаты.

– Он уже холодный как труп! – зло бросила я, убирая руки от лица чужака и поднимаясь на ноги. – Вы его просто убьете.

Шед остановился у края ванны и хмуро посмотрел сверху вниз на своего командира.

– В себя приходил? – глухо спросил он.

– Нет, – отрезала я.

– Ну тогда добавим еще, – спокойно отозвался гигант.

Кажется, в этот момент я даже закрыла глаза и отвернулась к стене, чтобы не видеть, как новые куски льда с тяжелым стуком сыплются на неподвижное тело чужака.

– Завтра я приду за Брейном Уоллом, – сказала я, продолжая упрямо смотреть в стену. – Передай чужаку, чтобы придумал задание.

Перед тем как уйти, я все же бросила один неуверенный взгляд на чужака. Он по-прежнему лежал неподвижно, засыпанный льдом по самую шею. Подавив глупый порыв остаться, я отвернулась и призвала тени. Они послушно окутали меня, скрывая очертания комнаты. И уже проваливаясь в переход, услышала за спиной грохот льда из второго ведра, и от этого звука внутри что-то болезненно сжалось.

Едва черное марево рассеялось, в ванной комнате воцарилась звенящая тишина. Шед, уже дошедший до порога с пустыми ведрами, замер, услышав тяжелый всплеск воды.

Мархус открыл глаза. Светлые радужки блеснули в полумраке. Он рвано вдохнул и тут же сел в ванне. Ледяная вода выплеснулась через край. Куски льда с грохотом посыпались на пол.

Мокрые волосы прилипли ко лбу и шее, мышцы на руках и плечах мелко подрагивали от напряжения и холода. Он повернул голову к застывшему в дверях гиганту.

Мархуса заметно трясло от пронизывающего холода, но голос, хоть и сорвался на хрип, прозвучал убийственно тихо.

– Нахрена столько льда, Шед?!

Тот даже не попытался изобразить раскаяние.

– А нахрена ты прикинулся трупом, заставляя меня тащить твою тушу на второй этаж по этой проклятой лестнице? – невозмутимо отозвался он. – Или ты забыл, что у меня бок располосован и до сих пор две дырки в спине?

Ответ для обоих был очевиден. В себя Мархус пришел еще в переходе, но открывать глаза не спешил. Пока Сновидица считала его беспомощным, она оставалась рядом.

– Тронут твоей заботой, – наконец произнес он. – Но если мои яйца отвалятся и останутся на дне этой ванны, ты лично будешь отчитываться перед Мезирой, почему у нее больше не будет внуков.

Шед поставил ведра на пол.

– Кто же знал, что у тебя там все настолько… хрупкое, – сказал он.

Шед среагировал мгновенно и отшатнулся в сторону. Несколько тяжелых кусков льда, запущенных Мархусом, со свистом пролетели мимо его головы, вылетели в открытый проход и с сухим стуком покатились по полу коридора. От этого резкого движения гигант поморщился и глухо зарычал – перевязанный бок тут же отозвался болью.

– Надеюсь, это были не твои яйца? – бросил он, осторожно прижимая ладонь к свежим бинтам.

В светлых глазах Мархуса вспыхнула такая неприкрытая злоба, что Шед на всякий случай сделал еще полшага назад. Командир уперся ладонями в скользкие металлические борта и попытался выбраться из ледяной каши, но тело все еще плохо ему подчинялось. Мышцы на плечах и руках судорожно задрожали от слабости, пальцы соскользнули, и он с тяжелым всплеском рухнул обратно в воду, подняв холодные брызги.

Шед тяжело привалился плечом к деревянному косяку и скрестил руки на груди. Он молча наблюдал, как Мархус, тяжело дыша, пытается справиться с дрожью в ослабевших руках.

– И нахрена тебе все это? – глухо спросил Шед. – Почему ты просто не откажешься от нее, пока Круг не замкнулся? У нее в голове все мысли только о том, как спасти своих пленных. И ни одной о том, как затащить тебя, великого Мархуса, к себе в постель.

Мархус откинул голову на край ванны и закрыл глаза. Вода вокруг него все еще лениво колыхалась, позвякивая остатками льдин.

– Я едва не сдох на той башне, замерз как тварь и вымотан до предела. Хочешь, чтобы я начал читать тебе лекцию о судьбе?

Гигант пожал тяжелыми плечами, отчего повязки на груди и боку натянулись.

– Нет. Просто глядя на то, как тебя выворачивает наизнанку, я начинаю думать, что готов лично восстановить Световую башню по камешку, – проворчал он. – Только бы эта дрянь никогда меня не коснулась.

Мархус открыл глаза и коротко усмехнулся, продолжая смотреть в потолок.

– Это не дрянь. Это дар свыше.

Шед тяжело вздохнул, не меняя позы.

– Мархус, давай уже будем называть вещи своими именами. Ни хрена это не дар. Это проклятие. Болезнь. Безумие. Выбирай любое слово.

– Безумие – это пытаться жить без нее и делать вид, что связь сама собой распадется, если не замкнуть Круг.

– Нет, Мархус. Безумие – это закрывать Круг с женщиной, которая тебя не хочет, которая о тебе не думает и которая, будь ее воля, вообще держалась бы от тебя подальше. Ты проведешь ее через ритуал. И что дальше? С точки зрения Круга она станет твоей супругой. Все в тебе будет рваться к ней. Каждая капля крови. Каждый вдох. А для нее почти ничего не изменится.

Мархус ничего не ответил.

– Ты станешь зависеть от нее сильнее, чем сейчас, – продолжил Шед. – А ты ей даже не нужен. Для нее ты останешься чужаком. Врагом. Проблемой, которую она выбросит из своей жизни сразу после того, как спасет Уоллов. Так зачем ты продолжаешь? Нахрена добровольно подписываешь себе такой приговор?

Несколько секунд Мархус молчал. Потом медленно прикрыл глаза.

– Когда увидишь свое отражение в глазах истинной пары, выбора не остается, Шед. Твоя кровь не станет спрашивать, чего ты хочешь. Она просто узнает ее и начнет тянуть к тому, чтобы замкнуть Круг. Шаг за шагом. День за днем. Пока не останется ничего, кроме желания быть рядом.

Шед недовольно нахмурился.

– У меня нет силы, Мархус.

– У Мезиры тоже нет силы, Шед.

Гигант замер.

А потом тихо выругался.

В следующее мгновение Мархус единым мощным рывком выскочил из ванны. Ледяная вода с грохотом хлынула на пол, а сам он яростной тенью пронесся мимо Шеда. Гигант едва успел отшатнуться, уступая дорогу командиру. Несколько секунд он стоял неподвижно, а потом тихо сказал ему вслед:

– Она погубит тебя, Мархус. А я очень не хочу, чтобы Иркалл достался этому безумному ублюдку Анзу.

Тьма отступила медленно, неохотно возвращая меня в сырой полумрак винного погреба. Воздух в подвале оставался таким же густым и тяжелым. Но теперь к сырости и затхлости примешалось что-то еще – запах болезни. Из разных концов погреба доносились хрипы, сиплое дыхание и приглушенное покашливание. Эти люди слишком долго спали на холодном камне, дышали плесенью и почти не видели солнца.

Я даже не стала всматриваться в лежащих на полу людей, чтобы отыскать среди них брата профессора, – у меня просто не было сил. После Световой башни меня все еще мутило, и я хотела закончить эту ночь как можно быстрее.

– Эван? – тихо позвала я. – Эван Уолл?

Люди один за другим начали просыпаться, поднимать головы, щуриться в полумраке и показывать на меня дрожащими пальцами. По погребу прокатился шепот, сперва неуверенный, сонный, а потом все более тревожный:

– Призрак… Призрак из темноты пришел.

На грязной мешковине у самой стены зашевелился Эван. Он с трудом сел, морщась, будто каждое движение отдавалось болью в затекшем теле. В полумраке его лицо казалось совсем осунувшимся: впалые щеки, спутанные темные волосы, прилипшие ко лбу, неровная щетина на подбородке.

Он заставил себя подняться на ноги, сделал несколько шагов ко мне и замер. Всматривался в мое лицо так, словно боялся поверить раньше времени.

– Ты пришла за мной? – осторожно спросил он.

Я даже не успела ответить. К моим ногам подползла женщина. Ее грязные пальцы коснулись моего рукава.

– Мой сын? – выдохнула она, поднимая ко мне измученное лицо. – Лиам? Мой мальчик? Как он?

– Я не знаю, – тихо ответила я, глядя в ее полные слез глаза. – Но он остался с леди Уолл в безопасности и тепле. Я уверена, она сделает все, чтобы ему помогли.

Женщина словно не услышала моих объяснений. Ее пальцы все еще держали мой рукав, только теперь сжали ткань сильнее.

– Он… – губы у нее дрогнули. – Он жив?

У меня болезненно сжалось горло.

– Простите, я не знаю, – мягко произнесла я, накрывая ее холодные пальцы своей ладонью. – Но… я могу взять вас с собой.

Несколько секунд она смотрела на меня так, словно я говорила на чужом языке. Потом смысл моих слов дошел до нее, и на измученном лице проступила такая осторожная, почти невозможная надежда, что у меня защемило сердце.

– Спасибо… О, Зарница милостивая, спасибо тебе, девочка… Благословенна будь, спасибо… Я пойду, конечно, я пойду… к моему мальчику… – шептала она, всхлипывая. Ее голос дрожал, срывался на хрип, а пальцы продолжали сжимать мой рукав.

– Прошу вас, потише, – взмолилась я, оглядываясь на зашевелившихся в темноте людей.

Но она будто не услышала.

– Я знала, что ты вернешься. Знала. Говорила всем, что вернешься. Что не бросишь нас. Спасибо тебе… спасибо, девочка… Пусть Зарница хранит тебя… пусть никогда не оставит…

– Пожалуйста, давай уйдем отсюда, – произнес Эван, крепче сжимая мое запястье. – Я больше не могу оставаться в этом месте.

– Наша госпожа… – раздался из полумрака хриплый, надтреснутый голос старика. – Скажи только… она получила помощь? С ней все хорошо?

Я подняла голову, всматриваясь в полумрак между бочками, пока наконец не нашла его взглядом. Старик сидел, прислонившись спиной к боку огромной винной бочки. Его лицо было землистого цвета, дыхание – сиплым и частым.

– Она в безопасности, – ответила я.

Старик закрыл глаза и медленно выдохнул. В ту же секунду всхлипнула молодая служанка – кажется, та самая девочка, что в прошлый раз спала, свернувшись клубком у ног хозяйки. По ее грязным, осунувшимся щекам мгновенно покатились слезы.

– Она жива… Зарница милостивая… Она жива, – прошептала она сквозь рыдания.

Я смотрела на людей, которые неделями жили в каменном мешке, не зная, увидят ли следующий день, на их осунувшиеся лица и запавшие глаза. И мне отчаянно, до боли захотелось дать им хотя бы каплю утешения. Сказать, что этот кошмар скоро закончится, что они не брошены.

– Я выведу всех. До единого. Просто дайте мне немного времени. А прямо сейчас я могу взять с собой еще одного.

Слова сорвались с моих губ раньше, чем я успела подумать. Да и разве возможно было трезво мыслить после всего, что свалилось на меня этой ночью?

Несколько секунд никто не двигался.

Первой сорвалась с места молодая служанка. Она подбежала ко мне и вцепилась обеими руками в рукав.

– Возьмите меня, пожалуйста. Я личная служанка леди Уолл. Я нужна ей. Я всегда была рядом с ней. Она знает меня. Она доверяет мне.

– У меня дома три дочери остались! Младшей еще года нет! Я нужен семье! Выведи меня отсюда, девочка! – раздался совсем рядом хриплый мужской голос.

Из толпы выбралась немолодая женщина с заметной хромотой. Она схватила меня за кисть так крепко, словно боялась, что я исчезну раньше, чем успею ее выслушать.

– Мои ноги… Я не вынесу еще один день в этой сырости. Умоляю…

– Возьмите мою матушку! Она больна! – крикнул кто-то из глубины подвала.

Следом вперед протолкался рослый мужчина.

– Я управляющий поместьем. Леди Уолл понадобится человек, который знает счета, документы и людей. Я буду ей полезен…

Голоса начали наслаиваться друг на друга. Люди поднимались с пола, тянулись ближе, стараясь перекричать соседей. Пространство вокруг меня стремительно сужалось.

– Уводи нас, – сказал Эван уже жестче.

Он хотел сказать что-то еще, но между нами уже протиснулся коренастый мужчина лет сорока, оттеснил Эвана и схватил меня за плечо. Служанка по-прежнему цеплялась за рукав, мать Лиама у моих ног умоляла отвести ее к сыну, а со всех сторон тянулись десятки исхудавших рук.

Я попыталась поднять руки, призывая людей успокоиться, но это оказалось почти невозможно. Мне пришлось повысить голос:

– Пожалуйста, успокойтесь. Если вы будете хватать меня и говорить одновременно, я не смогу вывести вообще никого.

Через несколько мгновений свободного пространства вокруг меня почти не осталось. Пленные стояли так близко, что я чувствовала их дыхание и запах немытых тел. К горлу подступила тошнота. Голова резко потяжелела. Края зрения смазались, и лица вокруг на мгновение расплылись в мутные бледные пятна.

– Отпустите меня! – я дернула руку на себя, пытаясь удержаться во сне. – Хватит! Мне нужно место! Я не могу так открыть проход!

Но стало только хуже. Кто-то услышал слово «отпустите» и решил, что я сейчас исчезну. Руки вцепились сильнее. Толпа качнулась вперед. Меня толкнули в бок, потом в спину, и я едва удержалась на ногах, зажатая между чужими телами.

Я почувствовала, как темнота начинает затапливать нас, больше не подчиняясь моему контролю. И с ужасом поняла: если сейчас под этим напором откроется переход, я утащу за собой половину подвала. И тогда мне конец. Дорн не станет щадить девчонку, притащившую в Обитель толпу пленников, а когда поймет, откуда они взялись, под удар попадет и Гэвин. Хуже того – я могла просто не удержать столько людей. А что случится с теми, кто останется во тьме без проводника, я не хотела даже представлять.

– Пожалуйста… – мой голос сорвался на беспомощный, едва различимый сип. – Отойдите… Мне нечем дышать.

Эван попытался пробиться ко мне, крикнул, чтобы люди разошлись, но толпа тут же оттеснила его назад. Кто-то вцепился мне в плечо и затряс, повторяя про детей, оставшихся наверху, и я окончательно потеряла юношу из виду.

Внезапно воздух в подвале содрогнулся. Меня обдало жаром, по коже полоснуло чужой яростью, и в следующее мгновение живое кольцо вокруг меня разметало в стороны. Людей оторвало от пола и швырнуло назад: кто-то с грохотом влетел в дубовые бочки, кто-то повалился на грязный пол, кого-то отбросило в каменные стены.

Лишившись чужих тел вокруг, я пошатнулась и едва удержалась на ногах.

Кто-то застонал, прижимая ушибленную руку к груди, где-то всхлипывала испуганная служанка. Потом люди начали поднимать головы. Один за другим их взгляды останавливались на высокой фигуре рядом со мной – и люди замирали.

Командир неназванных был смертельно зол.

Его мокрая кожа блестела в свете единственной лампы, черный жилет лип к телу, а светлые глаза смотрели из полумрака так холодно и зло, что люди вокруг даже не пытались подняться. Но самым страшным было то, как рядом с ним вела себя моя тьма. Она больше не рвалась в разные стороны и не расползалась по подвалу бесконтрольным маревом. Она скользила вдоль его плеч, обвивала руки и медленно исчезала под кожей. А он принимал ее так же естественно, как человек делает вдох.

Этот образ – страшный, неправильный, почти невозможный – намертво врезался мне в память.

И будь я проклята, если скажу, что не заметила, насколько охренительно красивым он был в этот момент.

Мои колени подогнулись. Он успел подхватить меня прежде, чем я осела на камни. Одна рука легла мне за спину, другая – под колени, и в следующий миг я оказалась прижата к его груди.

Он не произнес ни единого слова, не удостоил замерших от ужаса пленников даже коротким взглядом. Развернувшись вместе со мной, чужак широкими шагами понес меня прочь из этого проклятого погреба.

Как же легко оказалось просто лежать в его руках, отпустив мысли и позволив себе эту постыдную, эгоистичную слабость – не думать ни о чем. Не вспоминать перепуганные лица пленников и не искать выход из очередной безнадежной ситуации. Просто слушать его тяжелое дыхание, ощущать под щекой размеренные удары сердца и чувствовать, как крепко его руки удерживают меня. И впервые за долгое время мне не хотелось никуда бежать. Наоборот. Хотелось остаться так еще немного.

Несколько минут…

Несколько часов…

Целую вечность.

Мы сидели прямо на холодном камне рядом с кованой решеткой, которую сорвало с креплений и отбросило в сторону. Чуть левее темнел спуск в погреб. Уверена, чужаку было очень неудобно сидеть, привалившись спиной к шершавой стене, но мне было плевать. Я просто уткнулась лицом в его плечо и закрыла глаза. Тепло его тела постепенно вытесняло пробравшийся под одежду холод, а знакомый запах металла и чего-то темного почему-то успокаивал сильнее любых слов.

Это прозвучит глупо, но сейчас рядом с ним мне было безопаснее, чем где бы то ни было. Наверное, я бы даже уснула в его руках, если бы не чувствовала, насколько сильно напряжено его тело. Чужак сидел неподвижно, но челюсти были сжаты так крепко, что на скулах ходили желваки, а тяжелый потемневший взгляд был прикован к проему погреба.

В какой-то момент он шевельнулся. Одна рука по-прежнему удерживала меня поперек спины, а вторая поднялась к моей голове. Широкая ладонь накрыла ухо, а через мгновение он притянул меня ближе, прижимая виском к своей груди. Теперь я слышала только глухой стук его сердца. Все остальные звуки словно остались где-то далеко за пределами этого узкого круга из его рук.

– Еще слово – отрежу хрен и засуну тебе его в глотку, – произнес он, повернув голову в сторону погреба.

Несколько секунд ничего не происходило. А потом я тихо пробормотала, не открывая глаз и даже не пытаясь отстраниться от его груди:

– Вообще-то я все слышала.

Его ладонь все еще закрывала мое ухо. Большой палец скользнул по виску, и лишь потом он опустил руку мне на плечо.

– Это прозвучало очень грубо, – устало вздохнула я. – Особенно учитывая, что жизни этих людей теперь принадлежат мне.

Он коротко усмехнулся, но в этом звуке не было ничего веселого.

– Твоя собственность очень хочет свернуть тебе шею, Мирена. Твой управляющий уже убедил брата профессора, что ты на моей стороне и помощи от тебя ждать не стоит. Стоит просто убить тебя, когда ты придешь к ним одна.

Я замерла.

Несколько секунд я просто смотрела на него, пытаясь найти другое объяснение. Не нашла. В горле встал ком, к глазам подступили злые слезы. Я ведь рисковала собой на этой проклятой башне, меня всю ночь выворачивало наизнанку от чужой крови и хруста костей, но я все равно приползла в этот вонючий погреб. Я сделала все, что могла, чтобы спасти их.

А все, что получила в ответ, – разговор о том, как удобнее меня убить?

– И что мне теперь с ними делать? – выдохнула я, глядя в его светлые глаза.

– Я очень надеюсь, Мирена, что ты больше не спустишься в этот погреб, – жестко произнес чужак, и его пальцы на моем плече предупреждающе сжались. – По крайней мере, без моего сопровождения.

– Нет, – ответила я. – Не спущусь. Ни с тобой, ни без тебя. С меня хватит. Но…

Я замолчала, пытаясь привести мысли в порядок.

– Но и оставить их гнить в этом погребе я тоже не могу. Это будет медленная и мучительная смерть…

Я тяжело выдохнула, уткнувшись ему в грудь, и продолжила еще тише.

– Но и отпустить их тоже нельзя. Они видели, как ты вынес меня на руках. Теперь они абсолютно уверены, что я предала королевство и служу… неназванным. Стоит им оказаться на воле, и эти слухи уничтожат меня.

Но хуже всего было то, что вместе со мной под удар попадала семья Гэвина. Стоило пленникам рассказать, что неназванные защищали меня, и любой Хранитель сложил бы из этого одну удобную картину. Уоллы выжили потому, что договорились с врагом. А я превратилась бы в главное подтверждение этой версии.

Пальцы сами вцепились в его кожаную броню. Я глубоко вдохнула, пытаясь протолкнуть воздух сквозь сдавленное горло и не дать мыслям окончательно сорваться в панику.

– Позволь мне убить их, – без тени сомнения в голосе предложил он.

– Что?..

Я ошеломленно уставилась на него, не веря своим ушам. Его ладонь легонько скользнула по моему плечу, словно успокаивая.

– Я сделаю это быстро. Я могу просто вытянуть их жизни, пока они будут спать. Они даже не проснутся. Тебе не придется ни о чем беспокоиться.

– Что?.. Нет! Этого нельзя делать!

– Мирена, послушай меня…

– Нет! Я не хочу тебя слушать! Отпусти меня!..

Я уперлась ладонями ему в грудь, пытаясь отстраниться – просто оказаться подальше от него и от тех страшных слов, которые он только что произнес. Но чужак пресек это движение так спокойно, что я почти физически ощутила собственное бессилие. Он лишь крепче прижал меня к себе, обхватив ладонью затылок. Я уткнулась носом в его плечо.

– Я не для того выкупала их жизни, чтобы ты их прикончил! – прошипела я.

– Невозможно помочь всем, Сновидица, – заговорил он. – В моем мире воин сначала защищает себя и свою пару. Потом тех, с кем разделил свою… – он на миг запнулся, – еду. А уже после всех остальных. Если вообще доживает до этого момента. Ты же перевернула этот порядок с ног на голову. Ты рискуешь собой снова и снова. Ради профессора, ради его семьи, ради толпы, которая при первой же возможности разорвет тебя на куски.

Он замолчал, вглядываясь в мое лицо.

– А что насчет тебя, Мирена? Когда ты наконец начнешь защищать себя? Когда научишься ставить свою жизнь выше чужой?

Я удивленно моргнула, совершенно не ожидая такого вопроса. Его рука поднялась, и он аккуратно убрал с моего лба влажную от пота прядь волос. Его пальцы на секунду задержались на моей щеке.

– Когда ты в последний раз нормально спала, Мирена? – тихо спросил он.

Весь мой праведный гнев, вся готовность спорить и доказывать свою правоту вдруг натолкнулись на эту простую заботу.

– Они живые люди. Я не могу просто переступить через них и жить дальше, прикрываясь твоей философией о «своих и чужих».

Чужак тяжело вздохнул. На мгновение он закрыл глаза и устало прислонился затылком к стене.

– Хорошо, – произнес он. – Если ты не желаешь убивать пленных и готова их отпустить, у меня есть еще одно решение.

– Какое?

– Ты уже видела Иркалл. Это один из немногих великих подземных городов, уцелевших после катаклизмов и войн. У этого города есть правитель. Иногда он бывает невыносим. Иногда принимает отвратительные решения. Но свой народ он защищает.

Я растерянно моргнула, пытаясь уловить смысл его слов, но чужак уже продолжал.

– Этот правитель многое бы отдал за то, чтобы такая женщина жила под защитой его города. Тебе не нужно отвечать прямо сейчас. Просто подумай над моими словами. Там ты будешь в безопасности, и никто больше не сможет причинить тебе вред. Этот город может стать для тебя домом, Мирена.

Я онемела.

Неназванный – враг моего королевства, – держал меня в своих объятиях и предлагал мне жить под землей. Предлагал защиту.

Что-то глубоко внутри, под страхом, усталостью и бесконечным напряжением последних недель, сразу откликнулось на его слова. Мне до боли захотелось поверить ему. Захотелось спрятаться за его широкую спину, уйти туда, где нет Дорна, нет Обители, нет вечного страха.

Вот только чужак не знал одной важной детали. Если бы я в свое время не влюбилась в Гэвина, то вряд ли так усердно учила бы историю. А история научила меня простой вещи: чем могущественнее правитель, тем реже его добрые поступки оказываются случайностью. Поэтому рассказ о далеком владыке Иркалла, готовом распахнуть передо мной двери своего города просто из сострадания, звучал слишком красиво. Особенно для человека, способности которого сами по себе имели политическую ценность.

И самый неприятный вопрос: если бы у меня не было этого дара, сидел бы сейчас чужак у этой стены, обнимал меня и предлагал место в своем городе?

От этих мыслей внутри разлилась такая тяжелая усталость, что спорить, сомневаться и искать ответы уже не хотелось. Хотелось просто закрыть глаза и хотя бы ненадолго забыть обо всем. Вот только ни одна из моих проблем от этого не стала бы меньше.

Я отстранилась от его груди и посмотрела прямо в светлые глаза.

– Я люблю солнце, – холодно произнесла я.

Чужак ничего не ответил.

– И не смей никого убивать, – добавила я. – Мне нужно больше времени, чтобы решить, как быть с остальными пленными. А вот Эвана Уолла я заберу сейчас. И мне плевать, нравится тебе это или нет.

Чужак молчал так долго, что тишина между нами стала почти осязаемой. Я была уверена, что мои слова разозлят его, но, к моему удивлению, он разжал руки, позволяя мне отстраниться.

– Хорошо, Сновидица, – негромко ответил он. – Пусть будет по-твоему. Пленники пока поживут. Но прежде чем ты заберешь младшего Уолла, я поговорю с мальчишкой.

Я уже собиралась ответить, но чужак не дал мне и слова сказать. Он окинул меня оценивающим взглядом и добавил с едва заметной усмешкой:

– А тебе я настоятельно советую наконец переодеться. Если ты появишься в таком виде в Обители, у твоей соседки возникнет множество вопросов.

В следующую секунду я поняла, что именно имеет в виду чужак, и внутри все похолодело. После этой безумной ночи мой разум, похоже, окончательно перестал замечать очевидные вещи. Я ведь только что спускалась к пленным, одетая с ног до головы в черную форму неназванных. Одного этого вполне хватило бы, чтобы убедить любого, что я давно перешла на сторону врага.

Я едва сдержала стон.

Наркар, какой же это был провал.

– Могу я… привести себя в порядок? – выдавила я, стараясь не смотреть на чужака. – А уже потом ты поговоришь с Эваном?

Чужак молча кивнул. Я развернулась и почти бегом направилась к бассейну.

Ледяная вода быстро смыла липкое оцепенение, и мысли наконец начали проясняться, а едва уловимый травянистый аромат мыла уничтожил въевшийся в кожу запах крови и металла. Я выбрала самое слабое по запаху мыло: впереди ждала встреча с леди Уолл и возвращение в Обитель, а нести туда чужие ароматы мне совсем не хотелось.

Я прополоскала рот, избавившись от застарелой горечи, надела принесенное Лиллой платье и поднялась в кабинет Брейна Уолла.

Чужак уже ждал меня там. Он тоже успел переодеться в сухое. Я была уверена, что мои шаги он услышал задолго до того, как я переступила порог, но продолжал стоять спиной к двери – темной неподвижной фигурой на фоне окна.

Дверь глухо хлопнула, заставив меня вздрогнуть. В кабинет вошел Шед, ведя перед собой Эвана. На фоне широкоплечего воина юноша выглядел особенно изможденным.

Эван окинул взглядом мое чистое платье, кабинет и чужака у окна. Лицо его изменилось, и я почти увидела, как в голове складывается худшая для меня версия: я предала Морвен.

Голос чужака прозвучал в тишине кабинета неожиданно резко, и Эван заметно напрягся.

– Слушай внимательно, мальчик, – произнес он. – Твой отец, Брейн Уолл, сейчас находится в моем плену. И то, сколько он проживет, теперь зависит только от твоего благоразумия.

Он сделал короткую паузу.

– Сновидица настояла на том, чтобы забрать тебя отсюда, – продолжил чужак. – Я разрешил ей это, даже после того, как услышал, что именно вы собираетесь с ней сделать. Сейчас ты пойдешь с ней, будешь делать ровно то, что она скажет и молиться, чтобы она вернулась ко мне целой и невредимой.

Эван судорожно глотнул воздух, переводя безумный взгляд с темной фигуры у окна на меня.

– Но если во время перехода с ее головы упадет хоть один волос, если ты совершишь малейшую глупость и навредишь моему проводнику… я не просто убью твоего отца. Я заставлю его умолять о смерти. Я лично вырежу ему глаза, отрежу язык и уши, а после буду каждый день отрезать от его живого тела по куску и скармливать это мясо вашим слугам. Он будет подыхать долго. И каждый его крик будет на твоей совести.

Колени предательски дрогнули. Я уперлась пальцами в край письменного стола, перенося на него часть веса.

Эван побледнел так резко, что по щекам поползли мертвенные пятна.

Шед, стоявший за его спиной, положил тяжелую ладонь ему на плечо и слегка встряхнул.

– Отвечай, когда с тобой говорит командир, – глухо произнес он.

– Да, командир, – выдавил Эван, глядя в пол и не смея поднять глаза. – Я понял.

Я молча смотрела на чужака, все сильнее упираясь пальцами в край стола. Его угроза звучала чудовищно, но я не могла не признать, что теперь, сколько бы обиды и злости ни таил в себе Эван, во время перехода он вряд ли решится меня убить.

– Забирай его, – коротко произнес чужак, так и не отвернувшись от окна. – И завтра я не желаю ни видеть тебя здесь, ни слушать разговоры о пленниках. Так что проваливай в свою Обитель, Сновидица. И дай мне несколько дней тишины.

Я молча подошла к Эвану и протянула руку.

Парень замешкался лишь на мгновение, а потом судорожно вцепился в мои пальцы. Его ладонь оказалась холодной и влажной от пота. Я буквально чувствовала, как его трясет.

– Главное – не отпускай меня в переходе, – тихо сказала я.

В следующее мгновение нас поглотила темнота.

Уже внутри перехода я начала всерьез опасаться за состояние Эвана. Он дышал слишком быстро, все время вздрагивал и, кажется, боялся лишний раз даже посмотреть в мою сторону.

Когда вязкая темнота наконец выпустила нас наружу, мы оказались посреди освещенного холла в доме двоюродной сестры леди Уолл. К этому моменту лицо Эвана приобрело нездоровый серо-зеленый оттенок.

Тени перехода еще не успели окончательно рассеяться, когда он сделал несколько нетвердых шагов вперед, резко согнулся пополам и рухнул на колени. Его вырвало прямо на каменный пол.

В ту же секунду в холле поднялась невообразимая суета. На шум из глубины дома выбежали леди Уолл, ее сестра и несколько слуг. Женщины с приглушенными вскриками бросились к Эвану, служанки заметались по холлу, кто-то принес воду, кто-то полотенца. Вокруг скорчившегося на полу юноши быстро сомкнулось плотное кольцо людей.

Я подождала, пока первые минуты суматохи немного улягутся, и подошла ближе.

– Леди Уолл, мы можем поговорить?

Мать Эвана вскинула голову. В ее глазах мелькнули тревога и растерянность. Несколько секунд она смотрела на меня, затем перевела взгляд на сына.

– Я понимаю ваше желание остаться с сыном, леди Уолл. Но Эван жив, и он рядом с вами. А вот у меня времени почти не осталось.

– Позаботьтесь о нем, – тихо распорядилась она.

Леди Уолл поднялась и жестом предложила следовать за ней. Мы молча прошли вглубь гостевого крыла, миновали несколько дверей и остановились у небольшой комнаты. Внутри стояли стол, два стула и пустой комод.

Закрыв дверь, леди Уолл прислонилась к ней спиной. Ее руки заметно дрожали. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Леди Уолл выбежала из спальни в том, в чем спала. Поверх светлой ночной рубашки была наброшена темная домашняя накидка, которую она успела только перехватить поясом на ходу. Темные волосы рассыпались по плечам и спине, местами спутались после сна.

Она выглядела бледной и уставшей.

– Прости, Мирена, – наконец произнесла она. – Ты столько сделала для нашей семьи. Спасла меня, вернула Эвана…

– Не стоит, леди Уолл, – мягко, но решительно перебила я, опускаясь на один из стульев. – Оставьте благодарности. Сейчас нам нужно поговорить о вещах куда более серьезных. И, боюсь, времени у нас снова немного.

Она выпрямилась и внимательно посмотрела на меня, ожидая продолжения.

– Леди Уолл, когда Эван немного придет в себя, он начнет рассказывать о том, что видел, – осторожно начала я, подбирая каждое слово. – О том, чему очень легко дать неправильное объяснение.

Я замолчала и опустила взгляд на ладонь с порезами, оставленными стеклянной крошкой.

– О чем ты, Мирена? – спросила она. В голосе отчетливо слышалось напряжение. – Что мой сын может рассказать?

Я тяжело вздохнула и заставила себя посмотреть ей прямо в глаза.

– Дело в том, что я попалась, леди Уолл. Попалась неназванным еще в самом начале.

Она резко втянула воздух и прижала ладонь к губам.

Несколько секунд леди Уолл просто смотрела на меня. Потом ее брови медленно сошлись к переносице.

– Но… – она запнулась, все еще не отводя от меня взгляда. – Сейчас ты сидишь здесь, передо мной. Если неназванные схватили тебя… почему они отпустили?

– Я предложила им свой дар в обмен на жизни членов вашей семьи.

– Ты пошла на сделку… с неназванными? – спросила она почти шепотом. Лицо леди Уолл сделалось мертвенно-бледным. – И они согласились?

Конечно, согласились. Неназванные не дураки. Пленники были для них обузой, а мой дар – ценным ресурсом. По сути, они очень дорого продали мне собственную проблему.

– Именно поэтому мне удалось вернуть вас, – ответила я. – Именно так я вывела Эвана. И именно так собираюсь спасти Брейна Уолла.

Леди Уолл несколько секунд смотрела на меня так, словно никак не могла осознать услышанное. Потом прошла к ближайшему стулу и опустилась на него. Движение вышло осторожным и тяжелым, будто ноги вдруг перестали ей подчиняться.

– Зарница милостивая… – выдохнула она. – Что они потребовали взамен?

Я покачала головой.

– Это не важно.

– Напротив, Мирена, это очень важно. Если моя семья спасена ценой действий против Морвена… я должна понимать масштаб угрозы.

– А если бы выбор стоял между верностью короне и жизнями ваших детей, что выбрали бы вы, леди Уолл? – перебила я, не позволяя ей развить опасную тему и превратить разговор в допрос. – Меня не спрашивали и не дали времени взвесить последствия. Поставили перед выбором: либо я принимаю их условия и спасаю вас, либо ухожу, а вы остаетесь умирать в подвале. Скажите честно, вы бы поступили иначе?

Леди Уолл поджала губы, и в ее глазах мелькнуло понимание – жесткое, лишенное иллюзий.

Не дождавшись ответа, я продолжила уже спокойнее:

– Важно другое. Если Эван начнет рассказывать обо мне и неназванных, о вас и вашем чудесном спасении… если поползут слухи…

Леди Уолл закрыла глаза.

– Дом Уоллов будет уничтожен. Нас признают пособниками врага, казнят до третьего колена, а все имущество рода отойдет короне: земли, счета, дома, даже личные вещи. От нашего имени останется только запись в судебном реестре.

Вся ее выдержка вдруг дала трещину. Леди Уолл судорожно выдохнула, подняла дрожащие руки и спрятала лицо в ладонях. Несколько мгновений сидела неподвижно, едва заметно вздрагивая плечами.

Я осторожно коснулась ее руки.

– Леди Уолл, посмотрите на меня, – мягко произнесла я. – Вы живы. Ваши сыновья в безопасности. Еще день, самое большее два – и я выведу Брейна Уолла. А когда ваш муж окажется на свободе, мы сядем и решим, как правильно представить ваше спасение, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов.

Леди Уолл кивнула.

– Но есть еще одна проблема, которая требует решения, – я сделала глубокий вдох, чувствуя, как внутри снова натягивается струна. – И, к сожалению, решить ее нужно прямо сейчас. В том погребе заперты почти тридцать человек. Я могу вывести их. Но прежде мне нужно понять, что с ними делать дальше.

Лицо леди Уолл застыло, а взгляд сделался пугающе холодным.

– Ты просишь меня взять ответственность за тридцать жизней?

– Если оставить их в том погребе, они просто погибнут.

– Мирена, посмотри на меня. У меня больше нет дома. Нет власти. Нет средств. Ты пришла ко мне с проблемой, которую я не в силах решить.

– Но если не к вам, то к кому?

Она на секунду закрыла глаза и шумно выдохнула. Затем осторожно, но крепко взяла меня за руку.

– Ты уже взрослая, Мирена, и должна понять меня правильно. Посмотри вокруг. Это поместье принадлежит моей двоюродной сестре. Она приняла нас из милости, хотя мы ее родня. И даже это стало для нее тяжелой ношей.

Она бросила короткий взгляд на дверь.

– А теперь представь, что я приведу сюда еще тридцать человек. Голодных, больных, измученных. Их нужно кормить. Лечить. Одевать. Где они будут жить? На какие деньги? Кто даст им работу? Кто объяснит соседям, откуда они появились?

Я открыла рот, но так и не нашла ответа.

Она на мгновение закрыла глаза и устало потерла лоб.

– Нет, Мирена. Их нельзя приводить сюда.

От ее слов у меня сжалось горло. Отчаяние поднималось тяжелой волной, и я, не выдержав, тихо произнесла:

– Но я не могу вывести тридцать человек из подвала и оставить их посреди дороги.

– Ни в коем случае, Мирена, – жестко, без тени сомнения оборвала меня леди Уолл. – Даже не думай об этом. Выпустить их на улицу – значит совершить глупость, которая погубит нас всех еще быстрее. Напуганные, лишенные всего люди пойдут искать помощь у властей или Хранителей. А чтобы выторговать себе снисхождение, тут же расскажут, как именно спаслись. Хранители не оставят нам даже шанса, нас всех просто казнят.

Я покачала головой, высвобождая руку из ее ладоней. Разум отчаянно бунтовал, отказываясь верить в то, что выхода действительно нет. Что три десятка человек должны умереть просто потому, что их спасение может погубить других.

– Но ведь должен быть другой способ…

Леди Уолл посмотрела на меня долгим усталым взглядом.

– Думаешь, мне легко это говорить, Мирена? – негромко спросила она. – Там остались люди, которые много лет служили нашему дому. Люди, которых я знаю по именам. Но посмотри на меня. Я прячусь в чужом доме, не могу выйти за ворота, не могу написать друзьям и даже дать знать, что жива. Я вынуждена скрывать от всего мира сам факт нашего спасения.

Она прикрыла глаза.

– Мне больно это признавать, но другого выхода я не вижу. Пленные должны оставаться там, где находятся.

Разумом я понимала ее. Освобожденные пленные могли погубить и меня, и Уоллов. Но если я соглашусь с ней…

…чем тогда я лучше своих родителей, которые отказались от меня?

…чем я лучше тех, кто просто отворачивается, убеждая себя, что иначе нельзя?

Перед глазами все плыло, порезанная ладонь пульсировала болью, а в груди росло злое бессилие.

Я посмотрела на леди Уолл и тихо сказала:

– Сегодня ночью я рисковала всем, чтобы спасти Эвана Уолла. И я правда не понимаю, почему одна жизнь стоит того, чтобы бороться за нее до конца, а тридцать других – нет.

Леди Уолл долго молчала, потом покачала головой.

– Знаешь, чего я не понимаю? – спросила она. – Почему ты вообще это делаешь, Мирена? Почему воюешь за людей, которых даже не знаешь?

Я открыла рот, собираясь ответить, но так и не нашла слов. Как объяснить ей то, что я сама едва понимала?

Сделав глубокий вдох, я заставила себя удержать голос ровным и перевела разговор на другое:

– Мне пора возвращаться в Обитель, леди Уолл. Я бы хотела хоть немного поспать перед началом лекций.

Она тихо вздохнула и посмотрела на меня уже мягче.

– У меня будет к вам просьба, – продолжила я, тщательно подбирая слова. – Могу я попросить вас написать короткое письмо профессору Уоллу? Буквально несколько строк о том, что Эван в безопасности и находится рядом с вами. Думаю, ваша записка успокоит профессора гораздо больше, чем мои слова.

Леди Уолл замерла. Ее взгляд задержался на моем лице чуть дольше обычного.

И вдруг мне стало не по себе. Похоже, имя профессора я произнесла слишком поспешно. Просьба выглядела естественной, но леди Уолл была далеко не глупа.

– Конечно, Мирена, – ответила она. – Я напишу это письмо.

Леди Уолл вышла, бесшумно прикрыв за собой дверь. Оставшись одна, я без сил опустила голову на руки и слушала, как в коридоре постепенно затихают отголоски недавней суматохи. Не прошло и четверти часа, как дверь снова мягко открылась.

Леди Уолл вернулась. В ее руках был лишь скромный лист бумаги, сложенный пополам, на котором едва успели просохнуть чернила. Ни сургуча, ни фамильных печатей, ни плотного конверта. Она даже не попыталась скрыть написанное.

Я смотрела на этот лист и не понимала: неужели леди Уолл настолько мне доверяла и не боялась, что письмо прочтут?

Леди Уолл подошла ближе и протянула его мне.

– Спасибо тебе, Мирена, за все, что ты для нас делаешь, – негромко произнесла она.

Я приняла записку, ощущая пальцами легкую шероховатость бумаги, и бережно спрятала ее в складках платья.

– Прощайте, леди Уолл.

Я сделала глубокий вдох и, призвав свой дар, шагнула в темноту перехода.

Уже внутри я заставила себя остановиться и подумать. Следовало просто передать письмо Гэвину и забыть о нем. Но после всего, что произошло за последние дни, слепо надеяться на лучшее я уже не могла. Если там было что-то опасное для меня или моей тайны, узнать об этом стоило сейчас.

Я достала письмо и развернула его.

Здесь было явно больше двух строк, и, судя по осторожным, но весьма недвусмысленным словам, я действительно понравилась леди Уолл. Напряжение в груди немного отпустило, но почти сразу его сменила вина за то, что я прочитала очень личное письмо матери сыну.

Аккуратно свернув лист, я спрятала его поближе к сердцу. Усталость по-прежнему давила на плечи, но сил стало чуть больше. Подняв взгляд, я разорвала ткань перехода и шагнула в Обитель.

Я сидела на кровати, подогнув под себя ноги. Голова оставалась тяжелой после переходов, а мысли двигались медленно и неохотно.

Ливия уже вернулась. Пока я неподвижно смотрела перед собой, Ливия успела сходить в купальню, без единой складки заправить кровать, собрать волосы в аккуратный пучок и теперь привычно припудривала лицо перед зеркалом.

Я потерла ладонью глаза.

– Ливия, – позвала я тихо.

Она замерла. Пальцы застыли над стеклянной баночкой.

Я сделала короткий вдох, подбирая слова так, чтобы они звучали как можно более отстраненно.

– Если бы у тебя появилась возможность спасти почти три десятка человек, но эти люди знали бы то, что могло разрушить твою жизнь, ты бы стала их спасать?

Ливия отложила пуховку, закрыла крышку баночки и повернулась ко мне. Выражение ее лица почти не изменилось, но взгляд стал внимательнее.

– Семью профессора ты уже вывела? – спросила она.

– Я вывела леди Уолл и Эвана. Но отец Гэвина все еще в плену. Его держат отдельно, и я пока не знаю где.

– Речь ведь не только о слугах и охране?

– Я не знаю.

Ливия несколько секунд молчала.

– Дом Уоллов слишком известен. Когда поместье захватили, там вполне могли находиться представители знатных семей, торговые партнеры, люди, связанные с Верховным Советом или Хранителями. И если хотя бы один из них вернется и начнет рассказывать лишнее… в лучшем случае тебе придется объяснять, откуда у них эти сведения.

– А в худшем?

Ливия посмотрела на меня почти без выражения.

– Твой дар уже делает тебя опасной в их глазах. У тебя нет имени, нет рода, нет сильного покровителя за спиной. Если кто-то решит, что ты угроза, расследование могут даже не начать. Одного подозрения хватит, чтобы сломать тебе жизнь. И заодно потянуть вниз всех, кто окажется рядом.

Я опустила взгляд.

Под удар попадут профессор Уолл, вся его семья, Дорн, Ливия. Да и самой Обители придется отвечать на крайне неприятные вопросы.

– Многовато будет, – выдохнула я и закрыла глаза.

Ливия развернулась к шкафу и сняла с вешалки свою накидку.

– Нет, – наконец сказала она. – Я бы не стала их спасать. Более того, я бы не стала выводить и Брейна Уолла.

Я удивленно посмотрела на нее.

– Почему?

Ливия повернулась ко мне, и в ее взгляде не было ни капли снисхождения.

– Потому что он глава дома Уоллов.

Видимо, прочитав по моему лицу, что этого мне недостаточно, она вздохнула и пояснила:

– Я прекрасно понимаю, почему ты хочешь его спасти. Ты думаешь о нем как об отце Гэвина. А он – Брейн Уолл.

Ливия произнесла это так, словно одного имени было достаточно.

– Мирена, великие дома не становятся великими благодаря благородству. Благородные и честные графы давно лежат в могилах. Брейн Уолл – жестокий и расчетливый человек. Его никогда не волновали люди – ни чужие, ни свои. Его интересуют земли, деньги и политический вес.

Она усмехнулась, сухо и коротко.

– Знаешь, почему он прикован к инвалидному креслу?

– Неудачное падение с лошади? – предположила я, вспоминая, как часто в хрониках знатные люди ломали себе шеи на охоте.

– Двенадцать лет назад конкуренты устроили на него засаду. Ему перебили позвоночник. И знаешь, что он сделал? Он не только выжил, но и вырезал семьи нападавших. Всех до последнего. Чтобы другим неповадно было.

Ливия подошла ближе и присела на край моего матраса, заставив меня посмотреть ей прямо в глаза.

– Ты видишь в нем только пленника и отца человека, которого любишь. А он – опасный и абсолютно непредсказуемый политический игрок. Хорошо, если он будет благодарен тебе за спасение. Но что, если нет?

Она выдержала короткую, тяжелую паузу.

– Подумай, что произойдет, когда такой человек, как он, осознает масштаб твоего дара, Мирена.

Подумать стоило. Но сил уже не осталось. Тяжелая усталость заглушала любые доводы рассудка, оставляя одно желание – завалиться на кровать и проспать неделю.

– В любом случае, советую тебе не пропускать утреннюю службу, – голос Ливии вырвал меня из вяло текущих мыслей. Она уже застегивала воротник накидки. – И еще, Мирена, сделай что-нибудь с рукой.

Я осторожно пошевелила пальцами и тут же пожалела об этом. Тонкие порезы, оставленные стеклом, сразу отозвались ноющей болью.

Больше не сказав ни слова, Ливия вышла из кельи. Дверь за ней негромко захлопнулась.

Оставшись одна, я с трудом заставила себя подняться. Взяв гребень, я принялась расчесывать волосы. На мгновение рука замерла. Я поднесла одну из прядей к лицу и медленно вдохнула. От волос все еще исходил тонкий аромат – куда приятнее въедливого щелока и сухих трав, которыми пахло обительское мыло.

Собрав волосы в пучок – далеко не такой аккуратный и красивый, как у Ливии, – я проверила карман платья. Сложенный лист бумаги, переданный леди Уолл, лежал на месте. Затем я подошла к шкафу, достала перчатки, которые подарил магистр Дорн, и осторожно натянула их, скрывая свежие порезы на правой руке. Накинув плащ, я направилась на службу.

Это был один из тех выматывающих дней, от которых с самого утра не ждешь ничего, кроме новых неприятностей. По пути в Крыло Сновидцев я столкнулась с Дорном. Он спросил о самочувствии, но я лишь безучастно смотрела на свое отражение в стеклах его очков. Магистр тяжело вздохнул и отправил меня на занятие к профессору Брионе, где я благополучно провалила устный опрос и выслушала короткую лекцию о том, что следует уделять учебе больше внимания.

Истории в расписании сегодня не было, но на большой перемене я все равно направилась к аудитории профессора Уолла. Дождалась, пока он закончит разговор с двумя старшекурсниками, и, поймав его взгляд, ровным голосом сообщила, что принесла доклад, который обещала ему подготовить. Гэвин удивленно вскинул брови, а у меня внутри снова заворочалось чувство вины – следовало доверять леди Уолл и не читать ее письмо.

Когда воспитанники покинули аудиторию, профессор запер дверь, оставив ключ в замочной скважине, и подошел ко мне. Я молча достала из кармана сложенный пополам лист бумаги и протянула ему.

Гэвин нахмурился, взял письмо, но стоило его взгляду задержаться на почерке, как на лице профессора что-то едва заметно изменилось.

Я стояла у первой парты, чувствуя только глухую пульсацию в висках и тяжесть в ногах. Признаться, от этой встречи я тоже не ждала ничего особенного. Я настолько устала от чужих бед, спасений, побегов и необходимости снова что-то решать, что воспринимала происходящее почти отстраненно.

Первые строки Гэвин прочитал почти жадно, потом замедлился и стал вчитываться гораздо внимательнее. Он дочитал письмо до конца, вернулся к началу и перечитал несколько строк еще раз.

А потом произошло то, к чему я оказалась совершенно не готова.

Обычно профессор Уолл контролировал каждое слово, каждый взгляд и каждое движение, но сейчас привычная сдержанность исчезла без следа. За все годы учебы я ни разу не видела его таким: тени уходили с лица, разглаживалась жесткая складка между бровей, а в глазах вспыхивал теплый живой свет.

Несколько секунд Гэвин просто стоял, сжимая письмо в руках, потом провел ладонью по лицу и тихо выдохнул:

– Я до последнего боялся поверить, что это возможно, но ты совершила невозможное.

Он сделал шаг ко мне, сокращая разделявшее нас расстояние, и прежде чем я успела осознать происходящее, обнял меня. Его руки сомкнулись на моей спине, крепко и уверенно прижимая к себе. И я даже не подумала сопротивляться.

Я стояла, завороженная этой внезапной близостью и его словами, и чувствовала, как на губах сама собой появляется улыбка.

Гэвин Уолл держал меня в своих объятиях.

– Мирена… невероятная ты моя, – тихо, почти бережно выдохнул он мне в макушку. – Ты даже не представляешь, что вернула мне сегодня.

Он чуть отстранился и посмотрел на меня сверху вниз совсем иначе, чем раньше. Одна его ладонь поднялась к моим волосам, пальцы осторожно коснулись выбившейся пряди и убрали ее за ухо.

От этого простого прикосновения внутри стало неожиданно тихо.

Расстояние между нами начало сокращаться. Сначала его лицо оказалось чуть ближе, дыхание коснулось моей кожи, а уже потом измученное сознание наконец сложило все воедино и спокойно подсказало: если я продолжу так стоять, через несколько секунд он меня поцелует. Но вместо того, чтобы податься навстречу, я вдруг отвела взгляд и опустила голову, уткнувшись лбом ему в плечо.

Его пальцы в моих волосах на мгновение замерли, а затем мягко погладили меня. Гэвин ничего не сказал, лишь бережно прижал меня к себе чуть крепче.

А я стояла, слушала стук его сердца и чувствовала, как внутри разрастается глухая, злая пустота.

– Простите, профессор. Я очень устала, – выдохнула я.

Слова прозвучали достаточно правдиво, чтобы не считать их ложью. Усталость действительно придавливала меня к земле, но не она заставила меня отвернуться несколько секунд назад.

Гэвин разжал объятия, но не отстранился полностью, оставив руки на моих плечах.

– Тебе совершенно не за что извиняться передо мной, Мирена, – произнес он мягко. – После всего, что ты сделала, это было бы странно.

Я кивнула и почему-то посмотрела на свои руки в перчатках.

– Могу я попросить тебя об одном одолжении? Когда мы остаемся одни, называй меня Гэвином.

Я подняла голову.

На меня смотрел все тот же Гэвин Уолл, но теперь в его взгляде не осталось привычной профессорской дистанции.

– Хорошо, Гэвин, – тихо ответила я.

Уголки его губ снова дрогнули в полуулыбке. Я качнула головой и сделала шаг назад, окончательно отстраняясь.

– Простите, но мне нужно идти на лекции.

Я развернулась, открыла дверь и вышла в холодный коридор, даже не дав себе возможности обернуться. За спиной остались тихая аудитория и его улыбка. Я шла быстро, не разбирая дороги, пока не оказалась на широком лестничном пролете между этажами. Там ноги наконец перестали слушаться, и я, вцепившись пальцами в кованую решетку перил, опустилась прямо на каменные ступени.

Я просто сидела, глядя перед собой, и пыталась понять, что вообще произошло. Столько лет я смотрела на него из-за парт и убеждала себя, что мне достаточно просто быть рядом. А теперь он сам сделал шаг ко мне. Сам обнял.

И я отвернулась.

Я закрыла глаза и крепче сжала холодный металл перил.

Если бы я просто осталась стоять еще немного, он бы меня поцеловал.

Так какого наркара я не дала ему это сделать?..

«Какая же я дура», – эта мысль билась в голове все оставшиеся лекции, пока я пустым взглядом смотрела на профессоров, даже не пытаясь вникнуть в их слова.

Обед я пропустила – желудок отказывался принимать хоть что-то. К ужину лучше не стало. Меня по-прежнему мутило, но я все же заставила себя спуститься в трапезную и взять немного еды.

«Какая беспросветная, редкостная дура», – думала я, накладывая в тарелку жидкую кашу и вареные овощи. Взгляд скользнул по подносам с жареным мясом, но к горлу тут же подкатила тошнота, заставив меня поспешно отвернуться. После Световой башни я все еще не могла заставить себя есть ничего мясного.

Ложка лениво скользила по тарелке. Вокруг шумели воспитанники, кто-то смеялся, кто-то о чем-то спорил, а у меня в голове снова и снова звучало одно и то же:

«Ну зачем я опустила эту проклятую голову?»

«Дура, дура, дура», – мысленно твердила я, выходя из трапезной, как вдруг чьи-то пальцы внезапно перехватили мою правую руку. Пальцы легли прямо поверх перчатки, туда, где под тканью все еще саднили свежие порезы от стекла. Боль вспыхнула резко и зло. Я вскрикнула, дернулась назад и вырвала руку прежде, чем успела понять, кто стоит передо мной.

Хранитель посмотрел на мою руку в перчатке, потом перевел взгляд на лицо.

– Мирена, я несколько раз тебя окликнул, но ты даже не обернулась. Пришлось остановить тебя. Не думал, что сделаю больно.

Я прижала руку к груди и заставила себя сделать ровный вдох, чтобы унять предательскую дрожь.

– Мне не больно. Ты просто напугал меня, – ответила я, стараясь звучать как можно убедительнее. – За десять лет, что я провела в Обители, знаешь ли, меня ни разу не хватали за руки.

Отчасти это было правдой. Но Ивен словно вообще не услышал моих слов.

– Что у тебя с рукой? – спросил он.

– Я же сказала, что ты просто напугал…

– Ты сейчас стоишь и нагло лжешь Хранителю Истины, Мирена.

Он даже не повысил голоса, но у меня внутри все сжалось.

Я ничего не ответила.

– Сними перчатку.

Я вскинула подбородок и посмотрела ему прямо в глаза.

– Идем. Провожу тебя в Крыло Лекарей, – заявил Ивен и чуть мягче добавил: – Просто чтобы убедиться, что рана не опасна.

– Это не твоя забота, Ивен. Ты мне не брат, не родственник и даже не друг. Так какого наркара ты постоянно лезешь в мою жизнь?

– Потому что с тобой что-то не так, Мирена, – тихо ответил он. – Но я не понимаю, что именно.

Я стиснула зубы. Я была слишком измотана, чтобы осторожничать или подбирать правильные слова. Если он хотел правды, я могла дать ему ту правду, которая заставит его подавиться.

– Хочешь понять, что со мной не так? – я криво усмехнулась, вскинув подбородок. – Тогда женись на мне, Арклей.

Ивен едва заметно приподнял бровь, но промолчал, позволяя мне продолжить.

– Ведь между мужем и женой не должно быть никаких тайн, верно? Заберешь меня в свой родовой замок, посадишь у камина и будешь разгадывать мои секреты хоть до конца жизни, пользуясь своим законным правом, – с вызовом бросила я, глядя прямо в его светлые, неподвижные глаза. Мы оба знали, что наследник благородного дома Арклей никогда не женится на безродной оборванке из Рудра. – А если не готов на такую дерзость, просто оставь меня в покое.

Это был грязный удар. Я сознательно ткнула пальцем в самую очевидную пропасть между нами – происхождение, надеясь, что вековые предрассудки аристократов заставят его отступить.

Но Ивен даже не моргнул. Он смотрел на меня долгим, нечитаемым взглядом, а затем совершенно спокойно, без тени иронии или раздражения произнес:

– Я обдумаю твое предложение, Мирена. И, пожалуй, вынесу его на ближайший семейный совет.

Моя усмешка медленно сползла с лица.

Я уставилась на него, чувствуя, как вся моя злость проваливается в пустоту. Я искала в его глазах хоть намек на издевку, но не нашла. Он стоял передо мной с таким видом, будто мы только что всерьез обсудили условия брачного контракта и он принял их к сведению.

– Ты… – я запнулась, окончательно сбитая с толку. – Ты вообще нормальный?

Ивен ничего не ответил. Несколько секунд он просто смотрел на меня, а затем заговорил с пугающей рассудительностью:

– Браки без любви не такая уж редкость, Мирена. Да, у тебя нет ни титула, ни состояния, но ты обладаешь очень редким даром. Для Дома Арклей это может стать достаточно весомым аргументом, чтобы твое происхождение перестало быть непреодолимым препятствием…

– Прекрати, – потребовала я, но он словно не услышал.

– Разумеется, возникнут некоторые процедурные сложности. Понадобится одобрение Верховного Совета, появятся вопросы о твоей семье и прошлом. Но я не вижу причин, по которым это было бы невозможно…

Я даже не смогла дослушать этот бред. Шагнув вперед, я просто накрыла его рот правой ладонью, обрывая Хранителя на полуслове.

Мимо как раз проходила группа старшекурсников. Они замедлили шаг и уставились на нас с таким выражением, будто только что застали начало помолвки посреди двора.

Осознав, как это выглядит со стороны, я резко отдернула руку и отступила.

– Спасибо, – процедила я. – Но меня такие союзы не интересуют. Я лучше останусь одна, чем стану удачным приобретением для чьей-то родословной.

Ивен кивнул, принимая мой отказ так же спокойно, как до этого принял предложение. А затем его глаза чуть сузились.

– Твоя ладонь пахнет кровью. – Во взгляде Хранителя мелькнула холодная догадка. – Тебя снова наказали наставницы? Я поговорю с ними, чтобы они оставили тебя в покое и дали время на восстановление.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился к жилому крылу, явно собираясь немедленно исполнить сказанное. Я ошарашенно смотрела ему вслед. Потом выругалась и почти бегом догнала его.

– Это не наставницы, – призналась я, преграждая ему путь.

Ивен остановился.

– Тогда магистр Дорн?

– Нет. Это не он.

На этот раз он посмотрел на меня уже совсем иначе. И мне вдруг показалось, что в этом взгляде появилась решимость перетряхнуть всю Обитель, пока он не доберется до правды. Пришлось остановить его прежде чем он окончательно уничтожит мне жизнь.

– Я порезалась, – глухо произнесла я. – Стеклом.

Ивен нахмурился. Правила Обители запрещали воспитанникам держать в кельях острые или хрупкие вещи.

– Откуда у тебя стекло?

– А у меня много стеклянных вещей, которые можно разбить? – с вызовом спросила я.

Он замер.

– Стеклянный шар?

Я промолчала. Это было в тысячу раз безопаснее, чем кивнуть.

– Почему ты не обратилась к лекарю? – спросил Ивен, так и не дождавшись ответа. – В рану могла попасть инфекция.

Злость окончательно прорвала плотину самоконтроля.

– Потому что меня от них тошнит, – бросила я, глядя ему прямо в глаза. – Меня тошнит от суетливых лиц дежурных сестер, от лекарей, от магистра Дорна, который обязательно пристанет ко мне со своими расспросами и проверками. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. Такой ответ тебя устроит?

Ивен выслушал мою тираду с непроницаемым лицом.

– Вполне.

Хранитель коротко склонил голову на прощание и, развернувшись, спокойно зашагал прочь по двору, оставив меня одну.

Я смотрела ему вслед, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Охренеть.

Я только что обманула Ивена Арклея. Самого Ивена Арклея – лучшего Хранителя Истины во всем Доме Семи Обетов.

Я скормила ему рваную полуправду, щедро смешав ее с собственной злостью, и он…

поверил.

Или сделал вид, что поверил.

Ай, да какая к наркару разница?!

Главное – он отстал.

Но и на этом сюрпризы этого дня не закончились. Когда я вошла в жилой корпус, в холле стоял такой шум, будто всех воспитанников разом выгнали из келий. Они сбивались в кучки, спорили, перебивали друг друга, кто-то хватался за голову, а кто-то пытался протиснуться обратно к выходу.

– Что случилось? – спросила я у ближайшей девушки в темно-фиолетовом плаще, выдававшем ее принадлежность к Шептунам.

Та обернулась ко мне с круглыми от ужаса глазами.

– В Центральном корпусе вывесили объявление. Световая башня в Солас-Море пала.

На мгновение весь шум вокруг словно отдалился, но я тут же взяла себя в руки. Округлила глаза и растерянно покачала головой.

– Быть такого не может… – выдавила я, выбирая именно те слова, которые от меня и ждали.

Девушка закивала.

– Для всех это стало полной неожиданностью, – быстро продолжила она. – Говорят, там погибло много людей. Но никто толком ничего не знает.

– Морвен пал? – выкрикнул кто-то у стены, заставив меня вздрогнуть и обернуться. – Скажите, что это не правда!

– Но как они дошли до Солас-Мора? – прозвучал рядом чей-то голос. – Между границей и столицей половина королевства!

– А другие башни? В Инверрее, Велоре, Тарнесе… они ведь еще стоят? – подхватил кто-то еще.

– Неназванные не могли просто пройти мимо всех городов и остаться незамеченными!

– Нам конец, – прошептала девочка у колонны. – Если пала столица, нам конец.

– Не говори глупостей! – резко одернула ее высокая девушка. – Пока держатся другие башни, королевство не пало.

– А если объявления запоздали? – сказал кто-то из задних рядов. – Если остальные уже тоже…

Я заставила себя кивнуть девушке в фиолетовом плаще и поспешила к лестнице. Нужно было убраться подальше, пока чужая паника не накрыла меня с головой.

Воздух в кабинете казался густым, пропитанным запахом металла и той тяжелой уверенной силой, которую чужак больше не пытался скрывать. Единственная лампа на массивном столе почти не давала света – она лишь выхватывала из полумрака головы зверей на стенах, оставляя углы кабинета тонуть в густых тенях.

– Что ты хочешь за главу Уоллов? – спросила я.

У меня было время немного прийти в себя и все обдумать. Если позавчера слова Хранителя окончательно выбили у меня почву из-под ног, то весь вчерашний день я пыталась ответить лишь на один вопрос: что делать дальше? И чем дольше размышляла, тем яснее понимала: правильного решения просто не существует.

Поэтому я решила спасать всех. И первым – Брейна Уолла. Потому что дала слово Гэвину. Потому что иначе не могла.

Между мной и профессором все стало слишком сложно, но с чувствами можно разобраться позже. Сначала Брейн Уолл и остальные пленные. Потом – все, что связывало меня с чужаком. И лишь после этого – Гэвин.

– Что ты хочешь за Брейна Уолла? – повторила я, вскидывая подбородок.

– Я еще не решил.

– Тогда решай сейчас. Я не могу ходить к тебе каждую ночь.

Чужак посмотрел на меня с ленивым вниманием, затем поднялся из-за стола. Он сократил расстояние между нами и остановился так близко, что я почувствовала жар его тела.

– Поцелуй, – бросил он.

Слово было коротким, но ударило с такой силой, что я невольно отступила на шаг.

– Нет… – выдохнула я.

Он чуть склонил голову.

– Нет?

– Нет, – повторила я слишком быстро. – Я не могу. Это неправильно. Целовать мужчину вне брака – это грех. Целовать неназванного – позор, от которого потом не отмыться. Ты не имеешь права требовать такого.

Чужак замер, внимательно изучая мою реакцию. Его взгляд скользнул по моим дрожащим губам, по лицу, на котором я уже не могла скрыть испуг. Потом он вдруг усмехнулся.

– Знаешь, – медленно произнес он, – а ведь ты права. Это действительно неправильно.

Он отступил на шаг, заложил руки за спину и принялся мерить кабинет неспешными шагами, словно рассуждая вслух.

– За женщину из рода Уоллов я потребовал прогулку в Подземную обсерваторию. За сына – помощь в уничтожении центральной башни. А теперь должен отдать тебе главу Уоллов, человека, на чьих плечах держится благополучие всей этой земли, просто за поцелуй?

Он резко остановился и посмотрел на меня с жесткой усмешкой.

– Я едва не сглупил, назначив слишком малую плату. Если следовать здравому смыслу, за такую услугу ты должна будешь делить со мной ложе целый месяц. Не меньше.

Я задохнулась от ужаса. Перед глазами на мгновение потемнело.

– Ты не можешь! – выдохнула я, делая шаг вперед. – Ты сказал «поцелуй». Ты уже озвучил условие. И не имеешь права менять его, когда тебе вздумается.

Чужак долго молчал. Потом чуть склонил голову.

– Справедливо. Я принимаю твои слова, Сновидица. Пусть будет поцелуй.

Я шумно выдохнула, но облегчение длилось недолго. Чужак не сделал шага навстречу. Вместо этого он неспешно прошел к массивному креслу, опустился в него и откинулся на спинку с подчеркнутым спокойствием.

– Но учти, – он поднял взгляд, в котором плясали отблески единственной лампы, – плата должна быть достойной. Поцелуй должен мне понравиться. Иначе я решу, что ты пытаешься меня обмануть.

Я замерла в растерянности. Он не собирался подниматься, а наклониться к нему сверху казалось еще более неловким. Значит, чтобы выполнить обещанное, мне придется подойти вплотную и сесть ему на колени.

Я сделала один шаг, потом другой. Оказавшись рядом и сгорая от стыда, осторожно, почти не перенося на него вес, присела на край его коленей. Я только начала склоняться к его лицу, когда его ладони внезапно легли мне на бедра. Одним плавным, но властным движением чужак пододвинул меня ближе, так что я потеряла равновесие и вынужденно уперлась ладонями ему в грудь.

– Что ты делаешь? Мы… мы можем обойтись и без рук.

Чужак лишь чуть приподнял бровь, и в его глазах мелькнула насмешка.

– Что это за поцелуй без рук, Сновидица? Ты ведь видела тех двоих в отблесках пламени? Помнишь, где лежали руки того юноши, когда он целовал свою избранницу?

Он сделал короткую паузу, и его пальцы чуть сильнее сжали мои бедра сквозь ткань платья.

– Так что мои руки на твоем теле – лишь часть поцелуя. Ты ведь хочешь, чтобы плата была принята с первого раза?

Я задержала дыхание, не в силах шевельнуться. Чужак внимательно смотрел на меня, и вдруг что-то в его взгляде изменилось.

– Сновидица, – он медленно убрал руки с моих бедер. – Я чувствую себя тюремщиком, выбивающим признание, вместо того чтобы просто наслаждаться вкусом твоих губ. Он криво усмехнулся. – Я не заставляю тебя. Возвращайся в Обитель. Придешь тогда, когда будешь по-настоящему готова исполнить свою часть сделки. Или можешь не приходить вовсе.

Он положил руки на подлокотники кресла и откинулся назад.

Я смотрела на него, оглушенная внезапной тишиной, и понимала – он не лжет. Он действительно отпускал меня. Мне достаточно было просто подняться, слезть с его колен и вернуться в привычную прохладу Обители.

Но я не шевелилась.

Уйти означало предать профессора Гэвина и все то, ради чего я уже рисковала.

– Что станет с главой дома Уоллов? – тихо спросила я.

Не глядя на меня, он негромко позвал:

– Шед.

На пороге почти сразу появилась его массивная фигура.

– В каком состоянии глава Уоллов?

Шед неопределенно пожал плечами. Чужак на мгновение замер, и я увидела, как на его виске дернулась жилка.

– Я задал вопрос, – в его голосе прорезалась сталь.

Шед усмехнулся, и в этом жесте было слишком мало почтения.

– Он не может ходить, – ответил он, растягивая слова. – А значит, все время лежит на холодном полу. В подвалах сыро, плесенью тянет, но старик, кажется, не так слаб, как выглядит.

Внутри меня все болезненно сжалось. Каждый час, проведенный там, был для гордого главы рода Уоллов тяжелым испытанием.

– Видишь, Сновидица, – чужак снова перевел взгляд на меня. – Старик пока держится. Так что время у тебя есть. Можешь идти спасать свою гордость.

Я выдохнула и, прежде чем страх снова сковал мне горло, сама взяла его за запястья и вернула ладони на свои бедра.

Чужак замер, и его глаза опасно сузились.

Я на мгновение прикрыла веки, вспоминая пару у камина и то, как естественно девушка обнимала юношу за плечи. Одну ладонь я осторожно завела ему за шею, вторую подняла к лицу, ощущая под пальцами жар его кожи.

– Поцелуй должен мне понравиться, – спокойно напомнил он.

Как сделать так, чтобы ему понравилось, если я сама понятия не имела, что делать?

Для начала мне нужно было хотя бы ненадолго забыть, что передо мной неназванный, и увидеть в нем просто мужчину, которого я собиралась поцеловать. Я опустила ладони ему на плечи и впервые позволила себе по-настоящему его рассмотреть. У него были светло-серые глаза с темной рябью у самого края радужки. В полумраке кабинета они казались почти серебряными. Я вдруг поняла, что раньше почти всегда отводила взгляд первой. Смотреть человеку прямо в глаза так долго казалось чем-то слишком личным.

А сейчас я не могла перестать.

Он тоже смотрел на меня не отрываясь.

– Как твое имя? – тихо спросила я.

Он чуть выгнул бровь, и в его глазах на мгновение мелькнуло искреннее удивление, но все же ответил:

– Мархус.

– Мархус, – повторила я, привыкая к его имени.

Мои пальцы скользнули по его ключице и коснулись обнаженной груди. Жар его кожи показался почти обжигающим, но под ладонью я чувствовала ровный, мощный ритм сердца. Я сама подвинулась ближе, так что между нашими лицами почти не осталось расстояния, а затем закрыла глаза и осторожно коснулась его губ своими.

Это было лишь легкое прикосновение, в котором я задержалась всего на секунду. Я провела губами по его губам, изучая само ощущение. Они оказались неожиданно мягкими.

Мархус не перехватывал инициативу. Он отвечал ровно в моем ритме – осторожно, почти невесомо, позволяя мне самой решать, что будет дальше. Когда я осмелела и чуть сильнее прижалась к его губам, он едва заметно приоткрыл их, предлагая продолжить. Я поняла этот жест, но дальше не пошла. Мархус спокойно принял мою нерешительность и продолжил целовать меня так же медленно, без попытки подтолкнуть к большему.

Я отстранилась и подняла взгляд на его лицо.

Наверное, это был худший поцелуй в его жизни.

Мне стало неловко почти до боли.

– Неплохая попытка, Сновидица, – негромко произнес он.

– Но? – осторожно спросила я.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

– Но ты так и не дала мне почувствовать свой вкус.

Я нахмурилась, чувствуя, как растерянность постепенно сменяется раздражением.

– Я не понимаю, – выдохнула я, все еще удерживая ладони у него на плечах. – Скажи прямо, чего ты хочешь?

– Чтобы ты не боялась использовать язык.

У меня мгновенно стало такое выражение лица, будто он предложил мне совершить государственное преступление прямо на столе главы Уоллов.

Он заметил это сразу и неожиданно тихо хмыкнул.

– Какую ягоду ты любишь?

Я моргнула, окончательно сбитая с толку. При чем здесь еда, когда мы говорим о таких… вещах?

– Землянику, – ответила я, вспоминая редкое лакомство из садов Обители.

Мархус едва заметно улыбнулся.

– Представь, что я спрятал у себя сладкую землянику. И попробуй найти ее языком.

Я замерла. Кажется, даже дышать перестала. Потом перевела взгляд на его губы и сразу почувствовала, как к лицу снова приливает жар. Я закрыла глаза, пытаясь унять бешеный стук сердца, который, казалось, отдавался даже в кончиках пальцев.

Образ спелой земляники был понятнее и безопаснее, чем то, что на самом деле собиралось произойти между нами. Решив сосредоточиться только на нем, я снова прильнула к его губам. Несколько секунд я целовала его так же, как раньше – медленно и осторожно. Потом все-таки заставила себя сделать то, о чем он говорил. Кончик моего языка несмело коснулся его нижней губы. Его дыхание смешалось с моим, когда он чуть приоткрыл губы, приглашая меня ближе.

Я помедлила всего мгновение, а затем осторожно скользнула языком внутрь. Первое прикосновение оказалось неожиданно мягким.

Он незаметно перехватил инициативу. Поцелуй становился глубже, смелее, требовательнее. Постепенно я перестала контролировать каждое движение, потому что сопротивляться этому теплу уже не хотелось.

Его ладони поднялись выше. Одна остановилась на моем плече, согревая даже сквозь ткань платья, другая скользнула к шее. Когда его пальцы зарылись в мои волосы, я на мгновение разорвала поцелуй, сама подставляя его губам свою шею. Мархус сразу понял этот жест. Я почувствовала, как его губы горячо прильнули к моей коже. Он покрывал шею поцелуями, медленно спускаясь от самого уха к ключице, и от каждого прикосновения кожа покрывалась мурашками, заставляя меня мелко дрожать в его руках.

Когда наши губы встретились снова, поцелуй уже стал другим – мучительно глубоким и тесным. В какой-то момент я почувствовала легкий, едва уловимый металлический вкус. Ощущение ударило внезапно: под ребрами вспыхнул жар, мгновенно растекшийся по всему телу. Я судорожно вдохнула ему в губы и сильнее вцепилась пальцами в плечи.

Мархус тоже это почувствовал.

Несколько секунд он просто смотрел на меня так близко, что наши лбы почти касались друг друга. Его дыхание стало тяжелым, а в светло-серых глазах мелькнуло что-то очень похожее на потрясение.

Потом его пальцы сжались у меня на плечах, притягивая меня к себе.

Я сама не поняла, как оказалась прижатой к его груди, уткнувшись лицом ему в плечо. Несколько минут я просто сидела так, пытаясь успокоить дыхание, но рядом с ним это казалось невозможным.

Я чувствовала тяжесть его руки у себя на спине, медленное движение пальцев в волосах, тепло его груди под щекой и понимала, что этого уже недостаточно. Мне хотелось поднять голову и снова поцеловать его.

Вспомнив про главу дома Уоллов, я попыталась отстраниться, но в ту же секунду поняла, что сил почти не осталось. Тело стало тяжелым, перед глазами все поплыло.

Мархус заметил это сразу.

– Все хорошо, – сказал он. – Ты все сделала правильно.

– Тебе понравился мой поцелуй? – спросила я едва слышно.

– Мне понравился твой поцелуй, Мирена. А сейчас отдыхай. Тебе нужны силы.

Наверное, мне стоило возразить. Сказать, что я не могу здесь уснуть, что мне нужно забрать главу дома Уоллов. Но вместо этого я только сильнее прижалась щекой к его плечу, чувствуя под ладонью взволнованное биение его сердца.

А потом, подчиняясь его голосу, теплу его тела и странной тяжелой усталости, разлившейся внутри, закрыла глаза и провалилась в темноту.

Я обхватила пальцами колючее одеяло и потянула его вверх, накрываясь с головой.

Какой позор.

Я сидела на коленях у неназванного – человека, само существование которого было вызовом всему, во что я верила. Я тянулась к его губам и целовала его так, будто от этого зависела моя жизнь. Подставляла шею, до дрожи сжимала пальцами его плечи и снова целовала. А потом просто уснула на его груди, уткнувшись носом в жесткую ключицу.

В келье было темно и холодно, простыня под боком казалась ледяной, но лицо у меня горело так, будто я всю ночь пролежала возле открытого огня. Стоило на секунду прикрыть глаза и вспомнить прикосновение его губ, как внутри все снова сладко сжималось. По телу медленно растекалось тяжелое тепло, от которого становилось трудно лежать спокойно. Ощущение было мучительно приятным, и мне снова захотелось оказаться в его руках. Позволить ему обнимать меня, целовать, прижимать к себе.

От этой мысли я едва не застонала.

Я прижала ладони к животу, но избавиться от этого чувства не получалось. Испугавшись собственной реакции, я попыталась переключиться и заставила себя думать о Гэвине. Вспомнить закрытую аудиторию: как он бережно прижимал меня к себе и убирал прядь волос за ухо. Но думать о нем теперь было все равно что перечитывать выцветшие строки стихов, когда внутри ворочается что-то живое, горячее и требовательное.

Я резко перевернулась на спину и, стянув одеяло с лица, уставилась в темный потолок.

Это было нечестно.

После стольких лет, после всего, что я чувствовала к Гэвину, после всех безумств, на которые пошла ради его семьи, именно сейчас мое собственное тело решило предать меня самым унизительным образом. Оно больше не спрашивало разрешения и не интересовалось моим мнением.

Кажется, ему был нужен один конкретный мужчина.

И все бы ничего, но этот мужчина был врагом.

Врагом, который с первой минуты манипулировал мной. Который держал пленников в сыром подвале. Спокойно предлагал убить их всех. Который использовал мой дар, чтобы разрушить Световую башню в столице. И был одним из тех, кто развязал эту войну.

Я заставила себя повторить это еще раз.

Враг.

Враг.

Враг.

Но стоило закрыть глаза, как память услужливо подсовывала совсем не подземелья с пленниками и не руины Световой башни. Проклятое сердце не желало слушать разум, а тело и вовсе вело себя так, словно уже не могло жить без тепла его рук. Запаха кожи. Того спокойствия, которое приходило только рядом с ним.

Это было просто смешно!

Я накрыла лицо ладонями. Да что со мной не так? Почему из всех мужчин я умудрилась выбрать самого опасного, самого неправильного, самого невозможного? Мне ведь до ломоты в зубах были нужны стабильность, уверенность и покой – все то, что олицетворял Гэвин. А меня тянуло к худшему из возможных вариантов. К Мархусу. К врагу. К неназванному, который уже доказал, что будет использовать меня до тех пор, пока не закончатся пленные.

Так какая больная часть меня решила искать защиту там, где пахнет кровью и смертью? Какая часть решила принять его разрушительную силу за единственное надежное убежище?

– Хватит вздыхать на всю келью, – раздался сонный голос Ливии.

– Прости, – тихо пискнула я.

Скрипнула соседняя кровать. В полумраке Ливия приподнялась на локтях.

– Полагаю, это страдальческое сопение следует понимать так: спасти Брейна Уолла не получилось?

Я уставилась в потолок, радуясь, что припухших, все еще слегка саднящих после поцелуя губ не видно в темноте.

– Я не знаю, что у меня получилось… – выдохнула я.

Ливия села на постели и, поджав под себя ноги, долго разглядывала меня.

– Мирена, что вообще с тобой происходит? – наконец спросила она.

Я до боли вдавила затылок в подушку и зажмурилась.

– Я не знаю, – снова повторила я. – Я просто хочу поступать правильно. Но у меня ничего не получается.

Я повернула голову и посмотрела на соседку.

– Знаешь, что хуже всего?

– Даже боюсь предположить.

Ливия плотнее перехватила пальцами край одеяла, не сводя с меня внимательного взгляда.

– Мне казалось, что я знаю, чего хочу. А теперь словно кто-то перемешал все у меня в голове. Гэвин по-прежнему мне дорог. Мне нравится слушать его лекции, нравится, как он смотрит на меня с кафедры. Но когда он… обнял меня, я почувствовала только пустоту.

Ливия нахмурилась.

– Почему, Мирена? Гэвин Уолл умен, красив, обладает состоянием, которому позавидует едва ли не каждый в королевстве. А то, как он ведет лекции… В его словах всегда остается что-то недосказанное. Такое невольно хочется разгадывать.

Я улыбнулась.

Как точно подмечено.

– Да… профессор Уолл умеет производить впечатление. Вот только… Прости, я сама не понимаю, что со мной происходит. Обычно я не такая болтливая. Просто…

– Дело в чужаке? – неожиданно спросила Ливия.

У меня перехватило дыхание. Я рывком присела на постели и прижала ладонь к груди, под которой бешено колотилось сердце.

– Значит, в чужаке, – спокойно заключила она.

– Что? Нет! Как ты вообще до этого додумалась?

Ливия усмехнулась.

– Я не слепая, Мирена. Пока этот дикарь прятался у нас в келье, он смотрел на тебя так, словно не мог отвести взгляд. Что бы ты ни делала, что бы ни говорила, он следил за каждым твоим движением. Потом была та история, когда он погрузил тебя в сон своим странным приемом…

Я помнила. Очень хорошо помнила. Вот только тогда этот его странный прием не сработал.

– Во второй раз ты долго не приходила в себя. Он сначала просто замер над тобой, потом схватил за руку и так вдавил пальцы в запястье, будто боялся не найти пульс. Все время что-то говорил на своем языке и звал какого-то Гиштара.

Она ненадолго замолчала.

– А потом было наказание. Когда наставницы прошлись плетью по твоим ладоням, ты ушла в Крыло Лекарей, а он выглядел так, будто готов по кирпичу разобрать весь Ильвар и перерезать горло каждой наставнице, которая к тебе прикоснулась. Он ходил по келье, проклинал Обитель, наши правила и спрашивал, что это за место такое, где за несчастный кусок хлеба сдирают кожу до мяса.

Ливия пожала плечами.

– Если тебе и этого мало, вспомни заплесневелые булки. Когда человеку плевать на тебя, он не станет возиться с чужой испорченной едой и наводить порядок. Поверь мне, Мирена, когда все равно – так не заботятся.

Она едва заметно улыбнулась.

– А потом ты спросила про пленников. Про людей, которые могли увидеть что-то такое, что разрушило бы тебе жизнь. И я решила, что пленники могли видеть вас вместе.

Ливия медленно выдохнула.

– А теперь ты говоришь, что больше не понимаешь своих чувств к профессору Уоллу. Это лишь подтверждает мою старую догадку. Конечно, я могу ошибаться, но…

Она замолчала, так и не закончив мысль.

В келье стало тихо.

Смысла отпираться не было. Ливия разложила все настолько точно, что любая новая ложь прозвучала бы жалко. Хуже было другое: ее слова о том, как он искал мой пульс и бесился из-за израненных рук, слишком легко соединялись с тем, что я чувствовала теперь.

Я подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Горло пересохло, слова давались с трудом.

– И что ты собираешься делать с этим знанием?

Ливия равнодушно повела плечом.

– Ничего. Мне даже нравится хранить твои секреты. Есть что-то забавное в том, чтобы оставлять в дураках Благородные Дома, магистров и наставниц. Они заперли нас в каменных коробках и уверены, что контролируют каждый наш вздох, а ты сидишь у них под носом и рушишь эту красивую уверенность одним своим существованием. Смотреть на это страшно, хранить такое в тайне – совершенно неразумно, но удивительно интересно.

Я долго молчала, вглядываясь в ее силуэт. В ее словах было слишком много злости для простой насмешки.

– Тебя ведь кто-то очень сильно обидел, да? – осторожно спросила я.

Ливия замерла.

Ее улыбка исчезла так быстро, словно ее никогда и не было. Несколько секунд она молча смотрела перед собой, а потом отвернулась к окну.

– Возможно, когда-нибудь я тебе об этом расскажу, – глухо отозвалась она. – Но точно не сегодня.

Когда служба наконец закончилась и тяжелые двери Зала Семи Огней распахнулись, воспитанники плотной толпой высыпали во двор. Все торопились в трапезную: в такие морозные утра запах горячей каши и травяного отвара притягивал сильнее любых обетов. Я вышла вместе со всеми, но почти сразу шагнула в сторону, к широкой каменной балюстраде, ограждавшей лестничный пролет. Положив локти на холодные перила, я уставилась вниз, на хвойные ветви, побелевшие от инея. Потом закрыла глаза и подставила лицо ветру. Резкий холод обжег кожу, выбил из головы мысли о чужаке и немного привел меня в чувство.

– Долго собираешься тут киснуть? – раздалось совсем рядом.

Ливия подошла неслышно, аккуратно протиснувшись сквозь поток старшекурсников, и встала рядом – боком ко мне, тоже опираясь на балюстраду. Маску высокомерной аристократки она держала безупречно: со стороны казалось, будто она просто лениво разглядывает проходящих мимо и не имеет ко мне никакого отношения.

– С твоим дикарем и внезапной пустотой к профессору мне все ясно, – негромко сказала Ливия. – А с пленными что ты решила?

– Буду выводить, – ответила я, не поворачивая к ней головы. Не хватало еще испортить ее игру в равнодушие.

– Всех?

– Всех до единого. Только не в Морвен. Я выведу их куда-нибудь далеко за пределы королевства. Туда, откуда они при всем желании не смогут вернуться назад.

Ливия приподняла бровь. В ее глазах мелькнул живой интерес.

– Тридцать человек, без денег, без документов и без вещей, в такой холод, – задумчиво произнесла она. – Задача поинтереснее, чем переписывать мертвых историков.

– Рада, что ты находишь мое отчаяние увлекательным.

Ливия посмотрела на меня так, будто я сморозила редкую глупость.

– Язвишь? А я предлагаю тебе помощь. Мы можем вместе подумать, куда именно их отправить, чтобы они не погибли в первую неделю, но и дорогу назад не нашли.

Я перевела на нее взгляд.

– С чего такая щедрость?

– После лекций, – сказала она, отталкиваясь от балюстрады. – Увидимся в библиотеке.

Весь учебный день я только и делала, что старалась не ерзать на стуле, пока память с пугающей четкостью возвращала ладони Мархуса на моих бедрах и прикосновение его губ к шее. На службе, лекциях, в трапезной мысли снова и снова соскальзывали в кабинет Брейна Уолла. К концу занятий я чувствовала себя пустой и выжатой от этой бесплодной борьбы с самой собой.

После лекций мы с Ливией направились в архив при библиотеке. Мы устроились в самом дальнем углу, за глухими стеллажами, куда, кажется, не заглядывали даже дежурные смотрители, и разложили на столе старую карту. В Морвене не жаловали книги о внешнем мире, поэтому нужные нам тома пылились на нижних полках рядом со списанными путевыми отчетами и старыми торговыми справочниками.

Это рутинное на первый взгляд занятие неожиданно захватило нас обеих. Было в этом что-то дикое и увлекательное – сидеть вдвоем на жестких стульях, раскрыв книги с описанием земель за пределами Морвена, и решать судьбу тридцати чужих жизней прямо под носом у магистров.

Ливия отстегнула от корсажа серебряную брошь в виде сокола – фамильный знак ее дома, – и каждый раз, предлагая новое место, мы передвигали ее по карте.

Серебряный сокол перемахнул через извилистую серую цепь Пепельной гряды и с щелчком опустился на карту.

– Неподконтрольные Морвену земли за Пепельной грядой? – Ливия постучала кончиком ногтя по броши. – Туда раньше ссылали должников, преступников и политически неудобных людей. Теперь там выросли независимые поселения вдоль караванной дороги. Тридцать человек никто не заметит. Правда, земли почти непригодны для жизни, а в отчетах пограничников постоянно мелькают пропавшие.

Я покачала головой. Одно дело – вытащить людей из сырого подвала Уоллов, и совсем другое – выплюнуть их в глухую черную пустошь, где каждый день придется драться за кусок хлеба.

– Нет. Это опасно, – сказала я и потянулась к серебряной птице, чтобы убрать ее с карты. – Пленники из богатого дома могут оказаться не готовы к такой жизни.

Ливия вернула птицу на место.

– Подумай. Дорога назад почти невозможна. Там добывают черное стекло и огнеупорную глину. Там всегда нужны руки. Кто-то найдет место в прислуге, кто-то в мастерских.

– Большинство пленных – женщины, Ливия. Предлагаешь выбросить их в поселения к ссыльным и каторжникам, которые годами не видели нормальной жизни?

Ливия открыла рот, будто собиралась возразить, но передумала. Несколько секунд она молча смотрела на карту, затем сняла брошь с Пепельной гряды и убрала серебряного сокола за край пергамента.

В углу архива снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц.

Наконец я наткнулась на подходящую главу. Я осторожно перехватила сокола и снова опустила серебряную птицу на карту, прямо посреди синего пятна моря, уходящего далеко на запад от нашего побережья.

– Что скажешь насчет Островов-призраков? Если верить записям, там есть рыбацкие поселки и старая соляная пристань.

Ливия зажала страницы своей книги пальцами и вгляделась в едва заметные чернильные точки суши, затерянные среди нарисованных волн.

– Водный барьер – хорошая гарантия, – кивнула она. – У беженцев просто не будет корабля или денег, чтобы нанять судно и поплыть обратно в Морвен. Они будут вынуждены обустраиваться на месте. Но это даст тебе лишь несколько лет покоя. Потом кто-нибудь накопит достаточно, чтобы вернуться домой.

Я покачала головой, и мимолетное облегчение тут же сменилось новой волной тревоги. Под перчаткой от напряжения снова заныли порезы.

– Не пойдет. Если хотя бы один из них скопит эти проклятые деньги и вернется через пять или десять лет, моя жизнь превратится в пепел.

Нет. Мне нужно, чтобы они физически выжили, но политически исчезли. Навсегда.

Я наклонилась к карте, всматриваясь в одно название за другим.

– Увлахское королевство? – неожиданно предположила Ливия.

– Что? Нет! – воскликнула я, но Ливия уже перехватила брошь.

Серебряный сокол с тихим щелчком лег ниже южной границы Морвена, чуть левее Серой территории неназванных. Там, где на карте начиналось Увлахское королевство.

– Зачем тащить их за край мира, когда самый надежный способ исчезнуть лежит прямо под боком?

Я пригнулась к столу и тихо, едва ли не по слогам, заговорила:

– Они безумны. Они суровы, религиозны и опасны. Ливия, нам с малых лет на лекциях твердят, что увлахи – это толпа фанатиков, которые готовы резать горло каждому, кто служит Световой сети! Отдать им тридцать изнеженных слуг – это все равно что заживо похоронить их в черных шахтах.

– Нам много чего твердят с малых лет, – сухо сказала Ливия. – Но если бы увлахи убивали каждого морвенца, который попадал к ним в руки, не существовало бы таких трудов, как «Пять лет за южной границей» Эдвина Сорна и «Дом моей жены» Матиаса Ренка.

Я нахмурилась.

– Я никогда о них не слышала.

– Разумеется, не слышала, – Ливия даже не посмотрела на меня. Она говорила спокойно, почти безжизненно ровно. – Ренк отказался возвращаться в Морвен и остался в Увлахском королевстве. Сорн вернулся, но слишком подробно описал тамошнюю жизнь. После этого труды Ренка, попавшие в Морвен, почти сразу объявили опасной ересью. Книги Сорна продержались чуть дольше: он писал не о вере, а о быте, ремеслах и городской жизни. Но и их в итоге сожгли.

Я ошеломленно уставилась на нее.

– Если их уничтожили… Откуда о них знаешь ты?

Ливия наконец подняла на меня взгляд. Ее глаза, обычно полные высокомерия и насмешки, сейчас казались темными, лишенными какого-либо выражения.

– Мой отец занимал довольно мрачную должность, – тихо произнесла она. – Он был следователем Судебного приказа и допрашивал политических заключенных. Из тех редких людей, Мирена, которые даже в сырости пыточных подвалов умудрялись слишком сильно любить правду. Через его руки проходили мятежники, контрабандисты и еретики. Он читал изъятые письма, отчеты и книги, которые потом должен был уничтожать. Но вместо этого годами приносил их домой и прятал в тайной секции родовой библиотеки. Там лежало все, что Совет приказывал сжечь, включая труды Ренка и Сорна.

Ливия на мгновение прикрыла глаза, и на ее губах мелькнула едва заметная улыбка.

– У него почти не было времени на семью. Я редко его видела и поэтому цеплялась за любую возможность просто побыть с ним в одном пространстве. Пробиралась к нему в кабинет, устраивалась в огромном кресле, поджимала колени и, пока он писал свои отчеты, часами читала книги, которые он оставлял на самом краю стола, будто случайно.

Продолжила она уже суше.

– Так я узнала о книгах, которых в Морвене не существовало. И об Увлахском королевстве. И поверь мне, если тридцать человек без денег и документов окажутся по ту сторону границы, для Морвена они исчезнут. А для Увлаха станут чужими руками, которым быстро найдут работу.

– А если они начнут кричать, что они люди Уоллов? И требовать вернуть их домой?

– Увлах никогда не был заинтересован делать Морвену подарки, – тихо, но упрямо возразила она. – Не станет и в этот раз.

– А если их будут пытать?

– Допустим. И что они расскажут такого, ради чего Увлаху стоило бы связываться с Морвеном? Распорядок дня Уоллов? Каким порошком они чистят зубы?.. Мирена, ты упускаешь главное: увлахи поклоняются неназванным. Если люди Уоллов появятся на их земле словно из ниоткуда, для увлахов это будет означать лишь одно: неназванные сохранили им жизнь и сами оставили их здесь. Возможно, их будут допрашивать. Возможно, распределят по мастерским и заставят работать. Но я не думаю, что их станут сразу пытать, убивать или выдавать Морвену.

Слова Ливии уже сами по себе звучали убедительно. Жестко, неприятно, но убедительно. И все же я подумала вот о чем.

Для увлахов неназванные были силой, которой те поклонялись испокон веков. И если я смогу уговорить чужака дать пленным свое покровительство, у них появится куда больше шансов, что в Увлахе их не тронут.

Вот только мы не настолько близки, чтобы он стал делать для меня хоть что-то просто так, – подумала я, упрямо глядя на карту.

– Ну так что? Мы продолжаем искать или останавливаемся на этом варианте?

Я замерла, глядя на пожелтевший пергамент, где серебряный сокол продолжал сторожить темную границу Увлахского королевства.

Эта идея уже сама по себе казалась выполнимой, а если втянуть в нее чужака…

Наркар, как устроить все так, чтобы он ничего не смог потребовать от меня взамен?..

– Останавливаемся, – сказала я, поднимая глаза на Ливию.

Ливия удовлетворенно кивнула и потянулась к столу, чтобы забрать свою брошь. А я начала собирать книги, но одну из них закрывать не стала. Я уже потянулась к краю листа с первым попавшимся изображением: мрачный набросок черной шахты с алтарем у огромного разлома, но вовремя остановилась и брезгливо поморщилась. Для полной картины там не хватало разве что связанной девственницы на камнях и жреца с ритуальным ножом.

Я перелистнула несколько страниц и остановилась на другой гравюре.

Она выглядела куда скучнее, а значит, безопаснее: каменная арка, под ней – круглая чаша для воды, стертые ступени, мокрые плиты пола и узкие стоки, прорезанные прямо в камне. Никаких алтарей. Никаких разломов. Никаких намеков на то, что нас тут же перережут во славу чужих богов.

Я несколько секунд смотрела на рисунок, пытаясь понять, что именно на нем изображено. Колодец в виде чаши? Постоялый двор? Поместье? По одной гравюре понять было невозможно.

Я осторожно подцепила край плотной бумаги и оторвала страницу. Тут же сложила лист вчетверо и опустила его во внутренний карман платья. На вопросительный взгляд Ливии я сделала самое невинное лицо, на какое только была способна.

– Мне нужна закладка.

Ливия перевела взгляд с моего кармана на поврежденную книгу.

– Разумеется, – сухо сказала она. – А я, видимо, должна сделать вид, что поверила.

– Я была бы тебе очень признательна.

Я заплела волосы и собрала их в пучок. Проверила вырванный лист в кармане, взяла со стола перчатки, но тут же вернула их на место, тихо легла поверх покрывала и медленно выдохнула.

Ливия сидела на краю соседней кровати и наблюдала за мной сквозь полуприкрытые веки.

– Если тебе страшно – не ходи, – вдруг прямо сказала она.

Я коротко усмехнулась, хотя внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Я рисковала жизнью ради этих тридцати человек, а теперь струсить, когда осталось просто забрать их?

Нет уж.

– Я пойду.

Ливия чуть склонила голову, но ничего не сказала. Только затушила лампу и легла лицом к стене.

Я легла на спину, сложила руки на животе и долго смотрела в потолок. Когда я наконец закрыла глаза и позволила сознанию соскользнуть в сон, привычный мир Обители растаял. Но я не стала спешить и открывать проход в поместье Уоллов. Вместо этого осталась в темноте. Мне нужно было несколько мгновений, чтобы собраться.

Потом я шагнула вперед – не потому, что набралась смелости или была готова, а потому, что дальше стоять в темноте было уже невозможно.

Ночная прохлада мягко окутала меня, стоило выйти из темноты перехода. Залитая лунным светом терраса выглядела уединенной и странно уютной. Ветер лениво шевелил длинные плети вьюнка, свисавшие с каменного козырька. На них еще держались поздние темные листья с серебряными бликами по краям.

Мархус стоял у каменной балюстрады, опираясь на нее спиной. В серебряном сиянии луны его силуэт казался почти спокойным. Когда я появилась, он поднял голову.

– Я ждал тебя, – сказал он. Его голос звучал удивительно тихо. – И я рад тебя видеть, Мирена.

Вместо привычной настороженности появилось совсем простое желание – сделать шаг ближе. Встать рядом. Можно было даже не касаться его и не разговаривать, а просто делить с ним одно пространство, укрытое лунным светом от всего остального мира.

– Ловлю себя на мысли, что совершенно не знаю, как быть, – тихо, почти доверительно признался он. – Мне хочется подойти и просто обнять тебя. Сделать что-нибудь до смешного обычное, но сделать это вместе с тобой.

– Чистить арбалет, например? – спросила я и растянула губы в улыбке. Умею я неосторожными словами разрушать волшебные моменты. Даже усилий прилагать не приходится.

Уголок его рта дрогнул, но улыбка вышла слишком слабой для настоящей насмешки.

– Спросить, как прошел твой день в Обители, например, – сказал он, продолжая удерживать мой взгляд.

Рука сама потянулась к карману платья, чтобы проверить, на месте ли сложенная вчетверо гравюра, но я вовремя заставила себя замереть. Пора было возвращаться к делу, пока я еще помнила, зачем пришла.

– Проводи меня к Брейну Уоллу, – попросила я, стараясь говорить ровно.

Тратить себя на переходы внутри поместья я не хотела. Силы понадобятся позже, когда я буду выводить отсюда тридцать испуганных пленников.

Мархус внимательно всмотрелся в мои глаза.

– Хорошо, – согласился он, отступая от балюстрады. – Идем. Я провожу тебя.

Мы прошли по темному коридору и остановились у малой гостиной, где раньше, наверное, принимали самых близких гостей или прятались после больших ужинов. Дверь была приоткрыта, изнутри падал неровный рыжий свет угасающего камина.

Первым я увидела не Брейна Уолла, а его тень – длинную и неподвижную. Сам владелец поместья сидел у камина в тяжелом деревянном кресле с высокими подлокотниками, накрытый темным пледом почти до пояса. Ноги под тканью лежали слишком ровно и неподвижно, будто уже не принадлежали ему.

Лицо за дни плена осунулось. Скулы выступили резче, на щеках и подбородке лежала седая щетина, губы потрескались, волосы спутались у висков, но в нем все равно оставалось что-то от главы дома: сухая посадка плеч, кольцо с гербом Уоллов на пальце и острый взгляд исподлобья, от которого мне сразу захотелось сделать шаг назад.

– Меня зовут Мирена, – представилась я, заставляя себя говорить ровно и твердо. – Я здесь, чтобы отвести вас к семье. Леди Уолл и ваш сын Эван сейчас в безопасности. Они находятся на севере, в доме Беатрис, двоюродной сестры Катрионы. Там же, вместе с ними, укрылся Лиам, сын вашей кухарки.

Брейн Уолл смотрел на меня все тем же тяжелым взглядом. Только пальцы на подлокотнике сжались, и кожа вокруг перстня побелела.

– Что с остальными? – спросил он хрипло.

– Они все в погребе, – ответила я и солгала, глядя в его темные, почти черные глаза. – У неназванных я смогла выкупить только вас, леди Уолл и Эвана. Лиама я вывела потому, что он умирал.

При слове «выкупила» его взгляд стал еще острее.

– Если вы позволите, я прямо сейчас провожу вас к семье.

Брейн Уолл еще несколько секунд пристально вглядывался в мое лицо, словно искал подвох, а затем медленно кивнул.

Я заставила себя подойти ближе и положила ладонь поверх его руки. Тени потянулись к нам со всех сторон, скрадывая очертания мебели, и начали стремительно поглощать нас, утягивая в пустоту перехода. Перед тем как проход сомкнулся окончательно, я успела почувствовать на себе взгляд Мархуса – внимательный, тяжелый, молчаливый.

– Где мы? – донесся до меня сдавленный голос Брейна Уолла. Он продолжал сидеть в кресле, которое я забрала вместе с ним.

– В пространстве сна, – тихо ответила я, открывая новый переход. – Через несколько минут я приведу профессора Уолла. Вернусь за ним ближе к рассвету. Постарайтесь сказать друг другу все, что необходимо. Потому что больше я не приду.

– Кто ты такая?

На этот вопрос я не ответила. Пространство вокруг нас дрогнуло, раздвигаясь и выпуская нас в уже знакомый холл поместья леди Беатрис. Я тут же позвала слуг:

– Эй! Кто-нибудь, скорее сюда!

Мой голос гулким эхом разорвал ночную тишину. В глубине коридоров тут же послышался торопливый топот, чьи-то испуганные возгласы, и в холл, на ходу поправляя одежду, выбежали слуги.

Я не стала дожидаться леди Уолл. Отступила назад и призвала темноту.

К Гэвину я вышла, уже удерживая в памяти его лицо. И не передать моего удивления, когда я поняла, что стою посреди его спальни, а не в рабочем кабинете.

Снаружи бил такой ветер, что стекло мелко дрожало в раме. После южной террасы холод этого места лег на кожу и сразу поднял мурашки на руках. Я окинула комнату быстрым взглядом. Тяжелые гардины на высоком окне были безукоризненно заправлены, у шкафа ровно стояли кожаные сапоги.

Гэвин спал в рубашке, наполовину укрывшись одеялом. Мне было неловко вторгаться в это личное пространство. Я могла бы ограничиться очередной короткой запиской от отца сыну, наверное, так и следовало сделать, но мне хотелось поступить правильно. После всего пережитого хотелось дать им хотя бы несколько часов вместе.

Я подошла к постели и осторожно коснулась его плеча.

– Профессор Гэвин.

Он проснулся мгновенно. В его глазах вспыхнула тревога; он приподнялся на локте, вглядываясь в мое лицо.

– Мирена? Что случилось? Тебе нужна помощь?

Это порывистое обращение на «ты» в полутемной спальне показалось мне не совсем уместным. Но я тут же загнала это чувство глубже и поспешила успокоить его, мягко подняв ладонь.

– Все хорошо, профессор Гэвин. Я пришла, чтобы провести вас к вашему отцу. Прямо сейчас он находится в поместье леди Беатрис и ждет вас.

Гэвин судорожно вздохнул.

– Я буду ждать вас в кабинете, пока вы соберетесь, – сказала я и, не дожидаясь ответа, повернулась к двери.

Гэвин вернулся быстро уже полностью одетый и собранный: сюртук застегнут, волосы аккуратно приглажены. Только распахнутый ворот рубашки и отсутствие безупречно повязанного платка выдавали его крайнее волнение.

Увидев меня у потухшего камина, он сделал шаг ко мне, улыбнулся и крепко прижал меня к себе. Раньше я, наверное, растаяла бы в его руках. Сейчас тело сразу напряглось. Тепло оказалось чужим, объятие – неуместным. И даже тонкий запах сандала и дорогого табака больше не нравился.

– Профессор, – сказала я и осторожно отстранилась. – Просто возьмите меня за руку. Так мне будет легче.

Гэвин на секунду замер, а затем взял мою руку и переплел свои пальцы с моими так уверенно, будто между нами уже существовало право на этот жест.

Внутри заворочалась мелкая, царапающая боль. Захотелось незаметно высвободить ладонь, разорвать прикосновение. Но, поскольку я уже остановила его объятие, я не стала обижать профессора еще сильнее и просто открыла переход.

Я оставила Гэвина с семьей, на прощание пообещав вернуться за профессором ближе к рассвету. Ему я тоже ничего не стала объяснять про остальных пленников. Внутри крепло убеждение, что чем меньше людей знает правду, тем проще и безопаснее будет для всех.

Примерно с такими мыслями я вышла к чужаку и замерла, едва темнота перехода разошлась перед глазами. Мархус ждал меня там же, на террасе. Внешне в нем почти ничего не изменилось: та же спокойная поза, тот же ровный взгляд. И все же я почему-то сразу почувствовала его злость – тяжелую, глухую, спрятанную под внешним спокойствием.

Даже не давая ему начать разговор, я тихо попросила:

– Проводи меня в погреб.

Он вскинул голову, словно от пощечины.

– Пришла за пленными?

Я кивнула. Он несколько секунд сверлил меня взглядом, потом молча развернулся и повел вниз.

Когда мы спускались по главной лестнице, он все же заговорил – тихо, с трудом удерживая ровный тон:

– Если тебе так не терпится освободить этих людей, я могу просто открыть решетку и вышвырнуть их за ворота. Пусть идут куда хотят. Зачем усложнять?

– Их нельзя оставлять в Морвене, – ответила я, упрямо глядя ему в затылок. – Я выведу их далеко за пределы королевства.

У входа в погреб я остановилась. Тяжелую кованую решетку, которую в прошлый раз чужак сорвал с петель, вернули на место. Грубо, наспех, но надежно: створку прижали к общей раме четырьмя толстыми железными прутьями, протянули их через соседние ячейки, а концы скрутили между собой плотными спиралями.

Мне пришлось стоять и ждать, пока Мархус освободит нам проход. Он делал это с какой-то пугающей силой: металл противно скрежетал, но поддавался под его руками.

– Ты же не собираешься выводить всех сразу? – процедил он, отбрасывая искореженный прут в сторону.

– Нет. Я планирую забрать несколько человек за раз.

Мархус повернулся ко мне:

– Это неразумно. Эти люди опасны для тебя.

– Их жизни принадлежат мне, – сказала я, выдерживая его взгляд. – И мне решать, что с ними делать. Я не оставлю их здесь. Когда они поймут, что я действительно их вывожу, никто не станет на меня нападать.

Решетка наконец поддалась, и мы переступили порог душного подземелья. Люди начали жаться к стенам, всматриваясь в нас из темноты. Я медленно пошла вдоль стены, намеренно игнорируя испуганных женщин и слабых стариков. Мне нужны были самые крепкие. Самые злые. Те, кто бросится на меня сразу, как только я открою проход.

Первым стал коренастый мужчина лет сорока с густой щетиной. Кажется, именно он в прошлый раз оттолкнул от меня Эвана.

Потом выбрала второго – плечистого, коротко остриженного, с тяжелым, настороженным взглядом. Почему-то в этот момент пришла мысль, что это и есть управляющий поместьем. Определиться с третьим я так и не успела.

Мархус, наблюдавший за моим выбором, едва сдерживался. Перехватив меня посреди подвала, он твердо взял меня за плечо, вынуждая обернуться:

– Сновидица, – прорычал он. – Что ты задумала?

Я посмотрела на него снизу вверх и ответила почти практично:

– Нельзя первыми выводить женщин и стариков в неизвестное место. Если там окажутся дикие звери или враждебные люди, кто-то должен сначала проверить территорию. Мне нужны те, кто сможет добыть воду, соорудить первые укрытия и понять, можно ли вообще приводить остальных.

– Что за странная логика? – процедил он, и пальцы на моем плече сжались чуть сильнее. – Ты рискуешь собой ради тех, кто свернет тебе шею при первой же возможности.

Я проигнорировала его хватку и повернулась к замершим у стены мужчинам.

– Свернете? – прямо спросила я.

Мужчины испуганно замотали головами. Рядом с Мархусом они выглядели так, будто сама мысль о нападении казалась самоубийством.

– Тогда клянитесь Зарницей, – сказала я. – Пока я вывожу вас и остальных, вы не тронете меня.

– Клянемся, – почти в один голос выдохнули они.

– Бред какой-то! – Мархус почти выплюнул эти слова, резко отпуская мое плечо.

Для него эта логика выглядела странно, но мне и не нужно было, чтобы он понимал. Мне нужно было совсем другое.

– Сновидица, ты не можешь ставить жизни чужих людей выше собственной безопасности, – угрожающе прошипел он. – Нельзя быть настолько наивной. Нельзя верить им на слово. Одумайся. И прекрати эту глупость. Немедленно.

– Если ты закончил читать мне проповедь, – сказала я, стараясь держать голос ровным, – я начну выводить пленных. Так, нужен еще один.

Я заскользила взглядом по пленникам. Мархус снова шагнул ко мне, перекрывая собой мужчин.

Я вскинула голову, встречая его потемневший взгляд:

– Ты можешь злиться, спорить, срывать решетки с петель, но приказать мне остановиться ты не можешь. У тебя нет на это права.

Когда я замолчала, в подвале стало непривычно тихо. Его пальцы сжались в кулак и тут же разжались.

– Я не могу тебе запретить, – неожиданно согласился он. – И силой удерживать тоже не стану. Но это не значит, что я позволю тебе рисковать своей жизнью ради этого сброда.

Он наклонился чуть ближе.

– Я иду с тобой, – сказал он глухо. – Ни шагу одна ты туда не сделаешь.

Вот и хорошо. Именно это мне и было нужно.

Я опустила голову, всеми силами сдерживая улыбку.

Даже не пришлось ни о чем его просить или предлагать новую сделку, за которую он обязательно содрал бы с меня неподъемную плату. Похоже, Ливия все-таки была права: ему действительно не все равно, что со мной будет.

Я стояла неподвижно, кожей ощущая каждый вдох Мархуса: он находился прямо за моей спиной, и его тяжелая ладонь лежала на моей талии. По бокам, намертво вцепившись в мои рукава, замерли трое выбранных мужчин. В этой вязкой пустоте они выглядели испуганными, несмотря на свои внушительные размеры.

Я уже собиралась опустить руку в карман, чтобы достать сложенную гравюру, как вдруг Мархус нарушил тишину.

– Отпусти ее руку, – приказал он мужчине справа, тому самому, которого я мысленно окрестила управляющим поместья.

Мужчина дернулся, но пальцы на моем предплечье только сжались крепче. Кажется, он даже не понял, что делает: просто вцепился в меня, как в единственную опору в этом черном месте. Под тканью сразу вспыхнула тупая боль.

– Нет. Нельзя отпускать. Это может плохо закончиться, – сказала я.

– Если он хочет остаться с рукой, – ровно произнес Мархус у меня за спиной, – он отпустит тебя немедленно.

– Хватит ставить на моих людях свои эксперименты, – огрызнулась я, пытаясь скрыть за злостью собственную тревогу.

Чужак коротко усмехнулся мне в затылок:

– Не на моих же людях их ставить.

Он снова перевел взгляд на мужчину. Тот сглотнул и с видимым усилием разжал пальцы, полностью отпуская мое предплечье.

Кажется, я даже задержала дыхание, ожидая, что еще секунда и человека утянет в пустоту. Но ничего не произошло. Управляющий остался стоять рядом, бледный до синевы, с круглыми от страха глазами и руками, повисшими вдоль тела. Мархус удовлетворенно хмыкнул.

– Сделай пару шагов назад, – приказал он управляющему.

Тот послушно отступил. И снова ничего. Тьма мягко обтекла его сапоги, но переход держал его так же спокойно, как держал нас.

– А теперь разворачивайся и иди.

Мужчина с явным усилием повернулся и пошел вперед.

– Достаточно, – сказала я, когда он оказался примерно в пяти шагах от нас. – Можешь возвращаться.

– Достаточно? – Мархус даже не попытался скрыть насмешку. – И как тогда мы узнаем пределы твоего дара, если ты обрываешь проверку на самом интересном месте?

– Никак, – сказала я, даже не поворачивая головы. – Сегодня мы не изучаем мой дар. Сегодня мы выводим людей из подвала.

Управляющий торопливо зашагал обратно, остановился рядом, но рук уже не протянул и не попытался меня схватить.

Мархус перевел взгляд на остальных.

– Какого хрена вы все еще ее держите?

Мужчины мгновенно убрали руки, словно ошпаренные, и торопливо отступили на полшага. При этом сам чужак свою ладонь с моей талии убирать даже не подумал. Его пальцы по-прежнему удерживали меня на месте.

Мне пришлось сделать медленный, глубокий вдох и выдохнуть, чтобы успокоить мысли, прежде чем я наконец опустила руку в карман. Пальцы нащупали плотную бумагу. Я вытащила вырванную гравюру и развернула ее перед собой.

Мархус тут же наклонился, глядя на рисунок через мое плечо. Я почувствовала его теплое дыхание возле самого уха.

– Это место совсем не похоже на дикую местность, где вас тут же сожрут страшные звери, Сновидица. Скорее на ухоженный двор. Смотри, здесь даже клочка травы нет.

Я ничего не ответила. Просто подняла гравюру выше и представила это место перед собой так ясно, как смогла. Признаться, я до конца не была уверена, получится ли открыть полноценный переход по старой гравюре. Но однажды мне хватило чеканки на крошечной монете. Здесь деталей было куда больше.

И в какой-то момент пространство отозвалось, достраивая необходимые детали и открывая перед нами проход.

Я увидела ровно то, что было на гравюре: каменную арку, пустую чашу в центре двора, влажные плиты под ногами и узкие сливы, прорезанные прямо в каменном полу. Только рисунок не передавал масштаба.

Мы стояли на дне гигантского колодца из черного камня. Вокруг поднимались стены, колоннады и переходы, вырубленные прямо в скалах. Высоко над головой острые шпили цитадели врезались в ночное небо, сливаясь с пиками темных гор. Из сотен окон лился янтарный свет, смешиваясь с багровым сиянием огненных чаш, расставленных вдоль стен и переходов.

Осознание реальности обрушилось ледяной волной: это была не чаша-фонтан на безлюдной улице, а мать-его-внутренний-двор какого-то королевского дворца, запертый со всех сторон неприступной цитаделью.

Первые несколько секунд царила абсолютная, звенящая тишина. Трое пленников, едва дыша, озирались на величественные стены дворца. А потом все резко пришло в движение. Из глубоких ниш у противоположной стены метнулись огромные белые тени. Белые пантеры – свирепые, поджарые звери. Следом раздался тяжелый стук сапог, и из галерей тут же хлынула стража.

Одна из пантер, оскалив клыки, в мощном прыжке бросилась прямо на нас.

Мархус рванул меня к себе, заслоняя своим телом от опасности и намертво прижимая к боку левой рукой. Правая взметнулась навстречу пантере.

Прямо в полете, на пике прыжка, тело зверя стремительно усохло, будто невидимая сила чужака в одно мгновение выпила из него жизнь. Туша врезалась в нас уже высохшей оболочкой – Мархус наотмашь отбил ее правой рукой. От удара иссушенная плоть рассыпалась на куски и серым прахом разлетелась по влажным базальтовым плитам. Еще две пантеры замертво повалились на камень всего в паре метров от нас. Остальная стая, шедшая позади, резко затормозила, со скрежетом вонзая когти во влажный пол. Яростный оскал мгновенно сменился глухим, испуганным урчанием.

Оказавшись лицом к лицу с такой подавляющей мощью, пантеры отступили. Поджав хвосты и пятясь назад, они скрылись в тени глубоких ниш.

Стражники, закованные в темную чешуйчатую броню, уже взяли наш небольшой отряд в плотное кольцо. Копья замерли. Их лица оставались строгими, почти неподвижными.

Командир стражи проводил удаляющихся пантер взглядом, потом перевел его на Мархуса.

– Глубинный… – шепот командира прозвучал в мертвой тишине двора слишком отчетливо. Его суровое лицо побледнело, а в жестком взгляде на миг смешались ужас, узнавание и благоговение, которое не требовало слов. – Демон Бездны. Он в Увлахе.

Эти слова прошли по рядам быстрее приказа.

Командир первым разжал пальцы, и его тяжелое копье со стуком упало на мокрые базальтовые плиты. В следующую секунду двор оглушил синхронный, тяжелый звон металла – сотни стражников одновременно выпустили оружие из рук.

Один за другим воины падали на колени. То же происходило на галереях и верхних ярусах цитадели. Командир опустился перед нами на оба колена и склонил голову почти до плит.

– Бля-ядь, – протянул Мархус.

Все еще крепко прижатая к его телу, я подняла взгляд на его лицо. На нем читалась крайняя степень раздражения. Он явно не планировал становиться центром религиозного культа прямо посреди ночи.

Я осторожно коснулась его плеча кончиками своих совсем заледеневших пальцев. На моих губах появилась слабая, нервная улыбка.

– Я всего лишь хотела найти тихое место, чтобы спрятать тридцать несчастных слуг подальше от Морвена, – предприняла я попытку оправдаться.

– А в итоге привела живого демона прямо в их Золотую цитадель, – хмуро закончил он за меня, посмотрев сверху вниз.

– Ну… – я осторожно обвела глазами двор, застывший в могильной тишине. – Зато с дикими зверями и враждебными людьми я ведь не ошиблась. Они действительно здесь есть.

Мархус на секунду замер, а затем из его груди вырвался низкий, хриплый смех. Он становился все громче, пока не раскатился по застывшему двору.

Из глубокой тени галерей, мягко ступая босыми ногами по влажному базальту, вышла женщина. Она двигалась неторопливо между рядами замерших на коленях стражников, словно они были лишь частью каменного интерьера.

Она была не просто красива – это слово оказалось бы слишком бедным и слишком юным для того, что в ней было. В ней была зрелая женственность и спокойная уверенность женщины, привыкшей принимать мужские взгляды как подношения. Темная кожа матово поблескивала в свете огненных чаш. Распущенные черные волосы густыми волнами спускались по плечам. А ее облачение… Широкая диадема-ошейник лежала на ключицах, и от нее вниз расходилась сеть из тонких металлических нитей. Плетение спускалось по плечам, груди, животу и бедрам, почти полностью оставляя кожу открытой; только внизу более плотное переплетение закрывало единственную часть, которую здесь полагалось скрывать. При каждом движении металл ловил отблески огненных чаш, а тонкие нити тихо звенели.

От этой откровенной наготы у меня перехватило дыхание, а к щекам мгновенно прилил жар. Не зная, куда деть глаза, я уткнулась лицом в грудь Мархуса.

Женщина остановилась в нескольких шагах от нас. Ее взгляд скользнул по Мархусу, затем переместился на меня, прячущуюся у него под боком. Только после этого она повернула голову к галереям.

– Принесите меховую накидку, – приказала она.

Из темной арки тут же беззвучно скользнула вторая женщина – моложе, облаченная в такую же металлическую сеть. В ее руках лежал плащ, подбитый густым темным мехом. Она подошла и раскрыла его передо мной. Мархус убрал руку, позволяя укутать меня.

Жрица дождалась, пока накидка укроет меня по самый подбородок, и плавно склонила голову.

– Меня зовут Ишари. Я жрица Золотой цитадели, – произнесла она, и ее голос оказался удивительно мягким, с легкими бархатными нотками. Затем она указала на стоявшую рядом девушку. – Это Теано.

Теано склонила голову. На фоне Ишари она казалась почти ослепительно светлой: белая кожа мягко сияла в отблесках огня, густые волосы отливали теплым медом, а металлическое плетение поблескивало на теле при каждом движении.

– Глубинный, невеста демона, для меня большая честь служить вам этой ночью.

От этого обращения – «невеста демона» – у меня по коже пробежал неприятный холодок. Но спорить или устраивать сцену я не стала, прекрасно понимая, что у Ишари были все основания думать именно так.

– Лучше зовите меня Сновидицей. Так мне будет привычнее, – сказала я жрице и повернулась к Мархусу.

– Похоже, я совершила ошибку, выбрав не то место, – тихо, одними губами произнесла я. – Я немедленно верну нас обратно.

– Мы можем исчезнуть, – глухо сказал Мархус. – Но лучше нам этого не делать.

Ишари сложила руки на груди.

– Глубинный прав, Сновидица, – произнесла она. – Вы можете исчезнуть. Но тогда это место начнут очищать кровью. Появление демона Бездны во внутреннем дворе – сакральное событие, которого наше королевство не видело сотни лет. Если Глубинный уйдет сейчас, не приняв даров, для всех это будет означать одно: цитадель оказалась недостойна. А значит, жрицы были недостаточно искусны, воды – недостаточно чисты, огонь – недостаточно горяч, и никто из нас не сумел дать демону то, ради чего он пришел.

Она сделала короткую паузу.

– Я прошу вас остаться и позволить нам исполнить свой долг.

Я неосознанно сжала края меховой накидки у груди. Эта логика загнала меня в угол. Оставлять за собой горы трупов я не собиралась.

Взгляд сам дернулся к Мархусу. На его лице почти ничего не изменилось, только в глазах мелькнула сухая насмешка. И мне вдруг показалось, что я почти слышу его невысказанное: хотела втянуть меня в свою авантюру? Теперь стой рядом и смотри, во что обходится мое присутствие.

– У нас есть лишь несколько часов, – сказала я жрице. – До рассвета мы уйдем.

Она опустила голову, принимая мои слова без возражений. Затем повернулась к Мархусу.

– Глубинный пришел не один, – сказала она. – Такого события не сохранила ни память живых, ни древнейшая из наших летописей. Глубинный, какой прием велите оказать людям, вошедшим в вашу тень?

Мархус скользнул равнодушным взглядом по троим морвенцам, и те разом втянули головы в плечи.

– Этих? – спросил он так, будто речь шла о мешках с дерьмом, которые кто-то по ошибке втащил в праздничный зал. – Отмойте. Переоденьте. Накормите. Потом найдите им работу…

Жрица выслушала его, не шелохнувшись, но я заметила, как на один короткий миг напряглись ее плечи. Мархус, видимо, тоже это заметил и добавил:

– …далеко за пределами этого дворца. Если будут лениться – наказывайте как всех остальных. Попытаются сбежать или тронут ваших, ломайте кости. Если не поможет – можете убить. Пусть сдохнут, если не способны приносить пользу. Мне плевать.

Пленники побледнели еще сильнее.

Я повернула голову и посмотрела на Мархуса так, что сама удивилась, как он не вспыхнул на месте.

Поймав мой взгляд, чужак едва заметно дернул уголком рта. Он выдержал короткую паузу и словно нехотя добавил:

– Лучше, чтобы они не сдохли. Сновидица почему-то считает их ценными. Хотя пока они упрямо доказывают обратное.

Вот теперь мне захотелось ударить его локтем под ребра. Сильно.

– Мы примем ваше гостеприимство, – продолжил Мархус, – но после мы приведем сюда еще несколько десятков морвенцев. Среди них будут женщины и старики.

– Ваша воля – закон для нас, – покорно отозвалась Ишари.

Мархус повернул лицо так, чтобы я точно увидела перемену. В его глазах вспыхнул опасный, почти веселый азарт. И мне это сразу не понравилось.

– А мою невесту… – он выделил это слово с такой издевательской, бархатной лаской, что у меня внутри все застыло.

Он наклонился чуть ближе, обдавая мои губы горячим дыханием. Его пальцы легли на мои плечи и сжались так, что я почувствовала их даже сквозь плотный мех. Но вместо того, чтобы притянуть меня к себе, он мягко, но непреклонно направил меня к жрице.

– …отмыть, – закончил он. – Особенно тщательно. Чтобы и следа чужого запаха не осталось.

В каждой интонации неназванного звучала такая откровенная наглость, что у меня свело челюсти. Хотелось высказать ему все, что я думаю об этой «невесте», но я слишком хорошо поняла, о каком запахе он говорил. О запахе Гэвина.

Поэтому я молча развернулась и пошла вслед за жрицей. Ишари повела меня прочь из двора, под мрачные своды галереи, уходившей вглубь цитадели.

Перед тем как арочный проем скрыл двор, я обернулась и увидела поднимающихся с колен воинов, блеснувшие в огненном свете наконечники копий и троих пленников, которым стражники уперли древки в спины, грубо приказывая идти вперед.

А посреди этого сурового, пробудившегося лабиринта, залитый багровыми отблесками огня, неподвижно стоял Мархус. На его губах играла улыбка хищника, предвкушающего веселье.

За очередной аркой открылось пространство, заставившее меня остановиться так резко, что Теано, шедшая следом, едва не врезалась мне в спину. В последний момент она плавно скользнула в сторону и замерла рядом.

Купальня была настолько огромной, что в ней легко могло поместиться целое Крыло Сновидцев – разве что без башни. Массивные квадратные пилоны, покрытые золотой вязью, держали на себе тяжесть каменных сводов. Между ними раскинулись широкие бассейны, дышащие густым теплым паром. Из золотых масок, закрепленных на одной из стен, низвергались потоки воды, наполняя резные каменные желоба. Повсюду горели огненные чаши, бросая багровые отблески на темный пол, золоченые барельефы и бирюзовую гладь воды.

Пока я стояла посреди этого великолепия, оглушенная увиденным, со спины ко мне беззвучно приблизились молодые жрицы. Меховой плащ соскользнул с моих плеч и остался в чьих-то руках. В то же мгновение тонкие, удивительно ловкие пальцы потянулись к платью и быстро распустили шнуровку корсажа. Ткань упала к моим лодыжкам, оставив меня совершенно беззащитной.

Я перехватила за запястье одну из жриц в металлическом плетении, когда та небрежно сложила мое платье – не расправив рукавов и смяв юбку. Все выглядело так, будто возвращать его мне никто не собирался.

– Подождите. Это платье мне еще понадобится. Мне придется вернуться в нем.

– Его очистят, высушат и сложат вместе с остальными вашими вещами, Сновидица, – спокойно ответила Ишари. – Вы получите его перед уходом.

Только тогда я отпустила запястье девушки. Та унесла платье за неприметную дверь, а Ишари подошла ближе. Ее темные, проницательные глаза скользнули по моему обнаженному телу и задержались на напряженных плечах. Нахлынувшее смущение заставило меня скрестить руки на груди.

Ишари мягко взяла меня за запястье и повернула ладонь вверх. На бледной коже багровели следы недавних порезов. Она сделала короткий знак, и одна из жриц тут же принесла маленькую пиалу. Прохладная мазь легла на кожу, заполняя порезы и унимая жжение.

Закончив с ладонью, Ишари указала на дверь за ближайшим бассейном. Стоило мне войти, как плотный влажный пар, пропитанный тонким ароматом трав, окутал меня целиком. Я опустилась на широкое возвышение из гладкого камня. Тепло медленно проникало под кожу. Пальцы постепенно отогревались, сведенные мышцы расслаблялись, и происходящее все больше начинало мне нравиться.

Вскоре пришла Теано и вывела меня из паровой комнаты. Где-то под высокими сводами негромко перебирали струны арфы, и прозрачные звуки смешивались с плеском воды. В одном из глубоких бассейнов купались девушки в сетях из тонких металлических нитей. Они неторопливо промывали друг другу волосы, переговаривались вполголоса и время от времени тихо смеялись, словно все происходящее было частью самой обычной ночи.

Теано подвела меня к низкому столику, на котором стояли широкие чаши с густой золотисто-серой пастой. Жрица зачерпнула ее плоской костяной лопаткой, переложила на ладонь и начала распределять тонким слоем по моему плечу.

– Я могу намазаться сама, – пробормотала я и упрямо потянулась к чаше, чувствуя, как лицо снова начинает гореть.

Ишари мягко отвела мою руку.

– До спины и лопаток вы все равно не дотянетесь, а состав должен лечь ровным слоем. Позвольте жрицам сделать то, чему их обучали.

Я едва сдержала ухмылку. Жриц явно обучали работать не с такими телами, как у меня.

Ладони Теано тем временем двигались по моей шее, ключицам и верхней части спины. Чтобы скрыть смущение и хоть чем-то себя занять, я перевела взгляд на металлические нити, охватывавшие ее тело. На вид тонкие и почти невесомые, они мягко ложились на кожу, словно шелк.

– Эти сети… – спросила я, стараясь говорить ровно. – Это ваша одежда?

– Да, Сновидица, – ответила Теано, не прерывая работы. – После последнего посвящения каждая получает такое плетение. С этого дня оно становится частью ее облачения.

– Вы носите его постоянно?

– Как вторую кожу, – подтвердила Теано.

Ее ладони скользнули ниже, методично распределяя пасту по пояснице. Ровный голос жрицы убаюкивал и помогал справляться с неловкостью.

– Снять сеть можно только в одном случае: если мужчина выберет жрицу и пройдет положенные испытания. Справится – получит право забрать ее с собой.

Ее руки опустились к талии и ягодицам. Я инстинктивно напряглась, но Теано продолжила спокойно втирать золотисто-серую пасту в кожу, словно не заметила моей реакции.

– Эта цитадель, – все тем же тихим голосом продолжила она, – изначально была возведена для демонов и веками служила только им. По храмовым летописям, Глубинные часто приходили сюда за женщинами. Они ценили их ум, утонченность и умение усмирять разрушительный голод. Выбрав спутницу, демон оставался с ней на месяцы, а затем забирал в свое подземное царство – навсегда.

– И девушки соглашались?

– К этому готовились с детства, – спокойно ответила Теано. – Для женщины Сети такой выбор означал высшую честь и новую жизнь рядом с существом, перед которым склонялись короли. Для Увлаха это считалось временем наивысшего могущества: королевство жило под защитой демонов, и смертные мужчины не решались даже смотреть в сторону этих гор. Но если какой-нибудь безумец все же являлся в цитадель и выбирал одну из жриц, ему дозволялось пройти испытания. Если он справлялся, жрице подавали клинок. Она перерезала единственный узел у основания шеи, и сеть распадалась, освобождая тело. С этого момента женщина принадлежала мужчине и покидала цитадель вместе с ним.

Набрав еще пасты, Теано встала передо мной. Ее пальцы плавно перешли на грудь. Я стиснула зубы, силой удерживая себя на месте. Признаться, стоять совершенно обнаженной и позволять чужим рукам касаться мест, куда прежде никого не подпускала, было тем еще испытанием.

Жрица мгновенно почувствовала, как я оцепенела, но не остановилась и не отстранилась. Лишь сделала движения еще мягче и плавнее. Ее ладони скользнули по ребрам и животу, а затем уверенно спустились к бедрам.

– А если нет? – продолжила я свой допрос. – В смысле, если мужчина выбирал женщину, но не проходил испытания?

– Его казнили во дворе. Кровью наполняли центральную чашу. Ни титул, ни происхождение, ни наличие дара ничего не меняли.

– Даже королей? – не поверила я.

– Даже королей, – невозмутимо подтвердила Теано. – Сейчас, конечно, все изменилось. Демоны столетиями не посещали нас, и теперь сюда приходят в основном земные правители и воины. Но законы цитадели остались прежними: если мужчина выбирает жрицу, он должен пройти испытания. Не сумеет – умрет во дворе, кем бы он ни был.

– И многие готовы так рисковать?

Я перевела взгляд на бирюзовую воду, лишь бы не думать о ее пальцах на внутренней стороне моих бедер.

Теано слегка качнула головой.

– Женщина из Золотой цитадели умеет принять любовь Глубинного, успокоить его после ярости, разделить с ним долгие месяцы близости и при этом сохранить ясный разум. Для правителя она становится надежной опорой, советницей и верной союзницей. Простого воина своей мудростью способна привести к званию генерала. Мы – сила, Сновидица. За нами приходят со всего мира, иногда с целыми армиями. Поэтому цитадель и охраняет такое войско.

– Ого, – только и выдохнула я.

Наверное, следовало ответить чем-нибудь более достойным, но услышанное настолько меня впечатлило, что ничего умнее в голову не пришло. А слова про «ясный разум» и вовсе засели занозой.

Закончив с пастой, Теано вытерла ладони лоскутом плотной ткани и мягким жестом пригласила меня пересесть на невысокое каменное ложе у самого края бассейна, чтобы состав успел подсохнуть и глубже впитаться в кожу. Я послушно устроилась там, чувствуя, как золотисто-серая масса постепенно застывает, едва заметно стягивая тело.

Через несколько минут к нам подошли две жрицы с широкими ковшами в руках. Они натянули плотные рукавицы из тончайшего чесаного волокна и принялись бережно смывать подсохшую пасту.

Затем я ступила в неглубокий бассейн с горячей бирюзовой водой. Откинув голову на гладкий бортик, закрыла глаза и полностью отдалась в руки жриц, занявшихся моими волосами. Они нанесли на пряди густой экстракт мыльного корня с тонким, незнакомым мне ароматом и принялись круговыми движениями массировать кожу головы. Под их мягкими пальцами и хрустальными переборами арфы я едва не заснула.

Когда меня вернули на теплое каменное ложе, я уже с трудом держала глаза открытыми. Сладко зевнула, позволила уложить себя на спину и послушно вытянула руки. После горячего бассейна тело налилось приятной тяжестью. Одна жрица прочесывала влажные волосы, другая разминала ступни, и я почти поверила, что самое трудное осталось позади.

Теано провела лопаткой по моей руке от запястья до локтя, нанося на кожу теплую вязкую массу, а затем прижала сверху узкую полосу ткани. Я лениво проследила за ее действиями, еще не понимая, что происходит. В следующий миг она одним точным движением сорвала полосу.

Я резко села.

– Ай! Какого наркара это сейчас было? – прорычала я, разглядывая совершенно гладкую кожу.

– Мы удаляем волосы, – спокойно объяснила Теано и снова поднесла лопатку к моей руке, собираясь нанести следующую порцию. Я тут же отдернула локоть.

– Сновидица, прошу вас не сопротивляться, – вмешалась Ишари.

– И как я с этим вернусь в Обитель? – я ткнула пальцем в оголенный участок руки. – Что скажу воспитанницам, когда мы окажемся в общей купальне и они заметят, что у меня исчезли волосы?

Я запрокинула голову и застонала в голос:

– А магистр Дорн… Когда до него дойдут слухи…

Да ни один разум в мире не смог бы придумать правдоподобное объяснение тому, почему послушница за одну ночь лишилась всех волос на теле.

Когда одна из жриц потянулась к моей лодыжке, я отдернула ногу, соскочила с ложа и попятилась к стене. Подчиняясь короткому жесту Ишари, жрицы двинулись следом, по-прежнему глядя на меня с невозмутимым спокойствием.

– Не подходите, – процедила я, медленно отступая.

– Сновидица, мы должны закончить начатое, – мягко произнесла Ишари, наблюдая за происходящим со стороны.

– Обойдусь! Стойте, говорю! Я позову демона. Клянусь, я закричу, и Мархус явится сюда прямо сейчас!

На красивом лице Ишари появилась снисходительная улыбка. Она плавно шагнула вперед, и металлические нити ее облачения предупреждающе зазвенели под высокими сводами.

– Зовите, Сновидица, – бархатным голосом отозвалась она. – Глубинный будет только рад войти в купальни. Думаю, он с удовольствием посмотрит на свою невесту в таком виде.

Я раскрыла рот и тут же его закрыла. Лишь в этот миг до меня дошел весь ужас моего положения. Я стояла посреди огромного зала совершенно обнаженная, и под рукой не было даже клочка ткани, чтобы прикрыться. Позвать сюда Мархуса? Да этот наглец получит от этой ночи еще больше удовольствия.

– Верните Сновидицу на ложе и закончите начатое, – приказала Ишари жрицам.

– Не трогайте меня! – потребовала я, вскидывая подбородок.

Ишари подошла вплотную. Под ее темным взглядом я невольно замерла.

– Глубинный отдал четкий приказ: отмыть вас. Особенно тщательно, – напомнила жрица. – А демоны любят безупречную чистоту плоти. И полное отсутствие волос. Везде.

– С головы тоже выдернете? – съязвила я, прожигая ее взглядом. – А то, может, им и там волосы мешают?

Ишари сохранила безупречно спокойное лицо, но в ее темных глазах мелькнуло явное веселье.

– Волосы на голове – корона женщины, Сновидица. Их мы сохраним. Тяжелый прохладный шелк волос делает безупречную гладкость остального тела еще более желанной.

Чего?..

Они всерьез считали, что Мархус заберет меня в свои чертоги, чтобы наслаждаться результатом их многочасовых трудов?!

Вот только они не знали Мархуса. И уж точно не знали меня. Да я скорее оставлю его здесь, чтобы он пешком возвращался в Морвен, чем позволю ему сделать то… ну… что мужчины обычно делают со своими женщинами за закрытыми дверями.

Да этот невыносимый наглец в жизни не коснется моей кожи!

Стиснув зубы до скрежета, я подчинилась. Теплые руки подхватили меня за плечи и уложили на согретый камень. Я бессильно закрыла глаза и откинула голову назад.

Как же я проклинала неназванного в этот момент! Его самого, его треклятую… я была настолько зла, что даже забыла, как называлась его Бездна, – в общем, весь подземный мир заодно. От моих монастырских проклятий у Мархуса должны были не просто гореть уши, а отвалиться. А жрицы продолжали дергать, тереть и поливать меня водой, методично уничтожая последние следы волос на теле.

Все остальные процедуры прошли уже почти без моего эмоционального участия.

Жрицы тонкой нитью подправили линию моих бровей, обработали ногти на руках и ногах, отполировали пятки гладким камнем, а затем разминали плечи, спину, поясницу и ноги, пока из мышц не ушло все напряжение. В завершение в кожу втерли прозрачное масло. Оно быстро впиталось, оставив после себя мягкость и едва заметный блеск.

Закончив, жрицы облачили меня в свободное белое одеяние. Удивительно тонкая ткань собиралась на груди мягкими складками, перехватывалась на талии широким поясом и свободно стекала вниз. Плечи оставались открытыми, вдоль рук спадали тонкие полотнища, образуя подобие свободных рукавов, а разрезы по бокам были настолько высокими, что приоткрывали бедра.

Я повернулась к Теано и негромко произнесла:

– Вы… кое-что забыли. Нижнее белье.

В ответ по залу прокатился тихий шелестящий смех. Несколько жриц, стоявших поодаль, даже прикрыли губы ладонями.

Смешно им, блядь.

Вот исчезну сейчас – и посмотрим, как долго вы будете смеяться.

Теано поправила пряди, свободно спадавшие на мои плечи и спину. Другая жрица надела мне на ноги мягкие сандалии с тонкими ремешками. Я поднялась с ложа и тут же почувствовала, как ткань скользнула по коже, а разрезы распахнулись вдоль бедер. Пришлось одернуть одеяние, если эту тряпку вообще можно было так назвать.

Взгляд Ишари прошелся по моим волосам, плечам, одеянию и сандалиям. Судя по спокойному выражению ее лица, результат полностью ее устроил.

– Прошу следовать за мной. Глубинный ожидает вас.

Она повернулась к высокой арке, за которой начинался коридор.

Я направилась следом – отмытая, натертая и ощипанная по приказу одного зарвавшегося демона.

Мы шли по длинному коридору, где чаши с огнем чередовались с темными провалами узких арок. Теплый воздух купален остался позади, сменившись прохладой камня. Белая ткань скользила по ногам, боковые разрезы то и дело открывали бедра, и мне приходилось незаметно придерживать края.

Ишари шла впереди. Металлические нити ее облачения тихо пели при каждом движении.

– С какого возраста начинают обучать жриц? – нарушила я молчание.

– С пяти лет.

– Вас так рано отлучают от дома?

– Да, – спокойно ответила Ишари, не оборачиваясь. – Самых красивых и способных девочек привозят в Дома Шелковой нити. С пяти лет они живут там.

– И чему можно учить ребенка в таком возрасте?

– Они получают общее образование, – ровно отозвалась жрица. – Изучают языки и музыку, осваивают танцы и правила ухода за телом, позже – этикет, политику и дипломатию. Но главное, чему их обучают, – безупречное владение своими эмоциями.

Коридор свернул вправо. Прохладный воздух из узких бойниц шевелил подол моего тонкого платья.

– И до какого возраста они там остаются?

– До шестнадцати лет.

Я невольно посмотрела на тонкое металлическое плетение у нее на спине. Из нее что, каждое слово клещами надо вытаскивать?

– А в шестнадцать их привозят сюда?

Ишари чуть склонила голову, но не остановилась.

– Нет. В этом возрасте начинается первый отбор. Девушек ждут тяжелые испытания, после которых большинство покидает обучение. Те, кто проходит их до конца, остаются еще на два года подготовки.

– Я могу узнать, что это за испытания? – осторожно спросила я, все сильнее увлекаясь чужой культурой.

– Они устроены так, чтобы показать, что останется от человека, когда исчезнут удобство, безопасность и уверенность в собственных силах. Большего я сказать не могу.

В голосе Ишари не было ни гордости, ни желания меня поразить. Она говорила об этом так же спокойно, как наставницы Обители рассказывали о служении Морвену, и это сходство неприятно царапнуло изнутри.

– А чему их учат последние два года?

Судя по коротким ответам, расспросы ее не радовали, но статус «невесты» вынуждал сохранять вежливость. Я этим бессовестно пользовалась. Так мне удалось выяснить, что к этому времени девушка уже умеет петь, танцевать, играть на струнных инструментах, поддерживать беседу, не выдавая ни смущения, ни усталости. Тогда ее учат превращать все это в искусство близости: успокаивать мужчину, занимать его ум, угадывать настроение и пробуждать желание, даже не касаясь.

– Мы изучаем мужское тело, учимся дарить наслаждение и принимать его. Прошедшие последнее посвящение получают свое плетение и переводятся в цитадель.

Услышанное впечатляло. И все же перед глазами невольно всплыли девушки в одинаковых металлических сетях, которых я видела в купальне. За каждой из них однажды должен был прийти мужчина. И он мог оказаться вовсе не благородным героем из старых песен. Мог быть жестоким и самовлюбленным, с грубыми руками и слюнявыми губами. И тогда жрице пришлось бы делить постель с тем, кто видел в ней лишь дорогую награду, не считаясь ни с ее желаниями, ни с чувствами.

– Несчастные… – выдохнула я, не сумев сдержаться.

Ишари остановилась.

Она сделала это настолько резко, что металлические нити на ее теле коротко звякнули и тут же затихли. Жрица повернулась ко мне. В ее темных глазах не было гнева, к которому я привыкла у монастырских наставниц. Только холодная сдержанность.

– Почему вы считаете нас несчастными, Сновидица? – спросила она.

– Потому что вас забирают из дома в пять лет, а потом годами готовят к тому, что однажды сюда войдет незнакомец, выберет вас, пройдет положенные испытания и получит право забрать вас с собой. Никого не волнует, захотите ли вы его прикосновений, сможете ли смотреть на него без отвращения и не превратится ли каждая ночь рядом с ним в пытку. И вы правда не видите в этом ничего чудовищного? – спросила я, уже не в силах скрывать отвращение.

Жрица едва заметно склонила голову, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление.

– В ваших словах есть доля правды, Сновидица, – спокойно произнесла Ишари. – Но вы смешиваете смертных мужчин и Глубинных. Способность смертного пройти испытания говорит о его уме, силе и воле. Но ничего не говорит о его чести. Бывали жрицы, которым доставался тот, кого они не могли ни полюбить, ни принять. И тем печальнее, что теперь подобное случается все чаще.

Я не ожидала от нее такого ответа и невольно замолчала.

– Но вы забываете: Золотая цитадель создавалась не для смертных, – продолжила Ишари. – Изначально сюда приходили только Глубинные, и жрицы встречали их нагими. Все изменилось, когда один из смертных пожелал забрать жрицу. Глубинный назначил ему испытание. Тот не справился, и демон лично казнил его во дворе. После этого жриц облачили в сети. Для смертных они стали знаком того, что одного желания недостаточно: право на жрицу еще предстояло заслужить, поставив на кон собственную жизнь.

Ее пальцы легко коснулись тонких металлических нитей на груди.

– Принадлежать смертному и посвятить свою жизнь Глубинному – не одно и то же.

Я невольно фыркнула.

– Пытаетесь убедить меня, что любой Глубинный лучше смертного только потому, что родился под землей?

Жрица едва заметно качнула головой. В ее взгляде мелькнуло холодное сострадание.

– Вы боитесь тьмы, но все самое ценное рождается именно в ней. Семя прорастает под землей. Ребенок растет во тьме материнского тела. Металл, вода, уголь для огня – все это скрыто в глубине, пока человек не доберется до него. Даже мертвых возвращают земле. Тьма принимает, питает и хранит.

Ишари подняла на меня взгляд. В нем была такая спокойная, тяжелая уверенность, что мне стоило немалых усилий не отвести глаза.

– Глубинные – живое воплощение этой тьмы. Да, они жестоки. Их природа разрушительна, а гнев не знает пощады. Наши летописи сохранили не одну историю об их ярости. Но, в отличие от смертных правителей, которые улыбаются врагам, лгут союзникам и отказываются от собственных слов ради выгоды, Глубинные честны в своих желаниях. Если Глубинный ненавидит – он уничтожает. Если выбирает, то только одну женщину, которая будет жить под его защитой до конца своих дней.

Она сделала короткую паузу.

– Вам это кажется жестокостью, Сновидица. Для нас же нет большего блага, чем быть выбранной существом, чья верность не зависит ни от выгоды, ни от страха, ни от чужой воли.

Ишари сделала плавный шаг вперед. Она оказалась так близко, что я уловила мягкий, чуть сладковатый запах нагретой кожи и благовоний.

– Сорвите наконец с глаз белую повязку Морвена и посмотрите на демона своими глазами.

Ее голос опустился до тихого, вкрадчивого шепота.

– Поправьте меня, если я ошибаюсь, но разве его прикосновения не заставляют вас забывать все, чему вас учили? Разве его объятия не дают вам опасное ощущение покоя? Разве его поцелуи не позволяют почувствовать вкус той безумной свободы, от которой кружится голова?

Для женщины, всю жизнь изучавшей Глубинных по пыльным страницам храмовых летописей, Ишари была пугающе точна в своих предположениях.

Вот только в главном жрица ошибалась. Наш союз держался не на священном выборе, а на сделках, которые вымотали меня до предела. Мархусу был нужен мой дар, мне – пленники Уоллов. И его защита вполне могла объясняться обычной необходимостью беречь полезный инструмент.

Поцелуй, правда, выбивался из этой логики, но сейчас у меня не было времени гадать, чем руководствовался демон, назначая такую плату.

В любом случае сегодня все должно было закончиться. Мархус уже выяснил, что людям необязательно держаться за мои руки. Значит, оставшихся можно попробовать вывести одной группой, в крайнем случае – двумя. Риск был, но чувствовала я себя удивительно хорошо. Несмотря на уже совершенные за эту ночь переходы, у меня лишь слегка кружилась голова.

Если все получится, у меня больше не останется повода возвращаться к чужаку.

Рассказывать об этом Ишари я не стала. Не стала говорить и о том, что ее слова не совсем справедливы. Я знала как минимум трех смертных мужчин, которые заботились обо мне и вставали на мою сторону. Ивен пошел против магистров ради меня. Гэвин сохранил мою тайну. Килан лечил, рискуя наказанием.

– В ваших словах есть доля правды, – ответила я ее же словами, закрывая на этом разговор.

Ишари еще мгновение всматривалась в мое застывшее лицо, затем так же плавно развернулась и продолжила путь по коридору.

За тяжелыми дверями открылся огромный, тонущий в полумраке и, что удивительно, совершенно пустой зал. В нем не было ни жриц, ни стражников. Зато в самом центре, на широком низком ложе, словно хозяин всего этого мрачного великолепия, расположился Мархус. Он небрежно откинулся на расшитые золотом подушки, положив мускулистую руку на край ложа, и смотрел на огонь в ближайшей чаше. В его расслабленной позе сквозили скука и ленивое превосходство.

Судя по выражению его лица, почести наскучили ему еще до того, как жрицы успели их предложить.

При моем появлении Мархус поднялся и двинулся навстречу. Он пересек зал, остановился передо мной, но ничего не сказал. Я чувствовала его взгляд кожей, словно по ней медленно проводили теплым клинком. Это невидимое прикосновение скользнуло от влажных волос к шее, исследовало ключицы и открытые плечи, задержалось на складках белой ткани у груди, прошло ниже, по талии, и замерло там, где высокий разрез обнажал бедро. Вместо того чтобы прикрыть ногу, я подняла подбородок и словно невзначай обронила:

– Глаза находятся выше.

Мархус склонил голову и растянул губы в улыбке, словно его поймали на чем-то, в чем он не собирался ни признаваться, ни раскаиваться. В следующий миг он сделал еще один шаг, сокращая и без того небольшое расстояние. Затем наклонился и повел головой от моего плеча к волосам, так откровенно втягивая воздух, что по коже побежали мурашки.

– Теперь лучше, – его низкий голос отозвался вибрацией где-то под ребрами. – От тебя снова пахнет тобой. И злостью.

Желание отомстить за его приказы, наглость и собственнические замашки окончательно пересилило смущение. Я вдруг поняла, что не обязана все время краснеть и позволять ему одному устанавливать правила этой игры. Когда Мархус выпрямился, я сама шагнула вперед.

Он едва заметно напрягся, когда я приподнялась на цыпочки и в точности повторила его движение, с шумом втянула воздух у кожаных ремней доспеха, а затем провела лицом выше, к самой шее.

– А от тебя пахнет потом, пеплом и самодовольством.

Я отступила ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом, и вызывающе приподняла подбородок.

– Тебя надо отмыть. С особой тщательностью, – протянула я, смакуя каждое слово.

Наступившая тишина доставила мне почти неприличное удовольствие. Я даже пожалела, что не умею рисовать. Лицо демона в этот момент определенно стоило сохранить для потомков.

А потом он запрокинул голову и громко рассмеялся. Смех прокатился под высокими сводами, отразился от черных колонн и вернулся тяжелым гулким эхом.

Я повернулась к Ишари. Жрица неподвижно стояла в полумраке, но в ее глазах горел живой, почти осязаемый интерес к нашей дуэли.

– Я тоже люблю чистую кожу и белый цвет, – едва слышно шепнула я ей.

Ишари перевела взгляд на демона, и в этой безмолвной паузе меня уколола горькая мысль. Как бы отчаянно я ни огрызалась и сколько бы колкостей ни отпускала, главным на этом празднике жизни все равно оставался Мархус.

Отсмеявшись, он снова приблизился и наклонился к моему уху, обжигая кожу дыханием:

– Сновидица, демоны не носят белого.

Я не отпрянула. Лишь слегка повернула голову, так что губы почти коснулись его жесткой скулы, и выдохнула:

– Мне плевать. Ты сам назвал меня своей невестой. Теперь отвечай за последствия.

На мгновение его зрачки расширились, почти затопив радужку. Мархус отстранился, унося с собой обжигающее тепло, а улыбка на его губах стала шире.

– Я готов отвечать, Сновидица, – негромко произнес он. Затем развернулся и направился к выходу с таким видом, будто отправиться в купальни с самого начала было исключительно его решением.

Проводив его взглядом, я встретилась глазами с Ишари.

– У вас найдется книга о том, как устроена Золотая цитадель? Об отборе, посвящении и о том, что потом происходит с жрицами.

Жрица кивнула и без лишних вопросов вышла из зала. Я опустилась на ложе, которое еще совсем недавно занимал Мархус, и, не зная, куда деть руки, сложила их на коленях. Через несколько минут в зал бесшумными тенями скользнули жрицы. На низком столике появились изящные подносы с легкими закусками, кубки, кувшин прохладного вина и чаши с сочными фруктами, но больше всего меня заинтересовали тяжелые книги в потертых кожаных переплетах.

Я выбрала одну, наугад раскрыла на плотной желтоватой странице и принялась читать. Внутри разлилось слабое, но приятное чувство удовлетворения. По моим расчетам, мучить демона должны были не меньше двух часов. К его возвращению нам уже придется покинуть цитадель. И это меня вполне устраивало.

Вся эта цитадель с ее речами о Глубинных как о единственных мужчинах, достойных женской любви, начинала действовать мне на нервы. Мир был полон умных и заботливых мужчин, способных любить, хранить верность и защищать женщину, не уничтожая при этом половину поселения.

Через некоторое время я покрутила затекшей шеей, пытаясь размять мышцы. Легкий шорох у порога заставил меня поднять голову. В зал тихо вошла Теано.

– Не будете против, если мы с девушками составим вам компанию? – мягко спросила она, кивнув на застывших позади нее жриц.

– Буду только рада.

То, что произошло дальше, невольно вызвало у меня улыбку. Девушки разобрали книги и устроились прямо на полу между огненными чашами. Одна легла на живот, подперев щеки ладонями и лениво покачивая босыми ступнями. Другая растянулась на спине, доверчиво положив голову на бедро Теано, а та машинально перебирала ее волосы, не отрываясь от чтения. Еще две уселись у подножия колонны и склонились над раскрытым томом. Одна я продолжала сидеть на краю ложа с прямой спиной и книгой на коленях, будто меня вот-вот вызовут отвечать перед всей аудиторией.

Глядя на них, я тоже позволила себе устроиться удобнее: подложила под спину вышитый валик, подобрала ноги и с головой погрузилась в историю цитадели.

Книга оказалась на удивление интересной. Выяснилось, что девушек, не выдержавших испытания, вовсе не убивали, как мне поначалу подумалось. Но и в прежние семьи они уже не возвращались. Благодаря образованию и воспитанию им находили мужей среди влиятельных военных, купцов и землевладельцев.

Читая это, я поймала себя на мысли, что их судьба нередко складывалась куда счастливее, чем у тех, кто проходил отбор до конца. Жрица, которую так никто и не забрал из цитадели, оставалась в ней до конца своих дней. Она становилась наставницей или прислуживала при обрядах, а затем старела и умирала в тех же стенах, куда когда-то вошла невинной девушкой.

Я так увлеклась хитросплетениями чужих судеб, что напрочь забыла про демона.

Не прошло и получаса, как Мархус вернулся. Переступив порог, он остановился и провел ладонью по светлым, все еще влажным волосам. Из одежды на нем были только свободные черные штаны. На обнаженный торс я благоразумно смотреть не стала – мне совершенно не требовалось знать, насколько тщательно жрицы исполнили мой приказ.

Я отложила книгу и выпрямилась на ложе, незаметно натягивая белую ткань на обнажившееся бедро. Мархус шагнул вперед.

– Сновидица, – протянул он, окидывая ленивым взглядом рассыпавшихся по полу жриц, – надеюсь, летописцы не забудут ночь, когда Золотая цитадель любви впервые в своей истории превратилась в читальню.

Мархус подошел к ложу и сел рядом, так близко, что мне пришлось подобрать подол и немного сдвинуться к краю. Его взгляд скользнул по низкому столику, задержался на фруктах и орехах – и этого оказалось достаточно. Жрицы словно только и ждали безмолвного приказа: перед ним тут же появились рыба, морские гребешки, водоросли, чаши с полупрозрачными шариками, горячий бульон и темная крупа.

Почти одновременно под сводами зазвучала тихая мелодия. Струны перебирали неспешно, вплетая в потрескивание огня мягкий, тягучий ритм. Несколько жриц поднялись и начали танцевать. Их движения были плавными и удивительно ненавязчивыми – насколько вообще мог быть ненавязчивым танец едва прикрытых сетью женских тел. Они не приближались к Мархусу и не пытались поймать его взгляд. Просто двигались между колоннами, изгибаясь в золотых отблесках, словно были частью музыки и самого зала.

Однако Мархус к еде так и не притронулся. Он откинулся на подушки, вытянул ноги и смотрел куда-то поверх танцующих жриц с тем равнодушием, с каким наблюдают за дождем из теплой комнаты. За танцем следила одна я – по крайней мере, до тех пор, пока не заметила жрицу, стоявшую у дальней огненной чаши.

Она смотрела на нетронутые блюда и так крепко сжимала книгу, что пальцы побелели. В моей голове мгновенно щелкнуло.

Дары.

Если Глубинный отвергнет еду, жриц, не сумевших накормить его, тоже казнят?

– Поешь, – тихо сказала я.

Он повернул голову и несколько мгновений молча смотрел на меня.

– Не голоден.

– Ты не имеешь права обрекать их на смерть из-за отсутствия аппетита, – чуть злее произнесла я.

Ближайшая пиала была наполнена мелкими полупрозрачными шариками. Они поблескивали в масле, напоминая россыпь бусин, только мягких и подозрительно склизких. Я уверенно зачерпнула серебряной ложкой немного этой диковины и поднесла прямо к губам Мархуса. Он замер, посмотрел сначала на угощение, затем на меня. Но спорить демон не стал. Лишь слегка наклонился и снял шарики с ложки, не отводя от меня взгляда.

Следом я набрала темных водорослей. Мархус принял и их. Потом настала очередь морского гребешка, а за ним – каких-то тонких, почти прозрачных тварей, свернувшихся на блюде влажным клубком. Последних я подносила ему с особой осторожностью, стараясь не смотреть на ложку.

Да я, кроме речной рыбы, каши и крупы с бульоном, почти никакой другой еды не знала. Половина угощений выглядела так, будто их следовало немедленно утопить обратно, пока они не начали двигаться. Мархус же принимал все из моих рук с невозмутимым спокойствием.

Когда все подозрительные блюда были опробованы, я отложила ложку и спокойно сложила руки на коленях, принимаясь ждать.

Поняв, что кормить его дальше я не собираюсь, Мархус удобнее устроился на ложе, подпер голову кулаком и лениво поинтересовался:

– А сама почему не ешь? Если тебе так жалко местных жриц, Сновидица, ты тоже должна принять их угощение.

Я выдержала короткую паузу, затем склонилась к его уху и тихо спросила:

– Сколько обычно приходится ждать, пока подействует яд? Ну, если он был в каком-нибудь из этих блюд?

Мархус замер, затем прикрыл глаза и тихо рассмеялся.

Я посмотрела на темную крупу и взяла чистую ложку.

– Думаю, уже можно приступать.

Все, что я решилась попробовать, оказалось неожиданно вкусным. Разумеется, кроме прозрачных червеобразных тварей, на которых старалась даже не смотреть. По совету Мезиры я смешала крупу с бульоном и съела несколько ложек. Пресные зерна пропитались густым солоноватым бульоном, и это простое сочетание неожиданно разлилось внутри спокойным теплом. Больше всего мне понравились морские гребешки –нежные, почти тающие во рту, покрытые пастой из растертых трав и ароматного масла. Когда я потянулась за очередным, разрез платья распахнулся, и пальцы Мархуса коснулись моего бедра.

Я перевела на демона взгляд, которым можно было прожечь деревянную доску. Жаль, он не вспыхнул на месте. Мархус лишь невозмутимо подтянул белую ткань, прикрывая обнажившуюся кожу.

– Бедро открылось, – пояснил он так, словно без этого уточнения я могла неправильно истолковать происходящее.

Его ладонь на мгновение задержалась у края разреза, оставляя на коже тяжелое тепло.

– Ты ешь, – добавил он. – А я прослежу, чтобы больше ничего не открылось.

Мне немедленно захотелось скормить ему всех прозрачных червей с блюда – ложку за ложкой, желательно не позволяя прожевать предыдущую порцию. Но я лишь отвернулась.

Мархус плавно переменил позу: сел ровнее, подогнул под себя одну ногу и протянул мне кубок. Темное вино качнулось у края и снова замерло.

Я посмотрела на напиток с подозрением. Затем приняла его и осторожно отпила. Тяжелое, бархатистое вино с нотами терпких ягод, пряностей и древесного дыма обожгло язык и перехватило горло. Я никогда не пробовала ничего подобного и не удержалась от гримасы.

– Сновидица, вам не понравилось? – осторожно спросила одна из жриц.

– Понравилось, – слишком поспешно ответила я.

По ее глазам было видно, что она не поверила ни единому слову. Пришлось снова поднести кубок к губам. Я заставила себя допить вино, хотя последние глотки дались особенно тяжело. Когда я уже собиралась отвести кубок, темная капля сорвалась с края и упала на открытую кожу чуть ниже ключиц.

Я едва успела опустить кубок, как Мархус оказался пугающе близко.

Его плечо заслонило огонь ближайшей чаши, дыхание коснулось моей щеки, а губы остановились в дюйме от моих. Я отвернула голову.

– Я не соглашалась быть твоей женщиной, – одними губами прошептала я, пытаясь удержать ускользающий контроль.

– И что мне теперь делать? – его ответный шепот, еще более тихий и хриплый, опалил кожу на моей щеке. – Вся цитадель уже обращается с тобой так, будто ты ею стала.

Взгляд демона опустился туда, где на моей груди блестела капля пролитого вина. В следующий миг Мархус склонился ниже и медленным, дразнящим движением языка слизнул ее прямо с кожи.

Влажный след тут же остыл на воздухе, и по коже пробежали мурашки. Дыхание сбилось, а под ребрами разлилось знакомое тепло, заставившее меня до боли сжать колени.

Мархус поднял голову. Его взгляд скользнул по моему лицу и задержался на приоткрытых губах.

– Тише, Сновидица, – с усмешкой произнес он. – Я всего лишь попробовал вино. Все остальное ты уже придумала сама.

Я прикусила внутреннюю сторону губы, чтобы не выдать ни звука. Боль немного отрезвила, но тепло под ребрами никуда не исчезло. Он прекрасно видел, что сделал со мной, и откровенно этим забавлялся. От этого понимания стало по-настоящему зло.

Я отодвинулась и стерла влажный след с груди ладонью.

– Поигрались – и хватит, – процедила я, поднимаясь с ложа. – Мы приняли их дары. Пора возвращаться в поместье.

Демон поднял на меня взгляд, но я уже повернулась к Теано.

– Прикажите вернуть наши вещи.

Теано сделала изящный жест рукой. Музыка оборвалась, танцующие девушки разошлись, и спустя несколько минут жрицы внесли мое очищенное платье и одежду Мархуса.

– Ты идешь со мной или предпочитаешь возвращаться в Морвен пешком? – спросила я, прижимая вещи к груди.

Мархус усмехнулся, поднялся с ложа и, схватив свои вещи, подошел ко мне. Протянутая рука замерла между нами, когда я отступила на шаг.

– Мы уже выяснили, что тебе необязательно ко мне прикасаться.

Его взгляд скользнул по моему лицу. Мархус опустил руку.

Я призвала тени. В следующее мгновение зал, огненные чаши и застывшие у стен жрицы исчезли за хлынувшей навстречу тьмой.

Тьма расступилась, возвращая знакомые очертания кабинета Брейна Уолла. Мархус не проронил ни слова. Лишь скользнул по мне тяжелым взглядом, вышел в коридор и плотно прикрыл дверь, чтобы я могла переодеться.

Я с облегчением стянула белое одеяние, выданное в цитадели, бросила его на кресло и поспешно надела одежду Обители. Собрала волосы в пучок, вышла в коридор и направилась к погребу.

Мархус ждал меня у железной решетки, уже облачившись в привычный темный доспех. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и неподвижно смотрел перед собой. Завидев меня, он выпрямился и отпер решетку. Вместе мы спустились в сырой полумрак погреба, пропитанный запахами плесени, немытых тел и нечистот.

Пленники один за другим просыпались, поднимали головы и пытались разглядеть нас в полумраке. Вскоре на мне сошлись десятки тяжелых взглядов. В одних еще теплилась надежда, в других остались только страх и ненависть.

– Вариантов у вас немного, – сказала я, стараясь говорить ровно и достаточно громко, чтобы меня услышали даже у дальней стены. – Первый: вы остаетесь здесь. Я больше не стану просить за вас, и неназванные сами решат вашу судьбу. Думаю, в этом случае, до утра вы не доживете. Второй – Увлахское королевство.

– К падшим? – выкрикнула женщина из глубины подвала. – Предлагаешь выбирать между смертью в погребе и смертью на ритуальном камне? Как великодушно!

В следующее мгновение поднялся такой шум, что у меня едва не заложило уши. Меня называли лгуньей, предательницей, пособницей и даже подстилкой неназванных. Кто-то требовал отправить их в Солас-Мор, кто-то кричал, что лучше умереть на родной земле, чем жить среди падших, а кто-то грозился, что доберется до Хранителей и расскажет Совету, кому я служу.

Воздух за моей спиной мгновенно потяжелел, и, пока демон не успел залить весь погреб кровью, я заорала:

– Заткнулись все!

Когда крики наконец стихли, я обвела взглядом бледные, измученные лица.

– Уоллы вас не спасут. Неназванные не оставят вас в живых. Единственный выход, который я могу вам дать, – Увлах. Да, вас ждут чужая земля, чужой язык, тяжелая работа и жизнь без права вернуться домой. Но вы останетесь живы. Вы можете кричать, требовать правосудия и обвинять меня во всех смертных грехах, но через минуту я покину погреб. Те, кто готов отправиться в Увлах и начать заново, встаньте слева. Остальные – справа.

Я сложила руки перед собой.

– Время пошло.

Пленные замерли, словно продолжали ждать, что я смягчусь, начну объяснять и уговаривать их пойти со мной. Я молчала. Первым поднялся старик. Он оперся ладонью о стену, с трудом распрямил согнутую спину и медленно направился к правой стороне погреба. В толпе кто-то всхлипнул, но удерживать его никто не стал.

– Почему? – вырвалось у меня.

Он посмотрел на меня усталыми, глубоко запавшими глазами.

– Я свое отжил, дочка. А этот погреб доел то, что от меня оставалось. На чужой земле придется начинать заново, а в этом теле больше нет ни здоровья, ни сил.

Мархус шагнул к старику, но я тут же перехватила его за запястье. Пальцы впились в жесткую кожу наруча.

– Прошу, не надо.

Мархус остановился. Вырывать руку он не стал, лишь посмотрел на меня сверху вниз.

– Это его выбор, Сновидица. Не отнимай у него последнее, что ему еще принадлежит.

Я перевела взгляд на застывшего у стены старика. Тот выпрямился, насколько позволяла спина, и посмотрел на нас спокойно. Мои пальцы разжались. Мархус шагнул вперед и положил тяжелую ладонь старику на плечо. Я закрыла глаза раньше, чем иссохшее тело рухнуло на каменный пол.

По погребу прокатился судорожный вдох. Несколько мгновений никто не двигался, а затем пленники поднялись и один за другим двинулись к левой стене. Те, кто еще держался на ногах, подхватывали больных и обессиленных. Когда я открыла глаза, у правой стены уже никого не осталось.

– Сядьте на пол, – устало сказала я.

Люди послушно опустились на пол.

– Сейчас исчезнет все, кроме вас самих. Вы будете видеть друг друга, но ни стен, ни потолка. Что бы ни произошло, оставайтесь на месте. Не вставайте и не пытайтесь искать выход. Через минуту или две я открою проход.

Я призвала тени. Признаться, я была уверена, что переход с почти тридцатью людьми либо убьет меня, либо оставит без сил. Я ждала, когда виски разорвет болью, во рту появится вкус крови, а ноги перестанут держать. Но ничего этого не случилось. Тени приняли всех сразу, а затем так же спокойно отпустили.

Мы появились прямо посреди двора Золотой цитадели. Нас уже ждали. Ишари стояла у каменной чаши, а за ее спиной полукругом застыли едва ли не полсотни стражников.

Я прислушалась к себе. Голова слегка кружилась, дыхание оставалось ровным, а ноги уверенно держали меня. Я даже поднесла пальцы к носу и внимательно осмотрела их. На пальцах не было ни следа крови.

Неужели мой дар настолько усилился за одну ночь?

Разбираться с этим я решила позже.

– Сновидица, – приветствовала меня Ишари.

– Ишари, эти люди служили знатным господам Морвена. Поместье их хозяев захвачено, и возвращаться к прежней службе они больше не могут.

Я сделала короткую паузу и оглянулась на людей. Они жались друг к другу и старались не смотреть на оружие стражников.

– Я прошу обращаться с ними как с переселенцами, а не с пленными. Не отправляйте всех без разбора на тяжелые работы и не разделяйте семьи. У каждого есть навыки, которые могут принести пользу вашему королевству. Найдите им занятие по силам и дайте возможность честным трудом заслужить место на этой земле.

– Ваша просьба будет исполнена, Сновидица.

– Спасибо, – ответила я и повернулась к Мархусу, намереваясь открыть проход.

Он стоял с таким непроницаемым лицом, словно провел эту ночь на похоронах, а не среди музыки, вина и жриц. Жрицы могли принять его молчание за недовольство, а наш скорый уход – за собственную неудачу.

– И еще… – добавила я достаточно громко, чтобы меня услышала не только Ишари, но и замершие за ней стражники. – Мне понравилось, как нас приняли в Золотой цитадели. Я благодарна вам за гостеприимство и за все дары этой ночи. Я надолго запомню Увлах.

Взгляд Ишари потеплел, и она ответила мне улыбкой.

В следующий момент тени поднялись из-под наших ног, скрыли двор, чашу и Ишари в тонком металлическом плетении. Через мгновение мы с демоном исчезли.

Едва нас поглотила темнота, Мархус вытащил из-под перекрещенных ремней нагрудника тонкую книгу – ту самую, ради которой мы спускались в Иркалл, – и протянул мне.

Я вопросительно вскинула брови.

– Ты обещала выполнить одну мою просьбу. Прочитай ее. Твоей жизни это не угрожает, корону предавать не придется, ложиться со мной в постель тоже. Все твои условия соблюдены.

Я снова посмотрела на книгу. Мне казалось, она была для него очень важна, а теперь он без колебаний отдавал ее мне. Но обещание оставалось обещанием. Я кивнула и забрала книгу из его рук. Пальцы скользнули по сухой, потемневшей коже переплета и задержались на непонятном названии: «Истоки Гиштара».

Я подняла взгляд и впервые позволила себе рассмотреть его как человека, которого, возможно, больше никогда не увижу. Серебристые волосы падали на лоб, подчеркивая резкие черты лица. Тяжелый взгляд оставался неподвижным. Шрам тянулся от скулы к виску уродливой полосой. Раньше он казался мне лишь еще одной частью его опасной внешности. Теперь вдруг захотелось провести по нему пальцами и понять, откуда он взялся.

Я крепче сжала книгу. Внутри медленно расползалась пустота, слишком тихая и холодная, чтобы назвать ее болью.

Больше не будет ночных переходов, угроз, сделок и этой странной близости. Он вернется к своей войне, я – к жизни в Обители. Все, что связывало нас, заканчивалось здесь. От этой мысли почему-то стало трудно дышать.

– Я прочитаю, – пообещала я. Слова дались неожиданно тяжело, и, чтобы не позволить себе увязнуть в этом чувстве, тут же добавила: – Только возвращаться ради книги не стану.

– Она твоя.

Его спокойствие раздражало. Я ожидала насмешки, новой сделки, хотя бы попытки выторговать еще одну встречу. Но демон не стал спорить. Он лишь молча смотрел на меня сверху вниз.

Когда проход открылся, Мархус задержался на границе и на мгновение опустил взгляд на книгу в моих руках. Затем развернулся и шагнул в кабинет главы дома Уоллов. Тьма сомкнулась за его спиной.

Несколько мгновений я стояла одна, прижимая книгу к груди и глядя на место, где он исчез. Затем спрятала ее под корсаж и мысленно потянулась к Гэвину. Следовало как можно скорее вернуть его в Обитель, чтобы до утреннего колокола у меня осталось хотя бы немного времени на сон.

Вот только сосредоточиться на Гэвине никак не удавалось. Стоило закрыть глаза, как передо мной снова возникал Мархус в темноте перехода.

Зарница, ну почему он не потребовал вернуть ему книгу?

Я сжала зубы. Пришлось приложить немало усилий, чтобы заставить себя сосредоточиться на лице профессора.

Тьма откликнулась неохотно. Когда граница между миром сна и реальностью истончилась, сквозь черноту просочилось сухое тепло, смешанное с горьким запахом лекарственных настоек и нагретого воска. Голос Гэвина, чуть хриплый от усталости, я узнала сразу. В груди шевельнулось привычное тепло. После стольких дней кошмара его семья наконец была вместе и в безопасности. Но следующие слова заставили меня замереть.

– Она не станет этого делать. Она скрывала свой дар десять лет – от магистров, наставников, от всех. Ты правда думаешь, что она позволит нам распоряжаться им только потому, что это удобно семье Уоллов? – спросил Гэвин.

На мгновение мне захотелось отшатнуться и закрыть переход, будто я действительно случайно заглянула туда, куда не имела права. Но я сдержала этот порыв. Прежние правила приличия остались в той жизни, которая была до чужака, до сырого подвала и залитой кровью Световой башни. Теперь любая информация могла оказаться решающей, и расплачиваться собственной свободой за глупое благородство я не собиралась.

Желая узнать, какую именно «благодарность» Брейн Уолл готовил мне за спасение своей семьи и на что Гэвин был готов пойти по приказу отца, я осторожно уплотнила тьму вокруг себя, оставив между мирами лишь тонкую щель. Голоса сразу отдалились и стали приглушенными, но в полной тишине перехода я по-прежнему различала каждое слово.

– Меня не волнует, сколько лет она скрывала дар, – хриплый голос Брейна Уолла резанул по слуху. – Мне нужен проводник. Только с ним мы сможем вернуться, дать Совету приемлемое объяснение нашему спасению и восстановить положение семьи.

– Отец…

Раздался резкий сухой удар. Брейн в раздражении опустил кулак на стол.

– Дорогой… – негромко позвала леди Уолл.

– Нет, пусть услышит. Мне надоело смотреть, как мой сын продолжает играть в благородство, пока вокруг нас рушится все, что строили поколения. Я за одну ночь потерял все, Гэвин: поместье, земли, влияние в Солас-Море. Почти месяц гнил в вонючем подвале и жрал не пойми что, пока ты читал лекции в Обители и рассуждал о приличиях. Так вот, я не собираюсь подыхать нищим. Я верну свои земли, восстановлю связи и заставлю корону снова считаться с домом Уоллов. И если ради этого придется присвоить человека с редким даром, я сделаю это не раздумывая.

Наступившая тишина казалась продолжением его угрозы.

– Дорогой, тише. Тебе нельзя так волноваться после всего пережитого.

Голос леди Уолл прозвучал мягко и ровно. Некоторое время никто не говорил, затем я услышала тихий стук чашки о стол.

– Гэвин, мальчик мой, – негромко продолжила леди Уолл, – твой отец не предлагает тебе принуждать проводника силой. Речь идет о том, чтобы связать ее с нашей семьей законным и благопристойным способом.

– Браком?

– Браком, сын. Она уже любит тебя и доверяет тебе. Эту связь нужно укрепить, пока обстоятельства не изменились.

– Не думаю, что она согласится на брак.

Уголок моих губ дрогнул. В последние дни я держалась с ним достаточно холодно, и профессор не мог не заметить перемены.

– После того, что она сделала ради тебя? Не смеши меня, – сухо хмыкнул Брейн Уолл. – Подумай вот о чем: через несколько лет ей исполнится двадцать два, и Обитель передаст ее в Замок Трех Печатей. Ее запрут в подземных ярусах до конца ее дней и будут использовать до тех пор, пока она не сломается или не умрет. Брак с тобой – ее единственный шанс сохранить хотя бы подобие нормальной жизни.

– Сын, ты дашь ей свое имя, защиту, графский титул и положение, о котором девочка из трущоб прежде могла только мечтать, – мягко добавила леди Уолл. – Она перестанет быть бесправной воспитанницей Обители и станет частью одной из старейших семей Морвена. А взамен поможет нам вернуть дом и прежнее влияние. Этот союз выгоден вам обоим.

Гэвин долго молчал. Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал глухо, но твердо.

– Я сделаю все, чтобы она согласилась стать частью нашей семьи. Но твои слова от этого не перестанут звучать отвратительно.

Кресло тяжело скрипнуло.

– Отвратительно – доверять человеку, считать его братом, а потом очнуться в овраге с ножом в спине, – хрипло отрезал Брейн. – Отвратительно – лежать в собственном говне и слушать, как над головой разрушают твой дом. Отвратительно подчиняться тем, кем всю жизнь управлял и подыхать нищим, пока другие делят то, что принадлежит тебе. А жениться на девчонке, которая тебя любит, и поставить ее дар на службу семье – не отвратительно. Это твоя обязанность, как наследника.

Больше я не слушала. Стянула тени, окончательно закрывая переход, и некоторое время стояла в темноте, опустив голову. На губах расплылась ровная, почти безмятежная улыбка, и от этого мне самой стало не по себе. Я поправила рукав темно-синего платья, смахнула с запястья несуществующую пылинку и разорвала тени уже в другом месте.

Передо мной проступил знакомый холл поместья леди Беатрис – светлые стены, широкое окно и диван под ним. У арки, ведущей в коридор, дежурил слуга. Заметив меня, он сразу оживился.

– Я позову профессора Уолла. Подождите, пожалуйста, здесь.

Он ушел, а я осталась посреди холла, сложив руки перед собой и стараясь дышать ровно. Через несколько минут послышались шаги. Первым появился Гэвин. За ним вышла леди Уолл, а следом слуга выкатил в холл Брейна.

Я встретила взгляд профессора и улыбнулась чуть шире.

– Профессор Уолл, надеюсь, встреча с семьей прошла удачно.

– Мирена… – начал он, но я уже перевела взгляд на его родителей.

– Леди Уолл. Граф Уолл.

Смотреть на Брейна оказалось труднее, чем я ожидала. В голове снова прозвучал его хриплый голос, рассуждавший о необходимости нашего брака. Мне захотелось отвернуться, но я удержала его взгляд и даже слегка склонила голову, как требовали приличия.

Затем снова посмотрела на Гэвина.

– Давайте поторопимся. Я очень хочу успеть хоть немного поспать перед лекциями.

Я протянула ему руку.

Гэвин вложил свою ладонь в мою, и по коже прошла неприятная дрожь. Мне хотелось немедленно высвободить пальцы, но я не могла этого сделать. Гэвин по-прежнему считал, что для перехода нужен прямой контакт. Я сама позволила ему так думать и не собиралась сейчас раскрывать обратное.

Поэтому я сжала его пальцы в ответ и открыла переход.

Едва нас поглотила темнота, Гэвин свободной рукой достал из кармана небольшую коробку, обернутую темно-зеленой бумагой, и показал мне.

– Мирена, как ты смотришь на то, чтобы задержаться у меня на чашку чая? Мама передала коробку шоколадных конфет с лесными орехами и велела непременно тебя угостить.

Я опустила голову. Выбившиеся пряди скрыли лицо и некстати появившуюся усмешку.

Значит, начинать он решил с чая и шоколада.

– Простите, профессор, но я смертельно хочу спать. Давайте в другой раз.

Я сосредоточилась на знакомой точке в Обители. Через несколько мгновений под подошвами возник каменный пол, а из темноты проступили книжные шкафы, погасший камин и массивный стол.

Я тут же разжала пальцы.

– Мирена, постой, – попросил Гэвин. – Тогда хотя бы возьми шоколад с собой.

Я посмотрела на темно-зеленую упаковку.

– Спасибо, но не стоит, – ответила я с вежливой улыбкой. – Мне пора, профессор.

Я отступила обратно в тени. Последним, что успела увидеть, стало растерянное лицо Гэвина, а затем темнота сомкнулась между нами.

Тьма послушно расступилась, выпуская меня в поместье Уоллов.

Мархус снова стоял на террасе. Облокотившись локтями на каменный парапет, он неподвижно смотрел в предрассветный сумрак, понемногу растворявший звезды. Он не обернулся, хотя я прекрасно знала: услышал меня в ту же секунду, когда тьма разошлась за его спиной. А может, почувствовал еще раньше.

– Как думаешь, встречать рассвет вместе – достаточно обычное занятие? – тихо спросила я.

Его плечи едва заметно дрогнули. Мархус усмехнулся и склонил голову, будто эта улыбка предназначалась только ему и темнеющей земле внизу.

– Не ожидал увидеть тебя так скоро, Сновидица, – произнес он, когда я подошла ближе.

Я пожала плечами, повернулась спиной к светлеющему краю неба, положила ладони на холодный камень и подтянулась, устраиваясь на широком парапете.

Он выпрямился, встал напротив и положил ладонь мне на спину, удерживая от случайного движения назад.

– Сновидица, рассвет в другой стороне.

Я улыбнулась. Пальцы разжались, отпуская край парапета, и я медленно откинулась назад, доверяя вес тела его руке. Мархус позволил мне отклониться ровно настолько, чтобы я увидела звездное небо за каменным козырьком. Глубокое и темное, оно было усыпано острыми, яркими звездами. В Обители я почти никогда не видела их такими: над Ильваром вечно висели тяжелые тучи, прятавшие даже луну.

Близость Мархуса и спокойная уверенность его ладони понемногу снимали напряжение. Хотелось выбросить из головы Обитель, Гэвина и всех Уоллов, уже распорядившихся моим будущим, и просто замереть в этом мгновении.

Я выпрямилась и посмотрела на Мархуса.

В предутреннем свете его лицо казалось строже, чем ночью. Резче обозначился шрам, под глазами залегли тени, серебристые волосы беспорядочно падали на лоб. Он выглядел уставшим.

Я подняла руку, осторожно коснулась светлой пряди и отвела ее в сторону, едва задев пальцами висок у самого края шрама.

Брови Мархуса чуть сошлись, словно он пытался понять, что я задумала на этот раз.

Я и сама еще не знала, что сделаю дальше. После всего услышанного мне было важно лишь одно: следующий шаг должен принадлежать только мне.

Я запустила пальцы в его волосы, притянула к себе и поцеловала. Сильнее прижалась к его губам, настойчиво провела языком по теплому краю и забрала его выдох. По телу прокатилась горячая волна, стянула грудь и тяжело опустилась в низ живота. Хотелось приблизиться сильнее, взять больше, проверить, насколько далеко простирается это странное чувство.

Я чуть отстранилась, оставляя между нами один короткий вдох, снова коснулась его губ и слегка прикусила нижнюю. Пальцы на моей спине тут же напряглись, из груди Мархуса поднялся глухой рокот. Он шагнул ближе, заставляя меня развести колени. Его губы накрыли мои, и поцелуй разгорелся сильнее, подхватывая ту же сладкую, болезненную жажду, которая уже сжигала меня изнутри.

А потом что-то изменилось. Мархус будто через силу разорвал поцелуй и медленно отстранился, оставив ладонь на моей спине. Несколько мгновений он изучал меня с подозрительным прищуром, затем уголок его рта дрогнул в дурацкой усмешке.

Да пошел он со своими подозрениями и ухмылками.

Я обхватила его затылок и с раздражением потянула к себе. Снова прижалась к его губам. Подозрение исчезло из его взгляда. Кажется, только теперь он поверил, что я не пытаюсь отвлечь его или заключить очередную сделку. Мархус притянул меня к себе и забрал поцелуй целиком, глубоко и жадно.

Я не сразу поняла, что Мархус уже поднял меня с парапета и нес в дом. Ноги крепче обвили его талию. Где-то на задворках сознания обительское воспитание тихо оплакивало собственную гибель. Наставницы наверняка нашли бы десяток слов, чтобы назвать происходящее грехом, распущенностью и окончательным падением. Мысль исчезла, когда губы Мархуса скользнули к шее.

Я послушно запрокинула голову. Каждый поцелуй оставлял на коже горячий след. Его пальцы крепче стиснули мои ягодицы, и от этого простого движения между бедер разлилось влажное тепло. Я сильнее сжала ноги вокруг его талии, пытаясь удержать это ощущение и одновременно сделать его еще сильнее. Губы демона замерли у моего горла. Он медленно вдохнул.

Когда Мархус переступил порог спальни, я шумно втянула воздух. Пальцы сами впились в его плечи. Он мгновенно остановился.

– Гиштар, – выдохнул он сквозь зубы.

Все его тело застыло в ожидании. Даже пальцы на моих бедрах больше не двигались, хотя еще мгновение назад сжимали их так, словно отпускать меня он больше не собирался.

– Надеюсь, это не спальня профессора? – слабо спросила я.

Мархус шумно выдохнул.

– Такой роковой ошибки я бы в жизни не совершил.

Я чуть отстранилась и оглядела темную комнату, хотя различала лишь край широкой постели и смутные очертания мебели.

– Тогда чего ты остановился?

Мархус склонил голову к моей шее и рассмеялся прямо у кожи, глухо и неровно.

– Сновидица, за эти несколько секунд я успел пережить собственную смерть, побывать на своих похоронах и представить, как весь день разношу это поместье голыми руками.

Я тихо рассмеялась в ответ.

– Ничего не поделаешь, придется спасать поместье.

Мархус коротко усмехнулся, а затем крепче прижал меня к себе.

– В таком случае медлить действительно нельзя.

Он шагнул вперед. Я поспешно вытянула руку и толкнула дверь ладонью. Створка захлопнулась за нами с тяжелым стуком. Разумеется, от острого слуха Шеда и Лиллы закрытая дверь нас не спасла бы, но хотя бы давала нам видимость уединения.

В следующий миг Мархус опустил меня на мягкое покрывало.

– Подожди секунду.

Я потянулась к книге, все еще зажатой под корсажем, вытащила ее и положила на тумбу. Мархус бросил на книгу тяжелый взгляд, затем наклонился ко мне. Его ладони скользнули по моему телу и легли на грудь поверх ткани. Я тут же перехватила его за запястья.

– Что теперь, Сновидица?

– Это платье мне еще понадобится. Даже не думай его рвать.

Лицо Мархуса потемнело. Несколько мгновений он молча смотрел на меня, затем тяжело втянул воздух сквозь зубы.

– Сновидица, огласи весь список условий заранее. Пока я еще способен его запомнить.

– В семь прозвонит колокол, – почти шепотом отозвалась я. – К этому времени я должна быть одета и готова вернуться в Обитель.

– Еще что-нибудь?

Я покачала головой.

Его пальцы дернули шнурок корсажа, но вместо того чтобы распустить его, лишь намертво затянули узел. Мархус опустил взгляд на нелепую помеху, затем снова посмотрел на меня, мрачно и с явным намерением все-таки разнести платье в клочья.

Я не выдержала и рассмеялась, но тут же попыталась взять себя в руки.

– Хватит давиться смехом, – проворчал демон. – Это нихрена не смешно.

Он снова сосредоточился на шнуровке, раздраженно бормоча что-то на незнакомом мне языке Глубинных. Гортанные звуки перекатывались в полумраке, отзываясь напряжением внизу живота. Наконец узел поддался. Мархус быстро распустил шнуровку и помог мне освободиться от тесного корсажа. Следом на пол соскользнули платье, сорочка и панталоны. Я осталась перед ним совершенно обнаженной.

Он смотрел молча, с такой открытой жаждой, что мне захотелось прикрыться. Мархус расстегнул ремни нагрудника и отбросил его на пол. Затем снова наклонился ко мне. Ладонь легла мне на талию и притянула ближе, губы коснулись шеи. Он целовал меня мягко и неторопливо, словно пробовал кожу на вкус.

Он скользнул ниже и оставил поцелуй в ложбинке между грудей. Я невольно улыбнулась. Этот самодовольный демон никуда не торопился и вел себя так, словно все время мира принадлежало только нам, словно за окнами не занимался рассвет и меня не ждала Обитель.

И Зарница, в эту минуту я почти ему верила.

Стоило его губам коснуться груди, как мысли рассыпались. Я запустила пальцы в его волосы, прислушиваясь к медленным движениям его губ и языка по чувствительной коже. Через несколько мгновений Мархус отстранился. Прохладный воздух коснулся влажного следа, по телу прошла мелкая дрожь, и я невольно подалась за ним в безмолвной просьбе продолжить. Мархус лишь поднял на меня взгляд и усмехнулся.

Следующий поцелуй пришелся чуть выше пупка. После короткой паузы его губы опустились еще ниже. Я догадывалась, где закончится это медленное путешествие, но все равно оказалась не готова, когда Мархус коснулся меня там. Первая же неторопливая ласка заставила тело напрячься, а пальцы сильнее сжать покрывало. Он удерживал мои бедра ладонями и намеренно растягивал каждое ощущение, не позволяя ни отстраниться, ни приблизиться сильнее. Мир за пределами кровати перестал существовать. Остались только его губы, язык и глухой, пульсирующий жар глубоко внутри.

Дыхание сорвалось, тело напряглось до дрожи. Каждая новая ласка отзывалась острее предыдущей, и мне вдруг стало страшно, что еще немного и я просто не выдержу. Из горла вырвался короткий, беспомощный стон.

– Мархус… хватит… пожалуйста, я…

Он замер лишь на мгновение. Теплое дыхание скользнуло по влажной, чувствительной коже, и я ощутила его усмешку так отчетливо, словно он снова коснулся меня губами.

– Не надо так…

Мархус поднялся к моим губам. Поцелуй получился глубоким и жадным, а напряжение внутри лишь усилилось.

Его ладонь легла на внутреннюю сторону бедра и скользнула выше по разгоряченной коже. Пальцы на мгновение задержались там, где тело уже отзывалось на малейшее прикосновение, а затем плавно вошли внутрь. Я судорожно выдохнула ему в губы и подалась бедрами навстречу, цепляясь за его плечи, когда от этого движения по телу прошла резкая слабость.

Он отстранился лишь на несколько мгновений, избавляясь от оставшейся одежды, а затем снова оказался надо мной. Его тело прижалось между моих бедер, и напряжение стало почти невыносимым. Мархус подался вперед, входя глубже одним непрерывным движением. Я вскрикнула ему в губы и выгнулась от внезапной тяжести, заполнившей меня изнутри. На мгновение показалось, что я этого не вынесу. Пальцы впились в его плечи.

Демон замер. Серебряные глаза горели прямо напротив моих, а расширившиеся зрачки почти поглотили радужку, обнажая в нем что-то темное, нечеловеческое. Мархус наклонился, прижался губами к основанию шеи и мягко прикусил кожу. Я шумно втянула воздух, и короткая вспышка на миг вытеснила боль. Он провел языком по чувствительному месту и только после этого начал двигаться, медленно, давая мне привыкнуть к каждому новому ощущению. Боль постепенно отступила, сменившись острым, почти сладким ощущением наполненности. Я крепче обняла Мархуса и сама подалась навстречу.

Мархус замечал каждый сбившийся вдох и едва уловимое движение бедер. Чуть менял угол, входил глубже, задерживался именно там, где внутри вспыхивало особенно остро, а затем повторял это с пугающей точностью. Наслаждение собиралось внутри в тугой, почти болезненный узел, заставляя двигаться навстречу в отчаянной попытке достичь разрядки.

Мархус не заставил меня ждать. Удовольствие ослепительной вспышкой прошило меня от живота до кончиков пальцев. Я выгнулась в его руках, стиснув зубы и удержав рвущийся наружу крик, пока глубокие, неуправляемые волны прокатывались по телу, отнимая силы.

Из груди Мархуса вырвался низкий рокот. Он сделал еще несколько резких движений, напрягся всем телом и замер, глубоко прижавшись ко мне. Его дыхание сорвалось. Его ладони почти болезненно стиснули меня, а затем хватка ослабла.

Жар понемногу отступал, оставляя после себя слабость, частое дыхание и непривычную тишину внутри. Я лежала, едва понимая, что только что со мной произошло.

Мархус перенес вес на локоть и перекатился набок, увлекая меня за собой. Он прижал меня к себе, так что голова оказалась у него на плече. Ладонь легла мне на спину и успокаивающе заскользила вдоль позвоночника.

– Мирена, – негромко позвал он. Низкий, хриплый голос отозвался вибрацией где-то под ребрами. – Посмотри на меня.

Я открыла глаза. Серебро его глаз остывало, возвращаясь к привычному глубокому оттенку.

Широкая ладонь коснулась моей щеки. Большим пальцем Мархус нежно провел по припухшим губам, затем осторожно убрал со лба влажные пряди волос.

– Открой проход, – попросил он. – Перенеси нас в темноту.

Я посмотрела на него с непониманием.

– Доверься мне, Сновидица.

Мой взгляд сам скользнул к окну. Небо за стеклом уже заметно посветлело.

– Мне пора уходить, Мархус.

– Я знаю. Поэтому просто доверься мне.

– Никуда я нас не перенесу, пока ты не скажешь зачем.

Уголок его рта едва заметно дрогнул.

– Скажу, когда перенесешь. И лучше вместе с кроватью, чтобы нам даже вставать не пришлось.

Я пыталась понять, какую очередную безумную затею он придумал, но Мархус лишь спокойно ждал, поглаживая меня по щеке.

Наверное, следовало повторить отказ, но мысль перенести в темноту целую кровать неожиданно показалась любопытной. К тому же в случае неудачи мы рисковали лишь чужой мебелью. С такой потерей было куда проще смириться, чем с его прежними опытами, в которых роль подопытных неизменно доставалась живым людям.

Я села, подогнув под себя одну ногу, и призвала тени. Они пришли отовсюду, просочились сквозь стены, пол и потолок, стирая очертания комнаты. Я внимательно следила за ними, удерживая границу точно вокруг кровати и не позволяя теням расползтись дальше.

Когда проход окончательно сомкнулся, кровать осталась под нами. Мархус подложил под голову подушку и устроился поудобнее.

– Ты знаешь, что, пока держишь проход закрытым, время снаружи почти не движется?

Я ошеломленно уставилась на него.

– Откуда ты это знаешь?

– Я демон, – ответил он с усмешкой, словно это объясняло вообще все.

Я же не понимала ровным счетом ничего.

В следующий миг Мархус опрокинул меня на подушки и оказался сверху. Возмущенный возглас сорвался с губ и тут же превратился в стон, когда Мархус прижался ртом к моей груди. Теплые губы сомкнулись на напряженной вершине, язык медленно скользнул по ней, а ладонь накрыла вторую грудь и мягко сжала. Я выгнулась навстречу, запуская пальцы в его волосы.

– Когда ты успел это выяснить? – выдохнула я, с трудом удерживая нить разговора.

Вместо ответа Мархус прикусил чувствительную кожу. Воздух застрял в горле, пальцы сжались в его волосах, а внизу живота вспыхнуло так остро, что вопрос на мгновение вылетел из головы.

Вот, значит, как он выражал недовольство тем, что я решила устроить допрос именно сейчас.

Я потянула его за волосы, заставляя поднять голову, и встретила совершенно невиновный взгляд.

– Я все еще жду ответа.

– Когда ты впервые возвращала меня в поместье.

Большой палец неспешно скользнул по затвердевшей вершине, дразня легкими, почти невесомыми прикосновениями.

– Стоило переходу закрыться, как внешний мир исчез, – продолжил он, опуская взгляд к моим губам. – Я перестал чувствовать течение времени, запахи, звуки, границы пространства. Вообще все. Знаешь, Мирена… меня тогда впервые в жизни прошиб дикий, сука, страх перед этой пустотой.

Он зажал затвердевший сосок между пальцами и мягко провел подушечками из стороны в сторону. От этой неспешной ласки дыхание сбилось. Я перестала понимать, чего хочу сильнее: продолжить проклятый допрос или прижаться ближе и попросить его войти в меня снова.

– В башку сразу ударила мысль о ловушке, но я тут же ее отмел. На опасного стратега, решившего заманить демона в ловушку, ты совершенно не тянула. Ты дрожала, едва стояла на ногах и смотрела на меня так, что хотелось просто загрести тебя в объятия и спрятать от всего этого кошмара.

– Забавно слышать такие слова от главного кошмара той ночи.

Я приподнялась на локте и посмотрела ему прямо в глаза.

– Если уж хотел меня защитить, начинать стоило с себя.

Лицо Мархуса застыло, из взгляда исчезла ленивая насмешка.

Его ладонь легла мне на затылок, и Мархус притянул меня к себе. Поцелуй был жестким, глубоким, почти злым. Он оборвал все, что я еще собиралась сказать.

Мархус отстранился лишь затем, чтобы обхватить мои бедра, приподнять и одним тяжелым движением войти. Злость оставалась в напряженных плечах, крепкой хватке и каждом резком движении. Потемневший взгляд не отпускал моего лица.

Удовольствие накрыло сразу, густое и оглушающее. Однако уже в следующее мгновение я напряглась и в ужасе уставилась на свою тьму. Она поднималась по краям кровати и тонкими полосами ползла по покрывалу к Мархусу.

– Мархус… тени, – вырвалось у меня вместе с коротким, испуганным вздохом.

Его взгляд скользнул к ним, затем снова вернулся ко мне. В нем не появилось ни тревоги, ни удивления, словно он прекрасно понимал, что происходит, и намеренно вел меня дальше.

– Доверься мне, Сновидица, – потребовал он. Его голос прозвучал тихо, но жестко. – Доверься, как доверилась, сидя на парапете.

Глупец, ты даже не представляешь, чем все это обернется!

Я попыталась сосредоточиться и отбросить тени обратно. Они нехотя попятились, но очередное движение Мархуса выбило из меня стон, и концентрация снова рассыпалась. Чернота тут же снова хлынула к нему, обвила запястья и поползла вверх по рукам.

– Это уже не смешно, – выдохнула я. – Мы можем погибнуть.

– Моя судьба в твоих руках, Сновидица, – ответил он, не отводя взгляда.

– А моя? – спросила я, не в силах скрыть дрожь в голосе.

– А твоя в моих. И я не позволю тебе умереть из-за оргазма.

– Ненавижу тебя.

Он вошел так глубоко, что спина сама выгнулась, а из горла вырвался беспомощный звук. Удовольствие прокатилось по телу мощной волной и тут же смешалось со страхом, когда тени поднялись по его рукам и легли на плечи.

– Пошли вон, проклятые, – прошептала я и почти бессознательно провела ладонью по его плечу, пытаясь сорвать с кожи обвившуюся тень.

Мархус ответил низким, вибрирующим рыком.

– Хватит верить страху больше, чем мне.

Демон перехватил обе мои руки и прижал запястья к покрывалу над головой. Он видел, как отчаянно я пытаюсь удержать тени, и каждым движением снова разрушал мою концентрацию. Мысли путались, удовольствие затапливало сознание, а вместе с ним приходило в движение и само пространство. Но Мархус словно этого не замечал. Он продолжал вести меня к грани, за которой я уже не могла отвечать ни за себя, ни за переход.

– Я больше не могу их сдерживать, – всхлипнула я.

Вместо того чтобы позволить мне удержаться на этой грани, Мархус безжалостно столкнул меня с нее. Одним мощным движением он заполнил меня до предела в ослепляющем мгновении сплавив страх смерти с почти болезненным наслаждением.

Я выгнулась ему навстречу, захлебываясь собственным криком. Удовольствие накатывало снова и снова, не позволяя ни вдохнуть, ни собрать мысли. Дикие, неуправляемые волны отнимали последние силы, пока взбесившаяся тьма рвалась во все стороны.

Но вместо того чтобы раскрыть один проход за другим, тьма сворачивалась в еще более плотные черные воронки, заметные лишь по медленному вращению. Воронки вытягивались к Мархусу длинными потоками, обвивали его плечи, руки и грудь. А затем чернота уходила под кожу и растворялась в нем. Мархус принимал на себя всю вырвавшуюся из-под моего контроля силу, не позволяя ей разорвать границы пространства.

Когда последние потоки исчезли под его кожей, Мархус перекатился на спину, увлекая меня за собой, и уложил поверх себя. Одна ладонь легла на поясницу, другая зарылась в волосы на затылке.

– Тише, Сновидица, – прошептал он с усталой усмешкой. – Ты справилась. Мы даже выжили.

Я лишь слабо качнула головой, не соглашаясь с тем, что это вообще можно было назвать «справилась».

Когда дыхание немного выровнялось, я стиснула пальцы и ударила его в грудь, вложив в этот удар последние силы.

– Ты знал! – прошипела я, задыхаясь. – Проклятый демон, ты все знал и заставил меня поверить, что мы оба погибнем.

– Сновидица, ты могла просто довериться мне, но предпочла собственный страх.

От такой наглости у меня снова перехватило дыхание. Я уже собиралась высказать ему все, что думаю, но встретилась с Мархусом взглядом и промолчала. Спорить с обнаженным демоном, который все еще удерживал меня на своем теле, было себе дороже.

– Мог хотя бы намекнуть, что контролируешь мою силу, – процедила я.

Бровь Мархуса поднялась.

– Я прямо сказал, что не позволю тебе умереть из-за оргазма.

– А-а, – протянула я. – Вот, значит, как следовало понимать эту фразу.

Усмешка исчезла с его лица. Мархус посмотрел на меня совершенно серьезно.

– Ты держала меня ногами и сама подавалась навстречу. Не путай страх перед собственной тьмой с желанием остановить меня.

Лицо мгновенно обдало жаром. Еще недавно все это казалось естественным, пока происходило между нами, но в его устах превратилось в беспощадное напоминание о том, как откровенно мое тело отвечало ему вопреки всякому стыду. Я отвела взгляд, злясь уже не только на него, но и на себя за этот проклятый румянец.

Мархус насмешливо спросил:

– И все? Никаких колкостей в ответ?

Да пошел он!

Я уперлась ладонями ему в грудь и попыталась подняться. Пальцы на моей пояснице тут же сжались, не позволяя соскользнуть. Мархус лишь удобнее устроил меня на себе. Сил вырываться уже не осталось, и я затихла у него на груди.

Значит, ему захотелось колкости. Будет ему колкость.

– Раз уж ты такой всезнающий, сам нас отсюда и выведешь. И кровать не забудь. Нечего захламлять мою пустоту чужой мебелью.

Демон тихо усмехнулся.

– Узнаю мою девочку, – произнес он, неспешно поглаживая меня вдоль позвоночника. – Только твоей силой я не управляю. И переходом тоже. Я могу поглощать энергию, которую ты выбрасываешь в пространство, когда выстраиваешь проходы.

Мархус обхватил мое лицо ладонями и поднял к себе, вынуждая встретиться с ним взглядом. По едва заметно дрогнувшему уголку его губ я поняла, что следующая фраза мне точно не понравится.

– А выбрасываешь ты ее, Сновидица, особенно щедро, когда кончаешь. Еще немного, и нам пришлось бы выбирать выход из десятка открывшихся разом.

Зарница, он не мог выразиться хоть немного тактичнее?

Я дернула подбородком, пытаясь отвернуться, но его пальцы лишь крепче легли на мои щеки. В серебряных глазах появилось непривычное тепло, почти нежность.

– Не прячься от меня, Сновидица, – произнес он неожиданно мягко. – Мне нравится видеть тебя такой.

Несколько мгновений Мархус просто смотрел на меня. Потом одна ладонь скользнула с моей щеки и зарылась в волосы, прижимая мою голову к его груди, а вторая вернулась на спину и медленно прошлась вдоль позвоночника.

Тепло его тела, постепенно успокаивавшиеся удары сердца под ухом и неспешные движения ладони убаюкивали сильнее, чем мне хотелось признавать. Напряжение уходило из мышц, дыхание становилось глубже. Я закрыла глаза и почти провалилась в сон, когда Мархус мягко сжал мое плечо.

– Сновидица, засыпать здесь нельзя. Во всяком случае, тебе. Я понятия не имею, что твой дар сделает с этим местом, когда ты уснешь.

Я недовольно вздохнула, с трудом приподнялась на кровати и размяла затекшую шею. Тело налилось вязкой усталостью: ломило поясницу, тянуло бедра, кожа болезненно отзывалась на движение. Глаза жгло от недосыпа, и даже сидеть прямо удавалось с трудом.

Я сомневалась, что в таком состоянии смогу высидеть утреннюю службу в Зале Семи Огней, не уснув на каменной скамье.

Я зевнула и наконец раскрыла проход. Когда мы вернулись в поместье, за окном все еще лежал тот же предрассветный сумрак.

Тьма сомкнулась, унося ее прочь, и в полумраке спальни воцарилась почти осязаемая тишина. Мархус не шевелился, лежа на спине и глядя в потолок. За окнами занимался рассвет, но мир по другую сторону стекла больше его не интересовал.

Она вернулась к нему.

Она могла исчезнуть и больше никогда не открыть проход в это поместье. Но вернулась. Села на парапет и сама притянула его к себе. Мархус закрыл глаза, снова ощущая настойчивый нажим ее губ и едва уловимую терпкость вина в дыхании.

Она вернулась к нему.

Ткань под его спиной начала темнеть вдоль позвоночника и под лопатками. Воздух над кроватью задрожал, деревянное изголовье тихо затрещало, выпуская тонкую струйку дыма. Поглощенная сила уже смешивалась с кровью, раскаленными нитями рвала сосуды и искала выход. Он даже не пытался сдерживать жар, позволяя ему свободно выходить наружу. Мархус чувствовал этот огонь под кожей, но боль казалась далеким шумом рядом с одной мыслью.

Она вернулась к нему. Сама. Без принуждения, без долга за пленных, без отчаянной необходимости спасать проклятых Уоллов. Просто открыла проход на предрассветную террасу и шагнула к нему.

А он, глупец, почувствовал на ней след профессора и решил, что она снова что-то задумала.

Мархус сжал пальцы на простыне, и ткань под ладонью вспыхнула без огня, свернувшись черным ломким краем. Он этого не заметил, возвращаясь к мгновению, когда Мирена окончательно перестала себя удерживать. Он видел ее так ясно, будто она все еще лежала под ним: тело выгнулось навстречу, голова запрокинулась, волосы рассыпались по подушке. Она захлебывалась удовольствием, пока ее тьма обвивала его руки и грудь. Мархус помнил ее крик и собственное почти звериное удовлетворение от того, что именно в его руках она позволила себе потерять контроль.

Гиштар, как же ему хотелось снова увидеть ее такой: раскрасневшейся, с влажными волосами, прилипшими к щеке, припухшими губами и затуманенным взглядом. Настоящей, живой, смущенной, еще не успевшей вернуть привычную собранность и возвести между собой и миром невидимую стену.

Его Мирена.

Покрывало под спиной почернело и рассыпалось, обнажая матрас. Набивка истлела за несколько мгновений, выбросив в воздух едкий дым. Деревянная рама кровати застонала и выгнулась от жара, на лакированных столбиках вздулись темные пузыри, но Мархус лишь крепче стиснул челюсти. Эта боль терялась за острым, почти болезненным желанием вернуть Мирену.

Тишину дома нарушили тяжелые шаги, быстро приближавшиеся по коридору. Мархус расслышал приглушенную ругань, а через несколько мгновений дверь спальни распахнулась от удара и врезалась в стену. Шед остановился на пороге, пытаясь разглядеть комнату сквозь плотную завесу сизого дыма.

– Гиштар тебя дери, Мархус! – рявкнул он, морщась от тяжелого запаха гари. – От погреба с пленными меньше несло. Еще немного – и от этой гари у меня кровь из носа пойдет.

Мархус поднял ладонь и посмотрел на пальцы, которыми совсем недавно держал Мирену. Ее запах исчез. Жар выжег его с кожи, оставив только гарь и пепел. Ему снова захотелось прижать ее к себе и зарыться лицом в волосы, возвращая знакомый запах.

– Я влюбился, – сказал Мархус, опуская руку.

Шед несколько мгновений молча смотрел на него.

– Придурок.

Мархус слегка повернул голову. Во рту горчил пепел, но на губах застыла мрачная усмешка.

– Я владыка Иркалла.

– Одно другому не мешает. – Шед зло сплюнул на дымящийся паркет и резким кивком указал на дверь. – Хватит плавить задницей мебель. Владыка подземного города, шагай в ванную. Я принесу лед.

Через четверть часа Шед снова вернулся с двумя ведрами и без предупреждения опрокинул их в ванну. Лед с грохотом ударился о грудь демона и почти сразу зашипел. Белые грани стали прозрачными, округлились и начали таять быстрее, чем Шед успел поставить пустые ведра на пол. Вода поднялась до краев, перелилась через борт и широкой горячей полосой растеклась по каменному полу.

– Проклятье. Тебя так не распирало даже после Световой башни.

Мархус откинул голову на медный край и прикрыл глаза. Вода вокруг него почти кипела, над ванной поднимался густой пар, оседал на стенах и стекал по ним крупными каплями.

– Ее энергия другая, Шед, – произнес демон. – Она не похожа на силу, которую я вытягиваю из металла, земли, воздуха или живых существ. Я никогда не сталкивался ни с чем подобным.

Тьма Сновидицы проникала глубже любой силы, которую Мархус поглощал прежде. Теперь она жила в нем, причиняла боль и одновременно заставляла жаждать новой вспышки.

Шед выслушал, не перебивая, затем опустился на край каменной тумбы и уперся локтями в колени.

– Тебя околдовала смертная девчонка, а ты сдался даже без сопротивления, – подытожил он, наблюдая, как последние куски льда исчезают в горячей воде.

Шед был прав. Сопротивляться Мархус даже не пытался. Ни тогда, когда впервые увидел свое отражение в ее глазах, ни позже, когда замкнул связь и наконец получил ее целиком. Вот только облегчения, которого он ожидал, это не принесло. Напротив, одной ночи оказалось мучительно мало.

Но даже опьяненный близостью Мирены и тем, что она вернулась к нему сама, Мархус не забывал о долгах. О мастерстве женщин Золотой цитадели он слышал достаточно, чтобы не считать случившееся простым совпадением.

Жрицы быстро нащупали главную слабость Мирены: она не позволит другим пострадать из-за нее. Поэтому они не создавали желание и не пытались склонить ее к близости. Они действовали гораздо тоньше: вовремя показывали страх, напоминали о последствиях отвергнутых даров и позволяли Мирене поверить, что, приближаясь к демону, она защищает их.

Разумеется, жрицы не могли знать, что Мирена вернется к нему позже и разделит с ним постель. Но именно они сделали так, чтобы сама мысль о близости с ним уже не казалась ей совершенно невозможной.

Следовало отблагодарить Золотую цитадель.

– Свяжись с Анзу. Прикажи ему поднять пласт редкоземельных металлов на поверхность. Пусть в Увлахе знают, что Глубинный остался доволен визитом в их Золотую цитадель.

При одном упоминании Анзу челюсть Шеда сжалась, а на виске проступила вена. Он выдохнул через нос.

– Сделаю. Но после того, как закончим с Морвеном. Отправлять сейчас в Увлах наделенного силой демона – плохая идея.

Мархус приоткрыл глаза и несколько мгновений молча изучал воина. Любой другой уже поспешил бы изменить решение, но Шед спокойно выдержал его взгляд.

– Тогда принеси еще льда. Или это распоряжение ты тоже намерен оспорить?

Шед поднялся, взял ведра и направился к двери. Горячая вода продолжала переливаться через край ванны и растекаться по полу, окутывая его сапоги паром. Уже у порога он остановился и нахмурился.

– Я одного понять не могу, – произнес он, оборачиваясь. – Связь замкнулась, вы стали парой. Почему тогда пробуждение вернуло ее в Обитель?

– Она всегда просыпается там, где засыпает, – глухо ответил демон.

Раздражение во взгляде Шеда сменилось тяжелой сосредоточенностью.

– Но ты замкнул Круг. По логике, ритуал должен был переписать законы ее дара и привязать его к источнику энергии. Где бы она ни уснула, проснуться должна была рядом с тобой.

Мархус криво усмехнулся.

– Я тоже так думал, Шед. Но этого не произошло ни вчера, ни сегодня.

– Значит, ритуал не сработал? Или ее дар оказался сильнее ритуальной связи…

Мархус промолчал. Только под пальцами тихо хрустнул край медной ванны, но он даже не заметил этого.

Сколько бы раз Мирена ни приходила к нему, каждое пробуждение снова будет возвращать ее в Обитель. Ждать следующей ночи лишь для того, чтобы снова ее потерять, он не собирался.

– Мы идем в Обитель. Я заберу ее оттуда.

Шед долго смотрел на него, затем поставил пустые ведра на пол.

– Что будешь делать, если она откажется уходить?

Серебристые глаза опасно сузились.

– Она не откажется.

Шед провел ладонью по лицу.

– С тобой все гораздо хуже, чем я думал, – пробормотал он, а затем уже громче добавил: – Подумай над этим до того, как ввалишься в Обитель. Желательно головой, а не тем местом, которым сейчас кипятишь воду.

– Ты закончил?

– Нет.

Мархус привстал в ванне. Однако стоило ему напрячь мышцы, как жар снова полоснул по сосудам. Демон выругался и тяжело опустился обратно.

– Нравится тебе это или нет, – продолжил Шед, – но начнем мы с самого простого варианта. Вместо того чтобы тащиться через весь Морвен, ты дождешься ночи, встретишься со своей Сновидицей и распишешь ей все прелести жизни с влюбленным идиотом. А когда она согласится, попросишь открыть нам проход в Обитель.

Мархус молчал, не открывая глаз.

– А если она не явится?

Шед едва заметно усмехнулся.

– Значит, она умнее, чем я думал.

– Нарываешься…

Он тяжело вздохнул, но спорить не стал.

– Тогда утром выдвинемся в путь. Но сначала все рассчитаем. Если пойдем напрямик, придется держаться ближе к графским владениям и их ледникам на случай, если на нас нападут и ты выпьешь силу половины вражеского отряда. А если девчонка еще и во сне явится, одним возом льда мы точно не обойдемся.

Шед скользнул взглядом по пару, все еще поднимавшемуся над ванной.

– Прямая дорога проходит через густонаселенные земли Морвена. Захват одного поместья еще можно будет принять за случайный налет, но после второго морвенцы определят направление и поймут, куда мы движемся. Тогда у Обители нас будет ждать армия. И это еще не худший вариант.

Мархус помнил Черный год. Тогда морвенцы перерезали глотки всем одаренным, лишь бы Бездне не досталось ни одного из них. Если Совет узнает, что он идет за воспитанницей Обители, резня повторится прежде, чем отряд достигнет Ильвара.

Шед несколько мгновений всматривался в лицо побратима, но Мархус оставался неподвижен.

– Поэтому я бы пошел вдоль побережья. Путь получится почти вдвое длиннее, зато мы сможем держаться подальше от крупных городов и их световых башен. А если ты снова начнешь раскаляться, я просто столкну твою подгорающую задницу с ближайшего обрыва в море.

Мархус долго молчал, слушая, как вода с тихим плеском стекает с медного края на каменный пол.

– Ждем до полуночи, – наконец произнес он. – Если Сновидица не придет, выдвигаемся и идем напрямик.

Шед медленно выдохнул.

– Разумеется. Самый быстрый и самый рискованный путь. Иначе ты выбрать не мог.

Мархус мрачно посмотрел на него.

– Я не стану ничего поглощать, пока мы не доберемся до Обители.

Шед выгнул одну бровь с таким выражением, что Мархусу даже не требовалось слышать его возражения. Побратим лучше многих знал, что Мархус был гребаной черной воронкой, способной вытянуть энергию из всего, до чего дотянется, но удерживать поглощенное внутри умел не лучше раскаленной печи с наглухо забитым дымоходом. И это в нормальном эмоциональном состоянии. А с тех пор как в его жизни появилась Сновидица, нормальным оно бывало все реже.

На скулах Мархуса проступили желваки, но взгляд остался твердым.

– Идем напрямик.

Шед еще несколько мгновений смотрел на него, затем поднял пустые ведра.

– Принесу еще льда.

План был простым: одеться, вернуться и скрыть произошедшее. С первыми двумя пунктами я кое-как справилась, а вот третий уже трещал по швам.

Первая сложность возникла еще в купальне, куда я проскользнула до утреннего колокола. Намылив мочалку, я торопливо провела ею по плечам, шее, животу и бедрам, смывая с кожи следы его прикосновений и прошедшей ночи.

Дверь купальни распахнулась раньше, чем я успела закончить. Внутрь вошли первые воспитанницы. К счастью, они направились к жаровням и принялись готовить воду, не обратив на меня особого внимания. Я повернулась к ним спиной, быстро смыла пену, вытерлась, натянула сорочку и платье и, опустив голову, поспешила в келью.

Следующая сложность поджидала меня возле зеркала. Я ожидала увидеть в мутном стекле привычное отражение: серую тень с уставшими глазами и бледными губами, давно забывшую, что такое нормальный сон. Но стоило взглянуть на себя, как из груди вырвался обреченный стон.

Проклятые жрицы Золотой цитадели.

Ни горячая вода, ни грубая мочалка, ни пахучее обительское мыло не смогли уничтожить следы их трудов. Кожа оставалась непривычно гладкой, пропитанной маслами и словно подсвеченной изнутри. На этом фоне припухшие от поцелуев губы казались особенно яркими и слишком красноречиво выдавали прошедшую ночь.

Появиться в таком виде перед Дорном или Ивеном означало подписать себе приговор.

Исправлять положение пришлось подручными средствами. Я снова проскользнула в купальню, собрала с каменного бортика немного серой золы и вернулась в келью. Ливия стояла у кровати и расправляла покрывало. Я поднесла руку к лицу, уже собираясь провести пальцами по щеке, когда она спокойно произнесла:

– Даже не думай.

Я бросила на нее непонимающий взгляд.

– Зола смешается с остатками масла и ляжет пятнами. Будешь выглядеть так, словно всю ночь ползала по дымоходу. Это привлечет куда больше внимания, чем твоя подозрительно сияющая физиономия.

Ливия подошла ближе, взяла меня за руку и потянула к своей кровати.

Она достала шкатулку, в которой обнаружилось достаточно баночек и коробочек, чтобы привести в порядок половину женского крыла. Ливия покрыла лицо и шею тонким слоем пудры, приглушив масляный блеск. На губы нанесла бледную мазь, скрыв их слишком яркий цвет. Волосы она собрала в привычный пучок, но нарочно ослабила его и выпустила у висков несколько прядей.

– Теперь ты выглядишь так, будто плохо спала, – заключила она. – А не так, будто всю ночь провела в объятиях слишком голодного мужчины…

Наши взгляды встретились. Я почувствовала, как жар медленно поднимается к щекам.

– На твоем месте я бы сегодня держалась подальше от парней, – добавила она.

Ливия отвернулась и принялась убирать баночки обратно в шкатулку, словно ничего особенного не произошло. Я молча смотрела на нее. Любая другая благородная девица на ее месте уже бежала бы к наставницам с доносом. Ливия же спокойно скрывала следы чужих ласк и не задавала ни одного вопроса. Просто делала то, что, наверное, делают для своих.

Для сестры. Для близкого человека. От этой мысли в груди стало непривычно тепло.

– Спасибо, – тихо сказала я, с трудом сдерживая слезы.

Ливия на мгновение замерла, затем закрыла шкатулку и встала с кровати.

– Поблагодаришь, когда переживешь этот день.

Она направилась к двери, оставив мне возможность справиться с предательской влагой в глазах.

В Зал Семи Огней я вошла последней, когда магистр уже произносил утреннее напутствие. Пристроилась на каменной скамье у самого прохода, опустила голову и всю службу смотрела только на собственные пальцы, сложенные на коленях. Едва служба закончилась, я поднялась и выскользнула в коридор.

Время для завтрака я тоже выбрала так, чтобы не встретиться ни с Ивеном Арклеем, ни с Киланом. В трапезную вошла за четверть часа до начала занятий, схватила с подноса булочку, завернула ее в салфетку и поспешила к выходу.

Первую половину дня я едва выдержала. После бессонной ночи тело налилось тяжестью, мысли путались, а стоило кому-нибудь из преподавателей заговорить ровным, монотонным голосом, как меня неудержимо клонило в сон. Чтобы не отключиться прямо на занятиях, приходилось впиваться ногтями в ладони и до боли щипать себя за запястья.

Когда пришло время лекции по истории, я вместо привычного первого ряда поднялась на верхний ярус и села в последнем ряду. Отсюда было плохо видно записи на доске, зато можно было не маячить перед глазами профессора, и это устраивало меня куда больше.

Вскоре в аудиторию вошел Гэвин. Он выглядел безупречно, лишь под глазами залегли едва заметные тени, выдававшие тяжелую ночь. Привычно разложив бумаги на кафедре, профессор обвел взглядом притихших учеников. На мгновение он задержался на пустующем месте в первом ряду, но искать меня в полумраке верхних ярусов не стал.

Лекцию он начал с воздушных путей Морвена – системы, которой еще три с половиной столетия назад в стране не существовало, а теперь от нее зависели торговля, почта и снабжение отдаленных городов.

На доске появилась схема первых маршрутов. Тогда дирижабли лишь начинали вытеснять сухопутные обозы, но перевозить по воздуху десятки людей и тонны груза все еще считалось слишком рискованной затеей.

– Одним из первых, кто поверил в будущее воздушных перевозок, был Эдгар Калдвейн, – сказал Гэвин. – Эдгар продал часть земель, основал мастерские и вложил почти все полученные средства в строительство воздушного причала и первых грузовых дирижаблей.

Несколько лет предприятие приносило огромную прибыль. Дорога, прежде занимавшая недели, теперь отнимала считаные дни, и спрос на перевозки рос быстрее, чем Калдвейны успевали строить новые суда.

А затем за один год разбились три дирижабля. Первое падение списали на непогоду, второе – на ошибку капитана. После третьего Совет запретил полеты до полной проверки флота. Заказчики ушли к соперникам, мастерские пришлось закрыть, а инженеры так и не нашли причину катастроф.

Гэвин провел указкой вдоль одной из линий и остановил ее возле отметки старого причала Калдвейнов.

– Эдгар уже почти смирился с разорением, когда встретил женщину, которой суждено было спасти его дело. Кассия служила в постоялом доме на окраине города. После нескольких сбывшихся предупреждений о ней заговорили как о ведьме, а вскоре обвинили в использовании запретного дара. По сохранившимся записям, видения приходили редко и отрывками, а сама Кассия не всегда понимала, видит будущее или обычный сон.

В те годы одаренных почти не пытались изучать. Их изгоняли, заключали в тюрьмы или казнили, если горожане убеждали суд, что человек практикует колдовство.

Эдгар увидел Кассию среди стражников в здании суда, куда пришел на заседание по делу об имуществе Калдвейнов. Девушку собирались отправить на костер за дар, наличие которого никто не сумел доказать. Он потребовал пересмотреть дело, но получил отказ. Тогда Эдгар предложил Кассии брак и, получив согласие, публично поручился за нее именем своего дома.

По аудитории прокатились тихие восхищенные вздохи.

– Городской суд мог вынести приговор безродной служанке на основании одних свидетельств. Для казни супруги землевладельца требовалось доказать наличие дара. Таких доказательств не нашлось, и Кассию отпустили.

Гэвин ненадолго замолчал, позволяя ученикам закончить записи.

– Став госпожой Калдвейн, она сама предложила использовать свой дар ради семьи, вставшей между ней и костром. Пытаясь понять причину катастроф, Кассия снова и снова видела одну и ту же деталь: тонкую световую дугу, пробегавшую между металлическими креплениями каркаса.

Инженеры считали этот образ бессмыслицей. Эдгар все же поверил жене и велел разобрать один из дирижаблей до самого основания.

Выяснилось, что после сотен полетов защитное покрытие растрескивалось и мешало отводу заряда, из-за чего рядом с подъемным газом возникала искра. Калдвейны перестроили флот, а созданную их мастерами систему вскоре начали устанавливать и на другие суда. За одно поколение семья вошла в число богатейших в Морвене.

Гэвин положил указку на край кафедры.

– Сейчас знак «ЭК» можно увидеть на защитных узлах большей части воздушных судов страны. В технических книгах его расшифровывают как «элемент Калдвейна». Семейные записи предлагают другое толкование: Эдгар и Кассия.

Он снова ненадолго замолчал.

– Эдгар дал Кассии имя и защиту, когда за ней не стояло никого. Она вернула его дому будущее, на которое он уже не смел надеяться. Ни один из них не сумел бы изменить свою судьбу в одиночку.

Он обвел аудиторию спокойным взглядом.

– Получив влияние, Кассия не забыла о тех, кому не посчастливилось встретить своего Эдгара. Она добивалась пересмотра приговоров, брала освобожденных одаренных детей под защиту дома Калдвейнов и нанимала наставников, способных помочь им справиться с даром. Со временем основанные ею приюты превратились в первые школы для одаренных.

Вокруг продолжали скрипеть перья. А я сидела, подперев голову рукой, и пыталась понять, что это сейчас было.

По плану мы должны были разбирать события после осады Трех Мысов – всего полувековой давности. Вместо этого профессор без всякого объяснения отбросил нас на три с лишним столетия назад, к первым дирижаблям и временам, когда в Морвене еще не существовало школ для одаренных.

И все ради истории землевладельца, который спас безродную девушку от костра, а она в ответ поставила свой дар на службу его дому.

Намек получился настолько прозрачным, что оставалось лишь удивляться, почему Гэвин сразу не написал на доске предложение руки и сердца. Графское имя и шоколадные конфеты в зеленой обертке прилагаются.

Неужели он и правда считал это справедливым? Его имя, защита и место рядом с ним – в обмен на право его семьи распоряжаться мной и моим даром до конца моей жизни.

А какие у меня, собственно, оставались варианты?

Иркалл и демон с серебристыми глазами?

Стоило вспомнить о Мархусе, как меня швырнуло в темноту воспоминаний, где не было места благородным компромиссам. Я почувствовала его ладонь на моих запястьях, тяжесть тела между бедер, его глубокие, беспощадные движения, от которых я выгибалась навстречу, уже не пытаясь сдержать стон удовольствия. Он забирал меня целиком, заставляя принимать его злость, его жажду и нечеловеческую силу.

Гэвин продолжал говорить о заслугах Кассии, а я сидела в последнем ряду и снова чувствовала внутри Мархуса.

Я сжала колени, но движение лишь усилило жар. Влажная ткань панталон неприятно липла к коже, безжалостно выдавая правду: мое тело не просто хотело Мархуса – оно требовало его прямо сейчас, до боли, до дрожи, до невозможности думать о чем-либо еще.

Я втянула холодный воздух через стиснутые зубы и заставила себя оборвать воспоминание. Все. Хватит.

Вернуться к этому больному ублюдку – все равно что самой взойти на жертвенный алтарь и покорно подставить шею под занесенный топор палача.

Нет. Я лучше сдохну, чем стану для него постельной игрушкой с полезным даром.

Когда лекция закончилась, я поднялась вместе со всеми и вышла в коридор, каждую секунду ожидая, что за спиной прозвучит мое имя.

Но Гэвин меня не остановил.

На обед я пришла почти перед самым закрытием. В трапезной оставалось всего несколько человек, служители уже собирали пустую посуду и вытирали столы. Я взяла оставшуюся еду и устроилась за дальним столом спиной к залу.

Каша успела остыть и покрылась тонкой пленкой. Я размешала ее ложкой, отправила в рот первую порцию и почти сразу почувствовала тепло. Оно коснулось шеи под волосами и медленно скользнуло вниз, будто чьи-то пальцы лениво провели вдоль позвоночника. Я осторожно размяла шею, словно та затекла от долгого сидения, и продолжила есть. Тепло исчезло, и я решила, что мне просто не хватает сна.

Я старательно записывала каждое слово преподавателя, когда тепло разлилось по груди, словно под платье легли чужие ладони. Я вздрогнула и торопливо провела рукой по корсажу, пытаясь стряхнуть прикосновение, но ощущение не исчезло. Оно медленно охватило грудь снизу, поднялось к затвердевшим соскам и задержалось там легкой пульсацией. Спина сама напряглась, и я едва не выгнулась навстречу этому прикосновению.

С трудом отсидев оставшиеся лекции, я вернулась в келью. К тому времени тепло исчезло, но легче от этого не стало. Я опустилась на кровать и долго смотрела на свои руки.

Может быть, я просто не выспалась и все это мне кажется?

Может быть, тело слишком хорошо запомнило прошедшую ночь и теперь само возвращало ощущения, которых ему не хватало?

Стоило подумать о Мархусе, как тепло снова вернулось. На этот раз оно скользнуло по внутренней стороне бедер и проникло глубже, превращаясь в осторожную, неспешную ласку, будто невидимые пальцы коснулись самых чувствительных мест. Мышцы внутри невольно сжались.

Ливия сидела за столом и читала книгу. Я лежала на кровати, стараясь не двигаться, и убеждала себя, что все это лишь бред измученного недосыпом сознания. Но жар становился гуще, пульсацией расходился по телу, пока мышцы не свело глубоким, тягучим спазмом. Дыхание оборвалось, между бедер мгновенно стало влажно. Я до боли сжала зубы, удерживая стон.

Я закрыла глаза. Нет, это не было бредом. Ощущения оставались слишком точными, слишком настоящими, словно Мархус действительно находился рядом и продолжал ласкать меня.

От этой мысли стало не по себе.

Я вытянула руки и несколько раз провела ими перед собой, пытаясь нащупать его в пустоте. Пальцы не встретили ничего, кроме прохладного воздуха.

– С тобой все в порядке? – настороженно спросила Ливия.

Я поспешно опустила руки.

– Да. Просто устала. Перед глазами мушки – пытаюсь их прогнать.

Ливия нахмурилась, поднялась из-за стола и подошла ко мне. Прежде чем я успела отстраниться, она приложила ладонь к моему лбу.

– Жара нет, – пробормотала она.

Кожа и в самом деле оставалась прохладной.

Я медленно выдохнула и заставила себя расслабить напряженные плечи.

– Я правда в порядке, – заверила я.

Возможно, после первой близости так чувствовали себя все женщины. Мне ведь никто толком не объяснял, что бывает между мужчиной и женщиной наедине. Почему должны были объяснить, что бывает после?

Не могла же я просто сойти с ума?

Ливия еще несколько мгновений внимательно смотрела на меня.

– На ужин идешь?

– Нет.

Ливия явно собиралась возразить, но в конце концов лишь поджала губы и направилась к двери.

На ужин я так и не пошла. Побоялась, что, если нечто подобное случится прямо посреди трапезной, никакие басни о мушках перед глазами меня уже не спасут.

Ноги слушались плохо, но оставаться в келье тоже было невозможно. Я заставила себя подняться, пересекла комнату и вышла в коридор.

В купальне никого не было. Я закрыла за собой дверь, разделась и бросила панталоны в таз. Взяла кусок мыла и долго терла ткань между ладонями, будто вместе с пятнами могла смыть и все, что происходило со мной с самого утра. Потом прополоскала панталоны, выжала и повесила сушиться.

Затем зачерпнула из бочки ледяную воду. От первого же ковша перехватило дыхание. Холод обжег плечи, потек по груди и животу, заставляя кожу покрыться мурашками. Я облилась снова, потом еще раз – и продолжала до тех пор, пока зубы не начали стучать, а тело не задрожало так сильно, что вода стала выплескиваться из ковша. Только тогда странное тепло наконец отступило.

Остудив тело, я вернулась в келью и попыталась привести в порядок мысли. Достала с полки самую ненавистную книгу – «О благочестии ума и смирении греховной плоти» – и уселась за стол.

Я раскрыла главу о власти разума над плотью и начала читать – медленно, старательно вникая в каждую назидательную строчку. Пусть автор был скучен до зубовного скрежета, зато его рассуждения о пороке, слабости и последствиях необузданных желаний хотя бы ненадолго вытесняли из головы Мархуса.

Меня хватило страниц на пять, не больше. Сначала пришла тоска – внезапная, тяжелая, почти чужая. Она стиснула грудь так, будто я потеряла что-то необходимое и только сейчас осознала масштаб утраты. Взгляд продолжал скользить по строчкам. Я несколько раз перечитала одно и то же предложение, но смысл слов больше до меня не доходил.

Затем тоска обернулась мучительным голодом. Все обительские правила разом вылетели из головы. Я была готова прямо сейчас броситься к нему через любые кошмары, лишь бы снова оказаться рядом, впиться в губы и почувствовать его внутри.

Этот проклятый демон словно выжег во мне дыру, которую теперь могло заполнить только его тело.

Я захлопнула книгу и отбросила ее на пол. Тяжелый переплет с глухим стуком ударился о каменные плиты. Не обращая на это внимания, я схватила со спинки стула накидку, погасила лампу и легла в кровать.

Стоило голове коснуться подушки, как сознание провалилось в сон.

Тьма сомкнулась вокруг меня почти сразу. Но вместо поместья Уоллов я вышла за пределы Обители, к самому морю.

Ночь встретила меня холодным ветром и шумом прибоя. Я обогнула один из каменных уступов, спустилась ниже и села на плоский валун у самой воды. Черное море тяжело дышало у подножия скал, накатывая на камни и с гулом отступая.

Я закрыла глаза и подставила лицо ветру и соленым брызгам. Ледяной ветер пробирался под накидку, остужая разгоряченную кожу и успокаивая мысли. Порядком продрогнув, я принялась собирать у ног мелкие камни и один за другим бросать их в черные волны. Они исчезали в холодной пене без следа.

И только когда все внутри наконец утихло, я позволила себе отпустить этот берег, вернулась в кровать и провалилась в глухой сон без сновидений.

Следующий день превратился в ад. Вместо тепла пришло густое, беспричинное раздражение. Я еще не успела открыть глаза, а мне уже до скрежета зубов захотелось кого-нибудь убить. Меня бесило все: монотонные голоса преподавателей, смех девиц, даже плеск воды в чашах. К тому же все валилось из рук: я сломала гребень, опрокинула чернильницу, а когда старшекурсник случайно задел меня и сонник упал на пол, со всей силы пнула дверной косяк.

И тут же об этом пожалела. Боль вспыхнула такая, что перед глазами потемнело.

Я согнулась и стиснула челюсти, чтобы не заорать на весь коридор, что ненавижу эту проклятую Обитель и каждого, кто в ней живет.

Это было неправильно. Умом я это понимала. Вот только ничего с собой поделать не могла. Подхватив сонник, я захромала прочь.

Поглощенная борьбой с собственным раздражением, я слишком поздно заметила Ивена Арклея в главном холле. Я шла вдоль стрельчатых окон, когда подняла голову и наткнулась на его взгляд. Арклей стоял среди других Хранителей в таких же темно-бордовых плащах, но смотрел прямо на меня. Заметив, что я остановилась, коротко бросил что-то своим друзьям и решительно направился ко мне.

Я развернулась, спокойно скрылась за ближайшей аркой и тут же рванула со всех ног.

Весь остаток дня я боролась сама с собой. Раздражение то немного ослабевало, то накатывало с новой силой, и тогда любая мелочь снова заставляла меня стискивать кулаки.

Засыпала я вся измученная, с влажным жаром между бедер и такой тоской в груди, что хотелось выть на луну. Я снова вышла к морю, спряталась за каменным уступом и, прислонившись к холодному камню затылком, принялась медленно дышать, вслушиваясь в шум прибоя.

На следующий день ничего не изменилось. И через день тоже.

К концу третьего дня даже Ливия перестала делать вид, что не замечает моего состояния.

– Спустись в Крыло Лекарей и попроси каких-нибудь успокаивающих капель, – спокойно произнесла она, складывая вещи в шкаф. – Ты сама на себя не похожа. То злишься так, будто готова разнести келью, то сидишь с таким лицом, словно вот-вот разрыдаешься.

Я уже открыла рот, чтобы возразить, но сил на спор не осталось. Возможно, она была права. Несколько капель могли бы хотя бы ненадолго приглушить этот хаос внутри. Вся эта злость, тоска и мучительное желание казались чужими. Будто проклятый демон каким-то образом пробрался под кожу и заставил меня все это чувствовать. Но такого просто не могло быть.

Когда ладонь уже легла на дверную ручку, меня внезапно осенило.

Книга. Я совсем забыла о тонкой книге, которую Мархус отдал мне в переходе перед тем, как уйти. Решив отложить поход за каплями до утра, я вернулась к кровати и достала ее из-под матраса. Устроившись на кровати и подложив под спину подушку, я положила книгу на колени. Несколько мгновений я разглядывала потемневший переплет, а потом открыла первую страницу.

Это оказалась не книга.

Под потемневшим переплетом скрывалась старая рукопись. На первой странице не было ни имени автора, ни названия – лишь короткое обращение к тому, кто однажды откроет рукопись.

Я еще раз посмотрела на строки. Почерк был ровным и аккуратным, буквы читались без труда, а чернила выцвели не настолько сильно, как следовало бы столь древней рукописи. Значит, передо мной лежал не подлинник, а более поздняя копия.

Я провела пальцами по выцветшим буквам и с головой погрузилась в историю. Поначалу она казалась красивой старой легендой о чудовище, которое впервые отступило перед чужим страхом, а потом осталось рядом и незаметно для себя научилось беречь.

Страницы переворачивались одна за другой. Ливия давно убрала книгу, погасила свою лампу и легла спать, а я все сидела на кровати, не в силах оторвать взгляд от строк. Чем дальше я читала, тем быстрее таяло первое очарование и крепло неприятное, пока еще смутное чувство узнавания.

Я задержала пальцы на краю страницы. Перед глазами на мгновение вспыхнул костер и кусок мяса, который Мархус поднес к моим губам. Я прогнала воспоминание и заставила себя читать дальше.

Последние строки я читала медленнее. Мне уже не хотелось знать, каким окажется четвертое признание, но взгляд все равно скользил по странице.

Я закрыла книгу и уставилась в пустоту перед собой.

Вспомнила ту ночь в келье, когда чужак лег рядом. «Чтобы ты не сбежала», – так он сказал. Но я уснула рядом с ним, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности, разделяя с ним и тепло его тела, и дыхание.

Потом я вспомнила костер в лесу. Мархус накормил меня прежде, чем я вернула его в Арен. Я сама приняла пищу из его рук, даже не подозревая, что именно делаю.

Последним всплыл в памяти поцелуй в спальне Гэвина – и тот странный металлический привкус. Да, это была вынужденная плата по сделке, но Мархус не заставлял меня. Я сама приблизилась к нему. Сама поцеловала.

И если верить рукописи, Круг замкнулся – именно так, как предписывал древний ритуал. Из горла вырвался беззвучный, судорожный смех. Я зажала рот ладонью, содрогаясь всем телом, потому что на соседней койке мирно спала Ливия.

Какая же я дура. Какая невероятная дура.

Пока я считала себя расчетливой и сильной, пока упрямо торговалась за жизни пленных и выполняла условия сделок, Мархус методично, шаг за шагом, добивался моих признаний. Ловушка захлопнулась, а я даже не заметила, когда в нее вошла.

Значит, эта сила, этот закон, связывающий истинные пары, или как там его называют, заставляет меня чувствовать чужие эмоции? Его ярость, невыносимое желание и облегчение, смывающее все мысли, отзываются в моем теле так, будто принадлежат мне?

Я глубоко вдохнула, стерла со щек мокрые дорожки и попыталась успокоиться.

Ну… есть и хорошая новость. Я не сошла с ума.

Несколько секунд я просто сидела, затем натянула одеяло до подбородка и потянулась к лампе. Огонек погас, погрузив келью в густую ночную темноту.

Я опустила голову на подушку, закрыла глаза и позволила сну забрать меня.

Ночной лес дышал сыростью и давящим холодом, но настоящая стужа шла изнутри. Я смотрела на Мархуса, стоявшего в нескольких шагах от меня. Он казался неотъемлемой частью этого мрака – сильный, опасный, уверенный в собственной неуязвимости. Я всматривалась в знакомое лицо, в светлые волосы, в шрам, которого совсем недавно касалась подушечками пальцев, и не понимала, как все это до сих пор могло вызывать во мне желание. Оно жило под кожей – теплое, мучительное, ненавистное.

Я подняла руку с рукописью и спросила, глядя прямо в его неподвижные глаза:

– Я желаю тебя потому, что сама тебя выбрала, или потому, что ритуал воздействует на меня?

Голос прозвучал тихо. Почти спокойно. Только горло сдавило так, что последние слова дались с трудом.

В ночном полумраке блеснули его серебристые глаза, а на губах промелькнула едва заметная усмешка.

– Ты все-таки признаешь, что желаешь меня?

Если до этих слов я еще как-то держала себя в руках, то теперь плотину прорвало.

– Признаю?!

Крик разорвал ночную тишину. Я швырнула рукопись ему в грудь, но этого оказалось мало. До отвращения мало.

– Ты привязал меня к себе гребаной древней магией и даже не счел нужным предупредить! А потом залез под мою кожу! – я задохнулась, выплескивая ему в лицо все, что выворачивало меня изнутри. – Я чувствовала твои руки под платьем. Ты трогал мою грудь, лез между ног, доводил до судорог, хотя тебя рядом даже не было! А я думала, что окончательно свихнулась.

Я резко замолчала. Судя по выражению его лица, из всей моей яростной тирады он услышал лишь интимную исповедь о судорогах и непреодолимом влечении.

Ярость захлестнула меня с головой, выжигая остатки страха.

– Извращенный придурок, ты лишил меня власти над собственным телом и еще смеешь ухмыляться?

– Ты первой дернула связь, Мирена, – сказал он, и его низкий голос буквально вибрировал от сдерживаемого напряжения. – Меня так накрыло, что я готов был лед зубами грызть. Думал, сдохну на той глыбе. И только понимание, что ты не знаешь о связи и сама не осознаешь, что пробуждаешь во мне, заставило меня сдержаться. Мой ответ был куда осторожнее.

От такой наглости я на несколько секунд лишилась дара речи. Просто стояла и смотрела на него, пытаясь понять, зачем вообще сюда пришла и зачем начала этот разговор.

– Катись в Бездну, Мархус, – сказала я, призывая тени. Но в этот момент за спиной раздался резкий металлический звон.

Мы оба вздрогнули и одновременно повернули головы. Чуть поодаль, у старой ели, стоял Шед. Оказывается, все это время он безмолвно наблюдал за нами. В руках он сжимал меч. Вернее, то, что от него осталось. Демон разжал пальцы. Два куска металла с глухим стуком упали в сырой мох.

Шед посмотрел на обломки, затем перевел взгляд на Мархуса.

– А кузнец клялся, что выдержит еще сотню лет.

На секунду в лесу воцарилась такая звенящая тишина, что стало слышно, как ветер шевелит папоротник. Пока я смотрела на Шеда, Мархус бесшумно шагнул вперед. Он остановился так близко, что его обжигающее тепло мгновенно вытеснило лесной холод.

– Мирена, круг невозможно замкнуть без добровольного выбора, – произнес он непривычно тихо.

Но договорить я ему не дала. Из груди вырвался короткий смешок, больше похожий на сорвавшийся вдох.

– Конечно, ты меня не заставлял. Ты поступил хуже: добился моего согласия, не сказав, на что именно я соглашаюсь.

Мархус не отвел взгляда.

– Если бы я сказал тебе правду, ты бы не согласилась.

– Вот именно! – бросила я, чувствуя, как меня захлестывает бессилие.

– Поэтому и не сказал.

Я смотрела на него, не веря, что он произнес это так просто. Без сожаления. Без попытки оправдаться. Едва отступившая злость вернулась с такой силой, что меня затошнило. Во рту появился кислый привкус. Я вдруг слишком ясно представила его горло под своими ладонями. Пальцы сами сжались, будто уже сомкнулись на горячей коже. И проклятая связь послушно превратила это желание в настоящее прикосновение.

Мархус резко втянул воздух. Рука дернулась к шее, но в самый последний момент замерла. Он силой заставил себя опустить ладонь.

В его глазах не было ни гнева, ни попытки защититься. Только пугающая готовность принять то, что я на него обрушу. Любую боль. Любую вспышку ненависти.

До этой секунды я еще цеплялась за остатки прежней жизни и отчаянно отказывалась верить в эту проклятую связь. Но она раз за разом доказывала свое присутствие. Теперь же, осознав ее истинную силу, я испугалась по-настоящему. Пальцы медленно разжались. Невидимая хватка на его шее растаяла, позволяя ему снова дышать. Я отступила на шаг и призвала тени. Мархус не шевельнулся, пока они не сомкнулись вокруг меня и не погрузили в кромешную темноту.

И тогда я закричала.

Крик вырвался сам – дикий, надсадный, срывающий голос. Я кричала в пустоту этого кошмара, пока в легких не закончился воздух. Пока голос не сломался, а крик не превратился в сухой болезненный хрип. Но даже тогда я не смогла остановиться. Снова набрала воздух и закричала еще сильнее, выплескивая все, что не сумела бросить Мархусу в лицо.

Ноги подогнулись. Я упала на колени и согнулась почти пополам, опустив голову, будто сил держаться прямо больше не осталось. Слезы холодили кожу. Горло саднило после крика, дыхание срывалось.

Я могла просидеть здесь хоть вечность. Могла кричать и проклинать Мархуса до потери голоса. Связь от этого никуда не исчезнет.

Мысль пришла резко и отрезвила лучше ледяной воды.

Раз заколдовал, значит, можно и расколдовать.

Я вытерла мокрые щеки тыльной стороной ладони и подняла голову. Кажется, я даже знала, где искать ответ. «Истоки Гиштара» были взяты из его дома. Значит, там могли храниться и другие книги о старой магии. Возможно, среди них найдется та, где сказано не только о том, как замкнуть Круг, но и о том, как его разорвать.

Эта мысль заставила меня собраться. Я представила его дом и осторожно раздвинула темноту. Она послушно разошлась, открывая узкую щель. Сквозь нее в пространство сна проникла тонкая полоса золотистого света.

Я замерла и прислушалась. Из пещеры не доносилось ни голосов, ни шагов. Только едва слышно плескалась черная вода. Я расширила проход. За ним показались глубокие ниши, вырезанные прямо в скале и плотно заставленные книгами. Выходить в Бездну я не рискнула. Подтянула проход вплотную к книжным нишам и, оставаясь в темноте сна, вытащила ближайший том.

Страницы покрывали острые, похожие на царапины знаки. Я перелистнула несколько листов, ничего не поняла и вернула книгу на место. Вторая оказалась написана на том же языке. Третья – тоже.

Я перебирала книги все быстрее и все сильнее раздражалась. Большая часть книг оказалась бесполезной: незнакомые письмена, странные схемы, изображения существ, созданных природой явно в дурном настроении. Немногие морвенские тексты больше напоминали анатомию насилия и власти и тоже отправлялись обратно.

– Если скажешь, что именно ищешь, я, возможно, смогу помочь.

Знакомый голос заставил меня вздрогнуть. От неожиданности я едва не захлопнула портал, резко потянув на себя тени. Проход сузился до тонкой щели, золотистый свет почти исчез. Но уже в следующую секунду здравый смысл взял верх над страхом.

Мезира не должна была причинить мне вред. Я была связана с ее сыном. Все, что случится со мной, могло отозваться и в нем.

Я осторожно раздвинула тени. Щель стала шире, снова открывая книжные ниши и неподвижную фигуру Мезиры. Она стояла в нескольких шагах и спокойно ждала, не пытаясь приблизиться. Я расширила портал настолько, чтобы пройти, и шагнула в пещеру.

Едва тени за спиной растаяли, меня наотмашь ударило чужой яростью.

Она хлынула через узы так резко, что внутри мгновенно вспыхнуло желание крушить все вокруг. Сорвать книги с полок, швырнуть их в стены, закричать – лишь бы выплеснуть хоть немного этого бешенства. Дыхание перехватило, и я уперлась ладонями в колени, пытаясь удержаться на ногах.

От необдуманного поступка меня остановило только присутствие Мезиры. Окажись я в пещере одна, наверняка что-нибудь разнесла бы.

– Почему ты не закрываешься от него? – спросила она.

Я медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, выпрямилась. Все мое внимание теперь было сосредоточено только на ней.

Она подошла ближе и остановилась почти вплотную, заставив меня инстинктивно напрячься. Ее взгляд прошелся по моему лицу, задержался на шее, груди, руках, словно она видела не меня, а нечто совсем иное. На мгновение в ее глазах даже промелькнуло восхищение.

– Не ожидала, что мой сын способен создать нечто настолько прекрасное, – произнесла она наконец.

Она подняла руку, но не коснулась меня. Пальцы остановились в нескольких сантиметрах от моего плеча.

Мезира заглянула мне прямо в глаза. Несколько секунд она молча изучала мое лицо, словно читала по нему хронику чужой глупости, а затем покачала головой.

– Ничему мои ошибки его не учат.

Она опустила руку и отступила на полшага, но взгляд по-прежнему оставался прикован ко мне.

– Делить эмоции – одна из сторон связи, – ровно заговорила она. – Однако эмоциональная сила Мархуса значительно превосходит твою. Он веками привык проживать ярость, голод, желание и боль, ничем их не сдерживая. Поэтому формально вы делите эмоции, но на деле ты оказываешься затоплена им.

Я усмехнулась – добавить было нечего.

– Чтобы он не разрушал тебя изнутри, представь, что узы – это сквозной коридор, – продолжила она. – Если ты держишь его открытым, он будет входить без спроса и сливать в тебя все, что горит в его собственной голове. Тебе нужно запереть дверь со своей стороны. Представь комнату. Любое замкнутое пространство, в котором ты чувствуешь себя защищенной. Но есть два условия: оно должно надежно закрываться, и Мархус не должен знать этого места.

Первым делом я вспомнила нашу келью в Обители, но тут же отбросила эту мысль. Мархус там был, а дверь никогда не запиралась.

– Это важно, Мирена, – продолжила она. – Если он знает это место, то сумеет его вскрыть. А после этого закрыться от него снова будет гораздо сложнее.

Я задумалась. Ответ пришел сам: узкая круглая башня, примыкавшая к самому краю Крыла Сновидцев. Попасть туда можно было только через люк в полу, который закрывался на тяжелый засов. В башне ничего не хранили, и почти никто туда не поднимался. Мне нравилось сидеть на холодном каменном полу, прислонившись к стене, и слушать, как далеко внизу волны разбиваются о скалы.

– Представь, что стоишь там. И обязательно одна.

Мне даже не пришлось прилагать усилий. Я просто воскресила в памяти это место: запах сырого камня, серый свет из узкого окна и гул бушующего внизу моря. Стены башни мысленно сомкнулись вокруг меня, отсекая чужую пещеру.

– А теперь закрой дверь. На замок.

Я сделала все, как она сказала. Опустилась к деревянному люку в полу и задвинула тяжелый железный засов. Возможно, это прозвучит глупо, но в голове даже раздался тихий лязг металла.

Эффект наступил почти сразу. Давление в груди ослабло, оставив после себя только слабость. Желание крушить и убивать медленно растворилось, и я наконец смогла сделать глубокий, свободный вдох.

– Получилось, – прошептала я.

Я открыла глаза и уставилась на Мезиру. Удивление смешивалось с настороженностью.

Мезира лишь слегка склонила голову, будто и не сомневалась в результате.

– Я хочу разорвать эту связь, – сказала я прямо. – И мне нужна ваша помощь.

– Связь можно разорвать, Мирена, – тихо, с глубокой грустью произнесла она. – Но только до тех пор, пока Круг не замкнут.

Внутри все похолодело. Мезира повернулась и жестом пригласила меня к тяжелому каменному столу.

– Идем. Я хочу рассказать тебе то, о чем Мархус никогда не расскажет сам.

Я согласилась. После всего, что Мархус уже скрыл от меня, я до боли хотела наконец узнать все.

Мезира повернулась к открытой арке и негромко приказала в пустоту темного коридора:

– Принеси еды.

Я инстинктивно напряглась. Память тут же подкинула строки из рукописи Нуигини о третьем признании – о пище, которая впускает чужую силу внутрь тела. Повторять эту ошибку в доме Мархуса я не собиралась.

– Не нужно, – сразу отказалась я. – Я пришла не за этим.

– У тебя дрожат руки, и ты едва держишься на ногах. Твоему телу нужны силы. Пища, которую я предлагаю, ни на что не повлияет и ничем для тебя не обернется. Это обычная еда, которую приготовят и принесут слуги.

Мы прошли по каменному мостику к столу, и я села напротив нее.

Через несколько минут из темного прохода появился слуга. Он бесшумно поставил передо мной каменную пластину с глубокой чашей с горячим бульоном и пиалой с темной крупой.

Мезира дождалась, пока он уйдет.

– Ешь.

Я посмотрела на нее, ожидая, что теперь она начнет говорить, но Мезира молчала. Лишь сидела напротив, сложив руки на столе, и спокойно ждала. Я взяла пиалу с крупой скорее для того, чтобы прекратить это молчаливое давление. Добавила несколько ложек в бульон, перемешала и осторожно попробовала. Тепло медленно прошло по горлу и разлилось в пустом желудке.

Когда пиала опустела наполовину, я положила ложку и посмотрела на Мезиру.

– Прежде всего ты должна понять: Связь не щадит никого, – начала она. – Это не романтическая привязанность, а древний механизм сохранения рода. Она создает нерушимый союз, от которого рождаются дети, несущие в себе силу Бездны.

На слове «дети» дыхание оборвалось, а в ушах зашумело. Мысль о том, что эта магия уже отвела мне роль матери демонического потомства, заставила меня похолодеть.

– Поэтому узы передают даже малейшие эротические эмоции и телесные импульсы, – продолжила Мезира, спокойно игнорируя мою бледность. – Они могут тебя пугать, но если твое тело на них отвечает, Мархус будет искренне считать происходящее взаимной игрой. Демоны прямолинейны: мы переводим импульс в действие. Поэтому, если не собираешься доводить эту игру до конца, не принимай ее с самого начала.

Мезира закрыла глаза, словно собираясь с силами, а затем снова посмотрела на меня.

– Наш мир устроен просто, Мирена: власть принадлежит тем, в ком сильнее дыхание Бездны, – сказала она. – И любой, чья сила превосходит силу правителя, может однажды занять его место.

Она осеклась, заметив выражение моего лица. В серых глазах мелькнуло понимание, а следом – тень усталой насмешки.

– Неужели он не объяснил тебе даже этого?

Я покачала головой.

– Мархус вообще ничего мне не объяснял.

Уголок ее рта дрогнул.

– Да. Это на него похоже. Тогда слушай. Возводить из скал города, подчинять саму тьму, управлять течением подземных рек – все это лишь малая часть того, на что способны демоны, отмеченные благословением Бездны. Созидание или разрушение – неважно. Принцип всегда один: сила направлена наружу. Рождение Мархуса нарушило этот закон. Его сила извращена в самой своей основе: она ничего не отдает миру, только забирает. Под его волей металл ржавеет и рассыпается, дерево обращается в труху, земля становится мертвой, а живая плоть за несколько мгновений проходит путь, на который ей были отведены десятилетия.

Я слушала ее, затаив дыхание.

– Владыка Иркалла сразу увидел в мальчике угрозу. К Мархусу приставили лучшего воина Глубинных. Тот обучал его всему, и Мархус верил ему как отцу. Но наставник лишь изучал особенности его силы, выискивал пределы и запоминал каждую уязвимость. А когда решил, что знает достаточно, ударил в спину.

Мои пальцы сами собой сжались на краю стола.

– Наставник прекрасно понимал: Мархус, несмотря на всю свою сокрушительную мощь, не способен уничтожить то, чего не видит, – продолжила Мезира. – В последний миг Мархус успел увернуться. Лезвие ушло в сторону и глубоко распороло бок, но этого мгновения хватило, чтобы он высушил наставника. Владыка пришел в ярость и приказал вырезать всю его семью. Объявил это наказанием за покушение на своего слугу, и Мархус поверил, что правитель его защищает.

Мезира сделала паузу. Ее взгляд стал жестким.

– Следующий шрам – тот, что у щеки, – оставил ему уже сам правитель. Он дождался, когда Мархус вернется после тяжелого боя, и ударил в лицо, целясь в глаза. Мархус не только выжил, но и уничтожил владыку Иркалла.

Я опустила взгляд, не желая, чтобы она увидела, насколько сильно меня задели ее слова. Грудь неприятно сдавило. Я все еще злилась на Мархуса, но теперь эта злость сталкивалась с болью, которую я не хотела чувствовать.

– У него есть еще один шрам. Возле сердца, – напомнила я, чувствуя, как внутри все цепенеет.

– Мархус полюбил демоницу. Красивую, сильную тварь. Он не знал, что она сохранила верность прежнему владыке. Она ждала десятки лет. А потом во время близости оседлала его и вонзила кинжал в грудь по самую рукоять. Мархус высушил ее, пока она еще сидела на нем.

Меня передернуло. Перед глазами вспыхнула темнота, торчащая из его груди рукоять и иссушенное тело женщины, рухнувшее сверху. К горлу подступила горечь. Мезира коротко кивнула, будто я поняла все правильно.

– Поэтому, Мирена, какие бы фантазии ты ни решила воплощать в постели, не садись на него сверху. После той ночи он убивает раньше, чем успевает понять намерения женщины.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы не заорать. Я вообще-то пришла разрывать Связь, а не получать наставления о том, как безопасно укладывать демона в постель.

– Его нашел Шед, – вернулась к рассказу Мезира. – Спрятал и выходил, не позволив остальным добить. С тех пор Шед остается единственным, кто ни разу его не предал.

Я невольно подняла на нее глаза. Слово «единственным» неприятно зацепило. Значит, ни она сама, ни отец Мархуса в этот короткий список не входили. И пока я колебалась, не зная, имею ли право задавать такой вопрос, Мезира уже заговорила о другом.

– Демоны не носят шрамов, Мирена. Отметины на коже считаются признаком слабости. Но Мархус сохранил каждый рубец. Оставил их как доказательство того, что доверять нельзя никому.

Мезира вздохнула, но взгляда не отвела.

– Мирена, он не умеет любить так, как умеете вы. Его никто этому не учил. Все, что он понимает под заботой, – объявить тебя своей, спрятать в самой глубокой пещере и уничтожить любую угрозу вокруг. Ты злишься, потому что связь лишила тебя части выбора. Но она обрекла и его.

Я непонимающе нахмурилась, чувствуя, как внутри снова поднимается протест.

– Ты можешь закрыться от него и уйти. Но твой уход станет для него болью, которая не ослабеет ни через год, ни через столетие.

– Никто не мешает ему точно так же закрыться от меня и жить своей жизнью.

Мезира посмотрела на меня с такой тяжелой грустью, что у меня перехватило дыхание.

– Мархус закроет эту дверь только в одном случае.

– В каком?

– Когда будет умирать. Чтобы спасти тебя от боли и не дать почувствовать, как остановится его сердце.

После разговора с Мезирой злость никуда не исчезла, но теперь к ней примешивалось слишком многое.

Мархус обманул меня, замкнул древний Круг и даже не счел нужным предупредить, чем все это обернется. Он хотел получить и мой дар, и мое тело – и не остановился ни перед чем.

Не знаю, что именно он ко мне чувствовал, но его потребность во мне я ощутила сполна. Она хлынула через узы такой мощной волной, что лишила меня способности мыслить трезво. Только заперев дверь в собственном разуме, я смогла заставить его отступить. Наступила тишина.

Впервые за несколько дней я вновь принадлежала самой себе, но спокойствия это не принесло.

Я больше не чувствовала его ярости, голода и желания, однако все равно продолжала думать о нем. О шрамах, которые он сохранил на теле. О наставнике, ударившем его в спину. О женщине, которую он любил и которая попыталась убить его во время близости. О том, что для Мархуса доверие всегда заканчивалось предательством.

Испытывала ли я жалость?

Да.

Даже после всего, что рассказала Мезира, я продолжала испытывать жалость – к себе.

А Мархуса – в бездну! Вместе со всей его трагической историей, искалеченной душой и коллекцией выжженных шрамов! Потому что мне не нужен мужчина, который не умеет любить и в любом моем движении или неосторожном слове способен увидеть тень предательства, а затем высушить меня до состояния хрустящей трухи!

Я что, бессмертная?!

Да у меня и без этого проклятого демона проблем хватит на три жизни.

А Мархус… Пусть его жалеет Мезира. И весь подземный мир заодно. А от меня пусть держится подальше. Я не собираюсь становиться его очередной неизбежной жертвой.

Я настолько увязла в собственных мыслях, что вернулась в реальность лишь тогда, когда что-то твердое ударило меня в плечо и с глухим стуком упало на пол.

Я вздрогнула и уставилась на чужой сонник, отлетевший к моей скамье.

– Я говорю тебе, это была не вода! Зараза пошла из самой столицы! – заорал кто-то слева.

Я подняла голову.

В аудитории творилось нечто совершенно немыслимое.

Скамьи были сдвинуты, циновки отброшены в угол, а в центре зала разворачивалась самая настоящая драка. Дугал, долговязый предсказатель выпускного курса, ударил новенького в лицо с такой силой, словно собирался проломить ему голову. Новенький отлетел назад, снес спиной несколько скамеек, но тут же вскочил, вытер кровь со сбитой губы и с размаху ударил старшекурсника локтем в грудь.

– Да пошел ты со своей заразой, слепой дебил! – заорал новенький, вцепившись Дугалу в ворот. – Вода обрушится на Морвен сверху! Мы все просто утонем!

– Прекратите немедленно! – потребовала профессор Бриона, но предсказатели уже не слышали ее.

– Я тоже видел карту! – рявкнул Дугал, пытаясь опрокинуть новенького на пол, но тут же сам потерял равновесие. Они с грохотом покатились по каменным плитам, осыпая друг друга ударами. – Она рассыпалась у меня на глазах! Сначала столица, потом остальные города – пока от Морвена ничего не осталось!

– Вода это была! Вода! – заорал новенький.

От удивления я, кажется, даже раскрыла рот. Обычно сновидцы бродили по коридорам с бледными лицами и отрешенными взглядами, будто все еще оставались в чужих кошмарах. Увидеть двух предсказателей, дерущихся из-за толкования сна, было примерно так же естественно, как застать магистра Дорна танцующим на столе.

Я осторожно пододвинулась к девушке по имени Нали.

– Что происходит? – тихо спросила я.

Она склонилась ко мне и прошептала:

– Они увидели почти одно и то же: стол, карту Морвена и начало его гибели. Только новенькому привиделся опрокинутый стакан, из которого без конца лилась вода. Он клянется, что она затопит весь Морвен. А Дугал увидел, как на столицу упала капля бордовой крови. Бумага начала трескаться и осыпаться, пока от карты ничего не осталось. Он считает, что Морвен поглотит какая-то зараза.

– А разве толковать сны должны не трактователи? – нахмурилась я, глядя на происходящее безумие.

– Да до трактователей дело даже не дошло! – фыркнула девушка. – Они сцепились еще на пороге. Каждый уверен, что увидел настоящую причину гибели Морвена и трактовать тут нечего.

Предсказателей все-таки растащили. Профессор Бриона при помощи нескольких старшекурсников оттеснила их друг от друга, а затем лично увела обоих к ректору. Мы остались разбирать последствия: поднимать скамьи, собирать книги, осколки чернильниц и разлетевшиеся листы.

– Я все-таки больше верю новенькому, – произнес худощавый наблюдатель, складывая книги в стопку. – Войну первым увидел именно он. Еще до того, как с юга пришли вести.

– Ничего подобного, – возразил ему другой. – Еще в прошлом году Дугал видел, как женская рука, черная будто вырезанная из самой тьмы, сжимала стеклянное сердце Морвена. А потом оно треснуло и рассыпалось на осколки. Над ним тогда вся группа смеялась. А теперь центральная башня Морвена пала. Так что я бы поверил ему.

– Пала, – фыркнул худощавый. – Только женская рука тут при чем? Башню разрушили неназванные.

– Заткнулись оба, – оборвал их широкоплечий Томас, не дав спору разгореться снова. – Пусть ректор с этим разбирается.

Нали перестала тереть пол.

– Не знаю, как у вас, а у меня от всего этого мурашки по коже. Два разных сна, один стол, одна карта… и оба обещают Морвену конец.

У меня мурашки уже не бегали – носились табунами. Потому что я внезапно поняла, чью руку мог увидеть Дугал.

Мою.

Ведь именно я открыла неназванным путь к сердцу Морвена. А тогда я сидела среди остальных, слушала его сбивчивый рассказ и смеялась, даже не подозревая, что он говорит обо мне.

И если Дугал еще тогда увидел правду, то что именно открылось ему сегодня? Этот вопрос не выходил у меня из головы всю дорогу до главного здания и не отпустил даже на лекции профессора Уолла. Я смотрела на Гэвина и думала, что все его планы относительно меня теряют смысл, если Морвену действительно грозит гибель.

Когда занятие закончилось, я дождалась, пока проход между скамьями освободится, и направилась к выходу. До двери оставалось всего несколько шагов, когда за спиной прозвучало:

– Мирена, задержитесь.

Я спокойно отошла в сторону, пропуская поток воспитанников, и вернулась к кафедре лишь после того, как аудитория опустела. Дверь осталась открытой. Гэвин не попытался ее закрыть, и за это я была ему почти благодарна.

Профессор Уолл стоял у стола, привычно опираясь ладонью на край, и смотрел на меня. Он по-прежнему держался безупречно, но за те дни, что я упрямо его избегала, в нем что-то изменилось. Под глазами залегли едва заметные тени, у рта обозначилась жесткая складка, а пальцы слишком крепко сжимали край столешницы.

– Прости меня, Мирена, – произнес он наконец. – Я не хотел обращаться к тебе при всех, но последние несколько дней ты не оставляешь мне ни одной возможности заговорить с тобой. Даже встретиться со мной взглядом не позволяешь.

Я собиралась возразить, но он едва заметным движением ладони попросил меня не перебивать.

– Не нужно отрицать. Я вижу, что ты меня избегаешь, и не стану притворяться, будто меня это не задевает. Прошу лишь дать мне возможность объяснить то, о чем я слишком долго молчал.

– Я уже здесь и слушаю.

Он принял колкость без раздражения.

– Я хотел бы поговорить с тобой в другом месте. Там, где нас не смогут прервать.

Я не хотела соглашаться. Но бесконечно избегать его, сворачивая в другой коридор при одном виде знакомой фигуры, тоже не могла.

– Хорошо. Сегодня в полночь.

В его лице ничего не изменилось, но напряжение в плечах немного ослабло.

– На переходе между трапезной и Крылом Хранителей, – добавила я.

Гэвин слегка нахмурился. Для разговора, который почти наверняка должен был закончиться предложением руки и сердца, я выбрала самое неподходящее место во всей Обители. Там не было ни мягкого света камина, ни удобных кресел, ни закрытой двери, способной придать интимный оттенок его словам.

– Я приду в полночь, – произнес он и слегка склонил голову, принимая мои условия.

Я кивнула и уже направилась к выходу, когда он тихо добавил:

– Спасибо за эту возможность, Мирена.

По тому, как это прозвучало, можно было решить, что я уже согласилась, хотя он еще даже не успел задать свой вопрос.

Я ничего не ответила – лишь коротко кивнула и вышла из аудитории.

Этот день с какой-то извращенной щедростью продолжал подбрасывать мне все новые проблемы.

Несмотря на всю мою осторожность и упрямое желание стать невидимкой, в холле общежития меня все-таки выловил Килан. Он перехватил меня у самого входа и внимательно оглядел, словно искал признаки болезни.

– Мирена, наконец-то! – сказал он без привычной улыбки. – Ты куда пропала? Тебя нет ни в келье, ни в трапезной, ни в библиотеке. Я даже ходил в Крыло Лекарей, но и там тебя не нашел.

– Я…

– Эхна тоже беспокоится, – продолжил он, внимательно вглядываясь в мое лицо. – Все время спрашивает, видел ли я тебя и все ли с тобой в порядке.

Я уже открыла рот, собираясь заверить его, что со мной все прекрасно, когда заметила за его плечом куда более серьезную проблему.

Ивен Арклей направлялся прямо ко мне, и выражение его лица не сулило ничего хорошего.

– Килан, будь другом, задержи Арклея, – быстро произнесла я, вцепившись пальцами в его рукав.

Он оглянулся через плечо, а затем снова посмотрел на меня.

– Что? Зачем мне…

– Это вопрос жизни и смерти, – перебила я, глядя на него с такой мольбой, что Килан поперхнулся собственными словами.

Не дав ему опомниться, я развернулась и поспешила к лестнице. За спиной уже раздался нарочито громкий голос Килана, отчаянно импровизировавшего на ходу:

– Ивен! Ивен, постой, я как раз тебя искал! Все хотел спросить… Ты не подскажешь, чем лучше промывать ожог после неудачно поставленной печати? Отваром мокричника или…

Дальше я уже не слушала: свернула на лестничную площадку и почти бегом устремилась наверх.

Поднявшись по ступеням, я пронеслась мимо своей кельи и направилась прямиком в женскую купальню. Пожалуй, это было единственное место во всей Обители, куда Хранитель Истины точно не последует за мной.

В купальне я просидела до самой ночи. Редкие воспитанницы приходили и уходили, бросая на меня любопытные взгляды, а я продолжала сидеть на холодной скамье и думать, что делать дальше.

Дело было не только в уме Арклея. Как Хранитель Истины, он слишком хорошо чувствовал страх и попытки что-либо скрыть. Одного взгляда могло хватить, чтобы понять: перед ним гребаный источник проблем королевского масштаба.

От этой мысли желудок болезненно сжался, а к горлу подкатила тошнота. Я закрыла глаза и заставила себя отодвинуть эту угрозу хотя бы до завтра. Сейчас меня ждала встреча с Уоллом.

Дождавшись, пока в коридоре стихнут шаги, я выбралась из купальни и поспешила к себе. Но стоило открыть дверь кельи, как я замерла на пороге.

На столе, рядом со стеклянным шаром Дорна, лежала белая роза, перехваченная бордовой лентой.

– Что это? – спросила я, хотя ответ уже складывался в голове с пугающей ясностью.

Ливия, сидевшая на своей кровати, подняла взгляд от книги.

– Не знаю. Когда я пришла, роза уже лежала на столе.

Сердце забилось где-то в горле.

Ивен был здесь.

Пока я отсиживалась в купальне, Арклей спокойно вошел в мою келью, увидел целый шар на столе и оставил свой молчаливый привет. Теперь он знал, что шар не разбивался, а порезы на моей ладони появились вовсе не из-за нелепой случайности. Я врала ему прямо в глаза.

Проклятый Хранитель.

Ненавижу розы.

Ненавижу бордовые ленты.

Мысли снова метнулись к Ивену. Как понимать его жест? Что он сделает теперь? Пойдет к Дорну? Вызовет меня на допрос? Попытается сам вытянуть из меня правду?

Мне потребовалось почти физическое усилие, чтобы вырваться из нарастающей паники и заставить себя думать о профессоре. До полуночи оставались считанные минуты, а сна не было ни в одном глазу.

Несколько минут я оставалась в темноте между переходами, заставляя дыхание выровняться. Мысли об Ивене никуда не исчезли, но сейчас я не могла позволить им вмешаться в разговор с Гэвином. Тьма расступилась, и я вышла на открытую галерею между трапезной и Крылом Хранителей. Мелкая морось сразу осела на лице и волосах, холодные капли скользнули за ворот, а ветер рванул полы плаща, заставив меня крепче вцепиться в ткань.

Гэвин ждал у невысокого парапета. Темные волосы и плечи сюртука уже блестели от влаги, но он не пытался укрыться под ближайшей аркой. Стоял неподвижно, глядя на чернеющее море, будто не замечал ни мороси, ни холода.

Услышав мои шаги, профессор обернулся. Напряжение на его лице на мгновение сменилось явным облегчением.

– Мирена, ты пришла…

– Простите, что заставила ждать. Никак не могла уснуть, – честно призналась я.

Гэвин едва заметно улыбнулся, сразу заметив, что я снова перешла на «вы», словно пыталась вернуть между нами прежнюю дистанцию.

– Здесь очень холодно. Профессор, что вы хотели мне сказать?

Он несколько мгновений молчал, словно подбирал слова, которым сам смог бы доверять.

– Сначала я убеждал себя, что просто переживаю за тебя как преподаватель, – тихо начал он. – Потом думал, что это благодарность.

Его голос дрогнул.

– Я даже не знаю, смогу ли когда-нибудь отплатить тебе за все, что ты сделала для меня и моей семьи. Если бы не ты, я потерял бы их всех.

Он шагнул ближе и осторожно взял меня за руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моей ладони, а взгляд задержался на моем лице. В нем было непривычное тепло и что-то почти беспомощное, чего я никогда прежде у него не замечала.

От его прикосновения и взгляда в груди болезненно отозвалось прежнее чувство.

Когда-то я могла бы отдать все за то, чтобы профессор Уолл посмотрел на меня именно так.

– Но после твоего исчезновения, после подземной кельи… Я понял, что давно уже лгу самому себе.

– Профессор Уолл, прошу вас, остановитесь. Не произносите того, чего произносить не следует.

– Не могу, Мирена. Я слишком долго прятался за ролью наставника. Но больше скрывать это не в моих силах. Я люблю тебя.

Он выглядел таким искренним, признаваясь в своих чувствах, что на мгновение я растерялась.

Я осторожно высвободила руку из его пальцев и сделала шаг назад.

– Профессор, вы полюбили не меня, а буквы, выведенные на обложке моего сонника.

Гэвин чуть нахмурился.

– Зачем ты разделяешь то, что неделимо? Твой дар – часть тебя. Но люблю я тебя, Мирена.

Я невесело усмехнулась, чувствуя, как мелкая морось оседает на губах.

– Правда? Не будь у меня дара, заметили бы вы девочку из рабочего городка, у которой нет ничего? Ни имени, ни рода, ни положения. У меня даже свободу отняли задолго до того, как я успела понять значение этого слова.

– Я дам тебе свое имя, защиту Уоллов и свободу от Обители. Стань моей женой, Мирена. Ты спасла мою семью – позволь теперь мне спасти тебя.

Гэвин снова взял меня за руку, поднес мою ладонь к лицу и на мгновение прижался к ней щекой.

А мне стало больно почти до слез.

Когда-то я мечтала услышать от него именно эти слова. Я представляла нашу жизнь в его поместье: книги у камина, долгие разговоры обо всем, что было важно ему и, разумеется, стало важным для меня. И главное – уверенность, что рядом с ним я больше никогда не буду одна.

Теперь все, о чем я мечтала, стояло прямо передо мной. Оставалось лишь сказать «да».

Его имя и влияние семьи могли защитить меня от Морвена. Мой дар помог бы Уоллам вернуть утраченное положение. На бумаге союз выглядел почти безупречно. Оставалось лишь стать леди Уолл – спокойной, сдержанной и удобной.

Вот только Мархус заставил меня увидеть то, от чего я прежде старательно отворачивалась. Я лгала, предавала, заключала сделки с врагом и принимала решения, из-за которых погибали люди. Во мне было слишком много злости, упрямства и готовности переступить черту – всего того, что в Обители назвали бы порочным.

– Профессор Уолл, вы полюбили образ смелой и благородной воспитанницы, которая рисковала собой ради вашей семьи. Но я не такая. И притворяться ради вашей любви не стану. Поэтому я не могу принять ваше предложение.

– Мирена…

– Нет, профессор.

Я опустила взгляд на свою руку, все еще зажатую в его пальцах. Он держал ее уже не так бережно, как прежде.

– Отпустите меня, Гэвин.

Его пальцы дрогнули, но не разжались.

– Не могу.

Я подняла голову. Гэвин смотрел на меня, все еще сохраняя привычную выдержку, но за ней уже проступало отчаяние.

– Я не могу позволить тебе просто уйти, Мирена, – произнес он. – Ты не понимаешь, от чего отказываешься.

– Вы не можете решать за меня, профессор Уолл, – возмущенно вырвалось у меня.

– Выслушай меня, Мирена. Речь идет о твоей жизни. Ты действительно думаешь, что Обитель когда-нибудь тебя отпустит? До сих пор ты была в относительной безопасности лишь потому, что твой дар считали спящим. Но стоит Дорну или кому-то в магистрате понять, что ты настоящий проводник, и тебя увезут в Замок Трех Печатей. Запрут в подземных ярусах и превратят в живое оружие. Тебя будут использовать до тех пор, пока ты не сломаешься или не умрешь от истощения.

На мгновение мне почудились сырые каменные своды подземных ярусов. И я, стоявшая в центре и превратившаяся в безымянную «дверь», из которой день за днем выжимают силу, пока внутри ничего не останется. Меня охватил такой страх, что я замерла, не в силах отвести взгляд от Гэвина.

Он заметил мою реакцию. Его пальцы разжались, и прежняя хватка сменилась осторожным, почти бережным прикосновением.

– Я могу этому помешать, – продолжил он с такой уверенностью, словно решение уже было принято. – Став моей женой, ты войдешь в один из старейших и могущественнейших Домов Морвена. Сейчас влияние Уоллов ослабло, но наши земли, капиталы и права на Световую сеть никуда не исчезли. В Совете по-прежнему достаточно людей, связанных с нами договорами и долгами. Корона может позволить себе спорить с моим отцом, но открыто отнять жену его наследника и заключить ее в Замке Трех Печатей – уже нет.

Он говорил без колебаний, глядя мне прямо в глаза.

– Брак со мной – это единственный способ защитить тебя. И я не позволю тебе отказаться от него.

Меня знобило, и я уже не понимала, был ли причиной мокрый камень или его слова.

– Мне… мне нужно время, – выдохнула я, чувствуя, как дыхание становится все более поверхностным, а грудь сдавливает болезненная теснота.

– У нас нет времени, Мирена! – перебил он, и в его голосе прорезалась почти физическая боль.

– Пожалуйста, Гэвин… Мне нужно все обдумать. Я не могу принять такое решение прямо сейчас.

– Думаешь, мне легко говорить с тобой об этом? – продолжил он уже тише, но от этого его слова прозвучали еще тяжелее. – Я хотел сделать все иначе. Хотел дать тебе возможность узнать меня вне стен аудитории, увидеть во мне мужчину, а не наставника. Хотел ухаживать за тобой открыто, добиваться твоего расположения, а не убеждать тебя в необходимости этого брака. Но обстоятельства не оставили нам времени на красивые жесты.

Гэвин подался так близко, что я почувствовала на губах его горячее, сбившееся дыхание.

– Ты не должна ни на миг сомневаться в моих чувствах, – прошептал он, накрывая ладонями мои щеки. – Я люблю тебя, Мирена. Слышишь? Люблю.

В его взгляде что-то изменилось. Я успела заметить влагу на ресницах и глубокую складку между бровями. Потом его губы коснулись моих. В тот же миг все во мне восстало против этого поцелуя. Его ладони на моем лице стали слишком тяжелыми, близость – невыносимой, а вкус губ – чужим.

Нет.

Я уперлась ладонями ему в грудь и резко оттолкнула.

Гэвин отшатнулся. Его взгляд вдруг погас, пальцы бессильно разжались.

Глаза его закрылись. Каблук скользнул по мокрому камню. Он качнулся назад и почти бесшумно перевалился через низкий парапет.

Я осознала это слишком поздно.

– Гэвин!

Я бросилась вперед и протянула руку. На мгновение мне удалось ухватиться за ткань его сюртука, но влажная шерсть тут же выскользнула из пальцев.

Гэвин исчез за краем галереи.

Несколько секунд снизу не доносилось ни звука. Потом раздался глухой удар о камни.

Пальцы намертво вцепились в шершавый, покрытый моросью парапет.

Я смотрела вниз, в чернеющий под галереей провал. Там, у подножия скал, на мокрых камнях у самой воды лежал Гэвин. Несколько мгновений я ждала, что он пошевелится, попробует подняться или хотя бы позовет на помощь.

Но он не двигался.

Это ничего не значило. Он мог потерять сознание. Он упал с большой высоты, но люди переживали и не такое. Нужно было только спуститься к нему, проверить дыхание, а потом перенести в Крыло Лекарей.

Я закрыла глаза и попыталась открыть переход на берег под галереей. С первого раза ничего не вышло: вместо камней передо мной вновь возникло лицо Гэвина за мгновение до падения, и дар не откликнулся. Я заставила себя сосредоточиться на узкой полосе берега под скалами.

Тьма наконец расступилась.

Я появилась в нескольких шагах от него и сразу поскользнулась. Под подошвами хрустнула каменная крошка, смешанная с водой. Я успела ухватиться за стену и медленно двинулась вперед, не отнимая от нее ладони.

– Гэвин, – позвала я. – Вы меня слышите?

Он не ответил.

– Гэвин, прошу вас, ответьте, – прошептала я, опускаясь перед ним на колени. Несколько секунд я не решалась прикоснуться к нему, а затем осторожно положила пальцы на его шею, пытаясь нащупать пульс.

Ничего.

Наверное, я просто неправильно приложила пальцы. Нужно было попробовать еще раз. Я переместила пальцы, прижала их сильнее, а затем наклонилась к его лицу, надеясь почувствовать дыхание.

Но дыхания не было. Его грудь не поднималась.

– Гэвин, – повторила я уже тише. – Пожалуйста… Вставайте.

Я коснулась его щеки. Кожа еще сохраняла тепло, но голова лежала под таким углом, под которым живой человек не мог ее держать. Губы были чуть приоткрыты, а застывшие глаза смотрели в темное небо. На ресницах собирались капли мороси. Из-под волос вытекала кровь, тонкими струйками сбегая между камнями и смешиваясь с морской водой

Он не встанет.

Это была не мысль.

Из легких разом вышибло воздух. В ушах зазвенело, шум моря отдалился. Единственным желанием стало уйти отсюда, исчезнуть с этих камней и оказаться там, где было безопасно.

Я ввалилась в келью, ослепшая от паники и едва сдерживая тошноту. Бедром задела стул, и тот опрокинулся, с грохотом ударившись о пол. Я попыталась ухватиться за край стола, но ладонь соскользнула, и я рухнула на пол, увлекая за собой лежавший на столе сонник.

Ливия отбросила одеяло, нащупала на столе лампу и зажгла ее.

– Мирена?

Я сидела на полу возле кровати, привалившись плечом к ее краю. Слышала голос Ливии, видела, как на стенах дрогнул теплый свет, но не могла поднять голову. Перед глазами все еще были мокрые камни и неподвижное тело Гэвина.

– Мирена, что случилось?! Ты вся мокрая… Что с тобой?!

Она спрыгнула с кровати и подбежала ко мне. Опустившись рядом, Ливия схватила меня за плечи и попыталась заглянуть в лицо.

– Ты ранена? Где ты была?

Я смотрела на свои руки и никак не могла понять, почему на них нет крови. Почему вся кровь осталась там, между камнями, смешиваясь с дождем и морской водой.

– Я его оттолкнула… – выдохнула я в пустоту.

Слова вырвались сами. Я даже не сразу поняла, что произнесла их вслух.

Ливия сильнее сжала мои плечи.

– Кого ты оттолкнула?

– Его больше нет…

Я качнула головой и снова посмотрела на собственные ладони. Руки мелко дрожали. Я сжала пальцы, пытаясь унять дрожь.

– Кого, Мирена? Кого больше нет?

– Я убила его… – прошептала я. Губы почти не слушались.

– Кто умер?! – ее голос сорвался. – Мирена, о чем ты говоришь?!

Ливия встряхнула меня, пытаясь вытащить из оцепенения.

– Посмотри на меня! Мирена, да посмотри же на меня!

Я не смогла поднять голову. Перед глазами стояли только его пальцы на моем лице, мокрый парапет и ткань сюртука, выскользнувшая из моей руки.

Она отпустила меня, и на мгновение мне даже показалось, что дышать стало легче.

Хлесткий удар разорвал тишину кельи.

Щеку обожгло болью. Голова дернулась в сторону.

Звон в ушах мгновенно стих. Мир снова обрел четкие границы. Я почувствовала жар на щеке, увидела застывшие в воздухе пальцы Ливии и ее бледное лицо. Услышала собственное тяжелое дыхание.

Она подалась ближе, заставляя меня встретиться с ней взглядами.

– Смотри на меня, – произнесла она так, будто вбивала в меня каждое слово. – Смотри на меня, Мирена. Кто умер?

– Гэвин, – с трудом выдохнула я.

Ливия несколько секунд молчала, словно не могла поверить услышанному.

– Что произошло?

– Он… он просто хотел спасти меня. Он признался… сказал, что любит.

– Спасти от чего? – спросила Ливия, не сводя с меня напряженного взгляда.

– Он предложил мне выйти за него замуж. Сказал, что так спасет меня от Замка Трех Печатей. Я отказала, наговорила ему глупостей… А он просто пытался меня защитить. Потом притянул к себе и поцеловал. Я испугалась, Ливия. Не хотела этого и оттолкнула его. Нога скользнула по мокрой плите, он потерял равновесие и перевалился через парапет. Это все я. Если бы я просто вытерпела этот поцелуй, он был бы жив.

Я задохнулась и уткнулась лицом в трясущиеся ладони.

Ливия сжала мои запястья и силой отвела руки от лица.

– Мирена, остановись, – строго произнесла она. – Послушай себя. Ты оттолкнула мужчину, который не принял твой отказ и поцеловал тебя против воли. Ты не сбрасывала его с галереи. Это был несчастный случай.

– Нет! – Я судорожно качнула головой, пытаясь выдернуть руки. – Ты не понимаешь! Ты все искажаешь! Он не хотел причинить мне вред, он любил меня! Если бы я не толкнула его, он бы не упал. Я убила его, Ливия! Я!

Я не могла и не имела права принять ее оправдания – они казались мне трусливым самообманом.

Ливия тяжело вздохнула и ослабила хватку.

– Мне жаль его, Мирена. Правда жаль, – тихо сказала она. – Он действительно был лучше большинства из них. Но…

– Я должна все рассказать ректору, – перебила я ее. Голос дрожал, но в нем уже звучала отчаянная решимость хоть что-то исправить. Я вытерла слезы со щек и попыталась подняться, но Ливия тут же толкнула меня обратно.

Она склонилась надо мной, крепко удерживая за плечи.

– Ни в коем случае!

– Но…

– Никаких «но»! – Она сжала мои плечи едва ли не до боли. – Ты никому ничего не расскажешь.

Она тяжело выдохнула.

– Ты правда думаешь, что кто-то из них поверит в признание в любви, скользкие плиты и случайный толчок? Мирена, не будь дурой. Если ты сама придешь к ним и признаешься, что оттолкнула Гэвина, после чего он погиб, тебя обвинят в намеренном убийстве наследника древнего и влиятельного рода и приговорят к смерти.

Я замерла.

– Предлагаешь оставить его там, на камнях?

– Нет. Если тело найдут, сразу установят, где и как он погиб, и Обитель начнет расследование. Допросят всех, кто мог видеть его в тот вечер или знать, куда он направлялся… Ты уверена, что выдержишь допрос Хранителей?

Она на мгновение зажмурилась и добавила уже тише:

– Они вытянут все, что ты попытаешься скрыть. А когда узнают, что наследник Уоллов погиб рядом с тобой, никто не станет разбираться, хотела ты его смерти или нет.

– И что мне делать? – прошептала я, беспомощно глядя на Ливию.

Ливия подалась ближе. В ее глазах, освещенных тусклым язычком масляной лампы, горела холодная решимость.

– Вспомни, что было, когда Гэвин пропал в первый раз.

Я вспомнила. Его искали, Дорн задавал вопросы, но никто так и не узнал, где Гэвин был на самом деле.

– Ничего не было… – выдохнула я.

– Именно, – подхватила Ливия, понизив голос до едва слышного шепота. – К тому же все уже знают, что Гэвин способен исчезнуть, никого не предупредив. Этой версии мы и будем придерживаться. Никаких признаний и никаких слез. Если станут спрашивать, ты знаешь не больше остальных. Справишься?

Я неуверенно кивнула.

– А теперь дай мне время одеться. Потом мы вернемся на галерею и проверим, не осталось ли там его вещей. А после заберем тело и похороним.

Я уставилась на нее, не сразу поняв смысл сказанного.

Похороним.

Без почестей, без прощания с родными. Тайком, под покровом ночи, закопать его в землю, словно улику, которую никто и никогда не должен найти.

От одной этой мысли к горлу снова подкатила липкая тошнота, а по щекам против воли потекли слезы.

– Ливия… почему ты мне помогаешь? – спросила я, беспомощно наблюдая, как она достает из шкафа темное платье.

Она замерла, сжав ткань в руках.

– Помнишь, я рассказывала тебе о потайной секции в нашей библиотеке и запрещенных книгах? Их нашли во время обыска. Отца обвинили в измене и обезглавили прямо во дворе нашего дома. На наших с матушкой глазах. А сразу после казни, пока кровь на камнях еще не успела высохнуть, один из графов – верный короне и заседавший в Совете – дал мне понять, какую роль уготовил осиротевшей дочери изменника.

Ливия надела платье, быстро затянула шнуровку, затем натянула сапоги, подошла ко мне и села на край кровати.

– Матушка отдала последние деньги и подняла старые связи, чтобы устроить меня в Дом Семи Обетов. От службы здесь нельзя откупиться, а выпускают поздно – в двадцать два, иногда в двадцать три. Она не могла изменить мою судьбу, но подарила мне несколько лишних лет. Я благодарна ей за каждый из них.

Она взяла мои дрожащие руки и крепко сжала их.

– Все, у кого есть власть, – уроды, Мирена. Все до единого. Они привыкли брать желаемое, прикрываясь законами, Заветами и разговорами о долге. Гэвин… – Ливия на мгновение запнулась, и в ее взгляде мелькнула печаль. – Гэвин был другим. Но его смерть лишь подтверждает мое правило: благородные в этом мире долго не живут. Они либо слишком рано оказываются в земле, либо со временем становятся такими же чудовищами, как остальные.

Она чуть наклонилась ко мне и посмотрела прямо в глаза.

– А теперь вставай. Мы заберем его оттуда и сделаем так, чтобы Гэвина Уолла больше никогда не нашли.

Тьма неохотно выпустила нас в подсобку, пахнущую ржавым железом и старой древесиной. Я успела увидеть прислоненные к стене грабли и пустые ящики, а затем колени подкосились, и я опустилась на покрытые пылью холодные плиты.

Ливия резко обернулась.

– Мирена?.. Что с тобой?

– Все нормально.

– Раз нормально, почему не встаешь?

Я глубоко вдохнула и попыталась подняться. Руки задрожали, перед глазами поплыли темные пятна, и мне пришлось снова опуститься на пол.

Ливия молча смотрела на меня. В тусклом свете, пробивавшемся через высокие окна, ее лицо казалось почти бесцветным.

– Так дело не пойдет, – выдохнула она, склоняясь надо мной. Ее рука легла мне на плечо, вынуждая поднять взгляд. – Если ты не встанешь и не откроешь переход, мы не сможем забрать его тело. А возвращаться в келью придется через половину Обители.

Я и без нее это понимала. Если я не возьму себя в руки, нам предстоит пройти через открытые дворы, пересечь холл жилого крыла, подняться на шестой этаж и миновать длинный коридор. Шансов пройти незамеченными почти не было. Но куда сильнее меня тревожило другое: совсем недавно, вытаскивая людей из плена, я перенесла три десятка человек за один раз и почти не почувствовала усталости. А сейчас переместила нас двоих на пару сотен шагов и чуть не потеряла сознание.

Обычной усталостью это уже нельзя было объяснить.

– Мирена…

– Дай мне минуту.

И тут неприятная догадка болезненно кольнула изнутри.

Связь. Неужели, чтобы вернуть силы, мне придется снова открыть дверь в собственном сознании?

Все внутри мгновенно восстало.

Лучше сдохнуть, чем снова впустить Мархуса в свою голову.

Я сжала зубы.

И почти сразу поняла: если продолжу упрямиться, это перестанет быть пустой угрозой. На сколько переходов меня еще хватит? Что, если я потеряю сознание и оставлю Ливию одну с телом Гэвина у подножия скал?

Я медленно выдохнула и закрыла глаза. Башня возникла перед внутренним взглядом. В центре пола находилась дверь с тяжелым железным засовом. Я мысленно подошла ближе. Рука легла на засов, но отодвинуть его я не решалась. Боялась, что стоит мне это сделать – и наружу хлынут его злость, раздражение, голод, тоска. Возбуждение, из-за которого я несколько дней не могла спокойно усидеть на месте.

К наркару все… Жизнь мне дороже.

Пальцы сжались на металле. Я отодвинула засов и распахнула дверь.

Ответом стала тишина.

Никаких эмоций, никакого давления – лишь слабое ощущение его присутствия. Но темные пятна перед глазами уже растворялись. Дышать стало легче. В пальцы вернулась чувствительность, дрожь в руках ослабла. Головокружение отступило.

Гадство… Это же надо так зависеть от него!

Решив разобраться с этим позже, я открыла глаза и медленно поднялась. Ливия стояла рядом, сжимая в руках две лопаты и незажженный масляный фонарь.

– На галерею? – спросила я.

Ливия коротко кивнула. Я призвала тени и осторожно открыла переход обратно на галерею, заранее вслушиваясь в звуки по ту сторону.

Тьма раскрылась легко, и мы ступили на сырой камень. В лицо ударил влажный ветер, швырнув под капюшон холодную морось. Лопаты тихо звякнули друг о друга, и мы обе замерли.

– Прости, – прошептала Ливия, прислоняя лопаты к парапету и опуская фонарь на блестящие от воды плиты.

Зажигать его было опасно: огонек на высокой галерее могли заметить. Пришлось действовать почти на ощупь. Склонившись над каменными плитами, мы внимательно осмотрели место, где совсем недавно стояли мы с Гэвином, но не нашли ни оторванных пуговиц, ни клочков бумаги, ни других следов.

Ливия забрала обе лопаты и фонарь. Я открыла проход и перенесла нас на берег, где лежал Гэвин.

Прибой гремел в нескольких шагах, обдавая нас ледяными брызгами и пеной. Ливия осталась у каменной стены, а я подошла к Гэвину и опустилась рядом с ним на мокрую гальку. Несколько мгновений не решалась прикоснуться, затем положила ладонь ему на грудь.

– Прости меня… Прости, если сможешь, – прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слезы.

Тьма приняла мертвое тело Гэвина так же легко, как прежде принимала живых. Магии сна было безразлично, кого впускать в свои пределы. Она поглотила нас и спустя мгновение выпустила на краю леса, возле старого раскидистого тиса, хорошо различимого из окна башни Крыла Сновидцев.

Я сразу убрала руку с груди Гэвина и поднялась. Ливия протянула мне одну из лопат, затем зажгла фонарь, поставила его у корней и огляделась. За нашими спинами начинался лес – темный, густой, с переплетенными ветвями и мокрыми стволами, среди которых уже в нескольких шагах невозможно было что-либо различить. С другой стороны начинался крутой обрыв, уходивший к морю. За узкой полосой скал и черной воды, на соседнем мысе, возвышалась Обитель. В ее башнях и окнах еще горели редкие огни, но отсюда замок казался далеким и почти безлюдным.

Свет фонаря могли заметить со стен, но расстояние, морось и водяная пыль надежно скрывали нас. Даже увидев слабую желтую точку под деревом, никто не разобрал бы, что здесь происходит.

Мы выбрали участок, где земля казалась мягче, и принялись копать. Первые несколько ударов лопаты дались легко. Верхний слой размок от мороси и расходился под металлом тяжелыми пластами. Ниже земля стала плотнее. К лезвию липла грязь, ботинки вязли, мокрая ткань платья облепила ноги.

Я все ждала, когда Ливия сломается.

Одно дело – рассуждать о последствиях в теплой келье. Совсем другое – закапывать эти последствия в лесу, по щиколотку проваливаясь в грязь.

Мне казалось, не пройдет и минуты, прежде чем она отбросит лопату и просто отойдет в сторону, оставив меня одну.

Но Ливия молчала.

Она работала с каким-то остервенением. Снова и снова вгоняла лопату в землю, наваливалась на рукоять всем весом и выбрасывала мокрые комья на край ямы. Дыхание быстро стало тяжелым, волосы прилипли к щекам и шее, тонкие перчатки покрылись грязью. Сейчас в ней трудно было узнать прежнюю аристократку, которая следила за каждым движением и морщилась из-за пыли на рукаве.

Я тоже продолжала копать.

Руки ныли, ладони скользили по гладкому древку, но остановиться мне даже не приходило в голову.

Гэвина нужно было спрятать.

Следы – убрать.

До рассвета – вернуться в келью.

Все казалось простым, понятным и единственно возможным. Иначе мне было не выжить.

Эта уверенность была мне чужда, как и поселившийся внутри холод. На мгновение мелькнула мысль, что спокойствие принадлежит не мне. Но разбираться я не стала. Сейчас мне нужны были силы – и я их получила.

Когда яма стала достаточно глубокой, мы подтащили Гэвина к краю и осторожно спустили тело вниз. И только тогда я вспомнила о письме леди Уолл. Она прямо писала о том, что именно я помогла ей и вернула Эвана. Просила Гэвина уничтожить письмо сразу после прочтения. Но сделал ли он это?

Я посмотрела на его промокший сюртук.

Мы собирались спрятать тело так, чтобы его никогда не нашли. Но рассчитывать на это не стоило: землю могло размыть, на могилу могли случайно наткнуться охотники.

И если вместе с телом обнаружат письмо, в котором леди Уолл называла мое имя, мне конец.

Я остановилась.

– Может… проверить его карманы?

Ливия подняла на меня взгляд.

Несколько секунд она молчала, затем перевела взгляд на тело.

– Какая теперь разница, Мирена?

Ливия вонзила лопату в землю. Первый ком упал Гэвину на грудь. Второй задел лицо и рассыпался по волосам.

Ливия не могла знать про письмо. А я не стала настаивать. Обыскивать его сейчас казалось последним бесчестием. Я и так стала причиной его смерти, перенесла тело в лес и собиралась спрятать в безымянной яме. Расстегивать его одежду и шарить по карманам было бы еще одним предательством.

Я взяла лопату и тоже начала засыпать яму.

Мы полностью засыпали яму, утрамбовали землю подошвами и набросали сверху мокрые листья, хвою и несколько сломанных веток. Пучками травы счистили грязь с лезвий, потушили фонарь, после чего я перенесла нас обратно в подсобку. Мы поставили все на прежние места.

Из подсобки мы переместились в купальню. До самого рассвета мы молча отстирывали платья, оттирали обувь и вычищали грязь из-под ногтей. Оставив одежду в общей сушильне, вернулись в келью и молча сели каждая на свою кровать.

– Спасибо, – прошептала я. – Я у тебя в долгу, Ливия.

Она устало провела ладонью по лицу.

– Не говори глупостей. За последние месяцы я впервые почувствовала хоть что-то, кроме отчаяния.

Ливия легла, отвернулась к стене и добавила уже тише:

– Я все-таки рада, что нас поселили вместе.

– Я тоже, – тихо ответила я в темноте.

Утренний колокол застал нас в келье.

Я сидела на кровати и рассматривала свои руки. Кожа на ладонях саднила, под ногтями все еще темнела земля, хотя в купальне я оттирала их до боли.

Ливия молча поднялась, надела чистое платье, собрала волосы и нанесла легкий макияж.

– Постарайся не привлекать к себе внимания, – тихо проговорила она. – Если кто-нибудь заговорит, отвечай коротко и не смотри прямо в глаза.

Я кивнула. В горле пересохло, говорить не хотелось.

Ливия ушла первой. Я подождала несколько минут и поднялась с кровати, взяла гребень и провела им по еще влажным волосам. Заплела их в косу, оделась, накинула плащ и направилась следом.

В Зал Семи Огней я скользнула в самый последний момент, когда дежурный наставник уже собирался прикрыть тяжелую створку двери. Заняла свободное место на последней скамье. Началась служба. Голоса сливались в монотонный, усыпляющий гул. Я механически шевелила губами, повторяя заученные строки, но мыслями была далеко от Заветов. Они неотвратимо возвращались в ночной лес, к старому тису.

Я должна была обыскать его карманы. Нужно было найти в себе силы и сделать это до того, как мы засыпали яму.

Теперь эта глупая нерешительность могла меня погубить.

Но что, если письма при нем не было? Тогда оно могло остаться в кабинете – в ящике стола или среди личных бумаг. Значит, этой ночью мне придется проникнуть туда и найти письмо раньше, чем начнется обыск.

Служба наконец закончилась. Воспитанники потянулись к центральным дверям. Я опустила взгляд, надеясь затеряться в толпе, но едва покинула Зал, как кто-то резко схватил меня за запястье и потянул за ближайшую массивную колонну.

Я рванула руку на себя, но Арклей лишь сильнее сжал пальцы.

– Совсем ошалел, Арклей?! – вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать. – Какого хрена ты в меня вцепился? Думаешь, надел плащ хранителя и теперь можно хватать девушек и тащить неизвестно куда?

– Судя по вашим выражениям, воспитанница, манерам вас учили в подворотне, – раздался совсем рядом сухой голос.

Вся спесь и злость испарились за долю секунды.

– Ой, – вырвалось у меня.

Я тут же опустила взгляд. Только теперь заметила, что Арклей вытащил меня почти к боковому выходу, которым после службы пользовались магистры и преподаватели. Несколько человек уже остановились, другие замедляли шаг, и вокруг нас понемногу собиралась толпа.

Магистр Гиен Керроу стоял прямо передо мной. Он был высоким, сухощавым, с коротко остриженными седыми волосами и таким выражением лица, будто за долгие годы в Крыле Хранителей успел окончательно разочароваться во всем человечестве.

– Зачем вы привели ко мне Сновидицу, Ивен? – спросил он.

– Магистр Керроу, прочитайте ее.

Арклей отпустил мое запястье, но тут же шагнул мне за спину и положил ладони на плечи.

Я дернула плечами, пытаясь сбросить его руки.

К нам подошел Дорн. Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на пальцах Арклея и снова поднялся к моим глазам.

– Мирена, что здесь происходит?

– Мой воспитанник просит прочитать вашу Сновидицу, – коротко пояснил Керроу.

Дорн перевел взгляд на Арклея, стоявшего за моей спиной.

– Закон запрещает Хранителю вторгаться в сознание воспитанника без официального обвинения, решения ректора или прямой угрозы Обители.

– Я знаю закон, – сухо отозвался Арклей. Он сжал мои плечи и слегка подтолкнул меня вперед. – Но у нее замкнутый контур без волевого импульса.

Уголок губ Керроу дрогнул.

– Защитный контур формируется волей носителя и существует лишь до тех пор, пока сознание продолжает его удерживать. На этом основана вся практика Хранителей. Я преподаю ее больше сорока лет и не встречал исключений ни в работе, ни в научных трудах.

– Тогда вам не составит труда пройти через эту защиту.

В ровном голосе Арклея прозвучал такой откровенный вызов, что выражение лица Керроу мгновенно изменилось. Затем Керроу перевел взгляд на Дорна. Тот едва заметно кивнул, разрешая вмешательство.

– Мое согласие у вас.

– Хорошо. Я проверю.

Магистр Керроу шагнул ко мне вплотную и посмотрел прямо в глаза.

– Не сопротивляйтесь, воспитанница, – ровно проговорил он. – Если позволите мне войти, боли почти не почувствуете.

Боль?.. Уж как-нибудь переживу.

Я закрыла глаза и, чтобы не дать ему добраться до моих мыслей, стала напевать дурацкую детскую страшилку. Я не знала, насколько это поможет, но ничего другого мне не оставалось.

Песенка закончилась, а боль так и не пришла. Я осторожно приоткрыла один глаз.

Лицо Керроу напряглось, на лбу выступил пот. В следующее мгновение магистра резко качнуло. Дорн шагнул вперед, собираясь его подхватить, но не успел: колени Керроу подогнулись, и он тяжело рухнул на каменные плиты.

– Гиен… – с тревогой произнес Дорн.

– Это невозможно, – выдавил Керроу, морщась от каждого слова. – Защита не может существовать отдельно от воли того, кого она оберегает.

Вокруг стало так тихо, что я отчетливо услышала его неровное дыхание. Дорн склонился над магистром и протянул ему платок.

Керроу растерянно коснулся лица и только тогда заметил кровь на пальцах. Он молча взял у Дорна платок, прижал к носу и несколько раз глубоко вдохнул ртом, пытаясь взять себя в руки. Дорн помог ему подняться.

– Гиен, надеюсь, вы объясните, что произошло?

Теперь все взгляды были обращены на магистра Крыла Хранителей.

– За всю свою жизнь я не сталкивался ни с чем подобным, – произнес Керроу, все еще прижимая платок к носу. – Ментальные щиты могут различаться по устройству, но все они подчиняются одному закону: защита существует до тех пор, пока ее удерживает воля носителя. А волю можно ослабить, подавить или сломать. Здесь же до нее невозможно добраться: защитный контур заслоняет ее сознание. Даже не так… Он не просто заслоняет ее сознание…

Керроу перевел взгляд на меня, и в его лице впервые проступила тревога.

– Он отражает вторжение, словно зеркало, возвращающее направленную в него силу. Чем осторожнее касание, тем слабее отклик. Но стоит усилить давление или попытаться вскрыть контур, как весь импульс возвращается в сознание Хранителя. Я получил ровно тот удар, который намеревался нанести по ее защите.

За спинами магистров прокатился глухой шепот. Кто-то недоверчиво переспросил Керроу, другой заметил, что подобной защиты нет даже у магистров. Дорн молчал и смотрел прямо на меня сквозь линзы очков. А я стояла, едва дыша.

– Откуда у тебя такая защита, Мирена?

Я осторожно пожала плечами, стараясь, чтобы это выглядело скорее растерянностью, чем нежеланием отвечать.

– Такая защита могла возникнуть из-за пробуждения ее дара? – спросил Дорн у Керроу.

Керроу отнял от лица окровавленный платок и посмотрел на меня так, словно надеялся прочесть ответ на моем лице.

– Не могу сказать. Для начала необходимо установить природу контура, источник его силы и пределы его возможностей.

Керроу перевел взгляд на Дорна.

– Магистр, я прошу временно передать вашу воспитанницу Крылу Хранителей для исследований. Разумеется, под вашим наблюдением.

Лицо Дорна заметно помрачнело.

– Для начала необходимо поставить господина Стратмора в известность, – отрезал он. – Мирена принадлежит Крылу Сновидцев, и распоряжаться ею без решения ректора я вам не позволю.

– В таком случае предлагаю продолжить этот разговор в кабинете ректора, – не отступал магистр Крыла Хранителей.

Я стояла, не смея пошевелиться, и жадно ловила каждое слово. Вдохнула лишь тогда, когда под ребрами начало жечь от нехватки воздуха.

Арклей подтолкнул меня в спину, вынуждая двинуться вслед за магистрами. Меня повели в кабинет ректора – решать, как далеко им позволено зайти в своих «исследованиях». Я повернула голову ровно настолько, чтобы Ивен увидел мой взгляд.

Знала бы я, что ты такая скотина, с удовольствием закопала бы ночью тебя вместо профессора Уолла.

– Если они меня уничтожат, клянусь, я стану твоим личным кошмаром. Я буду приходить к тебе каждую ночь, пока ты не сойдешь с ума.

Арклей ничего не ответил. Лишь стиснул челюсти и, не глядя на меня, повел дальше по коридору.

В кабинете ректора спор продолжился, только зрителей стало меньше. Остались Дорн, Керроу, господин Стратмор и я. Магистры упрямо отстаивали каждый свое. Керроу с почти болезненной настойчивостью доказывал, что необходимо проверить, сохранится ли защита во сне или при потере сознания. Дорн возражал: магистр уже испытал ее действие на себе, а подвергать воспитанницу новым опытам жестоко, особенно если после пробуждения дара меня все равно обязаны передать в Замок Трех Печатей. Я стояла между ними, не зная, как реагировать. Обитель была моим домом. Единственным домом. А теперь я чувствовала себя живым товаром, который делят между собой. Ректор молча слушал, пока наконец не поймал мой взгляд.

– А вы что думаете по этому поводу, Мирена?

Я поспешно замотала головой.

– Я задал вам вопрос, Мирена. Отвечайте.

– Мне страшно, – выдохнула я после короткой паузы. – И я хочу есть.

Стратмор несколько секунд смотрел на меня, затем понимающе кивнул.

– Протокол существует не для того, чтобы каждый магистр толковал его в свою пользу. Никаких дополнительных испытаний не будет. Есть установленный порядок, и мы будем ему следовать. До передачи в Замок Трех Печатей любые контакты с воспитанниками запрещены, поэтому в трапезную вы не пойдете. Завтрак вам принесут.

– Я могу подняться в келью за шаром? – осторожно спросила я.

– Нет. Ничего из кельи брать нельзя. До прибытия машины вы будете изолированы.

– Можно мне… помолиться?

– Нужно, – ответил Дорн раньше ректора.

Стратмор возражать не стал.

– Магистр Дорн, не оставляйте ее одну и не позволяйте ей уснуть. До прибытия сопровождения она должна все время оставаться в сознании.

Мы с Дорном вышли, а Керроу остался в кабинете. Понизив голос, но ничуть не сбавив напора, он продолжил убеждать ректора в необходимости своих экспериментов.

До Зала Семи Огней я шла молча. Дорн держался рядом. Он заговорил тихо, почти по-отечески:

– Мирена, поговори со мной. Помоги мне тебя защитить. Когда появилась эта защита? Она связана с пробуждением твоего дара?

Я слышала каждое слово, но не отвечала. Просто шла рядом с ним и смотрела под ноги. Каменные плиты сменяли одна другую, и этот ровный, бесконечный ритм шагов хоть немного приглушал то, что разрывало меня изнутри.

Мне было страшно и так одиноко, что хотелось просто сесть на пол и выть, пока не останется ни слез, ни голоса. Но я понимала: никакие слезы, оправдания и мольбы уже не повернут время вспять. Оставалось только идти.

Шаг. Еще шаг. Еще.

Я вошла в Зал Семи Огней и опустилась на холодный камень перед изваянием Зарницы. Вскоре принесли завтрак – пирожок с творогом и стакан успевшего остыть чая.

Дорн посмотрел на меня с тихой грустью.

– Мне жаль, что все произошло именно так, Мирена.

– Магистр Дорн… – начала я, с трудом разжав пересохшие губы. – Скажите, хоть кто-нибудь из одаренных, переданных в Замок Трех Печатей, вернулся?

Его взгляд на мгновение скользнул в сторону.

– Я узнаю, когда прибудет сопровождение, и прослежу, чтобы с тобой обращались должным образом.

Я ничего не сказала и продолжала смотреть на статую Зарницы. Через несколько мгновений шаги Дорна стихли за дверью. Вместо него остались двое наставников. Они сели позади меня. Я сложила ладони в молитвенном жесте и закрыла глаза.

Я не прошу прощения, Зарница. И не прошу меня оправдывать. Я знаю, что заслужила все, что теперь со мной происходит. Я лгала, помогала врагам, приложила руку к разрушению башни, а этой ночью собственными руками засыпала землей тело Гэвина и спрятала его могилу под хвоей. Каждый шаг я сделала сама и не стану утверждать, будто у меня не было выбора. Но мне так хочется, чтобы хотя бы ты знала: я никогда не совершала зло только ради самого зла. Я не мечтала разрушать. Каждый раз я пыталась спасти хотя бы одного человека. Хотела уберечь тех, кто был мне дорог. Хотела, чтобы стало лучше. А потом оглядывалась и видела, что за моей спиной осталось еще больше мертвых. Я не знаю, почему все, к чему я прикасаюсь с надеждой, оборачивается бедой. Не знаю, в какой момент желание спасти стало приносить столько смерти.

Я не хотела становиться чудовищем. До самого последнего мгновения не хотела. И, наверное, самое страшное заключалось в том, что я до сих пор не знала, когда именно им стала.

За спиной раздался легкий шорох ткани, но я не придала ему значения.

Следом я почувствовала движение воздуха, а затем кто-то опустился на скамью рядом со мной.

Я открыла глаза и тут же их закрыла, уверенная, что окончательно сошла с ума. Это было невозможно. Совершенно невозможно. Чтобы оказаться здесь, ему пришлось бы пересечь половину Морвена, миновать световые башни и заставы. Я не спала и переход не открывала. Мархус не мог находиться в Обители, а значит, рядом со мной никого не было. Разум просто не выдержал и создал единственного человека, которого мне сейчас хотелось увидеть.

Я снова открыла глаза, но не повернула головы. Мархус тоже продолжал смотреть прямо перед собой – на каменный лик Зарницы. И все бы ничего, но спустя мгновение он зачем-то решил потревожить мое безумие.

– Не подскажешь, как к ней обращаться? – негромко спросил Мархус, по-прежнему не глядя на меня.

– Зарница… – едва слышно ответила я.

Он подсмотрел, как я держу руки, неловко сложил свои так же и с серьезностью, которой хватило бы для самой торжественной молитвы, произнес:

– Зарница, прошу, направь меня. Я уже ноги в кровь стер, разыскивая Крыло Воинов. Даже вежливо спрашивал воспитанников. И этих… магистров. Но почему-то никто не пожелал объяснить, где в этой Обители держат людей, которых учат убивать таких, как я.

В памяти мгновенно всплыл тот день в келье, когда я на ходу придумала несуществующее Крыло Воинов и соврала ему, лишь бы заставить сидеть тихо и не выходить наружу.

Мархус повернул голову.

– Маленькая лгунья.

Что-то внутри меня оборвалось. Плечи дернулись. Слезы хлынули так внезапно, словно все это время их удерживала тонкая перегородка, рухнувшая от одного неосторожного слова. Я закрыла лицо руками, но это не помогло. Я не могла остановиться, не могла нормально вдохнуть.

Я так и не поняла, как оказалась у него на коленях. Мархус просто притянул меня к себе, а у меня не осталось сил даже спросить, настоящий ли он. Я лишь глухо всхлипнула и уткнулась лицом в его жесткое плечо.

– Тише, Сновидица… – произнес Мархус мне в макушку. Его ладонь неловко прошлась по моим волосам и замерла на затылке. – Я не думал, что тебе настолько тяжело меня видеть. Думал, ты разозлишься. Начнешь язвить, может, снова попытаешься меня придушить. Но не это…

Он склонился к моему уху и медленно втянул воздух.

– Мирена, пока ты в Обители, я не могу быть рядом и не могу тебя защитить. Поэтому сначала позволь мне забрать тебя отсюда. А потом мы разберемся, как сделать так, чтобы ты больше не плакала.

Я замотала головой, пытаясь объяснить, что плачу не из-за него. Вернее, не только из-за него. Но вместо слов вырвался новый всхлип.

Мархус тяжело выдохнул.

– Я не знаю, как это исправить, – признался он после долгой паузы. – Если тебе настолько тяжело меня видеть, я построю для тебя отдельную пещеру… Не стану входить туда без разрешения… Не стану тебя касаться… Могу вообще не показываться тебе на глаза, если мое присутствие причиняет тебе боль.

Он запнулся и стиснул челюсти.

Я тихо усмехнулась.

Я точно сошла с ума. Истощенный, измученный страхом разум окончательно сломался и теперь подсовывал мне спасительную галлюцинацию. Потому что настоящий Мархус никогда не произнес бы ничего подобного. Он нашел бы сотню способов заставить меня согласиться. Он бы давил, торговался, загонял в угол – делал что угодно, только не это.

– Я тебе не верю.

– Почему?

– Потому что ты ненастоящий…

Его пальцы скользнули к моему затылку, и Мархус мягким, но непреклонным нажимом заставил меня поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза. В них горел живой и невероятно опасный огонь. Он неожиданно бережно провел большим пальцем по моим искусанным губам.

– Это тоже нереально?

Он склонился ниже. Его губы коснулись моей пылающей щеки, и он медленно провел языком по влажному следу слезы.

– А это? – шепнул он.

Я закрыла глаза. В следующее мгновение его губы прижались к моим.

Поцелуй накрыл меня с головой. На языке мгновенно отозвался горьковато-соленый вкус собственных слез. Его язык раздвинул мои губы, углубляя поцелуй. Мархус целовал властно, почти жадно, не давая мне перевести дыхание. Галлюцинация не могла быть такой теплой, такой требовательной, такой невыносимо настоящей.

Мархус отстранился не сразу. Его губы еще мгновение касались моих, а потом он повернул голову и мягко, почти по-звериному, потерся щекой о мою.

– Идем со мной, Сновидица.

Я посмотрела на его раскрытую ладонь. Несколько долгих секунд не решалась пошевелиться, а затем все же подняла руку. Пальцы замерли над его ладонью, словно у меня еще оставалась возможность отступить. Я глубоко вдохнула и вложила их в его руку.

Я попыталась подняться с его коленей, но Мархус тут же притянул меня обратно, прижав лицом к своему плечу.

– Э, нет. Туда лучше пока не смотреть.

За его спиной было неестественно тихо. Лишь тогда до меня начал доходить смысл его слов.

– Что ты сделал?

– Освободил нас от лишних ушей, – ответил он после короткой паузы.

Я застыла, уткнувшись носом в жесткую ткань его жилета. Внутри разом поднялось столько противоречивых чувств, что меня затошнило.

Хотелось ударить его в грудь – за эту будничную жестокость, за чужую смерть, которая снова легла на меня. Хотелось снова зайтись беспомощными слезами от абсурда и беспросветности происходящего.

И одновременно – до дрожи в коленях, до судороги в пальцах – хотелось вцепиться в него и снова поцеловать. Потому что этот чудовищный демон оказался единственным во всем мире, кто преодолел полкоролевства и пришел за мной.

Я так и осталась прижатой к его плечу, не понимая, какое из этих безумных желаний сильнее.

– Ты конченый психопат, Мархус… – глухо выдохнула я ему в шею.

Фраза сорвалась чем-то средним между всхлипом и надрывным смехом.

Мархус поднялся первым и тут же шагнул вперед, заслоняя собой тех двоих, которых оставили охранять меня. Я невольно попыталась заглянуть ему за спину, но он сместился вместе со мной, полностью закрывая обзор.

– Идем, – коротко бросил он, разворачивая меня к выходу.

Я старалась ни о чем не думать и просто переставляла ноги. Однако едва мы вышли из Зала Семи Огней во внутренний двор, как я замерла, не в силах сделать следующий шаг.

Все пространство между широкой лестницей и длинным зданием трапезной было заполнено людьми. Воспитанники сидели прямо на мокрых камнях тесно прижавшись друг к другу. Серые, темно-зеленые, бордовые, фиолетовые и черные плащи слились в сплошное темное пятно. Старшие держали возле себя младших, несколько девушек обнимали детей, закрывая их собой. Чуть поодаль расположились преподаватели и наставники. Никто не разговаривал. Лишь изредка по толпе пробегал шепот и тут же затихал.

Между голыми деревьями протянулись тонкие полосы тьмы, сплетаясь в подобие паутины. Она перекрывала проходы, не позволяя никому покинуть внутренний двор. Свободным оставалось лишь пространство перед сидящими. Там стоял Шед, скрестив руки на груди и лениво переводя взгляд с одного лица на другое, не упуская ни единого движения. Затем из-за его плеча выглянула Лилла и приветливо помахала мне рукой, словно действительно была рада меня видеть.

Через несколько секунд на меня смотрел весь двор.

Взгляды наставников и воспитанников – всех, с кем я ела в одной трапезной, ходила на службы и делила учебные скамьи, – были прикованы ко мне. Кто-то смотрел с ужасом, кто-то с растерянностью, но в глазах многих читалось одно и то же обвинение: я стала причиной появления неназванных в Обители.

Стыд обжег так сильно, что ноги стали ватными.

Хотелось вырвать руку, отступить на шаг, показать всем, что я не с ним.

И одновременно – спрятаться за его плечом, лишь бы больше не видеть ни одного лица.

Едва я попыталась отстраниться, Мархус тут же перехватил меня за талию и притянул ближе. По двору прокатился едва слышный шепот.

Этот жест клеймил меня сильнее любых обвинений.

– Уходим, – приказал Мархус. – Здесь столько Хранителей, что горло режет.

Он развернул меня к выходу, и мы успели сделать всего несколько шагов, когда до нас донесся хриплый голос:

– Это ты привела их сюда?

Я остановилась.

Это была Эхна. Она сидела в дальнем ряду, подтянув колени к груди и обхватив их руками в черных перчатках. На меня она смотрела широко раскрытыми глазами.

– Как?.. – выдохнула она. – Как ты могла?

Шед повернул голову на ее голос. Ленивое выражение исчезло с его лица. Несколько секунд он всматривался в Эхну, затем опустил руки и направился к ней. Воспитанники поспешно отодвигались, освобождая ему дорогу. Кто-то поджал ноги, кто-то оттащил младших подальше от прохода.

– Нет, Шед! – вырвалось у меня почти криком. – Не убивай ее!

Я дернулась следом, но Мархус удержал меня на месте.

– Тише, Сновидица, Шед не станет убивать женщину из-за пары слов, – сказал он у самого моего уха.

Эхна медленно поднялась, когда Шед остановился перед ней. Он протянул руку, коснулся ее подбородка и приподнял лицо, заставляя смотреть прямо на него. Эхна побледнела, но глаз не отвела. Шед всматривался в ее широко распахнутые глаза, словно видел в них что-то понятное лишь ему.

И только тогда я поняла, что он делает.

К Эхне нельзя было прикасаться. Любой контакт с ее обнаженной кожей был смертелен.

– Смотрю на тебя и думаю, – тихо произнесла она. – Ты дар или проклятие?

– А кем ты хочешь, чтобы я стал?

– Воспоминанием.

Не отводя от него взгляда, Эхна стянула одну перчатку, затем вторую. Пальцы дрожали, но остановиться она не пыталась. Обе перчатки упали на мокрые камни. Несколько воспитанников рядом отшатнулись, понимая, что она собирается сделать.

У меня перехватило дыхание.

– Нет… Шед, не дай ей коснуться тебя.

Шед даже не повернул головы.

Эхна подняла руки и прижала ладони к его лицу. Я замерла, ожидая, что он вот-вот рухнет, но прошла секунда, затем другая, а Шед все еще стоял перед ней.

Ничего не произошло.

Эхна первой убрала руки. Она смотрела на свои пальцы так, будто те внезапно перестали ей принадлежать.

Мархус усмехнулся:

– Неужели тоже нашел?

Шед услышал. Его лицо на мгновение изменилось, но он тут же отвернулся от Эхны и посмотрел на Лиллу. Она встретила его взгляд спокойно, с тихим пониманием и готовностью принять его выбор. Он развернулся и ровным шагом направился к Лилле.

– Твоя…

Договорить она не успела. Одна ладонь легла ей на талию и притянула к себе. Вторую руку Шед запустил в ее волосы, сжал пальцы на затылке и накрыл ее губы своими. Поцелуй был жестким, почти яростным. Шед словно давал понять, что открывшаяся связь с Эхной ничего для него не изменит.

Лилла лишь крепче вцепилась пальцами в его плечо, принимая эту злую, бескомпромиссную преданность.

Оторвавшись от ее губ, он выдохнул ей прямо в лицо:

– Таких женщин, как ты, не бросают.

Лилла улыбнулась открыто и почти счастливо. На мгновение ее лицо стало совсем юным. Затем она посмотрела на Эхну. Та все еще стояла там, где Шед ее оставил, опустив обнаженные руки и глядя в пол.

В следующий миг резкий свист рассек воздух.

Мархус рванул меня на себя прежде, чем я успела понять, что происходит. Арбалетный болт пролетел там, где мгновение назад была моя грудь. Почти сразу раздался второй щелчок. Мархус развернулся, закрывая меня собой. Его тело дернулось от удара. Болт вошел ему под лопатку, пробив жилет почти до оперения.

Только тогда я подняла взгляд к главному корпусу.

У открытого окна нижнего этажа стоял ректор Стратмор. Он уже поднимал арбалет для нового выстрела. В следующее мгновение три темных лезвия вонзились ему в грудь. Арбалет выскользнул из рук и с грохотом упал во двор.

Но, прежде чем рухнуть, он успел произнести:

– Восьмой завет.

Слова рассекли холодный воздух и повисли над двором.

С самого первого дня в Обители нас заставляли зубрить Семь Заветов. Они были записаны в книгах, высечены в Зале Семи Огней и заучены каждым воспитанником до последнего слова.

Восьмого завета не существовало ни в книгах, ни в разговорах. И все же наставники поняли эти слова сразу. По двору прокатилась такая тишина, что я услышала собственный вдох. Лица вокруг застыли, взгляды изменились. А в следующее мгновение все пришло в движение. Они вскакивали с мокрых камней и один за другим выхватывали спрятанные под одеждой короткие клинки. Даже отсюда я видела, насколько они похожи на тот, что был у Гэвина в ту ночь, когда мы отправлялись через сон в поместье Уоллов.

Двор сорвался в ад.

Все происходило словно в тумане. Магистр Руарк – добродушный лекарь, еще недавно поивший меня отваром от лихорадки, – шагнул к сидевшей перед ним четырнадцатилетней сновидице. Без единого слова он ухватил ее за волосы, рывком запрокинул голову и выверенным движением провел клинком по горлу.

Девочка даже не успела вскрикнуть.

Те самые люди, которые годами учили нас контролировать дар, разбирали ошибки на занятиях и читали лекции о долге перед Морвеном, теперь хватали воспитанников за плечи, воротники и волосы, снова и снова повторяя одно и то же движение. Все происходило слишком быстро: блеск стали, рваные крики, дети, пытавшиеся отползти под чужими ногами.

Но подчинились приказу не все.

Наставница Кенна рухнула на колени и прижала к себе двоих плачущих детей, закрывая их телом. Один из профессоров шагнул к ней с поднятым клинком. Она успела лишь крепче обхватить младших, прежде чем удар пришелся ей в спину. Профессор выдернул клинок и оттолкнул ее тело ногой, открывая себе путь к детям. Он уже протянул к одному из них руку, когда обнаженные пальцы Эхны сомкнулись на его шее. Мужчина судорожно втянул воздух. Клинок выскользнул из ослабевших пальцев, а сам он обмяк и рухнул к ногам зеленоплащницы.

Крик вырвался из меня прежде, чем я успела вдохнуть.

– Уничтожить всех, кто поднял клинок на детей, – приказал Мархус.

Краем глаза я увидела, как преграда из тьмы рассыпалась, открывая проходы из двора. Воспитанники хлынули к выходам. Кто-то спасался сам, расталкивая остальных, а кто-то хватал младших: тащил их за руки, подхватывал под плечи или уносил на руках. В тот же миг Шед и Лилла рванули в толпу.

Рука Мархуса исчезла с моей талии. Он бросился следом и сбил с ног наставника, уже занесшего клинок над ребенком.

Грудь сдавило так, что стало трудно дышать. В голове крутилась одна отчаянная мысль: почему Мархус не покончит со всем разом? Он мог за несколько секунд вытянуть силу из каждого, кто держал оружие. Но сейчас выхватывал нападавших из толпы по одному. Шед обрывал жизни еще быстрее. Лилла создавала одно лезвие за другим, и каждое безошибочно находило цель.

Мархус перехватил преподавателя, занесшего нож над упавшим мальчиком, и сжал его запястье. Кость хрустнула, но добивать мужчину он не стал. Его взгляд уже был направлен за мою спину. В серых глазах не осталось ничего, кроме холодной, нечеловеческой ярости.

Почему он замер?

Ответ пришел вместе с холодом у горла. Чужая рука впилась в мои волосы, вынуждая запрокинуть голову. Пока я следила за Мархусом, кто-то подобрался сзади, затерявшись среди мечущихся людей.

Выпустив сломанное запястье, Мархус выпрямился во весь рост. Его кулаки сжались. Он подался вперед, и лезвие тут же надавило сильнее. Под подбородком обожгло болью, и ворот платья быстро пропитался кровью.

Вокруг продолжали бежать люди, сталкиваться, падать и кричать. Между нами мелькали плащи и испуганные лица, а Мархус стоял неподвижно. Затем медленно опустил руки, показывая человеку за моей спиной, что останется на месте.

– Проклятые дикари… – прошипел у меня за спиной знакомый голос, в котором я сразу узнала Алесту. – Что, захотелось крови одаренных, вот и повылазили из своей выжженной дыры?!

– Вы убиваете собственных воспитанников и все еще называете дикарями нас?

– Просто убей ее, – выдохнула я одними губами, зная, что он услышит.

Взгляд Мархуса оторвался от лезвия у моего горла и поднялся к моим глазам. На одно мгновение остались только мы двое и просьба, которую он прочел по моим губам.

– Не могу, Сновидица, пока ты стоишь между нами.

Алеста резко дернула меня за волосы. Сталь скользнула по рассеченной коже, углубляя порез. Боль вспыхнула так ярко, что перед глазами на мгновение потемнело, а по груди побежала новая горячая струйка. Колени подогнулись, но рука в моих волосах не позволила упасть.

– Хватит трепаться. Прикажи своим тварям остановиться.

Мархус не сводил с меня глаз.

– Шед. Лилла.

Они услышали.

Шед отступил от поверженного наставника, но клинок оставил наготове. Лилла тоже прекратила атаку, но осталась стоять вполоборота, чуть подавшись вперед, с поднятой на уровень груди рукой. Между ее пальцами темнели тонкие лезвия. Напротив нее наставник все еще держал оружие у горла упавшего юноши. Он смотрел на Лиллу, а она – на него. В ее взгляде читался молчаливый вопрос: кто успеет первым.

Несколько секунд никто не двигался. Наконец наставник отвел оружие от горла юноши и опустил руку. Лилла тут же перевела взгляд на следующего. Под ее немигающим взглядом остальные тоже начали опускать оружие. Еще недавно они беспрекословно исполняли Восьмой завет, а теперь стояли среди тел, стараясь не смотреть себе под ноги.

Двор словно застыл между двумя ударами.

Большинство воспитанников успело скрыться в переходах, и теперь на мокрых плитах особенно ясно проступил масштаб бойни: раненые лежали почти повсюду, но неподвижных тел было еще больше. Между ними оставались те, кто еще недавно нападал, и те, кто отбивал у наставников младших и более слабых. Одни по-прежнему сжимали отнятые клинки, не сводя глаз со взрослых, другие уже осторожно опускались возле раненых, стараясь остановить кровотечение.

Неподалеку магистр Дорн стоял на коленях возле одного из наставников, прижав пальцы к его шее. Спустя несколько секунд он убрал руку и поднялся. Его взгляд скользнул по двору, задержался на мне, а затем Дорн направился в нашу сторону.

Алеста мгновенно напряглась.

– Я на вашей стороне, наставница.

Она скосила на него глаза и зло усмехнулась:

– Поддерживаете Восьмой завет, Дорн?

– Разумеется. Нашу клятву скрепили Хранители.

– Что-то не видать вашего клинка.

– Выбили в драке.

Подойдя достаточно близко, Дорн резко перехватил лезвие голой рукой и одновременно толкнул меня в плечо, вырывая из хватки Алесты. Наставница рванула клинок на себя. Лезвие отсекло Дорну два пальца, и те упали на мокрые камни. В ту же секунду Мархус вытянул из нее силу. Высохшее тело Алесты рухнуло рядом.

Я потеряла равновесие и полетела на каменные плиты. Мархус подхватил меня за талию и прикрыл ладонью затылок. Он опустился вместе со мной на колени, не позволив удариться о камень, и тут же зажал рану на моей шее.

– Смотри на меня, Сновидица. Я тебя вытащу. Слышишь? Я не дам тебе умереть.

Я видела его лицо прямо над собой. В серых глазах горел страх, но я верила каждому слову. Мархус не стал бы лгать мне о таких вещах. Если он сказал, что вытащит, значит, так и будет.

За его плечом стоял Дорн, прижимая изувеченную руку к груди. Я успела бросить на него один короткий взгляд. Ненависть к нему никуда не исчезла. Но теперь рядом с ней стояло другое: Дорн только что спас мне жизнь.

Двор начал расплываться. Стены Обители качнулись, лица слились в бледные пятна, а голос Мархуса отдалился, хотя его губы оставались совсем близко. С каждым вдохом удерживать глаза открытыми становилось все труднее.

Последнее, что я услышала:

– Шед, тащи сюда кого-нибудь из зеленых плащей. Живо!

Воспитанники Крыла Лекарей переходили от одного раненого к другому: останавливали кровотечения и вливали силу в тех, в ком еще теплилась жизнь. Несколько дежурных сестер, нарушив Восьмой завет, работали не разбирая, кто перед ними – воспитанник, наставник или преподаватель.

Шед схватил одну из сестер за шиворот и рывком подтащил к Мархусу. Женщина увидела Мирену, кровь на ее шее и сразу поняла, чего от нее хотят. Она стиснула губы и покачала головой.

– Я не стану лечить подстилку неназванных.

Мархус даже не стал ей угрожать.

Женщина резко втянула воздух. Кожа на ее лице за несколько мгновений потускнела и плотно обтянула скулы. Тело усыхало прямо на глазах, словно из него разом вытягивали саму жизнь. Ноги подломились, и она рухнула на мокрые плиты.

Кто-то вскрикнул.

Лекари замерли, не убирая рук с чужих ран. Все взгляды обратились к высохшему телу дежурной сестры. Только одна девушка смотрела не на мертвую женщину, а на Шеда, который уже шел к ней. Она продолжала зажимать рану на груди мальчика, но с каждым шагом Шеда ее руки все слабее прижимались к ране, и кровь сильнее проступала между пальцами. Шед схватил ее, подтащил ближе и заставил опуститься на колени рядом с высохшим телом. Ее руки задрожали.

– Я сделаю, – прозвучал голос одного из парней в зеленой рубашке. – Отпустите ее.

Он пробирался между ранеными, прижимая ладонь к рассеченному предплечью. Оттеснив девушку в сторону, опустился на колени и принялся растирать ладони. Та воспользовалась моментом и осторожно отползла подальше.

– Я остановлю кровь и стяну края раны, – коротко сказал темноволосый парень, глядя Мархусу прямо в глаза. – Но с одним условием: вы прекратите убивать и покинете Обитель, как только я закончу.

– Мы уйдем, когда ты закончишь. Однако обещать, что больше никто не умрет, я не стану. Если кто-то снова поднимет клинок, я вмешаюсь. Мирена выросла здесь, и среди оставшихся есть люди, которыми она дорожит. Если я позволю им умереть, она мне этого не простит.

Брови парня заметно поползли вверх. Он коротко кивнул и перевел взгляд на рану.

– Уберите руку и дайте мне осмотреть рану.

Стоило Мархусу убрать руку, как кровь хлынула сильнее. Парень тут же прижал к ране ладонь.

– Понял, что ничего не понял. Ладно, обойдемся без осмотра, – нервно выдохнул он.

Неуверенность в его голосе заставила Мархуса насторожиться. Шед, стоявший рядом, тоже нахмурился, но вмешиваться не стал. Почти сразу от пальцев лекаря потекла энергия – теплая, плотная и чистая, без следов яда или враждебной силы. Мархус чувствовал, как она проникает в тело Сновидицы и стягивает поврежденные ткани.

Он следил за каждым движением темноволосого, готовый вмешаться при малейшем намеке на угрозу. Постепенно кровь перестала просачиваться между пальцами парня, дыхание Мирены выровнялось, а края раны сомкнулись, оставив красный рубец.

Парень вытер лоб тыльной стороной ладони.

– Рану я затянул, – тяжело выдохнул он, поднимая взгляд на Мархуса. – Но она истощена и потеряла много крови. Ей нужен покой…

Мархус поднял Мирену на руки. Рана под лопаткой тут же отозвалась резкой болью – он пошатнулся, но удержался, лишь крепче прижав Сновидицу к груди, после чего направился к центральной арке.

– …а не тряска на руках, – закончил парень. Его взгляд скользнул по спине неназванного и впился в торчащий из-под лопатки болт. На несколько мгновений лекарь застыл, глядя, как при каждом шаге подрагивает древко, а из-под него по кожаному жилету стекает кровь.

Шед и Лилла двинулись следом, но почти сразу остановились. По каменным плитам прошла едва заметная вибрация. Со стороны внешних ворот донесся ровный, быстро нарастающий гул двигателей. Через распахнутые створки во двор одна за другой въехали машины Замка Трех Печатей.

Тяжелые, черные, скрепленные рядами заклепок, они напоминали передвижные крепости на высоких колесах. Узкие смотровые щели темнели в скошенных лобовых листах, борта укрепляли железные ребра. Даже издали было ясно: эти твари созданы для охоты на неназванных.

– Блядь… – выдохнул Мархус сквозь сжатые зубы.

Первая машина еще не успела остановиться, когда на ее крыше одновременно вспыхнули прожекторы. Концентрированный белый свет ударил по глазам, проник под сомкнутые веки и острой болью вонзился в глубину черепа. Пальцы Мархуса сами сжались на теле Мирены.

Рядом глухо выругался Шед.

Почти сразу щелкнули арбалетные механизмы. Мархус резко отвернулся, заслоняя Мирену собой, но боли не последовало. Вместо нее за спиной раздался частый металлический грохот: болты один за другим врезались в возникшую перед ними стену тьмы.

Он почувствовал Лиллу раньше, чем увидел. Маленькое тело застыло в шаге за его спиной, руки были подняты, напряженно согнутые пальцы удерживали защиту. Тьма перед ней стояла глухой стеной, вспыхивая искрами при каждом попадании.

Мархус невольно усмехнулся.

Эта малявка не переставала его удивлять. Они не делили кровь и не были связаны узами побратимов, а Лилла все равно раз за разом прикрывала и его, и Мирену, хотя по законам Глубины не должна была этого делать.

Мархус опустил Мирену на плиты, придерживая за затылок, и только после этого выпрямился. Провел пальцами по закрытым векам, обернулся и вытянул руку.

– Убирай.

Лилла резко шагнула в сторону. Тьма осыпалась черными хлопьями и исчезла, не успев коснуться камней. Двери первой машины распахнулись. Бойцы еще выпрыгивали наружу, когда их лица начали стремительно усыхать, а кожа плотно натянулась на скулах. Защитные костюмы обвисали на иссушенных телах, и один за другим они падали на камень.

Двигатель захлебнулся и умолк. По бронированным бортам побежала ржавчина. Черный металл тускнел, покрывался серыми пятнами и мелкими трещинами. Заклепки одна за другой выскакивали из гнезд. Колесные ободы просели под весом корпуса, словно за несколько мгновений металл пережил несколько столетий.

Ось лопнула с сухим треском. Корпус завалился набок, а из открытой двери выпала высохшая рука.

Однако прежде, чем сила Мархуса коснулась второй машины, на ее крыше выдвинулись короткие цилиндры с широкими раструбами. Резонансный импульс прошел по двору, вонзился в кости и сжал затылок ледяными тисками. Мархус потерял равновесие и опустился на одно колено. Болт качнулся в ране, наконечник царапнул кость, и из-под лопатки хлынула горячая кровь.

– Да чтоб вас всех наркар скрутил, – выругался Шед сквозь зубы.

– Жестоко, – нервно выдохнула Лилла.

Бойцы покинули вторую машину, выбежали с обеих сторон и быстро рассредоточились по двору. Мархус поднял голову. Фигуры расплывались перед глазами. Он выбрал ближайшего бойца и попытался вытянуть из него силу, но силуэт раздвоился, сместился и исчез из поля зрения.

– К зданию, – хрипло приказал Мархус, подхватывая Мирену под плечи. – Отступаем.

Шед шагнул вперед, закрывая Мархуса собой. Один болт скользнул по его плечу, вспоров кожу, второй он отбил коротким движением клинка. Лилла вскинула обе руки. Между пальцами вытянулись тонкие темные лезвия. Первые два сорвались и понеслись к бойцам. Один успел пригнуться, второй дернулся и рухнул, зажимая рассеченное горло. Лилла попыталась создать еще несколько лезвий, но тьма не удержала форму.

В следующий миг Лилла вскрикнула. Правая нога подломилась, и она рухнула набок, с размаху ударившись плечом о мокрые плиты. В бедро по самую втулку вошла стальная капсула.

– Что за… – прорычала она, схватилась за капсулу и рывком выдернула ее из мяса.

По ноге разлился раскаленный жар, рванул вверх по венам и обжег живот. Лилла выгнулась от боли и сорвалась на хриплый крик.

Шед рванул к ней сразу. Упал рядом на колени, перехватил Лиллу за плечи и приподнял.

– Шед, эта дрянь блокирует силу! – выдохнула она сквозь стиснутые зубы. – Нахрен все перекроет! Не дай им добраться до Мархуса.

Мархус качнулся. Точно такая же стальная капсула вонзилась ему глубоко в плечо. Он судорожно втянул воздух, вены на шее вздулись. Ноги подломились, и демон тяжело осел на мокрые плиты, до последнего не выпуская Мирену из рук.

Шед бросил взгляд на Мархуса.

– Какого хрена сомневаешься? Вытаскивай пару. Побратим подождет, – прохрипел Мархус, напоминая закон, переживший самого Гиштара.

Шед застыл на долю секунды, глядя на своего побратима.

– Свали уже нахрен! Бесит твоя рожа.

Шед больше не колебался. Он отбил летящее в него жало, метнул клинок в одного из бойцов, подхватил Лиллу, закинул ее на плечо и рванул к ближайшей арке. Кто-то попытался преградить ему путь, но Шед снес его плечом и исчез в глубине Обители.

За спиной Мархуса двое бойцов подняли арбалеты. Он с трудом поднял руку и сосредоточился на человеке, приближавшемся к Мирене. Тот споткнулся, схватился за горло и захрипел, однако Мархус не успел осушить его до конца. Сапог ударил демона в лицо. Голову резко отбросило в сторону.

На него навалились сразу трое. Перевернули на живот. Один прижал ботинком поврежденное плечо, и болт под лопаткой вошел глубже. Другой выкрутил руки за спину и стянул запястья жесткими ремнями. На голову набросили плотную ткань.

– Это и есть проводник? – спросил кто-то рядом.

Один из бойцов подошел к Мирене и, судя по звуку, ткнул ее носком ботинка.

– Она без сознания.

– Тащи в машину. Вы двое, найдите громилу. Не сможете взять живым, убейте. Ты найди Стратмора. Старый ублюдок должен ответить за то, что вызвал нас и не сообщил о неназванных. Из-за его молчания мы потеряли целую машину и людей!

– Есть, командир Старрак.

Шаги быстро разошлись в разные стороны. Несколько человек направились к зданию, остальные подхватили Мирену и понесли к машинам. Через несколько мгновений рядом снова раздался низкий голос командира:

– Живой? Идти сможешь?

– Смогу, командир, – выдавил боец. Голос срывался, дыхание сбивалось после каждого слова.

– Тогда вызывай подкрепление. Пусть оцепят Обитель, перекроют ворота и все подземные выходы. Ни одного одаренного наружу не выпускать. И… воды, что ли, выпей.

– Есть.

Двое бойцов подхватили Мархуса под плечи и потащили к машине. Его тело повисло на их руках, тяжелое и совершенно бесполезное. Ноги безвольно волочились по мокрым плитам, колени скребли по камню. При каждом рывке болт раздирал рану, однако боль уже с трудом пробивалась сквозь раскаленную тяжесть, заполнившую мышцы.

У машины бойцы приподняли его и бросили на пол салона. Мархус ударился поврежденным плечом о металл. Боль прострелила грудь насквозь, во рту появился вкус крови. Один из бойцов забрался внутрь, ухватил его за плечи и потащил глубже. Тело тяжело заскользило по металлическому полу.

Охренеть… Последний раз его так безжалостно и, сука, технично поимели, когда Намхуль вонзила ему кинжал в грудь по самую рукоять. Но там, блядь, хотя бы было удовольствие. Темная страсть, жадные и безжалостные ласки, от которых он рычал, чувствуя, как напряжение стягивает низ живота все туже.

А здесь?

Здесь его поимели без всяких предварительных ласк. Лишили силы, обездвижили и бросили мордой в пол. И он ничего не мог с этим сделать.

Он уже успел отвыкнуть от этого мерзкого чувства. Еще бы. За последние несколько сотен лет никто не бросал ему нормального вызова. Владыка Иркалла, перед которым вся Глубина вставала на колени, мог считать достойными противниками разве что собственную скуку и чужую тупость.

Жаль только, что приступы тупости у Анзу случались значительно реже, чем хотелось бы. В последнее столетие он и вовсе предпочитал испытывать терпение Мархуса издалека, прекрасно помня, чем закончились их прежние попытки оспорить его власть в открытом поединке. Мархус превращал его в гербарий и оставлял лежать на камнях, пока в высохшее тело не возвращалось достаточно сил, чтобы отползти. Иногда, ради разнообразия, вешал на стену. Убить Анзу он тоже мог, но тогда в подземельях стало бы совсем скучно. Что до остальных, никто больше не пытался оспаривать его власть.

Поэтому особенно унизительно было проиграть людям, которых он даже врагами не считал. Он собирался забрать Мирену, прихлопнуть пару самых смелых и уйти. В итоге прихлопнули его самого – да так, что мысли расползались, едва успев оформиться.

Мирена.

Блядь, вот же кретин…

Он не только не защитил Мирену, но сам подверг ее еще большей опасности.

Он был демоном. За свою долгую и в целом бесполезную жизнь Мархус не раз оказывался на грани смерти. Но кости срастались, плоть затягивалась, сила возвращалась, и всякий раз он поднимался еще крепче, злее и опаснее, чем прежде.

Но Мирена…

Мирена была человеком.

И вот это пугало по-настоящему.

Круг давал ей доступ к его энергии, усиливая ее дар. Закрывал сознание, передавал чувства и боль. А еще накладывал наркар, после чего у особенно настойчивых ублюдков неделями не вставал хрен. На людей он действовал еще жестче: их слабой жизненной энергии не хватало даже на то, чтобы остаться в сознании. Вот за это Мархус Круг уважал особенно.

Но, сука, человеческие кости крепче он не делал. Не отводил болты и клинки. Не спасал от огня и от тех, кто захочет выяснить, на что на самом деле способен дар проводника.

От этой мысли внутри все вспыхнуло таким диким огнем, что Мархус едва не захлебнулся собственной желчью. Он напряг плечи и попытался развести запястья в стороны. Жалкие полосы обработанной кожи, укрепленные металлическими нитями. В обычном состоянии он разорвал бы их одним движением, даже не задумавшись. Сейчас ремни лишь глубже врезались в кожу.

Больше не произошло ничего.

Мархус стиснул зубы и со всей силы ударил лбом в металлический пол.

Меня разбудил сильный толчок. Машину тряхнуло, голова ударилась о металлический пол, и я резко открыла глаза. Несколько секунд я просто лежала, слушая гул двигателя и шум воды где-то совсем близко.

Почему-то я была уверена, что проснусь в его объятиях. Но, похоже, удача окончательно от меня отвернулась.

Я попыталась пошевелиться, но руки за спиной стягивали жесткие ремни. Медленно подняла голову. Напротив сидели двое бойцов с арбалетами на коленях. Они смотрели на меня без всякого интереса и никак не отреагировали, когда я подтянула ноги и села, опираясь плечом о борт.

Мархуса рядом не было.

Зато форма этих двоих сразу бросилась в глаза. Она совсем не походила на ту, что носили стражники на башне. Другой покрой, никаких отличительных знаков. Кто они такие и откуда вообще взялись? Замок Трех Печатей? Или Совет успел так быстро отреагировать на появление неназванных в Обители?

Я попыталась восстановить последние минуты, но память обрывалась на лице Мархуса. Возможно, ему пришлось отступить, чтобы вернуться за мной позже. Вот только верилось в это с трудом. Мархус пересек половину Морвена, чтобы забрать меня. А теперь отступил? Да еще вместе с Шедом и Лиллой, которые до сих пор казались мне почти неубиваемыми. Что вообще могло заставить их уйти?

Я прислушалась к связи, пытаясь уловить хотя бы слабый отклик, но не почувствовала ничего. Тогда закрыла глаза и представила наши узы тем самым коридором. Мысленно шагнула вперед. Но сколько бы я ни шла, впереди оставалась только темнота. Ни его ярости, ни боли, ни даже привычного ощущения чужого присутствия.

От этой пустоты стало по-настоящему страшно. Мне хотелось почувствовать его злость. Раздражение. Даже боль. Сейчас я была готова принять что угодно, лишь бы понять, что Мархус все еще жив.

Я вспомнила слова Мезиры, но мысль не успела толком оформиться, как я сама ее оборвала.

Мархус жив.

Я вцепилась в эту мысль и решила держаться за нее до последнего вздоха.

Машина повернула, и в узкой смотровой щели на мгновение показался огромный валун, вросший в землю у самой дороги. За ним тянулся густой лес; между влажными стволами темнели камни и полосы мха. На следующем повороте в щели осталось лишь низкое серое небо. Шум воды усилился, и я поняла, что нас везут вдоль реки.

Снаружи заскрежетали цепи, заработал подъемный механизм, и тяжелая решетка поползла вверх. Машина въехала под каменные своды и остановилась. Один из бойцов поднялся, отодвинул засов и распахнул двери. Меня вытащили наружу. Ноги подогнулись, но конвоир удержал меня за локоть.

Из соседней машины вышел командир. Он был уже немолод, но держался прямо, с военной выправкой. Темные волосы, тронутые сединой, были зачесаны назад и влажно прилипали к вискам. Широкое тяжелое лицо прорезали глубокие складки у рта, а густые усы делали его еще неприятнее.

– Неназванного в лабораторию. Проводника на нижний ярус, – скомандовал он своим бойцам. – Полный отчет через два часа. Последовательность применения средств, результат каждого этапа. Отдельно запишите все наблюдения по неназванным, даже если это всего лишь предположения.

Старрак остановился напротив меня и, глядя прямо в глаза, добавил:

– Теперь у нас есть живой образец, а значит, появился шанс выиграть эту войну. Мы не должны упускать эту возможность.

Меня увели прежде, чем я успела увидеть неназванного. Я до последнего выворачивала шею, пытаясь заглянуть назад, но так и не поняла, кого доставили в лабораторию. Шеда? Мархуса? Насколько тяжело он был ранен?

Коридор нижнего яруса встретил меня холодом и полной тишиной. По обе стороны тянулись узкие камеры. За массивными решетками сидели настолько изможденные люди, что многие почти не походили на живых.

Я запретила себе думать о том, что ждет меня. Все мысли сводились к одному: нужно выяснить, кто из них находится в лаборатории.

Меня втолкнули в камеру и развязали руки. Тяжелая дверь захлопнулась, щелкнул засов. Конвоир остался снаружи. Потирая затекшие запястья, я взглянула на человека в камере по другую сторону широкого прохода. Он прислонился к стене, опустив голову, и даже не пошевелился, хотя наверняка слышал, как меня привели.

Старрак вернулся спустя четверть часа. Вошел в камеру и остановился прямо передо мной.

– Ты весьма основательно испортила мне день, – сказал он. – Сегодня я потерял больше людей, чем за все предыдущие годы службы.

– Неназванный, которого вы пленили… у него был шрам на лице? – осторожно спросила я.

Старрак шагнул вперед так быстро, что я не успела отшатнуться. Его пальцы сомкнулись на моем горле, затылок больно ударился о мокрый камень.

– Здесь вопросы задаю я, – произнес он, почти касаясь моего лица. – Твое дело – отвечать. Поняла?

Я заставила себя кивнуть.

Старрак еще несколько секунд смотрел мне в лицо, затем отпустил и посмотрел в сторону конвоира.

– Знакомься. Якорь. Думаю, объяснять, зачем он здесь, не требуется.

Не требовалось. Я училась в закрытой школе для одаренных и прекрасно знала, что представляют собой якоря. Они могли сознательно подавлять или ослаблять способности других одаренных.

Я посмотрела на мужчину. Он стоял в дверном проеме, перекрывая выход, и открыто разглядывал меня. Высокий, широкоплечий, в такой же темной форме. В руках он держал сверток из грубой серой ткани – очевидно, одежду, приготовленную для меня.

Желудок неприятно сжался.

Старрак заметил мой страх, и его усмешка стала шире.

– Оставлять без контроля проводника опасно. Оставлять без контроля проводника, связанного с неназванным, равносильно самоубийству. Так что привыкай. Теперь вы будете проводить вместе много времени.

Как только Старрак ушел, конвоир швырнул мне под ноги длинную серую рубаху из грубого льна.

– Переодевайся.

– Выйдите, пожалуйста, – осторожно попросила я, но с места не сдвинулась.

Тогда он подошел вплотную, вцепился в край корсажа и резко рванул. Застежки одна за другой сорвались, и корсаж распахнулся. Не давая мне опомниться, он ухватил ткань платья вместе с сорочкой и несколькими сильными рывками разодрал их почти до пояса. Я только успела судорожно втянуть воздух, когда он склонился ближе и смял грудь ладонью.

Я вскрикнула и обеими руками уперлась ему в грудь. Толкнула изо всех сил, но он даже не качнулся. Под ладонями чувствовалась твердая ткань формы и тяжелое, неподвижное тело.

– Давно сюда таких не заносило, – протянул он с довольной усмешкой. – Мягкая и пахнешь обительским мылом. Небось еще и нетронутая.

Его пальцы сжались сильнее. Грудь обожгло резкой болью. Я процедила сквозь зубы ругательство и ударила его по запястью, пытаясь сбить руку.

Усмешка исчезла. Он перехватил мое запястье, одним движением развернул меня спиной и вдавил в стену.

– Стой смирно, если не хочешь, чтобы я добавил тебе пару синяков на память.

– Я все расскажу командиру, – прошипела я.

– Рассказывай, – усмехнулся он, задирая подол. – Старраку нужен твой дар. До всего остального ему нет дела. Думаешь, мы тут только караулы меняем да ваши допросы слушаем? Служба у нас дерьмовая. Должно же от нее быть хоть какое-то удовольствие.

– Остановись. Если неназванный узнает, он тебя уничтожит.

– Твой неназванный сейчас не способен пошевелить даже пальцем.

Одной рукой он удерживал меня за талию, другой потянулся к застежке своих штанов. Я резко откинула голову назад. Затылок врезался ему в лицо. Он выругался, но тут же швырнул меня на пол. Я не успела даже вдохнуть, как он вцепился в мои волосы и рывком запрокинул мне голову. Навалившись сверху, он прижался ртом к моим губам, заглушая крик.

В следующее мгновение его тело обмякло и всей тяжестью навалилось на меня. С трудом столкнув его на пол, я отползла к стене. Несколько секунд смотрела на него, не понимая, что произошло. Потом вспомнился Гэвин. В ту ночь его взгляд тоже погас сразу после поцелуя. Тогда я не придала этому значения, решив, что он просто потерял равновесие после того, как я его оттолкнула. Память тут же потянула меня дальше, к его телу, лежащему на мокрых камнях, но я оборвала ее.

Не сейчас. Сначала нужно выбраться и найти Мархуса.

Понимая, что платье уже не спасти, я сбросила его, подхватила с пола серую рубаху и натянула ее через голову. Затем перевернула конвоира на спину и прижала пальцы к его шее. Пульс был. Я скользнула взглядом по его поясу и выругалась. Ключей не было. Следовало заметить это раньше, но страх заставил меня смотреть только на его лицо и руки.

Зато из голенища правого сапога торчала рукоять короткого клинка. Я вытащила его и несколько мгновений просто сидела, глядя на лезвие.

Если он очнется раньше, чем я успею погрузиться в сон, то поднимет тревогу. Если я пощажу его, то собственными руками уничтожу единственный шанс добраться до Мархуса и с его помощью выбраться отсюда.

Я опустилась на колени рядом с якорем и перехватила рукоять обеими руками. Пальцы дрожали так сильно, что клинок ходил ходуном.

Он только что пытался тебя изнасиловать. Так какого демона ты медлишь?

Я занесла клинок и с размаху вонзила его в грудь, между ребрами. Сделав глубокий вдох, подняла голову и встретилась взглядом со стариком в камере напротив. Он наблюдал за мной сквозь решетку. В его провалившихся глазах читалась глухая жалость, но он не позвал охрану.

Я отвернулась от тела и легла на пол у стены. Стоило закрыть глаза, как возвращались его лицо, пальцы в моих волосах и сопротивление чужой плоти под клинком. Заснуть не получалось. Тогда я снова принялась повторять детскую страшилку, пока знакомые слова не вытеснили остальные мысли. Дыхание выровнялось, шум воды отдалился, и сознание провалилось в темноту.

Оказавшись во тьме, я сразу потянулась к Мархусу. Но голос командира заставил меня остановиться прежде, чем проход успел раскрыться. Я оставила лишь узкую связь с реальностью – достаточную, чтобы слышать разговор, не выдавая своего присутствия.

– Знаешь, что это? – спросил Старрак.

– Судя по твоему голосу, что-то, чем ты очень гордишься, – ответил Мархус, с трудом выговаривая слова. Его дыхание было тяжелым и неровным. Каждый вдох давался ему с усилием и сопровождался коротким хрипом.

– Кровь Хранителя. Очищенная и доведенная до нужной концентрации.

Я услышала шаги.

– Забавно, правда? – начал Старрак. – Мы веками совершенствовали Световую сеть, создавали ослепляющие лучи и перевозные резонансные пушки, а лучшим средством против вас так и осталась кровь Хранителей.

– Редкий ресурс. И восстанавливается слишком медленно, – выдохнул Мархус.

– Ты хорошо осведомлен.

Мархус тяжело вдохнул; в груди раздался влажный свист.

– Поэтому тебе нужен более сильный препарат. Я для тебя – материал для исследований. И ты надеешься, что я окажусь достаточно крепким, чтобы ты успел провести свои опыты до того, как я отдам Бездне кости, – закончил Мархус.

Старрак промолчал.

– Что такое? – хрипло спросил Мархус. – Я перескочил ту часть, где ты несколько часов объясняешь мне, насколько все безнадежно? Я пугаюсь, а ты наслаждаешься собственной важностью.

Старрак снова не ответил.

Мархус с трудом втянул воздух.

– Можешь все равно произнести свою речь. Я сделаю вид, что боюсь.

Послышался сухой хруст стекла, затем короткие шаги. Цепи дернулись и натянулись, и Мархус зашипел от боли.

– Ты лежишь прикованный к столу, захлебываешься собственной кровью и все еще смеешь язвить. Но я тоже кое-что знаю о глубинных. Например, что ты выбрал эту девчонку для себя. Посмотрим, сколько в тебе останется спеси, когда мои люди пустят ее по кругу.

– Думаешь, ты лишил меня зрения, и теперь тебе ничего не угрожает? – заговорил Мархус, и в его голосе не осталось ни боли, ни хриплой насмешки. Только обжигающий холод. – Я запомнил твой запах. Не хочу перепутать тебя с остальными, когда начну сдирать с вас кожу.

Последние слова он произносил все медленнее. Препарат уже действовал. Паузы между фразами становились длиннее, дыхание – тише.

– А тебя… оставлю напоследок.

Мархус замолчал. Разумнее всего было уйти, найти Шеда и Лиллу и вернуться вместе. Да, я едва была с ними знакома и понятия не имела, где они и почему бросили Мархуса, но других вариантов у меня не было.

Я потянулась к образу Шеда. Тьма откликнулась, но сквозь нее проносились лишь обрывки: блеск камня, метнувшаяся перед глазами ветка, смазанная полоса травы, вспышка темного неба. Ни один образ не задерживался достаточно долго, чтобы я поняла, где он находится. С Лиллой тоже не сложилось.

– Очнется – введешь еще пять миллилитров, – вернул меня в реальность голос Старрака.

– Понял.

Я услышала лязг металлической решетки и удаляющиеся шаги. Осторожно приоткрыла у стола с инструментами проход шириной в ладонь и, не покидая тьмы, протянула руку. Пальцы скользнули по холодному металлу и сомкнулись на рукояти узкого медицинского ножа.

Я посмотрела на нож и впервые поняла, что больше не боюсь стать похожей на Мархуса. Раньше его жестокость пугала меня. Я принимала его защиту, но каждый раз вздрагивала от методов, к которым он прибегал. Теперь он лежал на камне, истекая кровью, а между ним и жизнью стоял враг. И впервые внутри не осталось места для жалости.

Мархус был моим мужчиной. Моим.

В этот момент я выбрала его целиком. О том, смогу ли потом с этим жить, подумаю, если это «потом» вообще наступит.

Охранник стоял ко мне спиной, рассматривая зажатую между пальцами ампулу. Я раскрыла проход у самого его плеча и, прежде чем успела передумать, вонзила нож ему в шею. Лезвие увязло в плоти, и я изо всех сил рванула его от себя и отшатнулась обратно во тьму. Охранник дернулся, выронил ампулу и обеими руками схватился за горло. Развернулся, но меня уже не увидел. Кровь хлынула между пальцами. Он рухнул на пол и еще некоторое время судорожно пытался вдохнуть, пока не затих.

Только тогда я вышла из прохода.

Мархус лежал на широкой каменной платформе. Запястья и щиколотки стягивали тяжелые кандалы. От них цепи проходили через кольца в основании платформы и тянулись к стенам. Под спиной растеклась кровь; по краям она уже подсохла и пристала к камню. Грудь поднималась едва заметно, каждый вдох сопровождался влажным хрипом. Но страшнее всего выглядели его глаза: вокруг век тянулись глубокие порезы, склеенные подсыхающей, почти черной кровью.

– Мархус… – Имя сорвалось с губ почти беззвучно. Я провела пальцами по его виску, осторожно убирая с лица слипшиеся от крови волосы. – Потерпи. Я сейчас выведу тебя.

Я призвала тьму. Она просочилась сквозь стены, поднялась из пола, скрыла тело охранника и подступила ближе. Сомкнулась вокруг нас плотным коконом, скрыла каменную платформу и обволокла Мархуса целиком. Потом скользнула вдоль цепей к кольцам, словно искала разрыв между звеньями, чтобы сомкнуться. Но кольца были намертво вбиты в камень. Тьма дрогнула, отступила и распалась.

– Нет.

Я попробовала еще раз, потом еще – пока не поняла: в мир сна нельзя перенести то, что физически закреплено здесь. По щекам уже текли слезы. Я убрала ладонь с его груди и вытерла лицо запястьем.

– Подожди, – прошептала я. – Я что-нибудь придумаю. Я сниму эти проклятые цепи.

Но прежде чем тьма успела сомкнуться вокруг меня, за спиной прозвучал голос Старрака:

– Уйдешь – и я введу ему еще одну ампулу. Сердце выдержит. А вот рассудок – вряд ли.

Подступившая тьма дрогнула и рассыпалась.

Уголок рта Старрака едва заметно дернулся.

Я не двигалась. Командир открыл решетчатую дверь и вошел внутрь. Носком сапога уперся охраннику в плечо и перевернул его на спину. Старрак присел на корточки, несколько секунд разглядывал рваную рану на шее парня, а затем перевел взгляд на узкое лезвие в моей руке.

– Допустим, ты открыла проход достаточно близко и застала его со спины. Эта смерть мне понятна. Но в камере с тобой я оставил сильного якоря. Рядом с ним ты не смогла бы воспользоваться даром. Как ты вышла?

Он на мгновение замолчал, внимательно вглядываясь в мое лицо.

– Его ты тоже убила?

Я не ответила.

Он поднялся. Задержал взгляд на ноже в моей руке, после чего нахмурился.

– В Доме Семи Обетов начали преподавать боевую подготовку? Или я чего-то не знаю о твоем даре?

Я снова промолчала.

Старрак переступил через тело и подошел к столу с инструментами. На металлическом подносе лежали ампулы, зажимы, свернутые полосы ткани и несколько шприцев. Он выбрал одну ампулу, надломил тонкое стеклянное горлышко и взял шприц.

Я следила за его пальцами. Прозрачная жидкость медленно поднялась внутри цилиндра. Старрак подержал шприц иглой вверх, выпустил воздух и повернулся к Мархусу. Я шагнула наперерез и встала у края платформы. Колени дрожали после камеры, перехода и двух убийств. Нож казался слишком легким для оружия, которым можно остановить взрослого мужчину с военной подготовкой. Но я заставила себя поднять его выше.

Он остановился передо мной.

– Вот как. Дом Семи Обетов дал тебе кров, еду и возможность развивать способности среди таких же, как ты. Каждый из вас обходится казне в огромные деньги. А теперь, когда Морвен истекает кровью и пришло время вернуть стране хотя бы часть вложенного, ты закрываешь собой врага от человека, который пытается закончить эту войну.

В следующее мгновение Старрак перехватил мою руку, резко вывернул кисть и заставил пальцы разжаться. Я вскрикнула, нож звякнул о камень. Он схватил меня за ворот рубахи, рванул к себе и удержал так близко, что я чувствовала его дыхание.

– Ты вообще осознаешь, что они делают с Морвеном? – процедил он, сильнее сжимая ткань у меня на груди. – Больше двадцати башен уничтожено. Счет погибших уже идет на тысячи. А ты стоишь здесь и защищаешь его?

От каждого слова становилось только хуже. Я до сих пор не знала, зачем неназванные пришли в Морвен и за что здесь умирают люди. А поступки Мархуса и вовсе не поддавались никакому объяснению. Но разбираться в этом сейчас было поздно.

– Ты довольно молчалива, – произнес он. – Но ничего. Я знаю, как тебя разговорить.

Его пальцы разжались. Я отступила на полшага и уперлась бедром в край платформы. Дальше отступать было некуда.

– Я буду задавать вопросы. Твое дело – отвечать быстро и предельно честно. Если я усомнюсь хотя бы в одном твоем ответе, я вколю ему этот препарат.

Старрак поднял шприц на уровень моих глаз.

– Как только раствор попадет ему в кровь, его начнет скручивать прямо на твоих глазах. Сведет руки и ноги, выгнет спину, стянет грудную клетку так, что каждый вдох будет даваться через боль. А с его болтом, застрявшим в мясе, каждая судорога будет дергать уже поврежденные мышцы, смещать болт, растягивать края раны и усиливать кровотечение. Он будет харкать кровью, но боль не даст ему даже потерять сознание.

Я сжала онемевшими пальцами подол рубахи. Похоже, Мархуса Старраку так и не удалось напугать. Зато со мной он наконец добился нужного эффекта.

– Спрашивай.

– Когда переносишься, тело исчезает? – задал он первый вопрос.

– Да.

– Вижу, ты способна переносить одежду. Значит, можешь переносить и другие предметы?

– Только то, что могу удержать в руках, – соврала я, не моргнув и глазом, осторожно проверяя, знает ли он правду о границах моего дара.

Судя по его реакции, ложь осталась незамеченной.

– Поэтому тебе не удалось его забрать? – Он качнул головой в сторону Мархуса.

– Да. Он слишком тяжелый.

– Как выбираешь место выхода?

– По человеку, – ответила я. – Я должна знать его в лицо. Только тогда смогу открыть к нему проход.

О том, что мне достаточно изображения места – фотографии, гравюры, рисунка или даже чеканки на монете, – я промолчала. Судя по тому, как внимательно Старрак принимал мои ответы, живого Проводника здесь либо никогда не изучали, либо это было очень давно.

– Во сне ты чувствуешь боль?

– Да.

Старрак отложил шприц прямо на каменную платформу, у самого плеча Мархуса, и достал из чехла на поясе короткий тонкий клинок.

– Запястье.

Прежде чем я успела отшатнуться, он схватил меня за руку, дернул на себя и быстрым, точным движением сделал надрез. Вспыхнула острая боль, но на этот раз я удержала крик. По коже потекли алые струйки. Старрак размазал выступившую кровь по коже большим пальцем и с силой надавил прямо на разрез, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Боль пробила до самого плеча. Сон дрогнул. На краю поля зрения зашевелилась темнота, расползаясь неровными пятнами.

Старрак сразу это заметил. Его взгляд метнулся к черноте и проследил за ее движением. Давление усилилось.

Я дернулась. Ноги подогнулись, и я просела, едва не упав на колени.

Темнота тут же отозвалась. Она потянулась ближе, собираясь вокруг моего тела плотнее, почти касаясь кожи.

Старрак не отпускал меня еще несколько секунд.

– Значит, боль влияет на сон, – подытожил он, отпуская мою руку. – Выходит, во сне тебя можно ранить. И можно убить.

– Да, – глухо выдохнула я и стиснула зубы, заставляя себя удержаться во сне. Только когда чернота перестала тянуться ко мне и начала понемногу распадаться, я вспомнила о ране и прижала ладонь к запястью.

– Проснешься с раной?

– Да.

– Сознание можешь переносить отдельно от тела?

– Нет. Только себя целиком.

– Плохо, – произнес он, все еще удерживая в руке клинок. – Сколько времени можешь держать переход?

– Пока хватает сил и сон не распадается.

– От чего он распадается?

– От боли. От истощения. Иногда меня выбрасывает резкий звук.

В коридоре раздались быстрые шаги. Решетчатая дверь распахнулась, и в лабораторию вошли трое бойцов. Первый остановился на пороге, двое остальных разошлись по сторонам.

– Командир, якорь мертв. Заколот собственным клинком. Камера заперта. Проводник…

Он посмотрел на меня, затем на тело охранника у стены и снова на Старрака.

– Проводник здесь, – закончил за него Старрак. – И уже давно под моим контролем.

Откуда-то сверху донесся далекий, приглушенный звон колокола. Я подняла взгляд на Старрака и по тому, как сразу изменилось его лицо, поняла: этот сигнал предназначался не для смены караула.

Через несколько минут в лабораторию вбежал еще один из бойцов.

– Неназванные атаковали внешний периметр.

Я выпрямила спину и сделала глубокий, жадный вдох, впервые за долгое время почувствовав, как тугой узел внутри немного ослабевает. Шед. Лилла. Они пришли за ним.

Старрак заметил мою реакцию и усмехнулся.

– Рано радуешься. Ивор, узнай обстановку и доложи лично мне. Остальные – на верхний ярус. По возможности брать живыми. Мне нужен материал для исследований.

Бойцы сорвались с места, а Старрак остался в нескольких шагах от меня, ни на мгновение не выпуская меня из виду.

– Неназванным не пробиться внутрь, – сказал он. – Эта крепость не зря носит такое название. Световые установки и резонансные пушки стоят по всему внешнему периметру. А у гарнизона достаточно парализующих капсул, чтобы подавить любое вторжение.

Я смотрела на его жесткие усы и сухие губы, мысленно перебирая варианты. В голове крутилась нелепая мысль: нужно каким-то образом заставить Старрака меня поцеловать и надеяться, что с ним случится то же, что с якорем. Тогда он перестанет быть проблемой.

Зарница, наверное, это будет самая мерзкая просьба, которую ты когда-либо слышала от своих воспитанников, но не могла бы ты… – закончить мысль я не успела.

Замок содрогнулся. Удар был такой силы, что по стене за спиной Старрака побежала трещина. С потолка на каменный пол посыпались пыль и мелкая крошка.

Я вскинула голову. Даже представить было страшно, что должно было произойти наверху, чтобы заставить дрогнуть такую толщу камня.

– Что будешь делать, если твоя хваленая оборона не удержит их?

Старрак оскалил зубы в подобии улыбки.

– Гарнизон откроет аварийные шлюзы. Вода пойдет по нижним ярусам и затопит лаборатории и камеры до самого потолка. Вы оба захлебнетесь раньше, чем неназванные успеют сюда добраться.

Дверь распахнулась, и в лабораторию ввалился окровавленный боец.

– Командир! Резонансные установки уничтожены. Все разом. Внутренний периметр прорван. Они уже в крепости.

Старрак не стал тратить время даже на ругань.

– Открыть шлюзы и запустить аварийный сброс, – приказал он.

А затем с холодным бешенством шагнул к платформе и занес клинок над грудью Мархуса.

Я еще не успела осознать, что происходит, а тело уже сорвалось с места. Я бросилась наперерез.

Клинок вошел мне в плечо почти по самую рукоять. Боль ударила так резко, что из легких вышибло воздух. Темнота мгновенно рванулась к телу, сомкнулась вокруг меня и вытолкнула из лаборатории.

Последним сквозь нарастающий шум в ушах пробился голос Старрака:

– Уходим! Немедленно! Нужно успеть покинуть…

Перед глазами уже проступали знакомые, пропитанные сыростью стены камеры, на полу обретало очертания тело мертвого якоря, а тьма стремительно истончалась, готовая окончательно схлопнуться и выбросить меня обратно в реальность.

Нет! Не смей! Назад!

Крик родился где-то внутри и на мгновение перекрыл даже боль в плече. Я изо всех сил потянула тьму на себя, не позволяя ей рассеяться.

Тьма никогда не была материальной, за нее нельзя было ухватиться руками. Но сейчас я вцепилась в нее всем, чем могла: волей, взглядом, дыханием, руками. Пальцы судорожно сжимали пустоту, пока она вдруг не начала уплотняться вокруг кистей и запястий, давая мне опору.

И только когда черное пространство сна приняло меня целиком, я опустила голову и позволила рукам бессильно опасть.

Кровь толчками выплескивалась из глубокой раны, пропитывая серую рубаху. Пространство сна дрожало и плыло, а с каждым ударом сердца удерживать его становилось труднее. Сознание уже мутилось от боли и потери крови.

Я знала, что время снаружи почти остановилось, но для меня это ничего не меняло. Я могла потерять сознание в любую секунду, и тогда…

Наркар, мне плевать, что будет тогда. Я должна успеть вытащить Мархуса.

Первой я подумала о Мезире. Она могла собрать людей. Я даже дернулась открывать портал, но почти сразу поняла, насколько это бесполезно. Мне нужны были опытные бойцы вроде Шеда, а где их искать в Иркалле, я понятия не имела. Пока Мезира соберет помощь, лабораторию уже затопит.

Черное пространство снова начало сжиматься с одной стороны и расползаться с другой. На мгновение мне показалось, что переход сорвется, а меня снова выбросит в камеру.

Нужно было найти того, кто сможет добраться до Мархуса прямо сейчас.

И пока тьма еще хоть как-то мне подчинялась, открыла другой проход.

– Ишари! – крик вырвался из клубящейся посреди базальтовых плит тьмы.

Перед глазами лежали знакомые влажные плиты внутреннего двора Золотой цитадели. Я прекрасно помнила это место и белых пантер, поэтому осталась в клубах тьмы, удерживая их вокруг себя и готовая в любой момент уйти обратно в пространство сна. Кровь из раны на плече уже пропитала рубаху и стекала по груди и животу, но сейчас это волновало меня меньше всего.

Двор ожил почти сразу. Из ниш метнулись белые тела, по галереям загрохотали сапоги. Пантеры успели сделать несколько прыжков, когда разом остановились. Я так и не поняла, кто отдал приказ и как именно. Звери замерли в нескольких десятках шагов от меня, а от выбежавших во двор стражников отделился знакомый командир.

Он остановился у самого края тьмы.

– Сновидица?

– Мархус в беде. Он прикован цепями к камню в темнице, которую сейчас затапливает водой.

Лицо командира изменилось мгновенно.

– Сколько воинов нужно? – спросил он, готовый действовать без единого лишнего вопроса.

– Троих. Больше я сейчас не удержу.

Его взгляд на секунду задержался на моей окровавленной рубахе, затем он резко вскинул руку. Трое стражников тут же вышли вперед и направились ко мне. В дальней арке блеснуло металлическое плетение. Ишари уже шла во двор, но ждать ее я не стала. Как только последний воин оказался внутри тьмы, я закрыла проход.

Едва я начала открывать новый проход, послышался грохот воды. Когда тьма разошлась достаточно широко, я поняла, что опасалась не зря. За то короткое время, что меня здесь не было, вода успела подняться до середины каменной платформы, на которой лежал Мархус, и продолжала прибывать. Мощный поток врывался в лабораторию, ударялся о стены и платформу, закручивая вокруг нее мутные водовороты.

Нижнюю границу портала я оставила значительно выше поверхности воды.

Трое воинов прыгнули с края портала прямо в темную, бурлящую воду и направились к платформе. Поток сразу ударил им в ноги, заставляя расставить их шире и подаваться корпусом вперед. Добравшись до Мархуса, они не стали тратить силы на толстые звенья цепей и ударили клинками по более узким звеньям у самых оков. Лязг металла разнесся гулким эхом и почти сразу утонул в непрерывном рокоте воды.

Пока воины разбивали звенья, вода поднялась им до середины бедер. Теперь поток уже заметно разворачивал их боком, а вода с силой била в платформу и захлестывала ее край. Освободив руки Мархуса, один сразу перехватил его за плечи, удерживая голову над водой, пока двое других добивали крепления. Только тогда я заметила, что нижний край прохода оказался почти у самой поверхности. Если вода хлынет внутрь, я не смогу его закрыть. Я потянула портал выше. Тьма дрогнула и медленно поползла вверх. Обычно это движение почти не требовало усилий; сейчас мне едва удалось поднять проход еще на несколько ладоней.

Последнее звено раскололось, и цепь исчезла под водой. Двое воинов подхватили Мархуса – один за плечи, второй за ноги – и понесли ко мне. Вода уже доходила до пояса и с каждым шагом пыталась развернуть их обратно к платформе. Третий двигался рядом. Подойдя к проходу, они подняли его выше и протащили через край. Тело демона тяжело легло на клубящуюся под нами поверхность. Я даже не двинулась, понимая, что малейшая потеря концентрации – и отсюда уже никто не выберется.

Воины один за другим запрыгнули в портал, и я тут же его закрыла. Несколько секунд я тупо стояла и смотрела перед собой. Один из мужчин шагнул ко мне, но прежде чем он успел открыть рот, я подняла здоровую руку, приказывая ему молчать. Что бы он ни собирался сказать, сейчас у меня была проблема посерьезнее.

Я не могла вести их в Иркалл.

И хотя для Мархуса это, вероятнее всего, было наилучшим решением, я понятия не имела, как в городе неназванных относятся к чужакам, не связанным с демонами Кругом. Эти трое только что полезли в затапливаемую темницу ради Мархуса. Мне совершенно не хотелось расплачиваться их жизнями за его спасение.

Мысли путались, сил на сложный выбор уже не осталось. Я ухватилась за первое безопасное место, которое пришло в голову, – валун у дороги к Замку Трех Печатей, достаточно далеко от стен и близко к лесу.

Я открыла проход. В лицо ударил холодный воздух, принесший запах сырой земли и леса. После затопленной лаборатории я вдохнула его почти жадно. Двое вынесли Мархуса. Третий оказался рядом со мной как раз в тот момент, когда я пошатнулась.

Он подхватил меня под локоть, не дав упасть.

Мы обошли валун со стороны леса. Здесь камень полностью закрывал нас от Замка. Воины осторожно опустили демона на землю, и я сразу опустилась рядом. Перед глазами все плыло. Я знала, что переход уже закрыт, но вокруг меня по-прежнему шевелилась тьма.

Я хотела коснуться щеки Мархуса, но руки казались неподъемными. Пальцы онемели и едва слушались.

Сколько Старрак успел ему ввести? И сколько теперь понадобится времени, чтобы действие препарата прошло? Хорошо бы дождаться Шеда и Лиллы. Тогда, оставляя Мархуса, я хотя бы буду знать, что он не один…

Зарница, пусть у них хватит сил выбраться.

Меня повело в сторону, и я привалилась к холодному камню. Глаза закрывались сами. Я знала: если сейчас позволю себе закрыть их хотя бы на минуту, открыть снова уже не получится. Поэтому продолжала смотреть на Мархуса.

Воины о чем-то тихо переговаривались в стороне. Слова доносились до меня отдельными обрывками, но я уже не пыталась вслушиваться. Какая разница, что они там говорят. Вернуть их в Увлах я все равно уже не смогу.

Один из них направился ко мне.

– Клинок… – начал он, но я тут же качнула головой.

Говорить не хотелось совсем.

Клинок они, возможно, сумели бы вытащить. Перевязать рану, даже остановить кровь. Только мне это уже ничем не поможет. Как только этот сон закончится, я проснусь там же, где уснула. В затопленной камере. В Замке Трех Печатей.

Одна.

Блядь… Не думала, что умирать может быть так страшно.

Я не знала, сколько прошло времени, когда треск веток заставил меня поднять голову. Из-за валуна первым выскочил Шед, почти сразу за ним – Лилла. За их спинами, в тени сырых деревьев, я смутно разглядела силуэты еще двоих неназванных.

Лилла замерла. Ее взгляд скользнул по неподвижному Мархусу, переместился на меня, и глаза неожиданно широко распахнулись. Она подошла ближе и присела рядом на корточки. Ее рука дрогнула и поднялась. Лилла осторожно, едва ощутимо коснулась моей щеки. В ее глазах читался страх. Она все понимала, но боялась задать вопрос вслух и услышать именно тот ответ, которого ждала.

Шед застыл в нескольких шагах от нас.

И только теперь я поняла, что все это время держалась ради них. Ждала, пока они выберутся. Пока увижу их своими глазами и буду знать, что с ними Мархус не пропадет.

Теперь ждать было больше нечего.

И я улыбнулась.

Лилла улыбнулась в ответ, а потом молча поднялась. Отступила на несколько шагов, запрокинула голову к низкому серому небу и закричала – отчаянно, до хрипа, срывая голос.

Шед оказался рядом почти сразу. Он обнял ее, прижал к себе, но Лилла тут же начала бить его кулаками в грудь. Снова и снова, почти вслепую, попадая по твердой броне. Шед только крепче удерживал ее и молча принимал каждый удар. Постепенно движения Лиллы стали слабее. Последний удар едва коснулся его нагрудника, руки бессильно опустились, и она наконец уткнулась лицом ему в грудь, захлебываясь рыданиями.

Я зажмурилась. Горячие слезы сами потекли по щекам.

Тьма моего дара снова начала заполнять пространство вокруг. Она подбиралась все ближе, а сознание медленно угасало.

Мне тоже было больно. И страшно.

Но пора было заканчивать.

Я подалась вперед, уперлась здоровой рукой во влажный мох и склонилась к Мархусу. Коснулась губами его губ в последнем поцелуе.

Почему-то именно сейчас почувствовать его было важнее всего.

– Спасибо тебе… – прошептала я, чувствуя, как тьма окончательно забирает зрение. – Спасибо за то, что показал мне, насколько преданной и беспощадной может быть любовь демона.

Я ни о чем не жалею.

Я попыталась отстраниться, но не смогла. Рука Мархуса уже лежала на моей талии, крепко удерживая на месте.

– Я же учил тебя целоваться, – произнес он мне в губы и на секунду замолчал, чтобы вдохнуть. – Кто так прощается, Сновидица?.. Давай заново. И на этот раз с языком.

Я нервно выдохнула. Даже лишенный зрения, почти не способный пошевелиться и едва пришедший в себя, он все равно оставался Мархусом.

Я поцеловала его снова – долго, глубоко, жадно. Хотелось прижаться еще ближе и умолять его не отпускать меня. Но я слишком хорошо понимала, чем это закончится. Если я не отстранюсь, то утяну на дно и его. Поэтому целовала так, чтобы больше не пришлось повторять. Но проклятый демон все равно меня не отпустил. Более того, моя тьма потянулась к нему и начала втягиваться под кожу.

– Мархус… убери руку.

Он только сильнее прижал меня к себе, и тут же его лицо исказилось от боли. Дыхание сбилось. Несколько секунд Мархус просто лежал, коротко и тяжело втягивая воздух, пока боль немного не отпустила.

– Мирена… ты та женщина, которая способна сорвать все мои планы, полезть спасать совершенно незнакомых людей, испортить целый культ… и заставить меня ждать тебя каждую ночь. – Он сделал короткую паузу, пережидая очередной болезненный вдох. – И я, как последний дурак… умудрился в тебя влюбиться. Поэтому нет. Не отпущу. Не после того, как выяснилось, что одна ночь с тобой способна на ближайшие сутки начисто лишить меня способности что-либо поглощать.

У меня от такой наглости даже зрение прояснилось. Я несколько секунд просто смотрела на него, не зная, как на это реагировать. Даже не сразу поняла, что именно услышала – признание в любви или жалобу на последствия нашего секса.

Мархус перевел дыхание.

– Я не могу пообещать, что сумею тебя спасти, Сновидица. Но могу пообещать другое. Если у меня не получится… ты не останешься одна. Мы умрем вместе.

На этих словах не выдержал даже Шед.

– Придурок, – донеслось с его стороны.

– Шед, – тут же позвала я. – Вызволи меня отсюда. У меня самой сил не хватает.

– Это его решение. Я на его пути вставать не собираюсь. Прости, Сновидица, но я себе не враг.

Я закрыла глаза и процедила сквозь зубы:

– Мархус, я вытаскивала тебя не для того, чтобы в последний миг утянуть обратно во тьму.

– Значит… в следующий раз будешь умнее, – ответил он и, не давая мне продолжить спор, сразу добавил: – Шед, где Анзу?.. Из-за шума воды я его не слышу. Он здесь?

Я снова попыталась отстраниться. Пальцы на моей спине сжались, но мне уже было все равно. Стоило мне напрячься, как плечо прострелило резкой болью. Моя рука тут же подломилась, и я рухнула прямо на Мархуса. На этот раз подниматься даже не попыталась. Просто закрыла глаза и сделала несколько тяжелых вдохов.

Не могу больше.

Это была последняя мысль, прежде чем сознание окончательно заволокла тьма.

Конечно, здесь. Раз Ругу и Нгаль здесь, значит, и Анзу неподалеку. Просто держится в стороне. Видимо, привычку не попадаться на глаза, выработанную за столетия, не так-то просто отбросить.

Он чувствовал тяжесть Мирены на груди, слышал ее редкое, едва заметное дыхание и ощущал, как тьма, которую она уже не могла удерживать, втягивается ему под кожу. Мархус забирал ее без остатка. Пусть лучше эта дрянь сожрет его изнутри, чем Сновидица сейчас очнется в той затопленной камере. Он слишком хорошо понимал, что ее там ждет, и от одной мысли об этом страх становился сильнее боли. Препарат Старрака все еще жег вены, поврежденное легкое не давало нормально вдохнуть, тело почти не слушалось, но руку с ее талии он не убрал.

Не отпустит. Ни сейчас, ни через минуту, ни пока его сердце продолжает биться.

Он мог быть каким угодно дерьмовым владыкой Иркалла, мог просрать планы и даже весь город, но свою женщину Бездне не отдаст.

– Шед, пока этот старый хрен сюда ковыляет… – Мархус поморщился. А торопиться он, блядь, никогда не умел. – Обрисуй ситуацию. Насколько все плохо?

– Если коротко? Мы в полной заднице, – тут же отозвался Шед.

– Давай без поэзии.

– Шлюзы открыты. Темница затоплена почти полностью, и уровень воды продолжает подниматься. Все подходы разрушены. Мархус…

Сухой треск заставил Шеда замолчать, а Мархуса чуть повернуть голову.

Анзу остановился напротив. Мархусу не требовалось его видеть – эту самодовольную рожу он знал слишком давно. Светлые волосы Анзу были выбриты по бокам, длинные пряди стянуты на затылке в хвост, а бордовые татуировки ломаными линиями спускались от виска по щеке и шее под одежду.

Мархус даже не сомневался, что сейчас Анзу наслаждается его состоянием куда больше, чем следовало бы.

– Анзу, ты столетиями бился за Иркалл, – выдохнул Мархус. – Подними эту темницу из воды. И я отдам тебе Иркалл, проиграв в поединке.

Анзу издал сухой звук, похожий на смех.

– Мархус, зачем мне торговаться за то, что и без того станет моим? Всего-то и нужно подождать, пока ее сновидческая магия добьет тебя.

Он ненадолго замолчал.

– Чернеющие вены – дурной знак. Сколько тебя еще хватит? Полчаса? Час? Хотя она умрет раньше. Сновидица выбрасывает слишком много энергии. Ты можешь пожирать ее магию сколько угодно, но она уже одной ногой в могиле. Ей даже ваш хваленый Круг не поможет. И как только вы оба сдохнете, равных мне не останется. Лилле этот город нахрен не нужен, а остальные… – Анзу бросил короткий взгляд на Шеда. – Остальные слишком слабы, чтобы встать у меня на пути.

– Анзу, – Мархус тяжело втянул воздух, цедя слова сквозь сжатые зубы. – Как приятно слышать, что ты все еще такой же мудак. Неужели тебя вообще не жжет изнутри? Ты ведь станешь первым владыкой Иркалла за всю его историю, который получил власть не в поединке, а просто потому, что дождался, пока соперник сдохнет от ран… Для такого древнего чудовища это даже звучит жалко. Вся Бездна будет плевать тебе вслед.

– Это светит любому, кто займет трон после тебя, – спокойно отозвался Анзу. Он помолчал и все же нехотя добавил: – Хотя в одном ты прав. Получить город вот так… действительно было бы паршивым началом правления.

– Тебе отдал приказ владыка, – вмешался Шед. – Исполняй, а не трепись языком.

Тишина стала такой резкой, что Мархус почти увидел, как Анзу поворачивает голову к Шеду.

– Заткни свою пасть, слуга. – Голос Анзу сорвался от ярости. – Еще раз полезешь в разговор сильнейших – и я вколочу тебя в камень по горло и оставлю гнить в собственном дерьме.

Мархус слишком хорошо знал Анзу, чтобы сомневаться: тот не шутит. Приказ владыки он тоже выполнит, но лишь в пределах закона Глубинных, который требует сначала спасти себя и свою пару, потом тех, с кем разделил кровь, и только после – всех остальных, если вообще до этого дойдет. Анзу будет поднимать темницу сутки, а то и двое, не отдавая больше силы, чем способен восстановить без вреда для себя. И именно в этом была проблема. У Мархуса не было даже нескольких часов.

– Чего ты хочешь? – спросил Мархус прямо.

Анзу ответил без всякой насмешки:

– Стать твоим побратимом.

Шед так резко дернулся, что ножны ударились о пряжку ремня, а пальцы стиснули рукоять клинка до скрипа кожи. Лилла шумно втянула воздух и едва слышно выругалась. Со стороны Ругу и Нгаля донеслось что-то короткое и совершенно непечатное. Мархус невольно усмехнулся. Ну да. Примерно такой реакции и следовало ожидать. За четыре сотни лет побратимом Мархуса стал только Шед. Теперь Анзу совершенно серьезно требовал стать вторым.

– Ты умом тронулся? – не выдержала Лилла.

– Возможно, – рассмеялся Анзу, а затем вновь обратился к Мархусу: – Но цена вполне соответствует тому, что ты от меня требуешь. Шед спас тебе жизнь – ты разделил с ним кровь. Я сейчас собираюсь сделать то же самое. И, если подумать, позор длиной в вечность мне действительно не так уж нужен. Получить Иркалл, дождавшись, пока ты сдохнешь, – удовольствие на несколько часов. А стать побратимом великого и ужасного Мархуса… – в голос вернулась знакомая усмешка. – Вот ради этого уже можно и надорваться.

Мархус молчал несколько ударов сердца. Усмешка на лице Анзу постепенно исчезла.

– Я согласен, – наконец сказал Мархус.

На несколько секунд Анзу будто лишился дара речи.

– Что… прямо так?

– Если мы оба выживем, ты получишь то, что хочешь.

Анзу молчал еще миг, а затем из его глотки вырвался удовлетворенный смешок.

– Разумеется. Приму твою кровь сейчас – и из-за этой дряни в твоих венах пару часов собственную задницу от земли не оторву. А мне еще замок ворочать. Так что обменяемся кровью в Иркалле. Не раньше.

– Покажи, на что способен, – ответил Мархус. А потом, с трудом подавив рваный вдох, добавил: – По ощущениям, Сновидицу держали под замком, ближе к северной стене. Поднимай аккуратно. И еще аккуратнее спускай воду. Не хватало только похоронить нас обоих под обломками.

– Нехер учить меня, как делать мою работу, – огрызнулся Анзу и небрежно бросил: – Братишка.

Мархус подавился воздухом.

Блядь. Вот к этому ему еще придется привыкать.

Анзу молча развернулся и пошел к краю обрыва, где внизу ревела река.

Первый удар пришел через несколько минут. Земля под спиной Мархуса резко дернулась, из глубины донесся тяжелый гул. В лесу с треском повалились несколько сосен. Воины Золотой цитадели разом расставили ноги шире, удерживая равновесие.

Мархус медленно втянул воздух.

Давай Анзу. Докажи, что достоин той цены, которую потребовал.

– Я понимаю, почему ты согласился, – начал Шед. – И считаю, что ты поступил правильно.

Мархус хмыкнул, крепче удерживая бессознательную Мирену.

– Но ты понимаешь, – продолжил Шед, – что ты был единственной силой, которой Анзу действительно боялся и которую уважал? После обмена кровью ты уже не сможешь обращаться с ним как с обычным демоном. Высушивать его, вешать на стены и делать все то, чего эта сволочь заслуживает. Он будет знать, что ты не можешь его просто прибить. И это знание развяжет ему руки. Мархус… ты сейчас делаешь то, за что весь Иркалл потом будет материться веками.

Ответить Мархус не успел.

В нескольких сотнях метров от них с оглушительным грохотом просела земля. Огромный пласт скалы ушел вниз, увлекая за собой вековые сосны. Стволы ломались и валились друг на друга, ниже по склону с грохотом сыпались камни. Анзу выламывал породу из глубины и загонял ее под основание крепости, слой за слоем выталкивая Замок Трех Печатей на поверхность. На месте разрушенного моста из земли поднимался сплошной массив скалы, соединяя крепость с уцелевшей дорогой.

Мархус не сдержал улыбки.

Анзу действительно готов сдохнуть, лишь бы выполнить условие и получить право на побратимство.

Грохот продолжался еще несколько минут, а потом оборвался разом, будто огромная масса породы наконец легла на место. На мгновение вокруг стало почти тихо, затем со стороны Замка донесся глухой удар. По наружной стене главного здания побежала трещина, за несколько секунд разросшаяся на несколько метров, и наружу с ревом хлынула вода. То же самое Анзу проделал с остальными зданиями: где-то расширял проломы, давая воде выход, где-то, наоборот, подпирал поврежденные стены поднятой породой, не позволяя им обрушиться.

Шум воды постепенно начал стихать. Анзу рухнул на камни у самого края обрыва, перевернулся на спину и уставился в серое небо.

– Не благодари… – выдохнул он и с ядовитой ухмылкой добавил: – Братишка.

Вот это уже начинало раздражать.

Мархус крепче обхватил Мирену за талию и перестал втягивать в себя ее магию. Тьма рванулась наружу. Пространство вокруг схлопнулось, исчезли холодный воздух и земля под спиной, а в следующий миг они с глухим ударом вывалились на сырой пол темницы.

Шед, стоявший у валуна, среагировал мгновенно. Коротко приказал увлахским воинам оставаться на месте, а сам вместе с Лиллой и остальными неназванными рванул к поднятой из воды темнице. Шед шел первым: кровная связь с побратимом безошибочно вела его к Мархусу. Лилла быстро начала отставать – кровь Хранителя, полученная в Обители, все еще давала о себе знать.

Подлетев к камере, Шед с ходу ударил ногой по железной решетке. Прутья выгнулись, крепления вырвало из камня, и тяжелая преграда с грохотом рухнула внутрь. Шед прошел по искореженному железу – и остановился. Мархус лежал на полу почти в том же положении, в каком исчез у валуна. Мирена была прижата к его груди, одна его рука все еще оставалась у нее на талии, а вытянутые ноги упирались в тело мертвого охранника.

Шед подошел ближе, носком сапога отпихнул тело в сторону и тяжело выдохнул.

– Мархус… ты меня до усрачки напугал.

Следом в камеру ввалились Ругу и Нгаль. Лилла появилась последней, тяжело дыша и одной рукой придерживая бок.

– Уноси ее отсюда, – приказал Мархус.

Шед наклонился, просунул одну руку Мирене под спину, вторую – под колени и поднял ее. Этого движения хватило, чтобы потревожить поврежденное плечо. Мирена резко втянула воздух и дернулась у него на руках.

Она открыла глаза, пытаясь сфокусировать взгляд.

– Мархус? Что с ним? Он жив?

– Жив.

Мирена попыталась повернуть голову, но тут же вскрикнула от боли.

– Я здесь, Сновидица, – отозвался Мархус и тихо выругался, вспомнив о камерах, мимо которых его тащили в лабораторию. Вода уже почти ушла, обнажая тела за прутьями. Много тел. Мирене сейчас совершенно не нужно было это видеть.

– Лилла, завяжи ей глаза.

Демоница подцепила край своей рубахи, рывком оторвала длинную полосу ткани и подошла к Шеду. Осторожно закрыла Мирене глаза полосой, обвела концы вокруг головы и завязала узел. Шед развернулся и понес ее по коридору.

Стоило Мирене исчезнуть из виду, как боль от застрявшего болта вернулась с такой силой, что он уже с трудом понимал, что происходит вокруг.

– Лилла, вытащи уже эту дрянь. Я из-за нее думать не могу.

Ругу и Нгаль подхватили Мархуса и помогли ему сесть. Лилла опустилась на колени за его спиной.

– Будет…

– Вытаскивай уже, блядь.

Лилла крепко прижала ладонь к его спине у края раны, второй рукой вцепилась в едва выступавший конец древка, вдавив пальцы в кожу, и резко рванула болт на себя. Перед глазами на мгновение вспыхнуло белым, дыхание сорвалось, и из поврежденного легкого вырвался тяжелый влажный хрип.

Завалиться на бок ему не позволили. Ругу сразу подхватил его с одной стороны, Нгаль удержал с другой.

– Поднимаем его, – скомандовал Ругу.

Они развернули Мархуса к выходу и потащили наверх.

После спасения я почти все время спала, лишь ненадолго приходя в себя. Меня лечили, кормили, заставляли пить какую-то горькую дрянь. Иногда рядом звучали чужие голоса, чьи-то пальцы касались моего плеча, кто-то поправлял одеяло. Каждый раз я цеплялась за эти обрывки реальности и искала Мархуса. Через связь чувствовала его где-то неподалеку, но этого было мало. А потом сознание снова уплывало.

Сейчас все было иначе.

Мне не нужно было искать его через связь. Я чувствовала тепло его тела за спиной, тяжесть руки поперек живота, дыхание у затылка. Мархус был рядом. На этот раз – действительно рядом.

Плечо все еще ныло под тугой повязкой, но уже не так сильно, как раньше. Я осторожно попробовала поднять руку. Мышцы отозвались тупой болью, движение далось с трудом, и я шумно выдохнула.

Пальцы Мархуса сильнее сжались у меня на животе. Он притянул меня к себе и уткнулся лицом в мои волосы. Его горячее дыхание коснулось шеи, посылая по коже приятные мурашки.

Я замерла и снова закрыла глаза.

После всего, что произошло, мне нравилось это простое ощущение покоя. Впервые за долгое время мне не нужно было врать, удерживать переход, искать выход или кого-то спасать. Можно было просто лежать.

И я с удовольствием пролежала бы так еще несколько часов, если бы тело не напомнило о совершенно прозаических потребностях.

В купальне я задержалась дольше, чем собиралась. Возможно, потому что ко мне присоединилась Лилла, а возможно, потому что горячая вода и пальцы Лиллы, медленно массировавшие кожу головы ароматным шампунем, окончательно отбили всякое желание вылезать.

Пока я отмокала, Лилла рассказала, что после сброса воды затопило несколько ближайших деревень и часть какого-то города. Лечебни были переполнены, поэтому свободного лекаря нашли с трудом. Вытащили его прямо из лечебни кромешной ночью, и теперь за плечо я могла больше не переживать.

Еще Лилла сказала, что восстановлению помогает Круг: через связь я получаю часть энергии Мархуса и поэтому рана заживает быстрее, чем должна была после всего случившегося.

Не знаю, о каких именно силах она говорила. Я чувствовала только слабость, тяжелые веки и желание снова провалиться в сон. Желательно длиной в вечность.

Когда я вернулась, Мархус все так же лежал на постели. Грудь и плечо были туго перемотаны, глаза закрывала широкая повязка. Лицо казалось бледнее обычного, но дыхание оставалось ровным. Он почти не двигался, хотя я сразу поняла, что не спит.

Я подошла к кровати и опустилась на самый ее край.

Мархус никак не отреагировал.

– Думаю, теперь ты все-таки должен мне кое-что объяснить, – тихо сказала я.

Мархус чуть повернул голову в мою сторону и с усмешкой ответил:

– Спрашивай, Сновидица.

– Почему вы вообще напали на Морвен?

– Потому что Морвен поставил нас перед выбором: война или медленное исчезновение. И я предпочел войну.

Продолжил он уже без обычных насмешек:

– Ты уже знаешь про Круг и про то, что рожденные под ним дети наследуют силу Бездны. До появления Световой сети демоны свободно выходили на поверхность, находили предназначенного им человека и уводили его в Иркалл.

– Забирали силой?

– Мирена, ты взрослая девочка и должна понимать: никто не станет оставлять найденную пару в Морвене. Пока демон не получит хотя бы одно признание, он не сможет отыскать ее снова. После признания на ауре остается след его силы, по которому он найдет ее где угодно. А добровольно дать демону такое признание не согласится ни один одаренный. Поэтому пару забирали сразу.

Я вспомнила, что Мархус тоже не покинул мою келью, пока не получил от меня нужных ему признаний.

– А потом Морвен построил Световые башни, – продолжил он. – В зоне их действия демонам стало физически тяжело находиться, особенно в крупных городах. Многие демоны еще пытались искать свою пару, но возвращались ни с чем. Или вовсе не возвращались. Со временем от поисков пришлось отказаться. Поколение за поколением мы заключали союзы между собой, но без замкнутого Круга все дети рождались обычными. Как Шед.

Мархус коротко усмехнулся без всякого веселья, словно просто констатируя факт.

– Пока мы слабели, Морвен совершенствовал способы борьбы с нами. После башен появились летающие корабли и коробки с кровью Хранителей. Их сбрасывали десятками, потом сотнями, вынуждая нас уходить все глубже. Попав в реку, яд со временем добирался до подземных вод.

Его ладонь не сразу нашла мое колено. Пальцы сперва скользнули по покрывалу рядом и только потом легли на ногу. Большой палец начал медленно гладить кожу короткими, почти машинальными движениями.

– Это оказалось даже хуже резонансного импульса. Его мы хотя бы чувствуем сразу. А с водой было иначе. Пока она проходила через толщу земли и камня, запах и привкус исчезали. Сама дрянь оставалась. Мы пили эту воду годами и не понимали, что происходит. Демоницы начали все чаще терять детей еще в утробе. А те, кто все-таки рождался, появлялись на свет слабыми и умирали в первые дни. Когда мы наконец поняли причину, стало ясно, что еще несколько столетий – и воевать с Морвеном будет просто некому.

– И вы выбрали войну.

Его пальцы на моем колене на несколько секунд замерли.

– И, судя по тому, к чему эта война уже привела, решение было правильным.

– Поясни, пожалуйста.

– За несколько месяцев пару нашли сразу трое демонов – и это не считая Шеда. Пока у нас только один замкнутый Круг, но скоро их станет больше. А это значит, что под сводами Иркалла снова родятся дети, которые унаследуют силу Бездны.

И вот на этих словах я напряглась. Очень надеялась, что спасение его народа Мархус не собирается начинать именно с меня. Я глубоко вдохнула и ровно, без вызова, произнесла:

– Я не хочу детей.

Его пальцы на моем колене дрогнули, а когда он заговорил, в голосе появилась непривычная осторожность:

– Ты не хочешь детей вообще, не хочешь их сейчас или не хочешь детей от меня?

Я опустила взгляд на его руку. Вопрос прозвучал спокойно, но через Круг я слишком ясно почувствовала, насколько для него важен мой ответ.

– Мархус, половину своей жизни я провела в маленькой комнате. Я постоянно болела, а когда открылся дар, стала еще большей проблемой для родителей. Самое яркое воспоминание из детства – башня в центре города, куда меня изредка водили гулять. Потом меня забрали в Дом Семи Обетов, и оставшуюся половину жизни я снова провела за стенами. Только уже под постоянным контролем наставников и магистров.

Я горько усмехнулась:

– Поэтому давай сразу определимся. Если твоя цель теперь – запереть меня в Иркалле, посадить в своей пещере и ждать, пока я начну рожать тебе сильных детей Бездны, скажи об этом прямо. Тогда способ сбежать от тебя я начну искать уже сегодня.

В комнате снова стало тихо. Мархус молчал так долго, что я уже начала прикидывать, как обойти Шеда с Лиллой и сбежать. Через Круг слишком ясно чувствовалось, насколько тяжело ему дались мои слова.

Мархус медленно поднял руку, будто собирался коснуться моего лица, но я продолжала сидеть неподвижно.

– Хорошо, – наконец сказал он. – Детей не будет, пока ты сама их не захочешь.

Напряжение в плечах отпустило не сразу. Я еще несколько секунд смотрела на него, ожидая, что сейчас он выдвинет условие или попытается меня переубедить. Ничего не последовало. Я тихо выдохнула, подалась вперед и прижалась щекой к его горячей ладони.

Большой палец скользнул по моей скуле и задержался у уголка губ. Я прикрыла глаза, вспоминая слова Мезиры: если не хочешь продолжения, не принимай его игру. Очень своевременное воспоминание.

– Мархус, я правда очень устала, – пробормотала я. – И хочу спать.

Я отстранилась и легла рядом, спиной к демону, оставляя между нами пространство. Мархус остался на своей половине кровати, и вскоре за спиной слышалось только его ровное, глубокое, почти сонное дыхание. Я и сама понемногу проваливалась в сон. Именно тогда на внутреннюю сторону бедра легло знакомое тепло. Оно появилось настолько естественно, что я сперва приняла его за ладонь Мархуса. Но матрас между нами даже не прогнулся. Демон не двигался, и даже его дыхание сохраняло прежний размеренный ритм.

Тепло медленно скользнуло выше по внутренней стороне бедра и остановилось между ног. Мархус еще ничего не сделал, но тело уже отзывалось на него тянущей пульсацией, которая с каждым ударом сердца становилась сильнее. Я задержала вдох и, когда призрачное прикосновение проникло глубже, медленно выпустила воздух сквозь приоткрытые губы. Поясница сама чуть прогнулась навстречу несуществующей руке.

Ласка стала настойчивее, внизу живота собралось напряжение, а между ног появилась влага, делая каждое следующее прикосновение еще острее. И в этом было что-то почти невозможное: Мархус по-прежнему спокойно лежал рядом, а я чувствовала его так отчетливо, словно он уже был внутри меня.

Потом к этой призрачной ласке добавилось настоящее тепло его дыхания у шеи. Я почувствовала его раньше, чем губы коснулись кожи, и тихо рассмеялась, не открывая глаз. Мархус поцеловал меня чуть ниже уха, задержался там, словно ему понравился этот звук, и прошептал:

– Спи, моя Сновидица. Спи и ни о чем не волнуйся. Я сам все сделаю.

От его шепота по коже прошла новая дрожь, и я улыбнулась.

Круг продолжал свою издевательски точную работу. Я уже не пыталась угадать, что именно воображает Мархус. Каждое новое ощущение возникало раньше, чем я успевала его осмыслить: дыхание становилось глубже, бедра чуть меняли положение, пальцы сжимали простыню, когда теплое давление внутри становилось особенно ощутимым.

Сам Мархус при этом никуда не спешил. Его губы медленно скользили вдоль моей шеи, дыхание согревало кожу, грудь иногда касалась спины. И от этого хотелось его еще сильнее. Хотелось почувствовать вес его тела. Хотелось, чтобы ощущения Круга наконец совпали с реальностью. Чтобы Мархус перестал дразнить меня и сделал все сам.

– Хватит… – выдохнула я в подушку, уже не выдерживая этой ласки. – Перестань играть со мной через Круг… Сделай это настоящим. Пожалуйста… войди в меня.

На несколько секунд Мархус замер.

Даже Круг затих вместе с ним.

В следующее мгновение меня накрыло такой густой, горячей волной его желания, что я едва не задохнулась.

Он рвано вдохнул у моего затылка.

– Блядь, Мирена…

Пальцы крепко сомкнулись на моем бедре – от прежней ленивой игры не осталось и следа. Мархус уткнулся лбом мне в затылок и несколько секунд просто дышал, будто пытался вернуть себе способность соображать.

Он прикусил кожу на моей шее, подтянул меня ближе и одним плавным движением вошел внутрь. Воздух застрял в легких, тело на мгновение напряглось от резкого ощущения полноты, а затем само подалось ему навстречу. Мархус тяжело выдохнул мне в волосы:

– После твоего «хватит» я уже мысленно похоронил эту ночь. Не надо так больше.

– Не буду, – тихо пообещала я, и с его следующим движением меня захлестнули эмоции Мархуса.

Его удовольствие смешалось с моим, усиливая каждое ощущение. Вскоре я чувствовала уже не только его внутри себя, но и себя – так, как чувствовал меня он. От этого кружилась голова. Его дыхание стало тяжелым и неровным, прежняя размеренность исчезла. Я крепче сжала вокруг него мышцы, Мархус глухо выругался и сбился с ритма, а через Круг хлынула новая волна наслаждения, почти заглушившая мое собственное.

Этой ночью я забыла обо всем, кроме своего демона.

Увлахских воинов я вернула в Золотую цитадель уже следующей ночью. Тащить их с собой дальше не было никакого смысла. Неназванные почти не обращали на них внимания, а сами увлахи старались держаться в стороне и лишний раз не попадаться им на глаза. Мархус тоже не видел причин продолжать путь всей группой и отправил остальных неназванных добираться до своих земель самостоятельно. В итоге нас осталось четверо: я, Мархус, Шед и Лилла.

Чем дальше на юг мы уходили, тем сложнее становилась дорога. Раньше еще удавалось найти какое-нибудь небольшое поместье вдали от городов и устроиться там на отдых. Теперь об этом пришлось забыть. В городах стояли Световые башни, на дорогах постоянно встречались военные, поэтому мы двигались в основном под покровом темноты, обходили поселения стороной и забирались все глубже в леса.

Мне больше не хотелось повидать мир. Оказалось, это желание удивительно быстро проходит, если спать приходится на промерзшей земле, укрывшись одним плащом, в туалет ходить в ближайшие кусты, а мыться в настолько мутной реке, что стоило опустить руки в воду, и я почти сразу переставала их видеть. Меня хватило ровно на сутки.

После этого каждый раз, когда мы останавливались на сон, я забирала Мархуса и уходила с ним в Иркалл. Мы ужинали, купались и заваливались спать. Я отключалась почти сразу и спала как убитая, ни разу за все это время не открыв во сне ни одного перехода. Поначалу я даже решила, что наконец научилась себя контролировать, но довольно быстро догадалась, в чем дело. Похоже, демон поглощал мою энергию, не позволяя переходам открываться. И, судя по тому, каким мрачным он выглядел, когда я просыпалась, развлекался этим все время, пока я спала.

Под вечер мы возвращались к Шеду и Лилле, дожидались темноты и снова продолжали путь.

Рана на спине Мархуса заживала удивительно хорошо. Я каждый день промывала ее, обрабатывала края и накладывала свежую повязку, проверяя, нет ли покраснения или других признаков воспаления. Но ничего подобного не было.

А вот глаза продолжали меня тревожить. Мархус упрямо не позволял даже приподнять повязку, и после нескольких попыток поспорить я сдалась. В Иркалле он просто уходил куда-то один, а спустя время возвращался уже с чистой повязкой на глазах. Что именно он с ними делал и в каком они вообще были состоянии, я понятия не имела.

К его слепоте я тоже постепенно привыкла. Первое время следила за каждым шагом, боясь, что он зацепится за корень или оступится на камнях. Но Мархус прекрасно ориентировался по голосам и другим звукам, уверенно шел за Шедом и почти не сбивался с пути. А стоило мне попытаться помочь без необходимости, как он раздраженно напоминал, что потерял зрение, а не способность ходить. В итоге я просто держалась рядом.

Зато в Иркалле Мархус почему-то совершенно не возражал против моей помощи. Я помогала ему одеваться, подавала нужные вещи, за столом пододвигала тарелки и приборы. Пару раз даже отдала ему самые вкусные кусочки со своей тарелки, о чем довольно быстро пожалела. Демон мгновенно понял, что стоит лишь повернуть голову в мою сторону и немного помолчать, как моя еда совершенно непонятным образом начинает перекочевывать к нему.

А однажды я решила подстричь ему волосы. За время войны Мархус успел порядком зарасти, да и пряди разной длины уже откровенно меня раздражали. Я усадила его перед собой, встала между его коленями и принялась перебирать волосы пальцами, одну за другой выравнивая пряди.

Поначалу Мархус сидел спокойно. Но стоило мне в очередной раз наклониться к его виску, как он повернул голову и совершенно бесстыдно потерся лицом о мою грудь.

– Мархус, не вертись, – велела я.

В ответ его ладони скользнули под рубашку, прошлись по голой коже спины и притянули меня ближе. Губы демона тут же нашли мою грудь и впились в нее прямо сквозь ткань.

Я ахнула и едва не срезала ему половину волос у виска.

– Мархус, я тебя вообще-то подстричь пытаюсь. Отлипни от моей груди.

– Я ранен, Мирена. Разве в твоем мире о раненом муже не принято заботиться?

– Я последние недели только этим и занимаюсь, – выдохнула я, крепче сжимая ножницы и второй рукой удерживая его за подбородок, чтобы он снова не полез к моей груди. – Кормлю тебя, перевязываю, таскаю в Иркалл. Что это, по-твоему, если не забота?

– Уход. За больными собаками так же ухаживают.

– И что же в твоем понимании забота?

– Забота направлена на благополучие того, о ком заботятся. Так?

– Так, – осторожно ответила я, уже догадываясь, к чему он клонит.

– А какое может быть благополучие у демона, который изголодался по своей женщине, постоянно вынужден себя сдерживать и вместо близости получает еду и чистые повязки? Если ты действительно хочешь обо мне позаботиться, сними с себя эту проклятую одежду и подари мне свое внимание.

– Внимание?

– Исследуй мое тело. Касайся ладонями, губами, языком там, где тебе самой захочется. Спускайся ниже, если любопытство окажется сильнее смущения. Впивайся пальцами в мои волосы. Целуй, кусай, царапай. Оставляй на мне следы. Я с удовольствием приму все, на что хватит твоей фантазии.

Я сглотнула. Воображение услужливо подкинуло сразу несколько вариантов, и низ живота тут же стянуло приятным напряжением.

Мархус, конечно же, не собирался останавливаться.

– А потом сядь ко мне на колени, обхвати бедрами и двигайся так, как приятно тебе. Бери столько, сколько захочется. Мне нужен вкус твоего желания, Мирена. Того, которое рождается у тебя в голове, проходит через губы, пальцы, бедра и в конце концов добирается до меня. Вот тогда я признаю, что ты умеешь заботиться о своем демоне.

Охренеть. И кто из нас еще подменяет понятия?

Я молча отложила ножницы.

Мархус чуть повернул голову на звук, но ничего сказать не успел. Я наклонилась и поцеловала его. Провела кончиком языка по нижней губе, поймала его ответное движение и чуть отстранилась, не позволяя перехватить инициативу.

А потом что-то внутри меня сорвалось.

Я углубила поцелуй, выплеснув в него все, что накопилось за эти дни: страх, облегчение, злость, желание. Прижалась ближе, жадно ловя его дыхание, и прикусила нижнюю губу чуть сильнее, чем собиралась.

Руки Мархуса тут же сомкнулись на моей талии и притянули меня к себе. Я уперлась коленом в край кровати, перенесла на нее второе и через несколько секунд уже сидела на нем, плотно прижавшись бедрами. Там, где наши тела соприкасались, я слишком явно ощущала его желание.

Впрочем, в тот момент меня это совершенно не смущало.

Мы целовались как ненормальные. Его ладони скользили по моей спине, спускались к бедрам и снова вжимали меня в него с таким раздраженным упорством, будто Мархус лично ненавидел каждый слой одежды, который все еще оставался между нами.

И, проклятье, я действительно хотела о нем позаботиться.

Я оторвалась от его губ и коснулась губами его шеи, но нежности хватило ненадолго. Пальцы зарылись в волосы, я откинула его голову назад и впилась зубами в кожу под скулой. Провела языком по месту укуса и услышала резкий вдох. Вот тогда я и поняла, что больше всего меня заводит именно его реакция.

Я спустилась к ключице и повторила уже намеренно. Мархус отозвался снова, и азарт мгновенно взял верх. Мне хотелось еще. Еще одного резкого вдоха, еще одного напряженного движения под моими бедрами.

Я уже собиралась выяснить, где именно проходит предел его выдержки, когда Мархус вдруг откинулся на кровать.

Только что его лицо было напротив моего. Теперь Мархус лежал подо мной.

А я сидела сверху.

«После той ночи он убивает раньше, чем успевает понять намерения женщины».

Слова Мезиры ударили в сознание, разом вышибая все желание. Я рванулась в сторону. Сама не поняла, как перекинула ногу через Мархуса, соскочила с кровати и уже через мгновение оказалась на ногах.

– Мирена?..

Я услышала его голос, когда почти добралась до выхода из пещеры.

Нахер.

Разбираться со своими страхами я решила где-нибудь подальше от Мархуса.

Мезиру я нашла довольно быстро и все оставшееся время провела с ней. Она рассказывала, как устроен Иркалл, кто где обитает, какие территории лучше обходить стороной из-за отравленной воды и почему некоторые местные порядки человеку лучше даже не пытаться понять. Постепенно сердце перестало колотиться при одном воспоминании о произошедшем.

Когда мы с Мархусом вернулись в лес к Шеду и Лилле, он был непривычно молчалив. К разговору о близости больше не возвращался, через Круг не лез и первым ко мне не прикасался.

Когда мы наконец пересекли границу, у меня болело все, что теоретически могло болеть. Даже ежедневный полноценный сон в Иркалле уже не спасал. Я никогда прежде не проходила таких расстояний и совершенно не представляла, насколько сильно дорога способна выматывать не только тело, но и голову.

Первое строение на землях неназванных показалось только под утро. Старая крепость стояла на каменном возвышении недалеко от реки и, судя по виду, пустовала уже очень давно. Часть внешней стены обрушилась вниз по склону, ворота исчезли вместе с участком кладки, к которому когда-то крепились. Внутри были только голый камень, пустые проемы и остатки старой мебели.

Шед предложил остановиться здесь до вечера, и я уже собиралась рухнуть на первое достаточно ровное место, когда заметила лестницу, уходившую наверх вдоль уцелевшей стены.

Не знаю, зачем я туда полезла. Наверное, после нескольких недель в лесу мне просто захотелось наконец увидеть, куда мы вообще пришли.

Наверху ветер оказался сильнее. Я выбралась на остатки крепостной стены, прошла между расколотыми зубцами и остановилась.

Передо мной лежали земли неназванных.

Первое, что бросилось в глаза, – отсутствие цвета.

Земля до самого горизонта была темной, местами почти черной. Ни леса, ни кустарника, ни даже высокой сухой травы. Только камни, широкие полосы голой почвы и река, разрезавшая равнину серой лентой. На противоположном берегу тянулась та же мертвая пустошь. Дальше поднимались невысокие каменистые гряды, а за ними, почти сливаясь с низкими облаками, темнели горы.

Когда Мархус рассказывал о морвенских коробках, я представляла что-то вроде ящиков, в которых библиотекари переносили книги. Поэтому первые несколько секунд вообще не понимала, на что смотрю. Ближайший куб лежал у самой воды, наполовину вдавленный в берег. Высотой он доходил мне почти до плеча, весь изъеденный временем, с расколотыми гранями и проржавевшей поверхностью. Следующий, завалившийся на ребро чуть дальше, оказался выше Мархуса и выглядел куда новее: темный металл почти не изменил цвета, а глубокие прорези вдоль граней оставались четкими и ровными.

По степени разрушения было нетрудно определить, какие коробки старше. Выходило, Морвен столетиями совершенствовал это оружие. Возле границы кубы лежали особенно густо, дальше постепенно редели, но даже у самого горизонта среди черной земли угадывались их темные грани.

Их действительно были сотни.

За спиной раздался глухой удар и тихое ругательство. Я обернулась и опустила взгляд на выступавший из кладки камень, который Мархус задел ногой. Он провел ладонью по неровному краю стены, нашел рядом широкий плоский обломок и сел на него.

– Это из-за коробок здесь ничего не растет?

– Нет. По большей части это моя работа. Я выжигаю эти земли от границы до самых гор, чтобы убрать тысячи лишних звуков, за которыми легко пропустить приближение врага. Так мы успеваем перехватить летающие корабли раньше, чем они доберутся до горных рек и сбросят туда очередные коробки.

Я снова посмотрела на черную равнину. За несколько столетий причина слишком много раз успела стать следствием, а следствие – новой причиной. Обе стороны защищали свое, обе давно перешли границы, и каждая следующая жестокость оправдывалась предыдущей.

И все же одно я теперь знала точно. Мархус перевернет этот мир, сожжет его до основания, если потребуется, но никому не позволит причинить мне вред.

Мне захотелось подойти, прижать его к себе и просто постоять так какое-то время. А потом я вспомнила его недавнюю лекцию о правильной заботе о демонах и поняла, что для него мои объятия, как глоток воды для умирающего от жажды. Лучше, чем ничего, но издевательски мало.

Поэтому я шагнула к нему, обхватила ладонями лицо и впилась в губы.

Отстранилась лишь затем, чтобы выдохнуть:

– Мархус, я хочу о тебе позаботиться, но здесь грязно и полно острых камней.

Уголок его губ медленно пополз вверх.

– Сновидица, я знаю несколько способов принять твою заботу так, чтобы твое тело вообще не касалось земли.

Я не выдержала и рассмеялась.

Мой невыносимый демон. Достаточно было оставить ему хоть малейшую лазейку, и он тут же оборачивал все в свою пользу.

Впрочем, именно этого я от него и ждала.

И, как выяснилось позже, заниматься заботой под открытым небом мне понравилось даже больше, чем под крышей.

Первые дни в Иркалле Мархус еще убеждал себя, что все идет именно так, как должно. Но потом…

Сука. Зачем он вообще пообещал ей целый этаж?

Благо Мирена пошла на компромисс: согласилась на отдельную комнату, которую по его приказу для нее тут же построили. С деревянной дверью, без засова, зато с его клятвой никогда туда не входить.

Не входил. Да что там… Он даже лишний раз не показывался ей на глаза. Перестал лезть через Круг.

За последние четыре недели Мархус уделил проблемам Иркалла больше внимания, чем за предыдущие четыреста лет. С Анзу тоже разобрался: провел обещанный ритуал побратимства и тут же сплавил новообретенного родственника в Увлах – поднимать пласт редкоземельных металлов. Долг перед Золотой цитаделью он считал закрытым, Иркалл получал доступ к ценному сырью, а довольная рожа Анзу исчезала из поля зрения на несколько месяцев.

Он делал все идеально.

И что он получил взамен?

Ни-че-го.

Мархус сидел на краю каменного ложа, сжимая кулаки до хруста, и слушал, как за тонкой деревянной перегородкой, которую он снес бы с петель за ноль целых две десятых секунды, раздается противное:

Шурх…

Шурх…

Шурх.

Она спокойно переворачивала страницы.

А его рвало на части.

Злость внутри кипела, требуя вырваться наружу, обрушить половину верхнего яруса, снести нахуй своды этой пещеры и забить до смерти первого неназванного, которому не повезет попасться под руку.

Да где ж их взять. Разбежались все по своим углам.

Он был владыкой Иркалла и сильнейшим из демонов, но женщин, готовых добровольно забраться к нему в постель, среди неназванных не водилось. Все знали, насколько быстро интерес Мархуса может обернуться смертельной проблемой. А брать кого-то силой ему никогда не хотелось. Ему всегда было нужно другое: знать, что его действительно хотят. Что женщина сама пришла, сама коснулась, сама раздвинула для него ноги. Когда-то именно на этом он и погорел – поверил во взаимность и получил клинок в грудь.

А теперь у него была Мирена. Его настоящая пара. И после замыкания Круга эта старая, больная потребность быть желанным не исчезла – она стала почти невыносимой. Его женщина должна была быть рядом, а лучше сразу под ним. Извиваться, стонать, хотеть его всем своим существом.

А не прятаться от него в своей комнате, закрывать связь и спокойно делать свой «шурх».

И главное – какого хуя ей нормально?

Вот этого Мархус не понимал.

Почему его третий час колотит от желания вышибить эту дверь вместе с куском стены, а Мирена читает?

Они замкнули один Круг. Один, блядь. На двоих.

Так почему ему без нее хреново, а ей без него – книга?

Стоило спросить Мезиру.

Нет.

Этого делать точно не стоило.

А делать-то что? С болью все было понятно: найти причину и залечить рану. Со злостью – понять, на кого и за что. С ненавистью – убить. С опасностью – уничтожить ее раньше, чем она доберется до него. Даже с предательством оказалось проще: поверил не тому, получил клинок в сердце, высушил виновницу и больше этой ошибки не повторял.

А здесь он вообще ничего не понимал.

Хуже всего становилось ночью, если Мирена засыпала у себя. Рядом с ним все было просто: во сне Мархус забирал избыток ее энергии, и порталы не открывались. Но когда между ними была дверь, ему оставалось сидеть по эту сторону и гадать, проснется ли его Мирена утром… живой.

И эти запахи… Она приносила с собой запахи чужих домов, еды, каминного дыма, десятков незнакомых людей – все то, чего на ней не было перед сном. А он даже не знал, куда она уходила. К кому? Мужских запахов на ней не было, и, пожалуй, только это удерживало Мархуса от ошибки, которая одним махом перечеркнула бы все доверие, с таким трудом выстроенное между ними.

Это было больно – почти каждое гребаное утро получать доказательство того, что его женщина ночами одна шляется неизвестно где, пока он сидит здесь и соблюдает собственные клятвы.

В конце концов Мархус не выдержал.

Он поднялся, сорвал с лица повязку и направился к Шеду.

Шеда Мархус нашел у Лиллы и явно пришел не вовремя. Уходить не стал – прислонился к стене и качнул головой заметившему его побратиму: заканчивай. Смотреть на Шеда рядом с его женщиной было неожиданно приятно. После всего, через что они прошли, тот заслужил эту бесстыдно довольную рожу. Мархус даже подумал, что, может, на этот раз Лилла наконец позволит затащить себя в Храм Четырех Признаний.

Ожидание затянулось. Когда Шед наконец оторвался от своей демоницы и посмотрел в его сторону уже осмысленно, Мархус молча развернулся и направился в оружейную. Улыбка с лица Шеда исчезла. Он извинился перед Лиллой, натянул штаны и без единого вопроса пошел следом.

Начали с мечей. Шед не уступал ему ни шага и не пытался облегчить задачу. Именно поэтому Мархус пришел к нему. Шед был физически сильнее, выносливее и опытнее; там, где другого уже пришлось бы поднимать с пола, он лишь менял стойку и ждал следующего удара. Они рубились до тех пор, пока тяжелые мечи не начали выскальзывать из мокрых ладоней, а потом молча сменили их на короткие клинки.

Кровь была повсюду: на руках, на груди, на камне под ногами. Мархусу было плевать. Мирена опять ушла. Она опять была неизвестно где, а он ничего не мог с этим сделать. Вернее, не так. Не имел права что-либо с этим делать. Поэтому бил Шеда. Снова и снова, вкладывая в каждый удар все то, что уже четыре недели не позволял себе принести к ее двери.

Шед понимал и это. Не пытался его успокаивать, не нес никакой мудрой херни и уж тем более не предлагал поговорить. Просто не давал Мархусу остановиться. Отбивал удары, уходил и тут же возвращался, заставляя защищаться и отступать.

Стоило Мархусу позволить ярости взять верх – Шед тут же наказывал его за ошибку. Стоило замедлиться – начинал давить сильнее. Он делал ровно то, что было нужно: методично выматывал его. И Мархус с каждым часом ненавидел его за это все сильнее.

Постепенно тело начало сдавать. Руки налились тяжестью, дыхание сбилось, ноги все хуже слушались. Уничтожить Шеда по-прежнему хотелось, но руками его уже было не взять, а пустить силу против побратима не позволила бы кровь. Очередной удар выбил клинок из пальцев. Мархус не стал его поднимать – только согнулся и уперся предплечьями в колени.

Все. Наконец-то тело заткнулось.

Мирена вернулась. Живая.

Осталась усталость, до хрена порезов и неприятная ясность: он по-прежнему хотел Мирену так, что это уже мешало ему нормально существовать, и временами почти ненавидел ее – за закрытую дверь, за ночные исчезновения, за то, как легко она обходилась без него.

– Можешь возвращаться к своей демонице, – бросил он Шеду и направился к воде.

Шед только хмыкнул и ушел обратно к Лилле.

Мархус смыл с себя кровь, натянул чистую одежду и снова закрыл глаза повязкой. Снять ее следовало уже давно, но повязка давала слишком много приятных преимуществ: Мирена сама брала его за руку, когда хотела куда-то отвести, подавала нужные вещи, садилась ближе за едой и выбирала для него самые вкусные кусочки, поднося прямо к губам. Мархус предпочитал не выяснять, что останется от всей этой заботы, когда Мирена узнает, что он давно прекрасно видит.

Еще не дойдя до своей пещеры, он услышал проклятое:

Шурх…

Он остановился, запрокинул голову и мысленно проклял весь Круг вместе с ненавистной связью, которая почему-то умела усиливать его влечение до состояния, близкого к помешательству, но совершенно не мешала Мирене спокойно читать.

Шурх…

Мархус медленно втянул воздух через нос и… замер.

Мирена была на его ложе. А вместе с ее запахом в воздухе отчетливо чувствовались масла Золотой цитадели, которыми там натирали кожу после купален. Значит, уходила к жрицам. Но сейчас эта мысль почему-то даже не успела разозлить. Мирена лежала на его постели, и слуха, запаха, Круга вдруг оказалось недостаточно. Хотелось сорвать повязку, увидеть ее своими глазами и убедиться, что он окончательно не свихнулся.

Шурх…

Стояк, успевший появиться ровно в тот момент, когда до него дошло, где она находится, сдох почти мгновенно.

Заебись.

Она что… пришла читать на его ложе?

Мархус прошел внутрь, сел рядом и протянул руку. Ладонь легла на ее бедро – и он едва не застонал уже от одного прикосновения. Под пальцами оказалась тонкая, прохладная ткань, которую он сразу узнал. Невесомая, скользкая, она почти не ощущалась на коже. Воображение тут же дорисовало Мирену в белом, с открытыми плечами, плотно очерченной талией и высоким разрезом, обнажавшим бедро под его ладонью. Мархус прикрыл глаза под повязкой и возненавидел собственное воображение.

А потом почувствовал, как Мирена задержала дыхание.

Он тут же на ощупь нашел край ткани и стянул его ниже, прикрывая бедро.

– У тебя бедро открылось, – сообщил он. – Я все исправил.

Несколько секунд Мирена молчала, а потом тихо рассмеялась.

И этим смехом снесла остатки его выдержки.

Мархус наклонился, откинул белую ткань обратно и коснулся губами внешней стороны бедра. Медленно провел языком по коже, услышал, как оборвался ее вдох, и чуть прикусил. К запаху Мирены и масел Цитадели примешался явственный запах ее возбуждения. Его тело мгновенно вспомнило все, чего ему не давали последние недели. Мархус втянул воздух, уже собираясь сорвать с себя штаны и наконец завершить этот затянувшийся эксперимент с человеческой свободой, когда Мирена заговорила.

– Я тут подумала… может, мы зря тогда… Ну… занимались этим. Ты ведь до сих пор не восстановил зрение. А мы почти сразу…

Мархус медленно выпрямился.

– Я решила, что, возможно, тебе сначала надо полностью восстановиться, а уже потом мы можем…

– Я полностью здоров. И можем мы уже сейчас.

Она замолчала.

Мархус тоже.

В тишине Мархус отчетливо услышал ее усмешку. Вот теперь он окончательно перестал понимать, что происходит.

Он провел ладонью выше по ее ноге, скользнул под тонкую белую ткань и почти сразу получил последнее доказательство: все эти четыре недели они занимались совершенно бессмысленной хуйней. Мирена была настолько мокрой, что Мархус на мгновение застыл, а потом очень медленно провел пальцами еще раз.

– Мирена… ты издеваешься надо мной?

– Я тебе не верю, – выдохнула она, глотая стон, когда его палец скользнул чуть глубже.

– Тогда испытай меня.

– Хорошо, – ответила она после короткой паузы.

Мирена поднялась с ложа, и почти сразу пространство вокруг них дрогнуло. Мархус почувствовал знакомое движение перехода и позволил утащить себя следом. Под ногами исчез камень Иркалла, вместе с ним пропали запахи, привычное движение воздуха и почти все остальные ориентиры. Осталась тускло освещенная пустота пространства сна, где зрение было единственным, на что он мог сейчас положиться.

– У меня в руке семь пуговиц, – сказала Мирена, отойдя на несколько шагов. – Если ты действительно восстановился, докажи. Поймаешь все семь – и мы продолжим с того места, на котором остановились.

Вот теперь это становилось интересно.

Первая пуговица полетела почти сразу, едва он отбросил повязку. Мархус перехватил ее в воздухе, следом поймал вторую, брошенную левее. Мирена меняла высоту и направление, и вскоре первые четыре пуговицы уже лежали в его ладони. А потом она без предупреждения подбросила оставшиеся три разом. Они разошлись веером, и Мархусу пришлось резко податься вперед: одну он поймал почти у самого лица, вторую перехватил ниже, а третью успел подхватить у колена прежде, чем та исчезла в темноте. Через мгновение все семь были у него.

– Я выполнил твое условие, – сказал Мархус, разжимая ладонь.

Мирена улыбнулась, прикусив губу.

И вот тогда Мархус наконец рассмотрел ее по-настоящему.

Воображение, как оказалось, сильно не дотягивало. Белое платье почти не скрывало плечи, мягко облегало грудь и талию, а разрез открывал бедро гораздо выше того места, которое он недавно так заботливо прикрыл. Темные волосы особенно резко выделялись на белом, кожа казалась еще светлее, и Мархус совершенно отчетливо понял, что условие «мы продолжим с того места, на котором остановились» Мирена выбрала крайне неосмотрительно.

Она, похоже, прочитала это по его лицу. Уголок губ дрогнул, затем Мирена раскинула руки в стороны.

– Мне самой раздеться?

Эти три слова добили его окончательно.

В следующий миг он уже был рядом. Притянул Мирену за талию, сдернул платье с плеч, подхватил под бедра и вошел одним движением. Ее ноги тут же сомкнулись у него за спиной. Мархус целовал ее, кусал, сжимал грудь, проходил губами по шее и снова возвращался к ее рту, потому что каждый вырванный из нее звук только сильнее его распалял. Мирена впивалась ногтями ему в спину и крепче обхватывала ногами, когда он ускорялся.

Когда ее накрыло, следом сорвалась и магия – мощной волной ударила в Мархуса и острыми иглами разошлась под кожей. Он втянул вырвавшуюся силу, удерживая Мирену на весу, пока дрожь в ее теле не начала стихать, а затем опустился вместе с ней, уложил ее на спину и остался между ее разведенными бедрами. Выходить из нее он не собирался. Дал отдышаться, поцеловал влажный висок, прошел губами по шее и продолжил, быстро наращивая темп.

Следующий выброс обжег уже настоящей болью. Перед глазами поплыло, энергия распирала изнутри, а тело требовало остановиться. Мархус проигнорировал и это. Мирена еще тяжело дышала под ним, когда его губы снова нашли ее грудь, а ладонь скользнула между бедер. Спать этой ночью он совершенно точно не собирался.

Когда они вернулись в Иркалл, Мархус едва дошел до бассейна с проточной водой, который появился в пещере вместе с Миреной. Он просто рухнул в воду, ушел под нее с головой, а потом всплыл и раскинул руки по каменным краям, позволяя течению охлаждать перегретое тело. Энергией Мирены он был набит под завязку. Кожу жгло, мышцы то и дело сводило, сердце тяжело било в грудь, а любое движение отзывалось смесью боли и удовольствия.

До самого утра Мархус так и не смог подняться. Только когда жар наконец начал отступать, а давление изнутри немного ослабло, он выбрался из бассейна и медленно добрел до ложа. Мирена спала там, где он ее оставил. Мархус завалился рядом, уткнулся лицом в ее волосы, обхватил поперек живота и закрыл глаза, впервые за много ночей не думая о том, что она может куда-нибудь исчезнуть. Не сможет. После того количества сновидческой магии, которое она выплеснула этой ночью, он сильно сомневался, что в ближайшие дни Мирена вообще сумеет открыть хоть один портал.

Мархус уснул с улыбкой.

Проснулся он от нежных, почти невесомых прикосновений. Пальцы Мирены лениво вычерчивали узоры у него на груди. Он поцеловал ее в висок и устроился удобнее, наслаждаясь теплом ее тела под боком.

– Мархус…

– М-м?

Пальцы скользнули ниже.

– Ты можешь высушить человека так, чтобы он умер, но ни один лекарь потом не понял, от чего?

Мархус открыл глаза.

Вопрос прозвучал неожиданно. Особенно с учетом ее пальцев, из-за которых кровь сейчас приливала в одно совершенно определенное место.

Он мгновенно включился в игру. Во-первых, вытянуть из человека жизнь так, чтобы после смерти на теле не осталось характерных следов его силы, действительно было сложнее, чем просто высушить его. А во-вторых… со стояком надо было что-то делать, причем желательно прямо сейчас. Зная упрямый характер своей Сновидицы, следующего подобного случая можно было ждать еще четыре недели.

Мархус принял задумчивый вид.

– Это не так просто, как ты думаешь, Сновидица. Придется понемногу иссушать ткани, чтобы в нужный момент они лопнули сами и ни один лекарь не понял, что с телом что-то не так… – Он замолчал, лихорадочно придумывая, что еще можно добавить. – И, что самое сложное, мне потребуется предварительно настроить собственное тело на такое тонкое воздействие. Причем, боюсь, одной настройки будет недостаточно.

Мирена замерла, подняла на него глаза и несколько секунд молча смотрела.

– Мархус, не морочь мне голову. Просто скажи, сколько ночей?

Он едва удержался от улыбки.

Вот за это он ее и любил.

– А когда человек должен умереть?

– Через восемь ночей.

Мархус прикинул сроки и для убедительности нахмурился.

– Четыре ночи. И я сделаю все как надо.

– Хорошо, – согласилась она.

Представив, какая до неприличия приятная неделя его теперь ждет, Мархус не удержался, потерся щекой о ее висок и с довольной усмешкой шепнул ей на ухо:

– Я бы согласился и на две.

Мирена потянулась к нему, потерлась щекой о его щеку и с такой же довольной усмешкой произнесла:

– А я согласилась бы и на восемь.

Восемь.

– Кха-хр.

Мархус замер.

Что это, блядь, был за звук?

Пока организм не решил окончательно его опозорить и не выдал что-нибудь еще столь же нечленораздельное, Мархус резко сел на ложе, нашел штаны, натянул их и молча направился к выходу.

За спиной повисла короткая пауза.

– Надеюсь, я его не слишком обидела, – тихо пробормотала Мирена себе под нос.

Мархус едва не споткнулся.

Обидела?!

Да ты меня уничтожила. Теперь оставалось найти достаточно глубокую яму и похоронить себя вместе с сожалениями о четырех бездарно потерянных возможностях.

Ливия сидела на краю кровати под тяжелым балдахином, сложив руки на коленях. Свадебное платье было жемчужно-белым, с едва заметным холодным отливом. Плотная ткань безупречно облегала фигуру, подчеркивая тонкую талию и прямую осанку, а по корсажу и длинным рукавам тянулась искусная вышивка белым золотом. Никакой кричащей роскоши – лишь та степень богатства, при которой каждая деталь стоит целое состояние и потому выглядит почти безупречно простой.

Волосы оставили наполовину распущенными: тяжелые светлые локоны густой волной спадали до самой талии. Верхние пряди подняли, открывая изящную линию лица, и закрепили диадемой из белого золота с крупными светлыми камнями и россыпью жемчуга. Снятая фата лежала рядом на покрывале – легкая, как дымка, с длинным шлейфом и вышитым по краю узором.

На безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо с крупным камнем в высокой оправе. Оно больше походило на фамильную драгоценность, чем на украшение, выбранное для молодой невесты. Ливия медленно подняла руку, и камень поймал свет ламп, рассыпав по коже холодные блики.

Трудно было представить, что совсем недавно эти же пальцы сжимали мокрое древко лопаты.

Я смотрела на нее из темноты пространства сна. Мархус стоял у меня за спиной так близко, что я чувствовала его дыхание в волосах и ладонь на своей талии. Как ни странно, за Ливию я почти не боялась. Я могла сколько угодно сомневаться в себе и собственных силах, но в Мархусе не сомневалась ни секунды. Я просто знала: когда придет время, он сделает именно то, что от него требуется.

Дверь открылась значительно позже, чем я ожидала. Граф и правда не торопился. Возможно, хотел дать Ливии время осознать, чем закончился сегодняшний день и что последует дальше.

Граф вошел неторопливо, снял перчатки, бросил парадный камзол на спинку кресла и повернулся к Ливии. Теперь я видела его не со спины, а в профиль. Свет ламп четче обозначил высокий лоб, резкую линию скул и тяжелую складку у рта. Светлые волосы все еще оставались густыми, а бледные глаза были холодными и цепкими. Возраст не испортил лица, лишь сделал черты жестче.

В черной рубашке с золотой вышивкой, среди темного дерева и бордового бархата, он выглядел человеком, который все давно решил и оплатил. Отец Ливии был мертв, Дом Семи Обетов расформирован, а сама она по закону Морвена отныне принадлежала ему.

Ливия сидела в той же позе. При свете ламп жемчужно-белое платье, светлые волосы и камни в диадеме делали ее почти неправдоподобно красивой.

– Признаться, я ожидал найти тебя в несколько ином состоянии.

Ливия подняла на него глаза.

– Я тоже ожидала от сегодняшнего вечера большего. Устрицы были посредственными.

Несколько мгновений он смотрел на нее, словно решал, издевается она или действительно считает это достойной темой для первой брачной ночи.

– Более красивая, более резкая и более гордая, чем твоя мать.

– При чем здесь моя мать? – Ливия слегка нахмурилась.

Граф усмехнулся и направился к небольшому столику у стены. Налил себе вина, сделал несколько глотков и только потом ответил:

– Неужели ты действительно думала, Ливия Локхарт, что все началось с твоего отказа на том приеме?

В ее взгляде на мгновение мелькнуло напряжение.

– Простите, но я не понимаю, о каком приеме вы говорите.

Он рассмеялся – негромко, но искренне, словно ответ действительно его позабавил.

– О, разумеется, ты даже не запомнила. Прием после Большого заседания Совета. Я пригласил тебя на танец, ты отказала и, по всей видимости, через несколько минут уже забыла о моем существовании.

Ливия чуть склонила голову.

– Это было в июле. Через три недели моего отца обвинили в измене и казнили. И все это вы сделали из-за одного отказа?

– Нет, моя дорогая. Все началось намного раньше.

Граф сделал еще глоток, отошел к креслу, откинулся на бархатную спинку и развел руками.

– Я ухаживал за твоей матерью и был уверен, что она станет моей женой. Я любил ее. Мог дать ей все, чего она только пожелает. А она выбрала Ранальда. Следователя Судебного приказа с хорошей фамилией, скромным жалованьем и этой его проклятой честностью, которой он так гордился. Потом они поженились. Родилась ты. Я встречал их на приемах, видел вместе, и каждый раз Исобель смотрела на меня так, словно между нами никогда ничего не было.

Он подался вперед, опираясь локтями на колени. Вино, выпитое за вечер, развязало ему язык, а возможность наконец рассказать обо всем явно доставляла удовольствие.

– Годами я ждал подходящего момента. И в конце концов дождался. Ранальд, при всей своей безупречной честности, тоже оказался человеком с изъяном. Запрещенные фолианты, историческая ересь… О его маленькой коллекции я знал уже несколько лет. И ничего не делал. Пока не увидел тебя на том приеме.

Он сделал еще глоток.

– Ты стояла рядом с Исобель и выглядела почти так же, как она в молодости. Я пригласил тебя на танец, ты отказала, и на несколько секунд я словно вернулся на двадцать лет назад и снова услышал от нее «нет». Вот тогда я и решил, что ждать больше незачем.

Ливия несколько секунд молчала.

– Значит, отец несколько лет был изменником в глазах Совета, но Совет вспомнил об этом через три недели после того приема?

Граф задержал на ней взгляд, а потом тихо рассмеялся.

– Ты действительно похожа на него. Он тоже очень быстро замечал неприятные совпадения.

Мне показалось, что Ливия перестала даже дышать. Граф же выглядел все более довольным.

– Но смерть Ранальда заняла несколько минут. Для двадцати лет этого было слишком мало. Я хотел, чтобы Исобель жила и каждый день видела, что от ее выбора больше ничего не осталось. Земли Ранальда уже мои. Его единственная дочь носит мою фамилию. Скоро понесет и моего ребенка. Я позабочусь о том, чтобы Исобель узнала об этом одной из первых. Родишь – обрюхачу тебя снова. И она снова узнает. Я двадцать лет получал новости о ее счастливой жизни, Ливия. Теперь новости будет получать она.

– Теперь мне понятно, почему вы сделали все, чтобы моя мать присутствовала на свадьбе.

Его взгляд на мгновение ушел в сторону, и я впервые увидела в нем раздражение, слишком сильное, чтобы он успел его скрыть.

– А вот с ней сегодня вышло досадно. Я ожидал, что она поймет, зачем все это было устроено. Но она улыбалась, принимала поздравления, позволила мне поцеловать ей руку и даже пожелала нам долгих лет брака. – Он помолчал, недовольно поджав губы. – Похоже, смерть Ранальда все-таки повредила ей рассудок. Другого объяснения я не нахожу.

Граф уже поднес бокал к губам, но вдруг остановился. Несколько секунд смотрел на вино, затем перевел взгляд на Ливию.

– Ты не могла отравить вино.

Ливия едва заметно приподняла бровь.

– Разумеется, не могла. И даже если бы могла, не стала бы. Если вы умрете этой ночью, первым делом проверят вино, еду и все, к чему я могла прикасаться. Найдут яд – и вместо убитой горем вдовы получат женщину, обвиненную в убийстве мужа. При таком исходе я не увижу ни вашего состояния, ни земель, которые вы отобрали у моего отца. Было бы довольно глупо избавляться от вас таким способом, не находите?

На этот раз бровь приподнял уже граф. Он провел языком по внутренней стороне щеки, несколько секунд разглядывая Ливию, а затем коротко хмыкнул и все-таки отпил вина.

– Наследство, значит…

Он поставил бокал и подошел к ней. Ливия осталась сидеть. Граф остановился вплотную, взял ее за подбородок и заставил поднять лицо. Несколько мгновений всматривался, словно искал хоть малейший след страха или отвращения.

– Мне объяснить, какие обязанности начинаются у моей жены после того, как за гостями закрываются двери?

Ливия улыбнулась, даже не пытаясь освободиться.

– Лучше объясните, кто донес на моего отца.

Он ничего не ответил.

Ливия выдержала паузу, спокойно разглядывая его.

– Странно. Вы уже решили, сколько раз я буду беременна, а одного имени сказать не можете. Неужели боитесь, что я между родами успею вам отомстить?

– Алестер Кормак.

Улыбка исчезла с ее лица так быстро, будто ее стерли.

– Нет.

Впервые за весь вечер ее спокойствие дало трещину.

– Не может быть, – произнесла она уже тише. – Отец доверял ему. Я помню, как они сидели в библиотеке с вином и читали те самые книги, за которые потом казнили отца. И… это ведь он помог матери устроить меня в Дом Семи Обетов. Нашел нужных людей, поручился за меня.

Она умолкла и несколько секунд смотрела куда-то мимо графа. Затем снова перевела на него взгляд. Когда заговорила, голос уже звучал ровно.

– Я получила все ответы, которые хотела. Больше мне от вас ничего не нужно.

Граф усмехнулся.

– Как удобно. Только ты, кажется, забыла, что разговор – не единственное, ради чего я сюда пришел.

Он наклонился, намереваясь поцеловать ее, и в следующую секунду рухнул к ее ногам. Тело тяжело ударилось о пол.

Я сразу расширила проход. Темнота пространства сна разошлась в стороны, и мы с Мархусом шагнули в спальню.

– Ты как?

Ливия посмотрела сначала на меня, потом на лежащего у ее ног графа и коротко кивнула. Дальше мы действовали быстро. Мархус раздел графа, перенес его на кровать и уложил под покрывало так, чтобы утром увиденное не вызвало лишних вопросов. Все это время я держала Ливию за руки, а она тихо, почти без остановки повторяла:

– Алестер Кормак… Он лично отвез меня в Обитель. Нет. Это не может быть правдой.

Ливия неожиданно шагнула ближе и крепко меня обняла.

– Я благодарна тебе. Правда. План хороший. Лучший из всех, что у меня были. Но я до сих пор не знаю, что делать с Хранителем. Я не выдержу его допроса. А он будет. Обязательно будет.

– Оставь Хранителя мне.

– Мирена, тебе не заставить Хранителя солгать. Никому это не под силу.

Она отстранилась и слабо улыбнулась.

– А теперь уходите. Мне еще нужно довести все до конца.

Я посмотрела на кровать. Тяжелый балдахин, широкое покрывало и подушки были обтянуты густым бордовым бархатом. Граф лежал на спине, с головой, чуть повернутой набок, и со стороны действительно мог показаться спящим. Покрывало доходило почти до груди, а одна рука оставалась поверх него, чуть согнутая в локте.

– Ты же не собираешься провести с ним ночь? – спросила я, не глядя на Ливию.

– Именно это я и собираюсь сделать.

Наверное, выражение моего лица сказало за меня все, потому что Мархус молча взял меня за руку.

Я опустила взгляд и позволила ему увести себя. Конечно, чтобы все получилось, утром слуги должны были увидеть именно то, что ожидали после первой брачной ночи.

– Ненавижу бордовый цвет, – пробормотала я и открыла проход.

Мы вернулись в Иркалл.

Я закрыла проход и еще несколько секунд стояла на месте, глядя в пустоту. Мархус усадил меня на край своего ложа, задержался напротив и спокойно спросил:

– Принести тебе книгу?

Я подняла на него глаза. После того как мы оба выполнили свою часть сделки, книга была, пожалуй, последним, чего я ожидала от него этой ночью.

Мархус уже повернулся, когда я удержала его за руку. Он посмотрел сначала на мои пальцы, потом на меня, и этого короткого взгляда хватило, чтобы я вдруг особенно остро почувствовала, насколько непривычно для меня то, что я собиралась сделать.

Я сама расстегнула платье, позволила ему соскользнуть на пол и подошла ближе. Принялась за его одежду, но стоило освободить грудь, как ладони Мархуса легли мне на бедра. Я мягко, но упрямо перехватила его за запястья и опустила руки вдоль тела. Он подчинился, хотя по тому, как напряглись мышцы под моими пальцами, было ясно: перемена правил его насторожила. Я наклонилась, прижалась губами к шраму возле сердца, провела языком по горячей, чуть шершавой коже, а затем опустилась ниже, очерчивая ладонями твердые мышцы живота.

– Мархус, мне нужно кое о чем тебя попросить…

– Мирена?..

Я опустилась на колени и поцеловала его чуть ниже пупка. Под моими ладонями тело Мархуса становилось все напряженнее, и только тогда я заставила себя перейти к тому, ради чего вообще начала этот разговор.

– Последнее время я часто ходила в архив и читала о Хранителях. Остальные одаренные заканчивают обучение в двадцать два, иногда в двадцать три года. И только Хранители остаются до двадцати пяти, потому что их готовят иначе. К выпуску они уже не просто знают закон и служат ему. Они сами становятся его частью.

Мархус взял меня за подбородок и заставил поднять голову. Он посмотрел на меня так, что в любой другой раз я бы, наверное, предпочла немедленно сменить тему. Но сейчас вместо этого я потянулась к его поясу и стянула с него штаны. После этого мой грозный демон, кажется, окончательно забыл, что хотел сказать.

Мой взгляд сам скользнул ниже. Он был тяжелым, напряженным и пугающе живым.

Я на мгновение замешкалась, и Мархус это сразу заметил. Уголок его рта медленно приподнялся, будто он без слов спрашивал: хватит ли у меня смелости продолжить?

Я провела кончиками пальцев вдоль него, почти невесомо, словно сначала хотела привыкнуть к самому ощущению прикосновения. Потом наклонилась и осторожно коснулась губами самой вершины. Он тут же подался вперед, скользнув чуть глубже, будто одного прикосновения ему оказалось мало. Я мягко удержала его пальцами, не позволяя двинуться дальше, и лишь тогда вернулась к разговору, хотя сосредоточиться теперь было значительно труднее.

– И, может быть, великий владыка Иркалла позволит мне устроить одному жалкому Хранителю небольшую экскурсию по своему городу?

Мархус перестал дышать на долю секунды. Потом над головой прозвучало ругательство – короткое и такое злое, что перевод мне не понадобился.

Я тут же обхватила его член губами. Мархус не отстранился, но и не смягчился. Челюсть оставалась напряженной, взгляд – тяжелым и злым.

Несколько секунд он продолжал смотреть на меня. А потом ответил:

– Нет.

Его ладонь при этом легла мне на затылок – тяжело, без ласки, просто удерживая рядом.

Я подняла на него самые невинные глаза, на какие только была способна.

– Мархус?..

– Нет. Ты хочешь использовать безопасность моего народа как инструмент в своей игре. И ради этого готова даже встать передо мной на колени.

Пальцы Мархуса чуть крепче сомкнулись в моих волосах, но почти сразу он разжал их и убрал руку.

И вот тогда я поняла, насколько сильно его это задело. Только платой это не было. Мне действительно хотелось доставить ему удовольствие. После четырех ночей, когда он раз за разом доводил меня до состояния, в котором я переставала помнить собственное имя, мне самой хотелось сделать с ним то же самое.

Просто помимо этого мне отчаянно нужен был еще и его город.

От этого было одновременно стыдно, страшно и до неприличия возбуждающе.

Я улыбнулась, снова подалась вперед и обхватила его губами, легко проведя языком по чувствительной коже. А потом позволила ему скользнуть глубже.

Мархус запрокинул голову и резко выдохнул, а пальцы почти сразу вплелись в мои волосы.

Я продолжила медленно, удерживая один и тот же неторопливый ритм. Его тело реагировало на меня независимо от принятого решения. Дыхание стало глубже, мышцы живота напряглись под моей ладонью, а пальцы в моих волосах сжались сильнее.

Потом мы уже лежали на ложе. Я устроилась рядом, прижавшись щекой к его груди, и тихо рассказывала, почему именно Арклей может оказаться единственным одаренным, через которого получится закрыть дело Ливии. Теперь я говорила спокойно, без прежней игры, а Мархус слушал молча, временами проводя ладонью по моей спине.

– Граф входит в Совет. Он слишком влиятелен, чтобы его смерть оставили на столичных дознавателей. Ливию заставят пройти допрос у Хранителя. Но я знаю, как сделать так, чтобы этим Хранителем оказался Ивен Арклей. И знаю, как заставить его задать всего один вопрос: убивала ли она графа. Ливия честно ответит, что нет. Лекари подтвердят отсутствие яда и ран, слуги – что после свадьбы она осталась с мужем в спальне.

Мархус медленно провел ладонью от моей лопатки к пояснице.

– Мирена, само посещение Иркалла еще не даст тебе власти над ним. Он вполне может вернуться и отказаться сотрудничать.

– Не откажется.

Мархус повернул ко мне голову.

– У меня остался стержень из Подземной обсерватории.

Да-да, тот самый. Ливия видела, как меня забрали, и вместо завтрака вернулась в нашу келью. Стержень она нашла раньше, чем туда добрались с обыском, и спрятала в купальне за чаном с ледяной водой. Когда я пришла к ней через сон, она рассказала, что Обитель расформировали, а граф Ульрих Ворран воспользовался этим и уже назначил свадьбу. Тогда и появился наш план. Стержень я унесла той же ночью – слишком полезная вещь, чтобы оставлять ее за чаном.

– Я думал, что выронил его в обсерватории.

– Выронил. А я подобрала. И теперь собираюсь шантажировать им Ивена Арклея. Покажу стержень и дам понять, что при желании могу заставить его собственные законы обернуться против него.

– Для этого тащить Хранителя в Иркалл совершенно не обязательно. Стержня хватит, чтобы он понял угрозу и сделал то, что тебе нужно.

– Обязательно. Я хочу, чтобы Арклей своими глазами увидел Иркалл и понял, насколько узкой была картина мира, которую ему всю жизнь выдавали за правду. Мархус, он первым понял, что дар Хранителей на мне не работает, и решил, что имеет право докопаться до причины. Я отказывалась отвечать, просила оставить меня в покое – ему было плевать. А потом он просто выдернул меня из толпы и потащил к своему магистру. Через несколько минут я уже стояла в кабинете ректора и слушала, как чужие люди решают, кому меня передать и что со мной можно сделать ради исследований. А я просто стояла перед ними и не могла выдавить ни слова. Тогда я пообещала Арклею стать его личным кошмаром.

К середине рассказа рука Мархуса, до этого лениво лежавшая у меня на спине, сама обхватила меня крепче и притянула ближе. Движение вышло почти машинальным, будто он заметил его лишь после того, как я оказалась наполовину лежащей на нем.

Я приподнялась на локте и посмотрела на демона.

– Мархус, я не успокоюсь, пока своими глазами не увижу, как к херам развалится все, на чем держится его уверенность в собственной правоте. Я могу сделать это с тобой, под твоим контролем, через Иркалл. Или сделаю одна.

– Я убью его раньше, – тихо произнес он.

– Нет. Ты его и пальцем не тронешь. Я не позволю.

– Мирена, я даже не собираюсь спорить с тобой на эту тему.

– Хочешь следующую вечность провести один в собственной темноте?

Рука на моей спине замерла. Через Круг дернуло раздражением – густым, тяжелым, почти болезненным.

– К Храму Четырех Признаний он даже близко не подойдет.

Я уже знала, что для демонов означает Храм Четырех Признаний. Провести Арклея по замкнутому кольцу, мимо четырех огромных барельефов и через ледяную воду означало почти то же самое, что пройти с ним брачный ритуал. Настоящий Круг демон мог замкнуть только с одаренным, а друг с другом демоны лишь символически повторяли этот путь в Храме. Арклею вход туда был закрыт.

– Это мы тоже предусмотрели.

Он выдохнул через нос.

– Мы?

Я поняла ошибку слишком поздно.

– Я и Лилла.

Мархус посмотрел на меня так, что дыхание само оборвалось. Я попыталась отодвинуться, но он уже подмял меня под себя, перехватил обе руки одной ладонью и прижал к ложу над головой.

– Значит, пока владыка Иркалла занимается войной, его женщина и его ближайшая помощница за его спиной составляют маршрут для морвенского Хранителя по его городу?

– Из твоих уст это звучит гораздо хуже, чем было на самом деле.

– Это что еще за женский заговор против владыки Иркалла?

– Никакого заговора. Мы просто…

Договорить он мне не позволил. Мархус наклонился к моей груди, и остаток фразы превратился в сдавленный стон. Я выгнулась в его руках и тут же попыталась вырваться.

– Мархус… прекрати. Мы сейчас не можем этим заниматься, – выдохнула я, когда мне наконец удалось собрать мысли. – Мне нужно привести сюда Арклея, пока сон не закончился. От этого зависит жизнь моей единственной подруги.

Мархус нехотя поднял голову. Во взгляде осталась только тяжелая, почти неподвижная злость.

– Еще одно слово, еще один довод, почему я должен спокойно принять все это дерьмо, – и я встану, оденусь и пойду убивать Лиллу. После нее придумаю, как добраться до морвенского Хранителя. Поэтому, если хочешь продолжить разговор – молча раздвинь ноги и дай мне кончить в тебя, чтобы я снова начал соображать.

Мархус отпустил мои руки лишь затем, чтобы провести ладонью по боку и жестко притянуть бедра к себе.

– И еще раз попробуешь подсунуть мне политику между твоими губами и моим членом – читать свои проклятые книги станет для тебя единственным развлечением на ближайшую вечность.

Его ладонь легла мне на затылок. Пальцы жестко вплелись в волосы, заставляя запрокинуть голову и встретиться с его потемневшим взглядом.

– Хочешь меня – бери. Хочешь что-то от владыки Иркалла – сядь напротив и скажи прямо.

Вместо ответа я обхватила его за шею, сама притянула к себе и поцеловала.

На этот раз он позволил мне вести ровно один вдох.

Потом он подхватил меня под бедро, и мир очень быстро сузился до горячего тела надо мной, тяжелого дыхания и одной совершенно ясной мысли:

Зарница, этому демону вообще знакомо слово «тактичность»?

Ивен Арклей не спал.

Я поняла это сразу, едва передо мной раскрылся темный проем перехода и показалась комната.

Он сидел на полу возле кровати, прислонившись спиной к стене. Рубашка была расстегнута у горла, обычно аккуратно зачесанные волосы растрепались, под глазами залегли темные тени. Рядом на каменном полу стоял нетронутый стакан воды.

Он заметил меня сразу. Взгляд задержался на моем лице, затем переместился за мое плечо – к Мархусу, стоявшему у стены.

– Вот незадача, – негромко произнесла я, подходя ближе и опускаясь перед ним на корточки. – Я ведь обещала стать твоим кошмаром. А ты не спишь.

Арклей несколько секунд смотрел на меня, не двигаясь. Ни один мускул на его лице не дрогнул.

– У тебя и наяву это неплохо получается.

Я тихо хмыкнула.

Мне хотелось спросить о многом. Что произошло после того, как нас с Мархусом увезли? Сколько воспитанников осталось в живых? Что стало с Киланом и Эхной, которых я видела во дворе перед тем, как потерять сознание? Но в итоге я спросила о том, что уже давно не давало мне покоя.

– Ты знаешь, что стало с Дорном?

Ивен ответил не сразу.

– Он умер. Как и остальные, кто нарушил клятву, данную Хранителю. Они сгорели за несколько дней.

Перед глазами на мгновение встал не суровый магистр, запиравший меня в келье, а человек, который каждый год приносил мне подарки на день рождения, спорил с ректором и в последний момент вырвал меня из рук наставницы, оставив там два пальца.

Я моргнула и поспешно опустила взгляд, потому что глаза вдруг защипало. Сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и только после этого снова посмотрела на Арклея.

– Ты знал про Восьмой завет?

Ивен чуть подался вперед и ответил сразу, заметно жестче прежнего.

– Нет. Я не знал о Восьмом завете, Мирена. И даже предположить не мог, что все закончится именно так.

Ивен тут же посмотрел за мое плечо и почти сразу откинулся обратно к стене. Судя по всему, Мархус отреагировал, показав что его движение ему не понравилось.

– Как именно меня будут пытать? – спросил он.

– Никак. У меня совсем другие планы. Я просто покажу тебе несколько мест, а потом верну обратно целым и невредимым. Взамен попрошу только одну услугу.

– Чего ты хочешь?

– Через пару часов ты узнаешь о смерти графа Ульриха Воррана. Сегодня он женился на Ливии Локхарт. Это была их первая брачная ночь. Думаю, объяснять тебе, на кого в первую очередь падут подозрения, совершенно не обязательно. Мне нужно, чтобы этим делом занялся именно ты. Лично допросил Ливию и выдал свое заключение. Если захочешь убедиться сам, задай ей один вопрос: убивала ли она графа Ульриха Воррана. Она ответит честно. И я очень советую на этом остановиться.

Арклей продолжал смотреть на меня тяжелым, немигающим взглядом.

– А если я откажусь?

Я достала из складок одежды завернутый в ткань стержень, развернула его и поднесла к Ивену.

– Что это?

– Не так давно я посетила Подземную обсерваторию – главный управляющий узел всей Световой сети, и подменила там один стержень. Если ты откажешься, этот найдут в поместье Арклеев.

Объяснять Хранителю Истины последствия не требовалось. Он знал законы Морвена лучше меня и понимал, во что превратится обнаружение такого стержня в доме его семьи во время войны с неназванными.

По лицу Ивена по-прежнему ничего нельзя было прочитать. Только пальцы, до этого спокойно лежавшие на колене, медленно сжались.

– Займешься делом Ливии? Или дождемся, когда твою семью обвинят в государственной измене?

Несколько секунд он смотрел на меня, затем закрыл глаза и откинул голову к стене, обдумывая услышанное.

– Меня только допустили к практике.

Я не удержалась и усмехнулась.

– Ивен, ты слишком скромно оцениваешь собственную известность. Еще до истории со мной тебя знала половина Морвена благодаря имени Арклеев и положению твоей семьи. А после того, как ты заметил защитный контур, который пропустили даже магистры, думаю, узнала и вторая. Морвену сейчас нужны расследования, которым поверят, и люди с безупречным именем.

Ивен открыл глаза.

– Как умер Ворран?

– Он умер. Остальное выяснят лекари. Ну так что?

– Мне нужно время, чтобы…

– У тебя есть пара часов на принятие решения, не больше.

Я поднялась, разгладила складки платья и посмотрела на него сверху вниз.

– А теперь вставай, Арклей. Нас ждет обещанная экскурсия.

Он уперся ладонью в пол и поднялся.

Пространство вокруг нас дрогнуло, и я открыла переход.

Через мгновение мы оказались на крыше старой заброшенной крепости неподалеку от границы. Под ногами лежали широкие каменные плиты, местами расколотые и заросшие по швам сухим мхом. По краям еще сохранились остатки зубчатой стены, а с высоты открывался вид на темную реку и земли неназванных, уходившие к едва различимым в ночи горам. Сильный ветер почти сразу швырнул пряди мне в лицо. Я отвела их и шагнула ближе к Арклею.

Арклей медленно повернул голову. Его взгляд переходил от одной коробки к другой, затем ушел дальше, к противоположному берегу, где среди неровностей равнины темнели десятки таких же кубов.

– Знаешь, что это?

– Морвенские ковчеги. Их используют против неназванных.

Я кивнула.

– А из чего они сделаны, знаешь?

Ивен чуть нахмурился, явно не понимая, куда я клоню.

– Если это стратегическое оружие против неназванных, точный состав должен быть закрытой информацией даже для большинства магистров.

– В них используют кровь Хранителей.

Он резко посмотрел на меня.

Несколько секунд на его лице ничего не менялось. Потом между бровей легла глубокая складка.

– К сожалению, я не знаю, сколько именно крови требуется для одного такого ковчега, но думаю, с твоим даром и возможностями ты сумеешь это выяснить. Масштаб ты видишь сам. Так что сможешь посчитать, сколько Хранителей пришлось убить ради хотя бы тех нескольких сотен, что лежат перед тобой.

Арклей ничего не ответил. Отвернулся от меня и снова посмотрел на равнину. Плечи напряглись, рука медленно сжалась в кулак. Теперь он рассматривал ковчеги гораздо внимательнее.

Я не мешала. Мысли сами унесли меня к Замку Трех Печатей. Хотелось рассказать Арклею про одаренных, которых я видела за решетками: истощенных, избитых, едва державшихся на ногах. Про стражников, спокойно деливших чужое тело между допросами, потому что служба у них, видите ли, дерьмовая. Хотелось посмотреть ему в лицо, когда он поймет, что все это тоже часть порядка, который он так старательно защищает.

Но рядом стоял Мархус. И вот это было проблемой.

Я слишком хорошо представляла, что начнется, когда до него дойдет, откуда именно мне известно про развлечения стражи. До сегодняшнего дня эту часть нашего пленения мне удавалось от него скрывать.

Стоило мне сейчас открыть рот, и Мархуса уже никаким сексом не удержишь. Он сначала выпустит Арклею кишки, развесит их по стене, а потом высушит остатки. Аккуратно. Чтобы подольше сохранились.

Меня передернуло.

– Идем дальше.

Я открыла следующий переход уже в Иркалл.

После ковчегов эта часть экскурсии казалась простой. Здесь мне не нужно было ничего объяснять или подводить Арклея к выводам. Достаточно было провести его по городу и дать посмотреть вокруг: на стариков у входов в пещеры, на женщин, занятых своими делами, на мужчин, возвращавшихся с нижних ярусов.

Поэтому, когда мы вышли недалеко от одной из тренировочных площадок, я даже немного расслабилась.

На широком каменном участке занимались около десятка детей примерно одного возраста. Они стояли парами и отрабатывали одинаковые движения: уход с линии удара, захват руки, подсечку. Старшие добавляли короткий бросок через бедро. За ними наблюдал взрослый демон, время от времени останавливая кого-нибудь и поправляя положение ног или разворот корпуса.

Появление троих посторонних заметили почти сразу. Мальчишки и девчонки один за другим сбились и уставились на Арклея, откровенно разглядывая его с головы до ног.

Я мысленно порадовалась.

Вот. Именно это мне и было нужно. Никаких чудовищ. Обычные дети, которых здесь учили драться с той же привычной серьезностью, с какой в Морвене воспитанников Обители учили читать заветы.

Один из мальчишек вдруг высунул язык, согнулся, прижал ладонь к животу и с таким старанием изобразил рвотный позыв, что стоявшая рядом девочка тут же расхохоталась. Еще через мгновение ее тоже начало «тошнить».

Остальные тут же подхватили. Площадка наполнилась кашлем, хрипами и громкими рвотными звуками. Кто-то демонстративно зажал нос, а самый маленький вообще опустился на колени и принялся изображать предсмертные судороги, периодически приподнимая голову, чтобы проверить, смотрит ли на него Арклей.

Я закрыла глаза.

Группа малолетних предателей! И как после такого вообще хотеть детей?

Ивен по-прежнему стоял неподвижно, только на лице появилось подчеркнуто бесстрастное выражение.

– Пойдем, – пробормотала я и, не дожидаясь ответа, двинулась дальше.

За спиной раздался очередной особенно убедительный рвотный звук. Я ускорила шаг.

Мы отошли от тренировочной площадки совсем недалеко, когда Арклей вдруг замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Впереди над краем скалы выступала огромная женская голова, высеченная из того же темного камня. Лицо было спокойным, а длинные каменные волосы расходились над пропастью; часть прядей переплеталась, образуя перила. Одна особенно толстая прядь уходила далеко за край скалы и нависала над бездной.

На этой пряди сидела Лилла. Ноги свободно свисали в пустоту. Ее волосы были распущены и перекинуты через плечо. Она смотрела вниз, не обращая внимания на происходящее вокруг.

Лилла была красивой даже по человеческим меркам; тонкие черты лица и почти хрупкое телосложение сразу выделяли ее среди неназванных.

Она повернула голову. Взгляд скользнул по мне и Мархусу, затем остановился на Арклее. Она поднялась, а у меня внутри все похолодело. Ивен почти одновременно протянул руку, словно собираясь подхватить ее, если она сорвется.

Лилла дошла до края каменной пряди и легко спрыгнула на настил галереи. Она остановилась прямо перед Хранителем и, сцепив руки за спиной, всмотрелась в его глаза. Я уже знала этот взгляд – так неназванные смотрели на того, в ком узнавали свою пару.

Только этого не могло быть.

Нет. С кем угодно, но только не с Лиллой.

Перед ней стоял не просто одаренный, а сам Хранитель, чью кровь Морвен добавлял в оружие, созданное специально для убийства ее народа.

Лилла протянула руку и коснулась пальцами его груди. Затем шагнула вплотную, чуть запрокинула голову и медленно вдохнула у его шеи.

Арклей не двигался, только внимательно следил за каждым ее движением.

– Идем со мной, – тихо произнесла она. – Я покажу тебе то, о чем не пишут в ваших книгах.

Лилла взяла его за руку, медленно повернула ладонью вверх и провела большим пальцем по внутренней стороне запястья. Потом поднесла к губам и задержалась над пульсом.

Арклей напрягся, но руку оставил в ее ладони.

– Не бойся, не укушу, – произнесла Лилла и потянула его за собой.

Ивен пошел за ней без сопротивления и с той сосредоточенностью, которая появлялась у него всякий раз, когда происходящее переставало укладываться в привычную картину мира и требовало немедленного объяснения.

Я еще некоторое время смотрела им вслед, потом повернулась к Мархусу.

– Они пара?

– Да.

Он больше ничего не сказал, просто развернул меня и повел домой. Я почти не замечала дороги до пещеры. Добравшись до ложа, села на край и некоторое время неподвижно смотрела перед собой.

– Хочешь что-нибудь? – спросил Мархус, присаживаясь рядом.

Я подняла на него взгляд.

– Она ведь… – я запнулась, с трудом подбирая слова, – не будет с ним спать?

Во мне еще теплилась наивная надежда, что узнать в ком-то свою пару – еще не значит тут же затащить его в постель.

– Уже спит, – спокойно отозвался Мархус.

– Но… Круг? – прошептала я, всматриваясь в его глаза. – Чтобы замкнуть Круг, нужны четыре добровольных признания.

– Она их уже получила.

Несколько секунд я просто смотрела на него. А потом вспомнила, как Шед смотрел на Лиллу, как ловил каждое ее движение и сколько лет его молчаливой преданности стояло за каждым ее шагом. И теперь этого Хранителя в Иркалл привела я.

– А как же Шед?

Мархус обхватил меня за плечи, притянул к себе и накрыл ладонью затылок. Второй рукой медленно водил по спине, будто давая мне время успокоиться в его руках.

– Лилла сделала свой выбор сама. Прекрати примерять на себя чужие решения.

Я вцепилась пальцами в его рубашку и уткнулась лицом в теплое плечо. Мархус держал меня молча, пока дыхание то срывалось, то понемногу выравнивалось. Не знаю, сколько мы так просидели. В какой-то момент пальцы сами ослабили хватку, и я просто осталась лежать в его руках, уже ни о чем не думая.

Только потом Мархус тихо сказал:

– Идем. Нужно вернуть Арклея в поместье.

В ее пещере было тихо. Лилла спала на боку, отвернувшись от входа. Светлые волосы рассыпались по ложу и плечам, лицо казалось спокойным. Арклей сидел на краю кровати спиной к ней, уже полностью одетый.

Он поднял голову и посмотрел на меня. Руки лежали на коленях, пальцы одной медленно растирали костяшки другой, а на лице застыла тяжелая сосредоточенность, будто любая следующая мысль требовала сначала разобраться с десятком предыдущих. Еще несколько часов назад передо мной был Хранитель, уверенный, что понимает устройство собственного мира. Теперь в нем должны были как-то ужиться сотни ковчегов, для которых брали кровь его собратьев, живой Иркалл с его улицами и детьми, неназванная женщина, оказавшаяся его парой, и Круг, о котором, я была уверена, он ничего не знал.

Я вздохнула и потянула на себя тьму. Через несколько мгновений Иркалл исчез.

Мы снова оказались в его комнате. Тот же пол, кровать, нетронутый стакан воды у стены.

Я дала ему несколько секунд прийти в себя, хотя понятия не имела, нужны ли они ему вообще. Потом посмотрела прямо в глаза.

– Живи теперь с этим знанием.

Он промолчал.

– Допрос Ливии на тебе.

Хвала Зарнице, гостиная была зеленой: ни одной бордовой детали, зато на камине стояли милые фарфоровые пастушки. Бордовый цвет я теперь могла выносить разве что в бокалах вина. Они стояли на низком столике между нашими креслами рядом с тарелками сыра, орехов и тонко нарезанных фруктов.

Ливия выглядела непривычно расслабленной: туфли она давно сбросила и теперь сидела в кресле боком, подобрав под себя одну ногу.

– Когда в холл вошел Арклей… сам Ивен Арклей… у меня внутри все просто осыпалось.

Я улыбнулась и потянулась к бокалу. Видеть холодную Ливию Локхарт в таком состоянии было редким удовольствием.

– Я проводила его в кабинет Воррана, – продолжала она, понизив голос, словно до сих пор не верила своим воспоминаниям. – Он сел напротив, даже перчаток не снял, положил руки на стол и замолчал. Четверть часа, Мирена!

Ливия подалась вперед, и в ее глазах блеснуло искреннее негодование.

– Он просто сидел и смотрел куда-то сквозь меня. Словно меня там вообще не было. Я успела перебрать в голове все законы Морвена, которые помнила, а когда память иссякла, начала петь, пытаясь хоть как-то защитить от него свое сознание. А он сидел и молчал с таким видом, словно его только что вытащили из могилы.

Я спрятала улыбку в бокале.

– Потом он встал, дошел до двери, повернулся и спросил: «Вы убивали графа Ульриха Воррана, госпожа Ливия?» Даже не леди Ворран, представляешь? Я сказала: «Нет». Он посмотрел на меня еще секунды три, сухо бросил: «Благодарю за содействие. Расследование завершено». Все.

Ливия покачала головой, сделала глоток и со стуком поставила бокал на столик.

– Я до сих пор не понимаю, что ты с ним сделала, но это было самое жуткое и одновременно нелепое утро в моей жизни.

– Главное, что сработало. – Я сделала глоток и посмотрела на нее. – Стержень отдала?

– Отдала. Лично в руки, перед тем как мы покинули кабинет. Он взял сверток, даже не взглянув, и убрал во внутренний карман.

Я шумно выдохнула.

Вот теперь действительно все.

Мы столкнули бокалы без всякого тоста и выпили. Несколько секунд Ливия молча смотрела на вино, потом откинулась на спинку кресла.

– Что с наследством? – спросила я.

Улыбка на ее лице стала спокойнее.

– Ворран уже в семейном склепе. Мой статус вдовы подтвердили, поверенный подал бумаги на вступление в наследство. Но быстро это не закончится. У Воррана есть дальние родственники, часть земель связана обязательствами перед короной, имущество сначала опишут, потом будут разбираться, что переходит мне напрямую, а что придется подтверждать отдельно.

Я покрутила бокал в пальцах.

– Тогда за долгую и крайне утомительную работу морвенских чиновников.

Ливия тихо фыркнула и коснулась своим бокалом моего.

– И за то, чтобы при переписи они ничего не забыли. Ни один дом, ни один счет и ни клочка земли, принадлежавшие моему покойному супругу.

Мы выпили. Ливия улыбнулась и поставила бокал.

– Никуда не уходи, – велела она и вышла.

Вернулась она с двумя служанками и таким количеством одежды, что я сначала решила, будто Ливия собралась открыть лавку.

На диван одно за другим легли платья – кремовые, серые, цвета молодой листвы и летнего неба, – затем появились сорочки: тонкие, мягкие, с кружевом, мелкими складками, лентами и вышивкой. Я, прожившая последние недели среди черного камня, черных тканей и демонов, которые, кажется, считали темно-серый почти неприличным проявлением фантазии, не сдержала восхищенного вздоха.

– Могу выбрать парочку?

– Можешь забрать все!

– Все?!

Последнее слово вырвалось у меня почти визгом, и Ливия тут же расплылась в довольной улыбке.

– Невероятно, – протянула она, глядя на меня. – Женщина, которая ограбила Подземную обсерваторию Морвена, приручила демона и нагнула Хранителя Истины, готова расплакаться из-за куска инверрейского полотна.

– Ты ничего не понимаешь, – пробормотала я, прижимая к себе темно-зеленое платье и даже не пытаясь скрыть дурацкие слезы.

Ливия тихо рассмеялась.

– Еще вина?

– Нет. Пойду к своему прирученному демону, хвастаться обновками.

Я поблагодарила Ливию, сгребла все это богатство в охапку и утащила в темноту. Через минуту переход открылся снова. Ливия как раз поднесла бокал к губам, но замерла и вопросительно вскинула бровь, когда из проема показалась моя рука и уверенно указала на ростовое зеркало у стены.

– Я его тоже заберу.

– Забирай, – рассмеялась Ливия.

Зеркало в массивной раме перекочевало в пространство сна, и время перестало для меня существовать.

В Ильваре вся моя жизнь укладывалась в темно-синюю форму воспитанницы, скроенную по принципу «от шеи до щиколоток». В Иркалле одежда хотя бы перестала быть одинаковой, зато почти окончательно лишилась цвета. Теперь же передо мной лежала целая гора настоящей женской одежды.

Я сбросила старое платье и принялась за примерку. Шелк приятно холодил кожу, дорогое инверрейское полотно ложилось по фигуре тяжелыми мягкими складками, батистовые сорочки казались невесомыми, почти прозрачными. Я крутилась перед зеркалом, то приподнимая грудь и оценивая, насколько глубже выглядит декольте, то собирая ткань на бедрах и разглядывая себя с непривычным любопытством.

Я примеряла наряды один за другим, пока наконец не остановилась на нежно-голубой сорочке с тончайшими рюшами вдоль линии груди и по самому низу подола.

Я еще раз довольно улыбнулась своему отражению.

– Мархус это непременно оценит!

Вернувшись к себе в комнату, я оставила зеркало у стены, остальные вещи свалила на кровать и шагнула в пещеру. Настроение было легким, пьянящим, почти беззаботным – ровно до той секунды, когда моя нога зацепилась за что-то твердое.

Я едва удержала равновесие, судорожно взмахнув руками, и только тогда опустила взгляд.

Мархус сидел на полу у самой двери, вытянув одну ногу. Вторую он согнул в колене и оперся на нее локтем. Голова была опущена.

– Мархус?

Он медленно откинул голову к каменной стене и закрыл глаза.

Я замерла, озадаченно глядя на него сверху вниз. Одежда была цела, запаха крови я не чувствовала, камень вокруг тоже оставался нетронутым его силой. И все же в его неподвижности, в тяжело опущенной руке и бессильно запрокинутой голове было что-то настолько чужое ему, что тревога мгновенно вытеснила остатки хорошего настроения.

– Что случилось?

Он промолчал.

Я открыла Круг.

Меня согнуло раньше, чем я успела понять, что именно почувствовала. Колени ударились о камень. Я успела выставить ладони, иначе рухнула бы рядом с ним, и несколько секунд просто пыталась заставить себя дышать.

Вот же дерьмо.

Это был Мархус.

Все это – Мархус.

Живот свело судорогой, пальцы задрожали, дыхание сорвалось. Я подняла на него глаза – и меня накрыл страх. Такой сильный, так долго удерживаемый внутри, что рядом с ним моя тревога казалась почти спокойствием. Следом пришли злость, изматывающая усталость и еще одно чувство, которое я никак не могла ухватить. Оно лежало глубже остальных, почти неподвижное, тяжелое, и именно оно пугало меня сильнее всего.

– Да что с тобой?.. – выдохнула я и поползла к нему.

Я придвинулась ближе, обхватила его лицо ладонями и подняла к себе. Мархус открыл глаза. Я поцеловала его в губы, провела большими пальцами по скулам и задержалась совсем близко, ожидая привычного ответа.

Его не было.

Мархус позволял мне держать себя и целовать, но сам оставался неподвижным.

– Твою мать, Мархус, что случилось?

Я снова поцеловала его, теперь зло, почти требовательно, и всмотрелась в лицо.

– Я была у Ливии в поместье. Там безопасно. Я больше никуда не ходила, ни с кем не встречалась. Почему тебе так плохо?

Слезы уже застилали глаза, когда я не выдержала и ударила его кулаками в грудь.

– Объясняй!.. Немедленно!

Мархус заговорил медленно, словно даже слова давались ему через силу:

– Когда ты находишься в этом мире, я всегда знаю, где ты. В твоей ауре остается след моей силы, и я чувствую его постоянно. Через Круг я чувствую твои эмоции и состояние тела. Но ты почти всегда держишь его закрытым, поэтому большую часть времени у меня остается только этот след.

Он тяжело сглотнул.

– Когда ты открываешь переход и уходишь в пространство сна, след исчезает. Обычно это длится минуту, иногда чуть дольше, поэтому я знаю, что ты просто переходишь. Сегодня прошло десять минут. Потом двадцать. Потом полчаса.

Он замолчал, а я стиснула зубы и уткнулась лбом в его плечо. Через открытый Круг его состояние давило все сильнее, и теперь я наконец начинала понимать, что с ним произошло.

– Через час следа все еще не было. Я пытался убедить себя, что ты все еще в пространстве сна, но тело уже реагировало так, будто тебя больше нет. Для него исчезновение следа означает смерть, Мирена. Ему все равно, что я понимаю причину. Я пытался это остановить. Но, похоже, не смог.

После этих слов он завалился на бок, словно удерживать себя сидя больше не имело смысла. Я подалась следом, успела подхватить его голову и устроила у себя на бедре. Мархус не сопротивлялся, только закрыл глаза.

Я провела ладонью по его волосам, потом по виску и щеке, оставив Круг открытым. Его состояние все еще давило, но теперь я хотя бы понимала, откуда оно взялось. А потом сама потянулась к Мархусу через связь, отдавая ему все, что могла: спокойствие от того, что я рядом, тепло, любовь и простую, упрямую уверенность – я здесь и никуда не денусь.

– Мархус, я больше не буду использовать пространство сна не по назначению. Если пару минут ты переносишь нормально, значит дольше меня там не будет.

Мархус долго молчал.

– Я ненавижу твой дар. Ненавижу этот проклятый Круг, – глухо произнес он, не открывая глаз. – Ненавижу себя за эту потребность в тебе. И тебя ненавижу, Мирена.

Он резко дернул челюстью, уходя от моих пальцев.

– Надо было высушить тебя в первую ночь, а не выяснять, каким образом вы появились посреди захваченного поместья.

От этих слов должно было стать страшно, но я слишком хорошо его знала. Я прижала ладони к его щекам, заставляя принять прикосновение, и склонилась к нему. Мархус скривился, как от боли.

– Мархус, ты уничтожил мою прежнюю жизнь. До самого основания. Я должна была читать заветы по утрам и наглухо застегивать ворот, а теперь сама раздеваюсь перед тобой, позволяю смотреть и ласкать меня, брать так, что потом сама не понимаю, как вообще выдержала.

Он по-прежнему молчал, но я чувствовала, как через Круг до него доходит мое состояние, и продолжала шептать:

– Любая нормальная воспитанница Ильвара после половины того, что мы делаем, уже бы наложила на себя руки. А я просыпаюсь рядом с тобой и хочу снова. Хочу твоих рук на себе. Хочу твоего веса, твоей силы. Хочу знать, что могу лежать перед тобой голая, слабая, совершенно беззащитная – и все равно чувствовать себя в безопасности.

Я наклонилась ближе.

– Мне бывает стыдно, иногда страшно, иногда ты доводишь меня почти до слез, а я все равно хочу тебя. Так что избавиться от меня уже не получится. Я слишком далеко зашла и обратно не собираюсь. Я люблю тебя, мой проклятый демон.

Я коснулась губами его виска, потом щеки и только после этого поцеловала в губы. Первое мгновение Мархус оставался неподвижным, а затем его рука ушла мне за спину и притянула ближе.

Поцелуй вышел совсем не нежным. Он целовал меня жадно, почти болезненно. Ладонь прошлась по спине, поднялась к затылку и удерживала там, пока я сама не отстранилась, чтобы вдохнуть.

– Я больше не буду закрываться от тебя, Мархус, если ты пообещаешь прекратить лезть ко мне через связь всякий раз, когда меня видишь, – сказала я и с серьезным видом добавила: – Очень сложно читать, когда между ног все плавится от твоих ласк.

Челюсть Мархуса медленно напряглась.

– Мирена, каждое обещание, которое я уже дал тебе, раздражает меня до зубовного скрежета, и увеличивать этот список я не собираюсь.

Он отвернулся и несколько секунд смотрел куда-то в сторону. Я чувствовала, как тяжело ему дается уже сам разговор об ограничениях между нами.

Я снова обхватила его лицо ладонями и заставила смотреть себе в глаза.

– Я постараюсь не трогать тебя через Круг, пока ты сама не потянешься ко мне, – выдавил он. – Но не обещаю, что всегда смогу удержаться.

– Я тоже постараюсь держать связь открытой, но не обещаю, что всегда смогу это делать.

Я кивнула и впервые за весь разговор смогла нормально выдохнуть. С одним мы, кажется, разобрались. Несколько мгновений мы просто сидели так. А потом я вспомнила о причине, по которой вообще задержалась в переходе.

– Вообще-то я собиралась сегодня спать в твоей постели, – очень тихо сказала я.

Он несколько секунд смотрел на меня, словно после всего сказанного именно это потребовало отдельного осмысления.

– Ты не хотела спать со мной.

– Я не хотела спать голой посреди пещеры, – уточнила я. – Это совсем другое.

Я чуть подалась к нему и понизила голос, хотя рядом никого не было. Даже произносить это вслух казалось нелепым.

– Мне несколько раз казалось, что возле пещеры кто-то стоит. Я видела тени у прохода. Сначала решила, что ошиблась, потому что вообще не представляю, зачем кому-то там торчать, особенно… ну… когда мы…

Мархус нахмурился.

– И что в этом такого, Мирена?

Охренеть. Значит, мне не показалось.

У нашей близости действительно были свидетели. Я замерла, не понимая, чего мне хочется сильнее: рассмеяться от абсурдности происходящего, разреветься от запоздалого стыда или прямо сейчас придушить своего демона за то, что он ни разу не счел нужным меня предупредить.

– Мирена, для нас в этом нет ничего постыдного. Они остаются снаружи и не вмешиваются. Здесь мало красивых вещей, способных вызвать сильный отклик. Демоницы не поют и не танцуют, никто не устраивает представлений ради чужих чувств. А рядом с парой этих чувств много. Иногда кому-то достаточно постоять в стороне несколько минут, почувствовать часть того, что происходит между нами…

Договорить он не успел. Я зажала ему рот обеими ладонями – для надежности – и так и застыла, склонившись над ним.

Мне нужно было время. Не чтобы принять эту хрень – до этого я пока даже близко не доросла, – а хотя бы понять, как такое вообще возможно и почему никто, включая моего проклятого демона, не видел в этом никакой проблемы. Только разум, похоже, решил, что на сегодня с него достаточно, и просто встал намертво.

Я смотрела на Мархуса, чувствуя под ладонями его дыхание, а в голове крутилось одно и то же:

Интересно, у нас уже есть постоянные зрители или состав каждый раз меняется?

– Если ты хочешь, чтобы я спала с тобой, – медленно начала я, проговаривая каждое слово, – никто не должен приближаться к пещере, пока мы вместе. Вообще никто. Или поставь двери.

Мархус сразу качнул головой. Я убрала ладони с его рта.

– Дверей не будет. Через пещеру должен постоянно идти воздух. На этом завязана часть потоков Иркалла.

Я поджала губы.

– Хорошо. Тогда объясни всем, что к чужой постели без разрешения не подходят.

– Мирена, у нас для этого не требуется разрешение.

Если он просто запретит подходить к нашей пещере, это решит только мою проблему. А вместе со мной в Иркалл привели еще двух одаренных девушек. Я слишком ясно представила, как одна из них однажды увлечется неназванным, а потом откроет глаза и увидит у прохода целую толпу зрителей. Да у нее сердце встанет раньше, чем кто-нибудь успеет объяснить, что это местная форма прекрасного.

– Тогда придется менять закон.

Мархус посмотрел на меня уже иначе.

И тут происходящее вдруг начало мне нравиться.

– Ты сам сказал, что для неназванных в этом нет ничего дурного. Вот и смотрите друг на друга сколько угодно. Но если один из пары вырос среди людей, его представление о личном пространстве никуда не исчезает только потому, что второй родился в Иркалле. Значит, для таких пар должны действовать свои правила.

Я склонилась к нему, глядя прямо в глаза. Он сразу насторожился.

– Мархус, у тебя в законах дыра. Какого наркара ты все еще лежишь у меня в ногах? Иди исправляй.

Он шумно выдохнул.

И вот тут я окончательно развеселилась, потому что вспомнила разговор с демоницами в хранилище. За четыре столетия Мархус изменил закон всего один раз. Когда-то детей, рожденных под Кругом, приводили к владыке сразу после первого проявления силы. После того, что произошло с ним самим, Мархус заставил ждать, пока демон войдет в полную силу и научится владеть ею, и только потом проводить испытание. И с тех пор, судя по рассказам демониц, к законам больше не прикасался. Даже на испытание Лиллы потом умудрился опоздать, потому что забыл.

Получалось восхитительно. В первый раз он изменил закон после того, как старый едва не стоил ему жизни. Во второй собирался сделать это потому, что я отказалась спать голой перед половиной Иркалла.

Это было настолько прекрасно, что щадить его я уже не собиралась.

– У тебя сегодня историческая ночь. Второй раз выходишь на работу за четыреста лет. Вернешься ко мне, когда закончишь с законом.

Мархус несколько секунд молча смотрел на меня, а затем его внимание опустилось ниже, к тонким рюшам вдоль самой линии груди. Нежно-голубая сорочка после всей этой сцены успела совершенно вылететь у меня из головы, зато он, похоже, только сейчас ее заметил.

Я уже знала этот взгляд.

Мархус медленно приподнялся с моего бедра. Его ладонь легла мне на спину, пальцы сжались, и от одного этого движения стало до одури страшно. Я прекрасно чувствовала, сколько в нем сейчас силы, сколько злости и боли, и как поверх всего этого поднимается что-то гораздо более древнее, почти лишенное мысли.

А потом его рот сомкнулся на моей груди через тонкую ткань так жадно, что я резко втянула воздух. Рука сильнее прижала меня к нему, и я выгнулась навстречу. Мархус держал меня слишком крепко, дышал слишком тяжело, а через Круг шло такое плотное, горячее напряжение, что я прекрасно понимала, куда все катится.

Я запустила пальцы ему в волосы и потянула вверх, отрывая от груди. Мархус поднял голову, и от его взгляда у меня внутри все сжалось. Еще немного, и мне самой станет плевать на весь Иркалл вместе с его обычаями.

– Иди, Мархус.

Он несколько секунд просто смотрел на меня.

– Я вообще ничего не понимаю, Мирена, – наконец произнес он. – Ты за час довела меня до состояния трупа, вернулась, наложила на меня новые ограничения и теперь отправляешь менять законы Глубинных?

Я не раздумывала долго.

– Да.

– Охренеть.

Мархус с трудом поднялся на ноги. На мгновение замер, словно собирая последние остатки выдержки, потом развернулся и направился к выходу.

Я проводила его взглядом и, когда он уже почти дошел до выхода, тихо сказала:

– Я буду ждать тебя в твоей постели.

Больше всего на свете демон любил… читать

Иркалл мне нравился. Наверное, в этом было что-то неправильное, учитывая, сколько раз я успела здесь испугаться, потеряться и едва не погибнуть, но спорить с собой уже не имело смысла. Каменный город был страшно красивым и казался бесконечным. Его архитектура почти никогда не повторялась, и мне хотелось исследовать его днями напролет.

Правда, у Иркалла был один существенный недостаток: до последнего шага я не знала, что именно увижу за следующим поворотом. Иногда проход внезапно раскрывался в огромную пещеру, где гладкий черный камень уступами уходил вниз, а в глубине текла светящаяся вода, заливая своды тусклым живым светом. А иногда я выходила прямо к чужому ложу, где один неназванный уже был между ног у другой, и оба относились к моему появлению с таким спокойствием, будто я была очередной трещиной в скале.

Врут, когда говорят, что человек способен привыкнуть ко всему. К некоторым особенностям Иркалла я предпочитала привыкать исключительно на расстоянии.

Большую часть времени я теперь проводила в хранилище. Работы там оказалось столько, что временами хотелось просто завалить камнями проход и сделать вид, будто этой проклятой пещеры не существует. Внутри лежали рукописи о способностях одаренных, морвенские исследования неназванных, разработки оружия против них и еще зарница знает сколько всего. Проблема заключалась в другом: большая часть записей оказалась на языках, которых я вообще не знала.

К счастью, нашлись демоницы, способные разобрать эти таинственные закорючки.

Сначала они приходили только помогать с книгами, но довольно быстро работа перестала быть единственной причиной наших встреч. Я могла спросить о каком-нибудь имени в рукописи и через час обнаружить, что мы уже обсуждаем войну двухсотлетней давности или чью-то провальную попытку захватить власть. Они помнили мир таким, каким я никогда его не увижу, и рядом с ними старые записи вдруг переставали быть мертвыми строчками.

Но стоило мне спросить про Мархуса, и демоницы мгновенно замолкали. Едва я называла его имя, из пещеры словно выдергивали весь звук. Все хорошее, что демоницы вообще могли вспомнить о Мархусе, они выдали мне еще в первый день; дальше рассказывать оказалось нечего.

Одну историю мне все-таки удалось из них вытянуть.

Во время правления Мархуса Иркалл пришлось серьезно перестраивать: отравленные потоки выводили за пределы города, прокладывали новые русла и заводили внутрь чистую горную воду. Ценность целых участков изменилась, и неназванные начали делить пещеры вдоль новых потоков. В какой-то момент спор дошел до главного зала и закончился общей дракой: сила била по камню, клинки звенели под сводами, а кто с кем и за что дерется, уже никто не понимал.

А у Мархуса, как потом шепотом добавила одна из демониц, в тот день болела голова.

Он высушил половину зала.

С тех пор спорные вопросы прекрасно решались на местах. Территории делили без участия владыки, разногласия улаживали между собой, а если кому-то все-таки приходилось идти к Мархусу, разговор получался очень коротким и исключительно шепотом.

Потому что владыка не любил лишнего шума.

Я согнулась от хохота прямо над столом. Попыталась успокоиться, но тут вспомнила, как в первую нашу встречу засунула страшного и ужасного владыку Иркалла под кровать, под которой я, если уж совсем откровенно, пыль вытирала далеко не каждый день. Меня скрутило снова. Через пару минут я уже плакала от смеха и только махала рукой демоницам, которые, кажется, начали всерьез опасаться за мое здоровье.

Именно в таком состоянии меня и нашел Мархус.

Следующие несколько ночей я особенно старательно заботилась о своем демоне. Я прекрасно понимала, чем могла закончиться откровенность демониц, если бы услышанное меня напугало. Поэтому Мархус был залюблен до состояния редкого довольства, рассказчицы остались живы, а я получила надежду когда-нибудь вытянуть из них еще что-нибудь. Напрасно. Стоило снова спросить о прошлом владыки, и они мгновенно вспоминали, насколько сильно хотят жить.

В общем, из всех правителей мне достался самый ужасный.

Но это беспокоило меня меньше всего.

Куда сильнее меня в последнее время мучила тема детей.

Чем дольше я жила в Иркалле, тем болезненнее становились любые разговоры о них, а после того, как выяснилось, что Лилла беременна, от этой темы уже хотелось бежать.

После той ночи прошло совсем немного времени, и стало ясно, что она носит ребенка Хранителя Истины. Ребенка Ивена Арклея. Я долго пыталась уложить это в голове и, кажется, до сих пор так и не смогла.

По-настоящему страшно стало позже, когда Лилла начала слабеть. Ребенок рос, медленно разрушая ее изнутри. Она быстро худела, под глазами залегли темные тени, из носа все чаще шла кровь. Иногда посреди нашей беседы Лилла вдруг сгибалась от боли так резко, что у меня сердце уходило в пятки.

Она почти перестала выходить из пещеры. В хорошие дни доходила до ближайшего моста. В плохие несколько шагов до воды отнимали у нее почти все силы.

Шед все это время оставался рядом.

Лилла проклинала его, выгоняла и требовала разорвать эту проклятую привязанность. Когда заканчивались слова, в ход шла тьма. Однажды я увидела Шеда, буквально вываливающегося из ее пещеры. Окровавленной ладонью он держался за стену. На груди расползались сразу несколько темных пятен, кровь стекала по животу, а через пару шагов он согнулся и харкнул ею прямо на камень. Лилла ударила вслепую, сразу несколькими лезвиями. Одно прошло совсем рядом с сердцем. Шед медленно выпрямился и ушел залечивать раны.

А через несколько дней я снова встретила его в переходе с Лиллой на руках.

По свежей крови на его груди легко было понять, как началась их очередная встреча. И все равно он нес ее к озеру, на мост или туда, где ей когда-то нравилось бывать. Лилла лежала у него на руках с закрытыми глазами, а Шед молча шел дальше.

Каждый раз я отводила взгляд первой.