William March

THE BAD SEED

Когда позже тем летом миссис Пенмарк, пребывая в глубоком отчаянии и понимая, что из сложившейся ситуации не существует выхода, оглядывалась назад, в прошлое, ей казалось, что седьмое июня, когда состоялся пикник в начальной школе Ферн, стал для нее последним счастливым днем. Поскольку с тех пор она не знала ни покоя, ни умиротворения.

Пикник, традиционное ежегодное мероприятие, устраивали на пляже и среди дубовых рощ поместья Бенедикт, старинного загородного имения Фернов в Пеликаньей бухте. Именно там появились на свет и некогда коротали свои скучные, бессобытийные летние каникулы непогрешимые сестры Ферн. Они отказались продавать старое поместье и остались верны ему, даже когда нужда заставила их превратить городской фамильный особняк в школу для детей своих состоятельных друзей. Выезд неизменно устраивали в первую субботу июня, поскольку старшая из трех сестер, мисс Октавия, обходя молчанием те случаи, когда этот день выдавался дождливым и пикник приходилось переносить в помещение, уверяла, что первая суббота июня всегда погожая.

– Когда я была маленькой девочкой, такой же юной, как многие из вас, – каждый год говорила она своим ученикам, – мы всегда назначали пикник в Бенедикте на первую субботу июня. Сюда съезжались все наши родные и близкие, иных из которых мы не видели месяцами. Происходило нечто вроде воссоединения семей: повсюду смех, удивленные возгласы и нежные, взволнованные голоса. В этот чудесный день все были счастливы. Прежде раздоров не существовало; в приличном обществе не ведали ссор, леди и джентльмены никогда не обменивались грубостями. Мы с сестрами с любовью вспоминаем те времена и очень скучаем по ним.

В этот момент мисс Бёрджесс Ферн, средняя и самая практичная из сестер, заправлявшая делами школы, обычно замечала:

– В те дни было намного проще: дом полон прислуги, каждый готов помочь и стремится угодить. Мама с несколькими слугами прибывала в Бенедикт за несколько дней до мероприятия, иногда уже первого июня, когда сезон открывался официально, хотя местные старожилы считали подлинным началом лета наш пикник.

– Бенедикт – поистине чудесный уголок, – подхватывала мисс Клодия Ферн, младшая. – По границе наших владений на берегу бухты протекает Затерянный ручей, впадающий там в залив. – И Клодия, преподававшая в школе изобразительное искусство, машинально добавляла: – Тамошний ландшафт весьма напоминает очаровательные речные пейзажи кисти Бомбуа. – Сочтя, что некоторые из ее учеников могут не знать, кто такой Бомбуа, она добавляла: – Для младших поясню: Камиль Бомбуа – это современный французский художник-примитивист. О, как он искусен в своей безыскусности! Как умело строит композицию и применяет зеленый цвет! Позднее вы будете подробно изучать его творчество.

Долгий счастливый день участникам пикника предстояло начать в городском особняке Фернов – собственно, в школе; родителей учеников попросили привести детей на лужайку перед зданием не позднее восьми часов утра, когда было назначено отправление заказных автобусов. Вот почему миссис Кристин Пенмарк, которая не любила опаздывать и заставлять окружающих ждать, поставила будильник на шесть часов, решив, что так ей хватит времени не только управиться с обычными утренними делами, но и позаботиться о мелочах, которые вспоминаются в последнюю минуту, в спешке, и которые так легко упустить из виду.

Она зафиксировала час подъема в памяти и перед сном мысленно сказала себе: «Ты проснешься ровно в шесть, даже если с будильником что-то случится»; но будильник сработал вовремя, и молодая женщина, немного позевав, села в постели. Кристин сразу увидела, что день – как и обещала мисс Октавия – будет замечательный. Она откинула назад светлые, льняного оттенка волосы и первым делом направилась в ванную, где долго разглядывала себя в зеркало, рассеянно держа в руке зубную щетку, будто еще не решила, куда ее девать. У Кристин были широко расставленные безмятежные серые глаза и упругая загорелая кожа. Она растянула губы в первой за день неуверенной, робкой улыбке и, стоя перед зеркалом, рассеянно прислушалась к звукам, доносящимся из-за окна: отдаленному рокоту заведенного автомобиля; чириканью воробьев в ветвях вечнозеленых дубов, которыми была обсажена тихая улочка; внезапно зазвеневшему и тут же затихшему детскому голоску. Затем, стряхнув остатки сна и обретя привычную бодрость, Кристин умылась, оделась и отправилась на кухню готовить завтрак.

Позднее она пошла в спальню дочери, чтобы разбудить девочку. Комната оказалась пуста, и в ней царил такой порядок, что складывалось впечатление, будто ею давно не пользовались. Кровать была аккуратно заправлена, туалетный столик, где каждый предмет стоял на положенном месте, развернутый под привычным углом, имел безукоризненный вид. На столе у окна лежала одна из головоломок-пазлов, которые так нравились дочери Кристин, собранная лишь наполовину. Улыбнувшись про себя, миссис Пенмарк направилась в ванную дочери. Это помещение она застала в том же идеальном порядке, что и спальню; на веревке сушилось тщательно расправленное банное полотенце. Кристин ласково усмехнулась и подумала: «Я не заслуживаю такого толкового ребенка. Сомневаюсь, чтобы я в возрасте восьми лет хоть на что-нибудь годилась». Она вышла в просторную, изящно отделанную прихожую с элегантным старомодным наборным паркетом и весело позвала:

– Рода! Рода!.. Где ты, милая? Ты уже встала и оделась?

Девочка ответила нерешительным, осторожным голоском, как будто произнесение слов вслух было делом рискованным и требовало осмотрительности:

– Я тут. Тут, в гостиной.

Говоря о дочери миссис Пенмарк, окружающие чаще всего употребляли эпитеты «своеобразная», «благонравная» и «старомодная»; и на пороге гостиной Кристин, внутренне соглашаясь с этими определениями, улыбнулась, задаваясь вопросом, от кого девочка унаследовала невозмутимость, чистоплотность и спокойную самодостаточность.

– Неужели ты сумела причесаться и заплести косы без моей помощи? – поразилась миссис Пенмарк, входя в гостиную. Малышка повернула голову, чтобы мать могла изучить ее прическу. Прямые, жидкие и тусклые темно-каштановые волосы были заплетены в две тоненькие косицы, подхваченные наверх петлями, точно веревки на виселице. Кончики были стянуты лентами, завязанными бантиками.

Миссис Пенмарк осмотрела косички, убедилась, что они надежно закреплены, прикоснулась губами к каштановой челке дочери и сказала:

– Завтрак почти готов. Думаю, сегодня тебе стоит подкрепиться как следует, поскольку нет ничего более неопределенного, чем время обеда на пикнике.

Рода села за стол; на лице у нее застыло торжественно-простодушное выражение. Затем она улыбнулась какой-то своей тайной мысли, и на левой щеке тотчас заиграла небольшая ямочка. Девочка опустила подбородок, потом вновь задумчиво подняла его, опять улыбнулась, но еле уловимо: губы приоткрылись в странной робкой улыбке, обнажившей небольшую щель между передними зубами.

– Обожаю эту маленькую щелочку между зубами у крошки Роды, – призналась живущая этажом выше миссис Моника Бридлав только накануне. – Знаете, Рода с ее челкой, косичками и этой единственной ямочкой на щеке обворожительно несовременна. Так выглядели маленькие девочки в пору детства моей бабушки. Когда-то в бабушкином доме висела цветная картинка, навсегда врезавшаяся мне в память; на ней была изображена катающаяся на коньках девочка. О, эта бесподобная бойкая малышка с распущенными волосами, в полосатых чулочках, зашнурованных коньках, маленькой меховой шапочке и такой же крошечной меховой муфте! Катаясь на коньках, она улыбалась, и между передними зубами у нее тоже была прелестная щелочка. Чем больше я размышляю об этом, тем сильнее та девчушка напоминает мне Роду. – Миссис Бридлав внезапно смолкла, задумавшись, не обусловлена ли ее привязанность к маленькой Роде Пенмарк той реакцией, которую много лет назад вызывала в ней бабушкина картинка с девочкой на коньках, ибо почтенная дама отрицала существование беспричинных переживаний. Все сказанное, утверждала она, каким бы случайным оно ни казалось, обосновано, взаимосвязано и является частью логичной схемы, вполне доступной пониманию, если окружающие получат подсказки или беглое представление об общем замысле. Миссис Бридлав пришла к заключению, что давняя завороженность цветной картинкой и породила нынешнее восхищение соседской девочкой. В этом нет никаких сомнений, ни малейших!.. Затем она вспомнила, что ее брат Эмори, живущий вместе с нею, тоже любит малышку. Безусловно, симпатия Эмори не являлась результатом ассоциаций со старинной литографией, поскольку он был на девять лет моложе сестры и вряд ли вообще видел ту картинку с девочкой на коньках, ведь бабушка миссис Бридлав умерла за два года до рождения Эмори и ее имущество рассеялось по миру. А потому весьма сомнительно, что… Иными словами, нет оснований допускать… Миссис Бридлав смешалась, озабоченно хмуря брови и задаваясь вопросом, так уж ли действенна ее система ассоциативной мудрости, как она полагала.

Все вышеописанное говорилось и обдумывалось ею накануне днем, когда она неторопливо возвращалась вместе с миссис Пенмарк и ее дочкой с итогового собрания в школе Ферн, завершавшего учебный год: обычное чтение наизусть с непременными провалами в памяти и потоками слез, неловко смахиваемых родительскими носовыми платками, традиционные похвалы и слова утешения. Мисс Бёрджесс Ферн (средняя сестра) произнесла ожидаемую речь о долге и необходимости честного соперничества; старшая мисс Ферн, некогда учившаяся музыке в Риме, представила на суд слушателей соло на арфе.

Когда со вступительными пунктами программы было покончено и детский хор исполнил школьный гимн, стали раздавать призы за различные достижения. В самом конце вручалась главная, в представлении ребят, награда: золотая медаль, которую ежегодно присуждали ученику, показавшему в течение года наибольшие успехи в чистописании. («Отличительной чертой леди или джентльмена является хороший почерк, – любила повторять мисс Октавия Ферн. – Истинный характер и происхождение личности определяются разборчивостью, отточенностью и изяществом почерка, тогда как все прочие признаки оказываются неубедительными».)

Рода с самого начала мечтала о награде за чистописание и не сомневалась, что получит ее. Весь год она усердно упражнялась, высунув кончик языка и крепко сжимая ручку в уверенных пальчиках. Однако вышло так, что желанная медаль досталась не ей, а худенькому робкому мальчику по имени Клод Дейгл, ее ровеснику и однокласснику. По окончании собрания, когда ученики с родителями прогуливались под вечнозелеными дубами по школьной лужайке, к Роде подошла мисс Клодия, положила руку девочке на плечо и сказала:

– Не расстраивайся, что медаль вручили не тебе, хотя я понимаю, как важны подобные вещи в твоем возрасте. В этом году соперничество оказалось особенно острым. – Повернувшись к миссис Бридлав, она добавила: – Рода так добросовестно трудилась, так старательно совершенствовала почерк! Нам всем было известно, как страстно она мечтает о медали, и я, например, была уверена, что награда достанется ей. Но наши судьи, будучи абсолютно беспристрастными и даже не зная, чьи именно работы проверяют, решили, что маленький Дейгл, хоть почерк у него и не такой четкий, как у Роды, продемонстрировал наибольший прогресс за год, а ведь именно за прогресс в конечном счете и присуждается медаль.

Припомнив вчерашние события и сознавая постигшее девочку разочарование и причину ее теперешней немногословности, Кристин бодро проговорила:

– Тебя ждет поистине замечательный день! Когда тебе будет столько же лет, сколько мне сейчас, и у тебя, возможно, уже появится своя маленькая дочь, которая будет ездить на школьные пикники, ты сможешь оглянуться на нынешний день и вспомнить его с удовольствием.

Рода отхлебнула апельсинового сока, прокручивая в голове слова матери, после чего безэмоциональным тоном, будто рассуждая о посторонних вещах, заметила:

– Я не понимаю, почему медаль досталась Клоду Дейглу. Она была моя. Все знали, что она моя.

Кристин погладила девочку по щеке.

– Такое иногда случается, и надо просто смириться. На твоем месте я бы выкинула медаль из головы.

Она притянула к себе голову дочери, и Рода подчинилась ласке со стоическим, но отрешенным смирением домашнего животного, которое так и не удалось полностью приручить, после чего нетерпеливо отстранилась от матери, приглаживая челку. Но, вероятно осознав собственную неделикатность и неблагоразумие, она растянула губы в беглой умильной улыбке, и ее заостренный розовый язычок снова нырнул в стакан с соком.

Кристин усмехнулась:

– Знаю, тебе не нравится, когда тебя тискают. Прости.

– Она была моя, – упрямо повторила Рода. – Медаль была моя. – Взгляд ее круглых светло-карих глаз был суров и непреклонен. – Моя. Моя медаль.

Миссис Пенмарк вздохнула. Она пересекла гостиную, забралась на подоконник и распахнула массивные старомодные ставни, впустив в комнату мягкий свет утреннего солнца. Было уже почти семь часов, и улица быстро пробуждалась. На крыльцо вышел старый мистер Миддлтон, зевнул, почесал живот и, осторожно наклонившись, подобрал утреннюю газету; с противоположных концов улицы появились кухарки семейств Труби и Кункель, кивнули друг другу, вскинули в знак приветствия руки, и почти тотчас каждая из них исчезла за углом своего дома; девушка-подросток с нескладными ногами, тонкими, словно на неумелом детском рисунке, потуже затянула платок на голове и неуклюжими скачками, слегка подворачивая внутрь лодыжки, будто неопытная фигуристка, бросилась вдогонку за автобусом…

Наглядевшись на это привычное зрелище, миссис Пенмарк отвернулась от окна и стала наводить порядок в гостиной. Когда работа мужа Кристин привела их в этот город, супруги мечтали о собственном доме, поскольку всю совместную жизнь провели в квартирах, но, не найдя сразу подходящего варианта, в конце концов сняли очередную квартиру, решив когда-нибудь потом построить нечто по своему вкусу.

Трехэтажный многоквартирный дом из красного кирпича отличался тяжеловесной викторианской элегантностью. Его многочисленные башенки, эркеры, шпили и затейливые водосточные трубы создавали вполне стройную и гармоничную картину впечатляющего архитектурного безумия. Здание стояло на небольшом естественном возвышении, довольно далеко от улицы, и было окаймлено кустами и ухоженными газонами. Когда оно только проектировалось, под игровую площадку для детей, которые могли когда-нибудь появиться в здешних квартирах, приобрели участок позади строения и превратили его в некое подобие частного парка, обнесенного высокой кирпичной стеной. Именно детская площадка, а вовсе не просторная, но неудобная квартира и привлекла Пенмарков.

В дверь позвонили, и Кристин пошла открывать. Явилась миссис Моника Бридлав из квартиры этажом выше и с порога весело воскликнула:

– Хотела убедиться, что вы в такое важное утро не проспали! Я думала, что Эмори, мой брат, тоже придет, но он до сих пор дрыхнет. Никакая сила на свете не поднимет его раньше восьми часов, но он умудрился на минутку приоткрыть глаза и сообщить мне, что его автомобиль припаркован перед домом и мы можем взять машину сегодня утром. Так что, если не возражаете, я отвезу вас с Родой в школу. Во всяком случае, вам не придется выводить из гаража свою машину. – Затем, обращаясь к девочке и покачивая головой, она добавила: – У меня для тебя два подарка, детка. Один от Эмори – это темные очки, украшенные стразами. Он велел передать тебе, что очки защитят твои красивые карие глазки от слепящего солнышка.

Девочка мигом подскочила к миссис Бридлав, и на лице у нее появилось выражение, которое Кристин окрестила про себя «жадным Родиным взглядом». Пока соседка надевала малышке очки, та послушно сохраняла неподвижность, а потом, повернувшись, внимательно изучила себя в зеркале. Моника отступила назад, всплеснула руками и вскричала восторженным тоном:

– И кто же эта блистательная голливудская актриса? Неужели маленькая Рода Пенмарк, что живет со своими чудесными родителями на втором этаже нашего дома? Возможно ли, что это очаровательное утонченное создание и есть та самая Рода Пенмарк, которую все так любят и которой так восхищаются? – Соседка сделала эффектную паузу, а затем уже сдержаннее продолжала: – А теперь второй презент, от меня.

Она достала из сумочки золотое сердечко на изящной цепочке. И объяснила, что тоже получила кулон в подарок в свои восемь лет и все эти годы он хранился в шкатулке с драгоценностями специально ради такого случая. Изначально кулон был преподнесен на день рождения, и с одной стороны в сердечко был вставлен гранат – камень-талисман миссис Бридлав, так как она родилась в январе. При первой же возможности Моника обещала отнести кулон к ювелиру, чтобы тот вынул гранат и вставил вместо него бирюзу – Родин талисман. Также она собиралась попросить, чтобы сердечко почистили и отладили цепочку: застежка казалась не совсем надежной, что и неудивительно, ведь миссис Бридлав владела украшением уже более пятидесяти лет.

– Можно мне взять оба камня? – спросила Рода. – Можно оставить себе и маленький гранат тоже?

Кристин фыркнула и неодобрительно покачала головой:

– Рода! Милая, как тебе не стыдно?

Однако миссис Бридлав разразилась довольным хохотом.

– Ну конечно же можно! Разумеется, детка! – Она села и продолжила: – Как чудесно свести знакомство с такой непосредственной девочкой. Ведь когда мой дядя Томас Лайтфут подарил мне этот самый кулон, я просто застыла посреди гостиной, лишившись дара речи, теребя клетчатое платьице и дрожа от страха и смущения.

Малышка приблизилась к соседке, обвила руками шею и поцеловала с таким пылом, что, кажется, совершенно обворожила миссис Бридлав. Потом тихо засмеялась и потерлась щекой о щеку восхищенной пожилой дамы.

– Тетя Моника, – произнесла она нежным, застенчивым голоском, растягивая имя, точно ее разум был не в силах с ним расстаться. – Ах, тетя Моника.

Кристин отвернулась и ушла в столовую. Изумленная и встревоженная, она подумала: «Какая же Рода лицедейка. Она отлично знает, как обращаться с людьми, когда это сулит ей выгоду».

Когда молодая женщина вернулась в гостиную, миссис Бридлав изучала Родин наряд.

– Выглядишь так, будто собралась на светское чаепитие, а не на пикник на пляже, – весело заметила она. – Я знаю, что отстала от жизни, однако мне казалось, что дети ходят на пикники в комбинезонах и пляжных костюмах. Но ты, моя прелесть, в этом швейцарском платьице в красно-белый горошек похожа на принцессу. А теперь скажи мне: ты не боишься его запачкать? Не боишься, что упадешь и поцарапаешь свои новые туфельки?

– Она не испачкает платье и не поцарапает туфли, – подала голос миссис Пенмарк. Она немного помолчала, словно мысленно спорила сама с собой, а потом добавила: – Рода никогда ничего не пачкает, хотя я не понимаю, как ей это удается. – Уловив вопросительный взгляд соседки, Кристин добавила: – Мне хотелось, чтобы Рода оделась как остальные дети, но она решительно запротестовала… Что ж, раз дочка пожелала надеть одно из своих лучших платьев, у меня не нашлось веских возражений.

– Мне не нравятся комбинезоны, – неохотно пробурчала Рода. – Они не… – Она смолкла, словно не желая заканчивать фразу, и миссис Бридлав, радостно рассмеявшись, спросила:

– Ты имеешь в виду, что комбинезоны слишком неженственные, не так ли, детка? – Она еще раз обняла девочку, терпеливо сносившую нежеланные ласки, и восторженно защебетала: – О моя старомодная крошка! Моя маленькая оригиналка!

Вскоре, когда все уже были готовы к отъезду, Рода отправилась к себе в спальню, чтобы надежно спрятать кулон для сохранности, и, когда девочка сошла с ковра, туфельки застучали по паркету громким стаккато.

– Ты отбиваешь чечетку не хуже мистера Фреда Астера, когда он танцует на лестнице, – заметила миссис Бридлав. – Что у тебя за подошвы такие? Последняя новинка, о которой я знать не знаю?

Рода вернулась, оперлась рукой на плечо Моники и послушно терпела, пока та по очереди поднимала ее ступни и рассматривала новые туфли. Тяжелее обычных, они предназначались специально для детских игр, а массивные каблуки были укреплены металлическими набойками в форме полумесяца. Рода объяснила:

– Я быстро снашиваю туфли, и, чтобы они дольше прослужили, мама велела сапожнику прибить эти железяки. Как по-вашему, хорошая мысль?

– Это было предложение Роды, не мое, – возразила Кристин. – Боюсь, я не могу поставить новшество себе в заслугу. Вы же знаете, какая я по большей части рассеянная и непрактичная. Мне бы подобное и в голову не пришло. Так что идея целиком и полностью принадлежит Роде.

– По-моему, замечательные набойки, – торжественно заявила девочка. – Они экономят деньги.

– О, моя милая маленькая скряга, – восхитилась Моника, – бережливая моя хозяюшка! – Она опять порывисто обняла девочку и добавила: – Что же нам с ней делать, Кристин? Скажите мне, что делать с этой необыкновенной крохой?

Позднее, выходя из дома, все трое остановились на мраморных ступенях крыльца, потому что дворник Лерой Джессап как раз поливал из шланга мощеную дорожку, ведущую от подъезда к улице. Он работал с тем сердитым усердием, какое брюзги частенько привносят в самые обычные занятия, словно призывая небеса в свидетели проявленной к ним несправедливости; губы его шевелились в такт движениям рук, с наслаждением проговаривая вслух сварливые филиппики, ибо в уме он беспрестанно пережевывал якобы нанесенные ему обиды, которые вынужден был сносить молча, так как являлся одним из самых униженных существ на свете, несчастным сыном жалкого издольщика, убогой жертвой системы угнетения, как давным-давно признали все, кто хоть что-то понимает.

Лерой заметил на крыльце двух женщин и девочку, но притворился, будто не видит их, и не отвел шланг от залитых водой каменных плит, чтобы дать жильцам пройти, а вместо этого повернулся в сторону улицы и, старательно пряча глаза, направил струю ввысь, так что компании на ступеньках пришлось отпрянуть на верхнюю площадку крыльца. Дворник прикрыл рот рукой, чтобы не выдать, как позабавил его их испуг.

Миссис Бридлав кротко попросила:

– Лерой, будьте добры, уберите шланг. Нам надо дойти до машины моего брата. Мы и без того опаздываем на пикник.

Дворник притворился, что не слышит: он хотел сполна насладиться сценой. Моника, потеряв терпение, крикнула:

– Лерой! Вы что, совсем оглохли?

Тот нахально уставился на нее, точно еще не решил, что делать дальше, а затем нехотя отвел шланг, направив струю на газон.

– У меня полно работы, – пробурчал он. – Но вам, видать, и невдомек, верно? У меня нет времени разъезжать на машинах и устраивать пикники. Мне некогда.

Лерой стоял подбоченясь и думал о том, как несправедлив к нему мир. У него нет большой квартиры с толпой расторопной прислуги, нет хорошего автомобиля, чтобы кататься по округе, ему вообще не на чем ездить, если не считать старой развалюхи, которую даже в утиль не сплавишь. Нет у него и приличной одежды, а в детстве он не ходил ни в какие там частные школы, которые стоят чертову кучу денег и где без передыху устраивают для своих никчемных учеников пикники и развлечения. Нет, господа! Он топал в школу сам, пешком! В любую погоду! И чаще всего босиком. Но при этом был куда толковее большинства богатеньких балбесов, у которых есть все, чего душа пожелает. Стоит только захотеть, и он сможет в любой момент выставить этих недоумков на посмешище…

Дворнику было бесконечно жаль себя. Да, господа! В возрасте Роды у него ничего не было – и по сей день ничего нет. Весь мир сговорился, чтобы обманом лишить его того, что принадлежит ему по праву. Лерой неподвижно наблюдал за тем, как две женщины и девочка опасливо прокладывают путь по мокрым каменным плитам, но, когда они добрались до уличного тротуара, резко развернулся. Шланг у него в руках взметнулся и обрызгал водой ноги этих дамочек, которых Лерой столь глубоко презирал.

Миссис Бридлав, уже открывавшая дверцу машины, патетически уронила руку и закрыла глаза; ее лицо и шея приобрели темно-коралловый оттенок. Она медленно досчитала до десяти, после чего весьма учтивым тоном произвела подробную мысленную диагностику внутреннего состояния Лероя: прежде она видела в нем человека психопатического склада, эмоционально незрелого, одержимого навязчивыми идеями и подверженного необъяснимым вспышкам гнева, но теперь, после выходки, свидетельницей которой она только что явилась, впору задаться вопросом, не слишком ли мягок ее диагноз. Похоже, Лерой определенно шизофреник с ярко выраженными параноидальными наклонностями. И еще: она сыта по горло его нахальством и грубостью – и остальные жильцы дома всецело разделяют это мнение. Возможно, ему неизвестно, но именно по ее милости у него сейчас есть работа: другие съемщики (включая ее брата Эмори, который едва ли потерпит подобные дерзости) собирались потребовать увольнения Лероя Джессапа, но она вступилась за него – не потому, что одобряла его поведение, но потому, что считала дворника человеком неуравновешенным и почти не способным нести ответственность за некоторые из своих бессмысленных поступков.

Кристин мягким примирительным жестом дотронулась до рукава соседки:

– Он не хотел нас забрызгать. Это случайная оплошность, ничуть не сомневаюсь.

– А вот и хотел, – возразила Рода. – Я хорошо знаю Лероя.

Миссис Бридлав с негодованием повела плечами.

– Это не оплошность, дорогая Кристин! Уверяю вас, никакая не оплошность. – Но ее гнев уже стал утихать, и, снисходительно разведя руками, она добавила: – Лерой поступил так намеренно. Злобная выходка невротичного ребенка.

– Он нарочно! – произнесла Рода холодным, глубокомысленным тоном. Она ощупывала Лероя своими пытливыми круглыми глазками, как будто могла заглянуть в его воспаленное сознание. Затем, обращаясь к самому дворнику, девочка добавила: – Вы задумали проказу, еще когда мы стояли на крыльце. Я смотрела на вас, когда вы решили нас окатить.

Тут Лерой, сообразив, что на сей раз зашел слишком далеко и неприязнь вкупе с воображаемой несправедливостью толкнули его на поступок, не вполне одобряемый разумом, немедленно присмирел и поджал хвост. Он встал коленями на мокрый тротуар, вытащил носовой платок и, низко наклонившись в знак покорности и поражения, вытер туфли миссис Бридлав и ее спутниц.

Миссис Пенмарк, явно смущенная, тут же отшатнулась.

– О, прошу вас! Не надо… пожалуйста!

Моника открыла дверцу машины. Гнев улегся, и она, уже стыдясь своей вспышки, покаянно вздохнула и проворчала:

– Ну полно, полно! Однако мое терпение не безгранично, и вы должны это понимать.

Лерой скомкал испачканный носовой платок и швырнул на мостовую. Потом поднялся на ноги, чувствуя, как к нему вновь возвращаются ощущение своей силы и осознание того, что он способен справиться с подобной ситуацией, как и с любой другой… Хорошенькая миссис Пенмарк, эта сногсшибательная блондинка, ничего так и не уразумела. На поверку она оказалась слишком глупа, чтобы понять, как он ее презирает. Настоящая дуреха из тех кротких, наивных бабенок, которые вечно всех жалеют, переполненные добротой. Сделаешь ей гадость, а она, вместо того чтобы ответить тем же или люто возненавидеть тебя, наоборот – устыдится и решит, что, должно быть, сама во всем виновата. Дворник, к которому вернулись прежние наглость и самоуверенность, сплюнул на газон.

А вот другая дамочка, самовлюбленная стерва Бридлав, – дело иное. Она тоже устыдится, но по другой причине. Старуха считает себя жутко умной: полагает, будто ей известно всё и вся; воображает, что на свете нет никого хитрее ее. И непременно устыдится – не из скромности, а потому, что слишком зациклена на себе. Она ведь не рассчитывала, что кто-то поднимется до ее стандартов, не ожидая, что обычный человек окажется таким же утонченным, изысканным и толковым, как она. Само собой, когда эта Бридлав все обмозгует, ей станет стыдно, и, дабы облегчить совесть, она пришлет свою горничную с десятидолларовой купюрой, чтобы заплатить Лерою за его выходку. Эта старая ведьма – действительно нечто!

Дворник снова взялся за шланг. Победа в конце концов останется за ним, как всегда и бывало с этими недоумками. Надо просто ждать и наблюдать, вот и вся недолга. Просто ждать…

И тут раздался голосок Роды:

– Вы это всё нарочно. Я вас знаю. Вы с самого начала задумали нас облить.

Во взгляде ребенка не было ни обиды, ни даже порицания – лишь неколебимое мнение о характере дворника, что поразило Лероя. Внезапно он понял, что эта пигалица видит его насквозь и никакие его слова и дела, никакие поступки, при помощи которых он морочил остальных, добиваясь своего, не произведут на Роду ни малейшего впечатления. Обескураженный ледяной проницательностью детского взгляда, Лерой в замешательстве отвернулся, точно перед девчонкой его оружие оказалось бессильным. Когда автомобиль, отъехав от тротуара, заворачивал за угол и утреннее солнце на мгновение осветило унизанную драгоценностями руку миссис Бридлав, помахавшую дворнику на прощанье, он пробормотал себе под нос, имея в виду, однако, не пожилую даму, а ребенка:

– Гадина! Мерзкая маленькая гадина! От нее ничего не утаишь. Такая воткнет тебе нож между ребер и будет любоваться хлещущей кровью.

Рода же, сидя в машине, кротко заметила:

– Иногда, когда Лерой в дурном настроении, он говорит, будто потерял ключ от парковой калитки и не откроет ее для детей. Он хочет заставить нас ждать и умолять его открыть калитку. По-моему, Лерой негодяй.

Миссис Бридлав, к которой уже вернулось обычное хорошее настроение, воскликнула:

– Я просто обожаю говорок малышки Роды! – Она нежно потрепала девочку за мочку уха. – Чудесное у тебя произношение, прямо обворожительное, мое сокровище! Ты не научишь и меня так говорить?

Кристин тихо рассмеялась и, дотронувшись до руки дочери, сказала:

– С моим ужасным акцентом уроженки Среднего Запада и новоанглийским выговором Кеннета у бедного ребенка не было ни единого шанса.

Тем временем Лерой отсоединил шланг от крана и приготовился убрать его в подвал, попутно размышляя: «Роду никто вокруг пальца не обведет, это уж как пить дать. Но и меня тоже. Сдается мне, мы с девчонкой сделаны из одного теста».

Но в этом он ошибался, как мы увидим со временем, ибо Рода была способна претворять в жизнь то, на что Лерой Джессап замахивался лишь в своих фантазиях.

Миссис Пенмарк записала дочь в школу Ферн в прошлом августе, и мисс Бёрджесс Ферн, занимавшаяся зачислениями, деловито заметила:

– Только не думайте, что у нас так называемая прогрессивная школа. Мы обучаем искусству утонченного и даже в некоторых отношениях изысканного образа жизни, но вместе с тем даем подопечным прочный задел на будущее в практических вопросах. Мы учим детей грамотному письму, а также беглому и, по возможности, выразительному чтению. Арифметику у нас преподают так, как и следует: по учебнику и у классной доски, а не в садовой песочнице с ракушками и цветочными лепестками взамен счётов.

– Да, я знаю, – заверила Кристин. – Мы с мужем говорили с одной из наших соседок по жилому комплексу «Флорабель», миссис Бридлав, и из ее рассказов заключили, что ваша школа идеально подходит для ребенка с Родиным темпераментом.

В этот момент в учительскую вошла мисс Клодия Ферн и направилась к картотечным шкафам. Миссис Пенмарк неуверенно продолжала:

– Вы, конечно, знаете миссис Бридлав?

Сестры быстро переглянулись, словно изумленные самим вопросом.

– Монику Бридлав? – недоверчиво переспросила мисс Бёрджесс Ферн. – Да ведь Монику знает весь город. Она одна из самых активных наших горожанок. Позапрошлой зимой миссис Бридлав получила награду Общественной ассоциации как самый полезный гражданин года.

Вошла мисс Октавия Ферн, села за свой стол и, любезно улыбаясь, произнесла:

– Боюсь, фамилия Пенмарк мне незнакома. Она необычная, и я уверена, что запомнила бы ее. Вы давно здесь живете?

– Нет, совсем недавно. Мой муж работает в пароходстве Каллендера, и его перевели сюда из Балтимора всего неделю назад. Мы пока почти никого тут не знаем. – Когда мисс Ферн тяжко вздохнула, словно подступаясь к неприятной задаче, Кристин, уловив направление ее мыслей, заискивающе добавила: – Родственники моего мужа из Новой Англии. Мне говорили, что там имя Пенмарк известно лучше.

– Наша школа не из дешевых, – заявила мисс Бёрджесс Ферн. – Плата за обучение здесь высокая, что согласуется со стандартами, которыми мы руководствуемся при выборе учеников. Отказываем мы гораздо чаще, чем принимаем.

Мисс Октавия подхватила:

– Здесь вы не найдете ни чванства, ни снобизма. Мы с пониманием относимся к детским проблемам и соблюдаем абсолютную непредвзятость, однако не считаем, что снижение стандартов качества, установленных отцами-основателями (данный подход приобрел популярность в определенных кругах еще при Рузвельтах), служит насущным интересам ребенка, а также не полагаем правильным отвергать достижения предков и умалять их успехи на ниве репутации, славы и материальных благ. – Немного помолчав, она добавила: – Иными словами, хоть мы и ратуем за демократические идеалы, но вместе с тем убеждены, что идеалы эти осуществимы лишь там, где все члены определенной группы принадлежат к одному и тому же социальному слою, предпочтительно высокому.

Миссис Пенмарк хорошенько обдумала примечательные заявления классной дамы и сказала:

– Полагаю, вы найдете наше происхождение приемлемым. – И, уже тщательнее взвешивая слова, добавила, что сама родилась на Среднем Западе и в детстве успела пожить практически во всех уголках страны. Имеет диплом Университета Миннесоты, который окончила перед самым Перл-Харбором; выдающихся успехов в учебе не продемонстрировала, однако выпускные экзамены сдала неплохо – вот, пожалуй, и всё. Кристин поколебалась, опустила взгляд на свои руки и печально сообщила: – Мой отец, которого я нежно любила, погиб при крушении самолета во Вторую мировую. Его звали Ричард Браво, и одно время он пользовался довольно широкой известностью как журналист и военный корреспондент.

– Конечно, конечно! – воскликнула мисс Октавия. – Я знакома с его творчеством. Мистера Браво отличали яркое воображение и прекрасный литературный стиль. – Она повернулась к сестрам, и те закивали в знак согласия, после чего она продолжала: – Ваш отец был человеком глубоким и прозорливым. Его гибель стала огромной утратой.

– У нас в библиотеке есть сборник его статей, – подала было голос мисс Бёрджесс, но ее сестра подняла руку, показывая, что вопрос уже решен и миссис Пенмарк окончательно доказала право своей дочери на поступление в их учебное заведение. Она отметила:

– Количество учеников у нас ограничено, как вы, вероятно, знаете, и классы на предстоящий год уже набраны, но мы с сестрами обязательно найдем место для маленькой внучки Ричарда Браво. – Мисс Октавия поднялась, поклонилась и вышла из учительской.

Мисс Клодия, младшая из сестер, найдя в картотеке нужный документ, осведомилась:

– Значит, Моника Бридлав – ваша соседка?.. Как-то на карнавальном балу (это было в тот год, когда я начала выезжать в свет) она наступила мне на шлейф и оторвала его. Я так сконфузилась, что убежала домой и не посмела вернуться!

– Моника первая в городе сделала короткую стрижку, – припомнила мисс Бёрджесс. – И первая, во всяком случае первая среди порядочных женщин, стала курить на публике.

– Когда увидите Монику, – не унималась мисс Клодия, – передайте ей, что, по моему мнению, она наступила мне на шлейф специально: в тот вечер полковник Гласс танцевал со мной трижды, а с ней – ни разу.

Кристин кивнула и обещала передать, но сразу позабыла об этом и вспомнила только нынче утром, в день пикника, когда, подходя к школе, увидела мисс Клодию, волокущую по лужайке набитый бумагой холщовый мешок. Кристин улыбнулась, воскрешая в памяти давний разговор, и, после того как миссис Бридлав припарковалась, а Рода присоединилась к стайке ребят под смоковницами, передала соседке слова мисс Клодии. Миссис Бридлав расхохоталась и заявила, что отлично помнит тот случай.

Это произошло на ежегодном костюмированном балу литературного общества, и в действительности весь проступок Моники состоял в том, что она наступила носком бальной туфельки на жалкий заплесневелый шлейф Клодии, и когда хихикающая Клодия, повисшая на руке полковника Гласса, направилась в сторону, Моника совсем неощутимо прижала материю к полу; шлейф, чего и следовало ожидать, треснул по шву и оторвался, совсем как в старом фильме с участием братьев Маркс. Беда в том, что девицы Ферн, по крайней мере в те времена, терпели такую нужду, что даже гардероб у них был общий и являл собой нечто вроде груды тряпья, из которой каждая сестра, когда требовали обстоятельства, выуживала что-нибудь мало-мальски подходящее. И все трое без конца эксплуатировали тряпки из своего гардероба во всевозможных комбинациях и цветовых сочетаниях, надеясь таким образом достигнуть иллюзии свежести, но поскольку наряды создавались лишь для одного выхода, то шили их на живую нитку, не так прочно, как обычные платья: детали были сметаны наспех или сколоты булавками, чтобы назавтра их можно было быстренько распороть и при необходимости использовать заново.

Миссис Бридлав залилась веселым смехом и некоторое время обмахивалась веером, а потом добавила, что младшая мисс Ферн совершенно права в своих подозрениях. Да, Моника наступила на шлейф умышленно, но вовсе не из-за того, что Клодия трижды танцевала с полковником Глассом (помнится, весьма напыщенным занудой, любителем рыбной ловли и поборником благотворной силы тотальной дисциплины), а из-за того, что мисс Ферн заигрывала с ее братом Эмори, и Моника твердо решила: какая бы участь ни ожидала семейство Уэйджес в будущем, с неуклюжей коровой Клодией Ферн оно не породнится!

У обочины были припаркованы два автобуса, и некоторые дети уже заняли свои места. Миссис Бридлав, оглядевшись вокруг, окликнула Роду и, когда девочка подошла, осведомилась:

– Где же маленький Клод Дейгл – тот, что получил медаль за чистописание? Он уже тут? Я его не видела.

– Вон он, – ответила Рода. – Стоит у ворот.

Это был анемичный и очень худенький мальчик с вытянутым треугольным лицом и пухлой, розовой, неподобающе чувственной нижней губой. Рядом с собственническим видом стояла его мамаша – энергичная особа с глазами навыкате. Она беспрестанно тормошила своего безучастного сына: то поправляла кепку, то приглаживала галстук, то подтягивала носки, то вытирала ему лицо носовым платком. Медаль за чистописание была приколота к карману рубашки мальчика, и его мать, будто почуяв, что награда стала предметом обсуждения, беспокойно обняла Клода за плечи и взвесила медаль на ладони, точно та была пожалована ей самой, а не сыну.

Миссис Бридлав ласковым, вкрадчивым тоном заметила Роде:

– Тебе не кажется, что будет очень мило с твоей стороны подойти и поздравить своего одноклассника? И непременно скажи: хоть ты и не выиграла медаль, однако очень рада, что награда досталась ему.

Она взяла девочку за руку, собираясь подвести ее к воротам, но Рода вырвалась и отрезала:

– Ну нет! – Она решительно помотала головой и пояснила: – Я вовсе не рада, что медаль присудили ему. Она была моя. Медаль была моя, а захапал ее Дейгл.

Холодная ярость, звучавшая в голосе малышки, ошеломила соседку, но уже через мгновение пожилая дама рассмеялась и заявила:

– О, до чего и мне хотелось бы руководствоваться столь же непосредственными побуждениями, детка. – Она обернулась к Кристин, словно ища поддержки, и весело добавила: – Как изумительно невинна детская душа! Как мало в ней лицемерия и лукавства!

Но миссис Пенмарк уже отошла, чтобы поговорить с мисс Октавией Ферн, кивком подозвавшей ее к себе.

Они встали возле небольшого бокового крыльца, у кустов звездчатого жасмина, и мисс Октавия сказала:

– Мы с сестрами крайне разочарованы, что мистер Пенмарк не пришел сегодня с вами. Мы до сих пор с ним не встречались, однако очень хотим познакомиться, ибо слышали о нем много хорошего. Все говорят, что он весьма дельный молодой человек. Вообще-то мы надеялись увидеть его еще вчера, на итоговом собрании, но, надо думать, вашему супругу было не до того.

Кристин объяснила, что в настоящий момент работа требует, чтобы муж проводил бо́льшую часть времени вдали от дома. Вот и теперь его командировали в Южную Америку обследовать портовые сооружения на Западном побережье. Кеннет отплыл всего неделю назад, и единственной весточкой, которую миссис Пенмарк получила от него с тех пор, была телеграмма, в которой сообщалось, что он прибыл на место. Разумеется, она скучает по нему, однако уже смирилась с тем неизбежным обстоятельством, что на сей раз муж будет отсутствовать все лето. В противном случае он непременно явился бы на вчерашнее итоговое собрание, ибо, в свою очередь, тоже наслышан обо всех мисс Ферн и не единожды выражал желание познакомиться с ними.

Собеседницы опустились в размещенные на крыльце кресла-качалки, и немного погодя мисс Октавия, давно привыкшая к невысказанным вопросам родителей, осведомилась:

– Вам интересно, что мы думаем о Роде и каких успехов она добилась за время, проведенное у нас?

Миссис Пенмарк подтвердила, что да, интересно, и добавила, что этот ребенок чуть ли не с младенчества остается настоящей загадкой и для нее самой, и для мужа. Это трудно описать или определить, но в Родином характере ощущается странная взрослость, которая настораживает родителей. Они с мужем считают, что учебное заведение сестер Ферн, где упор делается на дисциплину и традиционные нравственные принципы, – идеальный вариант для Роды: школа поможет искоренить или по меньшей мере видоизменить некоторые тревожащие особенности темперамента девочки.

Мисс Ферн кивнула в ответ, приложила ладонь ко лбу, точно собираясь с мыслями, и поведала, что в целом Рода – одна из самых прилежных девочек, которые когда-либо здесь учились. Она до сих пор не пропустила ни одного занятия, ни разу не опоздала и является единственным ребенком за всю историю школы, который на протяжении целого учебного года каждый месяц получал высший балл за хорошее поведение на уроках, а также за самостоятельность и аккуратность на переменах, и если бы миссис Пенмарк повидала столько же детей, сколько повидала мисс Ферн за свою долгую учительскую карьеру, она бы понимала, какой это выдающийся результат. Мисс Октавия надела потрепанную соломенную шляпку и надвинула ее на глаза, чтобы защититься от жаркого утреннего солнца, которое уже настойчиво пробивалось сквозь листву камфорного дерева.

– Рода – скромный, бережливый ребенок, – продолжала она, – и, пожалуй, самая чистоплотная девочка из всех, кого я знаю.

Кристин рассмеялась и подхватила:

– Рода, несомненно, большая чистюля. По словам мужа, он и сам не понимает, откуда у нее такая опрятность – уж точно не от нас обоих.

Подошла мисс Бёрджесс Ферн, села в кресло возле сестры и, немного послушав, вступила в разговор:

– Полагаю, секрет Родиного характера заключается в том простом обстоятельстве, что она, в отличие от большинства из нас, не нуждается в окружающих. Она совершенно самодостаточный ребенок. Мне в жизни не встречалась настолько цельная натура.

Миссис Пенмарк вздохнула, воздела в шутливом отчаянии руки и воскликнула:

– Порой мне даже хочется, чтобы Рода больше зависела от других! Чтобы она была менее практичной и более ласковой.

Мисс Октавия с высоты своего педагогического опыта мягко возразила:

– Переделать дочь вам не дано. Ребенок живет в собственном особом мире, и я убеждена, что мир этот совсем не похож на тот, в котором живем мы с вами.

Мисс Бёрджесс заметила:

– Ваша малышка, хотя ей всего восемь, кажется вполне самостоятельной – а это, несомненно, редкость в любом возрасте. – Она встала с кресла и спустилась по ступенькам, но остановилась, чтобы добавить: – Рода обладает многими поразительными для ребенка качествами. Прежде всего, ей присуща необычайная смелость. Похоже, она почти не ведает физического страха и спокойно взирает на то, что пугает обычных детей – заставляет их плакать или убегать. Кроме того, Рода определенно не ябеда – это мы знаем наверняка. Минувшей зимой один из наших мальчиков запустил камнем в окно миссис Никсон, что живет на другой стороне улицы, и…

– Аделаида Никсон подняла такой шум, что можно было подумать, будто на нас сбросили водородную бомбу, – весело вставила мисс Октавия.

– Так или иначе, – с нажимом продолжила мисс Бёрджесс, – Рода оказалась свидетельницей происшествия и, разумеется, знала, кто виноват. Но когда мы стали расспрашивать девочку, уверяя, что долг всякого честного маленького гражданина – выдать хулигана, нам так и не удалось ничего добиться. Рода продолжала есть яблоко, мотала головой и мерила нас тем расчетливым, почти презрительным взглядом, который порой у нее замечаешь.

– О, я знаю! Знаю! – вскричала Кристин. – Я столько раз видела этот взгляд!

– Мы никогда не выяснили бы правду, – заключила мисс Бёрджесс, – если бы на следующий день мальчик не разразился слезами и не признался в своем преступлении.

В этот момент мисс Октавия, как глава школы, сочла нужным перехватить инициативу и досказала историю:

– Сперва мы с сестрами решили, что Роду следует наказать за своеволие и запирательство, однако пришли к заключению, что, в сущности, поведение девочки является демонстрацией преданности соученикам и что нельзя карать за это, ведь выговор за отказ от доносительства испортил бы ее безупречное личное дело.

Кристин в безотчетном порыве положила ладонь на руку учительницы.

– Рода популярна? – с волнением спросила она. – Ребята ее любят?

Но прежде, чем мисс Октавия успела ответить, прежде, чем столкнулась с трудным выбором – сказать неправду или признать, что другие ученики боятся и ненавидят Роду, – ее сестра Клодия, дежурившая на тротуаре, крикнула, что явился и отмечен в списке последний из школьников. Автобусы были готовы вот-вот отправиться, пикник – вот-вот начаться, а посему старшая мисс Ферн и ее сестры, нагруженные захваченными в последнюю минуту вещами, которые могли кому-нибудь когда-нибудь понадобиться, поспешили вместе с миссис Пенмарк по длинной, вымощенной плитами дорожке к воротам.

На некоторое время в школьном дворе воцарились шум, гам и веселая суматоха. Наконец сестры Ферн, их помощницы и ученики благополучно расселись по местам, и первый автобус отъехал от тротуара. Шофер вертел головой, прислушивался и снова озирался быстрым движением настороженной птицы. Первый автобус колонны был припаркован на подъездной аллее под низко свисающими сучьями камфорного дерева; тронувшись с места, он задел ветки, и на мостовую посыпался дождь из порхающих ароматных листьев.

Как только автобус под ликующие звуки пришел в движение, два эрдельтерьера, которые до того, положив морды на вытянутые лапы, безмятежно лежали на газоне перед домом напротив, вскочили, залились истерическим лаем и, бешено подпрыгивая и вертясь, заметались вдоль забора. У одного из сидевших в первом автобусе учеников, маленького мальчика, сорвало с головы кепку, и она покатилась по улице. Автобус затормозил, раскрасневшаяся и хохочущая Моника Бридлав бросилась вдогонку за кепкой и передала ее владельцу. В следующем автобусе какая-то девочка выронила из окна грифельную доску, которую по каким-то своим соображениям сочла нужным захватить на пикник. Шофер под аккомпанемент криков, улюлюканья и пронзительного свиста заглушил мотор, вышел и поднял доску. В этот момент к автобусу устремилась миссис Дейгл, чтобы в последний раз пожать руку сына. Она нежно погладила протянутую ей влажную, безвольную ладонь и спросила у мальчика:

– Голова прошла? Чистый носовой платок есть?

Шофер, вернувшийся с грифельной доской, проворчал с преувеличенно страдальческим видом:

– Ну-ка, отойдите от окна, леди!

– Смотри не переутомляйся, – наставляла миссис Дейгл сына взвинченным, беспокойным тоном. – И по возможности старайся не торчать на солнце!

Автобусы вновь медленно тронулись, и родители потянулись к дверям, улыбаясь и окликая маленьких пассажиров. Наконец шоферы неторопливо, помня неоднократные предостережения мисс Октавии, завернули за угол, и на улице воцарилась прежняя тишина. Можно было считать, что пикник начался. Именно в этот момент Рода встала со своего места и пересела поближе к маленькому Клоду Дейглу. Ее взгляд был прикован к награде за чистописание, но девочка ничего не сказала. Через какое-то время, почувствовав себя увереннее, она встала в проходе рядом с Клодом, протянула руку и коснулась медали, но мальчик раздраженно отпрянул и огрызнулся:

– Отойди! И отстань от меня!

После того как автобусы скрылись из виду, миссис Пенмарк направилась к автомобилю миссис Бридлав. Оглядевшись в поисках приятельницы, она увидела, что Моника, как обычно, окружена людьми – очевидно, старыми знакомыми, с которыми давно не встречалась, – и, как обычно, о чем-то пылко разглагольствует, размахивая руками, поводя плечами и для пущей выразительности встряхивая головой. Кристин отошла к узкому газону, отделяющему тротуар от проезжей части, и стала дожидаться, когда соседка закончит свой рассказ.

К кусту лагерстремии у нее за спиной подошли двое мужчин и встали под ветвями. Оба одновременно поглядели на часы.

– На днях я читал, – сказал тот, что повыше, – будто мы живем в век тревожности. И знаешь что? Я подумал, что это довольно-таки верное и даже весьма справедливое наблюдение. Дома, когда я рассказал об этом Рут, она заметила: «И не говори!»

– Для людей любые времена тревожные, – возразил его собеседник. – Если спросить меня, я бы сказал, что наш век – это век жестокости. Мне представляется, что жестокость нынче у всех в крови. Видимо, мы просто будем продолжать в том же духе, пока уже нечего будет разрушать. Если ты хорошенько поразмыслишь об этом, тебе станет страшно.

– Что ж, вероятно, мы живем в век тревожности и одновременно жестокости.

– Вот это уже больше похоже на правду. А ведь и в самом деле, наверное, именно таков наш век и есть.

Приятели обменялись рукопожатиями, договорились встретиться за ланчем на следующей неделе и поспешили к женам, которые их уже звали, а миссис Пенмарк осталась на месте, прокручивая в голове услышанное. Ей вдруг показалось, что жестокость – это неотъемлемая частица души, возможно наиважнейшая из всех: неискоренимое зерно, которое, подобно дурному семени, таится за добротой, состраданием, даже за любовью. Порой жестокость запрятана глубоко-глубоко, а порой лежит близко к поверхности, но она всегда есть внутри и при определенных условиях готова мгновенно предстать во всей своей иррациональной чудовищности.

Вскоре к Кристин подошла миссис Бридлав. Чуть позже, величественно следуя к припаркованному авто брата, она сказала:

– Инцидент с загубленным шлейфом Клодии Ферн исполнен символизма, а посему я не удивлена, что она помнит эту историю много лет и даже поведала ее вам. Когда я ходила к психоаналитику, эпизод со шлейфом Клодии всплывал вновь и вновь. Собственно, он явился одним из ключевых моментов моего тревожного невроза. – Моника рассеянно кивнула встречным знакомым и продолжила: – Моя кровосмесительная тяга к бедному Эмори настолько очевидна, что не нуждается в дальнейшем осмыслении, я даже и пытаться не стану; инцест – это слишком банально. Куда любопытнее, на взгляд моего психоаналитика, было другое: расправа со шлейфом указывала на скрытую враждебность и зависть к пенису, а кроме того, продемонстрировала мое стремление калечить и кастрировать как мужчин, так и женщин.

Миссис Бридлав рассуждала с пылким воодушевлением, для пущей убедительности встряхивая головой. Ей много всего хотелось сказать, но она понимала: обсуждая столь острые темы, как первобытные табу полудикого племени, пусть и с такими непредубежденными и умными людьми, какой казалась Кристин, даже при соблюдении абсолютной научной беспристрастности следует быть крайне осмотрительной, дабы тебя не сочли странноватой, если не безнравственной. А ведь простой и, казалось бы, невинный эпизод с оторванным шлейфом бедной Клодии таил в себе множество ассоциаций и подтекстов, порой довольно забавных. Но Моника крепилась, прикусывала пухлую губу и оставляла нюансы при себе, хотя, видит бог, непредвзятому и проницательному слушателю они были бы вполне ясны…

Однако миссис Пенмарк почти не слушала спутницу, поскольку мысли ее были по-прежнему заняты невольно подслушанным разговором и сосредоточены на теме жестокости. Именно вследствие безжалостной жестокости людей погиб отец Кристин, которого она горячо любила, и, вспомнив о нем, молодая женщина подумала: «Он был еще так молод – вся жизнь впереди. Не случись катастрофы, папа, наверное, до сих пор был бы жив и по-прежнему успокаивал бы меня, как в детстве, когда мне становилось страшно». Потом Кристин вспомнила, как видела отца в последний раз; это случилось за неделю до того, как самолет, на котором он летел, был сбит врагом где-то в южной части Тихого океана. Кристин одна (мама тогда болела) поехала провожать отца на аэродром, где начинался первый этап его миссии. Пока она присматривала за багажом (ненужная забота, на которой Кристин всегда настаивала), отец обнял ее и крепко прижался щекой к ее щеке. Теперь ей казалось, что папа, наверное, предчувствовал конец, знал, что никогда не вернется с задания, потому что, поцеловав дочь, он нежно прошептал ей на ухо: «Ты – самое светлое, что есть в моей жизни. Тебя я любил больше всех на свете. Пожалуйста, помни об этом, что бы ни случилось. Помни всегда. И не меняйся, оставайся такой, как сейчас».

Вспомнив об этом, Кристин отвернулась, чтобы зоркий взгляд Моники не уловил ее скорбь, и прошептала одними губами:

– Я помню, папа. Помню.

Миссис Бридлав припарковалась под вечнозеленым дубом и, подняв глаза, заметила Лероя, полировавшего за домом медную утварь. Она скорчила покаянную гримасу.

– Мне неловко, что я подняла шум из-за шланга, однако Лерой и святого доведет до белого каления. Я напоминаю себе, что у него не было наших возможностей и привилегий и я не вправе ожидать от него слишком многого, но всякий раз неизбежно теряю терпение и забываю о великодушии.

Услыхав голос миссис Бридлав, Лерой вскинул голову и поймал ее взгляд. Почтенная дама кивнула и весело помахала ему рукой, давая понять, что недоразумение осталось в прошлом и она забыла обиду и не держит на него зла, что она нашла в себе силы простить его грубый поступок. Но теперь, когда победа столь явно досталась ему, Лероя было не так-то легко задобрить. Он даже не ответил на приветствие, лишь злобно покосился на Монику, пожал плечами и скрылся за углом дома, направившись во двор, где на месте бывших каретных сараев ныне располагались гаражи. Там дворник прислонился к стене здания и сплюнул на цементную отмостку, кривя рот в кислой ухмылке.

Ох уж эта противная всезнайка Моника Бридлав! Вот же горластая гадина! Воображает, будто кроме нее никто ничего не смыслит. Вечно-то она всех оскорбляет, вечно смотрит на себе подобных свысока и думает, что самая умная. Ну ничего, на днях он кое-что ей покажет. Он покажет этой твари, хорошенько покажет. Его бы ничуть не удивило, если бы она оказалась одной из тех безнравственных женщин, о которых сейчас так много пишут… Лерой забормотал себе под нос всякие непристойности, теснившиеся в мозгу, потом отошел от стены. Глаза его бегали по сторонам, а руки резали воздух отрывистыми движениями. Дворник услышал, как хлопнула дверца машины миссис Бридлав, после чего две женщины, болтая, направились к дому. Лерой спрятался за большим кустом камелии и стал наблюдать на ними сквозь листву.

А вот сногсшибательная блондиночка, эта ядреная бабенка Кристин Пенмарк, – дело другое. Он не прочь при случае затащить ее в подвал. И засадить ей как следует, само собой. Уж он и так и этак ее отымеет, вдоль и поперек. Во всех позах, какие только были в той книжонке, и еще добавит от себя. Он заставит ее молить о пощаде. А когда сделает свое дело, дамочка начнет бегать за ним, как собачонка. Будет хныкать и просить вставить ей еще разочек, вот так-то. И он иногда будет милостиво уступать, а иногда нет, смотря по настроению.

Миссис Бридлав, уже взявшаяся за ручку двери, взглянула на часы и воскликнула:

– Боже правый, уже четверть девятого!

Она поспешила наверх, чтобы вытащить брата из постели и отправить на работу. Миссис Пенмарк же, вернувшись к себе в квартиру, сварила кофе и переместилась в гостиную, где стала просматривать утреннюю газету, прихлебывая из чашечки, однако смысл прочитанного почти не доходил до нее, ибо мысли ее постоянно возвращались в прошлое.

Кристин познакомилась с будущим супругом в Нью-Йорке; ей было тогда двадцать четыре года, и она успела прийти к убеждению, что замуж никогда не выйдет. В ту пору она жила с матерью у Грамерси-парка. У мамы было больное сердце, и Кристин, насколько могла, посвятила себя ей. Девушка радовалась, что у нее есть возможность, пусть даже в столь малой степени, воздать маме за все, что та для нее сделала. Впрочем, мать, зная, что умирает, тем не менее не желала превращаться в инвалида, изводящего окружающих капризами. В результате Кристин устроилась на работу в художественную галерею, где рабочий день был не слишком длинным, а мама при необходимости могла быстро связаться с ней.

Той зимой миссис Богардус, одна из маминых старинных подруг, пригласила Кристин на званый ужин, который устраивала в честь своего племянника Кеннета Пенмарка, молодого лейтенанта флота, и девушка, чтобы угодить матери, считавшей, что дочь чересчур серьезна и слишком редко выходит в свет, согласилась. Лейтенант сразу пришелся Кристин по душе, и некоторое время, пока шумливое оживление других гостей не положило конец их уединению, молодые люди сидели вдвоем у камина, обсуждая художников парижской школы. Кристин ушла рано, полагая, что не произвела на собеседника впечатления, однако назавтра тот явился в галерею и заявил: «Я хотел бы взглянуть на рисунок Модильяни, который вы так восторженно описывали вчера». Она показала ему рисунок, и Кеннет сказал: «Я подумываю приобрести его и подарить девушке, на которой собираюсь жениться. Как по-вашему, он ей понравится?» Кристин выразила уверенность, что рисунок понравится, если же нет, хоть это и маловероятно, она советует лейтенанту больше не тратить время на столь толстокожее создание. Молодой человек купил рисунок и унес его с собой.

В тот вечер перед ужином он позвонил Кристин домой. Сказал, что посвятит весь вечер тетушке Кларе и семейным воспоминаниям, а потому не сможет повидаться с мисс Браво, как надеялся; однако в одиннадцать позвонил снова: сообщил, что наконец-то спровадил тетушку спать, а значит, остаток вечера в их полном распоряжении. И предложил пойти куда-нибудь потанцевать. Домой после танцев Кристин вернулась усталая и довольная, точно зная, что Кеннет Пенмарк – единственный в мире мужчина, который создан для нее. На следующий день было воскресенье, и, когда лейтенант позвонил опять, она пригласила его на чай, чтобы познакомить с матерью; потом они отправились не куда-нибудь, а в Музей естественной истории.

В понедельник Кеннет прислал ее матери розы, а ей самой – орхидею.

Во вторник его увольнительная заканчивалась, и утром он зашел в галерею попрощаться с Кристин. Он подарил ей рисунок Модильяни со словами: «Надеюсь, ты поняла намек, моя милая!» А потом прямо на глазах у всех обнял ее, поцеловал, повернулся и спокойно вышел за дверь. Той же зимой мама умерла. Весной лейтенант Пенмарк приехал повидаться с Кристин, и они поженились. Молодая женщина считала свой брак в высшей степени удачным. Если бы не Кеннет, она бы вообще не вышла замуж.

Миссис Пенмарк отложила газету и занялась уборкой. Она очень скучала по мужу и, даже смирившись с его вынужденными отлучками, привыкнуть к ним так и не сумела. Стоя теперь посреди гостиной, Кристин думала о том, что всю жизнь кого-то ждала: сначала отца, а теперь мужа.

На сей раз, поскольку командировка предполагалась длительная, супруги рассматривали возможность поехать вместе, однако с сожалением отказались от этой идеи. Они внушали друг другу, что причина лишь в дополнительных расходах, что деньги можно потратить с большей пользой – на дом, строительство которого планировалось в дальнейшем. Истинная же подоплека лежала глубже и была связана с их дочерью. Кристин и Кеннет понимали, что не смогут взять ребенка с собой, а оставлять его на попечение постороннего человека, даже столь снисходительного и ласкового, как миссис Бридлав, считали немыслимым.

В этой девочке всегда было нечто чудно́е, но родители не обращали внимания на ее странности и надеялись, что со временем Рода станет больше похожа на других детей. Увы, надежды их так и не оправдались. Когда дочери исполнилось шесть лет – они тогда жили в Балтиморе, – ее отдали в разрекламированную прогрессивную школу, однако спустя год директриса попросила, чтобы Пенмарки забрали Роду из учебного заведения. Кристин потребовала объяснений, и директриса, не сводя глаз с брошки в виде морского конька из золота и серебра на лацкане бледно-серого пальто посетительницы, резко, будто разом потеряла и такт, и терпение, сообщила, что Рода черствый, эгоистичный и трудный ребенок, который живет исключительно по собственным правилам, не считаясь с окружающими. Очень быстро выяснилось, что Рода – беззастенчивая и весьма искусная лгунья. В некоторых отношениях она была куда взрослее обычных детей, в других же казалась едва ли не отстающей в развитии. Но психологические особенности мало повлияли на решение школы: истинная причина исключения девочки состояла в том, что Рода оказалась банальной, пусть и вполне опытной маленькой воровкой.

Миссис Пенмарк прикрыла глаза, а затем тихо спросила директрису:

– Вам не приходило в голову, что вы можете ошибаться, что ваш приговор не обязательно справедлив?

Директриса призналась, что мысль об ошибке ее действительно посещала, и не раз. Та же мысль беспокоит ее и сейчас, но отнюдь не в отношении воровства, поскольку оное сомнению не подлежит: Роде подстроили ловушку и поймали ее с поличным. Однако поведение девочки вызывало у начальницы учебного заведения не осуждение, а сочувствие.

– Наша школа уже сталкивалась с подобными проблемами, – призналась директриса, – и потому я сразу отвела Роду к школьному психологу, чтобы узнать его мнение.

Кристин вздохнула, закрыла лицо ладонями и слабым голосом спросила:

– Каково же его мнение? Что он предложил?

Директриса немного помолчала, после чего сообщила: психолог считает, что во многих отношениях Рода – самый развитой ребенок, которого ему случалось обследовать. Она обладает поистине поразительной расчетливостью и взрослой рассудительностью. Но ей не знакомы ни чувство вины, ни какие бы то ни было детские страхи. И безусловно, эта девочка напрочь лишена способности любить, поскольку сосредоточена исключительно на самой себе. И все же, пожалуй, самое примечательное в ней – безграничная страсть стяжательства. Рода напоминает очаровательного зверька, которого невозможно обучить общепринятым правилам сосуществования…

В десять часов явился почтальон. Он принес миссис Пенмарк письмо от мужа, и, пробегая глазами исписанные мелким почерком листки, Кристин восклицала: «О Кеннет! О Кеннет!» – тем смущенно-протестующим тоном, какой бывает у польщенного человека, выслушивающего похвалы в свой адрес. Она решительно выбросила из головы все тревожные мысли. Миссис Пенмарк накрыла волна необъяснимого счастья, поскольку в этот момент ей казалось, что у нее есть все, чего только может желать женщина. Кристин села за стол, собираясь писать ответ, но сперва прижала ладони к щекам и устремила взгляд за окно, на тихую зеленую улицу, стараясь удержать ощущение счастья, что было очень мудро с ее стороны, ибо она испытывала его в последний раз.

Миссис Бридлав со своим братом жила над Пенмарками. Некогда в ее жизни произошло великое событие, которое ей до сих пор не удалось забыть. В середине двадцатых годов ее муж, не сумев переубедить жену, уступил ее желанию поехать в Вену и подвергнуться психоанализу у профессора Фрейда. Моника не уставала пересказывать историю того сеанса – историю, которая до сих пор сохраняла остроту. Кажется, после насыщенной первой беседы профессор откровенно заявил, что своеобразный темперамент пациентки ему не по силам, и предложил миссис Бридлав поехать в Лондон и обратиться за помощью к его ученику доктору Аарону Кеттлбауму. Так она и поступила.

«Это было удачное предложение, – часто говаривала Моника. – Не то чтобы я каким-либо образом преуменьшала профессиональный авторитет доктора Фрейда, ибо по-прежнему считаю его, несмотря на некоторые странности, настоящим гением нашего времени, но доктор Кеттлбаум оказался… ближе мне, если вы понимаете, что я имею в виду. Фрейд был настолько привержен материализму девятнадцатого века, что это, на мой взгляд, исказило его представления. Кроме того, он ненавидел американских женщин, особенно тех, кто способен твердо стоять на ногах и состязаться с мужчинами на равных. Кеттлбаум же верил в силу отдельной души и не придавал особого значения сексу. Он, как и я, тяготел скорее к мистическому, чем к прозаическому мышлению. Доктор много сделал для меня, и, когда несколько лет назад он умер, я заказала телеграммой цветы и проплакала целую неделю».

Три года спустя миссис Бридлав вернулась к мужу и сразу подала на развод, не встретив попыток сопротивления с его стороны. Снова получив свободу, она решила, что ее долг – создать домашний очаг для своего брата Эмори. Так она и поступила. Ей доставляло большое удовольствие подвергать психоанализу характер брата, и тот по большей части переносил это испытание молча. Не столь давно Моника посредством серии самостоятельных умозаключений пришла к выводу, что Эмори, по ее выражению, «латентный гомосексуалист», и прошлой весной на одном из своих званых обедов ухватилась за эту новую тему и рассуждала с такой раскованностью, что единственным человеком за столом, кто не испытывал смущения, оказалась она сама.

– Что значит «латентный»? – спросил Эмори. – Я такого слова не знаю.

– Это означает «скрытый, неявный», – объяснила миссис Бридлав.

– То есть еще не всплывший на поверхность, – подал голос Кеннет Пенмарк.

– Да что вы говорите! – усмехнулся Эмори. Этот краснолицый толстяк был несколькими годами моложе сестры. Его поредевшая шевелюра отступила далеко назад, обнажив выпуклый розовый лоб. Маленькое плотное брюшко упругой округлостью было словно самой природой предназначено служить фоном для массивной часовой цепочки с брелоком.

Фрэнк Биллингс, которого Моника всегда представляла как на «друга Эмори по канасте», поинтересовался:

– С чего ты взяла, Моника? Откуда такие мысли?

– Мое мнение основано на самоочевидности чистой ассоциации, и это лучшее из возможных доказательств. – Миссис Бридлав сделала глоток вина, задумчиво выпятила губы и важно приступила к разъяснениям: – Начнем с того, что Эмори пятьдесят два года, а он никогда не был женат. Сомневаюсь, чтобы у него был хоть один серьезный роман. – Заметив, что ее собирается перебить Реджинальд Таскер, «один из друзей Эмори по увлечению громкими убийствами», Моника вскинула руку и предостерегающе воскликнула: – Подождите! Подождите! – а затем торопливо продолжила: – Теперь давайте взглянем на объективное положение вещей. Каковы главные интересы Эмори, чем наполнена его духовная жизнь? Это рыбалка, загадочные убийства, особенно с расчленением добропорядочных домохозяек, канаста, бейсбольные матчи и участие в мужских вокальных квартетах. – После небольшой паузы она добавила: – А как мой брат проводит воскресенья? На лодке, в компании других мужчин: он ловит рыбу. Присутствуют ли на подобных мероприятиях дамы? Могу ответить со всей определенностью: нет.

– Ты чертовски права, их там нет, – подтвердил Эмори.

Миссис Бридлав огляделась, после чего, впервые осознав, какой эффект произвела на своих гостей, тряхнула головой и удивленно заметила:

– Не понимаю, почему эта мысль так шокирует вас. Вполне заурядная вещь! В сущности, гомосексуальность гораздо банальнее инцеста. Доктор Кеттлбаум полагал, что это лишь вопрос личных предпочтений.

Однако было бы ошибкой считать эту говорливую немолодую даму, одержимую психоанализом, законченной дурой во всех отношениях. Миссис Бридлав вложила крупную сумму, с готовностью выплаченную ей при разводе мужем, в земельную собственность, руководствуясь принципами, основанными как на сексуальной символике, так и на том непреложном факте, что, если город, согласно всеобщим ожиданиям, продолжит расти, он будет развиваться в направлении ее владений. И успех сопутствовал ей с самого начала. Она написала популярную кулинарную книгу, курировала городскую психиатрическую клинику, считалась неутомимой общественной деятельницей, толковой и энергичной председательницей благотворительного фонда.

В день школьного пикника миссис Бридлав позвонила Кристин и пригласила ее на обед. Один из «друзей по рыбалке» прислал Эмори прекрасного семифунтового морского окуня. Эмори сам только что позвонил сестре и сообщил, что по случаю субботы закроет фабрику в полдень и к обеду будет дома. Он попросил Монику приготовить заливное из рыбы, которое та давненько не делала, и она согласилась.

– Эмори пригласил своего хорошего друга Реджи Таскера, того самого, что пишет о громких преступлениях (вы с Кеннетом видели его у нас по весне), и хочет, чтобы вы помогли развлечь гостя. Почему бы вам не прийти пораньше, скажем около полудня, – и я научу вас готовить морского окуня. Тут все дело в бульоне.

Позднее миссис Бридлав решила подать обед не в мрачноватой, обшитой деревом столовой, а в небольшом алькове, примыкающем к гостиной, где она разводила папоротники и узамбарские фиалки. Когда брат и его гость явились, там уже был накрыт стол. Мужчины обсуждали недавнее убийство, о котором шумели местные газеты. Реджинальд Таскер, как выяснилось, намеревался писать об этом деле для одного из криминальных обозрений и теперь собирал факты. Миссис Бридлав, услышав обрывки их разговора, рассмеялась, тряхнула головой и воскликнула:

– Опять понеслось!

Речь шла о немолодой больничной медсестре миссис Деннисон, которой предъявили обвинение в том, что первого мая она убила свою двухлетнюю племянницу Ширли, застрахованную на крупную сумму. Тут-то в городе и вспомнили, что другая ее племянница, сестренка нынешней жертвы, умерла два года назад, в пятидесятом, при сходных обстоятельствах и тоже в возрасте двух лет. После смерти первого ребенка медсестра Деннисон, выгодоприобретатель страхового возмещения, получила пять тысяч долларов. Вторую племянницу она застраховала на шесть тысяч.

Миссис Бридлав вышла в гостиную, чтобы поздороваться с гостем. Кристин, немедленно последовавшая за ней, поставила на журнальный столик кувшин с мартини. Минуту спустя женщины снова ушли в альков, чтобы в последний раз проверить стол. Реджи тем временем скороговоркой рассказывал, что муж сестры Деннисон, верный семейной традиции, скончался осенью пятьдесят первого года после рвоты, желудочных колик и судорог, разумеется застрахованный по той же традиции.

Кристин виновато улыбнулась, прикрыла уши руками и тихо, чтобы не услышали мужчины, призналась, что ей подобные истории не по вкусу. Все, что касается преступлений, особенно убийств, угнетает и нервирует ее. Она видела статьи о деле Деннисон, но не смогла заставить себя прочитать их, просто переворачивала страницу и переходила к более жизнерадостным темам.

– У вас небольшой психологический блок! – заявила миссис Бридлав довольным жарким шепотом. – Возможно, мы сумеем добраться до источника вашей нервозности с помощью ассоциаций. – Она поправила вазу в центре стола и, не услышав от Кристин немедленного отказа, с воодушевлением продолжала: – Скажите первое, что приходит вам в голову! Пусть даже фраза покажется вам глупой.

Реджинальд Таскер продолжал рассказывать, что утром первого мая нынешнего года сестра Деннисон навестила семью невестки. Она приехала туда к обеду, тотчас взяла свою племянницу Ширли на руки и стала играть с ней. Потом сказала, что собиралась привезти Ширли подарок, но забыла его дома и теперь так расстроена, что немедленно отправится в ближайшую деревенскую лавку и купит всей семье конфет и сладкой содовой.

– Мне ничего не приходит в голову, там совершенно пусто, – сказала Кристин.

– …В действительности же сестра Деннисон привезла Ширли подарок, – говорил Реджинальд Таскер. – Это был мышьяк стоимостью в десять центов, купленный ею по дороге в гости. В известном смысле подарок предназначался скорее ей самой, чем племяннице, ведь если бы дело выгорело, миссис Деннисон получила бы огромную страховку.

– Но что у вас на уме в данный момент? – настаивала миссис Бридлав. Женщины вернулись на кухню, и, пока Моника перемешивала салат в большой деревянной миске, Кристин ответила:

– Я думала о том, какое сильное впечатление производит на сестер Ферн известность моего отца. Мисс Бёрджесс считает, что я очень похожа на него, хотя она никогда не видела его вживую и знает только по фотографиям.

Миссис Бридлав растерянно проговорила:

– Должна признаться, весьма необычная ассоциация. Пока что я не могу ее расшифровать.

Она сощурилась, поджала губы и рассеянно прислушалась к разговору в гостиной. Согласно записям Реджи Таскера, сестра Деннисон вернулась с угощением и сразу же приготовила племяннице напиток из содовой с апельсиновым соком. На протяжении всего следующего часа она с самым горячим беспокойством наблюдала за тем, как ребенок корчится в судорогах. Потом – вероятно, вследствие того, что жизнеспособность девочки грозила восторжествовать над намерениями тетушки, – сестра Деннисон заявила, что, по ее мнению, маленькой Ширли в ее теперешнем состоянии поможет пара глоточков содовой с апельсином: она непременно успокоит желудок и вернет крошке привычную здоровую бодрость. Она подала племяннице чашку, и Ширли – милая, послушная девочка – по тетушкиному настоянию отхлебнула из нее.

– А какая у вас вторая ассоциация? – не унималась миссис Бридлав. – Быть может, вторая окажется более ясной.

– Эта еще глупее, – созналась Кристин. На мгновение она мысленно вернулась в далекое прошлое, после чего импульсивно выпалила: – Меня с детства терзало чувство, что я приемный ребенок, что Браво – не мои настоящие родители. Однажды я спросила об этом у матери – дело было в Чикаго, в год окончания школы, – но она набросилась на меня с расспросами: «С кем ты говорила? Кто вбил тебе в голову подобные мысли?» Мама так расстроилась, что я больше никогда не заикалась об этом.

– Ах вы бедное невинное создание! – воскликнула Моника. – Разве вы не знаете, что фантазия о подмене в младенчестве – одна из самых распространенных у детей? Когда-то я тоже была убеждена, что являюсь подкидышем королевских кровей; кажется, воображала себя отпрыском Плантагенетов. Не знаю, как в таком случае я могла очутиться на пороге родительского дома, но в пятилетнем возрасте меня не смущали неувязки. Мифы и фольклор всех народов мира изобилуют подобными фантазиями.

Ее смех внезапно смолк, и в наступившей тишине опять зазвучал голос Реджинальда Таскера. После того как девочка приняла вторую дозу мышьяка и стало ясно, что она уже не выкарабкается, сестра Деннисон объявила, что должна вернуться в город по срочному делу. Как выяснилось, ей понадобилось съездить к агенту, у которого был приобретен меньший из двух полисов страхования жизни племянницы; она задержала последний страховой взнос, а льготная отсрочка по платежу заканчивалась как раз в тот день. Сестра Деннисон успела внести деньги и ужинала с сознанием того, что нынче обстряпала выгодное дельце. Она была уверена, что ребенок не протянет до полуночи, и оказалась права, ибо Ширли умерла около восьми часов вечера, и можно было требовать страховой выплаты по обоим полисам.

Миссис Бридлав, которая выслушала окончание истории, время от времени кивая, заметила, что, по ее мнению, Реджинальд Таскер в своей области совсем неплох. Правда, она ставит его намного ниже столь вдохновенного психиатра, как доктор Вертем[1], и отнюдь не равняет с исполинами вроде Болито и Рокхеда[2]; однако лучшим работам Таскера присущ оттенок сочувственной иронии, отличающий и выделяющий его в своем жанре.

Закончив накрывать стол, миссис Бридлав и Кристин вышли к мужчинам в гостиную. Они взяли себе по коктейлю, и Моника, непринужденно скрестив крепкие щиколотки, осведомилась:

– Неужели нельзя найти другую тему для разговора?

– Когда она говорит о «другой теме», то подразумевает секс, – сообщил Эмори. Он повернулся к Кристин, словно ища поддержки, но молодая женщина только улыбнулась и опустила глаза, опять обратившись мыслями к прошлому. В детстве, даже когда она была очень счастлива, ее подспудно тревожили расплывчатые и неуловимые воспоминания о каком-то ужасном событии, но о каком именно, она не понимала и даже не могла предположить, когда оно произошло. Ощущения были такими зыбкими и неотчетливыми, что существовали в сознании не столько в качестве достоверных фактов, сколько в виде беспричинного страха. Миссис Пенмарк вздохнула, пригладила волосы и подумала: «Кажется, некогда я жила на ферме и у меня были братья и сестры, с которыми я играла».

Моника выпятила челюсть, а затем быстрым судорожным движением дернула головой влево, словно на подбородке у нее балансировал камешек и она пыталась перекинуть его через плечо.

– Меня сегодня донимает нервный тик, – заявила она. – Не знаю, с чего бы это. – Закурив, миссис Бридлав продолжила: – Я спрашивала у доктора Кеттлбаума о своем тике и о том, как от него избавиться, но он лишь удивленно воззрился на меня и ответил: «Но, дорогая леди, это такая оригинальная, такая интригующая манера. Почему бы не оставить всё как есть?»

– Этот Кеттлбаум, наверное, был хорошим парнем, – заметил ее брат.

Моника благодушно согласилась. Доктор Кеттлбаум был человек мудрый и чрезвычайно толковый, сообщила она, и в ее карих глазах вспыхнули огоньки. Доктор, безусловно, тотчас подметил бы попытки Эмори и Реджинальда трансформировать свою бессознательную жестокость в нечто более социально приемлемое. Даже странно, что ни один из них не стал хирургом: это куда эффектнее, чем чтение и сочинение статеек об убийствах. В прошлом миссис Бридлав много размышляла над этим парадоксом и пришла к выводу: чем сильнее импульс, тем сильнее должно быть противодействие ему, если человек хочет выжить как общественное животное.

Она встала, чтобы изменить угол наклона реек жалюзи, и Реджинальд, знакомый с ней всю жизнь, глумливо ухмыльнулся и ущипнул ее за упругую ягодицу. Моника тут же зашлась в приступе веселья, и ее хохот разнесся по всей квартире. Она налила Таскеру еще один коктейль, и гость, взяв бокал, изложил последние факты. Позднее малышка Ширли была доставлена в больницу, но только для того, чтобы там умереть. Врачи, увидев ее патологическое состояние, настояли на вскрытии и очень скоро обнаружили в организме мышьяк.

Кристин снова прикрыла уши руками и подумала: «Я очень уязвима. У меня совсем нет стержня». Она нервно рассмеялась и воскликнула:

– О, умоляю! Умоляю, не надо!

Реджинальд тоже рассмеялся, сочувственно похлопал молодую женщину по плечу и заявил, что, на его взгляд, этому делу суждено войти в разряд классических преступлений подобного рода. Во-первых, сестра Деннисон проявила благоразумную расчетливость в отношении выплаты просроченного взноса, каковое обстоятельство придало жуткому делу тот здоровый оттенок заурядности, в котором оно нуждалось. Во-вторых, здесь имела место одна из тех непроизвольных комических проговорок, которые, очевидно, и отличают классическое преступление от менее значительных злодеяний: после вскрытия, когда вина сестры Деннисон была доказана и она созналась в убийстве, в минуту раскаяния женщина заявила, что несказанно сожалеет об отравлении племянницы; она разрыдалась и пролепетала, что никогда не пошла бы на столь черное дело, если бы заранее знала, что такую крохотную щепотку мышьяка сумеют обнаружить…

В половине третьего, когда с обедом было покончено и Реджинальд откланялся, Эмори, пока женщины прибирались на кухне, включил радио, чтобы послушать трехчасовые новости. Сперва диктор бойко отрапортовал о международном положении, а затем, посерьезнев, продолжил:

– Нам сообщили, что сегодня во время ежегодного пикника начальной школы Ферн в заливе утонул один из детей. Имя жертвы происшествия не подлежит разглашению до тех пор, пока не будут уведомлены родители. В ближайшие минуты мы ожидаем новые подробности трагического инцидента.

Миссис Бридлав и Кристин сразу же бросились в гостиную и в тревоге замерли у радиоприемника.

– Это не Рода, – решительно заявила миссис Бридлав. – Рода слишком самостоятельна. – Она обняла Кристин за талию и предположила: – Это был кто-нибудь вроде меня в детстве: робкий, растерянный ребенок, как и я, боявшийся собственной тени и напрочь лишенный уверенности в себе. На Роду это не похоже.

Чуть позднее, ближе к концу передачи, диктор опять вернулся к местной трагедии. Теперь он уже мог сообщить имя погибшего ребенка: это Клод Дейгл, единственный сын мистера и миссис Дуайт Дейгл, проживающих на Уиллоу-стрит, 126. Появились и новые подробности: во владениях Фернов находился старый, давно не используемый причал. Осталось тайной, как погибший мальчик попал на него, поскольку детям настрого запретили туда ходить, но, очевидно, ребенок каким-то образом ухитрился улизнуть, ибо после того, как обеденная перекличка выявила его исчезновение, труп Клода Дейгла был обнаружен именно там: он застрял среди старых свайных опор. Находку сделал один из сторожей, который вытащил тело на берег и прибегнул к искусственному дыханию. Загадкой в этом деле были и синяки на лбу и руках ребенка, однако, как предполагалось, они появились вследствие того, что волны трепали тело о сваи.

– Бедняжка! Несчастный мальчик! – пробормотала Кристин.

Диктор продолжал:

– Всего несколько дней назад Клод Дейгл завоевал на итоговых испытаниях в школе Ферн золотую медаль. Когда мальчика видели в последний раз, награда была при нем, но на трупе ее не оказалось. Предположили, что медаль каким-то образом отцепилась от рубашки, однако, хотя дно в этом месте обыскали, она так и не нашлась.

Миссис Пенмарк немедленно отправилась к себе в квартиру. Она надеялась, что дочка не видела, как тело одноклассника вытащили на берег и как сторожа безуспешно пытались вернуть его к жизни. Если девочка придет напуганная или расстроенная, необходимо быть дома, чтобы утешить ее. Рода не отличалась мнительностью и тем более впечатлительностью, но Кристин полагала, что неизбежность смерти, если столкнуться с ней слишком внезапно, без предварительной подготовки, способна ошеломить даже самого хладнокровного человека. Однако Рода, наконец появившись, была так же спокойна и безмятежна, как утром. Малышка невозмутимо вошла в квартиру и с таким безразличием попросила стакан молока и сэндвич с арахисовым маслом, что мать невольно задалась вопросом, вполне ли ребенок понимает, что произошло. Мягким, ровным тоном Кристин осведомилась об этом, и Рода ответила, что да, ей все известно, более того: именно она предложила сторожам поискать среди свай. Она присутствовала при извлечении тела из воды и видела, как Клода положили на траву.

Кристин обвила бесстрастную девочку руками и заявила:

– Ты должна постараться выбросить эти картины из головы. Не стоит бояться или тревожиться. Подобные вещи иногда случаются, и мы должны принимать их как есть.

Рода, терпеливо покоряясь ласкам матери, удивленно возразила, что нисколько не встревожена. Поиски тела показались ей захватывающими, а усилия реанимировать утопленника очень заинтересовали, поскольку прежде она ничего подобного не видела. «Она так хладнокровна, так безразлична к тому, что выводит из равновесия многих других», – подумала Кристин. Она и раньше не могла понять этого свойства дочери, которое они с Кеннетом с улыбкой называли между собой «Родиной реакцией». Однако на сей раз молодая женщина ощутила неприятное беспокойство, тревогу, которой не могла подобрать ни определения, ни места в знакомой ей картине реальности.

Рода отстранилась от матери, отправилась в свою комнату и стала собирать головоломку. Чуть позже к ней зашла Кристин и поставила на стол сэндвич и молоко. На лице матери все еще читалась растерянность, брови слегка хмурились. Она сказала:

– Так или иначе, это было печальное зрелище, которое грустно вспоминать. – Кристин поцеловала дочь в макушку и добавила: – Я понимаю, что ты чувствуешь, милая.

Рода вставила в нужное место очередную деталь пазла, подняла взгляд и удивленно произнесла:

– Не понимаю, о чем ты, мама. Я вообще ничего не чувствую.

Кристин вздохнула и вернулась в гостиную. Она попыталась взяться за чтение, но никак не могла сосредоточиться. Рода же, как будто смутно ощутив, что допустила оплошность и по непонятной ей причине расстроила мать, отвлеклась от головоломки и подошла к креслу, в котором сидела Кристин. Девочка улыбнулась своей чарующей робкой улыбкой, и на лице у нее заиграла единственная ямочка. Потом Рода с наигранной нежностью потерлась щекой о щеку матери, кокетливо рассмеялась и снова ушла к себе.

«Она совершила что-то нехорошее, – подумала Кристин, – что-то по-настоящему дурное, раз взяла на себя труд приласкаться ко мне».

И тут ей показалось, что Рода, словно впервые осознав, что обладает неким свойством, физическим или духовным, которое отличает ее от окружающих, попыталась скрыть эту разницу, подражая тому, что дорого другим людям. Но поскольку сердцу девочки была чужда всякая непосредственность, которая могла подсказать верное поведение, ей приходилось анализировать, сопоставлять и экспериментировать, осторожно прощупывая ценности и понятия своих образцов для подражания. Рода снова подошла к матери, выразительно причмокнула и поцеловала Кристин в губы, чего давно уже не делала по собственной воле. Затем сузила глаза, чуть запрокинула голову, будто посылая матери последний нежный взгляд, и спросила:

– Что ты мне дашь, если я подарю тебе корзину поцелуев?

Это была игра, в которую девочка иногда играла с отцом, и Кристин, прекрасно знавшая правила, испытала прилив нежности и жалости, обняла малышку и дала ожидаемый ответ:

– Я подарю тебе корзину объятий.

Позднее, наигравшись головоломкой, Рода достала роликовые коньки и сказала, что хочет пойти на площадку. Кристин разрешила, а вскоре, заслышав ворчливый грубый голос Лероя, подошла к окну кухни. Дворник брюзжал:

– С чего это вы поперлись кататься на роликах и развлекаться, когда труп вашего несчастного маленького одноклассника еще не просох после того, как его выловили из залива? По мне, так вы должны бы сидеть дома и заливаться слезами или стоять в церкви над свечкой в стеклянном синем подсвечнике.

Рода покосилась на него, но ничего не ответила. Она направилась в сторону парка и, остановившись перед тяжелой чугунной калиткой, начала открывать ее. Лерой же не оставил девочку в покое, а последовал за ней со словами:

– Если спросить меня, я скажу: вы даже не жалеете о том, что приключилось с бедным мальчуганом.

Рода, на мгновение выведенная из всегдашнего равновесия, покачала роликовыми коньками из стороны в сторону и возразила:

– С какой стати мне жалеть? Это же Клод Дейгл утонул, а не я.

Лерой покачал головой, криво усмехнулся и пошел прочь. Рабочий день близился к завершению, и дворник приступил к механическому выполнению тех мелких дел, которые требовалось закончить перед уходом домой. Слова ребенка до сих пор отдавались эхом у него в мозгу. Он подмел двор, затем убедился, что дверь в подвал надежно заперта, и все это время бубнил себе под нос, старательно подражая голосу девочки:

– «С какой стати мне жалеть? Это же Клод Дейгл утонул, а не я»!

Да уж, эта Рода и впрямь нечто! Ей наплевать на всех на свете, даже на свою смазливую мамашу! Малявка Рода – самая злая девчонка, какую он видел в жизни! И во многом напоминает его самого. Ей зубы не заговоришь, и ему тоже! Это уж точно – об заклад можно побиться…

Лерой жил на улице Генерала Джексона, в добрых двух милях от места работы, в некрашеном дощатом домишке, с женой Тельмой и тремя тощими плаксивыми детьми. Дом стоял на участке, находившемся чуть ниже уровня улицы, и во время дождя под его стенами разливалась лужа. Перед крыльцом Тельма разбила цветочные клумбы, окружив их бордюрчиком из воткнутых в землю пивных бутылок, но земля была слишком влажной, а большой сикомор и цветущий куст гибискуса за крыльцом слишком затеняли участок, так что ничего хорошего тут не могло вырасти.

В тот вечер перед ужином Лерой уселся с женой на крыльце, закинув ноги на шаткие перила, и сразу принялся рассказывать Тельме о гибели маленького Клода Дейгла, но та, прихлопнув москита и зевнув, отрезала:

– Не утруждай себя пересказом. Я уже слышала об этом по радио.

Затем, точно слова мужа напомнили ей кое о чем, а тишина была для нее невыносима, женщина ушла в дом и включила радио, выбрав одну из музыкальных передач, которые так любила. Когда она вернулась на крыльцо, Лерой пробурчал:

– Господи Иисусе, нельзя немного убавить громкость? Может мужчина в собственном доме отдохнуть в тишине?

– А мне нравится, – огрызнулась Тельма. – Я люблю громкую музыку.

Это была крупная бесцветная женщина с невыразительным лицом толстого младенца. Снова усевшись в кресло-качалку, она недовольно бросила:

– Прекрати плевать в петунии! Мне было непросто убедить их вырасти такими высокими. Хочется плевать – садись на ступени.

Ее супруг, ворча, направился к лестнице. Потом, запамятовав, что теперешняя его аудитория не из тех, на которые можно произвести впечатление рассуждениями о несправедливости, он буркнул:

– Давай, издевайся надо мной. Издевайся, унижай меня, как все остальные. Я привычный, могу и потерпеть. Понятное дело, я всего лишь бедный издольщик.

– Послушай, Лерой, – терпеливо проговорила Тельма, – мне небылицы не рассказывай, уж я-то тебя знаю. Ты в жизни не был издольщиком и даже никогда не жил в деревне, в отличие от меня. И папаша твой никакой не издольщик. Он, что тебе известно не хуже меня, был докером. И неплохую деньгу зашибал. И в доме у твоего отца никто не голодал и ни в чем не нуждался. Жаль, что ты не в него пошел.

– У меня не было возможностей чего-либо добиться! – рявкнул ее муж.

– Были у тебя возможности. Куча возможностей. Ты просто лодырь.

Тельма принялась вяло обмахиваться веером, оттягивая ворот платья. Потом, закинув ноги на перила, начала громогласно, перекрывая радио, распекать мужа за лень, вранье, неряшество и нежелание угождать тем, кто мог бы ему помочь. Хамские замашки Лероя и грубость по отношению к людям – самая глупая манера поведения, какую только можно усвоить. Неудивительно, что он вечно теряет работу. Она, к примеру, знакома кое с кем из жилого комплекса «Флорабель», кого Лерой постоянно оскорбляет, и эти люди совсем не такие, как он о них отзывается: скажем, миссис Бридлав – очень славная и приветливая женщина, да к тому же добросердечная. Вот если бы муж, вместо того чтобы все время браниться, начал выслуживаться перед жильцами; вот если бы…

Тут, неожиданно оборвав себя на полуслове, точно ей наскучили собственные нравоучения, Тельма спросила:

– Как насчет баночки пива, прежде чем я начну готовить ужин? – Она отправилась за пивом и вынесла его на крыльцо. Еще не стемнело; дети затеяли на заднем дворе игру, в которой, по-видимому, было не обойтись без непрестанных препираний и воплей. Их голоса перекрывали музыку, и Тельме опять пришлось идти в дом, чтобы сделать радио погромче.

– Господи Иисусе! – буркнул Лерой, допивая пиво. – Ну ни минуты покоя. Вот изловлю этих спиногрызов и задам им хорошую взбучку.

– Да не изловишь ты никого, – невозмутимо парировала Тельма. – Тебе их не догнать.

После этого-то Лерой и передал жене замечание Роды по поводу гибели маленького Клода. Тельма, усмехнувшись, швырнула пустую пивную банку через забор на улицу, поднялась с кресла, одернула платье, приставшее к потным ягодицам, и проворчала:

– Ничего себе, хорошенькое заявленьице.

– Она настоящая маленькая злыдня, – поддакнул Лерой. – Я за всю свою жизнь такой негодяйки не встречал.

Он достал трубку, разжег ее и стал курить, погрузившись в молчание и думая о том, что другие дети, игравшие в парке, – не такие злые, как Рода Пенмарк, – поголовно боялись его, как ему и хотелось. Стоило только рявкнуть погромче – и мелкота со всех ног неслась прочь из парка. Дворник даже доводил до слез младших девочек, и те убегали жаловаться на него своим мамашам, хотя до сих пор ему всегда удавалось выкрутиться: он прикидывался скромником и все отрицал или уверял, что девчонка сама нашкодила – например, топтала цветы или пыталась выловить из пруда с кувшинками золотых рыбок. А вот маленькую Роду Пенмарк запугать не получалось – во всяком случае, пока. Но дайте ему время, и он своего добьется. Дайте ему совсем немного времени, и он заставит негодяйку нестись из парка со всех ног, как прочих сопляков. Лерой ухмыльнулся, предвкушая этот радостный миг, после чего демонстративно сплюнул на женину клумбу.

Тельма, прихлопывая москитов пальмовым веером, процедила:

– Твой папаша всю жизнь заколачивал неплохие деньги. Он был надежным кормильцем. Этого у него не отнять, говорю от чистого сердца.

– Малявка Рода Пенмарк – та еще злыдня, – гнул свое Лерой. – Но в одном ей не откажешь: она зазря языком не треплет. Все, что у нас ни случается, остается между нами.

– Послушай-ка ты меня, – проворчала Тельма, – оставь эту девчонку в покое. Понял, Лерой? У тебя будут неприятности, если не прекратишь цепляться к богачам и их детям. Предупреждаю, ты наживешь себе кучу проблем.

– Ничего я ей не сделаю, – возразил Лерой, – разве что немного помучаю и подразню.

– Я тебя предупредила. Предупредила!

Женщина встала с кресла, кликнула детей и отправилась на кухню, чтобы заняться ужином, а Лерой еще некоторое время сидел на ступеньках, покуривая трубку и размышляя о малявке Пенмарк. Он был бы удивлен, узнав, что в каком-то смысле очарован этой маленькой девочкой и что его преследования, его навязчивая одержимость всем, что делает Роза, есть не что иное, как проявления извращенного робкого поклонения.

Тем же вечером после ужина Кристин отправилась в дом Дейглов на Уиллоу-стрит, пока не вполне осознавая свои намерения. Когда она поднялась на крыльцо, еще не совсем стемнело; на сумеречном синем небе над горизонтом едва появились первые звезды. Дверь открыл мистер Дейгл. Он оказался увеличенной копией собственного сына: тот же бледный, с голубыми венами лоб, выдающийся вперед подбородок и маленькая, пухлая нижняя губа. Мужчина протянул Кристин холодную влажную руку. Она назвала свое имя и объяснила цель визита: ей хочется выразить соболезнования и предложить помощь. Мистер Дейгл невольно дрогнувшим голосом сказал:

– Любой, кто знал нашего сына, желанный гость в этом доме. – И, распахивая перед гостьей дверь, добавил: – Вы первая, кто к нам наведался. Мы не из тех, кто проводит время в сплошных развлечениях, и друзей у нас не так уж много.

Гостиная являла собой удручающее зрелище безвкусной роскоши: повсюду бисер и бантики. Тут все не так, как надо, подумала Кристин: мебель, сочетания цветов, картины на стенах. Даже большой восточный ковер почему-то вызывал раздражение. Мистер Дейгл извинился:

– Вы уж простите нас за неприглядную обстановку. Мы только что вернулись из похоронного бюро, куда увезли сына. Здесь небольшой беспорядок, а миссис Дейгл сейчас не до уборки. – Затем он попросил: – Зайдите к моей супруге и поговорите с ней. Возможно, вам удастся подобрать нужные слова… и вы сумеете… – Мистер Дейгл постучал в дверь жениной спальни, заглянул внутрь и прошептал: – Гортензия! К нам посетительница. Она знала Клода. Ее дочка училась с ним в одном классе и тоже была на пикнике.

Хозяин дома молча удалился. Миссис Дейгл, лежавшая на диване, села. Волосы у нее были растрепаны, глаза покраснели и опухли, а разум явно еще не отошел после успокоительного, которое ей дали.

– Неправда, что Клод, по утверждению некоторых, был робким тихоней, – с ходу заявила она. Я вовсе не называю его напористым и боевитым, потому что это тоже неправда. Просто у него была чувствительная, поистине артистичная натура. Я бы хотела показать вам несколько его рисунков с изображением цветов, поразительно красивых, но сейчас мне невыносимо больно на них смотреть… – Женщина внезапно оборвала себя на полуслове и уткнулась лицом в подушку.

Кристин села рядом и сочувственно сжала пухлую, унизанную кольцами руку миссис Дейгл.

– Мы были так близки с сыном, – пробормотала несчастная мать. – Он называл меня своей любовью, обвивал маленькими ручонками за шею и поверял мне все свои мысли. – Миссис Дейгл ненадолго смолкла, не в силах продолжать, а затем опять заговорила: – Не понимаю, почему не нашли медаль. Я уверена, что те люди просто недостаточно усердно искали. Это единственная награда, которой Клод удостоился за всю свою жизнь, и он очень ценил ее. – С этими словами женщина безудержно разрыдалась, точно утрата медали оказалась для нее страшнее гибели сына. Лицо у нее покраснело и распухло, волосы бессильно упали на глаза. Снова обретя способность говорить, миссис Дейгл добавила: – Кто-то предположил, что медаль отцепилась от рубашки и утонула в песке, но я сказала мужу, что сомневаюсь в этом. По-моему, медаль не могла просто так взять и потеряться. Я сама прикрепила ее к рубашке Клода, и застежка была крепкая и надежная.

Миссис Дейгл обтерла лицо влажным полотенцем, и в наступившей тишине Кристин мягко произнесла:

– Я понимаю. Прекрасно понимаю.

– Те люди просто недостаточно усердно искали, – повторила миссис Дейгл. – Они сказали нам, что прочесали всё вокруг, но я попросила их вернуться и посмотреть еще раз. У нас с сыном существовала удивительная связь. Мы были очень близки. Клод говорил, что я его единственная любовь и что он женится на мне, когда вырастет. Он всегда меня слушался, даже шагу не ступил бы, не обсудив его со мной и не получив мое одобрение. Он бы хотел, чтобы его похоронили с медалью. Я точно знаю, пусть Клод об этом и не говорил. Я хочу угодить ему всеми возможными способами. Прошу вас, не могли бы вы сказать тем людям, чтобы они еще раз поискали медаль?

Когда Кристин вернулась домой, дочь, уютно устроившись в большом кресле, готовилась к завтрашнему уроку в воскресной школе и читала вслух заданный текст. По воскресеньям она вместе с маленькими сестрами Труби, жившими через дорогу, ходила в пресвитерианскую церковь на Лоуэлл-стрит. Рода училась усердно и неукоснительно посещала занятия. Ее учительница, мисс Белль Блэкуэлл, была убеждена, что посещаемость, равно как и прилежание, следует поощрять с помощью небольших наград. Всякий раз, когда конкретная ученица входила в класс воскресной школы не позже второго звонка и безошибочно отвечала урок, напечатанный на обратной стороне иллюстрированной открытки, выданной ей в классе в прошлое воскресенье, она передавала открытку учительнице, и та наклеивала на лицевую сторону бабочку из золотой фольги в подтверждение благочестия и старательности. Скопив двенадцать таких открыток с золотыми бабочками, счастливица могла обменять их у мисс Блэкуэлл на «приятную и душеполезную награду».

Урок, проводившийся в нынешнее воскресенье, был посвящен одной из самых кровавых заповедей Ветхого Завета. Основное внимание уделялось проклятию и жесточайшему истреблению тех, кто не мог или не желал слепо подчиняться иудейским заветам той поры. И когда Кристин тихо сидела рядом с дочерью под лампой, все еще размышляя о страданиях Дейглов, Рода передала матери открытку, по которой должна была отвечать урок завтра утром, и попросила проэкзаменовать ее. Кристин медленно прочла текст, покачала головой и подумала: «Неужели везде и всюду одна лишь жестокость? Неужели на белом свете нет места миру и покою?» Она спросила себя, стоит ли преподавать ее дочери подобные вещи, однако, печально вздохнув, все же решила, что разбирается в религиозных вопросах хуже посвященных, и приступила к требуемой проверке. Урок Рода усвоила хорошо. Улыбнувшись своей заученной чарующей улыбкой, она торжествующе кивнула, подошла к шкатулке и вытащила оттуда одиннадцать открыток с наклейками-бабочками, которые уже заработала.

– Я уверена, что завтра получу награду, – заявила девочка. – Просто уверена.

– Как думаешь, какую? Что-нибудь симпатичное?

– Наверное, книгу, – ответила Рода. – Мисс Белль почти всегда дарит развивающие книги.

На лице девочки уже читалось алчное предвкушение подарка, и, собрав открытки в стопку, она вернула их на прежнее место, после чего убрала шкатулку в ящик комода.

Прочитав вечернюю газету, миссис Пенмарк легла рано; однако заснуть никак не удавалось, потому что перед глазами все время стояло заплаканное, искаженное страданием лицо Гортензии Дейгл. В конце концов Кристин все-таки задремала, и ей приснился какой-то страшный сон, хотя вспомнить его поутру она не смогла. В воскресенье молодая женщина встала раньше обычного и под громкий, ликующий перезвон церковных колоколов приготовила завтрак для себя и дочери.

Когда Рода вернулась из церкви, под мышкой у нее была зажата награда: томик «Элси Динсмор»[3]. Сразу же отправившись в парк, девочка раскрыла книжку и с жадностью погрузилась в чтение, словно надеясь почерпнуть там знания о тех загадочных качествах, которые замечала в окружающих и которые отчего-то отсутствовали у нее самой, хотя она усердно старалась их имитировать. Впрочем, скоро книжка ей наскучила, и, вернувшись в квартиру, Рода села за пианино разучивать гаммы. Ее учитель говорил, что музыкальных способностей в прямом смысле слова у нее почти нет, зато есть терпение и настойчивость. Когда-нибудь Рода научится неплохо играть – пожалуй, даже точнее, чем дети, обладающие талантом.

В полдень старая миссис Форсайт, жившая напротив, принесла лоток с только что испеченными лимонными меренгами. Она знала, что у молодых женщин в отсутствие главы семейства нередко нет настроения готовить для себя и ребенка, особенно для маленькой дочки, лакомства, без которых вполне можно обойтись, и решила, что меренги на ланч придутся Кристин и Роде по вкусу, ибо на сей раз они получились отменными. К тому же сегодня чудесный денек, и, если миссис Пенмарк собирается куда-нибудь пойти, миссис Форсайт с радостью присмотрит за Родой. Это не составит ни малейшего труда, ведь вечером к ней приедут внуки, и еще один ребенок вряд ли будет в тягость.

Миссис Пенмарк, ненадолго отвлекшись от гнетущих мыслей, порывисто подалась вперед и поцеловала пожилую женщину в лоб. А довольная миссис Форсайт, вернувшись к себе, сказала мужу:

– Кристин – очень милая и воспитанная женщина. Прекрасная соседка.

Похороны маленького Клода Дейгла состоялись в понедельник, и отчет о церемонии появился в вечерней газете. Могила была «усыпана венками», а самый внушительный венок поступил от детей из начальной школы Ферн, которую посещал Клод; каждый из маленьких одноклассников усопшего сдал деньги на приобретение прекрасной композиции из гардений, которую первой возложили на гроб, а затем и на могильный холм.

Миссис Пенмарк свернула газету и отнесла ее на столик в прихожей. Ей показалось странным, что Роде не предложили сброситься на венок. Она гадала, не позабыли ли о ее дочери намеренно, но потом одернула себя: «Я придаю слишком большее значение мелочам. Никакого умысла тут нет». Быть может, одна из мисс Ферн звонила, когда Кристин не было дома, хотя это представлялось маловероятным; или имя Роды случайно пропустили в списке. Мало ли что…

Молодая женщина решила не обращать внимания на пренебрежительное отношение к ее дочери, хотя предполагаемое высокомерие ее задело. Отвернувшись от газеты, она сказала себе, что не станет обсуждать это даже с Моникой и Эмори. Под вечер она решила пройтись по магазинам и, взяв с собой Роду, поехала в город. Для себя Кристин выбрала бледно-голубое вечернее платье, а также купила материю для Родиных школьных платьев на осень. Но и после возвращения домой, когда дочь ушла кататься на роликовых коньках по парковым тропинкам и зацементированной дорожке, огибающей пруд с кувшинками, неприятный эпизод со сбором средств по-прежнему не выходил у миссис Пенмарк из головы. Подчинившись внезапному порыву, она набрала номер школы Ферн. Ответила мисс Октавия, и Кристин сказала:

– Я прочла в газете о похоронах Клода Дейгла и о прекрасном венке из гардений от его одноклассников. Прошу прощения, видимо, когда вы звонили по поводу участия в складчине, меня не оказалось дома.

Мисс Ферн ответила не сразу. Кристин почти физически ощущала в трубке ее смущение.

– В школе достаточно много детей, – наконец едва слышно вымолвила пожилая дама. – Венок обошелся совсем не так дорого, как вообразили газетчики. Пожалуйста, не беспокойтесь. Деньги уже собраны, и цветы оплачены.

– Но мне звонили по поводу венка? – настаивала Кристин. – Если нет, полагаю, я имею право знать причину.

– Нет, милочка, не звонили, – мягким, успокаивающим тоном ответила мисс Ферн. – Мы с сестрами решили, что лучше вас не тревожить.

– Понимаю, – проговорила молодая женщина. И после паузы спросила: – Вы пропустили еще кого-нибудь из ребят или же не позвонили только мне?

– Мы с сестрами подумали, что вы предпочтете отправить цветы от себя лично, – пояснила мисс Ферн. Она смолкла, точно с величайшей тщательностью подбирала слова, после чего тоном, в котором не было ни малейшей уверенности, продолжала: – Вы ведь тут совсем недавно; вспомните, что Рода проучилась у нас всего лишь год.

– Я понимаю. Понимаю, – повторила Кристин. И тихо добавила: – Но отчего же тогда вы решили, что мы предпочтем отправить цветы от себя лично? Рода не дружила с погибшим мальчиком, а мы с мужем даже не знакомы с Дейглами.

– Не знаю, милочка. Я не сумела бы ответить на ваш вопрос, даже если бы от этого зависела моя жизнь. – И дальше мисс Ферн очень тихо, почти шепотом, словно извиняясь, произнесла: – Я должна идти. У нас гости, и мое продолжительное отсутствие покажется им странным.

Миссис Пенмарк положила трубку, нахмурив обычно безмятежный лоб. Если тут и кроется некий подтекст, которого она не улавливает, некие намеки, которые от нее ускользают, проще убедить себя, что это пустяки, не стоящие выеденного яйца. Она внушит себе, что их с Родой пропустили по недосмотру, и даже не упомянет об этом в письме мужу. В конце концов, напомнила себе молодая женщина, у Кеннета своих проблем хватает, и нечего беспокоить его всякой ерундой. Кристин села за письменный стол и написала мужу бодрое письмо, полное беспечных сплетен об их общих знакомых. Она уверяла, что очень скучает по нему, но утешается надеждой на грядущие долгие годы совместной жизни без расставаний и разлук, годы покоя и радости, и торжественно подтверждает непреложный факт своей супружеской любви. «Я выкину из головы гибель маленького Дейгла и все, что с ней связано, – пообещала себе Кристин. – Произошла ужасная трагедия, но, если судить здраво, разве она имеет ко мне непосредственное отношение?»

Неделю спустя миссис Пенмарк получила из школы Ферн письмо – учтивое, краткое и деловое. К сожалению, говорилось в нем, на предстоящий учебный год, который начнется в сентябре, все учебные места в классах заняты, вследствие чего школа не сможет предоставить место Роде. Автор послания выражала уверенность, что у мистера и миссис Пенмарк не возникнет трудностей с поиском нового учебного заведения для ребенка, еще раз изъявляла сожаление и завершала письмо искренними пожеланиями всего наилучшего, «оставаясь и проч., Бёрджесс Уизерспун Ферн».

На протяжении всего дня Кристин ходила в задумчивости; полученное письмо не шло у нее из головы. Под вечер молодая женщина показала письмо миссис Бридлав, спросив ее совета. Соседка заявила:

– Чем дольше я живу на свете и чем больше наблюдаю, тем меньше способна понимать ограниченные умишки людей, подобных девицам Ферн! – Она мотнула головой, будто снова пытаясь перекинуть через плечо невидимый камешек, и продолжала: – Правда в том, что Рода слишком обаятельна, слишком умна, слишком нестандартна для них! Она не похожа на жеманных маленьких невротичек, которые верят всему, что им внушают, и у которых никогда не бывает оригинальных мыслей. Рода живет своим умом и, добавлю, полагается только на свои решения. Это поистине цельная натура. В сравнении с ней остальные дети кажутся косными и бестолковыми. Просто беда, доложу я вам!

Миссис Бридлав закурила, и в наступившей тишине Кристин подумала: «Моника любит Роду, и меня тоже. Когда она кого-то любит, то не замечает в нем изъянов. Ее преданность безгранична. Как замечательно иметь такого друга».

Миссис Бридлав вновь подала голос:

– На вашем месте я бы отдала Роду на следующий год в государственную школу. Но если вы считаете, что там она не найдет подходящих друзей, тогда найдем для нее частного педагога. В любом случае я бы на время позабыла о школе и даже не стала бы отвечать на оскорбительное послание Бёрджесс Ферн.

Но паника в груди Кристин не улеглась: казалось, опять грозила повториться история, случившаяся в балтиморской школе. Молодая женщина успокаивала себя: «Ничего подобного. Иначе мне бы давно сообщили». Тем не менее она чувствовала, что существуют обстоятельства, ей неизвестные, и факты, имевшиеся, вероятно, в распоряжении сестер Ферн, но утаенные от нее. Посему на третий день она позвонила в школу и будничным тоном, словно дело было самое пустячное, попросила назначить ей встречу, на которой могла бы обсудить ситуацию с сестрами.

Мисс Клодия провела посетительницу в большую официальную приемную и сказала как будто с укоризной:

– Обычно в это время года мы были уже в Бенедикте, но смерть маленького Клода Дейгла омрачила нам все лето.

– Никогда больше туда не поеду, – категорично заявила Октавия. – Я разлюбила поместье.

Она дернула за шнурок звонка, и почти тотчас же горничная внесла чай и хлеб с маслом. Когда прислуга удалилась, Кристин (с чрезмерной, как ей показалось, резкостью) сообщила, что не может избавиться от мысли, будто дочкино исключение из школы как-то связано с гибелью мальчика. Это озадачивает ее, и она ждет недвусмысленного ответа, права она или нет.

– Но с чего вы взяли, что между этими двумя событиями есть связь? – натянуто осведомилась мисс Октавия. – Я уверена, что мы с сестрами ни на что подобное не намекали.

– Значит, я могу считать, что никакой связи нет?

Мисс Октавия сделала глоток чая и заметила, что именно такой ситуации искренне надеялась избежать. Ей непонятно, для чего нужны подобные выяснения и могут ли они кому-нибудь помочь; но раз уж миссис Пенмарк подняла данный вопрос и жаждет знать правду, придется признать, что между двумя вышеупомянутыми событиями действительно существует связь, причем самая непосредственная.

Слово взяла мисс Бёрджесс:

– Автобусы еще не успели тронуться, как Рода принялась изводить мальчика. Никак не оставляла бедняжку в покое. Нависла над его сиденьем и дышала в затылок, не отрывая взгляда от медали. Ребенок, сидевший рядом с Клодом, в конце концов встал и пересел, а Рода сразу же заняла освободившееся место. Она потребовала, чтобы Клод снял медаль и дал ей подержать, но тот закрыл награду рукой и отрезал: «Отстань! Отстань от меня!»

– Рода так докучала ему, – подхватила Клодия Ферн, – что в конце концов мне пришлось взять ее за руку, увести и посадить рядом с шофером, как можно дальше от Клода. Но она всю дорогу продолжала оборачиваться и сверлить взглядом медаль.

Миссис Пенмарк вздохнула:

– Рода, безусловно, упрямый и к тому же, увы, эгоистичный ребенок. Но ведь и мир наш, сдается мне, полон эгоистичных и упрямых людей. Мы с мужем надеемся, что постепенно Рода изживет свои прискорбные недостатки.

– Боюсь, это еще не все, – перебила ее Бёрджесс Ферн. – Уже на побережье, когда другие дети, расшумевшись, дружно играли вместе, Рода бродила за Клодом по пятам, не давая ему покоя. Она не обращалась к нему, только глазела на медаль, и наконец бедняжку – он, как известно, был мальчик нервный и совсем не боевитый – так затрясло, что я подозвала его к себе и велела не обращать на Роду внимания. Тогда Клод совершил странный поступок, о котором я много размышляла после его гибели. Он отцепил медаль с рубашки и попросил меня подержать ее у себя до конца пикника.

– Вы так и сделали? Выходит, медаль, возможно, вовсе и не потерялась.

Тут мисс Октавия позвонила, велела принести еще горячей воды, и только когда горничная ушла, мисс Бёрджесс ответила:

– Нет, просьбу мальчика я не выполнила. Я снова приколола медаль к его рубашке и посоветовала Клоду быть посмелее. Медаль, напомнила я, принадлежит ему и никому больше. Он честно ее заслужил. Это его награда, и он имеет полное право ее носить. – Мисс Бёрджесс подошла к окну и выглянула в сад. – Потом я подозвала Роду и провела беседу и с ней. Я заявила, что ее поведение отличается непростительной грубостью и что мы ожидаем от наших учеников совсем другого.

Рассказ продолжила мисс Клодия:

– Тут к сестрам присоединилась я и прочла Роде наставление об уважении и честном соперничестве, но она лишь смотрела на меня тем озадаченным пытливым взглядом, который всем нам хорошо известен, и молчала.

– Понять такого ребенка нелегко, – вставила Кристин. – Полагаю, неудивительно, что мы с ней не справились.

– Я надеялась, что мои слова произведут на девочку некоторое впечатление, – продолжала Клодия, – но не прошло и часа, как одна из старших учениц набрела на Роду и маленького Дейгла в дальнем конце наших владений. Клод был расстроен, он плакал, а Рода стояла перед ним, загораживая проход. Старшеклассница находилась за деревьями, и ни один из детей ее не увидел. Она собиралась вмешаться, но тут Рода толкнула мальчика и вцепилась в медаль, однако Клод вырвался и бросился бежать по пляжу в направлении старого причала, где его позднее обнаружили. Рода последовала за ним, хотя на бег не перешла. По словам старшеклассницы, девочка шагала не торопясь.

– А вам не приходило в голову, что старшеклассница, на которую вы ссылаетесь, может говорить неправду?

– Едва ли, – возразила мисс Клодия. – Эта девочка – одна из помощниц, которых мы назначаем для присмотра за младшими детьми. Ей почти пятнадцать, и она учится у нас с первого класса. Мы хорошо ее знаем, и репутация у нее превосходная. Нет, миссис Пенмарк. Старшая ученица передала все как было.

Снова настала очередь мисс Октавии:

– Чуть позже – надо полагать, около полудня – один из сторожей увидел, как Рода спускается с причала. Он крикнул, что вход на пристань запрещен, и хотел подойти к девочке, но к тому времени она уже была на пляже, так что сторож решил забыть о происшествии, тогда еще казавшемся малозначительным.

Правда, продолжала мисс Октавия, рассказывая об этом, сторож не назвал Родиного имени. Собственно, никого из детей он по имени и не знал, а даже если бы знал, то на таком расстоянии с уверенностью определить личность невозможно. Сторож лишь упомянул, что девочка была в красном платье, а поскольку Рода – единственная ученица, которая в тот день надела платье, было высказано резонное предположение, что на причале видели именно ее.

В этот момент приемную медленно пересек старый спаниель мисс Октавии. Та подняла тяжело дышавшую собаку и посадила к себе на колени; животное вывалило язык и попыталось лизнуть хозяйку в щеку.

– Как я уже говорила, сторож видел Роду на причале около полудня, – продолжала мисс Октавия. – В час дня прозвонил колокол к обеду, и при перекличке обнаружилось, что Клод пропал. Полагаю, остальное вам известно.

– Да-да, – пробормотала Кристин. – Я слышала по радио.

Она открыла и закрыла замочек на сумке, а затем ей невольно пришло на память происшествие, случившееся в Балтиморе год назад. У одного из детей в доме, где они жили, был щенок, и Рода тоже захотела собаку. Родители, обрадованные, что дочь наконец-то проявила интерес к другой живой душе, кроме себя, купили ей щенка, которого выбрала она сама: маленького жесткошерстного фокстерьера. Сперва Рода была в восторге от песика; она повсюду брала его с собой, даже демонстрировала соседям в подъезде и хвасталась его дороговизной и породистостью. Однако позднее, когда оказалось, что от девочки ожидают самостоятельного ухода за питомцем (Кеннет счел это отличным воспитательным средством, практическим уроком ответственности и доброты), когда Рода обнаружила, что должна сама кормить и выгуливать щенка, хотя все это мешает ей читать, собирать пазлы и упражняться на фортепиано, животное каким-то образом ухитрилось выпасть из окна третьего этажа.

Услышав предсмертный собачий скулеж, Кристин ринулась в комнату дочери. Рода, высунувшись из окна, невозмутимо наблюдала за чем-то во дворе. Миссис Пенмарк подошла к дочери и увидела, что внизу, на земле, лежит маленький терьер со сломанным хребтом. «Что случилось? Что произошло с собакой?» – воскликнула молодая женщина, но Рода уже выходила из комнаты, как будто это совершенно ее не касалось. На пороге она задержалась и бросила: «Кажется, щенок выпал из окна».

Это было единственное объяснение, которого родители сумели добиться от ребенка. Но теперь, вспоминая тот случай и смутно улавливая его связь с нынешними событиями, миссис Пенмарк внезапно почувствовала, как в ней закипает гнев. Рука у нее задрожала, и чашка задребезжала на блюдце. Молодая женщина огляделась вокруг, точно кто-то собирался напасть на нее. Потом осторожно поставила чашку с блюдцем на стол, закрыла глаза, дождалась, пока овладеет собой, а голос станет таким же бесстрастным, спокойным и учтивым, как у сестер Ферн, после чего осведомилась:

– Вы подразумеваете, что Рода имеет какое-то отношение к гибели мальчика? К этому сводятся ваши намеки?

Ее слова оказали на девиц Ферн странное воздействие. Они ошеломленно переглянулись, точно их гостья лишилась рассудка.

– Конечно же нет! – в ужасе вскричала мисс Октавия. – Это немыслимо! Чтобы восьмилетний ребенок оказался замешан в подобном деле? О нет! Нам такое и в голову не пришло бы.

– Возникни у нас подозрения такого рода, – подхватила мисс Клодия, – мы были бы обязаны уведомить соответствующие органы.

– Но до таких страшных обвинений не дошло, миссис Пенмарк, – улыбнулась мисс Бёрджесс. – Мы недовольны тем, что Рода такая скрытная и не сообщила нам всей правды. Как мы считаем, она что-то знает, но не говорит.

Мисс Октавия оторвала кусочек сэндвича, скормила его собаке и заявила, что с девочкой были очень терпеливы и предоставили ей возможность объяснить случившееся. После трагедии ее обстоятельно расспросили, но она сидела с каменным лицом и всё отрицала: якобы она не донимала мальчика в автобусе, не пыталась отобрать у него медаль в лесу и вообще не ходила на старый причал. У нее был такой невинный вид, она казалась такой убедительной в своих отпирательствах, что сестры усомнились в достоверности собственных впечатлений.

– Я понимаю. Понимаю, – пробормотала миссис Пенмарк.

Сестры Ферн продолжили рассуждать об этом деле, а Кристин вновь обратилась мыслями к исключению дочери из балтиморской школы. Ее муж не придал этому событию большого значения, вероятно ради собственного спокойствия, а также спокойствия жены. Многие дети берут чужие вещи, заявил Кеннет; в детстве он и сам подворовывал, а из него все же вышел мало-мальский толк. Даже если дочь и правда виновата, волноваться тут не о чем. Что касается вранья, то это одна из составляющих процесса взросления, особенно у детей с богатым воображением. Супруги утешали друг друга пространными рассуждениями, однако в глубине души оба понимали разницу: дети воруют яблоки из чужих садов и цветы с клумб, а богатое воображение подталкивает их к выдумкам и небылицам, но не к циничному вранью. Их дочь совсем иного склада. Материальные ценности интересуют Роду сами по себе, а ее вранье – не что иное, как хладнокровная, сознательная ложь взрослого человека, цель которой – сбить с толку и ввести в заблуждение.

Кристин вернулась к окружающей действительности. Мисс Бёрджесс говорила:

– Нам жаль, что так вышло и что наша школа вынуждена прекратить отношения с Родой, однако, по нашему мнению, ваша дочь не является положительным примером для других учеников, чьи интересы мы тоже обязаны учитывать.

– Нам представляется, что мы не в состоянии понять ребенка с таким характером, как у Роды, и справиться с ним, – добавила Клодия Ферн. – На наш взгляд, мы больше ничего не можем для нее сделать.

Мисс Октавия поднялась, давая понять, что беседа подошла к концу, и изрекла:

– Мы полагаем, что в другом учебном заведении вашей дочери будет лучше. Скажу напрямик: мы не желаем, чтобы она и дальше училась в нашей школе.

Кристин вернулась домой подавленная и немало встревоженная. Чтобы успокоиться, она заварила чай и выпила его за кухонным столом. Со своего места она видела детскую площадку и широкий мощеный задний двор. Там дети жильцов и ребята из соседних домов, которым разрешалось гулять в парке, качались на качелях, плескались в пруду с кувшинками, катались на роликовых коньках, с визгом и криками носились друг за другом. Рода тоже была в парке, но держалась в сторонке от шумной детворы; она сидела на скамейке под старым гранатовым деревом и читала «Элси Динсмор», которую получила за хорошую посещаемость и прилежание. Из подвала вышел Лерой Джессап; он нес ведро с золой из мусоросжигательной печи. Дворник остановился рядом с калиткой, чтобы отругать детей, которые баловались у пруда, и предупредить их: если они опять вздумают рвать кувшинки, он велит мамашам хорошенько вздуть сорванцов плеткой. Сказав это, он возвел очи горе, точно призывая небеса в свидетели мучений, которые ему приходится терпеть, и скрылся в проулке, исчезнув из поля зрения миссис Пенмарк.

Тепло чая постепенно растопило подавленность Кристин, и женщине стало лучше. В конце концов, сестры Ферн поведали о Роде лишь то, что она уже знала, причем знала уже долгое время. Настырная целеустремленность дочери, ее изворотливость, убедительная невинность, которую она на себя напускала, когда ее ловили с поличным, беспрестанная ложь – все это давно перестало удивлять как саму Кристин, так и Кеннета. И когда молодая женщина спокойно поразмыслила над обстоятельствами дела, ей стало ясно, что в действительности девицы Ферн намекали лишь на эти неприятные качества Роды, и только.

Выдвинутые сестрами обвинения – если можно назвать обвинениями подобное смутное недовольство – допускали различную интерпретацию событий. Кристин почти не сомневалась, что Рода донимала маленького Дейгла и пыталась отобрать у него медаль в лесу, хотя девочка упорно отнекивалась. Однако всякому очевидно, что Клод был прирожденной жертвой, которая в известном смысле сама навлекала на себя неприятности. Жестокость по отношению к мальчику была беспрецедентной: Рода никогда не обращалась так с более смелыми и уверенными в себе детьми, которые с легкостью могли возмутиться и дать ей отпор.

Кристин не пыталась оправдывать дочь, ибо не могла мириться с ее некрасивыми поступками, но говорила себе, что все не так плохо, как она опасалась. Рода – ее родное дитя, и она любит его. Материнский долг велит защищать своего ребенка, проявлять к нему снисхождение, трактовать любые сомнения в его пользу. Кристин вымыла и убрала чашку. Она постарается преодолеть трудности, станет верить в будущее и надеяться, что со временем все утрясется.

Вернувшись в гостиную, миссис Пенмарк позвонила Монике и объявила, что решила последовать ее совету и на следующий год отдаст Роду в государственную школу. В трубке зазвенел оживленный голос миссис Бридлав, одобрившей это намерение; затем соседка приглушенным тоном сообщила, что в данный момент у нее сидят Милдред Треллис и Эдит Маркуссон. Дамы зашли обсудить клинику для больных алкоголизмом, усилия по учреждению которой предпринимает Моника. Она знает миссис Треллис и миссис Маркуссон всю жизнь; это очаровательные женщины из прекрасных семей, но для ее нынешнего начинания куда важнее, что у них полно денег. Проблема в том, что Эмори вернулся домой раньше, чем ожидалось, и притащил с собой Реджинальда Таскера, и теперь они мешают ее планам. Мужчины успели выпить в городе, во всяком случае Эмори уже под хмельком. И дело отнюдь не в том, что мужчины ведут себя развязно и употребляют предосудительные выражения: ее приятельниц это нимало не беспокоит, они ведь дамы просвещенные. Просто брат и его приятель устроились под папоротниками и перешептываются, как глупые юнцы, а Эмори к тому же с завидной регулярностью берет графин с хересом и подливает гостьям горячительного. Вот она и подумала, хихикнула Моника, не заглянет ли Кристин к ней, чтобы отвлечь на себя внимание мальчиков, пока сама миссис Бридлав обрабатывает состоятельных приятельниц.

– Наденьте эти ваши новые туфли на шпильках и с маленькими кожаными бантиками спереди да проследите, чтобы стрелки на чулках были ровными. Эмори безумно восхищается вами. Он утверждает, что у вас самые красивые ноги в городе.

Мужчины встретили миссис Пенмарк у двери, увели на кухню и приготовили ей выпить.

– Любопытно, – осведомился Реджи, – почему действительно красивые женщины вроде Кристин никогда не разглагольствуют о своем бессознательном?

Эмори звонко чмокнул гостью в щеку и сказал:

– У нашей соседушки и без того всё как надо, верно, приятель? Сложена на диво.

В гостиной Моника говорила:

– Мне уже смертельно надоели романы о чувствительных мальчиках и их первом сексуальном опыте. Ну, ты знаешь, Эдит: они крадутся домой, изнемогая от отвращения к себе, терзаясь собственной порочностью и угрызениями совести. Иногда какой-нибудь юный страдалец, весь такой утонченный и рафинированный, даже лишается рассудка или прыгает из окна.

Миссис Маркуссон сделала глоток хереса и торжественно провозгласила:

– Секс – это полезный и нормальный опыт.

Реджинальд устремил на Кристин продолговатые светлые глаза (один глаз у него располагался ниже другого, точно мигрирующий глаз камбалы в самом начале своего путешествия), похлопал ее по плечу и спросил:

– Под этим черным атласным платьем действительно все натуральное?

Кристин взяла бокал и в тон ему пошутила:

– Я регулярно обращаюсь к мебельщику. Он приходит дважды в неделю, чтобы сменить набивку. – Она засмеялась и отстранилась, думая про себя: «Вероятно, Рода действительно последовала за мальчиком на пляж. Может быть, он выскочил на причал, чтобы отделаться от нее, а она догнала его. Клод попятился и упал на сваи. Так было или нет, я не знаю. Но в любом случае это худшее, с чем я могу столкнуться…»

– …А мне бы хотелось прочесть книгу о мальчике, в котором нет ни капли утонченности, – рассуждала тем временем миссис Бридлав. Она отпила из своего бокала, фыркнула и продолжала: – Мой герой – заурядный гадкий парнишка, который вырастет и сделается заурядным гадким мужчиной. Думаю, после школы он пойдет работать в бакалейный магазин и будет откладывает гроши, пока не накопит на первый визит к городской шлюхе – старой, жирной, не мывшейся с самого Дня перемирия[4].

Миссис Треллис визгливо расхохоталась, но, осознав чрезмерную громогласность, совладала с собой, приосанилась и объявила:

– Если напишете такой роман, я куплю тысячу экземпляров.

Кристин же размышляла: «Но если мальчик, пятясь, свалился в воду, а Рода была там, почему она не позвала сторожа, который заметил ее на причале? Почему убежала? Почему позволила бедняжке утонуть?» Молодая женщина отвернулась от остальных и внутренне содрогнулась. «Хватит, – сказала она себе. – Слишком странно и страшно. Больше не буду строить догадки».

– …Мой среднестатистический гадкий парнишка, – вещала миссис Бридлав, – выйдет из борделя, ухмыляясь и закатывая глаза. Он будет насвистывать и развязно вихлять бедрами на ходу, попутно прикидывая, позволит ли ему папаша бросить школу и устроиться на полный день на чемоданную фабрику. Тогда он сможет больше зарабатывать и чаще навещать немытую старую шлюху, которая только что лишила его девственности. Мой герой будет славным нормальным мальчиком!

Эмори просунул голову в дверь гостиной и заявил:

– Если вы, девочки, будете продолжать говорить сальности, нам с Реджи придется вас покинуть.

Женщины зашлись в приступе смеха, а Моника, поймав взгляд брата, крикнула, чтобы тот открыл новую бутылку хереса, так как ее гостьи желают хлебнуть еще по глоточку, прежде чем приступить к делу. Затем, обращаясь к миссис Маркуссон, она заметила:

– Хочу извиниться за состояние брата, милочка. Эмори пьян.

Тот уронил кубик льда, зашвырнул его ногой под плиту и парировал:

– Кто бы говорил!

Пока Эмори открывал херес, Кристин и Реджинальд перешли в гостиную и сели. Миссис Пенмарк призналась, что все время думает о беседе, которая состоялась у них в предыдущую встречу. Тогда Таскер рассказывал историю о женщине, отравившей ради страховки племянницу. Теперь Кристин хотела знать, как начинается преступная карьера подобных отщепенцев. Попадаются ли убийцы среди детей, или она права в своем убеждении, что такие страшные злодеяния творят только взрослые?

Реджинальд считал, что сейчас не лучшее время для обсуждения серьезных вопросов, но, если миссис Пенмарк действительно любопытно, почему бы ей не позвонить ему или не заглянуть как-нибудь на ланч к нему домой? Впрочем, он уже сейчас, несмотря на окружающий хохот и всеобщее веселье, может сказать, что дети довольно часто оказываются убийцами, и порой весьма толковыми. Иные душегубы, особенно знаменитые, в намерения которых входило составить себе громкое имя, начинали еще в детстве; подобно выдающимся поэтам, математикам и музыкантам, они рано проявили гениальность в противоправных деяниях.

Реджи сделал паузу, и в наступившей тишине отчетливо зазвучал голос Моники:

– Меня часто беспокоил вопрос, почему я вышла замуж за Нормана Бридлава. С недавних пор я пришла к заключению, что меня привлекло его имя. – Миссис Бридлав покосилась на брата и добавила: – Ведь первая ассоциация с именем «Норман» – «нормальный». В конце концов, разница лишь в окончании. Слово «нормальный» так успокаивает! Именно этого жаждали измученные представители моего поколения.

Миссис Треллис погрозила ее брату пальцем и спросила:

– Где херес? Куда вы дели херес, Эмори?

Миссис Маркуссон, походившая скорее на неряшливую старую фермершу, приехавшую в город торговать овощами, чем на богатую даму, тыльной стороной ладони сдвинула на затылок потрепанную шляпку и воскликнула:

– Любопытно, что сейчас обсуждают молодые люди? Когда мы были юны, наши умы, по крайней мере, были заняты сексом и социальными преобразованиями. А сейчас у меня такое чувство, что нынешняя молодежь говорит только о телевидении и канасте.

Моника терпеливо дождалась, пока гостья закончит фразу, после чего продолжала:

– Далее, «Брид»[5] ассоциируется в моем сознании с приростом, а «лав», естественно, с любовью. Таким образом, сочетание «Норман Бридлав» наводит на мысль о человеке не только уравновешенном и нормальном, но и способном на постоянно возрастающую привязанность. Теперь, по прошествии времени, ассоциации очевидны, хотя тогда совершенно не приходили мне в голову.

– По-моему, ты вышла за Нормана Бридлава потому, что он оказался единственным мужчиной, который позвал тебя замуж, – заметил Эмори и, прежде чем Моника успела возмутиться, рассмеялся и добавил: – Держу пари, Кристин с ее большими серыми глазами и белокурыми волосами приходилось отбиваться от парней зонтиком.

– Отнюдь, – возразила молодая женщина. – Я никогда не была популярна и казалась парням чересчур серьезной и прозаичной.

Миссис Треллис снова рассмеялась, и миссис Маркуссон присоединилась к веселью. Первая гостья заявила:

– Что ж, день был весьма насыщенный, Моника. А теперь расслабься, сядь поудобнее и перестань волноваться о том, сколько тебе удастся стрясти с меня и Эдит. Мы с ней обсудили этот вопрос по дороге сюда. Ты получишь солидную сумму. Возможно, не такую большую, как ты рассчитывала, но вполне приличную.

– Три старые кошелки напились в стельку. Выдули полторы кварты[6] хереса, – произнес Эмори внятно – так, что все присутствующие его услышали.

Все три дамы встали и холодно воззрились на него. Моника пошатнулась, нацепила очки и предложила:

– Давайте пройдем в библиотеку, девочки, где можно побеседовать без посторонних. Там найдутся ручки, бумага и пустые чеки всех городских банков.

Дамы обняли друг друга за талии и направились прочь из гостиной, но, проходя через большие старомодные раздвижные двери, одновременно обернулись и покатились со смеху.

Кристин отставила бокал, к которому почти не притронулась, размышляя: «А вдруг Рода преследовала Клода до конца причала и тот, чтобы медаль не досталась обидчице, выбросил ее в залив? А может, Рода подобрала палку или нечто похожее и ударила мальчика, после чего столкнула в воду, оглушив и оставив умирать. Или…»

Молодая женщина опустила голову и вцепилась в подлокотники кресла, потому что разум грызли мыши отчаяния и чувства вины. Она встала и объявила, что ей пора домой. Почти пять часов, скоро с детской площадки должна вернуться Рода. Кристин крикнула Монике, что уходит, и миссис Бридлав, оставив подруг в библиотеке, немедленно вернулась в гостиную.

– Такому очаровательному созданию, как вы, не страшно жить на первом этаже без мужчины в доме, который в случае чего защитит вас? – спросил Реджи.

– Не совсем на первом, – возразила Моника. – Если вы заметили, у нас высокое крыльцо. А под квартирами находится огромный подвальный этаж, бо́льшая часть которого возвышается над землей. Так что окна Кристин расположены футах в десяти от земли.

– Я совсем не боюсь, – сказала миссис Пенмарк. – Кеннет купил мне пистолет, и я, между прочим, умею с ним обращаться. – Она улыбнулась. – Меня удивило, что здесь пистолет может иметь кто угодно. В Нью-Йорке владение оружием – один из самых страшных грехов, какие только возможны.

– У вас должно быть разрешение, – заметил Эмори. – То есть оно должно быть у всех, кроме злодея, который в вас стреляет. Теперь наш штат более цивилизован: отныне мы тоже считаем, что жертве нужно дать шанс.

Миссис Пенмарк вернулась к себе и отрешенно застыла посреди квартиры. Она продолжала мысленно твердить себе, точно отрицание служило спасительным заклинанием: «Все хорошо. Беспокоиться абсолютно не о чем. Я, как обычно, сгущаю краски. Не стоит глупить». В комнатах, выходивших окнами на восток, уже темнело, и Кристин включила свет, размышляя: «Мама, бывало, со смехом замечала, что я способна без особых усилий сотворить из мухи слона. Помню, однажды в лондонском отеле мама, разговаривая с какими-то знакомыми, обняла меня за тощие плечики (она всегда была очень ласковой и нежной) и сказала: “Кристин тревожится по самым странным поводам!..” Сейчас я уже забыла, о чем шла речь, но в то время, конечно, знала».

Миссис Пенмарк побродила по дому, машинально занимаясь обычными вечерними делами, а потом, неподвижно замерев посреди гостиной, упрямо тряхнула головой: «Нет никаких оснований полагать, что Рода имеет отношение к смерти маленького Клода Дейгла. Веские улики против нее отсутствуют. Непонятно, почему я так дергаюсь. Можно подумать, что я лишь по собственной глупости пытаюсь состряпать обвинение против родной дочери…» Кристин внезапно села, словно от слабости уже не могла стоять, и уронила голову на подлокотник кресла: в памяти против воли вновь всплыл тот давний случай с его таинственной подоплекой, о котором она решила никогда не вспоминать, ибо так и не смогла заставить себя взглянуть правде в лицо. О нет! Из хрупкого состояния покоя, которого она с таким трудом достигла, ее грубо вырвала отнюдь не только необъяснимая смерть маленького мальчика. Ведь до этого случая была еще одна в высшей степени странная и равным образом необъяснимая смерть, тоже связанная с ее дочерью – единственной очевидицей события. Каждое из этих происшествий по отдельности, вероятно, можно было бы сбросить со счетов, как один из прискорбных, но рядовых несчастных случаев, которые порой омрачают жизнь любого человека. Но если эти два происшествия, учитывая загадочное сходство обстоятельств, рассматривать в совокупности, они производят куда более сильное впечатление и не поддаются обычному логическому объяснению…

Та, первая, смерть случилась в Балтиморе больше года назад, когда Роде было всего семь лет. По соседству, в одном доме с Пенмарками, жила старенькая миссис Клара Пост со своей вдо́вой дочерью Эдной. Почтенная дама необычайно привязалась к Роде (странно, думала теперь миссис Пенмарк, что пожилые люди так восхищаются Родой, тогда как ровесники терпеть ее не могут), и, возвращаясь из школы домой, девочка частенько заглядывала в гости к своей дряхлой приятельнице. Миссис Пост, который было хорошо за восемьдесят, уже понемногу впадала в детство и обожала показывать ребенку свои сокровища. Из всех безделушек она особенно ценила маленький хрустальный шарик, наполненный прозрачной жидкостью, в которой плавали сверкающие осколки опалов, и одно движение запястья составляло из них яркие разнообразные узоры. К вершине шарика было приделано маленькое золотое колечко, как у миниатюрной коновязи; старушка пропустила сквозь него черную ленту, чтобы носить опаловый кулон на груди.

Миссис Пост частенько говаривала, что, когда ей не спится, она любуется переливчатым шариком и разглядывает бесчисленные картинки, которые складываются из плавающих опалов. Ее дочь Эдна, болтая с соседками, качала головой: «Мама воображает, что в опалах может увидеть свое детство. Я ее не разубеждаю. Напротив, стараюсь по мере сил уступать ей. Теперь у нее немного развлечений».

Рода тоже восхищалась плавающими опалами, и, когда она приходила к старушке, та порой брала шар со столика рядом со своим креслом и говорила: «Ну разве не прелесть, а, деточка? Бьюсь об заклад, ты не против его заполучить». Рода с готовностью соглашалась, а миссис Пост тихо смеялась и добавляла: «Когда-нибудь он достанется тебе, мой ангел. Торжественно клянусь, что завещаю его тебе. Эдна, ты слышала, что я сказала, не так ли?»

«Да, мама, слышала».

А пожилая леди, коварно посмеиваясь, добавляла: «Но не обольщайся раньше времени, деточка, ведь я пока не собираюсь умирать. У нас в семье все долгожители, не так ли, Эдна?»

«Да, мама, конечно. Но я считаю, что ты проживешь даже дольше остальных».

Старушка довольно улыбалась и сообщала: «Мой дорогой отец дотянул до девяноста трех лет, да и тогда не умер бы, если бы его не задавило деревом».

«Знаю, – говорила Рода, – вы мне рассказывали».

«Мама побила папин рекорд, – продолжала почтенная дама, – и скончалась в девяносто семь лет. Многие утверждают, что жить бы ей и по сей день, если б она не промочила ноги в тот холодный вечер, когда отправилась навестить Пендлтонов, после чего слегла с воспалением легких».

И вот однажды под вечер, когда Эдна ушла за продуктами, а миссис Пост и Рода остались вдвоем, старушка каким-то образом свалилась с винтовой черной лестницы и сломала шею. Когда Эдна вернулась, Рода встретила ее на пороге и сообщила новость. У нее имелось невинное и вполне правдоподобное объяснение случившемуся: пожилая дама услышала, как на площадке черной лестницы жалобно мяукает котенок. Она решила выйти и узнать, что случилось, а девочка последовала за ней. Там миссис Пост не рассчитала расстояние, оступилась и, миновав пять пролетов, свалилась в маленький цементированный внутренний дворик. Рода показала, где лежит старушка, и миссис Пенмарк присоединилась к соседям, столпившимся над телом, как раз в тот момент, когда ее дочь в очередной раз рассказывала о несчастье.

Эдна вперила в ребенка странный пристальный взгляд и заметила: «Мама терпеть не могла кошек. Она всю жизнь их боялась. Даже если бы на лестничной клетке собрались все балтиморские котята, она бы к ним не вышла».

Рода широко раскрыла глаза от удивления. «Но она вышла, миссис Эдна. Миссис Клара вышла, чтобы посмотреть, что с котенком, как я и говорила».

«Где же котенок сейчас?» – спросила Эдна.

«Убежал, – охотно сообщила Рода. – Я видела, как он спрыгивал по ступенькам. Такой маленький серый котенок с белыми лапками. – Затем, внезапно встревожившись, девочка потянула Эдну за рукав: – Миссис Клара обещала, что после ее смерти маленький хрустальный шарик достанется мне. Теперь он мой, правда?»

Миссис Пенмарк воскликнула: «Рода! Рода! Как ты можешь?»

«Но ведь она обещала, мама, – терпеливо напомнила ей дочь. – Она обещала шарик мне. Мисс Эдна тоже слышала».

Соседка вновь посмотрела на ребенка странным взглядом и подтвердила: «Да, обещала. Теперь он твой. Я сейчас же принесу его тебе».

Миссис Пенмарк вспомнила тот разговор с болезненной ясностью; теперь ей также пришло на ум, что ни ее, ни Кеннета на похороны не позвали, хотя другие соседи туда ходили. А позднее, когда она встретила дочь погибшей в лифте и заговорила с ней, Эдна, всегда такая милая и приветливая, отвернулась и притворилась, будто не слышит… Какое-то время Рода каждый вечер, ложась в постель, надевала кулон с шариком на шею. Она откидывалась на подушку, поджав губы и сощурив глаза, точь-в-точь как покойная старушка, и всматривалась в переливающиеся опалы, как если бы присвоила себе не только кулон пожилой леди, но и ее личность.

Повинуясь внезапному порыву, Кристин быстро направилась в комнату дочери. Опаловый шарик висел на столбике Родиной кровати, точно оберег. Молодая женщина на миг взяла украшение в руку, но тотчас выпустила его, словно от шарика исходило зло и он жег пальцы.

По возвращении Роды из парка, не успела девочка положить книгу, Кристин резко осведомилась:

– То, что ты рассказала сестрам Ферн о Клоде Дейгле, правда?

– Да, мама. Чистая правда. Ты ведь знаешь, я больше не вру, после того как ты мне запретила.

Немного помолчав, мать продолжала:

– Ты имеешь какое-либо отношение – хоть какое-нибудь, пусть даже самое отдаленное, – к смерти Клода?

Рода уставилась на нее с удивленным выражением лица, а потом осторожно спросила:

– Почему ты спрашиваешь, мама?

– Я желаю, чтобы ты сказала мне правду, какой бы она ни была. Мы как-нибудь всё уладим, но сначала я должна точно знать, что произошло. – Кристин положила руку на плечо дочери и порывисто воскликнула: – Посмотри мне в глаза и расскажи, как было дело. Мне нужна абсолютная правда.

Девочка устремила на мать ясный, открытый взгляд и сказала:

– Нет, мама, я не имею отношения к смерти Клода.

– Ты не вернешься в школу сестер Ферн в следующем году, – сообщила миссис Пенмарк спустя минуту. – Они больше не хотят, чтобы ты там училась.

На лице Роды появилось настороженное выражение. Она подождала, но, поскольку мать не стала развивать тему, медленно пошла прочь, уронив на ходу:

– Ладно. Хорошо.

Рода сразу же направилась к себе в комнату, села за стол и принялась собирать пазл. Чуть позже Кристин достала пишущую машинку и стала сочинять письмо мужу, гораздо более длинное, чем обычно. Письмо было датировано 16 июня 1952 года и начиналось словами: «Мой дорогой, любимый!..» Женщина лихорадочно печатала, будто лишь таким образом могла избавиться от того, что ее беспокоило. Она подробно поведала о медали за чистописание, которая так и не досталась Роде, рассказала о смерти маленького Дейгла, сообщила о нежелании сестер Ферн брать дочь в школу на следующий год, упомянула о смерти пожилой соседки в Балтиморе.

Кристин писала:

Задолго до того, как Кристин закончила письмо, она уже понимала, что не отправит его, ибо ей было известно, насколько на данном этапе карьеры важна для мужа эта командировка. Молодая женщина понимала, что успех или неудача станут поворотным пунктом на служебном пути Кеннета, и, разумеется, на ее пути тоже, ведь их жизни навеки связаны. Нет! Кеннет должен спокойно и беспрепятственно работать, а ей следует справиться самой. Проблема с Родой, собственно, является проблемой Кристин, и необходимо разрешить ее своими силами. Так или иначе придется это преодолеть. Миссис Пенмарк надписала на конверте адрес, запечатала письмо и убрала в ящик стола, который всегда держала запертым, положив рядом с пистолетом, хранившимся там же. После этого ей стало намного лучше. Возможно, она слишком зацикливается на зыбких домыслах. Возможно…

В конце недели позвонила миссис Бридлав:

– Мне ужасно стыдно, что я так надолго забыла про Родин кулон, но сегодня утром мне понадобилось в город – вот подходящий случай, чтобы отдать его ювелиру. Если вы попросите кулон у малышки, я заберу его, когда буду выходить из дома.

Миссис Пенмарк сообщила, что дочка сейчас играет в большой виноградной беседке Кункелей, и выразила уверенность, что найдет кулон и без ее помощи. Рода хранит свои маленькие сокровища в жестяной коробке из-под швейцарского шоколада в верхнем ящике комода, и кулон тоже должен быть там.

Кулон действительно оказался в шкатулке, как и предполагала Кристин, но, возвращая коробочку на место, она нащупала под клеенкой, которой было застлано дно ящика комода, какой-то плоский и круглый металлический предмет. Молодая женщина обвела его указательным пальцем, гадая, что это такое, а потом, в порыве внезапного прозрения, приподняла клеенку и обнаружила под ней пропавшую медаль за чистописание.

В первое мгновение находка не произвела на миссис Пенмарк особого впечатления: разум отказывался признавать последствия открытия, которое поначалу показалось ей ничтожным, не имеющим смысла пустяком, попавшимся в какой-то книге. Затем, когда до нее дошло роковое значение обнаружения медали именно здесь, она вернула найденный предмет на прежнее место, под клеенку, прижала ладони к щекам и застыла в смятении. «Родин рассказ о медали – сплошная ложь, – думала она. – От слова до слова. Медаль все это время была у нее».

Кристин пересекла комнату и встала у окна, прислушиваясь к громким голосам маленьких Кункелей и своей дочери, доносившимся с противоположной стороны улицы. Ею владели обида и грусть, ощущение, что с ней обошлись самым несправедливым образом, незаслуженно наказав за то, в чем она не повинна…

А главное, что не так с Родой? Почему она не может вести себя как другие девочки ее возраста? Где корни странной мизантропии дочери? Миссис Пенмарк углубилась в прошлое, вспоминая жизнь девочки с самого первого дня, пытаясь уяснить, какие ошибки были допущены в воспитании и отношении к ребенку, ибо теперь не сомневалась, что совершила много ошибок. В нынешний момент самоуничижения Кристин страстно хотела вменить себе в вину любую оплошность, любое, даже самое мелкое и неумышленное недоразумение, но так и не нашла ничего, что представляло бы подлинную важность.

Она все еще стояла у окна, не понимая, что теперь делать, и нервно сжимая и разжимая кулаки в приступе тревоги и нерешительности, когда в дверь позвонила Моника. Молодая женщина сразу же открыла соседке и отдала ей кулон. Миссис Бридлав пребывала в самом благодушном расположении духа. Она принялась болталась о кулоне и связанных с ним воспоминаниях, словно, как встарь, лежала на кушетке у доктора Кеттлбаума и выкладывала ему приходящие в голову ассоциации.

Кристин улыбалась, слушала и кивала, но разум ее почти не воспринимал слов соседки. Она думала: «Роде с самого начала были обеспечены любовь и защита. Она не была заброшена, но ее и не баловали. С ней никогда не обращались несправедливо. Мы с Кеннетом неизменно стремились к тому, чтобы дочь чувствовала себя любимой и нужной. Ее душа, как и ее характер для меня непостижимы. Совершенно непостижимы».

– Моей монограммы на кулоне никогда не было, – говорила миссис Бридлав, – но я думаю, что надо выгравировать на обратной стороне сердечка монограмму Роды, если не возражаете.

Рассеянно кивнув и произнеся вслух: «Да-да, конечно», Кристин повернулась к Монике вполоборота, прислонилась лбом к дверному полотну и продолжала размышлять: «В чем бы ни заключалась проблема, я уверена, что окружающая обстановка вряд ли имеет к этому отношение. Должно быть, причина намного глубже. – Она вздохнула, подняла голову и еще раз посмотрела на миссис Бридлав. – Тут кроется что-то мрачное. Мрачное и необъяснимое».

– А у Роды есть второе имя? – оживленно осведомилась Моника. – Странно, но мне никогда не приходило в голову спросить об этом.

Вернувшись к реальности, Кристин сообщила, что полное имя девочки – Рода Хау Пенмарк. Ее назвали в честь матери Кеннета, чопорной, непробиваемо респектабельной особы. Старшая миссис Пенмарк категорически возражала против женитьбы сына на девушке из семейства Браво. Она считала их кланом неприкаянных, так и не пустивших корни скитальцев по миру, богемных диссидентов. Во всяком случае, глава семьи Ричард Браво наверняка был таков, если судить по его писанине, а значит, правомерно предполагать, что и остальные того же поля ягоды: подобная публика вечно оспаривает непреложный, устоявшийся порядок вещей, который люди более солидные почитают и сохраняют из поколения в поколение. Миссис Пенмарк предрекала сыну самые тяжкие последствия, если он будет упорствовать в «своем нелепом сумасбродстве». Почтенная дама требовала запомнить на будущее, что она, по крайней мере, предвидела беду и выполнила свой долг: заранее предупредила сына, каким бы мучительным ни было для нее это предупреждение, как бы глубоко ни ранило материнское сердце вынужденное неодобрение. Роду назвали в честь ревнивой старухи, чтобы потешить тщеславие последней и попытаться завоевать ее снисхождение и благоволение, хотя попытка эта так и не увенчалась полным успехом.

Моника забрала кулон, положила его в сумочку и сказала:

– Ох уж этот новоанглийский типаж. Он мне отлично известен, голубушка.

Когда она ушла, Кристин села у окна, выходившего в парк, и принялась рассеянно водить указательным пальцем по подлокотнику кресла. Она размышляла о дочери и задавалась вопросом, что теперь следует предпринять. Затем у нее внезапно забрезжило ощущение чего-то до оскомины знакомого, словно она уже сталкивалась с подобными обстоятельствами, но, как и на сей раз, ни к чему не пришла. И опять Кристин почувствовала жалость к себе. Муж никогда не говорил об этом, но миссис Пенмарк знала, что истинными причинами, заставившими его добиться перевода на нынешнюю, в определенном смысле более низкую должность, где он оказался среди совершенно незнакомых людей, были смерть соседской старушки в Балтиморе и последующее исключение дочери за воровство из «прогрессивной» школы… Однако, когда Кристин вдоволь натешилась жалостью к себе, исчерпав возможности неутешительного сравнения с более счастливыми женщинами, у которых были ничем не примечательные, предсказуемые дети, к ней вернулось обычное чувство меры, а вместе с ним – надежда и нечто похожее на привычное благодушие.

Она больше не будет спешить с бездоказательными выводами. Возможно, дочка в состоянии правдиво и логично объяснить, откуда у нее медаль за чистописание. Возможно, Рода просто побоялась признаться, что медаль у нее, когда сестры Ферн навалились на бедняжку всем скопом и устроили ей форменный допрос. По крайней мере, в данном случае Рода не солгала, разве что косвенно, ведь, насколько теперь понятно, никто не догадался напрямую спросить девочку, не она ли взяла медаль и не знает ли, где находится злосчастная награда.

Миссис Пенмарк ополоснула лицо холодной водой, подкрасила губы и посидела минут десять, чтобы собраться с мыслями, после чего вышла из дома, пересекла улицу, заглянула на задний двор Кункелей и поманила Роду за собой. По возвращении в квартиру Кристин молча достала медаль из тайника и положила на стол. Родины глаза испуганно распахнулись, затем забегали по сторонам, и наконец девочка благоразумно зажмурилась.

– Как награда за чистописание оказалась в ящике твоего комода? – спросила Кристин. – Скажи мне правду, Рода.

Девочка ответила не сразу: она сняла с ноги одну туфельку, медленно осмотрела ее и опять надела, а затем, слегка улыбнувшись, игриво отпрыгнула от матери – окружающие всегда находили эту кокетливую ужимку очаровательной – и защебетала, чтобы выиграть время:

– Когда мы переедем в наш новый дом, пусть у нас тоже будет беседка, увитая виноградом! Можно? Мамочка, можно?

– Ответь на мой вопрос, Рода! Но помни, что я не столь малосведуща в отношении того, что случилось на пикнике, как тебе кажется. Мисс Октавия Ферн мне много чего рассказала, когда я приходила к ней. Так что, прошу тебя, на этот раз не надо уверток и обмана.

Однако девочка хранила молчание, рассчитывая, что мать продолжит разглагольствовать и невольно подскажет требуемый ответ. Кристин же, словно догадываясь о намерении дочери и питая неприязнь к ее сознательным, хоть и неуклюжим попыткам выкрутиться, лишь повторила вопрос:

– Как медаль Клода Дейгла попала в ящик твоего комода? Бесспорно, она не сама собой тут очутилась. Я жду ответа, Рода.

Молодая женщина встала со стула и, внезапно ощутив закипающий гнев, прошлась по комнате. Ее так и подмывало хорошенько отшлепать ребенка. Роду никогда в жизни не били – возможно, в этом и кроется причина нынешних проблем. Девчонке надо всыпать по первое число, без промедления преподать ей урок доброты и уважения к другим людям. Впрочем, гнев Кристин быстро угас, и она поняла, что никогда не сумеет заставить себя поднять руку на дочь, каков бы ни был проступок. Пожалуй, Рода тоже не сомневалась в собственной неуязвимости. Возможно, именно в этом и заключалась сила ее непробиваемого вежливого упрямства.

– Я не знаю, как медаль попала сюда, мама. – Рода невинно распахнула глаза. – Откуда мне знать, как она здесь очутилась?

– Ты знаешь, отлично знаешь! – Кристин снова села и уже более спокойным тоном продолжала: – Во-первых, ответь, выходила ли ты вообще – когда бы то ни было – на причал во время пикника.

– Да, мама, – нерешительно ответила девочка. – Один раз выходила.

– Это было до или после того, как ты приставала к Клоду?

– Я не приставала к Клоду, мама. С чего ты взяла?

– Когда ты выходила на причал, Рода?

– В самом начале. Как только мы приехали в поместье.

– Ты ведь знала, что на причал ходить запрещено, не так ли? Зачем же ты туда отправилась?

– Один из старших мальчиков сказал, будто на сваях за причалом растут маленькие ракушки. Я не поверила, что ракушки могут жить на бревнах, и захотела убедиться.

Кристин кивнула.

– По меньшей мере ты призналась, что была на причале, и я этому рада. Мисс Ферн сообщила мне, что один из сторожей заметил, как ты уходишь с причала. Однако, по его словам, это случилось гораздо позже, чем ты утверждаешь. По его словам, он видел тебя незадолго до обеда.

– Но сторож ошибся. Я и мисс Ферн это объяснила. Все было так, как я сказала. – И, почувствовав, что первый раунд остался за ней, девочка добавила: – Этот человек накричал на меня и велел убираться оттуда. Я послушалась, вернулась на лужайку и уже там увидела Клода. Но я к нему не приставала, просто болтала с ним.

– Что ты сказала Клоду?

– Сказала, что, хоть медаль и досталась не мне, я рада, что ее выиграл он. А Клод сказал, что я обязательно получу награду в следующем году, ведь ее никогда не вручают дважды одному и тому же ученику.

Кристин устало покачала головой.

– Перестань! Пожалуйста, Рода! Это не игра. Я хочу знать правду.

– Но я говорю чистую правду, мама! – воскликнула Рода. – От первого до последнего словечка.

Какое-то время мать хранила молчание, после чего продолжила:

– Мисс Ферн сообщила мне, что одна из старшеклассниц стала свидетельницей того, как ты пыталась сорвать медаль с рубашки Клода. Было такое?

– Эту большую девочку зовут Мэри Бет Масгроув. Она всем твердит, будто видела меня. Даже Лерой Джессап слыхал, что она меня видела. – Рода ненадолго смолкла, а затем продолжала, широко распахнув ясные глазки, точно не представляла иного выхода, кроме полной откровенности: – Мы с Клодом играли в игру, которую сами придумали. Он сказал, что, если я догоню его и дотронусь до медали рукой, как в пятнашках, он даст мне ее поносить на целый час. С чего Мэри Бет взяла, будто я забрала у него медаль? Я этого не делала!

– Мэри Бет и не говорила, что ты взяла медаль. По ее словам, ты вцепилась в нее и попыталась отнять. А когда старшеклассница тебя окликнула, Клод убежал на пляж. Медаль тогда уже была у тебя?

– Нет, мама. Еще нет.

В ходе расспросов уверенности у Роды прибавилось, и, окончательно убедившись, что матери едва ли что-то известно наверняка, девочка подошла к ней, обняла за шею и поцеловала в щеку с таким пылом, что совершенно обезоружила Кристин.

Наконец миссис Пенмарк подала голос:

– Как медаль попала к тебе, Рода?

– О, она оказалась у меня позднее.

– Я хочу знать, как ты завладела медалью, Рода.

– Клод нарушил обещание, – пояснила девочка, – и я пошла за ним на пляж. Потом он остановился и сказал, что я смогу носить медаль весь день, если дам ему пятьдесят центов, которые ты вручила мне на карманные расходы.

– Это правда, детка? Действительно правда?

Легкая победа придала голосу дочери едва заметное презрение:

– Да, мама. Именно так все и было. Я дала ему пятьдесят центов, и он разрешил мне поносить медаль.

– Но если ты заплатила Клоду за ношение медали, то почему не сказала об этом мисс Ферн, когда она тебя расспрашивала? Почему ты до сих пор молчала?

Рода захныкала и стала с притворным беспокойством озираться по сторонам.

– Мисс Ферн меня совсем не любит. Не любит, мама! Терпеть не может! Я боялась, что она дурно подумает обо мне, увидев у меня медаль. – Девочка бросилась к Кристин с объятиями и положила голову ей на плечо, продолжая искоса поглядывать на нее, словно в ожидании подсказки.

– Ты знала, как сильно миссис Дейгл хочет вернуть медаль, не так ли? Ты знала, что она заплатила сторожам, чтобы те залезли в воду и поискали ее; мы это уже обсуждали. Ты знала, что мать Клода даже отложила похороны, надеясь, что медаль успеют найти и мальчика можно будет похоронить вместе с ней. Ты знала все это, не правда ли, Рода?

– Да, мама. Кажется, знала.

– Так почему же ты не отдала медаль миссис Дейгл? Если боялась сама ее возвращать, попросила бы меня.

Рода ничего не ответила; она лишь убаюкивающе мурлыкала и нежно гладила мать по шее. Кристин подождала, закрыла глаза и продолжала:

– Миссис Дейгл раздавлена горем. Смерть Клода почти убила ее. Думаю, она едва ли полностью оправится. – Женщина высвободилась из объятий дочери и, отстранившись, спросила: – Ты понимаешь, о чем я говорю? Хоть немного понимаешь, Рода?

– Кажется, да, мама. Пожалуй, понимаю.

Но Кристин вздохнула и подумала: «Ничего она не понимает. И не имеет ни малейшего представления, о чем речь».

Рода покачала головой и упрямо проговорила:

– Какое глупое желание – хоронить медаль вместе с Клодом. Он ведь умер, верно? И даже не узнает, прицепили медаль к его пиджаку или нет. – Тут девочка ощутила внезапное недовольство матери, причин которого не постигала, и, словно желая вернуть утраченные позиции, осыпала щеку Кристин быстрыми жадными поцелуями. – О, у меня лучшая мамочка на свете! Я всем, кого знаю, говорю, что у меня самая лучшая на свете мамочка!

Но Кристин отошла от дочери и, сев у окна одна, стала смотреть на обсаженную деревьями улицу. Тогда Рода, уяснив, что испытанный подход, всегда такой успешный в прошлом, когда ей хотелось добиться своего, на сей раз почему-то подвел, склонила головку набок и спросила:

– Если маме Клода так нужен сынок, почему бы ей не взять маленького мальчика из приюта?

В приступе внезапной неприязни Кристин оттолкнула от себя дочь, чего никогда раньше не делала.

– Уйти, пожалуйста! Не заговаривай со мной больше! Нам нечего сказать друг другу.

Рода пожала плечами и снисходительно обронила:

– Ну хорошо. Хорошо, мама.

Она села за пианино и принялась разучивать пьесу, которую учитель задал ей неделю назад. Девочка занималась с величайшей сосредоточенностью, высунув от усердия кончик языка, а когда брала неверную ноту, вздыхала, укоризненно качала головой и начинала пьесу сначала.

Вскоре Кристин ушла готовить обед. Когда они с дочерью поели и вымытая посуда была убрана, молодая женщина выглянула из кухонного окна и увидела во дворе Лероя. Дворник ухмыльнулся, демонстрируя потемневшие кривые зубы, призывно закатил глаза и отвернулся. Накануне вечером он пил пиво с женой и все еще испытывал легкое похмелье. Ах эта ядреная, сочная Кристин Пенмарк, подумал он. Сногсшибательная блондиночка, у которой извилин в башке не хватает. Проще говоря, круглая дура. Безмозглая овца, которая вечно позволяет Роде обводить себя вокруг пальца.

Входя в прохладный подвал, Лерой опять вспомнил инцидент со шлангом и грубости, которые миссис Бридлав наговорила ему в тот день. Он так и не поквитался со старухой за эту брань, но непременно поквитается; погодите, только дайте срок…

Дверь гаража миссис Бридлав была открыта, и машина отсутствовала. Должно быть, хозяйка умотала в центр транжирить денежки и точить лясы. Спорим, на обед у нее был отнюдь не сэндвич в оберточной бумаге; спорим, она столовалась в одном из уютных ресторанчиков, выпендривалась почем зря и трещала, трещала, трещала без умолку. Взгляд дворника блуждал по захламленному помещению и наконец наткнулся на отслуживший свое большой колесный скребок для уборки грязи, стоящий в углу. В приятном предвкушении затеянной пакости Лерой разразился смехом, выкатил скребок и бросил его прямо перед гаражом миссис Бридлав. Не удовлетворившись содеянным, он поставил рядом со скребком вёдра, а сверху навалил швабры, чтобы создать видимость бурной трудовой деятельности. Затем осмотрел получившуюся композицию и, поскольку его творческая жилка была удовлетворена, вернулся в подвал и доел ланч, а после сидел там, посмеиваясь и представляя себе лицо миссис Бридлав, когда ей придется вылезти на жаркое солнце и убрать препятствие, чтобы завести машину в гараж.

Дворник давно соорудил себе в подвале импровизированное ложе: накидал газет и стружки в одном из углов, за старым сломанным диваном, где ни один случайно забредший в подвал жилец его бы не заметил. Часто, пребывая в таком расположении духа, как нынче, Лерой забирался туда, чтобы украдкой вздремнуть вдали от посторонних взглядов. Вот и теперь он разгладил старое стеганое одеяло, которым накрыл газеты и стружку, потянулся, сладострастно вздохнул и предался мечтаниям. Его интересовало, как развлекается та сногсшибательная блондиночка, муженька которой вечно нет в городе. Если спросить его, Лероя, он не прочь, чтобы она очутилась сейчас рядом. Уж он показал бы ей кой-какие трюки, будьте уверены. В нынешнем настроении ему не составило бы труда впечатлить красотку. А когда он оприходует эту безмозглую блондинку, она напишет письмо своему муженьку и велит ему больше сюда не возвращаться. Уборщик повернулся на бок и стал наблюдать за мухой, ползущей по потолку.

Блондиночка – баба смазливая, по сравнению с ней большинство кинозвезд сущие дурнушки, но она слишком глупа для него. Чересчур уж мягкая и недалекая. Такую легко приручить и обуздать; она будет есть у тебя из рук и без конца умолять о ласке. Вот малышка Рода – другое дело. Эту дрянную девчонку не проведешь. А когда она вырастет, то держись. Только попробуй ее обидеть – непременно получишь сковородкой по башке. Лерой довольно ухмыльнулся, упиваясь своими фантазиями, медленно повернулся на другой бок и скоро заснул.

Миссис Пенмарк отправила Роду поиграть в парк, достала материю, предназначенную для школьных платьев, и занялась шитьем. Когда к ней заглянула по пути домой миссис Бридлав, Кристин уже выкроила и сметала первое платье. Моника вернулась из города уставшей и явно рассерженной. Она взяла предложенный стакан чая со льдом, сделала глоток и заявила:

– Я больше ни дня не собираюсь терпеть Лероя. С каждым разом он все невыносимее. Если бы не его бедная жена и дети, я… – Пожилая дама оборвала себя на полуслове и пожала плечами: – Но зачем опять пережевывать одно и то же? Вы его знаете не хуже меня. Хватит обсуждать его пакости!

Но, разумеется, пакости были обсуждены, причем в мельчайших подробностях. Покончив с ними, Моника вновь пришла в отличное расположение духа, неистово тряхнула головой и усмехнулась:

– Однако к чему обманывать себя, дорогая Кристин? Мне нравится кричать на Лероя, и ему, я уверена, это известно. Во мне есть нечто от вздорной рыночной торговки, Лерой же – единственный из моих знакомых, кто позволяет мне выпустить пар и проветрить голову. – Миссис Бридлав сняла шляпку, бросила ее на диван и неожиданно воскликнула: – Родин кулон! Я, собственно, ради него и зашла, а не для того, чтобы рассказывать вам о Лерое Джессапе.

Она объяснила, что отнесла кулон в мастерскую Пейджсона, которую считала лучшей ювелирной лавкой в городе, и поговорила с самим стариком-хозяином, своим давним знакомым. Ювелир выслушал ее, согласился с ее предложениями, однако предупредил, что отдаст переделанный кулон в лучшем случае через две недели, поскольку у него и без того много заказов. Пожилая дама возразила, что вообще-то рассчитывала получить украшение не спустя полмесяца, а сегодня же, самое большее – через пару часов, но мистер Пейджсон покачал лысоватой головой и сказал, что это абсолютно исключено, просто физически невозможно.

Кристин улыбнулась:

– Могу себе представить, что́ вы ответили бедному старому мистеру Пейджсону.

– Очень сомневаюсь! – с ликованием объявила миссис Бридлав. – Сомневаюсь, что даже вы, милая Кристин, так хорошо изучив меня, догадаетесь, как я добилась своего на сей раз! – Моника вытянула вперед массивные, похожие на столбы ноги и продолжала: – При помощи нехитрого и, скажу без ложной скромности, гениального приема! Я просто сообщила самым внушительным тоном: «Не забудьте, дорогой мистер Пейджсон, что в этом году я снова возглавляю местный благотворительный фонд. Мне некогда дожидаться переделки кулона: я спешу домой, чтобы составить смету пожертвований, которые мы рассчитываем собрать у частных лиц и компаний. Так или иначе я рада, что заглянула к вам в мастерскую, поскольку и понятия не имела, что дела у вас настолько хороши. Я рассчитывала получить с вас тысячу долларов, но теперь, с учетом новых сведений, разумеется, буду счастлива пересмотреть – и кардинально пересмотреть – эту сумму!»

– Моника! Моника! И вам не стыдно?

– Ничуть! – расхохоталась миссис Бридлав. – Ни в малейшей степени, милая Кристин!.. «Пожалуй, правомерно ожидать от столь преуспевающего предприятия, как ваше, пожертвование в размере двух с половиной тысяч», – заявила я, но при этом, само собой, подмигнула ювелиру. Он понял, о чем речь, и заметил: «Можете мечтать о каких угодно суммах. Я, знаете ли, не обязан платить. Нет такого закона, который вынуждал бы меня вносить в общественный фонд хоть цент против моей воли». – Миссис Бридлав поставила стакан с чаем на стол и вытерла глаза кончиком носового платка. – «Вы так думаете, мистер Пейджсон? – возразила я. – Вы и впрямь так думаете?» А он мне: «Не только думаю, но знаю наверняка!» Тут уж пришлось растолковать ему, как мы работаем с подобными случаями. Мы помещаем их в папку «Труднодоступные пожертвования», и за дело принимаются наши волонтеры. Я пояснила: «Сперва мы отправим к вам группу прошлогодних дебютанток – девушек, которые во имя благотворительности готовы на любые подвиги. Им будет велено рыдать на вашем прилавке, умоляя расщедриться, – конечно, желательно в тот момент, когда в вашей мастерской полно клиентов. Если же это не поможет, придется призвать старую мисс Минни Прингл – специалиста по уговорам, если можно так выразиться». И как только всплыло имя мисс Минни, голубушка, я поняла, что загнала старика в угол.

Тут миссис Бридлав прервала повествование, пояснив: поскольку Кристин еще не имеет удовольствия знать мисс Прингл, у нее многое впереди. Мисс Минни обладает пронзительным, как самый острый нож, оглушительным и монотонным, как береговая сирена, голосом, а также чуткостью носорога и стойкостью каймановой черепахи. И вообще Минни – самая воинственная старуха в городе, хуже самой Моники…

– Я поняла, что старый мистер Пейджсон дрогнул, – продолжала миссис Бридлав, – однако он предпринял ложный маневр: «Я ничуть не боюсь Минни Прингл. Мне эта женщина даже по душе. Будем рады видеть ее у нас в мастерской в любое время». Пришлось объяснить ему, как поступит Минни: застынет как вкопанная на пороге мастерской и напомнит ювелиру, а заодно и его клиентам, что, хоть ему и принадлежит процветающее дело, эта маленькая золотая жила, сим он обязан отнюдь не собственным усилиям, а благоволению Всевышнего. Именно Всевышний даровал мистеру Пейджсону приличную, благоденствующую фирму; но тот же Всевышний всегда готов наслать на него громы и молнии, лишив преуспеяния, если старикан не откажется выполнять свой гражданский долг и делать взносы в местный благотворительный фонд.

– Неужто вы способны наслать на беднягу такую фурию? – изумилась Кристин.

– Конечно, нет, милочка! – фыркнула миссис Бридлав. – Если я проверну подобную штуку, Эмори утопит меня в ванне. У меня и в мыслях не было прибегать к помощи Минни. Но бедный мистер Пейджсон, как и вы, не знал, что я всего лишь подтруниваю над ним. Видите ли, у меня репутация эксцентричной особы, а это немалое преимущество при общении с окружающими, уверяю вас. Эксцентричных людей боятся: никогда нельзя знать наверняка, в какую сторону их занесет и что они еще выкинут. Итак, закончу свою утомительную историю. Я вышла из мастерской, бросив через плечо: «У меня кое-какие дела, но ровно в двенадцать тридцать я вернусь. Нисколько не сомневаюсь, что к тому времени кулон будет готов».

– И кулон был готов? – засмеялась Кристин.

– О, моя милая! Моя милая, простодушная маленькая Кристин! Ну конечно, он был готов!

Моника открыла кошелек и достала украшение. Его почистили, застежку исправили, гранат заменили бирюзой. На обратной стороне сердечка красовалась затейливая монограмма «Р. Х. П.». Миссис Бридлав вручила кулон Кристин и весело продолжала рассказ. Добившись своего, почтенная дама стала терзаться угрызениями совести из-за того, что шантажировала милейшего мистера Пейджсона. Потом она вспомнила, что больше всего на свете ювелир любит кокосовые торты. Однако он чрезвычайно привередлив: ему нравятся лишь торты из свежих кокосов, а не из тех безвкусных усохших плодов, которые привозят к нам в ящиках. Ему нравится, когда кокосовое молоко смешивают с заварным кремом, а перед самым выпеканием добавляют маленькие кусочки свежего кокоса, сверху посыпают кокосовой стружкой и подрумянивают в духовке при очень высокой температуре. Мистер Пейджсон поведал все это Монике несколько лет назад и добавил, что, когда миссис Пейджсон была жива, она пекла ему именно такое лакомство, но после ее смерти он ни разу не пробовал приличного кокосового торта, ведь в нынешнем поколении торопыг и любительниц легких путей никто не возьмет на себя такие хлопоты.

Миссис Бридлав раскрыла хозяйственную сумку и вытащила оттуда большой косматый кокосовый орех.

– Я заглянула к фруктовщику Деметриосу, – объяснила она, – и выбрала самый свежий кокос из тех, что у него были. Сейчас поднимусь к себе и испеку мистеру Пейджсону, этому милейшему человеку, торт его мечты. Старик этого еще не знает, но мое изделие будет намного вкуснее тех, которые готовила его жена, потому что, несмотря на нежные воспоминания мужа, миссис Пейджсон была в лучшем случае посредственной кулинаркой. Старичок получит самый вкусный торт в его жизни. По части выпечки мне нет равных в городе, уж поверьте.

После ухода миссис Бридлав на Кристин опять навалилось недавнее уныние. Тем же вечером, поужинав, она сказала Роде:

– Меня весь день не оставляли мысли о медали. Я собираюсь вернуть эту вещь миссис Дейгл и попросить прощения за то, что ты ее украла.

– Я не крала медаль, мама. Зачем ты так? Клод продал мне медаль, я ведь говорила.

– Мне неизвестно, каким образом ты ее раздобыла, – устало промолвила Кристин, – однако я знаю, что награда досталась тебе не так, как ты рассказывала. Но даже если ты в самом деле одолжила медаль у Клода, нечестно оставлять ее себе навсегда.

Девочка пристально посмотрела на Кристин. В ее взгляде читался холодный, трезвый расчет, который она уже не пыталась скрывать от матери, поскольку та теперь слишком многое понимала.

– Но медаль не принадлежит миссис Дейгл, – возразила она. – Миссис Дейгл ее не выигрывала. У меня больше прав на эту награду.

Кристин обошла доводы ребенка молчанием и лишь сказала:

– Я уйду ненадолго. Хочу, чтобы до моего возвращения ты оставалась дома. Тебе ясно?

Сперва миссис Пенмарк собиралась взять Роду с собой, чтобы преподать ей наглядный урок чужого горя, но передумала, посчитав присутствие дочери неудобным и бесполезным. Положив медаль в сумочку, она отправилась к Дейглам одна, без предварительного уведомления.

Дверь опять открыл хозяин дома, однако на сей раз держался неуверенно. В нем сквозило напряженное беспокойство, и поначалу он не знал, как себя вести. Миссис Пенмарк успела это заметить и удивиться. Наконец мистер Дейгл потер руки и пригласил Кристин в гостиную. Там он резко развернулся и направился к жене, чтобы сообщить ей о приходе посетительницы. Из ее комнаты на противоположной стороне передней тотчас донесся звенящий истеричный голос миссис Дейгл:

– Зачем она опять здесь? Ты не догадался поинтересоваться? Мало боли и горя она нам причинила, чтобы снова заявляться сюда и тайно глумиться над нами? Эта дамочка притащилась, чтобы напомнить мне, что ее дочь жива-здорова, тогда как мой… – Голос несчастной почти сорвался на рыдание, и ее муж нервно забормотал:

– Прошу тебя, Гортензия! Пожалуйста! Она может тебя услышать.

– И пускай! – выкрикнула миссис Дейгл. – Пускай слышит! Какая разница? – Затем, слегка понизив голос, она устало бросила: – Скажи ей, чтобы убиралась. Мы не желаем ее видеть, пусть немедленно отправляется домой.

Мистер Дейгл вернулся в гостиную и извиняющимся тоном произнес:

– В последние дни Гортензия не в себе. Надеюсь, вы понимаете. Она досадует на каждого, кто счастливее ее, – а значит, видит бог, на всех людей в мире. После смерти Клода жена вела себя очень неблагоразумно и сейчас находится под наблюдением врача. Он и сегодня приходил. – Затем, понизив голос, мужчина добавил: – Мы беспокоимся о ней.

Миссис Пенмарк понимающе сжала ему руку и направилась к двери, но в этот момент в гостиную выскочила миссис Дейгл. Глаза у нее покраснели и опухли, на раздутое и воспаленное, словно после укуса какого-то ядовитого насекомого, лицо падали влажные пряди волос. Она заключила Кристин в объятия и воскликнула:

– Не уходите! Раз уж вы здесь, оставайтесь. – Несчастная женщина шумно всхлипнула, уткнувшись головой в плечо гостьи. – Хорошо, что вы к нам выбрались. Меня так порадовал ваш предыдущий визит. Я часто говорила об этом мужу. Если не верите мне, спросите его, и он подтвердит. Приятно, что вы заглянули еще разок. Я так и сказала: надеюсь, миссис Пенмарк зайдет опять. – Наконец, выпустив гостью из объятий, миссис Дейгл села на диван. – Подойдите, сядьте рядом, Кристин. Можно называть вас по имени? Я прекрасно понимаю, что вы принадлежите к более высоким слоям общества, чем я. У вас наверняка был дебют и прочие радости, но, может, вы не прочь разок со мной пообщаться? Знаете, я ведь работаю в салоне красоты. Мне всегда казалось, что Кристин – благородное имя. «Гортензия» звучит грубо, верно? Когда я была ребенком, другие дети распевали песенку собственного сочинения с такими словами: «У маленькой Гортензии огромные претензии. Нос задирает, а звезд с неба не хватает». – Женщина вздохнула и вытерла слезы. – Знаете, какими гадкими порой бывают дети?

– Гортензия! Гортензия! – вмешался ее муж и, обращаясь к Кристин, повторил: – Моя супруга не в себе. Она находится под наблюдением врача.

– Вы так привлекательны, Кристин, – продолжала миссис Дейгл. – Правда, блондинки быстро увядают. У вас изысканный вкус в одежде, но вы наверняка купаетесь в деньгах и можете позволить себе любые обновки. В детстве я надеялась: вот вырасту и буду похожа на таких, как вы, но моя мечта, конечно, не сбылась. – Ей что-то смутно припомнилось, и она усмехнулась невпопад. – Я ходила к мисс Октавии Ферн по поводу смерти Клода, только она не сообщила мне ничего, что я не прочла бы в газетах и не услышала по радио. Но она хитрюга, эта мисс Октавия! Твердо решила помалкивать и, будьте уверены, так и сделала. Думаю, мисс Октавия знает больше, чем говорит. Во всей этой истории, как я не раз говорила мужу, есть нечто странное. Мистер Дейгл женился довольно поздно, ему было за сорок. Но и я уже не была, что называется, неоперившимся птенчиком.

– Пожалуйста, Гортензия, перестань! Давай я отведу тебя обратно в постель, и ты отдохнешь, – снова вставил муж.

– Во всей этой истории есть нечто странное, Кристин! – многозначительно повторила миссис Дейгл и, под влиянием внезапного порыва, добавила: – Я слыхала, ваша маленькая дочурка была последней, кто видел Клода живым. Не могли бы вы расспросить ее о моем сыне и передать мне ее слова? Может статься, девочка припомнит какие-нибудь мелочи. Даже самые пустячные. От мисс Октавии правды не дождешься, я уже смирилась.

– Мисс Ферн рассказала тебе все, что знала, Гортензия. Перестань считать ее врагом.

– Она меня презирает. Ей известно, что у моего отца был всего лишь небольшой фруктовый киоск на улице Святой Сесилии, рядом с пристанью. – Заметив, что Кристин собирается возразить, миссис Дейгл зажала рот гостьи влажной ладонью и добродушно сказала: – Да-да, она меня презирает. Не пытайся ее оправдывать. Я не дура. Но даже если она презирает меня не по причине бедности отца, тогда за то, что я работаю в салоне красоты. Они с сестрами нередко к нам наведываются. И знаете что, миссис Пенмарк? Мисс Бёрджесс красит волосы. Ее удар хватил бы при одной мысли о разоблачении, но я вас не обманываю. Она красит волосы, вот так!

Кристин обняла исстрадавшуюся женщину, закрыла глаза и подумала: «Только бы не выдать сейчас свои эмоции! Только бы дотянуть до дома, где никто меня не увидит!»

Мистер Дейгл закурил и бесцельно прошелся взад-вперед по комнате, поправил вазу, выровнял картину на стене, провел пальцами по бисерной бахроме, паутиной свисающей с безобразных ламп.

– Гортензия не в себе, миссис Пенмарк, – в который раз повторил он. – Вы должны ее извинить. – И, обращаясь к жене, умоляюще проговорил: – Если ты вернешься в постель, миссис Пенмарк какое-то время посидит с тобой и подержит тебя за руку.

Миссис Дейгл направилась к себе в спальню со словами:

– Правда? Вы правда посидите со мной, Кристин? – И она застенчиво заметила: – Вы носите совсем простые фасоны, но они вам очень к лицу. А вот мне простые наряды не идут. Бог весть почему… Знаю, все матери превозносят своих детей, потешая окружающих, но Клод был настоящим умницей. Чудесный, милый мальчуган! Постоянно признавался мне в любви. Говорил, что вырастет и возьмет меня в жены. Я обычно смеялась и возражала: «Ты забудешь меня задолго до того, как станешь взрослым. А когда вырастешь, найдешь себе девушку покрасивее и женишься на ней». – Миссис Дейгл постепенно повышала голос, и когда она вошла в спальню, поддерживаемая мужем и миссис Пенмарк, то уж почти кричала. – Знаете, что Клод тогда ответил, Кристин? Он сказал: «Нет, ни на ком другом я не женюсь, потому что в целом мире нет девушки красивее и милее тебя! Если не веришь, спроси у нашей кухарки». Кухарка в тот момент оказалась рядом, она все слышала и смеялась вместе со мной. У него на руках были синяки, а на лбу – странное пятно в виде полумесяца, которое в похоронном бюро замазали гримом. Судя по всему, перед смертью у него шла кровь. Так считает мой врач, который его осматривал. Он сказал, что, по-видимому, на лбу выступило немного крови, но вода ее смыла. – Затем, отвернувшись и уткнувшись лицом в подушку, несчастная дико взвыла: – Что стало с медалью за чистописание? Где она сейчас? Я имею право знать, и, пожалуйста, не пытайтесь меня утихомирить! Я мать этого мальчика, и если я выясню, что случилось с медалью за чистописание, которую он получил, то наконец пойму, что произошло с Клодом! Почему кто-нибудь не найдет медаль и не принесет ее мне? Тогда я буду знать точно. – Она рухнула на край кровати. – Мне невдомек, зачем вы явились сюда без приглашения, миссис Пенмарк. Но если хотите мне угодить, будьте любезны покинуть мой дом.

– Гортензия не в себе, – повторил мистер Дейгл.

Миссис Дейгл попыталась смахнуть со лба спутанные пряди.

– Я невыносима! Совершенно невыносима!

– Гортензия находится под наблюдением врача, – снова пробормотал ее супруг.

Когда Кристин вернулась домой, медаль все еще лежала у нее в сумочке, Рода тихо сидела под лампой и читала книжку. Увидев расстроенное, несчастное лицо матери, она почувствовала ее невысказанный упрек и суровое осуждение. Малышка задумчиво прищурилась, гадая, что такого мама могла сказать миссис Дейгл и что, в свою очередь, та ей ответила. Она встала, улыбнулась, вскинула голову и хлопнула в ладоши (девочка где-то подсмотрела эту очаровательную пантомиму).

– Что ты мне дашь, если я подарю тебе корзину поцелуев? – спросила она.

Но Кристин не ответила, и Рода, почуяв неладное, тут же бросилась к матери, обвила руками ее талию и повторила:

– Что ты мне дашь, мама? Что ты мне дашь?

Кристин резко опустилась на стул, внезапно так ослабев, что ноги уже не держали, подхватила дочь на руки, прижалась щекой к ее щеке и простонала:

– О моя милая! О моя милая!

Но на вопрос ребенка не ответила.

Иснова миссис Пенмарк столкнулась с трудностями в засыпании; она так и слышала рассказ миссис Дейгл о преданности сына, ее то чересчур пронзительный, то слишком хриплый голос; слышала, как несчастная с отчаянной одержимостью рассуждает о загадочных обстоятельствах гибели мальчика. Наконец Кристин заснула, и ей привиделся кошмар, слишком страшный, чтобы остаться в памяти. Однако на следующий день, когда она пробудилась, на ковре чертило тонкие узоры солнце, вокруг раздавались привычные утренние звуки, и молодая женщина немного успокоилась. А затем, словно забытый ночной кошмар напомнил ей о забытом желании, она вдруг осознала, что хочет – и с самого начала хотела – наведаться в поместье Бенедикт, чтобы своими глазами увидеть лес, дом, залив и старый причал.

В девять часов Кристин позвонила мисс Октавии Ферн, и та заявила, что отлично ее понимает. Она охотно поедет вместе с миссис Пенмарк и по такому случаю выступит в роли проводника. Мисс Ферн предложила отправиться в Бенедикт на следующий день, и женщины договорились, что миссис Пенмарк подхватит пожилую даму в десять часов у ворот школы. Положив трубку, Кристин подумала: «Рода, в отличие от большинства детей, никогда не бывает непослушной, не ленится и не дерзит. У нее много положительных качеств. Если бы не эта ее черта, этот странный изъян в характере!»

Потом она сидела у окна и дожидалась почтальона, надеясь, что тот принесет письмо от Кеннета. В положенное время мистер Крикмосс показался из-за угла, и соседка Пенмарков, миссис Форсайт, которая, очевидно, тоже ждала почтальона, встретила его на мощеной дорожке, ведущей к подъезду.

– Есть какие-нибудь известия о вашем сыне, который пропал в Корее? – спросила она.

– Нет, мэм. Пока ничего. Нам остается только надеяться.

– Ждать новостей – это такое мучение, мистер Крикмосс. Как же я вам сочувствую! Я молюсь за вашего мальчика с тех пор, как его объявили пропавшим без вести.

– Я это ценю. Вы настоящий друг.

– Порой бывает трудно понять, почему в мире так много боли и жестокости. Однако нам всем приходится с ними сталкиваться.

Почтальон заметил, что есть два способа справиться с испытаниями: можно настроиться на страдания, а можно надеяться на счастье.

– Я предпочитаю верить в лучшее, пока не доказано обратное, – сказал он. – Буду смотреть на вещи оптимистически и повторять, что все закончится так, как я хочу.

– Безусловно, это правильнее, чем видеть будущее в черном цвете.

– Помню последнюю мировую войну, когда мне приходилось доставлять похоронки своим знакомым. Обязанности тяжелее у меня никогда не было, но я постоянно твердил себе: «Кто-то должен этим заниматься – наверное, именно я». Но, думаю, сейчас такое было бы мне не по силам.

Почтальон ушел, и, когда миссис Форсайт вернулась к себе в квартиру, Кристин забрала из почтового ящика долгожданное послание. Она с нетерпением пробежала его глазами. Муж подробно рассказывал о своих командировочных хлопотах – тех, с которыми уже покончил, и тех, что еще оставались. Он скучал по Кристин и Роде сильнее, чем мог передать. Его единственным желанием было как можно быстрее разделаться со служебным заданием и вернуться к семье.

Внимательно прочтя письмо, миссис Пенмарк отправилась к себе в спальню и стала рассматривать фотографию Кеннета на туалетном столике, где он был заснят во флотской форме, таким, как в их первую встречу. У него были темные, коротко стриженные волосы; карие глаза смотрели на мир с наивным энтузиазмом, что Кристин считала невероятно трогательным и милым. У нее внезапно возникло страстное, почти невыносимое желание увидеть мужа, услышать его ласковый смех, очутиться в его объятиях. Она протянула руку, коснулась пальцем гладкой, загорелой щеки Кеннета на снимке, и сердце ее опять наполнилось счастьем разделенной любви, а в памяти всплыли нежные и глупые тайные радости, которые они познали вдвоем. Но поскольку супруги пока не могли быть вместе, молодая женщина с сожалением отвернулась от фотографии и снова взялась за шитье Родиных школьных платьев.

Однако вскоре Кристин обнаружила, что ей совсем не до платьев, ибо мысли продолжали вращаться вокруг других вещей. Поставив на стол пишущую машинку, она напечатала еще одно длинное письмо мужу. В нем миссис Пенмарк поведала о глубине своих опасений, которые пока подкреплялись лишь очень сомнительными фактами, но тем не менее настойчиво продолжали ее терзать. Она рассказала о том, как нашла медаль, и о том, как уклончиво отвечала Рода на ее вопросы. Отчиталась о своем втором визите к Дейглам. Упомянула о почтальоне, чей сын пропал без вести в Корее. Впредь она собиралась решительно следовать завету мистера Крикмосса и тем же образом реагировать на обстоятельства, которые не в силах изменить: она отбросит сомнения; настроится на счастье, а не на горе. Кристин писала: «Я сохраню эти письма, которые не могу отправить тебе, любимый. Когда ты снова будешь рядом, а все мои опасения окажутся вздором, быть может, мы вместе перечитаем эти листки. Тогда ты заключишь меня в объятия, посмеешься над моими нелепыми, безрассудными страхами и твой милый, ласковый голос вынесет приговор моему воспаленному воображению…»

Кристин продолжала печатать. В нынешнем душевном смятении, писала молодая женщина, она невольно пытается обратиться за утешением к некой более могущественной силе. Не будучи религиозной в общепринятом смысле, Кристин всегда верила в силу, которая когда-то создала мир и доныне управляет им. Она предпочитает рассматривать эту силу как благодетельную. Теперь ей очевидно, что раньше ее отталкивало и удерживало от церкви не что иное, как стремление духовных институций изобразить Бога в человеческом обличье, применить к нему представления людей о самих себе, приобщиться к Его могуществу посредством утомительных обрядов, смешать законы Божьи с правилами, придуманными человеком для собственной безопасности…

Миссис Пенмарк писала:

Закончив письмо, Кристин опять убрала его в стол и заперла ящик. Подошла к окну и некоторое время стояла там, прижав ладони к щекам, после чего с облегченным сердцем принялась хлопотать по дому. Дальше она взялась за утреннюю газету. На первой полосе был помещен длинный репортаж о деле, которое тогда рассматривалось в суде и о котором газета уже сообщала, поскольку некоторые из фигурантов были известны в городе. Обычно Кристин подобными материалами не интересовалась и не читала их, но сейчас проштудировала статью целиком. Речь в ней шла о некоем Хобарте Л. Пондере, обвиняемом в убийстве жены из-за страховки.

Едва молодая женщина дошла до конца репортажа, как явилась миссис Бридлав, чтобы немного поболтать. Она вошла в гостиную, положила на стол какую-то книгу и заметила:

– У вас усталый и бледный вид, голубушка. Вы кажетесь рассеянной. Что вас тревожит?

Миссис Пенмарк объяснила, что это, вероятно, из-за дела Пондера, о котором она только что читала. Соседка, словно только и дожидалась, когда прозвучит имя преступника и развяжет ей язык, объявила, что некогда знала мать Хобарта Пондера. У той было двое сыновей: старший, Хобарт, которого сейчас судят за убийство, и его брат Чарльз. Казалось, беды преследовали Хобарта с самого рождения. Когда ему было лет семь или восемь, он случайно запер Чарльза в старом ле́днике и забыл о нем.

Кристин попыталась сменить тему:

– А что за книгу вы принесли? Для Роды?

– Это иллюстрированное издание «Робинзона Крузо». Оно принадлежало Эмори в детстве. Брат счел, что Рода может им заинтересоваться.

Однако отвлечь гостью от истории Пондеров было невозможно, и она продолжала рассказ. Бабушка Хобарта по материнской линии, которая жила с дочерью после того, как та вышла замуж за мистера Пондера, была загадочным образом убита клюшкой для гольфа, принадлежавшей юному Хобарту, в то время четырнадцатилетнему подростку.

Миссис Пенмарк сделала еще одну попытку:

– В детстве я обожала «Робинзона Крузо». Уверена, что Рода тоже его полюбит.

– А когда Хобарту исполнилось двадцать, – неумолимо гнула свое миссис Бридлав, – его отец повесился в гараже. Все это до крайности неопределенно, и, похоже, до сих пор никто не знает правды. Потом внезапно скончалась мать Хобарта. Говорили, что от приступа несварения желудка. А теперь эта ужасная история с его застреленной женой! – Моника вздохнула и с подозрением спросила: – Но с чего вдруг вы взялись штудировать так нелюбимые вами статьи об убийствах?

На следующее утро миссис Пенмарк оставила дочь у миссис Форсайт, сказав, что заберет ее сразу по возвращении из Бенедикта. Рода, захватившая с собой «Робинзона Крузо», вышла на выступающий из наружной стены пухлым полумесяцем мраморный балкончик, села и углубилась в чтение. Но почти сразу услышала голос Лероя, который посмеивался и тихонько бубнил себе под нос. Девочка перегнулась через перила и увидела, что дворник стрижет под балконом куст душистой оливы.

Джессап не поднял взгляда, но, почуяв, что привлек внимание ребенка, одним уголком рта проговорил:

– Сидит себе на маленькой галерейке миссис Форсайт, читает книжку и кажется прелестной и наивной. С виду будто и мухи не обидит. Ей удается дурачить своей ангельской невинностью, которую она умеет напустить на себя в любой момент, других людей, но не меня. Не меня! Лероя она ни за что не проведет!

Рода взирала на дворника сверху вниз безо всякого выражения, а потом опять вернулась к книге, словно Джессап ей наскучил.

Лерой ухмыльнулся и тихонько продолжал:

– С умным человеком ей разговаривать не хочется. Она предпочитает общаться с простофилями, которых легко облапошить, вроде своей мамаши, миссис Бридлав и мистера Эмори.

Рода закрыла книжку, заложив страницу указательным пальцем, и бросила склочнику:

– Стригите свой куст и помалкивайте. Вечно вы болтаете глупости.

Лерой покосился на девочку, наткнулся на ее ледяной взгляд, запрокинул голову, прижал секатор к грязному комбинезону, будто разыгрывал сцену под балконом из старинной пьесы, и заявил:

– До сих пор я сильно отставал от событий, но теперь раскусил вас, мисс! Я слыхал о вас кое-что не слишком приятное. Якобы вы набросились в лесу на того беднягу, малыша Клода, и всем трем сестрам Ферн пришлось оттаскивать вас от него. Чтобы справиться с вами, понадобились целых три взрослых человека! А еще я слыхал, будто вы загнали мальчугана на причал, так он был напуган.

Рода наконец отложила книгу и полностью переключила внимание на дворника.

– Если будете врать, как сейчас, то после смерти не попадете на небеса.

– Я много чего слыхал, – упорствовал Лерой. – Потому что прислушиваюсь к тому, что говорят люди. Они вечно тараторят без умолку и никому словечка вставить не дают. А я слушаю. И много чего узнаю́. Вот почему я такой умный, а вы такая бестолковая.

– Люди без конца врут, – парировала Рода. – А вы, по-моему, больше всех.

Дворник широким патетическим жестом выбросил секатор вперед.

– Я знаю, что вы сделали с тем мальчишкой, когда загнали его на причал. Знаю. Можете дурачить остальных, но меня вам не облапошить, потому что я не идиот. Я вас раскусил, мисс. Впредь вам стоило бы получше ко мне относиться.

– Ну и что я, по-вашему, сделала?

Лерой резким движением опустил секатор.

– Вы подобрали палку и ударили его, вот что вы сделали! Вы ударили его, мисс, потому что он не отдал вам ту медаль, которую вы выпрашивали. Я на своем веку навидался маленьких паскудниц, но вы самая дрянная из них.

Рода оперлась ладонями о мраморную балюстраду балкона и бросила в ответ:

– Вы врун. Это всем известно. Никто не верит ни единому вашему слову.

– Хотите знать, что вы сделали после того, как ударили паренька? Хорошо, я скажу вам, что было дальше. Вы сорвали с его рубашки медаль. А потом столкнули милого малыша в воду, прямо на сваи.

Дворник мысленно рассмеялся и подумал: «Вот я и заставил девчонку выслушать меня. И не на шутку испугал ее». Рода воззрилась на него сверху вниз, с показным изумлением распахнув ясные, блестящие карие глаза.

– Я побоялась бы так безбожно врать, – чопорно процедила она. – Мне было бы страшно прогневить Бога.

– Не пяльтесь на меня с невинным видом, мисс Рода, напрасный труд. Я не такой остолоп, как прочие. Вам не…

Но в этот момент на балкон вышла миссис Форсайт. Лерой тотчас опустился на колени и принялся усердно стричь куст.

– Кто с тобой разговаривал, Рода? – осведомилась пожилая дама. Она глянула по сторонам, но никого не заметила. – Я была уверена, что слышала голоса.

– Я читала вслух сама себе, – ответила Рода, взяла книгу, раскрыла ее и добавила: – Люблю проговаривать текст вслух. Так лучше схватываешь прочитанное.

Лерой, который прятался под балконом, скрючившись у стены дома, беззвучно смеялся, восторгаясь собственной сметливостью. И маленькая негодница еще называет его вруном! Эта малявка способна без особых усилий обвести вокруг пальца любого человека в городе. Его фантазия насчет палки неожиданно попала в точку! Он сам поначалу не верил в свою байку: не настолько же он глуп, чтобы вообразить, будто у восьмилетней девочки хватит духу провернуть этакую штуковину. И все-таки мозгов ему не занимать! Не каждый умеет с наскоку состряпать такую историйку.

Когда голос миссис Форсайт затих и до дворника донесся стук захлопнувшейся балконной двери, Джессап осторожно распрямился и прошептал:

– Вы знаете, что я говорю истинную правду. И что я уже во всем разобрался.

Рода оперлась на мраморные перила и наклонилась вперед.

– Все, что вы говорите, – вранье. Вы постоянно врете, Лерой. Любой знает, что вы лжец.

– Это не я постоянно вру, – парировал Лерой, – а вы без конца говорите неправду.

После этого Рода со своей книжкой ушла в дом, положив конец гнусной «сцене под балконом», а Лерой опять принялся подрезать ветки душистой оливы с таким воодушевлением, будто возился не с кустом, а с ребенком.

Миссис Пенмарк припарковалась у ворот школы Ферн, и мисс Октавия, караулившая ее сквозь жалюзи, вышла на крыльцо. По пути женщины молчали либо обсуждали вещи, ни в малейшей степени не интересовавшие ни одну из них, а когда въехали в Бенедикт и покатили по длинной аллее, обсаженной вечнозелеными дубами и азалиями, мисс Ферн сказала:

– Пока вы здесь, вам непременно следует взглянуть на наши олеандры. Они очень старые. Изначально мой дед высадил их в качестве живой изгороди, чтобы отделить наш участок от дороги, но теперь они выросли и стали похожи на деревья. Как видите, в это время года олеандры в пышном цвету.

Когда обе женщины вышли из машины, мисс Ферн сообщила, что накануне вечером звонила прислуге в поместье и ланч подадут в полдень. Еда будет совсем простая: омлет с крабами, слойки, салат из зелени и кофе со льдом. Октавия выразила надежду, что ее спутница любит крабовое мясо.

– Весной тут полным-полно крабов, – поделилась она. – Всего-то и нужно собрать их на мелководье рядом с пляжем. Однажды, когда я была в том же возрасте, что Рода, моему отцу пришло в голову соорудить в воде садок и разводить там крабов, чтобы подавать их к столу, когда сезон закончится, но затея оказалась такой же непрактичной, как и большинство отцовских начинаний. Видите ли, крабы, запертые в садке, съели друг друга раньше, чем достались нам.

Женщины прогулялись по поместью, подробно его осмотрев. Постояли на мосту, перекинутом через Затерянный ручей, полюбовались своими отражениями на спокойной черной воде, а после, услышав колокол к ланчу, вернулись в дом. После еды Кристин сказала, что, с позволения хозяйки, хотела бы сходить к причалу одна. Мисс Октавия любезно кивнула:

– Конечно-конечно. Если не возражаете, позднее я присоединюсь к вам. Хочу взять несколько черенков огненно-красного олеандра для одной городской подруги, которая обожает этот цвет. Ботаника – своего рода спорт, да и такого оттенка я больше нигде не встречала. Времени достаточно: у меня нет никаких планов на вторую половину дня.

Миссис Пенмарк дошла до края причала и в нерешительности застыла там; потом, памятуя, зачем пожелала оказаться тут в одиночестве, открыла сумочку, достала медаль за чистописание и бросила ее под сваи. В определенном смысле она виновата не меньше Роды, подумалось ей. При мысли о том, какой скрытной, какой бесчестной она стала, как пострадал под воздействием тревоги и угрызений совести ее характер, Кристин содрогнулась. Но сейчас такой способ избавиться от медали казался наилучшим, ибо после визита к Дейглам молодая женщина поняла, что никогда не сможет вернуть ее им. Наконец она тихо сказала себе, как бы оправдывая свой поступок:

– Рода – моя плоть и кровь. Мой долг – позаботиться о ее безопасности.

Кристин зашла в причальную беседку – шаткое строение, почти разрушенное ураганами, – и замерла там в задумчивости, пытаясь логически упорядочить мысли. Может, ее опасения оправданны, а может, и нет. Как точно узнать? Как удостовериться? Сомнение – страшная, разрушительная вещь. Каким бы ни был ответ, всегда лучше знать наверняка. Миссис Пенмарк села и в жесте полнейшего бессилия воздела руки.

Вскоре к ней присоединилась мисс Ферн с корзиной срезанных черенков. Женщины молчали, устремив взгляды на гладь залива, нарушаемую лишь кувырками черной кефали, что описывала длинные грациозные дуги над отходящей от берега песчаной косой. Наконец Октавия произнесла:

– Не хмурьте лоб. Вы намного красивее, когда улыбаетесь. Поверьте мне, ничто на свете не стоит того, чтобы хмуриться, не говоря уже о слезах.

– Не расскажете ли, что, по-вашему, произошло в тот день на пикнике? – попросила Кристин. – Как видите, я нервничаю и беспокоюсь.

– Я думала, вы знаете, – удивилась мисс Ферн. Затем, вытащив черенки и снова уложив их один за другим в корзину, она сказала, что, по ее мнению, мальчик, спасаясь от преследований Роды, прятался на причале, возможно, в этой самой беседке, где они сейчас сидят. Но Рода отыскала его, и Клод, увидев ее приближение, занервничал, попятился и свалился в воду.

– Да-да, я могу себе это представить, – вставила Кристин.

Клод, несмотря на кажущуюся субтильность, хорошо плавал, продолжала мисс Ферн, и Роде это, несомненно, было известно. Она имела все основания надеяться, что, очутившись в воде, мальчик доберется до берега. Откуда ей было знать, что именно в этом месте из воды торчат сваи? Дети, по мнению мисс Октавии, странные существа. Не следует судить о них по тем стандартам, которые применимы к взрослым. Дети зачастую мнительны и беспомощны. Вероятно, в тот момент, когда мальчик упал с причала, в Родиной головке появилась мысль, что мальчик испортит новую белую рубашку и ей за это попадет. Примерно в то же время ее окликнул сторож; она могла запаниковать еще сильнее и убежать на берег. Быть может, Рода остановилась вон за теми миртовыми кустами и стала наблюдать, но Клод не выплыл на берег, и она, в силу причудливой детской логики, скорее всего, решила, что мальчик спрятался под причалом, намереваясь ее напугать, поэтому поначалу ничего не предприняла. А дальше, когда было уже слишком поздно, разумеется, побоялась признаться в случившемся.

Мисс Октавия опустила корзину на пол, приставила ладонь козырьком ко лбу, устремила взгляд на синюю рябь залива и сказала:

– Раз уж вы ждете откровенности, замечу: по-моему, хуже всего, что Рода, очутившись в критической ситуации, дезертировала, точно трусливый солдат. Впрочем, немало настоящих солдат, людей куда более взрослых и мудрых, чем она, разбегаются при первом же выстреле.

Женщины встали и зашагали по причалу. Мисс Ферн под влиянием порыва взяла Кристин под руку.

– Я вам не враг. Не стесняйтесь обратиться ко мне за помощью.

– Меня очень напугала гибель мальчика, – призналась Кристин. – Я ужасно страдала и мучилась угрызениями совести.

Мисс Ферн заверила спутницу, что прекрасно ее понимает, однако что до угрызений совести, она едва ли имеет право давать советы другим, ибо ее саму всю жизнь глодало иррациональное чувство стыда. А ведь подобные терзания глупы и нелогичны: стыд, если взглянуть на него беспристрастно, на поверку оказывается лишь болезненной разновидностью гордыни. Впрочем, вполне естественно ожидать, что чувство вины имеется у каждого из нас, ибо на этой предпосылке основано наше развитие, само наше место в мире. Нас с детства учат, что естественные побуждения постыдны и унизительны, что человек сам по себе абсолютно порочен, что даже его появление на свет есть конечный результат тайного греха, который необходимо искупать и отмаливать. Нельзя не подивиться простодушию тех, кого шокировала легкость, с которой в иных странах схваченные коммунистами епископы, проповедники и кардиналы поддавались давлению и брали на себя любые злодейства и невразумительные провинности, вменяемые им похитителями: этих людей с колыбели приучали к признанию собственной греховности. По мнению мисс Октавии, поразительно не то, как быстро священнослужители каялись в немыслимых преступлениях, а то, насколько долго они крепились.

– Мне трудно судить. Я не интеллектуалка, – пожала плечами Кристин.

Дамы сели в машину, и мисс Ферн, развивая поднятую тему, заметила, что до тех пор, пока человек не постигнет бесконечность, эту загадочную аномалию безразмерной Вселенной, он не постигнет и природу Бога. Стремление смертных вроде нас самих каталогизировать деяния, устанавливать границы, приписывать Господу наши нравственные заповеди или даже определять Его природу она считает глупым и самонадеянным.

Кристин тем временем размышляла: «Я поверю словам Роды. Буду трактовать любые сомнения в ее пользу. Нет никаких резонов полагать, что между кончиной пожилой соседки в Балтиморе и гибелью маленького Клода есть нечто общее. Если я не хочу довести себя до нервного срыва, не остается ничего другого, кроме как положиться на свидетельство дочери».

Мисс Ферн продолжала спокойно рассуждать, время от времени прерывая себя на полуслове, чтобы указать на необычное дерево или какую-нибудь знакомую ей историческую достопримечательность. Она говорила:

– С чего мы взяли, что наши представления о добре и зле имеют хоть малейшее отношение к Богу? Почему мы так уверены, что Ему вообще внятны наши критерии и определения? Ведь в природе, в свирепых повадках животных нет ничего, что может навести на подобную мысль.

– Возможно, вы правы. Не знаю, – сказала Кристин.

– Однажды Моника Бридлав, произнося речь во время одного из своих сборов пожертвований, в шутку назвала меня «простодушной и романтичной уистлеровской матерью[7] в рядах школьных учительниц». – Мисс Октавия презрительно рассмеялась и поставила корзину на сиденье рядом с собой. – На самом же деле все ровно наоборот. Моника полагает, будто можно изменить сознание человека, лежа на кушетке и ведя бесконечные разговоры с другим человеком, нередко таким же потерянным, как и его пациент. В действительности ваша соседка гораздо доверчивее и романтичнее меня.

После обеда Рода попросила у миссис Форсайт разрешения посидеть в парке, и та позволила. Девочка взяла книгу и устроилась, как обычно, под гранатовым деревом. Едва она открыла нужную страницу, как в парк заявился Лерой, который не мог надолго оставить Роду в покое. Он притворился, будто метет дорожку у нее за спиной. Какое-то время он водил метлой по одному и тому же месту и наконец проскрипел:

– Вы вот сидите тут, читаете книжку и строите из себя умницу-разумницу. А сами-то, наверное, вспоминаете, как огрели того мальчугана палкой. Вы ведь об этом сейчас думаете? Поэтому у вас такой довольны и счастливый вид?

Рода скучающим, но снисходительным «взрослым» тоном отрезала:

– Подметайте себе дорожку и отойдите от меня. Я не желаю вас слушать. Вы вечно мелете чепуху.

Лерой отложил метлу в сторону и стал осматривать гранатовое дерево, фыркая и качая головой. Потом отломил сухую ветку, подошел к ребенку и, взвешивая обломок на ладони, невинно осведомился:

– Это палка размером примерно с ту, которой вы ударили Клода?

– Подметайте себе дорожку. Или разговаривайте с кем-нибудь другим.

– После того, как вы столкнули маленького Клода в залив, он попытался было выбраться на причал, но на сей раз вы так сильно стукнули его по рукам, что он волей-неволей разжал пальцы и утонул; но прежде вы еще раз хорошенько шарахнули его по виску, так что из раны хлынула кровь.

Рода огляделась в поисках закладки, так как не хотела портить свое имущество, загибая странички. Перед ней на дорожке валялось маленькое мягкое голубиное перышко. Она подняла его, обдула, чтобы смахнуть пыль, и заложила нужное место в книжке, после чего, пристроив книгу на скамью рядом с собой, спокойно уставилась на дворника.

– Прикидываетесь, будто не понимаете, о чем я толкую, – восхитился Лерой. – Да всё вы понимаете. Какой бы гадиной вы ни были, голова на плечах у вас, в отличие от прочих, имеется, вынужден признать. На лету схватываете, точно как я. Прямо скажу: вы не бестолочь, потому и не оставили чертову палку там, где кто-нибудь мог на нее наткнуться. О нет! Соображалка у вас работает. Убегая с причала, вы захватили орудие с собой, а когда очутились среди деревьев, где вас никто не видел, вышли к воде и хорошенько отмыли проклятую палку, а после выбросили в лесу, где никто ее не найдет.

– По-моему, вы ужасно глупый.

– Может, и глупый, но уж поумнее вас, – возразил Лерой. Он все больше наслаждался беседой. Маленькая вредина притворяется, будто ее не волнуют его слова, а на самом деле еще как волнуют! В глубине души она напугана, хоть и не желает этого признавать. – Сами вы глупая, а не я, – продолжал дворник, – ведь вы оказались настолько глупы, что решили, будто сумеете смыть кровь, но это невозможно.

– Почему невозможно?

– Просто невозможно, и всё. Сколько ни смывай, она все равно не смоется, во всяком случае окончательно. Это все знают, кроме вас. Вы бы тоже знали, кабы не мололи языком без продыху, а слушали, что говорят понимающие люди. – Лерой принялся усердно мести дорожку. – А теперь я скажу вам, что сделаю, если не начнете хорошо ко мне относиться. Я позвоню в полицию и велю поискать в лесу эту палку. И ее найдут. У полицейских есть так называемые палочные ищейки, которые способны найти любую штуку, если на ней есть кровь. И когда собаки притащат в зубах ту палку, которую вы так тщательно вымыли, воображая, будто начисто уничтожили следы, ее посыплют специальным порошком, и там проступит кровь того бедного мальчугана, изобличая вас в преступлении. Кора приобретет красивый лазурный оттенок, как яйцо малиновки. А потом полицейские…

Тут дворник быстро отвернулся, потому что увидел, что в парке появилась миссис Пенмарк, искавшая дочь, и теперь направляется к ним. Молодая женщина сразу почувствовала замешательство Лероя и обратилась к нему:

– Что вы наговорили девочке на сей раз? Чем вы ее донимаете?

Джессап, опершись на метлу, возразил:

– Я не сказал ей ничего предосудительного, миссис Пенмарк. Мы просто немного поболтали.

– Что он тебе сказал? – спросила Кристин у дочери. Рода встала, взяла со скамейки книжку и ответила:

– Лерой говорил, что мне нужно больше резвиться и играть. И что если я буду все время читать, то заработаю близорукость.

Но от миссис Пенмарк не укрылся холодный, злобный взгляд дочери, теперь же она заметила и торжествующую ухмылку, заигравшую на губах Лероя после слов ребенка. Кристин снова почувствовала, как в ней закипает гнев, но, справившись с дрожью в голосе и руках, объявила дворнику:

– Я требую, чтобы вы больше ни при каких обстоятельствах не разговаривали с Родой. Понятно?

Тот с наигранным изумлением и обидой распахнул глаза.

– Я ведь не сказал малышке ничего неподобающего. Вы сами слышали, что́ она вам ответила!

– Тем не менее я запрещаю вам разговаривать с Родой. Если будете снова цепляться к ней или к другим детям, я заявлю на вас в полицию. Уяснили?

Миссис Пенмарк взяла дочь за руку и, обойдя пруд с кувшинками, направилась к выходу. У калитки, пока Кристин распахивала тяжелую створку, Рода обернулась и устремила на Лероя тяжелый, цепкий, оценивающий взгляд. В ее глазах читалась популярная детская поговорка, выражение мудрое и очень глубокое: «Кто как обзывается, тот сам так называется».

Тем вечером после ужина Джессап снял ботинки и, посмеиваясь, рассказал жене о случившемся. Трое их детей сидели на скамейке под кустом гибискуса и нанизывали на травинки цветы «ночной красавицы», упираясь крепкими пальцами босых ног в утоптанную землю. Когда муж умолк, Тельма, понизив голос, чтобы не услышали дети, сказала:

– Я же велела тебе оставить эту девочку в покое, Лерой. У тебя будут крупные неприятности. Доиграешься до того, что здорово вляпаешься.

– Мне просто нравится дразнить эту маленькую негодяйку. Прежде мне не удавалось задеть девчонку за живое, но нынче я заставил ее выслушать меня.

– Ты нарываешься на неприятности, вот и все, что я могу сказать.

– Никаких неприятностей у меня не будет. Малышка Рода – большая умница. Она не ударится в слезы и не распустит язык. Она, конечно, злыдня, но котелок у нее варит.

Лерой умолк, улыбаясь, кивая и переваривая ужин. Вокруг витал странный запах с оттенком прели, определить источник которого было невозможно; так пахнут клумбы после дождя, подсыхающие в глубокой тени.

Тельма ушла в дом за банкой пива. Вернувшись на улицу, она сказала:

– Может статься, Рода на тебя и не донесет, но кто-нибудь вас услышит, как чуть не услышала сегодня миссис Пенмарк. И тогда у тебя будут проблемы. Представь, если мамаша заявит полицию, как грозилась. Тебя заберут в участок и выбьют тебе все зубы.

Лерой потянулся и, снисходительно усмехаясь, парировал:

– За кого ты меня, собственно, принимаешь? За идиота?

После поездки в поместье Кристин испытывала облегчение, как будто уверенность мисс Ферн рассеяла ее опасения, и в течение нескольких дней спокойно занималась повседневными делами: стряпала, шила, присматривала за ребенком и хлопотала по дому. Вместе с миссис Бридлав она побывала на скромной свадьбе, где обе всплакнули в носовые платочки; изучила в магазине старомодный жесткий волосяной матрас, который Кеннет хотел приобрести для своей кровати; сходила на танцевальный вечер, который устраивал для племянниц из Нового Орлеана финансовый директор фирмы, где работал ее муж. Молодая женщина твердо решила отбросить страхи, забыть о подозрениях, и, пока она была занята или общалась с другими людьми, ей это удавалось. Однако ночью, когда Рода засыпала и в доме становилось так тихо, что любые шорохи и скрипы казались громче и слышнее, миссис Пенмарк вновь начинали обуревать сомнения.

Однажды утром Кристин проснулась с отчетливой мыслью: если не приложить усилия и не взять себя в руки, то вскоре она, подобно миссис Дейгл, дойдет до нервного истощения. Тут ей пришло в голову, что нельзя и дальше прятать голову в песок, раз она сомневается в нормальности Роды и имеет веские основания подозревать у дочери криминальные наклонности. Если опасения имеют под собой почву, ее материнский долг – заняться самообразованием, взяться за книги и изучить проблему, которой она раньше старалась избегать, мужественно и со знанием дела встретиться лицом к лицу с любой, даже самой неприглядной действительностью. Затем следует по возможности исправить ситуацию, а в противном случае, вооружившись фактами, найти наилучший компромисс. Только благодаря знаниям она сумеет помочь дочери, благодаря осведомленности и пониманию подведет Роду к более приемлемому мировосприятию и общепринятым представлениям о жизни.

В голове автоматически вспыхнула мысль о Реджинальде Таскере и разговорах, которые они вели. Миссис Пенмарк хотела немедленно позвонить журналисту, чтобы обратиться за разъяснениями, но сомнения уже слегка подточили ее здравомыслие, и она побоялась, что Таскер догадается об истинных мотивах ее любопытства. Тогда, презирая себя за преступное двуличие, Кристин решила подступиться к делу иначе. Она устроит коктейльную вечеринку и в числе прочих гостей, в данный момент совершенно ее не интересующих, пригласит Реджи. Улучив момент, она останется с ним наедине и с мнимой непринужденностью, словно этот вопрос только что пришел ей в голову, попросит его посоветовать литературу о преступниках. Скорее всего, в подобных обстоятельствах Таскер не припишет ей никаких мотивов, кроме праздности ума, но, если он все-таки заподозрит неладное, придется солгать еще раз. Кристин скажет ему, что подумывает попробовать свои силы в написании романа, ведь Кеннет сейчас в отъезде и времени у нее хоть отбавляй.

Вечеринку назначили на последний день июня. Кристин договорилась, что Рода побудет у миссис Форсайт, живущей напротив, но девочка выразила желание ненадолго заглянуть домой, чтобы показаться маминым гостям. Кристин согласилась, и, когда приглашенные собрались, миссис Форсайт привела ребенка. Рода была в украшенном желтой вышивкой белом батистовом платье, которое мама сшила ей несколько дней назад, в белых туфельках и желтых носочках. Косички-баранки закреплялись сзади маленькими желтыми бантиками. Гости пришли в восхищение. Девочка улыбнулась своей чарующей робкой улыбкой и присела в реверансе, как учила миссис Форсайт. С торжественной сосредоточенностью, широко распахнув глаза, в которых не было ни капли лукавства, Рода выслушала комплименты, держась учтиво, с достоинством и серьезностью. Когда же миссис Форсайт объявила, что им пора уходить, малышка важно кивнула, мурлыкнула себе под нос, как довольная заласканная кошка, подбежала к матери и с просчитанной непосредственностью обняла ее, после чего, еще раз улыбнувшись и продемонстрировав всем единственную ямочку на щеке, скромно опустила взгляд, взяла миссис Форсайт за руку, доверчиво прильнула к боку соседки, будто ища защиты, и вместе с ней удалилась.

Когда ребенок ушел, а каждый из гостей получил свою долю внимания, миссис Пенмарк подошла к Реджинальду и объявила, что с тех пор, как он рассказал у Моники историю медсестры Деннисон, она все больше и больше присматривается к сфере его интересов и даже штудирует статьи о процессе Пондера. Затем, коснувшись руки журналиста, склонив голову набок и потупившись в знак признания его умственного превосходства, Кристин заметила, что никогда не стала бы читать столь шокирующие репортажи, если бы он не заразил ее любопытством. И не стыдно ему разгуливать по городу и развращать солидных замужних дам? Реджинальд ответил, что ему ни чуточки не стыдно. Напротив, это одна из тех вещей, которыми он будет похваляться в старости и непременно вставит в свои мемуары, не постеснявшись хорошенько преувеличить и приукрасить.

С балкона доносился громкий пронзительный голос одного из гостей, молодого интеллектуала:

– …Великого романиста, которому есть что сказать, не волнуют ни стиль, ни оригинальность изложения. Возьмем, к примеру, такого писателя, как Толстой. Я только что перечитал «Анну Каренину». Толстой не боится очевидного. Он изобилует банальностями. Вот почему его произведения пережили свое время…

Кристин продолжила:

– В прошлый раз, когда мы обсуждали преступников, речь зашла о злодеяниях, совершаемых детьми. Вы заявили, что дети нередко идут на серьезные правонарушения, и добавили, что знаменитые преступники почти всегда начинали в раннем возрасте. Честно говоря, верится с трудом. Вы говорили серьезно или просто разыгрывали меня, пользуясь моей наивностью?

– …Знаете ли, я не считаю, что у Толстого есть банальности. У Диккенса – да. Но у Толстого едва ли.

Реджинальд подтвердил, что говорил вполне серьезно. Есть один тип преступников, который особенно его занимает. Таскер специализируется на подобных людях и уже продолжительное время вырезает и сохраняет статьи о соответствующих уголовных процессах и делает выписки в целях всестороннего исследования данной разновидности. Среди преступников данного типа, явно выделяющихся на фоне остальных, поровну женщин и мужчин, что само по себе необычно. Такие, если они не слишком глупы и невезучи, заканчивают как серийные убийцы. Они никогда не руководствуются мотивами, которые обычно толкают на злодеяние человека вспыльчивого, но недалекого: не убивают из-за страсти, поскольку очевидно неспособны на страсть, из-за ревности, из-за попранной любви и даже из мести. Судя по всему, у них также совсем нет склонности к сексуальному изуверству. Эти душегубы лишают жизни лишь по двум причинам: ради наживы, поскольку всем им присуща неодолимая жажда стяжательства, и с целью устранения опасности, если таковая угрожает их благополучию.

– Весьма занимательно, – сказала Кристин. – Вы позволите мне взглянуть на ваши материалы? Обещаю обращаться с ними очень осторожно.

К ним, пробившись сквозь толпу гостей, подошла миссис Бридлав с бокалом мартини в руке. Она с минуту внимала их разговору с почти мелодраматическим изумлением и наконец порывисто воскликнула:

– Но, дорогая Кристин, что на вас нашло? С чего вдруг такая перемена?

– Сомневаюсь, что у моего интереса есть причина, – смущенно улыбнулась Кристин.

Миссис Бридлав снисходительно покачала головой, села между собеседниками и заявила:

– Причина всегда есть, дорогая Кристин. Все, что мы делаем, имеет под собой веские психологические основания, надо только уметь докопаться до них. – И добавила, на первый взгляд как будто некстати: – Когда я посещала психоаналитические сеансы у доктора Кеттлбаума, то вследствие положительного переноса, который наблюдался у меня в отношении этого бедняги, обычно являлась чуть раньше. Передо мной доктор принимал привлекательного молодого англичанина, с которым мы частенько встречались в приемной и, бывало, болтали, когда доктор Кеттлбаум в промежутке между двумя пациентами разговаривал по телефону и сеанс задерживался. Однажды этот молодой человек – я давно позабыла его имя, что тоже симптоматично, как вы скоро увидите, – сообщил мне, что считает меня необычайно привлекательной. И добавил: если бы не одна деталь, я была бы в его глазах идеалом. Видите ли, у него обнаружились странные пристрастия. Он признался, что любит только одноногих женщин, а у меня, увы, две ноги.

Реджинальд присвистнул и заметил:

– Ого, вот так поворот.

Моника продолжала:

– Я парировала: «Признаю, что вы тоже мне нравитесь. Пойду еще дальше и заявлю, что у вас самые красивые ресницы, которые я встречала у мужчин, но, если вы воображаете, что ради вас я готова отрезать себе ногу, вы жестоко ошибаетесь, мой дорогой, как хороши бы вы ни были!»

Реджинальд и Кристин дружно рассмеялись, а миссис Бридлав, тоже захихикав, вела рассказ дальше:

– Молодой джентльмен с причудливыми наклонностями воззрился на меня со свойственной британцам сдержанностью, доведенной ими до совершенства, и промолвил: «Уверяю вас, я на это и не рассчитывал».

– Но где же он находил одноногих женщин? – полюбопытствовала Кристин.

– Голубушка, мы с вами мыслим одинаково, – обрадовалась Моника. – Я тоже спросила его об этом, но он уставился на меня в полнейшем изумлении и переспросил: «Нахожу? Милая моя леди, проблема в том, как их избежать! Лондон, как вы наверняка заметили, кишит одноногими женщинами. Шагу не ступишь без того, чтобы на них не наткнуться».

Воцарилось молчание. Затем Кристин уточнила:

– Эта мораль предназначалась для меня? Взгляд натыкается на то, что ищет разум?

– Само собой! – подтвердила миссис Бридлав. И заявила, что всегда считала симптоматичным нежелание миссис Пенмарк воспринимать неприглядную или криминальную информацию. Иными словами, она рассматривает это явление как позитивное желание, спрятанное за негативной реакцией. На деле это означает, что какое-то время Кристин опасалась беспристрастно анализировать свое влечение к ненависти и разрушению, но ныне, когда тревожность улеглась, миссис Пенмарк наконец смогла честно заглянуть себе в душу. По большому счету Моника была довольна внезапным интересом Кристин к криминалу и новыми, более здравыми взглядами соседки. Они свидетельствовали о большей стабильности и зрелости, чем прежде.

Миссис Бридлав испытующе уставилась на приятельницу, и та, захваченная врасплох, предъявила заранее заготовленное объяснение своего интереса, которым нередко пользовалась и позднее. Втайне она давно мечтала написать роман, хоть и сомневается в перспективности затеи. И все же истории Реджинальда так свежи, так необычны – по крайней мере, ей так кажется, – что у нее возникло искушение использовать эти сведения в задуманной ею автобиографической книге, которая будет дополнена и подкреплена подробностями реальных дел. Тут миссис Пенмарк испуганно осеклась на полуслове, мысленно спрашивая себя: «Почему я сказала “автобиографической книге”? Как странно!»

Кристин ожидала, что миссис Бридлав поймает ее на проговорке, но, поскольку та молчала, молодая женщина встала, намереваясь заняться другими гостями. Тогда-то Реджинальд и предложил ей ознакомиться с собранными им материалами. Он составил целую подборку дел и вчерне распределил их по категориям. Его собственная книга, если он когда-нибудь за нее возьмется, будет основана исключительно на сухих фактах, так что конкуренции между ними не возникнет. Таскер осведомился, наметила ли Кристин сюжет будущего романа, проработала ли уже детали. Миссис Пенмарк отрицательно покачала головой: мол, она лишь решила, что роман будет о женщине – серийной убийце и о том губительном воздействии, которое ее жестокость оказывает не только на жертв, но и на выживших. Разумеется, это немного, но больше она пока ничего не успела придумать.

На следующее утро миссис Форсайт в качестве приятного сюрприза предложила сводить Роду в кафе на углу и угостить мороженым и содовой. Эта стройная высокая дама, приближавшаяся к семидесяти годам, с широкими бедрами и покатыми плечами, в свое время была изумительной красавицей – по словам миссис Бридлав, идеальной «гибсоновской девушкой»[8] – и до сих пор укладывала светлые, с седыми прядями волосы в прическу в стиле «помпадур», популярном в дни ее триумфальной молодости, разве что менее пышную и внушительную и более округлую. Благодаря тугому узлу на затылке ее шевелюра теперь напоминала подушку, придавленную пресс-папье. Пожилая женщина и ребенок вместе вышли из дому, и Рода тотчас заметила Лероя, поджидавшего ее у тротуара.

Дворнику неожиданно пришел в голову новый метод травли малышки, очередной способ продемонстрировать свою любовь-ненависть. Собственная идея показалась ему утонченной и одновременно остроумной. Он отправился в подвал и вытащил из капкана угодившую туда еще утром крысу. Повязав на шею дохлому грызуну бант, Джессап положил трупик в подарочную коробку, которую приберег с Рождества, обернул коробку цветной бумагой, обмотал рождественской лентой и стал дожидаться возвращения Роды.

Когда миссис Форсайт со своей подопечной подходили к дому, Лерой многозначительно подмигнул девочке и махнул рукой в направлении задворок, однако та проигнорировала его сигналы и осталась стоять на мощеной дорожке, словно ожидала более внятных разъяснений. Когда пожилая спутница Роды поднялась по ступенькам, остановилась и принялась шарить в сумочке в поисках ключей, Лерой подобрался поближе и тихонько промурлыкал, точно исполнял для малышки серенаду:

– У меня для вас чудный подарок! Чудный, прекрасный подарок! Прекрасный подарок, который я приберег специально для вас!

Рода кивнула; дворник юркнул в подвал и встал за дверью, где его не было видно. Очень скоро туда же явилась и девочка, и Лерой сообщил ей шепотом, в котором не было ни малейшей необходимости, ведь рядом никого не было и его никто не мог подслушать:

– Я решил, что мы с вами должны подружиться. Поэтому приготовил вам подарок, надеясь загладить гадости, что наговорил вам раньше. Как только я увидел вещицу, о которой толкую, то сразу подумал о вас. И сказал себе: «Эта штуковина определенно напоминает мне о Роде Пенмарк».

– Что там, Лерой? Что за подарок?

– Посмотрите. Просто откройте коробку и загляните внутрь.

Девочка открыла коробку. Потом подняла голову и устремила на обидчика невидящий взгляд. Лерой зашелся смехом и рухнул на скамейку, обессиленный собственным остроумием; но смеялся он тихо, словно они с Родой участвовали в тайном заговоре, который нельзя раскрывать.

– Знаете, что напоминает мне ваш подарок? – спросил дворник, отдышавшись. – Мертвого Клода в гробу. – Он умолк, ожидая от ребенка ответа, но, так и не дождавшись, продолжал: – Сперва я хотел преподнести вам благоухающие цветочки, но у меня не было времени сходить на кладбище и украсть их с Клодовой могилки.

Рода встала, но Лерой схватил ее за руку и удержал.

– Скажите-ка мне одну вещь, коль скоро мы снова подружились. Вы уже нашли ту палку, которую так старательно отмывали от крови? Если нет, советую поторопиться. Я могу опять рассердиться на вас и послать на поиски полицейских.

В тот же день в квартиру Пенмарков наведался Реджинальд, чтобы передать Кристин обещанные материалы. К каждой папке прилагалось краткое описание содержимого и в большинстве случаев также комментарии самого Таскера. Когда Реджи ушел, а Рода отправилась в парк почитать, Кристин взяла одну из папок с пометкой: «Простые случаи. Малолетние преступники. Не слишком смышленые, пойманы быстро» – и ознакомилась с тремя делами.

Шестнадцатилетний Рэймонд Уолш застрелил своего младшего друга из-за нескольких долларов. Юные Бьюла Ханникатт и Норма Джин Брукс убили фермера, который свел с ними дружбу, ради двух долларов из его кармана. Милтон Друри прикончил и сжег собственную мать, чтобы забрать деньги, которые та носила при себе.

К папке с материалами по этим простым и, так сказать, относительно безобидным делам была приложена заметка, написанная рукой Реджинальда. Малолетние душегубы, писал он, действовали в высшей степени неумно; все они пойманы молодыми, на заре потенциальной криминальной карьеры. Таскер полагал, что движущей силой в данных случаях послужила алчность, своего рода общий знаменатель для интересующей его разновидности преступников. Никто из юнцов не имел ни малейшего представления о человеческой морали, не понимал, что такое преданность, привязанность, благодарность, любовь; все они были закоренелыми эгоистами, холодными и беспощадными. Пожалуй, в этих простых «детсадовских» примерах, как отмечал журналист, легче разглядеть общие черты типа, чем в более сложных случаях, рассматриваемых далее.

Миссис Пенмарк вздохнула, закурила и отложила папку, оставив прочие дела непрочитанными. Она подошла к окну, встала коленями на подоконное сиденье и долго смотрела на безмятежную улицу и деревья, сверкавшие под знойным июльским солнцем. Затем, вернувшись на прежнее место, опять принялась за чтение. Следующими шли дела более опытных злоумышленников, которые, вероятно, были умнее представителей первой группы, но ненамного. Во всяком случае, какое-то время им везло, и они имели возможность совершенствовать свои методы, прежде чем попались.

Тилли Климек из Иллинойса из-за страховки отравила пятерых мужей. Хьюстон Робертс из Миссисипи убил двух жен и одного из внуков ради наживы, которую принесла ему их смерть. Он пытался убить и вторую внучку, но та выжила, и его поймали. Дэйзи де Мелкер из Южной Африки из корыстных побуждений сделалась серийной отравительницей. В конце концов ее казнили за убийство родного сына, которого она застраховала на пятьсот долларов.

Наконец миссис Пенмарк заперла папки в столе, подошла к окну и позвала дочь обедать. Рода не спеша вышла из парка, но, едва она миновала дверь в подвал, оттуда высунулась голова Лероя.

– Когда полицейские найдут палку и заставят ее поголубеть, вас посадят на электрический стул. И будут медленно-медленно поджаривать. Видели, как ваша мамочка жарит бекон и наблюдает за его корчами? Такой же вид будет на электрическом стуле и у вас. Вы вся подрумянитесь и скукожитесь.

– Электрический стул слишком высокий, – возразила Рода. – Мне на него не влезть.

– Это вы так считаете, – фыркнул Лерой. – А я открою вам один секрет. В тюрьме есть специальный стульчик для маленьких негодяек вроде вас. Маленький розовый стульчик, как раз вам по размеру. Я много раз его видел, мисс. Он выкрашен в шикарный розовый цвет и смотрится очень мило, но маленькой девочке, которую поджаривают на нем, словно свиную отбивную, он, само собой, не покажется таким уж милым.

– Ваши слова про палку, которая будто бы сделается лазурной, – неправда. Вы не попадете на небеса, если будете продолжать врать. После смерти вас ждет ад, вот так-то, Лерой.

– Отправляйтесь-ка домой обедать. Ваша мама запретила вам разговаривать со мной, а мне с вами. Так что больше ни словечка от меня не услышите. Но напоследок предупрежу: лучше бы вам найти эту палку. Я мог бы рассказать еще кучу полезных вещей, которые вам надо знать, но ваша мама запретила мне с вами общаться. Так что ступайте домой и больше ко мне не приставайте.

Когда Рода ушла, Лерой повалился на свое импровизированное ложе, хваля себя за сметливость. Теперь дело в шляпе; он не сомневался, что негодная малявка забеспокоилась, причем серьезно. Еще немного, и она начнет подскакивать и метаться, когда он будет заговаривать с ней. Посмотрим тогда, как запоет эта девчонка.

Рода возвратилась в квартиру и села обедать. Позднее, поупражнявшись на фортепиано, она как бы невзначай спросила у матери:

– А правда, что, если с какого-нибудь предмета смоют кровь, полицейские все равно поймут, что она там была, когда посыплют его специальным порошком? След действительно поголубеет?

– Кто обсуждает с тобой подобные вещи? Лерой?

– Нет, мама, не Лерой. Ты ведь велела мне не разговаривать с ним. Я слышала, как об этом говорили незнакомые мужчины, проходившие мимо калитки парка.

Миссис Пенмарк заметила, что ничего не знает о следах крови, но может позвонить дяде Реджинальду, специалисту по этой части, если дочери действительно интересно. Но Рода, как будто внезапно встревожившись, отрицательно помотала головой и отказалась. Кристин вернулась на кухню, чтобы помыть посуду, оставшуюся с обеда. Однако у молодой женщины снова пробудились подозрения, и она задумалась, почему ребенок задал такой странный вопрос. Ведь ей давно известно, что Рода ничего никогда не спрашивает просто так, ради удовольствия слышать собственный голос, как другие дети.

Чуть позже миссис Пенмарк увидела, как Рода зашла в свою спальню и вышла оттуда с бумажным свертком; опасливо оглядевшись по сторонам, словно проверяя, нет ли слежки, девочка отперла дверь черного хода и бесшумно прикрыла ее за собой. Кристин приотворила кухонную дверь, тоже выходящую на черную лестницу, и стала с любопытством и одновременно со страхом наблюдать за дочерью. Увидев, что Рода направилась к желобу мусоросжигательной печи, она бросилась вслед за ней, схватила девочку за руку, загородила собой желоб и спросила:

– Что у тебя в свертке? Отдай мне его, Рода! Сейчас же отдай!

– Там ничего нет, мама.

– Внутри лежит то, что ты хотела сжечь. Отдавай!

Кристин забрала сверток у помрачневшей дочери и потащила ее обратно в квартиру, но Рода, внезапно запаниковав, вырвалась и начала кусаться и брыкаться, как обезумевший зверь, угодивший в капкан. Когда острые зубы ребенка впились миссис Пенмарк в запястье, от неожиданности она уронила сверток, а Рода подхватила его и бросилась к желобу. Девочка уже схватилась за ручку люка, когда мать настигла ее и снова вырвала сверток у сопротивляющейся дочери.

Признав поражение, Рода угомонилась и теперь взирала на мать с такой холодной, непримиримой ненавистью, что Кристин машинально прижала ладонь к сердцу, не в силах перенести эту сцену. Девочка же, опять лишившись самообладания, издала первобытный животный вопль и бросилась на мать. Но на сей раз миссис Пенмарк перехватила малышку и с такой силой встряхнула за плечи, что Родина челка взметнулась в воздух, а голова покачнулась на тонкой шейке. Потом, толкая ребенка перед собой, Кристин проследовала в гостиную и развернула сверток. Внутри, как она и предполагала, оказались туфли с металлическими набойками, в которых Рода была на пикнике и которые с тех пор ни разу не надевала.

– Теперь я понимаю, почему тебя так интересовали пятна крови, – произнесла Кристин. – Ты ударила Клода туфлей, верно? – Молодая женщина была поражена спокойствием собственного голоса и тем, как невозмутимо вела себя в это мгновение, перед лицом столь ужасного открытия. – Ты ударила его туфлей, верно? – повторила она. – Признайся! Скажи мне правду!

Рода ответила не сразу. Она настороженно разглядывала Кристин, даже теперь явно лелея в мыслях план заново подчинить мать своей воле, опять завоевать ее благосклонность и преданность.

– Теперь я всё знаю и лгать больше нет смысла, – продолжала миссис Пенмарк. – Ты ударила мальчика каблуком туфли, вот откуда у него на лбу и руках отметины в форме полумесяцев.

Рода, в глазах которой появилось выражение страдальческого недоумения, медленно отошла, рухнула на диван, уткнулась лицом в подушку и жалобно зарыдала, тайком косясь на мать сквозь пальцы. Но представление не возымело действия. Кристин смотрела на дочь с новым, бесстрастным интересом и думала: «Пока Рода еще дилетант, но с каждым днем набирается опыта. Она совершенствуется в лицедействе. Через несколько лет ее притворство уже будет не отличить от правды, и тогда дочь покажется более чем убедительной».

– Отвечай! – внезапно взорвалась Кристин. – Отвечай мне!

Девочка, видя, что не произвела на мать впечатления фальшивыми слезами, встала с дивана, не спеша подошла к Кристин и встала перед ней.

– Я ударила Клода туфлей, – спокойно подтвердила она. – Мне пришлось его ударить, мама. Что еще было делать?

Миссис Пенмарк задохнулась от гнева и в приступе отчаяния отвесила Роде пощечину такой силы, что девочка отшатнулась и упала в большое мягкое кресло, разбросав в стороны вытянутые ноги. Кристин прижала ладони ко лбу, испытывая дурноту и ужас. Она села, чтобы успокоиться. Наконец гнев улетучился, только в желудке осталось чувство тошноты, а в сознании – ощущение нереальности происходящего. Молодая женщина устало спросила:

– Ты понимаешь, что убила мальчика?

– Он сам напросился, – терпеливо объяснила Рода. – Во всем виноват Клод, а не я. Если бы он отдал мне медаль, как было велено, я бы не стала его бить. – Она снова захныкала, уткнувшись лбом в подлокотник кресла. – Во всем виноват Клод, – твердила малышка, – он сам напросился.

Кристин закрыла глаза.

– Расскажи, как было дело. На сей раз я хочу знать правду. Мне уже известно, что ты убила мальчика, поэтому нет смысла снова лгать. Начни с самого начала и объясни, как это произошло.

Рода бросилась в объятия матери.

– Я больше не буду, мама! Никогда!

Кристин вытерла ребенку глаза, пригладила челку и тихо произнесла:

– Я жду твоего ответа. Рассказывай. Сейчас же.

– Клод не отдал медаль, как я требовала, вот и всё… А потом он убежал от меня и спрятался на причале, но я нашла его там и пригрозила, что ударю его туфлей, если он не отдаст мне медаль. Он помотал головой и сказал: «Нет», тогда я ударила его в первый раз, и Клод отцепил медаль и отдал мне, как я требовала.

– Что было потом?

– Ну, он попытался убежать, и я снова ударила его туфлей. Он продолжал плакать и кричать, и я испугалась, что кто-нибудь услышит. Поэтому я ударила его опять, мама, на этот раз сильнее, и Клод свалился в воду.

Кристин зажмурилась и пробормотала:

– О боже! Боже мой!

Малышка захныкала громче, испуганно кривя рот.

– Я не крала медаль. Клод сам отдал мне ее, когда я потребовала, но потом пообещал пожаловаться мисс Октавии, что я отобрала у него медаль и тогда учительница заставит меня вернуть награду. Вот почему я ударила его еще раз.

«Что мне сказать? Что мне делать?» – думала миссис Пенмарк.

Вдруг девочка вытерла слезы, обняла мать и кокетливо воскликнула:

– О, у меня самая красивая мамочка! Самая хорошая мамочка на свете! Я так всем и говорю: «У меня самая милая…»

– Откуда у Клода взялись синяки на тыльной стороне ладоней, Рода?

– Он попытался выбраться на причал, после того как свалился в воду. Но я бы больше не стала его бить, не заладь он как попугай, что собирается на меня пожаловаться. Вот и пришлось треснуть ему по рукам, чтобы он отцепился от причала. Но, хотя я била очень сильно, он отцепился не сразу, мама, поэтому я опять ударила его каблуком по голове и рукам, на этот раз со всего размаху – вот откуда на туфле взялась кровь. В конце концов он закрыл глаза и разжал пальцы, как я ему и велела. Но он сам напросился, мама. Не надо было грозиться наябедничать на меня, правда?

Затем, припомнив, что говорил ей Лерой, девочка опять заплакала, теперь уже от страха, судорожно всхлипывая:

– Меня что, посадят на маленький стульчик и пустят ток? – Рода придвинулась к матери и пролепетала: – Я не виновата, что Клод утонул. Он сам напросился.

Кристин в слепой панике заметалась по комнате, прижимая ладони к щекам. Девочка крепко обхватила руками ее талию и воскликнула, содрогаясь от нахлынувшего ужаса:

– Ты ведь не дашь им посадить меня на электрический стул, правда?.. Мамочка! Мамочка! Ты ведь не позволишь им обидеть меня, да?

Кристин резко остановилась, повернулась к испуганному ребенку и заверила:

– Никто тебя не обидит. Не знаю, что теперь делать, но обещаю: никто тебя не обидит.

Малышка с облегчением вытерла глаза, умильно улыбнулась, как прежде, и на щеке у нее заиграла эффектная ямочка. Пустив в ход все свои очаровательные ужимки, предназначенные для матери, она тихим простодушным голоском проворковала:

– Что ты мне дашь, если я подарю тебе корзину поцелуев?

– Не надо, прошу тебя! – вскрикнула Кристин. – Не надо!

– Ну отвечай, мамочка! Что ты мне дашь, если я…

– Иди к себе почитай, – отрезала миссис Пенмарк. Затем усталым голосом добавила: – Мне надо подумать. Я должна решить, как лучше поступить.

Но Кристин уже понимала, что в нынешнем состоянии стресса не способна ни принять обусловленные открывшимися обстоятельствами решения, ни разработать планы, необходимые для претворения в жизнь этих решений, даже если таковые будут приняты. Ее разум уже не следовал по прямой линии рационального мышления: он крутился волчком в бешеном водовороте эмоций, от которых, казалось, невозможно избавиться, а в ушах мерным, едва слышным метрономом вновь и вновь звучали признания дочери.

Кристин пожелала развеять тревожные сомнения, узнать правду – вот и узнала. То, чего она так давно страшилась в воображении, наконец предстало в неотменимой реальности. Но даже теперь, в минуту душевного потрясения, молодая женщина утешалась уверенностью в том, что, как бы ни была ужасна правда, по крайней мере больше не придется страдать от неопределенности и терзаться подозрениями.

Через некоторое время миссис Пенмарк заглянула в комнату дочери.

– Может, пойдешь поиграть в парк? Я хочу побыть одна. Мне надо подумать, что будет лучше для всех нас. – Когда Рода кивнула, улыбнулась и направилась к двери, Кристин добавила: – Только пообещай, что никому больше не расскажешь о том, в чем призналась мне. Это очень важно. Ты понимаешь? Ты… – Но, поймав снисходительно-высокомерный взгляд дочери, молодая женщина вдруг почувствовала себя наивной дурочкой. Голос у нее дрогнул, и она осеклась, осознав: это предостережение лишь выдало всю глубину ее беспомощной неопытности, поскольку Рода без крайней нужды ни за что на свете не раскроет правды о содеянном. И Кристин устало сказала дочери, которая с виду казалась послушной, но в глубине души явно насмехалась: – А как тебе удалось справиться с той старушкой в Балтиморе? Теперь я знаю так много, что еще одна правда погоды не сделает.

И Рода, торжествующе улыбнувшись, кротко ответила:

– Я подтолкнула ее, мама. Просто слегка подтолкнула.

Когда дочь ушла, миссис Пенмарк отправилась в ванную, сама не зная зачем. Она постояла там в нерешительности, но, увидев свое отражение в зеркале, ткнула в него пальцем и визгливо рассмеялась, после чего уткнулась лбом в стеклянную поверхность и безвольно уронила руки. Оставалось только одно: хранить тайну как можно дольше и оптимистично надеяться на лучшее.

Больше всего на свете Кристин хотелось поговорить с кем-нибудь о дочери, но она знала, что откровенничать, особенно теперь, нельзя. Ей будет трудно поделиться страшным открытием даже с Кеннетом, хотя, разумеется, неизбежно придется ему открыться. Наконец, когда желание довериться хоть кому-нибудь стало невыносимым, Кристин решилась на нечто вроде косвенного признания Реджинальду Таскеру – признания, истинного смысла которого он, безусловно, не поймет. Она позвонила Реджи и сообщила, что усердно работает над структурой грядущего романа. Уже решено, что сюжет будет вращаться вокруг малолетней преступницы, имеющей определенное сходство с теми женщинами-убийцами, о которых Кристин читала.

– А как насчет матери? Ее вы тоже сделаете убийцей?

– Нет. Мать будет самой обычной женщиной, довольно скучной и консервативной.

– Вот вам и завязка конфликта, – одобрил Реджи. – Когда придумаете, что будет дальше, поделитесь со мной, хорошо?

Они немного поболтали об общих знакомых и распрощались. Кристин снова села у окна, сложив руки на коленях. Безумный водоворот мыслей в голове чуть успокоился, и она заставила себя подумать о том, какие пути решения в отношении будущего дочери у нее имеются. Первое, что необходимо принять во внимание, – психическое состояние ребенка. Быть может, Рода невменяема, а значит, и вовсе не способна отвечать за свои действия? Если она душевнобольная, разве ей не место в какой-нибудь клинике, где девочку будут лечить, а то и приведут в норму и где она, по крайней мере, уже не сможет причинять вред людям? Но миссис Пенмарк почти сразу отрицательно покачала головой. Рода не безумна, и любой, кто хоть немного с ней знаком, прекрасно видит это. Но даже если девочка нездорова, даже если они с Кеннетом впоследствии согласятся, что лечебница – наилучший выход, как всё устроить? Надо ли ставить в известность родных Кеннета? Кристин снова беспомощно покачала головой. Она понятия не имела, как улаживаются подобные дела.

Молодая женщина резко поднялась и стала расхаживать по квартире, машинально перекладывая вещи с места на место. Эти безотчетные действия являлись лишь внешним проявлением внутреннего смятения, с которым ей было трудно совладать. Она велела себе больше не читать уголовные материалы, ведь теперь они только разбередят раны и усугубят подавленность. И все же, двигаясь с бесстрастной четкостью механической игрушки, Кристин тотчас снова засела за чтение, словно в глубине души понимала, что материалы дел рано или поздно укажут ей на важные обстоятельства и в конце концов приоткроют некую тайну из жизни ее самой – тайну, которую, как стало очевидно, больше нельзя игнорировать.

Кристин углубилась в материалы о злодеяниях наиболее известных женщин – серийных убийц. Всех упомянутых в статьях преступниц интересовала исключительно нажива. Миссис Арчер-Гиллиган, владелица дома престарелых, брала с постояльцев единовременную предварительную оплату и должным образом старалась не остаться в убытке. Белль Ганнесс из Индианы кромсала своих воздыхателей топором, а после, как поговаривали, готовила из них нечто вроде комбикорма, который давала свиньям. Еще были мисс Берта Хилл, проживавшая в поселке под названием Чудесная Долина, и англичанка Кристин Уилсон, с таким рвением пускавшая в ход безвременник, что тогдашние врачи заподозрили эпидемию новой неизвестной болезни. Также в материалах упоминались миссис Хан, миссис Бреннан, мисс Джейн Топпан, а также Жужи Олах, которая почти без посторонней помощи свела в могилу практически все мужское население двух венгерских деревень.

Имелась в материалах и большая подборка дел серийных убийц мужского пола, но миссис Пенмарк прочла только об одном из них, Альбере Ге, квебекском ювелире, взорвавшем авиалайнер вместе с пассажирами, чтобы получить страховку, оформленную им на жену, сидевшую в самолете. К досье Ге прилагался комментарий Таскера. По мнению Реджинальда, ювелир со своими двадцатью тремя жертвами попал в разряд выдающихся серийных убийц незаслуженно. По сравнению с такими гениальными мастерами, как Альфред Клайн, Джеймс П. Уотсон или несравненная Бесси Денкер, он поистине выглядел неумелым болваном.

Миссис Пенмарк отложила папки, встала у окна, выходящего в парк, и озадаченно пробормотала:

– Бесси Денкер, Бесси Денкер… Где я слыхала это имя? – Она повертела шнур от жалюзи, и через мгновение губы словно сами собой, без подсказки разума, выговорили: – Бесси Денкер! Август Денкер! Эмма Денкер!.. Там еще была пожилая дама, которую мы называли кузиной Адой Густафсон.

В порыве паники Кристин поспешно вызвала Роду из парка домой и, когда девочка вернулась, отрывисто велела:

– Возьми туфли и отправь их в мусоросжигательную печь!

Дочь послушно повернулась, чтобы выполнить приказание, а Кристин крикнула ей вдогонку пронзительным страдальческим голосом:

– Живее! Живее, Рода! Брось туфли в печь! Немедленно сожги их!

Она стояла у двери и смотрела, как малышка вышла на черную лестницу, открыла люк и швырнула туфли с пятнами крови в желоб печи.

Под вечер к Пенмаркам явилась миссис Бридлав, пребывавшая, как обычно, в воинственно-жизнерадостном настроении. Она целый день ходила по магазинам и теперь, рухнув на первый попавшийся стул, объявила:

– Я купила нам обеим по небольшому презенту. Эта вещица – моя давняя мечта, но раньше она нигде мне не попадалась. Не сомневаюсь, вам захочется иметь такую же, потому что кухня у вас совсем как у меня.

Это оказалась мыльница, которую надо было вешать над кухонной раковиной.

– Ничего сверлить не нужно, – пояснила Моника. – Мыльница крепится к кафельной плитке с помощью присосок. – Она продемонстрировала их. – Смазываете внутреннюю поверхность касторовым маслом и быстрым движением крепко прижимаете к плитке. Мыльница прилипает намертво, будто прибитая гвоздями.

Однако миссис Пенмарк, до сих пор пребывавшая в шоке от признаний дочери, слушала соседку в отрешенном молчании, рассеянно улыбаясь и через регулярные промежутки времени кивая, но почти не вникая в смысл.

Миссис Бридлав, обмахиваясь рукой, продолжала:

– Меня не перестает удивлять заносчивость торгового персонала. Когда я покупала мыльницы, продавец заявил: «Дайте я покажу вам, как их крепить, мадам». А я ему: «Милейший, поверьте, я немного умею читать, а инструкция напечатана четко». В ответ он ухмыльнулся с видом превосходства, который так любят напускать на себя мужчины, особенно когда их слышат окружающие: «Дамы мало что смыслят в технических приспособлениях. Моя жена даже лампочку как следует вкрутить не умеет». А я ему: «Смею возразить, мне под силу смонтировать все, что можете смонтировать вы или любой другой мужчина. Больше того, меня ничуть не удивит, если я управлюсь и с тем, что окажется вам не по плечу!»

Моника продолжала разглагольствовать самодовольным бодрым тоном, излагая в подробностях, что именно она сказала продавцу и что он ей ответил. На губах у миссис Пенмарк застыла сочувственная улыбка, а руки лежали на коленях совершенно неподвижно, словно утратили способность выполнять обычные будничные действия. Суть рассказа миссис Бридлав почти не доходила до сознания Кристин, он служил лишь фоном для ее собственных размышлений, поскольку голова молодой женщины по-прежнему была занята Родой и возможными путями решения проблемы… Не следует ли пойти в полицию и признаться в том, что натворила дочь? Но разве это наилучший выход? Конечно, маловероятно, что такую маленькую девочку арестуют и будут судить за убийство, но уж наверняка заберут и поместят в специальное учреждение. «Раньше их называли исправительными школами, – думала миссис Пенмарк, продолжая кивать и поощрительно улыбаться соседке, – но вряд ли они по-прежнему так именуются».

– Когда я была маленькой, – говорила Моника с подчеркнутым добродушием, – у меня был старший брат, впоследствии умерший от скарлатины. В честь отца его назвали Майкл Ланьер Уэйджес, и он рос очень смышленым. А я в детстве была мала ростом и так застенчива, что убегала и пряталась, стоило незнакомому человеку обратиться ко мне. Помню, один мужчина заявил моей матери: «Вам повезло, миссис Уэйджес: если кому-то из детей суждено быть глупым, пусть это будет дочка. Девочке ум не требуется. Она всегда сможет найти себе хорошего добытчика и прекрасно устроиться. Возможно, некоторая ограниченность даже пойдет малышке на пользу. А вот мальчик должен быть умным, если хочет чего-то добиться в этом мире».

Соседка умолкла и воззрилась на Кристин. Миссис Пенмарк, которая не слышала почти ничего из сказанного, покорно улыбнулась и произнесла:

– Вот именно, Моника! Это так верно, не правда ли?

Она снова опустила взгляд, прикидывая варианты. Если после ее признания власти отберут Роду и поместят в какое-нибудь полутюремное заведение, шумиха в газетах неминуема. Эту историю наверняка сочтут настолько необычной, что журналисты не преминут раззвонить о ней по всей стране… Молодая женщина нахмурилась, мысленно представляя громкие заголовки: «Внучка Ричарда Браво – дважды убийца» или: «Малолетка прикончила двух человек». Как только Кристин приведет механизм в действие, избежать обычной в таких случаях огласки уже не удастся. Моника, Эмори, сестры Ферн да и все остальные горожане узнают правду и примутся жалеть семейство Пенмарк. Эта мысль показалась ей невыносимой. Карьере мужа придет конец; им придется уехать отсюда и искать другое пристанище. Получается, отныне они с Кеннетом всегда будут находиться в бегах, не зная покоя? Неужели им суждено пасть жертвами алчности собственного ребенка?..

Миссис Бридлав, услышав странную реплику собеседницы, обескураженно замолчала, но потом продолжила:

– Моя мать, напрочь лишенная твердости характера (вероятно, как и все женщины той поры), всегда соглашалась с окружающими, особенно с мужчинами, и потому ответила: «О да, сообразительность – ценное качество для мальчика». А ее собеседник заметил: «Чтобы устроиться в жизни, вашей дочери нужна лишь привлекательная внешность. Для девочки важно быть красивой». После его слов я твердо решила: ни за что не буду красивой, даже если это получится само собой, чего, разумеется, не произошло.

Моника фыркнула, перекинула через плечо невидимый камешек и с беспокойством покосилась на миссис Пенмарк, губы которой по-прежнему изгибались в фальшивой улыбке. Кристин даже не заметила, с каким пристальным интересом рассматривает ее миссис Бридлав, поскольку в эту минуту размышляла о том, что разоблачение Родиных злодеяний пагубно скажется не только на них с мужем, но и на матери Кеннета, а также на его незамужних сестрах. Мужнина родня – чопорные ханжи, не способные понять тех, кто отличается от них самих, и не умеющие прощать, – никогда не смирится с тем, что среди Пенмарков затесалась уголовница, и возложит вину за ненормальность ребенка на Кристин. Это она еще вынесет, хотя ей будет очень горько, но Кеннет окажется в еще более тяжелом положении. Он очень зависим от своих закоснелых родственниц, хотя сам этого не понимает и никогда не призна́ет. Близкие мужа невзлюбили Кристин с самого начала; они не скрывали возмущения этим браком. А вдруг на фоне общей трагедии и сам Кеннет посмотрит на жену более критическим взглядом и задумается, так уж ли неправы его мать и сестры в своем неприятии?.. Кристин опять вздохнула и безнадежно покачала головой.

– А потом, – продолжала миссис Бридлав, – я сказала себе: «Стану такой же умной, как мужчины, причем по их же стандартам». – Она беспокойно поерзала. – И еще сказала: «Да что они вообще воображают, эти мужчины? Корчат из себя властелинов мира! Я еще поставлю их на место!»

Кристин рассеянно кивнула в знак согласия. Чем больше она размышляла о сложившейся ситуации, тем сильнее сомневалась, что на данный момент разоблачение ребенка способно принести хоть какую-то пользу. Даже если Роду отправят в исправительную школу, чем это поможет в отдаленной перспективе? Если жуткие рассказы о подобных заведениях правдивы, то школа послужит лишь орудием окончательного распада личности – конечно, при условии, что окончательный распад еще не произошел… Подняв голову и почувствовав, что от нее чего-то ожидают, миссис Пенмарк опять улыбнулась, издала губами нечленораздельный звук и неопределенно произнесла:

– Да-да, я убеждена, что это очень верно, Моника.

Миссис Бридлав разглагольствовала еще с минуту, и голос ее становился все менее уверенным. Наконец, завершив повесть о своем энергичном противодействии превосходству мужчин, она испытующе уставилась на миссис Пенмарк. Видя, что та перестала даже изображать внимание, Моника с шутливой брюзгливостью осведомилась:

– Что с вами такое нынче? Вы бледны и выглядите удрученной. Вас определенно что-то тревожит. Кто вас обидел, милая Кристин? Кто сделал вам больно? – Опять поерзав на стуле, Моника вытянула ноги вперед, так что колени, обтянутые летним платьем, разъехались в стороны, а носки туфель уперлись в ковер под неудобным углом. Затем высоким ненатуральным тоном, каким обычно успокаивают капризных детей, но с неподдельным беспокойством в голосе соседка произнесла: – Буду с вами совершенно откровенна, дорогая Кристин. Мы с Эмори волнуемся за ваше самочувствие. Вчера мы обсуждали вас за ужином и пришли к выводу, что с недавних пор вы сама не своя. Не хотите ли поделиться своими проблемами? Может, позволите вам помочь?

Кристин обезоруживающе рассмеялась и с напускной беззаботностью в голосе, которая, конечно, никого не могла обмануть, возразила:

– Ничего страшного, Моника. В последнее время я плохо сплю. Наверное, из-за жары. Не забывайте: в отличие от вас с Эмори, я к ней непривычна. Это просто усталость. Пожалуйста, не беспокойтесь обо мне.

– Вы изменились после школьного пикника, – настаивала Моника. – Эмори указал мне на это вчера вечером. Сначала я с ним не соглашалась, но теперь, оглядываясь назад, думаю, что брат прав. – Она подождала ответа и, не дождавшись, бодро заявила: – Что ж, не хотите говорить – не надо. – Миссис Бридлав встала. – Я вас не тороплю, голубушка. Уверена, в подходящий момент вы сами всё расскажете.

– Мне нечего рассказывать! – запротестовала Кристин и принялась весело болтать, как бы опровергая слова соседки о своем изменившемся поведении. Однако, улыбаясь и сыпля вопросами, она мысленно отвечала Монике: «Вот уж нет. Я никогда не расскажу о Роде ни вам, ни кому-либо другому. Да разве можно признаться в подобных ужасах?»

В ту ночь миссис Пенмарк долго не могла заснуть и беспокойно ворочалась с боку на бок, но к утру забылась тревожным сном. Ей привиделось, что она очутилась одна в белом городе, где никто не жил, хотя вокруг было много людей. Над головой у нее простиралось зловещее небо с застывшими на горизонте странными облаками в форме туфель. Кристин ходила по улицам, заглядывая в маленькие домики, где жили и в то же время не жили люди, и кричала: «Я заблудилась! Кто-нибудь, помогите мне выбраться из этого холодного места!» А потом город наводнили люди. Кристин проходила сквозь них так же легко, как они сквозь нее. Но с ней никто не заговаривал, ее никто не замечал, и она подумала: «Я одна из них, но они еще не знают этого».

Усталая и подавленная, Кристин стояла и плакала перед одним из домиков, зная, что это ее жилище, а затем бросилась бежать, догадавшись наконец, что она ничто, всего лишь бесплотный призрак, как и остальные. Она бежала, пока не добралась до небольшого пригорка за городом. Там бедная женщина остановилась отдохнуть на вершине холмика, дрожа от страха, и вдруг увидела дом в форме туфли, на фасаде которого аккуратным Родиным почерком было написано: «Кристин Денкер». Внезапно дом обрушился и исчез, и только взметнувшаяся серая пыль, медленно оседая, указывала на то место, где он стоял. В этот момент Кристин, уже почти проснувшись, сказала себе: «Она уничтожит нас всех. Я тоже не спасусь. Со временем она погубит нас всех». Когда миссис Пенмарк очнулась, у нее тряслись руки, а ночная сорочка была мокрой от пота. Женщина встала и закурила в темноте. На задворках ветхих некрашеных лачуг в нескольких кварталах от дома запели петухи, и Кристин поняла, что скоро рассветет. Она высунулась в окно, посмотрела на небо над байю[9], которое уже окрасилось в розовые и жемчужно-серые тона, на затейливый узор речек и бухт на востоке. И неожиданно расплакалась, опершись ладонями на широкий краснокирпичный карниз за окном. Капли скопившейся там росы лопались у нее под пальцами, как волдыри.

Кристин пошла в гостиную, зажгла настольную лампу, и ее свет разогнал призрачный полумрак зари. Женщина закрыла дверь в комнату дочери, чтобы стук пишущей машинки не разбудил девочку, села за письменный стол и сочинила очередное подробное и страстное письмо мужу, которое не собиралась отправлять. В послании миссис Пенмарк признавалась в своем страхе и отчаянии. Она требовала правды, но теперь, узнав ее, не представляет, как быть с Родой. Единственное утешение, которое удалось почерпнуть в этой правде, – что ее разум больше не терзают сомнения. И все же в данный момент ей хочется по-прежнему ничего не знать и, вопреки логике, верить, что существует хотя бы мизерная вероятность невиновности Роды.

Проблема, с которой они с Кеннетом столкнулись (ей эта проблема теперь знакома во всех подробностях, хотя муж пока ничего не подозревает), настолько сложна, что, кажется, не имеет приемлемого решения. В чем должны состоять будущие обязанности супругов по отношению к своему ребенку и к обществу, в котором они живут?

Кристин писала:

Закончив письмо, миссис Пенмарк положила его к остальным и заперла ящик. Давно рассвело, солнце стояло уже высоко. Кристин сварила себе кофе и пила его с потерянным, задумчивым выражением на лице, в то время как разум ее отчаянно барахтался в непрерывном круговороте мыслей… До чего глупо и самонадеянно допускать, что она в одиночку может принимать необходимые решения относительно ребенка, как будто только ее мнение имеет значение… Нет, они с Кеннетом несут общую ответственность за дочь, поровну деля скорбный груз. Когда командировка закончится и муж вернется к ней, они спокойно обсудят этот вопрос. Они поддержат друг друга и вместе решат, что им делать.

Но факт остается фактом: что бы ни натворила дочь, она их плоть и кровь, и ясно, что родителям следует защитить малышку от жестокого мира. Кристин не представляла, что испытает Кеннет, узнав о содеянном Родой, но что до нее самой, она будет до последнего отстаивать своего ребенка. Конечно, надо позаботиться и о безопасности окружающих; она будет постоянно наблюдать за дочерью, чтобы та больше никому не причинила вреда. Впрочем, пожалуй, нет смысла изводить себя, вновь и вновь возвращаясь к этой теме; вероятно, теперь, когда Кристин знает о Родиных преступлениях и Рода знает, что она знает, подобное не повторится. Но независимо от того, что представляет собой малышка сейчас и в кого превратится в будущем, ее необходимо защищать. Это неоспоримо. Долг матери – оберегать свое дитя. Каким чудовищем надо быть, чтобы предать и погубить собственное чадо? Об этом даже помыслить невозможно! В отчаянии замотав головой, Кристин пролила кофе на блюдце и горестно воскликнула:

– Что еще я могу сделать? Боже мой, что еще я могу сделать, кроме как защитить ее?

Миссис Пенмарк помыла чашку и поставила на сушилку, после чего вернулась в гостиную и опять обратилась к материалам Таскера, хотя те вызывали у нее отвращение и ужас. Она говорила себе, что не желает прикасаться к статьям, но теперь, взявшись за них, чувствовала болезненную потребность продолжать чтение, оправдывая себя тем, что слишком долго жила в неведении. Возможно, загляни она правде в глаза пораньше, ей удалось бы и лучше, и гораздо скорее понять Роду. И все же подсознательно Кристин понимала, что ее поверхностные оправдания справедливы лишь отчасти, что они не раскрывают самого главного, ведь сколько молодая женщина ни убеждала себя, что больше ничего не хочет знать, сейчас она углубилась в криминальные материалы с невольным рвением, точно предчувствовала, что при настойчивости одно из дел способно не только пролить свет на тайну души дочери, но и прояснить многое из того, что сокрыто самой Кристин. Тихонько вздохнув, миссис Пенмарк прилежно приступила к чтению в поисках того самого дела, которое ей пока еще не попалось.

В эту минуту в спальне зазвонил будильник, поставленный на восемь часов, и Кристин, разбудив дочь, занялась приготовлением завтрака. Из окна кухни она увидела Лероя, пришедшего на работу. Дойдя до ворот гаража, дворник зевнул, почесался, хмыкнул и покосился на окно спальни девочки. А потом встал под окном и прошептал:

– Рода! Малышка Рода, вы уже проснулись?

Миссис Пенмарк осторожно заглянула в комнату, так чтобы Лерой ее не заметил. А тот, опасливо озираясь по сторонам, тихо позвал:

– Рода! Рода! Скажите мне одну вещь: вы уже нашли то, что искали?

Девочка ничем не выдавала своего присутствия за окном. Тогда Джессап отошел и разразился приглушенным торжествующим смехом.

– Если до сих пор не нашли, – продолжил он, – стоит поискать внимательнее. Бесспорно лишь одно: лучше бы вам найти ту штуку раньше меня. – Он говорил громким шепотом, из предосторожности то и дело прижимая к губам палец, а потом, прислонившись к крыльцу и не сводя глаз с окна детской, зашипел: – Ш-ш-ш-ш! Ш-ш-ш-ш! Вы ведь понимаете, что это значит, да? А если нет, то лучше бы вам догадаться. – Дворник снова рассмеялся и повторил: – Ш-ш-ш-ш! Ш-ш-ш-ш! – Он вразвалку направился к подвалу. – Я знаю, что вы слушали меня за занавеской и уяснили все, что я вам говорил.

Когда Рода вошла в столовую, Кристин сказала:

– Я слышала ваш с Лероем разговор. Что он имел в виду, когда издавал тот странный звук?

– Ты не могла слышать, как мы разговаривали, – рассудительно возразила Рода. – Ты слышала, как Лерой разговаривал со мной. Я с ним не разговариваю.

– Что он подразумевал своим шипением?

– Понятия не имею. Лерой глупый. Я всегда слушаю его вполуха.

Девочка села за стол и развернула салфетку; лицо у нее было спокойное и невозмутимое, глаза еще сонные. Она зевнула, жеманно прикрыла рот ладонью и взяла ложку. Глядя на нее, Кристин подумала: «Ей неведомы ни угрызения совести, ни чувство вины. Она абсолютно безмятежна». Позднее, когда Рода отправилась в парк, миссис Пенмарк вернулась к чтению материалов Таскера. Время от времени она прерывалась, чтобы поразмышлять об особенностях сознания преступников и почерпнуть из каждого случая нечто поучительное для себя. Молодая женщина то и дело задавалась вопросом, какие обстоятельства заставили душегубов стать таковыми. Виноваты ли неправильное воспитание или дурное влияние среды? Или причиной стал врожденный, заранее заданный изъян, который даже в лучшем случае подлежит лишь частичному исправлению?

Эти размышления так завладели ее сознанием, что чуть позднее она позвонила Реджинальду Таскеру, чтобы узнать его мнение. Реджи сообщил, что в течение многих лет изучал, собирал, комментировал и анализировал случаи, интересные сейчас им обоим, и ему представляется, что окружение почти не причастно к формированию этого типа преступников, хотя, надо думать, способно влиять на внешние аспекты. Самый простой способ разгадать представителей этого типа личности – увидеть в них обычных людей, только живших пятьдесят тысяч лет назад, задолго до того, как человек подступился к задаче самовоспитания и сформировал нравственный кодекс, обязательный для всех.

Словом, большинству так или иначе, под формирующим воздействием моральных заповедей и примеров, удается выработать в себе странную штуку, именуемую совестью, и обрести более-менее приемлемый нравственный облик. Однако некоторые начисто лишены этого качества, каким бы благотворным влияниям ни подвергались. Даже любить ближних такие индивидуумы способны лишь в самом грубом плотском значении этого слова. Умом они понимают, что такое добро и зло, но отнюдь не сердцем. Они и есть самые настоящие прирожденные преступники, которых невозможно изменить или исправить…

Положив трубку, миссис Пенмарк вернулась к папкам и снова взялась за чтение. Мало-помалу она добралась до дела с пометкой Реджинальда: «Несравненная Бесси Денкер». Молодая женщина вяло повертела папку в руках, нахмурилась и покачала головой, озадаченная настойчивым ощущением того, что имя ей знакомо. Статья о миссис Денкер была написана уже известным Кристин Мэдисоном Краваттом, слогу которого был присущ цинично-глумливый оттенок, весьма типичный для его собратьев по перу.

Журналист начал так:

Тут у миссис Пенмарк вырвался жест отвращения, она запрятала папки в ящик и занялась домашними хлопотами. После обеда, ощутив необходимость отвлечься, молодая женщина повела Роду в кино. Сидя в темном кинотеатре, она старалась сосредоточиться на простеньком сюжете фильма, но тщетно. Потом мать с дочерью отправились в кондитерскую лакомиться мороженым и сластями. Кристин вновь обратилась к криминальным материалам лишь поздно вечером, после того как Рода уснула. Быстро найдя дело Денкер, она приступила к знакомству с его жуткими подробностями.

Выяснилось, что Бесси Денкер, в девичестве Шобер, родилась в 1882 году на ферме в Айове и была первым ребенком Хайнца Шобера и Мэми Густафсон-Шобер. У нее были младшие брат и сестра. Мальчик умер после случайной дозы мышьяка, которым семилетняя Бесси по неведению посыпала ему хлеб с маслом, приняв яд за сахар. Младшая сестренка, помогая Бесси вытащить ведро с водой, каким-то образом свалилась в колодец и утонула. Много лет спустя, когда миссис Денкер обвинили в других преступлениях, в суд вызвали соседей, которые припомнили, что благодаря энергии и целеустремленности Бесси на тот свет отправилось все семейство Шобер, а ее дедушку Густафсона застрелили воскресным днем, пока он дремал в кресле-качалке на заднем крыльце. Как было дело и кто виноват, так и не установили. Само собой, в то время никто не заподозрил тихую маленькую Бесси Шобер с ее широко распахнутыми глазами, которая осталась со стариком одна и которой в те дни исполнилось всего одиннадцать.

Мистер Краватт извинялся за поверхностное изложение предполагаемых ранних событий, имеющих отношение к его идеальной героине. Впрочем, читателя, желавшего более подробной картины и по-настоящему глубокого исследования детства и юности Бесси Шобер-Денкер, автор статьи отсылал к замечательной серии репортажей покойного Ричарда Браво, освещавшего суд над миссис Денкер: тот изучил ее жизнь в мельчайших деталях и являлся признанным авторитетом по части ее первых проделок.

Миссис Пенмарк отложила папку и закурила; ладони у нее вспотели, пальцы дрожали. Она гадала, почему отец никогда не говорил о деле Денкер, если был столь авторитетным специалистом по определенным его аспектам, ведь о других громких процессах той поры, на которых он присутствовал как журналист, Ричард рассказывал. А может, он все-таки говорил, но Кристин не заинтересовалась и впоследствии просто забыла об этом? Если так, то становится ясно, почему фамилии Денкер, Шобер и Густафсон показались ей такими знакомыми, как будто в далеком прошлом она знала всех этих людей, и почему кое-какие обстоятельства еще до ознакомления с конкретными фактами известны ей наперед. Внезапно Кристин расхотелось копаться в давних преступлениях. Она сочла, что поступает неразумно, читая о злодеяниях, подсказанных расчетливостью и холодной алчностью. Право, в этом нет никакого смысла. Ее затея оказалась ошибкой. Она больше не будет читать.

Однако воспоминания о деле Денкер продолжали всплывать в памяти. Кристин говорила себе: «Кажется, там был мальчик по прозвищу Сонни. Вроде бы его настоящее имя Людвиг? Был еще один мальчик, старше Эммы, по имени Питер… Да, верно, его звали Питер. И девочка, младшая дочь Денкеров, но сейчас я не припомню, как ее звали, хотя когда-то точно знала».

Миссис Пенмарк подошла к зеркалу, в изумлении уставилась на себя и подумала: «Может, я схожу с ума? Откуда я могу знать всех этих людей?» Затем она снова стала внушать себе, что не следует дальше читать материалы расследований. На сей раз решение станет окончательным. Завтра утром она вернет папки Реджинальду и забудет о смутных воспоминаниях, которые так навязчиво лезут в голову. Кристин взглянула на часы и, увидев, что уже за полночь, отправилась в постель, хотя, обуреваемая тревогой, опять не могла уснуть. Тогда она сказала себе: «Какое отношение может иметь ко мне Бесси Денкер? Я больше ничего не хочу о ней знать. У меня свои проблемы, которые требуют решения».

Каждый год десятого июля миссис Бридлав и ее брат Эмори Уэйджес запирали свою городскую квартиру и на остаток месяца и весь август перебирались в приморский отель «Чайка». Как правило, перед отъездом Моника устраивала большой фуршет в загородном клубе как бы в утешение друзьям за то, что на столь длительный срок лишает их своего общества. На сей раз миссис Бридлав наметила ужин на четвертое июля, поскольку в этом году в клубе устраивали праздничный фейерверк, так что можно было воспользоваться случаем и развлечь гостей еще и этим зрелищем. Организацией вечера Моника занималась уже с середины июня. Она во всех деталях обсудила с миссис Пенмарк, какие напитки следует подать к столу и какие блюда заказать в банкетной службе.

Поэтому почтенная дама была несколько удивлена, когда утром четвертого числа Кристин позвонила и сообщила, что не сможет прийти, поскольку ей, как Моника заметила ранее, нездоровится. Кроме того, не с кем оставить Роду. Раньше за девочкой любезно соглашалась присматривать миссис Форсайт, но Кристин неудобно снова ее просить… Конечно, можно пригласить профессиональную няню, однако по некоторым причинам, в которые она сейчас не станет вдаваться, этого ей тоже делать не хочется.

Миссис Бридлав посмеялась над предложением пригласить няню к умнице Роде с ее спокойным и зрелым взглядом на вещи. Эта мысль показалась ей даже нелепой. Если на то пошло, все должно быть наоборот: Рода сама способна присмотреть за взрослыми! Моника сказала:

– Не беспокойтесь о Джесси Форсайт. Она обожает вашу дочурку и не упустит шанса на несколько часов заполучить ребенка в свое единоличное распоряжение. Буквально на днях Джесси призналась мне, что из всех знакомых ей приятнее всего проводить время с Родой. Я хотела было возразить: «А вы не находите, что она слишком развита для вас, дорогая Джесси?», однако, разумеется, промолчала. Родные внуки миссис Форсайт терпеть не могут свою бабушку и смеются ей в лицо, но Рода, наша маленькая леди, разумеется, куда более тактична и внимательна к пожилым людям.

– Возможно. Наверное, вы правы, Моника.

– Правда в том, – бодро заявила миссис Бридлав, – что вы слишком много думаете. С недавних пор вы так часто пренебрегаете светскими обязанностями, что даже Эмори, который, как правило, вообще ничего не замечает, указал на это. Так что вам придется переступить через свою небольшую депрессию и прийти на фуршет, даже если вы не в настроении. Уверена, вы, как обычно, станете королевой бала, и все степенные женатые мужчины будут вздыхать по вам и мечтать, чтобы их уродливые жены хоть немного на вас походили. Предоставьте заботы мне, милая Кристин. Вам нужно сделать только одно: предстать во всем блеске своей красоты. Я должна отправиться в клуб пораньше, чтобы позаботиться об оформлении зала, но Эмори велено заехать за вами около шести.

На фуршете миссис Пенмарк сразу заметила Реджинальда и протолкалась к нему. Они устроились на террасе у открытых французских дверей, и Реджи поинтересовался, как продвигается ознакомление с уголовными материалами. Кристин ответила, что недавно приступила к делу Денкер и прочитала несколько страниц, но так разволновалась, что пришлось отложить чтение. Она помолчала, недоуменно покачала головой и спросила:

– У вас бывало такое, что вы оказывались в незнакомом месте, или встречали незнакомого человека, или даже впервые слушали чьи-то речи, однако знали, что все это уже случалось с вами раньше?

– Да, и довольно часто. У этого явления есть название, но я его не помню.

– В общем, как ни глупо, у меня подобное чувство по отношению к Бесси Денкер, сама не понимаю откуда.

– Вы, вероятно, когда-то читали о Денкер, а потом забыли.

Помолчав с минуту, Кристин продолжала:

– Меня удивило, что в материалах фигурирует имя моего отца. Я понятия не имела, что он когда-то знал этих людей.

– Наверное, именно поэтому дело кажется вам знакомым. По-видимому, отец рассказывал вам о нем, когда вы были ребенком.

– Вряд ли. Уверена, тут нечто иное.

Реджинальд с воодушевлением заметил, что репортажи Ричарда Браво о процессе Денкер выходят за границы жанра судебной журналистики. По сути, это небольшие, но отточенные эссе, уже ставшие в своем роде классикой. В деле Денкер отец Кристин установил стандарты, которым другие журналисты подражали, но дорасти до них так и не сумели.

– Я постоянно узнаю об отце что-то новое, о чем раньше и не ведала.

Реджинальд кивнул в знак согласия, допил коктейль и осведомился:

– Как далеко вы продвинулись в изучении дела Денкер, прежде чем отложили его?

И когда Кристин ответила, Таскер объявил, что избавит ее от тяжкой необходимости знакомиться с различными криминальными эпизодами, иные из которых совершенно неслыханны, и сам поведает о них.

Он взял еще один коктейль, закрыл глаза, чтобы сосредоточиться, и наконец приступил к рассказу. Голос у него был высокий, говорил Реджи довольно быстро. Отец Бесси, Хайнц Шобер, погиб в результате странного несчастного случая с молотилкой, обстоятельства которого так и не выяснились. Впоследствии, много лет спустя, почитатели миссис Денкер обратили внимание на то, что Бесси в тот день работала рядом с отцом, однако если она и была причастна к его гибели, то доказательств тому не нашлось. Как бы то ни было, Хайнц оставил жене приличное наследство. Бесси в ту пору было около двадцати лет, и она мечтала всерьез заняться карьерой, успешное, хоть и несколько сумбурное начало которой уже было положено. Но девушка полагала, что в городе добьется большего, и ее мысли обратились к Омахе, штат Небраска.

Однако на какой-то срок Бесси осталась на ферме, чтобы ухаживать за матерью, после смерти мужа страдавшей несварением желудка. Затем, когда мать весьма своевременно скончалась, Бесси получила наследство и деньги по страховке, продала ферму и уехала. В Омахе она вышла замуж за некоего Владимира Куровского, человека весьма богатого. По настоянию невесты Куровский застраховал свою жизнь на крупную сумму. Менее чем через год его жена сделалась вдовой, оставшись наедине со своим горем и нежданно-негаданно обретенным состоянием. Она обналичила полисы, распродала имущество и переехала в Канзас-Сити. Вскоре после этого вдова Куровская познакомилась с молодым фермером по имени Август Денкер и вышла за него замуж. Он происходил из зажиточной семьи, хотя принадлежал к малоимущей ее ветви. Когда миссис Денкер заперла свою резиденцию в Канзас-Сити и вместе с новым мужем отправилась на его ферму, стартовал важнейший этап карьеры преступницы, который впоследствии приводил ее современников в восторг и изумление.

Реджинальд зажег сигареты для себя и своей слушательницы, после чего продолжил рассказ. Ричард Браво выполнил замечательное исследование личности Августа Денкера, которого считал типовой, предопределенной жертвой из числа тех, что одна за другой возникали на пути серийной убийцы и вследствие природной доверчивости и простодушия способствовали торжеству злодейки на протяжении столь длительного срока. Реджи видел фотографию Августа Денкера, сделанную примерно в то время, когда он женился на этой невероятной женщине. Это был блондин с тонкими, почти женственными чертами лица; глаза его смотрели на мир невинно и чистосердечно. Денкер отличался миловидностью несколько отталкивающего свойства, а кроме того, играл на скрипке, но, говорят, не слишком хорошо…

Миссис Пенмарк прижала ладони к глазам, покачала головой и пробормотала себе под нос:

– Нет. Нет, не на скрипке. Точно не на скрипке. Он играл на каком-то духовом инструменте – во всяком случае, на чем-то таком, во что надо дуть… Кажется, на корнете.

На террасу вышли несколько человек и, увлеченные болтовней, расположились неподалеку. Реджинальд молчал, пока компания не покинула пределы слышимости, а затем возобновил повествование о миссис Денкер и ее поразительных достижениях. Когда Бесси выходила замуж за Августа Денкера, у нее уже был разработан «генеральный план» уничтожения его семьи, и долгое время преступления случались точно по расписанию.

Через минуту Кристин перебила Таскера:

– Но как ей удавалось оставаться безнаказанной? Неужто после стольких смертей никто ничего не заподозрил?

По мнению Реджинальда, умение Бесси Денкер постоянно выходить сухой из воды было не столь удивительным, как представлялось миссис Пенмарк. Во-первых, хорошие люди редко проявляют подозрительность. Им не представить, что ближние способны на такие злодейства, которые им самим и в голову не придут. Как правило, окружающие выбирают самое недраматичное объяснение и перестают об этом думать. Кроме того, обыватели склонны считать, что внешний облик серийного убийцы столь же ужасен, как его душа, что более чем далеко от истины. После паузы Реджи добавил, что в реальной жизни эти чудовища обычно выглядят и ведут себя более нормально, чем их действительно нормальные родичи. Они являют собой более убедительную картину добродетели, чем сама добродетель, – подобно тому, как восковой бутон розы или пластиковый персик с виду кажутся более совершенными, более соответствующими умозрительному представлению разума о бутоне розы или персике, чем несовершенный оригинал, с которого они скопированы.

Таскер деликатно потянулся и вернулся к повествованию. Бесси Денкер, по-видимому, была одной из самых талантливых притворщиц своего времени: она ходила в церковь, охотно общалась с родственниками мужа, без устали пекла пироги и кексы для церковных базаров и делала продуманные благотворительные подношения тем, кому меньше повезло в жизни.

Реджи продолжал рассказывать, но миссис Пенмарк, проявляя все большее беспокойство, снова перебила его вопросом:

– Кто такая Ада Густафсон? Какую роль она играла в делах миссис Денкер?

Реджинальд стряхнул пепел на траву возле террасы и усмехнулся:

– Ах, эта!

И почти тотчас же приступил к объяснениям. Ада была бедной родственницей миссис Денкер, эксцентричной старой девой, которую в отчетах о судебном процессе обычно именовали «старой Адой Густафсон». Она появилась на сцене позднее, уже после того, как с большинством членов семьи Денкер было покончено. Ей давно перевалило за шестьдесят, но она была бодра и полна сил. Не имея пристанища под старость, она попросила миссис Денкер, свою дальнюю родственницу, приютить ее и отрабатывала свой хлеб, стряпая, убирая в доме, нянча четырех детей Бесси и даже работая в поле наравне с Августом и другими мужчинами. Ада отличалась зоркостью и приметливостью; пожалуй, в ее характере имелось немало общего с характером самой Бесси, и в конце концов пожилой даме суждено было стать для Бесси камнем преткновения и орудием возмездия. Ада исподтишка наблюдала за всем, что происходило на ферме, цинично закатывая глаза и выпячивая сморщенные губы. Долгое время она ничего никому не говорила, однако завела привычку следить за кузиной Бесси и задумчиво кивать, точно выверяя впечатление, которое уже сложилось у нее о миссис Денкер. Именно за убийство кузины Ады Густафсон, а не за другие преступления, доказать которые было гораздо труднее, миссис Денкер в конце концов судили и казнили.

Кристин выслушала это пространное изложение событий молча, про себя же подумала: «Я смутно помню кузину Аду. Никто из нас ее не любил. У нее был пес по кличке Пестрый. Он часто огрызался на Эмми и Сонни, да и на меня тоже, но мы с ним подружились. А вот с Питером, помнится, песик так и не сошелся».

Молодая женщина внезапно подалась вперед, поставила бокал и сцепила пальцы в замок. На нее нахлынуло предчувствие неминуемого прозрения, которое уже не получится отрицать. Явно приближалась роковая развязка, которой бедняжка так стремилась избежать, но теперь поняла, что не сможет. Она полуобернулась в кресле, устремила взгляд на живые изгороди за зелеными лужайками и едва слышно спросила:

– Как звали младшего ребенка Денкеров?

Реджинальд оживился:

– Девочка носила то же имя, что и вы: Кристин. И, очевидно, была такой же хорошенькой. От отца ей достались белокурые волосы и тонкие черты лица. Ваш отец видел ту малышку и был очарован ею. Эссе мистера Браво о ее прискорбной участи – одно из лучших его произведений. Статью до сих пор иногда переиздают.

Внезапно миссис Пенмарк порывисто встала, покачнулась и пробормотала, что неважно себя чувствует. Кажется, ей лучше немедленно отправиться домой. Реджинальд предложил отвезти ее, но она возразила, что проще вызвать такси. И сразу поспешила к миссис Бридлав, чтобы объявить о своем внезапном недомогании. Хозяйка вечера недовольным тоном осведомилась:

– Да что с вами творится в последние дни, голубушка? Вы совсем на себя не похожи. Лицо ужасно бледное, осунулось. И глаз заметно дергается.

Кристин, не найдя в себе сил ответить, задрожала и отвернулась, но миссис Бридлав взяла ее за руку и обеспокоенно сказала:

– Если вам нужно домой, уезжайте. Но не на такси. Только что приехала Эдит Маркуссон – вы, конечно, помните Эдит? – и ее шофер как раз выруливает с подъездной аллеи.

Моника вышла на улицу, остановила шофера Эдит и дала ему указания, после чего опять обратилась к миссис Пенмарк:

– Как только вернетесь домой, ложитесь и постарайтесь успокоиться. Когда фуршет закончится, я загляну к вам.

Кристин кивнула и пошла к машине, думая: «Теперь я знаю, кто я такая. Больше нельзя себя обманывать».

В автомобиле она откинулась на спинку сиденья и прижалась щекой к обивке, чувствуя, что вот-вот расплачется от волнения. Но когда она добралась до своей квартиры и очутилась среди знакомых вещей, паника покинула ее. Немного погодя миссис Пенмарк постучалась к Форсайтам, чтобы забрать дочь.

Миссис Форсайт сказала:

– Ах, какая жалость! Мы с Родой решили устроить собственный фуршет и сейчас как раз накрываем на стол. Собираемся включить радио и во время ужина слушать музыку из столовой. Вы не позволите девочке остаться еще ненадолго? Я обещаю хорошенько за ней присматривать.

Ее подушкообразный «помпадур», которой она старательно закрепила шпильками и маленькими янтарными гребнями, вдруг сорвался с якорей, и тугой узел, удерживавший массу волос на месте, накренился к левому уху. Миссис Форсайт вздохнула и поправила прическу; ее большие фиалковые глаза были умоляюще распахнуты.

– Какая будет досада, если Рода сейчас уйдет! – пылко воскликнула она. – Какая досада для всех нас!

Миссис Пенмарк разрешила дочери остаться и вернулась к себе в гостиную. Словно побуждаемая неким искушением, пересиливающим страх, отвращение и решимость больше не думать об ужасных деяниях своей матери, молодая женщина начала читать дело Денкер с того места, где закончился рассказ Реджинальда.

Согласно Мэдисону Краватту, родственные связи Денкеров были невероятно запутаны, точно в трехтомном романе Викторианской эпохи, где, чтобы разобраться в хитросплетениях генеалогии, обычно требовались схемы, таблицы, а также список действующих лиц в начале книги. Но молодая Бесси Шобер, вступив в клан Денкеров, не пожалела времени на изучение семейных уз, преследуя свои смертоносные цели. Она анализировала личности и характеры новых родственников с самым лестным для них вниманием; изучала степени родства и прочность связи мужа с дедушкой Карлом Денкером, обладателем фамильного состояния, с той сосредоточенностью, с какой совершает ходы шахматист, вышедший в финал чемпионата… И если, с позволения читателя, развить несколько избитую шахматную метафору, в убийственной игре ради наживы ходы Бесси, имевшие целью перенаправить денежные потоки от других ветвей семьи в сторону ее мужа, были столь же хитроумными, просчитанными и блистательными, как ходы признанного чемпиона из куда более миролюбивой сферы.

Бесси трудилась не покладая рук, используя яд, топор, винтовку, дробовик, плодя посредством мнимых самоубийств утопленников и висельников. Чтобы описать семейные трагедии во всех подробностях, как они того заслуживают, потребовалось бы слишком много времени, поэтому Краватт лишь сообщал, что по прошествии десяти лет Бесси достигла своей цели, совершив двадцать три подобных хода, причем продемонстрировала такую дерзость, непревзойденное стратегическое мастерство и поразительную продуманность деталей, что стала главной любимицей поклонников интеллектуальных убийств. Впрочем, если заинтересованный читатель захочет получить более полную информацию, чтобы досконально изучить как биографию этой незаурядной женщины, так и подробности каждой из многочисленных смертей в семействе Денкер, Краватт отсылает его к посвященной Бесси Денкер книге Джонатана Манди из серии «Знаменитые американские преступники».

В квартире постепенно темнело. Кристин подошла к столу и зажгла настольную лампу, но помедлила, чтобы полюбоваться закатом, который переливался приглушенными красками. Птицы, порхавшие в вышине, расчерчивали нежное меркнущее небо тонкими линиями; вечерний ветер с залива ритмично вздымал ветви вечнозеленых дубов, открывая взору безоблачный, гладкий темно-голубой небосвод над горизонтом. Молодая женщина немного постояла у окна, а потом беспокойно прошлась по дому, бесцельно включая свет и так же бесцельно опять его выключая.

Наконец она вернулась к делу, чтобы прочесть заключительный пассаж:

Кристин в смятении уронила папку, рухнула на кровать, уткнулась лицом в подушки, разрыдалась и воскликнула:

– Если так хотите знать, то это я! Я! – И спустя мгновение добавила: – В конечном счете спастись мне не удалось… С чего вы взяли, что я спаслась?

И снова миссис Пенмарк не могла уснуть. Она лежала на кровати, уставившись в белый потолок, тускло мерцавший в темноте, и не сводила глаз с замысловатого лепного декора из плодов и цветов, изначально служившего розеткой для люстры. Было слышно, как на улице шелестели деревья, когда ветерок подхватывал и мягко колыхал их ветви. Поблизости витал аромат измельченных камфорных листьев, а издалека, с лужайки Кункелей, доносился слабый тошнотворно-сладкий запах ночного цеструма. Не в силах выносить тишину и бесконечную карусель мыслей, Кристин встала, выбралась на выходящий во двор балкончик, запрокинула голову и посмотрела наверх. В кабинете миссис Бридлав горел свет. Молодая женщина в отчаянии подошла к телефону и набрала номер Моники.

– Как чудесно, что вы позвонили, милая Кристин, – обрадовалась миссис Бридлав. – Когда мы с Эмори вернулись с фуршета, я хотела поговорить с вами, но был уже двенадцатый час, и я решила, что вы легли спать. Вы ведь знаете этих гостей: когда они под хмельком, их трудно разогнать по домам. – Тут она понизила голос, лишь теперь вспомнив, что брат уже спит, и продолжала: – Мне жаль, что вы не остались до конца. И все же поберегите себя. Нельзя допустить, чтобы вы разболелись. Мы этого не вынесем, милая Кристин. – После секундной паузы, во время которой соседка, очевидно, посмотрела на часы, она предложила: – Почему бы вам не заглянуть ко мне? Еще только половина второго, и я совсем не хочу спать. Мы сварим кофе (я сейчас поставлю воду) и посудачим на кухне, точно парочка старых крестьянских вдов.

Миссис Бридлав встретила гостью на пороге, предостерегающе приложив палец к губам. На ней было цветастое кимоно, лицо покрывал толстый слой кольдкрема, а волосы она накрутила на мелкие бигуди. Она тихонько засмеялась и пояснила:

– Я всегда питала страсть к пышным крутым кудряшкам, хотя пышные крутые кудряшки явно не для меня. Смейтесь от души, если хотите, голубушка. Меня совершенно не волнует, когда другие считают меня смешной.

Кристин кивнула и улыбнулась через силу, думая: «Лучше бы я оставила все как есть. Не следовало копаться в прошлом и допытываться, в чем моя тайна. Мои приемные родители поступали очень мудро, держа меня в неведении. Они были правы, защищая меня от прошлого, которое я уже не могла ни изменить, ни исправить. Но мне не сиделось спокойно. Я стала разведывать да разнюхивать. Вот и получила».

Когда кофе был готов, миссис Бридлав разлила его по чашкам, и женщины устроились под раздражающе яркой кухонной лампой. Моника стала во всех подробностях расписывать недавний фуршет, время от времени извиняясь за сумбурность изложения и неуклюжесть формулировок. Неожиданно направление ее мыслей изменилось, и, погладив собеседницу по щеке, она заметила:

– Вас что-то беспокоит. Не расскажете, в чем дело? Полагаю, теперь вы знаете, что можете целиком и полностью мне доверять.

Кристин покачала головой, вздохнула и беспомощно опустила взгляд.

– Не могу. Я не могу рассказать. Даже вам, Моника.

Она подошла к холодильнику, достала пакет со сливками и наполнила оловянный сливочник, думая: «Как я могу винить Роду за то, что она натворила? У меня в жилах течет дурная кровь, которая сделала дочку такой, какая она есть. Если кто и виноват, то я одна, не Рода». Внезапно ей стало стыдно и страшно при мысли о том, какое зло она причинила, пусть и невольно, своему ребенку. «Я одна виновата, – повторила про себя несчастная женщина. – У меня в жилах течет дурная кровь».

Миссис Бридлав немного помолчала, а затем заявила: если Кристин не поделится своей бедой, ей придется угадывать самой.

– Признайтесь, – добавила она, – ваши с Кеннетом пути разошлись? – Улыбнувшись собственной фантазии, она продолжила: – Может, он встретил в Чили юную испаночку, а вам дал отставку, не оставив по себе никакой памяти, кроме коротенькой записки?

– Ничего подобного, Моника. Хотела бы я быть уверенной во всем остальном так же, как в Кеннете!

Миссис Бридлав опять погрузилась в молчание, потягивая кофе, затем высказала новое предположение:

– Единственное, что приходит мне в голову, – проблемы со здоровьем. Вы боитесь, что у вас какая-то опасная болезнь, например рак? Если вы заподозрили у себя злокачественную опухоль, мы мужественно встретим это известие. И сделаем все, что в наших силах. Нынче существует множество разных методов, и мы испробуем каждый из них.

– Насколько мне известно, я совершенно здорова.

Соседка отставила чашку.

– Ладно, не стану больше на вас наседать, Кристин. Скажу только, что искренне и глубоко люблю вас, дорогая, как если бы вы были моей родной дочерью. Эмори испытывает к вам те же чувства, хотя нет нужды говорить об этом: вы и так знаете.

Миссис Пенмарк кивнула и бессильно уронила голову на стол. Моника встала над ней, положила руку на плечо и мягким серьезным тоном, на который редко переходила, произнесла:

– Вам известно, что вы можете мне доверять. Доверять полностью.

Ослепшая от слез Кристин встала, обняла пожилую женщину и безудержно разрыдалась. Миссис Бридлав, сочувственно цокнув языком, пробормотала:

– Милая, милая Кристин! Скоро вам станет лучше. Возможно, даже удастся немного поспать. – И уже своим обычным тоном добавила: – Неделю назад, когда я тоже немного расклеилась, доктор Юинг дал мне пузырек со снотворным, которое я так и не использовала. Сейчас принесу. От бессонницы вам толку мало.

Она принесла лекарство и вручила Кристин, но та, вернувшись к себе в квартиру, открыла запертый ящик письменного стола и сунула пузырек туда, рядом с пистолетом и до сих пор не отправленными письмами мужу.

Успокоилась Кристин нескоро, а когда все-таки задремала, ей привиделся страшный сон. С дороги на нее надвигалась женщина с топором в руке. Она заглянула в фермерский дом и обшарила его, а когда не нашла искомого, направилась к амбару, пряча топор за спиной и ласковым, терпеливым голосом выкликая: «Кристин! Где ты, Кристин? Не бойся. Разве мамочка тебя обидит?»

Но Кристин, притаившаяся в высокой траве, не отвечала. Когда же она снова выглянула из укрытия, амбар обзавелся множеством окон, и в каждом из них виднелось лицо одной из жертв ее матери. Одно окно оказалось пустым, и Кристин услышала, как мать призывает: «Кристин! Кристин! Займи свое место среди остальных!» Тут остальные покойники, стоявшие в окнах, хором закричали: «Тебе никогда не найти Кристин! Ее настоящее имя тщательно скрывают». Безликая преследовательница возразила: «Я найду ее, где бы она ни пряталась. Я несравненная Бесси Денкер. Мой генеральный план сработал безотказно».

Тут Кристин отчетливо разглядела безмятежное, непримечательное лицо матери и, дрожа, припала к земле, а люди в окнах стали встревоженно переговариваться: «На этот раз несравненной Бесси Денкер нужна Кристин. Кристин, займи свое место среди остальных. Кто-нибудь видел Кристин? Кристин – единственная, кто спасся».

Миссис Пенмарк, метавшаяся по подушке, сцепив в замок влажные ладони, неимоверным усилием вернулась к яви. Она приподнялась на постели и взбила подушку, а потом некоторое время лежала, дрожа всем телом и стуча зубами, точно в сильный мороз. Потом она попыталась опять заснуть, и в конце концов ей это удалось. Когда она очнулась, было утро. Шел дождь, ветер стегал струями воды узорчатые сети качающихся ветвей. Дрожащие деревья, которые сгибались под порывами ветра и снова выпрямлялись, казались унылыми и насквозь промокшими. Вода бежала во двор из переполненных канав со сварливым клокотаньем, настолько похожим на человеческую речь, что чудилось: прислушайся повнимательнее – и наверняка различишь отдельные слова.

Миссис Пенмарк закрыла окна и протерла полы, забрызганные дождем. Направляясь на кухню, чтобы приготовить завтрак для дочери, она увидела, как Лерой в мокрых, хлюпающих при ходьбе ботинках, закутавшись в старый пластиковый дождевик, выносит из подвала золу. Кристин в нерешительности стояла у окна, точно уже забыла о своем намерении по поводу завтрака, и прислушивалась к грохоту мусорных баков, которые дворник вытаскивал в проулок к приходу мусорщика, являвшегося в девять часов. Затем Джессап вернулся во двор и наклонился над забитой листвой решеткой водостока, чтобы прочистить ее. Миссис Пенмарк не могла слышать его бормотание, но по раздраженному шевелению губ почти угадывала произносимые фразы.

Позавтракав, сложив салфетку и убрав ее в ящик буфета, дочь попросила разрешения навестить миссис Форсайт. Старушка, по Родиным словам, обещала научить ее вязать крючком, и малышка решила, что теперь, когда идет дождь и ей в любом случае не удастся погулять, самое подходящее время для первого урока. Миссис Пенмарк с сомнением нахмурилась. Теперь, когда она знала, какая ужасная наследственность передалась Роде, и без труда могла предсказать будущий жизненный путь дочери, ее мучил вопрос, есть ли у нее моральное право оставлять ребенка наедине с кем бы то ни было. Вероятно, больше не стоит выпускать дочь из виду и даже следует предупредить окружающих о ее преступных наклонностях. Однако, понимая невыполнимость собственных истерических идей, Кристин беспомощно опустила голову и напомнила себе о намерении не принимать никакого решения до возвращения мужа. Вслух же произнесла:

– Если я тебя отпущу, пообещай, что ничего не сделаешь миссис Форсайт. Ты меня понимаешь?

– Нет, мама. Не понимаю.

– Умоляю, Рода! Хватит с меня ужимок и актерства. Мы отлично поняли друг друга. Давай впредь говорить друг с другом начистоту. Ты ведь знаешь, о чем я, правда?

Рода фыркнула, кивнула и как ни в чем не бывало ответила:

– Знаю. Я ничего ей не сделаю. – А затем, сцепив ладошки в замок и лукаво закатывая глаза, добавила: – У тети Джесси совершенно нечего взять.

После ухода дочери, когда обычные утренние дела были частично переделаны, переживания, обуревавшие миссис Пенмарк с тех пор, как она наконец узнала о своем происхождении, нахлынули с новой силой. Она перестала полировать консоль розового дерева и, отвернувшись от нее, нахмурилась. Минуту спустя молодая женщина вообще не смогла вспомнить, что привело ее в спальню. Она отложила замшевую салфетку и в смятении застыла у кровати, бессмысленно водя руками в воздухе.

Теперь, когда миссис Пенмарк знала свое настоящее имя, прояснилось многое из того, что прежде так озадачивало ее в дочери. Абсолютно ясно, что Рода не несет ответственности за свои поступки. Виновата не она, а сама Кристин, ведь именно через нее девочке передались черты Бесси Денкер – страшная наследственность, дремавшая на протяжении целого поколения, но затем расцветшая пышным цветом. Разве, зная такое, можно винить своего ребенка? Разве можно возлагать ответственность на малышку?.. Чем больше несчастный смятенный разум Кристин терзался этими вопросами, тем очевиднее казалась ее вина, и она твердила про себя: «Мне так стыдно! Так стыдно!»

Наконец молодая женщина, подавленная безысходным отчаянием, села, но в последней попытке избавиться от чувства вины, грозящего уничтожить ее, задалась вопросом, не является ли сходство преступных наклонностей бабушки и внучки всего лишь совпадением, случайным обстоятельством, не имеющим под собой никакой подоплеки. Быть может, сочтя свою вину неоспоримой, Кристин слишком многое на себя взяла? Быть может, она не является очевидным связующим звеном между Бесси Денкер и Родой и в конце концов не несет никакой ответственности? Миссис Пенмарк понимала: если кто и разбирается в таких вопросах, то только Реджинальд Таскер. Однако она долго гадала, разумно ли звонить ему. А вдруг Реджи, вопреки ожиданиям, не сочтет ее интерес отвлеченным, быстро обнаружит связь со вставшей перед ней проблемой и таким образом узнает тайну, которую Кристин твердо решила никому не открывать?

Молодая женщина пришла к выводу, что Таскер, скорее всего, не догадается об истинной подоплеке ее вопроса. Частично он был в курсе, с какими неприятностями она столкнулась, но все же знал недостаточно. Все детали головоломки – смерть старушки в Балтиморе, гибель маленького Клода на пикнике, страшная наследственность ребенка – известны только самой Кристин, а ведь в головоломках наподобие тех, что так любит собирать Рода, целое безжалостно выставляется напоказ лишь после того, как на место встает последняя деталька.

Миссис Пенмарк в смятении металась по комнате, не в силах принять решение, но вскоре Реджинальд сделал это за нее. В полдень он позвонил сам, чтобы узнать, стало ли ей лучше. И сразу спросил:

– У вас была возможность дочитать материалы по делу Денкер? Перед тем как вам пришлось уйти, мы остановились на самом интересном месте.

– Да, я их дочитала.

– Эта Бесси Денкер – просто нечто, не так ли?

– Да, безусловно.

Реджи тараторил без умолку, но, когда он на секунду умолк, чтобы собраться с мыслями, Кристин улучила возможность и быстро, хоть и не так ловко, как планировала, ввернула вопрос о наследственности. Таскер ответил, что данной темой отдельно не занимался, но почему бы и не порассуждать об этом! По его мнению, душегубов делает таковыми отнюдь не наличие, а отсутствие неких качеств. Скажем, дальтонизм, облысение и гемофилия вызываются недостатком того или иного вещества в организме, и никто не отрицает, что они передаются по наследству. Аналогичным образом слабоумие обусловлено нехваткой некой субстанции и, бесспорно, также передается из поколения в поколение…

Кристин обращалась к Реджи за консультацией в надежде, что он подбодрит ее, но искомого не получила. Тихим отчаянным голосом она спросила:

– Но каково мнение психиатров?

Реджинальд посмеялся над простодушием собеседницы. Чтобы ответить на ее вопрос, заявил он, сначала придется самому задать ей пару уточняющих вопросов: мнение каких именно психиатров и каких времен?.. Недавно Таскер читал свидетельские показания по старому делу Гарри То. Возможно, Кристин будет небезынтересно узнать, что шесть самых образованных психиатров своего времени выступали свидетелями обвинения, тогда как еще шесть не менее выдающихся специалистов в области психиатрии встали на сторону защиты.

Повесив трубку, миссис Пенмарк прошлась по квартире, чувствуя, что вот-вот лишится сознания. Ей чудилось, что наконец проявился ужасающий рисунок всей ее жизни. Но мысль показалась слишком страшной, чтобы сразу принять ее. Сев у окна и устремив взгляд на деревья, сгибающиеся под напором ветра и дождя, Кристин высоким испуганным голоском воскликнула: «Пожалуйста, только не это! Только не это!..» Затем, угнетаемая нестерпимым чувством вины, молодая женщина в нервной панике опять заметалась по комнате, сцепив в замок влажные ладони, словно умоляя некую далекую неумолимую силу вернуть ей покой и позволить отречься от правды, отрицать которую у самой Кристин не хватало духу.

Миссис Пенмарк сочинила еще одно длинное страстное письмо мужу. В определенном смысле, писала она, женившись на ней, Кеннет был обманут. Она поведала мужу, кто ее мать и как Кристин совершила это открытие. Ричард Браво много занимался делом Денкер. Нетрудно понять, откуда они с женой знали единственную уцелевшую представительницу злосчастной семьи, которую впоследствии удочерили. Однако Кристин по-прежнему задается вопросом, зачем они так поступили. Вероятно, Браво, люди необычайно добрые и порядочные, надеялись спасти малышку – спасти от того, что она видела и что понимала даже в том нежном возрасте. И это им почти удалось – почти, но не совсем.

Кристин писала:

Не успела миссис Пенмарк закончить письмо, как летняя гроза миновала и опять засияло знойное июльское солнце. Оно било по ветвям камфорных деревьев, с которых капала вода, и мокрые листья, отражая свет, так ослепительно сверкали, что глазу было больно. Кристин опустила жалюзи, слушая, как последние капли дождя с журчанием стекают по водосточным трубам и шелестят в переполненных канавах. Была суббота, и вскоре в парке под сверкающими мокрыми деревьями показался Эмори: он шел по дорожке в сопровождении сестры. Соседи заметили за окном Кристин и приветливо помахали ей с присущим обоим добродушием. Когда молодая женщина в окне скрылась из виду, Моника серьезно заметила:

– Не пойму, что такое творится с Кристин в последнее время. Вынуждена признаться, я беспокоюсь о ней. Кристин всегда следила за собой, но вот уже, кажется, целый месяц не делала прическу и маникюр. Вид у нее теперь изможденный и неряшливый. Мне известно, что и питается она кое-как. Бедняжка уверяет, что все в порядке, но не тут-то было.

– Послушай, Моника, может, хватит совать нос в личную жизнь Кристин? – беззлобно возразил Эмори. – Займись для разнообразия собственными делами.

В тот же день миссис Пенмарк собрала материалы, которые одолжил ей Реджинальд, и вернула владельцу. Она не планировала заходить к Таскеру, намереваясь оставить папки у входной двери, когда мальчик-слуга откроет дверь, но Реджинальд заметил ее и вышел поздороваться. Он настоял, чтобы Кристин зашла и выпила с ним по коктейлю, но молодая женщина призналась, что предпочла бы чай, и слуга отправился на кухню ставить чайник. Реджинальд осведомился, как продвигаются дела с романом. Проработала ли миссис Пенмарк характеры действующих лиц? Продумала ли сюжет?

Кристин ответила, что книга будет о девочке, повторяющей криминальную карьеру родной бабушки, и Таскер кивнул:

– Теперь все понятно. Как раз сегодня утром я задавался вопросом, почему вас так занимает соотношение наследственности и окружения.

– Да, – промолвила Кристин. – Да.

– А как насчет матери ребенка? Она, как говорится, тем же миром мазана?

– Нет, напротив. Мать у меня будет заурядной женщиной, не блещущей умом. Таких можно встретить повсюду. Она беспомощна и очень уязвима. Боюсь, это довольно тусклая, косная особа.

– Для контраста неплохо, – одобрил журналист. Он пригубил свой коктейль и попросил: – Скажите-ка мне вот что: эта косная особа уверена насчет дочери или только подозревает ее? Я имею в виду, есть ли у нее есть неопровержимые доказательства относительно ребенка.

– Есть. Более чем достаточно.

– Знает ли «заурядная женщина» о бабушке-преступнице?

– Сперва не знает, но потом правда открывается. И мать начинает многое понимать в характере дочери.

Реджинальд кивнул и, помолчав, резюмировал:

– Звучит неплохо. Но помните одно: необходимо сохранять напряжение. – Когда миссис Пенмарк встала, собираясь уходить, он добавил: – Старые кумушки на фуршете у Моники были заинтригованы вашим внезапным уходом, и, если хотите знать их вердикт, все они уверены, что вы ждете ребенка.

Эта мысль вызвала у миссис Пенмарк дикий приступ истерического хохота. Она смеялась так долго, что Реджинальд забеспокоился. Он протянул ей свой коктейль и велел:

– Допивайте, Кристин. Вам явно необходимо выпить.

Когда миссис Пенмарк вернулась домой, Рода часок поупражнялась на пианино, а ближе к вечеру села у лампы, чтобы затвердить наизусть урок перед завтрашней воскресной школой. Когда текст уже отскакивал от зубов, она попросила мать проверить ее, и Кристин повиновалась, думая: «У Роды какая-то странная тяга к жестоким историям Ветхого Завета. В ней самой есть нечто жуткое и первобытное».

Девочка достала открытки с наклейками-бабочками, которые копила для новой награды, продемонстрировала их матери и заявила:

– Я уверена, что завтра тоже расскажу урок на отлично, и у меня будет четыре карточки. Потом соберу еще восемь и совсем скоро опять получу награду. Надеюсь, не очередную книгу.

На следующий день миссис Пенмарк заболела: ее мучили слабость и головокружение. Отправив дочь в воскресную школу, молодая женщин зарылась лицом в ладони, испытывая такое острое ощущение нереальности происходящего, что какое-то время ей чудилось, будто она никогда уже не сможет встать. Но позднее к ней с традиционным воскресным утренним визитом явилась миссис Бридлав, и, услыхав с лестницы голос приятельницы (та перекинулась словечком с миссис Форсайт), Кристин направилась к двери, твердо решив не обращать внимания на собственные страхи. Моника, по-прежнему беспокоясь о молодой соседке, вошла в квартиру с нарочитой бодростью. Спускаясь к Кристин, она освежила в памяти одну из своих баек и, расположившись поудобнее, завела речь о знакомой, чье дурновкусие служило для подруг постоянным источником насмешек:

– Бедная Консуэла приходила ко мне на фуршет, и я очень хотела, чтобы вы с ней познакомились, но она появилась позднее, уже после того, как вы ушли.

Кристин кивнула и улыбнулась через силу, а миссис Бридлав продолжала:

– Все жалеют Консуэлу за отсутствие вкуса. Марта Дэвид упомянула об этом сегодня утром, когда позвонила, чтобы обсудить со мной прошедший праздник, но я воскликнула: «О нет, отнюдь! Консуэла никакая не жертва, поверь мне! Она носит всякое ужасное тряпье по собственному выбору. Дело не в невежестве и, видит бог, не в отсутствии денег, не позволяющем покупать правильные вещи. И не то чтобы она беспечно хватала навязанные ей продавцами товары, как можно предположить. Вовсе нет, дорогая. Ее стиль – результат продуманных, сознательных усилий».

Миссис Пенмарк тоскливо огляделась по сторонам, внезапно испытав отвращение к неизбывной воинственной жизнерадостности приятельницы. Она поерзала на стуле и уставилась на собственные руки.

Моника тем временем вещала:

– Если бы Консуэла покупала первое, что суют ей продавцы, эффект был бы совсем иной, заявила я Марте. Начать с того, что в наши дни подобного барахла не встретишь ни в одном магазине, даже в мелких дешевых лавчонках у пристани. Да и в торгово-посылочных каталогах нет высоких ботинок на пуговицах, цветных вуалей и юбок-пятиклинок. Чтобы найти такой хлам, его надо искать с небывалым рвением. О, не сомневаюсь, что Консуэла посвятила всю жизнь добыванию дурацких тряпок для своего гардероба и гоняется за ними со страстью искателя жемчуга.

Кристин внезапно встала, чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, и легла на кушетку в гостиной. Моника села рядом, донельзя встревоженная.

– Не стану вас уговаривать, Кристин, – заявила она, – а просто позвоню своему доктору и попрошу его осмотреть вас. Если вы больны, что очевидно для меня, необходимо принять меры.

Не успев договорить, пожилая дама набрала номер, и доктор обещал приехать в ближайшее время. Он сдержал слово, и миссис Бридлав встретила эскулапа на лестничной клетке, чтобы провести негласное предварительное совещание – неизбежный бич всех врачей. После осмотра доктор не обнаружил у миссис Пенмарк никаких физических расстройств. Он порекомендовал ей поменьше волноваться и побольше есть, даже если придется себя заставлять, а напоследок выписал рецепт на снотворные пилюли. После его ухода Кристин решительно встала с постели, приказав себе больше не думать о плохом.

В последующие дни молодая женщина изо всех сил старалась придерживаться строгого распорядка и заполняла день таким количеством домашних хлопот, что времени на тяжелые раздумья не оставалось. В ней вспыхнула необыкновенная нежность к дочери. Она следила за Родой глазами, обхаживала и задабривала ее и смиренно угождала, словно прося прощения за наследственность, которой наградила девочку. Их объединяли страшные узы, приковавшие их друг к другу, к общему прошлому и общей вине, которую не удалось бы искупить ни мыслью, ни словом. Мать и дочь были навек повязаны жизнью Бесси Денкер, и ничто не могло этого изменить. Спасение им обеим было заказано.

Порой, когда они вдвоем сидели дома, миссис Пенмарк, словно поддавшись некой заманчивой иллюзии, совершенно неосуществимой (о чем она знала, хоть и внутренне отрицала), обнимала малышку и в покаянном порыве привлекала ее к себе, точно любовь сама по себе обладала силой, способной превратить это загадочное существо в простую, ласковую и любящую девочку, о которой так мечтала Кристин. Ее болезненная привязанность к дочери все возрастала, и она без предупреждения бросалась к ребенку, пылко целовала в лоб или щеку, страстно тискала. В такие моменты Рода с молчаливым изумлением пережидала ласки, после чего приглаживала челку, поправляла платьице и отстранялась. Теперь девочка старалась избегать внимания матери. Она постоянно читала, упражнялась на пианино, зубрила тексты для воскресной школы, училась рукодельничать или праздно сидела под гранатовым деревом и думала о своем.

Однажды, отчаявшись, миссис Пенмарк спросила неприступного ребенка:

– Неужели ты совсем меня не любишь? Неужели ты ни к кому не испытываешь привязанности? У тебя совсем нет сердца?

Рода, не понимая, чего от нее ждут, решительно направилась к двери, но сначала обворожительно рассмеялась, наклонила головку (пожилые дамы, как ей было известно, находили эту ужимку неотразимой) и заявила:

– Ты глупышка! По-моему, ты просто глупышка!

Приближался день отъезда миссис Бридлав на отдых, и почтенная дама задалась вопросом, следует ли ей вообще уезжать, бросив милую Кристин в ее теперешнем странном и болезненном состоянии. Соседка попыталась разрешить проблему, предложив Кристин и Роде поехать в отель вместе. Моника была уверена, что, при ее влиянии, сумеет раздобыть свободный номер, пусть для брони уже поздновато, однако Кристин отказалась. Она умоляла приятельницу не беспокоиться. С ней все будет в порядке. Если что-то случится, она тотчас даст знать Монике.

– Что ж, если вы настаиваете на своем, прекрасно, – сердито буркнула миссис Бридлав, а затем уже мягче добавила: – По крайней мере, позвоните мне, если я вам понадоблюсь. Тут уж настаиваю я. Вы знаете, где я буду. Это недалеко.

На следующий день она уезжала, и миссис Пенмарк помогала ей собираться. Когда все было готово, Моника припарковала машину на подъездной аллее, и они с Кристин вернулись в квартиру, чтобы убедиться, что газ выключен, из кранов не течет, а окна закрыты. Миссис Бридлав крикнула Лерою с балкона, выходившего на двор, чтобы он отнес чемоданы вниз и положил в багажник ее машины. Дворник повиновался, а Рода спустилась вслед за ним по черной лестнице. Когда они вышли во двор, Джессап подмигнул девочке и тихо, чтобы женщины на балконе не могли его услышать, зашептал:

– Вы бы попросили миссис Бридлав поискать ту чертову палку, пока она отдыхает на заливе. Я сто раз твердил, что вам лучше найти орудие, пока его не нашел я, но вы меня не слушаете.

– Там нет никакой палки, которую надо искать.

Лерой усмехнулся, склонил голову набок и вкрадчиво-страстным тоном пылкого воздыхателя произнес:

– Ш-ш-ш-ш! Ш-ш-ш-ш! Вы знаете, что означает этот звук, не правда ли, мисс Рода Пенмарк?

– Вы глупый человек. Вот и все, что я знаю.

– Так шипят маленькие негодники, когда их поджаривают на маленьком голубом стульчике.

– Раньше вы говорили, что стульчик розовый.

– Там два стула. Вы бы это уже знали, если бы не трепали так много языком и слушали, что вам пытаются втолковать другие. В тюрьме есть голубой стульчик для нехороших маленьких мальчиков и розовый – для нехороших маленьких девочек. – Лерой подбоченился и принялся многозначительно покачиваться из стороны в сторону. – Вы много чего не знаете, верно? Раньше я говорил, что вы умная, но теперь так не считаю. Теперь я думаю, что вы настоящая тупица.

Женщины спустились вниз, и, когда машина миссис Бридлав отъехала от тротуара, а Кристин направилась к парадному входу, Лерой беззвучно рассмеялся, приложил указательный палец к носу и зашипел:

– Ш-ш-ш-ш! Ш-ш-ш-ш! Вам не хуже меня известно, что означает этот звук. Да, известно. А если еще нет, то скоро вы поймете.

Миссис Пенмарк, не поворачивая головы, позвала дочь, и Рода последовала за ней. Лерой стоял и смотрел им вслед. У этой ядреной бабенки Кристин в последнее время неважный вид. Она определенно отощала и осунулась. И кожа у нее какая-то дряблая и бледная. А еще синяки под глазами. Выглядит лет на десять старше, чем месяц назад. Дворник задумался, в чем причина… Похоже, аппетитная Кристин страдает от состояния, которое в последнюю войну называли боевым истощением. Точнее, страдает не от боевого, а от полового истощения!

Собственное остроумие привело Лероя в такой восторг, что он опустился на ступеньки заднего крыльца и беззвучно захихикал, озираясь по сторонам. Кто-то, видать, ее дрючит! Какой-то тип забирается к ней с черного хода, когда все спят, и дрючит ее почем зря. А Кристин выскакивает на лестницу в ночной рубашке, если вообще не голая, чтобы впустить его. Лерой стал гадать, кто это может быть. Точно не мистер Эмори Уэйджес: он слишком старый, да и по черной лестнице ему не взобраться. И не коротышка Реджи Таскер, который кропает статейки про преступников. Этот сразу сиганет из окна, как только баба начнет подбивать к нему клинья. Дворник долго прикидывал так и этак, пытаясь вычислить любовника Кристин, но в воображении маячила лишь расплывчатая безымянная фигура, подозрительно смахивающая на него самого.

– Эта страдает не от боевого, а от полового истощения! – повторил он, опять захихикал и одобрительно затряс головой, донельзя довольный своей проницательностью.

Одним из предметов гордости городка являлась Мемориальная библиотека Аманды Б. Треллис, возведенная из кирпича и камня и занимающая почти целый квартал. На этом месте когда-то находилось старинное кладбище жертв желтой лихорадки, но надгробия сровняли с землей, а древние кости перенесли. За зданием библиотеки разбили цветники, и ветхая ограда, некогда скрывавшая от любопытных глаз могилы, теперь окружала сад. Там были дорожки, петлявшие среди кустов, беседки с массивными скамейками и столами и перголы, увитые жасмином и коралловой лозой.

В саду оставили несколько надгробий с начертанными на них давнишними датами и эпитафиями со странными на современный взгляд нравственными максимами; эти могильные камни, затерянные в окружающих кустах, видимо, должны были вызывать у серьезного читателя печаль и ощущение быстротечности жизни, которые и служат побуждением к философскому чтению.

Нередко по утрам, после визита почтальона, когда миссис Пенмарк уже знала, пришло ли письмо от мужа, она уходила в библиотеку и еще глубже погружалась в ужасающую биографию Бесси Денкер. Молодая женщина обнаружила, что имя ее матери обросло целыми томами легенд. Бесси прославилась своими злодеяниями куда больше, чем самые великие филантропы тех лет – своей благотворительностью. Читая, Кристин делала выписки в своем блокноте; этот блокнот придавал правдоподобность истории, которую миссис Пенмарк поведала помогавшему в разысканиях библиотекарю: она сообщила, что сейчас якобы работает над набросками романа, который планирует написать. Уходя в библиотеку, Кристин обычно оставляла Роду с миссис Форсайт, но иногда брала дочь с собой. Тогда девочка садилась не рядом с матерью, а неподалеку и для развлечения читала какую-нибудь книжку, взятую с библиотечной полки, или занималась рукоделием, которое они со старой соседкой обе находили увлекательным. Кристин же устраивалась в садовой беседке и читала статьи Ричарда Браво о деле Денкер. Чувство покаянной нежности, которое она еще недавно испытывала к ребенку, исчезло. Теперь Кристин взирала на дочь с недоуменной, холодной неприязнью. Они редко разговаривали друг с другом, когда оказывались наедине, и Роду это устраивало больше, чем прежние отношения с матерью.

В те дни, когда миссис Пенмарк оставалась дома, она праздно сидела у окна, а Рода уходила в гости к миссис Форсайт или в парк. Кристин велела девочке всегда сидеть на скамейке под гранатовым деревом, чтобы удобнее было присматривать за ней, и Рода, понимая опасения матери и считая их справедливыми и разумными (гораздо более разумными, чем прежняя пылкая привязанность Кристин и ее слепое доверие), повиновалась с несколько циничной, но одобрительной уступчивостью.

Порой, отправляясь в библиотеку и зная, что Рода пообедает у миссис Форсайт, Кристин брала ланч с собой и съедала его за одним из грубо сколоченных столов в беседке, а однажды в сад явилась со своим обедом помощница библиотекаря, неказистая особа с бордовым родимым пятном во всю щеку, к которому относилась с величайшим пренебрежением и даже не пыталась замаскировать. Женщина уселась напротив миссис Пенмарк и сказала:

– Кажется, я еще не представилась. В общем, меня зовут Натали Гласс, и мне любопытно, как продвигается ваша книжка. Это ваш первый роман, верно? Вы уже начали писать или все еще находитесь на стадии сбора материала?

– Я продумываю сюжет. Вероятно, у меня ничего не выйдет, хотя пока рано судить.

Мисс Гласс отвинтила крышку термоса, откусила от сэндвича и с полным ртом осведомилась:

– А о чем роман-то?

Кристин в общих чертах обрисовала ей фабулу, как прежде Реджинальду Таскеру. Мисс Гласс кивала, медленно жуя сэндвич и собирая крошки в раскрытую ладонь, а потом заметила, пожимая квадратными плечами:

– Ну, на бумаге ужасы можно будет смягчить. – Секунду спустя она спросила: – А как насчет отца ребенка? Он знает о происхождении жены? И тоже подозревает дочку? – Затем мисс Гласс облизала кончики пальцев и предложила: – Если вам понадобится какая-нибудь книжка, которой у нас нет, обращайтесь ко мне. Может, получится достать.

– Отец ребенка о прошлом жены не знает. Помните, она ведь тоже узнала сравнительно недавно – спустя много лет после их женитьбы. Мужчина понимает, что ребенок странный, но знает недостаточно, чтобы встревожиться по-настоящему.

Наступило молчание. Мисс Гласс потягивала кофе и переваривала в уме услышанное. А потом неожиданно поинтересовалась:

– Как вы собираетесь завершить роман?

– Не знаю. Финал пока просматривается неотчетливо.

– При таком раскладе не представляю себе счастливого конца.

– Боюсь, счастливый конец и правда невозможен. Я тоже это понимаю.

Мисс Гласс замерла с поднесенной ко рту чашкой, прищурилась и чуть подалась вперед, точно ее окликнули из библиотеки. Убедившись, что вокруг никого нет, она прошептала:

– Единственный вариант развязки таков: мать должна застрелить дочь, пока та не выросла и не взялась за близких всерьез.

– О нет! – мгновенно воспротивилась Кристин. – Нет!

Мисс Гласс, казалось, удивила горячность собеседницы. Она заметила:

– Не вижу, что еще может сделать мать. По-моему, ваша героиня здорово влипла.

– Не говорите так! Она никогда не причинит вреда своему ребенку, это не в ее характере. Она слабая женщина, которая просто плывет по течению. Ей не хватает решимости.

– Вы можете позволить ей «оказаться на высоте», как выражается ваш брат писатель.

– О нет. Моя героиня, если ее можно так назвать, неспособна на подвиги. Она не переживет гибели дочери. Это немыслимо.

– Но вы ведь задумывались о подобном финале, не правда ли?

– Да, – подтвердила Кристин, – задумывалась, и не раз. И все же он исключается.

– Что ж, наверное, вы правы, – протянула мисс Гласс. – По зрелом размышлении убийство ребенка видится мне скорее завязкой, чем развязкой романа – если только вы не замахнулись на эпопею вроде «Унесенных ветром». После того как ваша героиня убьет дочь, ей придется всю оставшуюся жизнь мучиться угрызениями совести. Ее ждет встреча с мужем, чреватая всяческими осложнениями. Матери придется переиначить всю жизнь, начать с чистого листа – разумеется, при условии, что копы ни о чем не пронюхают и не вздернут ее.

– Не знаю. Я ничего не знаю, но мне придется принять решение в ближайшее время. Нужно что-то предпринять, и как можно скорее.

Мисс Гласс собрала бумажную обертку и корки от сэндвича и сунула пустой термос под мышку, намереваясь вернуться к работе, а напоследок заявила:

– Ваш сюжет меня заинтересовал. Когда вернусь домой, поломаю над ним голову.

Благодаря чтению, домашним хлопотам, уходу за ребенком и регулярному сочинению длинных писем мужу миссис Пенмарк в конце концов впала в состояние некой летаргической покорности судьбе. Время от времени звонила Моника, проверяя, как дела у молодой соседки, и однажды вечером взбудораженно сообщила, что в ее отеле отменили одну бронь. Для нее не секрет, что постоянное вмешательство в чужие дела – один из самых отвратительных ее недостатков (видит бог, ей не следует везде совать свой нос, да и Эмори частенько об этом твердит), но она так много думала о Кристин и Роде и так по ним скучала, что взяла на себя смелость забронировать номер на их имя. И теперь уповает, что миссис Пенмарк простит ее самонадеянность и, в качестве особого одолжения Монике и Эмори, сделает над собой усилие и приедет в «Чайку» на десять дней. Не дожидаясь ответа, миссис Бридлав добавила:

– Все уже улажено. Эмори заедет за вами завтра около шести часов, после того как закроет магазин. Милая Кристин, отправляйтесь же с ним! Если вам лень паковаться, только скажите, я примчусь утром и соберу вещи за вас.

Миссис Пенмарк ответила, что справится сама, и к следующему вечеру они с Родой были уже готовы. Пребывание в отеле пришлось ей по душе. По утрам они с малышкой валялись на пляже или бродили по окрестным лесам. Вечерами Кристин играла в канасту с Эмори или в бридж с Моникой и ее приятельницами. Рода вела себя безупречно, все постояльцы отеля восхищались ею. Она улыбалась, делала реверансы, почтительно обращалась к старшим и демонстрировала милую ямочку на щеке… Когда в первый день августа миссис Пенмарк с дочерью вернулись в город, Кристин почувствовала, что почти избавилась от тревоги. В ее душе вновь возродились надежда и вера в будущее.

На следующий день после приезда, когда жизнь вошла в привычную колею, Рода, захватив вязанье, отправилась в парк и села под гранатовым деревом. Немного погодя к ней подошел Лерой.

– Я знаю, почему вы упросили мамашу взять вас с собой на залив. Вы хотели поехать туда, чтобы поискать палку. А теперь скажите мне кое-что, только между нами: вы ее нашли?

Не поднимая глаз и не подавая виду, что обращается к нему, Рода процедила:

– Мама у окна, наблюдает за мной. Если хотите со мной поговорить, встаньте у куста спиреи. Там она вас не увидит.

Дворник перешел на указанное место, посмеиваясь и приговаривая: «Ш-ш-ш-ш!» Этот звук предоставлял ему неограниченные возможности для упражнения в остроумии. Затем, словно внезапно припомнив важные факты, давно пребывавшие на задворках сознания, Джессап поскреб щеку и осведомился:

– А что случилось с той парой массивных туфель, в которых вы раньше щеголяли? Я о тех, каблуками которых вы громко стучали на прогулках. Вы были в них на пикнике, но, кажется, с тех пор не надевали.

– Вы глупый. У меня никогда не было таких туфель.

– Были, точно были! И громко стучали при ходьбе. Я до сих пор помню тот звук. Мне не нравилось, как грохотали каблуки. В день пикника, когда вы вышли на дорожку перед подъездом, я сказал себе: «До чего же бесит этот ужасный стук, намочу-ка я ей туфли». Вот почему я облил вас из шланга.

– Те туфли натирали мне ноги. И мама их отдала.

– Знаете что? Вы прибили того мальчика не палкой. Вы ударили его каблуком туфли, вот так-то. Никакой палки не было, и вы насчет нее не беспокоились. Что, на сей раз я прав?

– Вы глупый. Больше мне нечего сказать.

– Вы кокнули его не палкой. Вы пустили в ход обувь. Даже не пришлось искать подходящую палку, чтобы ударить мальчонку: у вас имелись туфли с железными нашлепками на каблуках.

– Не разговаривайте со мной больше. Вы глупый.

– Я не глупый. Это вы глупая. Такая глупая, что решили, будто я и впрямь считал, что вы били мальчика палкой. Но я тогда лишь пытался выудить из вас признание: «Нет, Лерой, не было никакой палки. Я била его туфлей с железной нашлепкой на каблуке». Я упомянул палку, просто чтобы вас напугать. Но с самого начала знал, чем вы пришибли Клода.

Рода сидела абсолютно неподвижно, слегка приоткрыв рот и машинально вывязывая крючком узор, который недавно освоила.

– Вечно вы сочиняете, – проговорила она. – После смерти вас отправят в ад.

Лерой опустился на колени перед кустом спиреи и стал с притворным вниманием рассматривать листву на тот случай, если его заметит случайный прохожий.

– Дайте-ка мне поведать вам кое-что еще об этих туфлях. Пока вы с мамашей прохлаждались в отеле, я подобрал ключ от вашей входной двери. Хотите знать, что было потом? Я наведался в вашу квартирку и обыскал ее, вот что! Я нашел там ваши туфли и умыкнул их. Сейчас они припрятаны в надежном месте. Никто, кроме меня, до них никогда не доберется. Так что впредь вам стоит получше ко мне относиться, слушаться меня и делать то, что я велю. А если так и будете дерзить, отдам туфли полицейским и объясню, на предмет чего их нужно проверить. Так и скажу: «На этих туфлях кровь маленького Клода Дейгла. Идите и проверьте».

Рода презрительно парировала:

– Всё вы врете. Нет у вас туфель. Я отправила их в мусоросжигательную печь, и они сгорели. На вашем месте я бы побоялась так нагло врать.

Лерой рассмеялся своим беззвучным смехом, помедлил немного, а потом заявил:

– То есть вы думали, что уничтожили их? Я не говорю, что вы их чуток не подпалили, но дотла, как вам хотелось, туфли не сгорели.

Во взгляде малышки мелькнуло странное выжидательное выражение. Она положила вязанье на скамью рядом с собой и с пугающим спокойствием уставилась на дворника.

– Вот как? – спросила она. – Неужели?

– А теперь послушайте, – продолжал Джессап, – и решите, кто из нас глупее: вы или я. – Он торжествующе усмехнулся. – Я отдыхал в подвале, когда услышал, как что-то с грохотом спускается по желобу печи. И я спросил себя: «Что это гремит в трубе? Похоже на пару туфель с железными нашлепками на каблуках». Я быстренько открыл дверцу мусоросжигательной печи и увидел туфли, которые лежали на углях и лишь чуть-чуть дымились. О, они слегка подгорели, тут не поспоришь, однако по большей части уцелели, и там, где была кровь, непременно проступят голубые пятна. Этого хватит, чтобы отправить вас на электрический стул. – Он запрокинул голову и торжествующе расхохотался пронзительным издевательским смехом, краем глаза наблюдая за ребенком.

Рода задумчиво встала, подошла к искусственному пруду с кувшинками и замерла, поставив ногу на край чаши. Поразмыслив и решив, что на сей раз Лерой сказал правду, она спокойно приказала:

– Верните мне эти туфли.

– Ну уж нет! Фигушки, мисс Рода Пенмарк! Я спрятал их там, где никто, кроме меня, до них не доберется. Я сохраню эти туфельки, чтобы впредь вы вели себя лучше.

Лерой перешел во двор. Ситуация становилась нестерпимо восхитительной. Дворник уселся на ступени заднего крыльца и начал в упоении раскачиваться из стороны в сторону. Девочка последовала за ним, терпеливо повторяя:

– Верните мне туфли. Они мои. Верните их мне.

Джессап возразил:

– Никому я их не отдам, ясно? – Задыхаясь от восторга, он прижал ладони к щекам. Но что-то в неподвижном холодном взгляде ребенка заставило Лероя оборвать смех. Он с беспокойством посмотрел на собственные ботинки и сказал: – Я оставлю туфли у себя до тех пор, пока… – И осекся. Ему внезапно расхотелось играть в эту игру с маленькой девочкой. Он нервно вскочил и пошел прочь.

– Верните мне туфли. Верните мне мои туфли.

Куда бы ни направился дворник, малышка следовала за ним, повторяя свое требование. Наконец Джессап повернулся и рявкнул:

– Послушайте, мисс Рода, я просто дурачился и дразнил вас! Мне нужно работать. Может, отстанете от меня и займетесь своими делами?

Он ускорил шаг, но девочка схватила его за рукав, не давая уйти.

– Вам лучше вернуть мне мои туфли.

Лерой раздраженно прошипел:

– А ну-ка потише! Иначе все услышат, о чем вы тут твердите.

– Отдайте мне туфли, – гнул свое ребенок. – Вы их припрятали, но вам лучше отыскать их и вернуть мне.

– Послушайте, Рода! Нет у меня никаких туфель. Я просто дразнил вас. Вы что, не понимаете, когда вас дразнят?

Дворник снова повернул в сторону парка, но девочка настойчиво следовала за ним, бубня:

– Отдайте мне мои туфли. Верните их.

Джессап поднял метлу, позабытую им у пруда с кувшинками, и проскулил:

– Почему вы не оставите меня в покое? Сколько можно ко мне цепляться?

Но Рода не отставала. Она продолжала дергать Лероя за рукав, повторяя свое требование, пока тот не разозлился окончательно.

– Сначала я просто дурачился, обвиняя вас в убийстве паренька, – прошипел дворник, – но теперь и сам верю, что это вы его порешили. Похоже, вы и впрямь прибили его туфлей.

Он зашагал прочь, но девочка опять последовала за ним. Наконец Лерой, едва не затопав со злости ногами, визгливо выкрикнул:

– Идите домой заниматься на пианино! Повторяю вам, у меня нет ничьих туфель!

Дворник направился к парадному подъезду, уверенный, что туда Рода за ним не последует. Он остановился под камфорным деревом и в изумлении сказал себе: «А ведь я действительно верю, что она убила этого парнишку!» И вдруг подумал: «Не хочу больше с ней знаться. Если она еще раз заговорит со мной, даже не стану отвечать». Сперва он представлял себе, какой занимательной покажется история с найденными туфлями Тельме, но сейчас понял, что никогда не расскажет ее ни жене, ни кому-либо другому. Рода не на шутку напугала его.

Назавтра Лерой явился на работу с твердым намерением избегать девочку. К его облегчению, в то утро Рода не выходила в парк, но, время от времени поднимая глаза, Джессап видел ее за окном и чувствовал, что она наблюдает за его передвижениями, поворачивая голову ему вслед. Однажды, быстро вскинув глаза, дворник встретился с ней взглядом. И тут же в смятении отвернулся, заметив на лице малышки нескрываемую злобу и холодную, расчетливую ненависть. В двенадцать часов Лерой пообедал на скамейке у пруда с кувшинками, а в половине первого спустился в подвал, чтобы, как обычно, хорошенько вздремнуть.

Немного погодя на улице появился мороженщик с тележкой и остановился у парковой калитки, чтобы предложить свой товар окрестной детворе. Вокруг него моментально собралась толпа; парк и двор на некоторое время опустели. Рода, заметив мороженщика, попросила у матери денег, чтобы купить эскимо на палочке, и миссис Пенмарк дала ей монетку. Девочка направилась было к лестнице, но затем, словно передумав, развернулась и пошла на кухню. Кристин исподтишка наблюдала за ней. Она увидела, как Рода взяла из висевшего над плитой коробка две большие кухонные спички. На мгновение девочка зажала их в ладошке, будто что-то прикидывая, и, очевидно решив, что двух спичек много, положила одну обратно в коробок. После этого Рода медленно спустилась по черной лестнице, купила эскимо и, сев на ступени у входа в подвал, принялась лакомиться им, жеманно откусывая маленькие кусочки и с удовлетворением прислушиваясь к храпу Лероя, доносящемуся из подвальной каморки у нее за спиной.

Миссис Пенмарк подошла к кухонному окну, чтобы понаблюдать за дочерью и понять, что та собирается делать со спичкой. Долго гадать не пришлось. Рода, осторожно оглядевшись по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии посторонних наблюдателей, с кротким, невинным видом подошла к двери, ведущей в подвал. Там она остановилась и чиркнула спичкой о цементную стену, прикрыв пламя ладонью. Потом, на цыпочках юркнув в подвал, малышка на минуту исчезла из поля зрения матери. Очутившись внутри, она быстро наклонилась и поднесла горящую спичку к стружкам и газетам, из которых было сооружено импровизированное ложе Лероя, после чего тихонько выскользнула из подвала, прикрыла за собой дверь и задвинула хлипкий засов, которым пользовались при сильном ветре. Вернувшись на прежнее место, Рода снова принялась грызть мороженое, все еще держа в свободной руке обгоревшую спичку.

Все это малышка осуществила с такой непринужденной деловитостью и сноровкой, что миссис Пенмарк просто не могла поверить в реальность того, что произошло прямо у нее на глазах, хотя в глубине души все понимала. Словно парализованная, молодая женщина застыла за скрывающей ее занавеской, и в тот момент, когда у нее вырвались первые крики, из-за подвальной двери им эхом ответили постепенно слабеющие вопли Лероя. Из зарешеченных окошек, расположенных по бокам от подвальной двери, повалил дым. Дворник со всей силы бросался изнутри на дверь, пытаясь вышибить ее, но засов никак не поддавался. Затем в одном из окошек возникло лицо Лероя. Он увидел Роду, лакомившуюся мороженым, и в отчаянии взмолился:

– Отоприте засов, Рода! Я не сержусь на вас!

Девочка обворожительно рассмеялась и отрицательно помотала головой.

И тогда, в ужасающий предсмертный миг, Лерой догадался, чем именно накликал на себя беду. У него опять вырвался долгий, полный отчаяния вопль, и он взревел:

– У меня нет никаких туфель! Я просто немного подразнил вас! Знать не знаю, где эти туфли!

Рода, которая ритмично наклоняла голову, изящно поедая эскимо крохотными кусочками, с интересом подняла взгляд.

– Вы знаете, – мягко возразила она. – Вы знаете, где они.

Лерой снова и снова бросался всем телом на дверь, и наконец засов поддался. Дворник вывалился во двор. Одежда на нем почти сгорела, и длинные пылающие лохмотья облепили почерневшее тело. Горели даже шнурки на ботинках, огнем были охвачены и волосы. Несчастный прохрипел:

– Я не собирался доносить на вас! Мне неизвестно, что вы натворили!

Проворный розовый Родин язычок в последний раз коснулся остатков лакомства, после чего, подняв голову и сомкнув ладошки, девочка рассмеялась прелестным, звонким детским смехом и сказала:

– Вы глупый.

Она поднялась со ступенек, поправила платьице и выбросила в мусорное ведро под лестницей палочку и вощеную обертку из-под эскимо. И пока объятый пламенем Лерой мчался к пруду с кувшинками, малышка улыбалась и кивала, словно донельзя довольная сценой, задуманной для ее развлечения. Но тут Джессап, едва коснувшись ручки калитки, вздрогнул, отшатнулся и, все еще держась за калитку, осел на дорожку, после чего разжал пальцы и умер.

Миссис Пенмарк отвернулась от окна и приказала себе: «Я не буду падать в обморок. Ситуация чрезвычайная. Необходимо сохранять спокойствие».

Она направилась к себе в спальню с намерением прилечь на минутку, но так и не добралась до кровати. Колени сами собой подогнулись, в ушах бешено зашумела кровь. На какое-то время молодая женщина потеряла сознание, а потом почему-то очутилась на черной лестнице. Держась за перила, чтобы не упасть, Кристин начала спускаться, отчаянно крича:

– Рода! Рода! Рода!

Во дворе было полно людей – жильцов дома, соседей с противоположной стороны улицы и случайных прохожих, заметивших пламя, вырывающееся из подвала. Кристин сразу же подошла к ограде парка и встала рядом с дочерью, устремив взгляд на обгорелый труп у ног девочки.

Рядом кто-то истошно орал, и миссис Пенмарк стало интересно, кто это может быть. Она повернулась к людям, которые наблюдали за ней, и каким-то чужим голосом укоризненно потребовала:

– Прекратите кричать, пожалуйста! Криком делу не поможешь.

Потом закрыла глаза, прислонилась к ограде и только тут догадалась, что кричала она сама.

Одни мужчины, выстроившись цепочкой, уже передавали из рук в руки ведра, другие кусок за куском вытаскивали горящий мусор из подвала на цементный двор. Приехали пожарные машины, затем скорая, которая увезла тело Джессапа… Внезапно Кристин обнаружила, что лежит на траве в парке и ей плещут в лицо водой из пруда с кувшинками, до которого Лерой так и не добежал. Миссис Кункель, жившая через улицу, стояла над ней и нетерпеливо твердила:

– Хватит голосить! Прекратите! Хватит!

– Постарайтесь взять себя в руки, – уговаривала Кристин и миссис Форсайт.

Та пробормотала:

– Я видела! На сей раз видела! Видела, как он выбегал из подвала, как умирал у калитки!

– Вы должны взять себя в руки, – настаивала миссис Форсайт. – Сделайте над собой усилие. – Она еще раз брызнула в лицо соседке холодной водой и заметила: – Берите пример с Роды. Девочка прекрасно держится. Прямо-таки заправская маленькая актриса.

В порыве внезапной решимости, собрав последние силы, Кристин поднялась, с помощью миссис Форсайт и какого-то незнакомого мужчины добрела до своей квартиры и легла на кровать. Повернувшись на бок, молодая женщина подумала, что в этот раз вся вина определенно лежит на ней. Если раньше еще можно было найти себе какое-то оправдание, то теперь ничего не выйдет. Несчастная прошептала:

– Я знала, что́ произойдет, или обязана была знать. И должна была помешать этому. Должна была как-то решить вопрос с Родой еще несколько недель назад. А сейчас нужно что-то срочно предпринять.

Миссис Форсайт ушла на кухню за льдом, а в комнату явилась Рода, презрительно уставилась на мать и как бы между прочим, шепотом, который Кристин едва расслышала, проговорила:

– Он узнал про туфли. И собирался на меня донести.

Миссис Форсайт вернулась с самодельным пакетом льда для миссис Пенмарк и сказала:

– По-видимому, Лерой снова курил в подвале, хотя ему запретили. Пожарные решили, что он заснул с зажженной сигаретой в руке. Кое-кто из нас предсказывал подобный исход. Ах, как я сочувствую его жене и детям! Сомневаюсь, что у бедняжки хватит денег на достойные похороны. Право, какое прискорбное происшествие! – Пожилая дама подошла к окну и повернула жалюзи так, чтобы свет падал на стену узкими ровными полосками, которые при каждом движении деревьев за окном смещались и дрожали, создавая эффект играющих на воде бликов. – Я заберу Роду к себе, чтобы она вам не мешала. Постарайтесь немного подремать, если сможете. После сна вам станет лучше. Но вы должны перестать так переживать, иначе заболеете. Положитесь на меня. Отдыхайте.

Вскоре миссис Пенмарк и впрямь забылась глубоким сном без сновидений, чего давно не было, а когда проснулась, ее окружала глухая тишина, по-своему даже более пугающая, чем прежнее безумное смятение. Кристин показалось, что она очутилась в «оке бури» – обманчиво тихом безветренном центре уничтожающего ее урагана… Она спокойно умылась, причесалась, подкрасила губы и забрала ребенка у соседки.

Вечером зазвонил телефон. Это была миссис Бридлав. Она уже слышала о пожаре и гибели Лероя, но хотела узнать о трагедии из первых уст. Кристин передала ей факты, известные на данный момент: огонь не нанес ущерба квартирам, сам подвал пострадал незначительно; предполагается, что Джессап заснул с зажженной сигаретой в руке. Моника с воодушевлением воскликнула:

– Рада, что вы так благоразумно воспринимаете случившееся! Откровенно говоря, я боялась, что вы снова расстроитесь и занервничаете. На самом деле я по большей части звоню узнать, как вы. Я бы не стала вас упрекать, если бы вы распереживались, голубушка. В конце концов, произошла страшная трагедия.

Затем, рассказав приятельнице заранее припасенную байку, миссис Бридлав впервые за весь разговор засмеялась и повесила трубку.

Когда стемнело, миссис Пенмарк вызвала такси и поехала на улицу Генерала Джексона, к дому Лероя. Там было полно народу, и Кристин дошла только до двери, не в силах заставить себя зайти внутрь. Позвали вдову, та выглянула посмотреть, кто к ней явился, и села с посетительницей у крыльца, под цветущим гибискусом. Кристин представилась и сказала:

– Мне бы хотелось, чтобы вы устроили мужу достойные похороны. О расходах не беспокойтесь. Я оплачу все счета. – Тельма в изумлении уставилась на нее, а Кристин продолжала: – Вы знаете, как меня зовут. Пусть гробовщик и остальные работники позвонят мне. Я подтвержу данное мною обещание.

Она поднялась и направилась к ожидавшему ее такси.

На следующее утро миссис Пенмарк проснулась с навязчивым желанием ознакомиться с томом из серии «Знаменитые американские преступники», посвященным ее матери. Она поехала в библиотеку, взяла книгу и вернулась с ней домой. Сев у окна, Кристин прочла то, что уже знала, но в более подробном изложении. Вступив во владение имуществом, добытым для него женой, Август Денкер сильно переменился и уже не был послушным и добродушным супругом. Он неожиданно напустил на себя важный вид, начал командовать окружающими и, что было хуже всего с точки зрения миссис Денкер, увлекся прожектами, имевшими целью увеличить семейное состояние, однако грозившими пустить наследство по ветру. Бесси не собиралась так скоро устранять супруга, но, увидев, что дело всей ее жизни может погибнуть, впервые отступила от своего «генерального плана» с его коварным консерватизмом и добавила мышьяк мужу в простоквашу.

Теперь намерения Бесси осуществились в полном объеме. Все мечты ее детства сбылись, она наконец завладела деньгами семейства мужа. Миссис Денкер зажила в свое удовольствие, наслаждаясь плодами собственных трудов и играя роль безутешной, но мужественной вдовы. Сомнительно, что она хоть раз пожалела о том, что сотворила, или раскаивалась в своих злодеяниях. Вероятно, Бесси считала себя не преступницей, а ловкой деловой женщиной, которая подвизалась в необычной сфере предпринимательства и обладает дальновидностью и хваткой, возвышающими ее над людьми менее одаренными…

Но именно в тот момент, когда она так уютно устроилась в своем образцовом доме, прозвенел первый тревожный звоночек. Недоверчивая молчунья кузина Ада Густафсон принялась на всю округу трубить о своих подозрениях: «Август умер вовсе не от простуды, как сказал доктор, и никто не убедит меня в обратном. Кузина Бесси подсыпала что-то мужу в простоквашу, ясно как божий день!.. И неожиданная смерть старика Денкера тоже вызывает большие сомнения. Дед был силен как бык… А когда Бесси была маленькая, о ней тоже рассказывали разные истории. Уж очень странно, что с любым человеком, который попадал в поле зрения кузины Бесси, начинало твориться неладное».

Сперва соседи внимали старухе с насмешкой и недоверием, но однажды Ада отправилась к шерифу и поведала свою версию. «Давайте откопаем Августа! – предложила она. – Откопаем и проверим!»

Окружные власти запросили у вдовы разрешение на эксгумацию тела Августа Денкера. Бесси с рыданиями отказалась, не желая, чтобы покойный супруг делался орудием злобных наветов кузины Ады, однако чиновники получили судебный ордер и все равно выкопали труп. Вот тогда миссис Денкер, вероятно, впервые в жизни очутилась во власти слепой беспричинной паники. Она растеряла все свое здравомыслие, так долго служившее ей верой и правдой, и разработала линию защиты, оказавшуюся до неправдоподобия глупой. Она заявила, что Август и дедушка Денкер и впрямь были отравлены, но не ею. Согласно ее версии, преступления якобы совершила кузина Ада, возможно с чьей-то помощью. Якобы Бесси подозревала бедную родственницу с самого начала, но молчала, опасаясь за собственную жизнь и жизнь своих детей. Кузина Ада неоднократно угрожала убить Бесси и поджечь дом. Если с ней и детьми что-нибудь случится, пусть вспомнят, что́ она говорила о кузине Аде…

Той же ночью Бесси убила Аду Густафсон и всех своих детей, кроме самой младшей, Кристин. По-видимому, сперва она оглушила Аду обухом топора, после чего мясницким ножом отрубила старухе голову. Затем миссис Денкер облачила труп старухи в собственные одежды и даже надела ей на палец свое обручальное кольцо. Собираясь бежать, она переоделась в одежду покойного мужа, а затем, в последний раз выйдя из дверей дома, задержалась для того, чтобы поджечь его. Преступница рассчитывала – хотя ее надежды не оправдались, – что власти по ошибке примут труп старухи за тело самой Бесси и решат, что это и все предыдущие убийства – дело рук Ады Густафсон.

Миссис Денкер завернула голову старой Ады в газету и, захватив сверток с собой, выбежала из пылающего фермерского дома, но ее ухищрения никого не ввели в заблуждение. Бесси настигли на следующее утро в Канзас-Сити: она сидела в зале ожидания вокзала Юнион. На коленях у нее лежал круглый сверток, и когда полицейские перерезали бечевку и развернули газету, голова мисс Густафсон упала с сиденья и покатилась по кафельному полу зала ожидания.

Остается только гадать, почему убийца пощадила свою младшую дочь. До сих пор ходят толки, будто Ада Густафсон любила Кристин больше всех прочих детей в доме и, опасаясь худшего, отправила малышку ночевать к соседям, однако фактов, которые подтверждали бы это, нет. Ричард Браво придерживался мнения, что Кристин спаслась, поскольку мать сочла ее слишком маленькой, чтобы разобраться в случившемся и дать показания против нее. Элис Олкотт Флауэрс полагала, что Бесси Денкер со свойственным людям ее склада нарциссическим высокомерием рассчитывала перехитрить преследователей и скрыться. Вероятно, она хотела начать все сначала в другом месте и приберегала Кристин на будущее, как приберегла бы любой другой актив. В конце концов, ребенок представлял собой имущество, которое можно застраховать и впоследствии пустить в расход, чтобы получить оборотные средства…

Миссис Пенмарк закрыла глаза и проговорила:

– Нет. Все было не так. Они оба ошибаются… Когда мама ударила Сонни топором, я не спала. Я видела, как она убила моего брата, и убежала и спряталась за амбаром в сорняках. Было темно, и мама не смогла меня найти. Разделавшись с другими детьми, она отправилась на поиски и беспрестанно звала меня… Она обещала, что не причинит мне вреда, если я выйду к ней. Но я видела через окно, как она убивает остальных, и не стала отвечать.

У миссис Пенмарк вошло в привычку сразу после завтрака одеваться и вместе с Родой отправляться в бесцельные поездки по окрестностям. По пути мать с дочерью разговаривали редко, точно теперь, когда они так хорошо понимали друг друга, поводов для общения уже не осталось. Порой, когда Кристин не хотелось садиться за руль, они с Родой залезали в автобус и ехали куда глаза глядят. При виде женщины и девочки, сидящих порознь, можно было подумать, что они не вместе, если бы малышка время от времени не оборачивалась на мать, словно ожидая дальнейших указаний.

В центре города был разбит сквер с кустами азалии, камелиями и вечнозелеными дубами. Тут же находился большой чугунный фонтан с четырьмя расположенными одна под другой чашами, в которых вода, низвергаясь каскадом с вершины сооружения, на миг задерживалась, после чего переливалась в круглый бассейн внизу. Здесь всегда витал прохладный ветерок, и порой Кристин брала в сквер Роду, зная, что в столь людном месте, где полно приезжих, они вряд ли наткнутся на кого-либо из знакомых. Мать с дочерью устраивались на чугунных скамейках, и Кристин рассеянно глазела по сторонам, а Рода, сев поодаль, вязала крючком.

Сквер служил пристанищем для неприкаянных чужаков, которым больше некуда было пойти, но как-то раз Кристин подняла глаза и увидела приближающуюся к ней мисс Октавию Ферн. Пожилая дама остановилась в нерешительности, затем несмело, словно не совсем избавившись от сомнений, кивнула.

– Вы Кристин Пенмарк, не так ли? – уточнила она.

– Да, разумеется, мисс Ферн.

– Я так и подумала, но была не до конца уверена. А потом заметила сидящую напротив Роду и убедилась, что это все-таки вы.

Кристин вежливо улыбнулась, но ничего не ответила и не предложила пожилой даме сесть.

– Я хорошо помню утро, которое мы с вами провели в поместье Бенедикт, – сказала мисс Ферн после небольшой паузы. – Прекрасный был день! Черенки олеандра у подруги сразу укоренились, а два из них я на днях пересадила в наш сад за школой. – Миссис Пенмарк кивнула, давая понять, что слушает, и пожилая учительница продолжала: – Я надеялась, что у вас найдется время навестить меня, но вы, должно быть, очень заняты. – Октавия вновь смолкла; у нее возникло чувство, будто она обратилась к совершенно постороннему человеку, некстати вторгнувшись в его частную жизнь, и обязана оправдаться за свое присутствие в этом сквере. Она поспешно пояснила: – Я редко хожу через сквер, но Бёрджесс ждет меня на улице неподалеку, вот я и решила срезать путь.

Почтенная дама отвернулась, поймала взгляд Роды и помахала ей, но девочка со спокойным безразличием проигнорировала приветствие. Мисс Ферн опять застыла в нерешительности, точно не понимая, что делать дальше и как заставить себя снова сдвинуться с места. Складывалось впечатление, что поначалу она решила опуститься на скамейку рядом с миссис Пенмарк, но после секундного размышления отказалась от этого намерения и без всякой надобности стала рыться в сумочке, словно в поисках визитной карточки для незнакомки. Напоследок мисс Октавия произнесла:

– Вы обязательно должны нанести нам визит в самое ближайшее время… Однако я больше не могу задерживать Бёрджесс. Она слишком нервничает, когда ей приходится долго ждать.

Однажды под вечер, когда Кристин с Родой вернулись из сквера, в дверь позвонили, и миссис Пенмарк пошла открывать. На лестничной площадке стояла Гортензия Дейгл.

Миссис Дейгл вошла в гостиную, обняла Кристин и заявила:

– Мне давно хотелось вернуть вам визит, но я была в трауре. А сегодня утром я сказала мужу: «Что подумает обо мне Кристин? Надо обязательно навестить ее сегодня».

Гостья явно находилась в подпитии, и миссис Пенмарк предложила ей стул. Гортензия села и, заметив Роду, читающую у окна, спросила:

– Так это ваша дочурка?.. Напомни, как тебя зовут? Клод часто рассказывал о тебе, причем в самых похвальных выражениях. Ты наверняка входила в число его ближайших друзей. Он говорил, что ты очень способная ученица.

– Меня зовут Рода Пенмарк.

– Подойди ко мне, Рода, дай-ка я на тебя посмотрю… Не поцелуешь тетю Гортензию? Ты находилась возле Клода, когда с ним произошло несчастье, верно, детка? Ты та малютка, которая не сомневалась, что медаль за чистописание достанется ей, и очень усердно работала. Но ты все-таки не получила награду, верно, детка? Медаль вручили Клоду, так? А теперь скажи-ка мне вот что: по-твоему, он честно ее заслужил или сжульничал? Теперь, когда мой сын мертв, это чрезвычайно важно. Я раз десять звонила по телефону мисс Октавии Ферн, но она просто отделывалась от меня. Она…

Кристин аккуратно высвободила дочь из горячих, влажных рук посетительницы со словами:

– Рода, тебе пора к миссис Форсайт. Она давно ждет. Нельзя ее разочаровывать.

Миссис Дейгл поджала губы.

– Что ж, иди. Не могу же я отвлекать тебя от светских обязанностей. Даже собственный муж называет меня навязчивой. Почему бы и тебе не высказаться напрямую?

Рода бросила на гостью проницательный и насмешливый взгляд, пригладила челку и удалилась. Миссис Дейгл спросила:

– У вас есть что-нибудь выпить? Что угодно. У меня не в обычае привередничать. Я предпочла бы бурбон, но подойдет любая выпивка. – Миссис Пенмарк отправилась на кухню и стала вытаскивать из формы кубики льда. Потом поставила на поднос бутылку бурбона и один стакан. Гортензия, последовавшая за ней на кухню, попросила:

– Составьте мне компанию, Кристин. У одного пожилого джентльмена, друга мистера Дейгла, что-то с сердцем, и доктор посоветовал ему выпивать по три порции спиртного ежедневно. Считается, что алкоголь расширяет сосуды. Только этот пожилой джентльмен – ярый трезвенник и наотрез отказался. – Гортензия покачнулась, потеряла равновесие и ударилась о стену. – Как будто три порции в день кому-то могут навредить. Как по мне, никакой беды тут нет. А вот что бы делал этот господин, если бы его маленький сын утонул и застрял среди свай? Может, вы не согласны, но именно это я и называю бедой, а вовсе не три порции виски в день. – Она громко расхохоталась и взбила волосы. – Когда мистер Дейгл рассказал мне про этого трезвенника, я смеялась до колик.

Кристин поставила на поднос вазочку с кубиками льда и отнесла его в гостиную. Миссис Дейгл потянулась за ней. Залпом выпив неразбавленный бурбон, она продолжала:

– Я пришла сюда, чтобы немного поболтать с Родой. Но мне, конечно, было невдомек, что у нее уже есть светские обязанности. Я думала, она обычная маленькая девочка, которая сидит дома и слушается мамочку, а не разгуливает по всему городу, нанося визиты знакомым. Пардон, что помешала Родиной светской жизни. Надеюсь, вы меня простите, Кристин. Приношу вам глубочайшие извинения. Я извинюсь и перед Родой, когда она вернется.

– Вам не жарко? – осведомилась миссис Пенмарк. – Может, повернуть вентилятор в вашу сторону?

– Я обсуждала гибель Клода со многими людьми. Хотела поговорить и с вашей дочерью. В этом нет ничего плохого, правда? Она наверняка знает что-нибудь такое, о чем никому не рассказывала: возможно, просто сочла неважным и позабыла. Но все, что имеет отношение к Клоду, очень важно для меня. Я ни в малейшей степени не хочу нарушать покой ребенка, поверьте. Мне просто хотелось обнять Роду и задать ей несколько простых вопросов.

– Возможно, вам стоило бы прийти в другой раз.

– Я ничуть не пьяна! Пожалуйста, не говорите со мной свысока, миссис Пенмарк. Я и без того достаточно натерпелась… Но Роде явно известно больше, чем она рассказала, уж простите мою настойчивость. Знаете, я разговаривала со сторожем. У нас состоялась долгая интересная беседа, и он сообщил, что видел Роду на причале аккурат перед тем, как Клода нашли среди свай. Ваша дочь о чем-то умалчивает, это точно.

Зазвонил телефон, Кристин сняла трубку и услышала взволнованный голос мистера Дейгла. Он спросил, не у них ли его жена. Несчастный супруг звонил всем подряд, пытаясь разыскать беглянку. Миссис Пенмарк подтвердила, что Гортензия у нее, и мистер Дейгл пообещал немедленно приехать за женой. Миссис Дейгл, прислушивавшаяся к разговору, спросила:

– Вы сообщили ему, что я напилась и теперь выставляю себя на посмешище? Велели ему вызвать полицейский фургон, дорогая Кристин?

– Вы слышали мои слова. Я только сказала, что вы у меня.

– Да, вслух вы произнесли именно это. Но о чем вы подумали? Вы подумали: «Как бы мне поскорее отделаться от пьяной надоеды?» Вот что было у вас на уме… Примите-ка кое-что к сведению. Мне наплевать, что вы обо мне думаете. Ясно? Не знаю, кем вы себя возомнили, надменная вы дамочка, ставящая себя выше других. Кого-то ваши сладкоречивые увертки, может, и одурачат, но лично я насквозь вижу вашу двуличную натуру.

– Если вы действительно считаете меня таковой, вероятно вам больше не стоит сюда приходить.

– Я не явилась бы сюда вновь даже за миллион долларов. Не пришла бы и в этот раз, знай я, что Рода ведет бурную светскую жизнь. В детстве я, в отличие от вас, как сыр в масле не каталась. И, как говорится, успела набить шишек. – Миссис Дейгл налила себе еще бурбона, осушила стакан и продолжала: – Воображаете себя важной персоной, верно? Прикидываетесь сердобольной. Вас не просили вламываться ко мне домой в тот вечер, когда убили Клода. Никто не звал вас и во второй раз. С тех пор я все гадала, зачем вы нагрянули к нам еще раз. У вас что-то было на уме, но вы не признались. Я и мистеру Дейглу так сказала, но он заявил, что я малость тронулась. – Гортензия поднялась и, покачиваясь, остановилась рядом с креслом, упершись указательным пальцем в обивку спинки и пытаясь восстановить равновесие. – Я не буду ждать мистера Дейгла. Пойду домой одна. Мне сразу ясно, где мне не рады, – там, где у людей куча светских обязанностей, если вы уловили, о чем я.

– Пожалуйста, сядьте, миссис Дейгл. Ваш муж сказал, что уже выходит. Он будет здесь с минуты на минуту.

– Пускай она себе рыщет вокруг и вынюхивает сколько угодно, ответила я мистеру Дейглу. Пускай притворяется сердобольной, если хочет. У Кристин все в жизни преотлично, ответила я, она счастливица. Себя я счастливицей не считаю, уж поверьте. Простите, что говорю об этом, ведь делать замечания насчет внешности считается дурным тоном, но выглядите вы неважнецки. Вид у вас какой-то… ну, в общем, больной и зачуханный, если позволите так выразиться. Приходите ко мне в салон, и я проведу вам косметические процедуры бесплатно, если у вас не хватает наличных. Звякните мне прямо на этой неделе и запишитесь. Я с подруг платы не беру. Вам не придется потратить ни цента.

В дверь снова позвонили: это был Дуайт Дейгл. Он позвал:

– Идем, Гортензия. Пора домой.

Женщина громко разрыдалась. Потом подошла к миссис Пенмарк, обняла, уронила голову ей на плечо и всхлипнула:

– Вы что-то знаете! Что-то знаете, но мне не говорите!

Миссис Пенмарк сказала себе, что больше не пойдет в библиотеку, поскольку уже почти всё разузнала о матери, но на следующее утро проснулась с желанием выяснить подробности казни миссис Денкер. На сей раз она не стала устраиваться в садовой беседке, а отправилась в один из маленьких читальных залов, предназначенных для исследователей, и обложилась ежедневной прессой за интересующий ее период. Следующие несколько часов Кристин методично знакомилась с газетными сообщениями. Смерть матери на электрическом стуле стала главной новостью, о которой писали все. В одной из газет поместили фотографию Бесси в момент смерти: какой-то репортер тайком пронес фотоаппарат с объективом, хитро спрятанным за пуговицей, и сделал снимок в тот момент, когда Бесси Денкер ударило током и швырнуло на ремни.

Кристин внимательно изучила фотографию. На ней можно было в подробностях разглядеть всё: черную маску, закрывавшую лицо; изогнувшиеся дугой от запястий связанные руки, которые из-за резкого рывка вышли не в фокусе; пальцы, растопыренные, как когти хищной птицы; мертвенно-белые безволосые дебелые ноги, стянутые ремнями, из-под которых под действием силы тока выпирала наружу плоть…

Молодая женщина долго сидела над этим снимком. Глупо было гадать, какой конец ждет Роду. Теперь Кристин точно знала: если ничего не предпринять, дочь повторит кошмарный жизненный путь родной бабушки, с необходимой поправкой на эпоху и обстоятельства. Рода, поскольку она и впрямь очень умна, тоже долго будет избегать изобличения, но в конце концов ее поймают и предадут смерти… А в промежуток времени, оставшийся до поимки, девочка уничтожит все, к чему прикоснется, и, подобно бабушке, закончит жизнь среди газетной шумихи и трескучего общественного возмущения – в газовой камере, на виселице или на электрическом стуле, судорожно дернувшись вперед, когда сквозь нее пропустят ток. В этот момент Кристин так отчетливо представила себе страшный конец дочери, что закрыла лицо руками, отвернулась от стола и прошептала: «Боже, помилуй нас!»

Теперь ей уже не хотелось ни читать, ни даже думать о матери, и она вернула подшивки старых газет библиотекарю. Потом собрала вещи, собираясь уходить, но тут в читальный зал зашла мисс Гласс и обратилась к Кристин:

– Я много размышляла о вашей книге, особенно о развязке. Вы уже решили, какой она будет?

– Да; полагаю, да.

Мисс Гласс улыбнулась самоуничижительной улыбкой и сообщила, что должна кое в чем покаяться и принести извинения. Она совершила предосудительный, как ей теперь ясно, поступок. Всем известно, сколь ревностно писатели оберегают свои идеи, но ее так заинтересовал сюжет миссис Пенмарк, что она пересказала его другим людям. Вот как было дело: ее сестра, с которой они вместе живут, – заядлая любительница книг, и обе они записаны в читательский кружок, в котором еженедельно обсуждают литературные тенденции. На последнем-то заседании Натали и пересказала сюжет миссис Пенмарк, поскольку тот служил хорошей иллюстрацией к поднятой теме. Вне всякого сомнения, она поступила опрометчиво, однако уверена, что никто из членов кружка не окажется настолько нечестным, чтобы воспользоваться чужими наработками.

Так или иначе, но мисс Гласс, если вкратце, поведала о затруднениях автора с поиском развязки романа, и участники заседания, подобно присяжным, обсуждающим реальное дело, проанализировали все возможные исходы, по очереди рассмотрев варианты психиатрического лечения, исправительной школы и слепой веры в лучшее будущее. В конце устроили голосование. Было единогласно решено, что единственный возможный вариант закончить книгу – сделать так, чтобы мать сохранила преступления в тайне, убила ребенка, а затем покончила с собой.

Мисс Гласс заключила:

– Надеюсь, я не проявила непозволительную болтливость, поделившись вашим замыслом с другими людьми, но, в конце концов, вы не предупреждали меня о конфиденциальности нашего разговора.

– Ничего страшного. Подобный финал приходил в голову и мне. Вероятно, на нем я и остановлюсь.

В тот же вечер миссис Пенмарк собственноручно составила завещание следующего содержания:

Кристин датировала завещание 3 августа 1952 года, подписала его и положила в секретный ящик своего стола, который держала запертым, сказав себе: «Это все, что я могу сделать во искупление вины».

Покончив с завещанием, молодая женщина какое-то время сидела, погрузившись в размышления. Теперь она знала, как поступить; противоречия, долго раздиравшие ей душу, наконец утихли. Оставалось лишь как можно толковее и проще осуществить свое намерение. Кристин прошлась по квартире, обдумывая предстоящие шаги с той же бесстрастной сосредоточенностью, с какой раньше планировала семейный бюджет. Надо действовать спокойно и рассудительно, каждую деталь необходимо предусмотреть заранее… Ей самой безразлично, что с ней будет, но Рода не должна испытать мучений и страха; она не должна даже заподозрить о том, что ее ожидает…

Миссис Пенмарк выдвинула ящик стола, достала оттуда свои горячечные, умоляющие послания мужу и стала выборочно просматривать отрывки из них, после чего сожгла письма в камине, выгребла пепел и спустила его в канализацию. Затем методично просмотрела свои бумаги и порвала старые письма и фотографии, которые хранила для развлечения или наставления Роды, чтобы дочь, повзрослев, могла дорожить семейным архивом. Расправившись, по мере возможности, со своим прошлым, молодая женщина выкурила сигарету и отправилась спать. В душе у нее вновь воцарился покой. Она проснулась отдохнувшая и безмятежная, однако, поглядевшись в ручное зеркальце, лежавшее на туалетном столике, ужаснулась происшедшим в ее внешности переменам.

Тем утром Кристин оставила ребенка с миссис Форсайт (теперь это едва ли имело значение, ведь проклятие Бесси Денкер вскоре должно было навсегда исчезнуть) и отправилась в салон красоты, находившийся рядом со сквером. Там, сидя под феном и рассеянно улыбаясь самой себе, она окончательно определилась с развязкой и назначила день их с дочерью смерти. Когда миссис Пенмарк вернулась домой, в почтовом ящике лежало письмо от мужа; она многократно перечитала его, понимая, что это ее последний контакт с Кеннетом. Муж писал, что все складывается хорошо. Он рассчитывает вернуться домой примерно в середине августа, очень скучает по жене и ребенку, не может дождаться, когда увидит их вновь, надеется, что впредь ему не придется надолго их покидать, и передает Кристин заверения в своей неугасимой любви.

Молодая женщина взяла фотографию мужа, поднесла к свету и долго смотрела на нее.

– Как это мило с твоей стороны! – произнесла она нежным, отстраненным голосом. – Как трогательно!

Потом коснулась губ Кеннета на снимке и, вздохнув с каким-то безличным сожалением, вернулась к своим планам.

Кристин с самого начала понимала, что не способна ни применить к дочери физическое насилие, ни изувечить ее каким бы то ни было образом. А значит, разумнее всего дать ребенку снотворные пилюли, которые миссис Бридлав и доктор прописали ей самой, но которые Кристин не принимала, как будто всегда знала, что они еще пригодятся ей в том отчаянном положении, в которое она угодила. Однако заставить дочь принять таблетки, не вызвав подозрений, было трудно, ибо Рода обладала первобытным инстинктом, помогавшим ей избегать опасностей. Животная способность чуять расставленные ловушки позволяла девочке обходить их стороной.

Прикидывая, как заставить ребенка без опасений и тревог принять смертоносное зелье, молодая женщина рассмотрела и отвергла несколько вариантов. Наконец, чтобы придать замыслу правдоподобность, она отвела девочку к врачу для обследования. У Роды плохой аппетит, в последнее время она выглядит вялой и бледной, объяснила миссис Пенмарк и призналась, что опасается, не заболела ли дочка. Доктор осмотрел малышку, после чего, оставшись с матерью наедине, сообщил, что Рода совершенно здорова и никаких отклонений у нее нет.

По дороге домой Кристин объявила дочери:

– Доктор считает, что тебе нужно принимать витамины. Зайдем в аптеку и купим их.

Она приобрела витамины в присутствии ребенка. А дома выбросила таблетки из пузырька и заменила их снотворными пилюлями. Тем же вечером, когда Рода уже лежала в постели, Кристин сказала:

– Пожалуй, можно принять витамины прямо перед сном. Сейчас такой же подходящий момент, как и любой другой.

Но когда Рода увидела, сколько таблеток мама высыпала себе на ладонь, она спросила:

– Но ведь их не глотают за один раз, верно?

– Я тоже не знала и потому спросила у доктора. Он ответила, что обычно витамины пьют по одной штуке после еды, но, учитывая твое нынешнее состояние, он считает, что лучше принять все разом.

– Давай посмотрим, что написано на пузырьке, мама, – предложила Рода.

Миссис Пенмарк дала ей пузырек, и девочка осмотрела его, изучила этикетку и убедилась в том, что таблетки у Кристин на ладони идентичны тем, что лежат в пузырьке, после чего сказала:

– Ну хорошо, мама, – и проглотила первую пилюлю.

Каждую таблетку она запивала небольшим глотком воды. Кристин тем временем приговаривала:

– От этих витаминов зависит очень многое. Они помогут решить твои проблемы… А теперь принимай оставшиеся, все до последней. Их совсем немного. Приложи усилия и проглоти оставшиеся пилюли.

Когда дочь приняла последнюю таблетку снотворного, Кристин села рядом с ней и предложила:

– Хочешь, я тебе почитаю?

Девочка кивнула. Она в то время читала книжку Маргарет Сидни про пятерых маленьких Пепперов и добралась уже до середины. Мать, найдя нужное место, начала читать вслух. Ей казалось, что Рода не заснет никогда, и она гадала, долго ли сумеет сохранять обманчивое спокойствие. Спустя очень продолжительное время ребенок наконец сомкнул глаза.

Кристин долго сидела рядом с дочерью, слушая ее тихое безмятежное дыхание и размышляя о том, какой невинной выглядит сейчас малышка, казалось бы напрочь лишенная ужасных темных инстинктов, которые в ней таились. Внезапно миссис Пенмарк почудилось, что все случившееся – неправда, что мнимые злодеяния ребенка существовали только в ее собственном больном воображении, но она решительно взяла себя в руки и сказала:

– Я ничего не воображаю. Все это чистая правда.

Молодая женщина склонилась над фотокарточкой мужа и устремила на нее взор, полный любви и безысходной тоски. Лицо Кеннета пробуждало столько воспоминаний и мыслей о совместно пережитом, что Кристин испугалась новых слез и мучительных терзаний, но ей удалось сохранить спокойствие, и она вслух обратилась к фотографии мужа:

– Тебя, в отличие от меня, Рода не уничтожит. И не умрет публично, как моя мать, когда миллионы людей, потягивая утренний кофе, читали в газетах о ее предсмертных словах, предсмертных мыслях, предсмертных муках. Этому не бывать. Никогда. – Погладив пальцами снимок и с неохотой отворачиваясь, миссис Пенмарк мягким извиняющимся голосом добавила: – Если бы ты знал то, что знаю я, уверена, со временем ты бы меня простил.

Она поцеловала спящую дочь в лоб. В последний раз выдвинула ящик письменного стола. Взяла в руку пистолет и стала праздно разглядывать, как будто не понимая его назначения. А потом, встав перед зеркалом в своей спальне, подняла дуло и пустила себе пулю в висок.

Миссис Бридлав, игравшая в бридж с братом и двумя приятельницами, с которыми познакомилась только сегодня, раскрыла карты и в третий раз за вечер произнесла:

– Я волнуюсь о Кристин. Можешь говорить что угодно, Эмори, однако мне не по себе. Я позвонила ей несколько раз, но она не берет трубку.

– Может, не хочет отвечать на звонки. Или пошла в кино. Перестань уже дергаться и оставь бедняжку Кристин в покое.

– Она всегда берет трубку. И больше не выходит из дому по вечерам одна. Тебе это известно не хуже меня… Нет, Эмори, дело тут неладно.

– Кто такая эта Кристин, о которой вы толкуете? – полюбопытствовала миссис Прайс. – Ваша родственница?

– Соседка, – объяснила миссис Бридлав. – Но я очень люблю и ее, и ее маленькую дочурку. Она чудесная женщина, такая милая, простая и совершенно искренняя. – Моника перетасовала карты и, раздавая их по новой, упрямо сказала: – Если она вышла из дома, как предполагает Эмори, миссис Форсайт, живущая напротив, должна об этом знать. Позвоню-ка я ей прямо сейчас.

Ее брат снисходительно усмехнулся и заметил:

– Ну что с этой женщиной поделаешь? Сколько себя помню, она всегда такая.

– Ну не знаю, – возразила Энджелин Прайс. – По-моему, ей и правда следует позвонить миссис Форсайт. – Она посмотрела на миссис Бридлав, и обе женщины согласно закивали.

Эмори взглянул на часы.

– Уже одиннадцать вечера. Если не хочешь вытащить миссис Форсайт из постели, лучше поторопись.

Однако старая миссис Форсайт сообщила, что не видела Кристин и Роду с самого ужина. Из квартиры они не выходили, в этом она уверена. Но, возможно, мать и дочь просто пораньше легли спать?

Моника попросила:

– Вы не позвоните ей в дверь? Я подожду у телефона.

Через пару минут, снова взяв трубку, миссис Форсайт сообщила, что несколько раз позвонила в звонок, потом постучала в дверь, зовя Кристин по имени, но ответа не последовало.

– Что-нибудь случилось? – забеспокоилась она. – Может, я сумею помочь?

Миссис Бридлав отказалась и вернулась за карточный стол, однако немного погодя бросила карты и объявила:

– Я поеду туда и выясню, в чем дело. – Повернувшись к Эмори, она добавила: – Если не хочешь со мной, оставайся. Но у меня душа не на месте, и я собираюсь выяснить, в чем тут дело.

– Ты же знаешь, я не позволю тебе на ночь глядя мчаться в город одной, – откликнулся Эмори и, смущенно ухмыльнувшись, добавил: – Раз уж решили, давай не будем терять время.

Когда они подъехали к жилому комплексу «Флорабель», на противоположной стороне улицы парковался Джонни Кункель. Ему полагалось возвращаться не позже двенадцати, и он только что доставил свою девушку домой. Миссис Бридлав позвала его, и юноша присоединился к брату с сестрой. Сначала они втроем подошли к двери квартиры Пенмарков. Миссис Бридлав стала стучать и звонить в звонок. Тут к ним, придерживая у горла домашний халат-кимоно, вышла миссис Форсайт.

– Джонни, как по-вашему, вы сумеете забраться на задний балкон и попасть в кухню? – спросила Моника. – Разбейте окно, если оно заперто. Потом пройдите через квартиру и откройте нам дверь.

Наконец Джонни впустил их в квартиру, и Моника испуганным голосом позвала:

– Кристин! Кристин! Все в порядке?

Сначала соседи направились в спальню миссис Пенмарк, где до сих пор горел свет, и в ужасе сгрудились на пороге. Затем они двинулись дальше по квартире, включая везде свет. Миссис Форсайт бросилась в детскую спальню, а когда к ней присоединились остальные, воскликнула:

– Рода жива, но ей надо как можно скорее оказать помощь. – Она нетерпеливо приказала Джонни Кункелю, застывшему с разинутым ртом: – Бери Роду и вези ее в больницу на своей машине. Быстрее! Думаю, еще есть время спасти малышку, но надо поторопиться. – И тут же добавила: – Стой! Погоди! Я с тобой!

После похорон Кеннет Пенмарк сидел в гостиной миссис Бридлав. Роду уже выписали из больницы, и она осталась у миссис Форсайт до тех пор, пока не будет принято решение относительно будущего девочки. Тем утром на похоронах сердобольная старая соседка пообещала, что возьмет к себе Роду на любой срок, который потребуется в данных чрезвычайных обстоятельствах, или, если Кеннет согласится, навсегда. Мистер Пенмарк ответил, что завтра приезжают его мать и сестры и Рода, без сомнения, уедет с ними. Теперь же, сидя у Моники возле огромного вентилятора, молодой вдовец, страдальчески обхватив руками голову, твердил:

– Зачем она это сделала? Почему, во имя всего святого, она так поступила? – Кеннет повернулся к миссис Бридлав: – Вы были ей ближе всех остальных. Может, Кристин поделилась с вами тем, что могло бы дать ключ к разгадке? Должна же быть какая-то причина!

Моника честно ответила:

– Я не знаю, почему она так поступила. Размышления об этом довели меня почти до умопомешательства. Могу лишь сказать, что ничего не понимаю. Я проверила, чем Кристин занималась в последние дни, собрала любые возможные сведения о ней. Также я поговорила с Реджинальдом Таскером и мисс Октавией Ферн, но и они теряются в догадках.

– Должна быть какая-то причина. Кристин ничего не делала просто так. У меня просто в голове не укладывается. Я не могу понять…

– Мне кажется, бедняжка столкнулась с чем-то очень страшным, чего не смогла вынести. Когда мы с ней были в отеле, я умоляла ее позволить мне вызвать вас домой телеграммой, но Кристин и слышать об этом не хотела. Заявила, что вы тут совершенно ни при чем. В последние дни ей как будто стало намного лучше. Но нельзя мне было оставлять ее одну! Нельзя! Нельзя!

– Вы считаете, она сошла с ума? – спросил Кеннет.

– Нет, я так не считаю. Категорически не считаю.

– Кристин не была безумна, – согласился Эмори. – Ее что-то ужасно беспокоило.

Кеннет вздохнул и опять прижал ладони ко лбу, словно пытаясь унять невыносимую головную боль. Пришли миссис Форсайт с Родой, и малышка сразу же устремилась к отцу, чтобы обнять его. Мистер Пенмарк обхватил дочь руками, а она улыбнулась, наклонила головку и, отстранившись, закружилась по ковру в танце. Девочка слегка вздернула подбородок, продемонстрировала единственную ямочку на щеке, премило захлопала в ладоши и спросила:

– Что ты мне дашь, если я подарю тебе корзину поцелуев?

– Пойдем, дорогая, – позвала миссис Форсайт. – Ты еще не окрепла. Тебе нельзя переутомляться. – И, многозначительно посмотрев на Кеннета, добавила: – Она пока слишком мала, чтобы понять, что произошло. Рода во многих отношениях еще очень наивна.

Но маленькую девочку было нелегко оторвать от любимой игры. Она сделала небольшой пируэт, присела в реверансе и снова спросила:

– Так что ты мне дашь, папа? Что ты мне дашь, если я подарю тебе корзину поцелуев?

На миг воцарилась тишина, после чего Кеннет ответил:

– Я подарю тебе корзину объятий. – А затем, потеряв последние остатки самообладания, закрыл лицо руками и разрыдался, громко и надрывно всхлипывая.

– Пойдем, Рода, – повторила миссис Форсайт. – Пойдем, дорогая. – Она взяла девочку за руку и повела к двери. – Давай пойдем ко мне и будем вырезать бумажных кукол. Твой папа ужасно устал после долгого перелета. Мы вернемся попозже, когда он отдохнет. – Она повернулась к Кеннету и, как бы упрекая его за безутешность, заметила: – Не следует отчаиваться, мистер Пенмарк, и уж тем более ожесточаться. Мы не всегда можем понять Божью мудрость, но обязаны принимать ее. Вам кажется, что у вас отняли всё, но это не так, ведь Рода спасена. Слава богу, у вас осталась дочь.

Фредрик Вертем (Фридрих Вертхаймер; 1895–1981) – американский психиатр и писатель немецкого происхождения.

Уильям Болито (1891–1930) – южноафриканский журналист и писатель, друг Э. Хемингуэя. Уильям Рокхед (1870–1952) – шотландский юрист и журналист, один из ранних представителей жанра криминальной документалистики.

«Элси Динсмор» – серия детских книг (1867–1905) американской писательницы Марты Финли (1828–1909).

Имеется в виду 11 ноября 1918 года – день подписания Компьенского перемирия, положившего конец боевым действиям в Первой мировой войне.

Breed – разводить, размножать, плодить (англ.).

Чуть меньше полутора литров (кварта – 0,946 л).

Отсылка к знаменитой картине американского художника Джеймса Уистлера «Портрет матери» (1871).

Стандарт красоты, введенный в обиход американским иллюстратором Чарльзом Гибсоном.

Болотистая речная или озерная протока в низменных местностях побережья Мексиканского залива.