История ССР 1964–2015 – дайджест

Серия «Про/За. Бунт за право быть собой»

© Яжмина Я. А., 2026

© Издание и оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2026

Молодость ©

– Может, хоть в этот раз будешь второй? – усмехнулась Марина, завязывая шнурки.

– Второй, кто тебя обгонит, – фыркнула я, и мы с Женькой переглянулись.

– Эй, мыши, уже готовы целовать землю?

Алика. Тяжелая артиллерия нашего класса. Возмутительно, что ее допустили к соревнованиям. Для таких особей с интеллектом табуретки придумана детская площадка. Ах да, Алика – моя соседка по парте. И только благодаря выдающемуся боковому зрению она здесь.

– Ну, девочки!

– К новым мировым рекордам!

– Слава советскому спорту!

С характерным щелчком открылись три железные банки протеинового коктейля. У Маринки есть деньги, у Жени – знакомства, чтобы заказать редкие биодобавки. А у меня – верные подруги.

По громкой связи объявили:

– 2001 год рождения. Все, кто закончил разминку, приглашаются к старту.

Сегодня последний этап сдачи нормативов ГТО: бег на выносливость. Мальчишки уже преодолели пять километров и возвращались в раздевалки. Я бы пробежала с ними, но, очевидно, правила придуманы мужчинами, которые боятся проиграть женщинам. Мы бежим отдельно и всего три километра.

Жаль, что я не вышла раньше, перед забегом путь по стеклянному коридору полон опасностей. Особенно рядом с мужской раздевалкой! Наши парни незаменимы для оборонной промышленности: превращать кроссовки в химическое оружие – их призвание. Всюду экраны, предварительный рейтинг девочек уже высветился. Я первая. Алика вторая. Маринка четвертая. Женя где-то на второй странице. Любуюсь своим именем. А скоро цифры рядом станут еще значительнее. Я сдам бег. Получу значок. И, наконец, отправлюсь в резиденцию для подростков. Остался последний шанс попасть туда досрочно, со стипендией, на личной машине, а не скопом со всеми остальными в конце года. Это по праву мое место.

– Заучка кверху ручка! – раздалось в мою сторону.

– Задира из сортира! – ответила я.

Стандартное приветствие с Мишей из параллельного.

Марка досрочно отправили в резиденцию в середине десятого класса, с тех пор у меня в городе защитников не осталось. Марк, он хороший. Мы из одного двора, дружим семьями. Сказал своим, что, когда вернется, сыграем свадьбу. Наивный. Хотя мне приятно.

«Миша из параллельного», хоть и дружил с Марком, против толпы был бессилен. Поэтому мы придумали друг другу оскорбления, которые нам не кажутся обидными. Миша дымил в туалете, а я… А я разве что из штанов не выпрыгивала, чтобы набрать баллы. Кстати, на нынешнем забеге Марк всё-таки будет со мной рядом. Тетя Аня отдала мне старые кроссовки сына, мои порвались неделей раньше. Эти сваливаются, но не страшно.

– Кира, ты лучшая! – прошептал Миша, и с этими мыслями я вышла на арену. Вот моя дорожка, где изучен каждый пиксель, каждая всплывающая под ногами анимация. Со всех сторон экраны с теми же списками, что и в коридорах. Я – первая.

Старт. Свисток. Глубокий вдох. Девчонки уже сорвались с места, но у меня своя тактика: дать слабину, а потом разогнаться. Папа надрессировал брать дистанцию в двадцать пять кругов, а здесь нужно неполных восемь. Я способна бежать со скоростью света, даже когда силы на исходе.

– Галоши не воняют? – Алика обогнала меня на целый круг.

– Отстань!

К этому моменту я набрала скорость. Марина пока третья. Женя в хвосте, ей надо сдать на бронзу.

Главное – правильно дышать, приземляться на носок, не наклоняться вперед. Я готова финишировать.

– Женя, поднажми! – крикнула я, поравнявшись с ней.

Пары секунд хватило, чтобы заметить: у Жени красные щеки, дыхание давно сбилось, а вместо ответа лишь виноватая улыбка.

Оставалось два круга, передо мной четверо.

Сперва я обогнала девочку, с которой мы ходили на танцы, потом Марину и кого-то еще. Впереди замаячила Алика. Ой, уже нет. Ура! Я мельком взглянула на трибуну: мама читала книгу, а папа спокойно наблюдал мой триумф. Он столько лет тренировал меня, что удивить его результатами я даже не надеялась. Когда выиграю, купим пирожное.

– Кира! Смотри!

Истошный вопль Алики вынудил меня обернуться, стопа подкосилась, и я рухнула, словно тряпичная кукла.

– Смотри! Кира! Смотри, как я побеждаю! – раздалось уже где-то вдали.

Мое имя на экране переместилось в конец списка, уступая заветные баллы другим.

В глазах потемнело, а когда я пришла в себя и попыталась встать, меня буквально вдавил в землю кто-то со спины. Передо мной возникла испуганная Женя.

– Замри, хуже будет! У меня мама врач!

Ошалело озираясь, я пыталась понять, что произошло. Женя развязала мне шнурки, и кроссовок буквально слетел прочь.

– Сорок второй размер? Ты о чем думала, когда это надевала?!

– О победе, – выдохнула я.

Из-за резкой остановки ее лицо стало ярче флага. Женю удивило, почему я хохочу до хрипа, истошно, чужеродно. Нога болела до звезд в глазах, но ситуация и вид Женьки вызвали очередной приступ смеха. Успокоившись, я начала искать глазами папу. Конечно, ушел. Кажется, вся трибуна уставилась на меня. И только мама продолжала читать книгу.

Санитары переложили меня на носилки, Женя поплелась рядом. Вдали раздался радостный визг. Кто-то из девчонок добежал. И это не я.

Я нажала на «стоп» и снова перемотала к началу. Такой вот способ успокоиться.

Мама всегда говорила, наше поколение самое счастливое. Мы – первые, кто может честным трудом заслужить право работать по достойной профессии. И я тружусь. Нашей семье необходимо выбраться из нищеты, и сделать это могу только я. Нет, мы не самые бедные. И даже со своей однокомнатной квартирой, которую нам выделили после реновации. Она похожа на предыдущую, но без трещин по стенам. Изначально это были нормальные постройки, но кому-то приспичило копать второй уровень метрополитена. Класс комфорт, видите ли! Спуск на лифте, ультраразгон поездов, тьфу. С обещанной скоростью только дома покосились. Так мы и покинули нашу сталинку. Некоторые соседи переезжали «с косметичкой», но мы перевезли всё нажитое добро, до последней чайной пары. Это и понятно, откуда взять деньги на новые вещи и мебель? Маленькая кухня, санузел и комната – вот и всё, чем богаты.

– Кила, из попить тут только вода!

– Никит, мне там компот передавали…

– Ну Кила!

– Неси уже что-нибудь! Когда я встану, первое, что сделаю, – научу тебя заваривать чай.

Брат вернулся с двумя стаканами: воду отдал мне, а стакан с компотом оставил.

– Так, и?

– Поделжишь, пока я к себе навелх залазию?

Ясно. Никита явно не собирался делиться. Мама взяла дополнительную смену, и Никитку оставили на мне, раз уж я дома. Вот он наглел, наживаясь на моей слабости. Я бы давно наваляла этому четырехлетке, но тогда он и воду не будет приносить.

– Кила! Быстло!

Я покорно отдала на его ярус стакан моего же компота. Хоть бы не разлил! Одно хорошо, в самых важных моментах он слушался. Например, не нарушал правила дома. По лестнице к родителям ему подниматься запрещено, но, если бы это сейчас взбрело ему в голову, я бы не смогла встать и помешать.

В старом доме мы жили в комнате вместе, но в этой квартире – два уровня. На основном: сервант, шкаф-стенка, гладильная доска, раскладной стол-книжка, папино кресло и наша с братом двухъярусная кровать. У стены – крутая лестница на верхний «этаж». Высотой он чуть больше метра: там матрас родителей и книжная полка. Зато в комнате целых четыре узких высоких окна: тридцать сантиметров от пола и столько же до потолка. В общем, типичная гагаринка.

– Кила, давай поиглаем?

– Ты получил компот?

– Да.

– Свободен.

– А вечелом?

– А вечером поиграем.

Кровать зашаталась, это брат повернулся к стенке. Будет заниматься тем же, чем я всё детство, – обводить пальцем настенный ковер.

Есть и хорошее в этом товарище. Никита никогда не трогал меня, если я включала старые кинозаписи. Он заучил их наизусть, как и я. Он знал, на какой кассете его мультфильмы. Но еще лучше знал, что будет, если забрать у меня пульт.

Я машинально нащупала кнопку воспроизведения.

Пересматривать на видеомагнитоле тот день стало моей привычкой. Мне нравилось видеть себя такой воодушевленной. Еще бы, после многолетнего ожидания этот день был сродни принятию в космонавты. Еще чуть-чуть, и к звездам, думала я. Еще полдня, и все будут любоваться моими достижениями. Одна заветная аккредитация, и начнется новая жизнь в гонке за признание. Но на деле это были последние минуты, когда я романтизировала то, что теперь называется рейтинг.

– Ну что, вот вы с отцом и добегались.

Мама.

– Я говорила тебе, учись нормально. Хоть кому-нибудь из вашего класса баллы за оценки аннулировали? То-то. Умные с папой самые, спорт, видите ли.

– Наташ, ну вот сама бы и занималась дочерью.

– Я вам не мешаю?!

– Мешаешь, – хором отозвались родители.

У Марины завтра появится своя комната. Точнее, своя жизнь. Комната у нее и здесь есть. Даже три: кабинет, спальня и гардеробная. Мне бы хватило собственной кладовки. Спряталась бы и жила там, хоть стоя. Мне стыдно, что папа с мамой ссорятся из-за меня.

Я вышла на лестничную клетку, между первым и вторым этажами щелкнула зажигалка, словно приглашая составить компанию.

– Миш, делись.

Вот чем мне нравился Миша, так это тем, что он не задавал лишних вопросов. Посмотрит внимательно, словно всё понял, и придвинет консервную банку на середину подоконника. В мире давно появились электронные аналоги, но есть в этом ритуале какая-то эстетика. Возвращаться в квартиру совершенно не хотелось. А на улицу нас бы не пустили.

– Я слышал, комендантский час обещают отменить.

– И фонтан с газировкой поставить. Ты всем изречениям Константы веришь?

– Тише ты.

Константа – это наш руководитель. Никто не знал, как ее зовут на самом деле. Она заступила в должность в первые месяцы нового, двадцать первого века. Точнее, не совсем она. Было стратегически важно начать столетие дорогим сердцу обращением «Товарищи!». Поэтому в нашем Союзе появились сразу два прораба. Шутили даже, что теперь коммунизм будет построен в два раза быстрее. Единственное, что нам положено было знать – именно Константа была причастна к созданию Искусственного Вождя. 20 января Владимир ИИльич сдал тестирование и доказал, что дословно воспроизводит идеологию своего прототипа. И 21-го числа, в день, когда весь СССР оплакивал утрату лидера, его электронная реинкарнация заговорила из всех рупоров, громкоговорителей, телевизоров и утюгов.

По всем экранам, радиоточкам и даже голографическим газетам показывали церемонию ее назначения. Официально Союзом правил Владимир ИИльич, принимая все важные решения. Но без телесной оболочки государство не объездишь. Поэтому за сбор информации, за публичные обращения к народу и за генерацию приказов отвечала эта таинственная женщина.

– Если Константа и разрешит нам по ночам покидать место прописки, то только для того, чтобы вместо сна посещать тренировки и обучение.

– Ха, придумаешь тоже! – фыркнул Миша и сделал последнюю затяжку.

Никита уже спал, папа закрылся в туалете, а мама суетилась на кухне. Я пробралась в комнату, как можно тише сложила костыли и накрылась одеялом.

Утром на подушке лежала открытка, Никита нарисовал, используя все цвета фломастеров, кроме синего. Он всегда просыпается раньше. Помню, когда я была маленькая, тоже вставала с первыми лучами солнца.

– Я так лад, что ты осталась с нами! Это ведь здолово! Так замечательно!

– Ешь давай, в садик опоздаешь, – не выдержала мама.

– И я рада, что проведу еще полгода с тобой, – не совсем обманув, ответила я.

В мае Никите будет пять.

– Когда я пойду в школу, ты будешь уже в лезиденции, – продолжил тот, кто сейчас получит.

– Кому сказала, ешь молча.

– А когда ты станешь взлослой…

– Никита!

Если учесть, что сейчас ребята становятся совершеннолетними в 27 лет, а в 2020-м и в 2025-м на День конституции к возрасту совершеннолетия добавят еще год, то вернусь я, когда мне исполнится двадцать девять. Какой это будет год? 2030-й. Никита будет уже в девятом классе. Эх, а первое повышение возраста я даже помню. 2005 год. Как же лютовали подростки, которым продлили детство сразу на семь лет, повысив совершеннолетие до 25! Вот такое 25 января было… Ощущение, что возраст как раз с календаря и списали. И ничего, пережили. И я справлюсь. Разлука с братом, конечно, грустно. Но чем дольше я буду в резиденции, тем большему можно там научиться!

– Кира, какой пример ты подаешь Никите? Ешь!

– Что тебе подарить?

– Жень, ну.

– Я не отстану.

– Подари мне совместное путешествие в светлое будущее через полгода.

– Раньше тебя я точно туда не попаду, в отличие от нашей подружки.

Женя не будет жаловаться, но, по ее словам, заметно: она не в восторге, что Марина нас бросила. Про мой отъезд мы говорили каждую нашу встречу. Вернее, я говорила. А к тому, что уедет Марина, Женя явно не была готова. Мало того, они уже придумали парные платья на выпускной бал. Тетя Вера, мама Жени, обещала достать девочкам путевки в летний санаторий, а папа Марины – оплатить. Увы. Теперь ни планов, ни денег, ни Марины.

– Ты будешь собирать кого-то на день рождения?

– Знаешь, нет. Миша теперь точно не придет, сторониться будет.

– Его задирают за общение с тобой?

– А ты думала! Мало того, драться ему нельзя, последнее предупреждение было. Комсомол не резиновый. А если только ты в гостях будешь, родители не постесняются нам праздник испортить.

– Тоже верно.

Женьку, конечно, тоже травили. Но она вела себя так, словно ее это не касалось. Раньше мы всегда были втроем. Три мушкетера, три богатыря. Три подруги, которые друг за друга горой: Женя, Марина и я. Теперь нас двое. Или быть вместе, или в полном одиночестве. Ладно, признаюсь. Марина меня всегда немного раздражала, но Женя как-то сглаживала эти углы. И было хорошо. А сейчас я начала скучать без ее выходок. Кажется, я общалась с Мариной не только ради Женьки. Вот бы отмотать всё, как на кассете, назад. И подружиться заново.

Во всем этом кошмаре всё-таки был один весомый плюс: плохо не только мне.

Я буду заниматься в театральной студии. «В нашей семье никто не будет заниматься театром!» – слышу я в голове причитания мамы. Но разве это справедливо? Почему другим детям можно зарабатывать творческие баллы, а мы – особенные? Хотя какие «мы», во времена моих родителей этой системы еще не было. Я научно-спортивная элита? Творческий инвалид? Я видела, как на листе бумаги с театральным вензелем появлялось мое имя. И почему-то испытывала трепет.

– Ты хоть понимаешь, что, если кто-нибудь заметит, все планы о совместной резиденции можно забыть?

Женя в ярости, и я могу ее понять. Если мне от Марины пришла хотя бы одна гадостная фотокарточка, то ей вообще ничего не пришло. Дружбы как не бывало. А тут еще и я – играю в преступницу. Я бы на ее месте тоже кипела.

– Никто не заметит.

– А если кто-то узнает?

– А если кто-то узнает, значит, ты, честная комсомолка, кому-то проболталась! Потому что я рассказывать не собираюсь.

Женя насупилась и какое-то время молчала.

– Ладно. Я никому не скажу.

– Даже маме?

Молчит.

– Женя?

– Да, даже маме.

Фух. Хорошо, что уточнила. Теперь я в безопасности. Женя держит слово.

– Женя, можно снова к тебе?

Не дожидаясь ответа, я бросила портфель в коридоре.

Тридцатое мая. День премьеры. Костюмы пошиты. Слова от зубов отскакивают. С каждым проведены беседы. Началось с того, что Свин опоздал на репетицию, и Ольга Николаевна пригрозила скормить нам чипы слежения за теми, кто ездит в другие страны. Что, если это была не шутка? Она знает каждый наш шаг, чувствует каждое сомнение. Я уже думала попросить у нее составить мне индивидуальный план питания, исходя из данных с этого чипа. До сегодняшнего дня я вообще не тревожилась. Просто делала то, что просят. Так, как надо. Если в чем-то не дотягивала, получала справедливый отрезвляющий нагоняй и делала снова. Я знала, что в меня верят, что меня любят. Да, у Ольги Николаевны корыстная цель: выпустить спектакль. Но, как она сама говорила, ей важнее выпустить нас. И «выйти» мы должны достойными людьми, а спектакль, если что, она в следующем году еще лучше поставит. Сегодня мы докажем, что все усилия не зря. Но, чтобы не сойти с ума, мне нужно чудо.

Вот так бы сидеть на Женькиной тахте, накрывшись лоскутным одеялом, и обнимать ее деревянную куклу в соломенном платье. Такие есть в каждой квартире, достались еще от бабушек. Но нашу трогать руками было нельзя – ценность. Через несколько часов нужно на сцену. А оттуда на автобус.

– Расскажешь?

– Мама всё знает.

В комнате повисло молчание. Женя не будет ничего спрашивать. Ей интересно, но она дождется, пока я расскажу сама.

– Маме надо было зайти в Дом творчества, записать Никиту на рисование в летний кружок для малышей.

– Там была афиша?

– Там была афиша.

– Твоя мама что-нибудь тебе сказала?

– Нет. И это самое страшное. Я не знаю, почему дома никто не поддерживает связь с тетей Асей. Но случилось то, чего я боялась. Теперь не хотят видеть и меня.

Несколько минут мы просто молчали. Я размешивала давно растаявший кубик сахара в своей чашке. Женя обводила пальцем узоры на своей.

– Остался всего день, – наконец резюмировала она. – Мы в любом случае уедем. А через десять лет никто и не вспомнит об этой постановке. Не бери в голову, ну, насколько возможно.

– Да, ты права.

Ну началось в колхозе утро!

Раньше справка от психиатра была обязательным требованием. Но теперь ее, очевидно, заменили вступительным испытанием на стрессоустойчивость.

Нас стремительно выгрузили из автобуса на КПП, причем водитель ругал сонных пассажиров так, словно стоянка платная.

– Марина!

Я вздрогнула. Совершенно не хотелось этой встречи. Но, к счастью, это всего лишь девочка из соседнего автобуса замешкалась в дверях.

А дальше, не дав перевести дух, суровая женщина в форме всучила нам обходной лист и карту резиденции.

– Это на завтра? – поинтересовался кто-то из толпы.

– Если хотите провести ночь на улице, то да, на завтра.

– Как? Что?

Тем временем я изучила листок. Сдача удостоверения личности, аттестата, зачетной книжки, справки о прописке. Затем медицинский осмотр. Дальше выдача вещмешка, формы, постельного белья, средств личной гигиены. И только после всего этого получение индивидуального койко-места согласно гендерному расселению.

Да уж.

Спасибо профсоюзу на маминой работе, сотрудников часто вывозили семьями на различные соревнования для поднятия духа в коллективе. Среди них было и ориентирование. Так что, хоть я и была сонная, всю эту череду испытаний прошла в первой десятке. Говорят, те, кто был в хвосте, просидели на медицинском осмотре почти до утра. И не всем хватило формы нужного размера.

– Обещали, конечно, завезти, – жаловалась моя тучная соседка по комнате, – но ходить в городской одежде, словно иностранец какой-то…

Я согласна, мы в белоснежных футболках, шортах до колена и теннисных ботинках смотрелись стильно, спортивно. А те, кто всё еще донашивал свои платья и босоножки, были похожи на туристов. Мне, кстати, понравилось, что у девочек и мальчиков одежда одинаковая. Это стирает разницу между нами.

– И никто не будет задирать юбку, – красовалась Катька, разглядывая отражение в окне.

Зеркал в комнате не было. Вообще ничего не было, если уж на то пошло. Кровати в два яруса вдоль стен. С одной стороны от двери и с другой. В центре комнаты узкий проход до окна напротив входа. У изголовья кроватей тумбочки, одна на другой.

– Нечестно! Кира, твоя тумбочка стоит на моей, и я ничего не могу теперь поставить сверху!

– Алиса, кто успел, того и тапки.

– Какие тапки? Я про тумбочку.

Неужели мне жить с ними десять лет?!

И еще у каждой кровати в ногах есть крючок. Мы сначала не поняли, зачем он нужен, думали, для верхней одежды. Но тогда первому ярусу курткой полы подметать.

– Деревня! Это для сидушки! – ввела нас в курс дела девочка из соседней комнаты.

И действительно, у каждого жителя резиденции в гигиеническом наборе было свое сиденье на унитаз и свой рулон туалетной бумаги. Когда встаешь в очередь на этаже, нужно взять их с крючка на кровати, воспользоваться и повесить на место.

Наряди свинью в серьги, а она – в навоз. А на картинках-то как всё красиво было! Еще и обещали по шесть человек, а заселили по восемь. Но ладно я хоть до этого кровать в два этажа видела. Моя соседка, Ленка, из элитного квартала. Как раз одна из тех, кто заехал под утро. «Их высочеств» не приучили, что клювом не щелкают. В общем, если я выбрала себе место в дальнем углу наверху, чтобы меня никто не трогал, то ей оно досталось по остаточному принципу.

– Я что, каждый раз должна забираться спать по лестнице?! А если я захочу просто присесть на кровать? Как мне это сделать?

– Никак, – пробурчала я, изучая карту резиденции в поиске столовой.

– Умная самая?

– Была бы умная, жила бы не с вами, а в квартире, – надо было срочно снижать накал.

– И то верно.

Точно, квартиры. Мне досталось место в комнате третьего этажа, это хорошо. Те, кто под крышей, зимой страдают от холода, летом от жары, а осенью и весной от дождей.

Я направилась на завтрак, наблюдая, как ребята собираются в кучки. А мне с кем? Женьки нет, Марина… думать о ней не хочу! Предательница!

И тут я поймала себя на мысли, что за этими театральными репетициями, за ссорами в семье, за вечерами с Женькой я совсем забыла о Марине с Марком. Ну и пожалуйста, ну и…

– Марк?

У входа в столовую стояла скамейка, которую прилежно занимали те, кто приходил на прием пищи заблаговременно. И на ней, пока я не спеша приближалась, разглядывая клумбы, плакаты и стенды со стенгазетами, кого-то ждал юноша. Мне не было видно его лица, и лишь тогда, когда он протянул мне букет полевых цветов, я узнала.

– Добро пожаловать в «Буревестник», Кира!

– Как ты смеешь? После всего того, что натворил!

Несколько секунд Марк смотрел на меня в недоумении.

– Ну я же не виноват, что прошел досрочно! Теперь ты здесь, что ты начинаешь?! Я же дождался!

– Ага, конечно.

– Что не так?

Иногда меня злит его спокойствие. Вот, например, сегодня.

– Я всё видела. Марина, хоть и стерва, но фото мне прислала.

– Какое фото? Что происходит, Кира?

И тут я осознала, что у меня по щекам текут слезы. Ясно, ревную.

– Фото. Где ты и Марина. С газировкой.

– Да при чем тут Марина! Ё-мое. Кира! Ты… Ты, нет, погоди, ты серьезно?

На этих словах Марк расхохотался так, что на нас начали оборачиваться. Он взял меня за руку и завел за стенд, чтобы не привлекать внимания. Я была настолько заинтригована, что не возражала.

– Это я отправил фото.

– Еще лучше.

Мой потенциальный парень – идиот. Он присылает мне фото с моей же подругой. А потом дарит цветы. Нет, всё-таки справку от психиатра убрали, потому что она не выявляла настоящих психов.

– Так. Перед тем как закатить мне истерику, дослушай, пожалуйста. – А, вспомнила, почему иногда я прощаю ему спокойную интонацию. Это мило.

– У тебя минута. – Надо же держать его в тонусе.

– Есть, минута. Я присылал тебе открытку, помнишь?

– Помню.

– А открытки с газированной водой выпускать перестали. Говорят, это разлагает городских подростков, подменяя их представления о резиденции.

– И поэтому ты решил вступить в отношения с Мариной и таким образом выйти в ноль: на фото и негативная информация, и позитивная! Отлично!

– Моя минута еще не закончилась, допилишь, если не уложусь. Марине передали фотоаппарат. Раньше у автомата на площади была фотобудка, но ее отключили по тем же причинам. И я попросил сфотографировать меня с газировкой, чтобы прислать тебе. А Марина… Сказала, что вы подруги и тебе приятно будет увидеть нас обоих. Вот я и прислал тебе эту фотокарточку.

Мда. Почему тогда я думала, что у меня обрушился мир, а сейчас, когда я слышу логичное объяснение, мир не починился? Но и не доломался окончательно.

– У меня закончилась минута. Мир?

– Ладно.

– Тогда приглашаю на роскошный завтрак по случаю примирения!

В первый день нам не выдали никакого расписания, и я не без удовольствия прогулялась с Марком по территории. Он показал мне все локации с открытки, которую я так внимательно изучала эти полгода. Потом мы прошлись мимо общежитий: мужские отличались от женских разве что тем, что у парней на форточках сушились носки и трусы, а девочки не выставляли белье напоказ.

И наконец, гвоздем программы стал тот самый злосчастный автомат газировки. Я оттягивала это знакомство с чудом советской техники. Может, из-за того дурацкого фото. А может, боялась разочароваться во вкусе.

Но когда Марк протянул мне стакан с напитком, который называется ситро, у меня сердце замерло в груди, как в известной песне. Нос кололи пузырьки, а сладкий вкус, не похожий на вкус компота, манил выпить порцию до конца и взять еще одну.

– Не советую, – ухмыльнулся Марк.

– Почему?

Он осушил залпом свой стакан и изверг изо рта воздух с характерным звуком.

– А еще может икота начаться. Самое неприятное, когда одновременно. Хочешь?

– Спасибо.

Наступил июнь и второй день в резиденции. Расписания снова не дали. Однако я узнала у соседок, что на завтраке объявляли о собрании, которое из-за разговоров с Марком я пропустила. Отличное начало!

Пришлось пообещать Ленке неделю застилать за нее кровать в обмен на пересказ информации.

В общем, за исключением того, кто где сидел, был ли причесан, надел ли значок, воспользовался ли одеколоном «Ландыш» и прочей суеты из разряда сплетен, я узнала лишь одно: нами никто не будет заниматься.

– Как?

– Ну, мужчина в костюме сказал, что мы в понедельник должны сами посетить учебный корпус, спортивный комплекс, наукоград и Дом культуры, чтобы записаться на занятия туда, где есть места.

– Погоди, а если нет мест?

– Женщина в блузке сказала, что нам не надо переживать, курс по каждой дисциплине длится год, и, если мы настроены решительно, мы обязательно попадем туда, куда захотим.

– Я правильно поняла: если я хочу заниматься, например, театром, то я через год должна буду его бросить и начать что-то еще?

– Я не знаю! – закипела Лена. Ей явно не хотелось признавать, что она чего-то не поняла. – И вообще, я и так много сказала. Будешь продлевать разговор еще за неделю уборки кровати?

– Нет, я узнала достаточно.

Марк предупреждал, что до вечера будет отрабатывать какую-то практику, так что я ходила по территории одна. Присматривалась, читала списки групп. Запись откроют послезавтра. И нужно решить, куда я точно хочу успеть. Вот интересно, почему я в разговоре с Леной привела в пример именно театр? Да, у меня освобождение от нагрузок еще на месяц, но об этом ли я думала? Ольга Николаевна своей стипендией в десять тысяч баллов зародила во мне смутные сомнения, тем ли я занята. Но если туда можно ходить всего год… Это несерьезно.

Долго ли, коротко ли, а решила я сначала подтянуть певческие навыки, в доме спорта сделать упор на шахматы (туда явно не запишутся массово, можно сначала караулить более злачные списки). А вот в учебном корпусе выбор был огромен. Но и предметов можно взять несколько. И да, еще одно место, где можно было себя развивать, – это библиотека. Только в ней не оказалось красивых экранов, панорамных залов. Только однообразные стеллажи с алфавитной навигацией. Да, там, где не ступает нога Владимира ИИльича (как бы это ни звучало), прогресс стоит на месте.

Вечером, встретив Марка, я всё-таки спросила:

– А где Марина?

– Ясное дело, в студии.

Хоть бы не в театральной, я же умру от ревности!

– В какой? – дыхание замирает.

– Да в своей. Модельной.

– Тут и такая есть?

– Нет, но может появиться. Иди сама спроси, она мне все уши прожужжала, пока мы у автомата фотографировались и когда я фотокарточку выпрашивал. Мне хватило.

– Вы что, больше не виделись?

– Говорю же, в студии она. Между женскими корпусами какой-то деревянный дом с окнами.

– А, ну сразу понятно стало.

– Чем смог. А хочешь, покажу дыру в заборе?

– Ну покажи, чего с тебя взять.

Жизнь в резиденции похожа на жевательную резинку. Сначала разглядываешь на витрине красивую упаковку, копишь деньги, чтобы купить. Бежишь в киоск, едва насчитав нужную сумму. Принюхиваешься, боишься открыть, случайно надорвать обертку. И вот долгожданный фруктовый вкус. А может, мятный. Кому как нравится. Смакуешь, причавкиваешь. И вроде вот оно, то, о чем так долго мечтал. Но с каждой секундой удовольствие ускользает. Несколько минут, и во рту безвкусная резина. А в кармане или в книжке остается красивый, но изрядно затертый фантик. Сносно, но никак. А потом, совершенно внезапно, от безвкусности начинает тошнить. И вот ты уже красный, беспомощный, проклинаешь тот миг, когда начал откладывать на нее деньги. В моем случае тошнота стала самой меньшей бедой. Но жевательную резинку хотя бы можно выплюнуть.

– Где ты видел его в последний раз?

– Ну где, где! В кармане, – Марк всегда казался мне уверенным, но сегодня был бледнее мела.

– Может, переодевался…

– Ну, в душевой был.

– А с какого рожна, если у тебя в квартире ванная есть?!

– После бассейна.

– Вот и уплыл твой пропуск.

Если честно, я не знала, злиться мне или сочувствовать, плакать или смеяться. По-хорошему надо бы что-то предпринять. Но никаких идей.

– Я им устрою! Нет, я им такое устрою! – бушевал Марк, раскидывая постельное белье и комплекты формы, которые я старательно сложила перед выселением.

– Нет его здесь, прекрати!

– Да знаю, знаю, что нет. Богатырь взял.

– А я думала, Змей Горыныч. Какой еще Богатырь? Я думала, кто-то из моего класса.

– Знаешь, тебе через полгода тоже двадцать девять стукнет. Я надеялся, за десять лет в инкубаторе ты поймешь, что мир не вращается вокруг тебя.

Будь эти слова сказаны вчера, когда мы отмечали день рождения Марка, или любым другим днем раньше, я бы устроила ему такой скандал! Закатила бы истерику, швырялась в него книгами, а может, даже разбила стакан (за него штраф меньше всего). Но сегодня, в последний день перед расставанием на пять месяцев… Я бы предпочла родиться с Марком в один месяц, ну или он бы так и остался в июле, а я в августе. Чтобы быть младше, но не так значительно.

– Я сейчас пойду к нему и всё выскажу! Пусть вернет мой пропуск!

– К кому?

– Ты вообще слушаешь? К Богатырю, кому еще.

– Ах да, точно. Мы вчера так хорошо отметили, я…

Мне пришлось прерваться, уже второй раз за день внезапно начинало тошнить.

– Тебя погубит жадность! Если бы вчера пили поровну…

– …То такой себе ты кавалер тогда! – ответила я из ванной.

– Всё! Я пошел.

– Что за Богатырь хоть? У него фамилия Богатырев? Или сильный самый?

– Самый богатый.

– А.

– Как говорится, у кого деньги, тот и заказывает музыку. И клички себе тоже.

– Зачем ему твой пропуск?

– Фотография моя нравится.

– Ну тогда и меня обыщи. Мне тоже нравится.

– Да я ему поступление подпортил. Вместо него в резиденцию поехал…

Есть у меня тоже одна такая, богатырша. Но только наоборот: она вместо меня. Нет, я обиделась, конечно. Но без Жени, за неимением вариантов… В общем, сто раз говорила и снова скажу: девочки намного гибче парней. И хитрее.

– Точно! Марина!

– А, вот оно как! Придумала, к кому пойдешь время коротать, пока я на разборках?

– Придумала, как тебя, дурака, от драки спасти. Напомни, сколько у тебя проколов на пропуске?

– Один.

– Второй за драку, третий за потерю пропуска. И четвертый так, на погоны, если узнают, что я у тебя жила.

– Но мы же договаривались, что ты подыграешь…

– А тебе трех проколов мало будет, чтобы без работы остаться?

– Ровно столько и нужно. Я не понял, у тебя план есть?

– Всегда.

Марк подхватил меня на руки, начал кружить, бросил на нашу уже собранную постель и кокетливо поцеловал в лоб.

– Ты же моя умница, люблю тебя.

И я тебя. Вот только нет у меня никакого плана. И не было. Но ладно. С видом превосходства я повела своего почти благоверного к Марине, в тот самый дом с окнами. Марк рассказал про Богатыря, я про то, как мы хорошо вчера отметили.

– А зачем тебе надо было перед отъездом в бассейн идти?

– Тебе не понять, Марин.

– Да куда мне!

– У вас, небось, в квартале бассейны на каждом углу. А то и дома есть.

– Ну через дорогу да, есть один. И у этого, как его, центрального магазина. И на остановке, где памятник генеральному секретарю…

– Не продолжай. У нас нет бассейнов.

– Кира?

– Марк прав, в нашем квартале бассейнов нет.

– Надо же… Я здесь основала модное ателье, чтобы эта халупа хоть немного на мой район походила, а вам, наоборот, отсюда вывозить блага надо…

– Девушки! С вами невыносимо! О чем вы говорили все эти годы! Неужели вы не обсудили за десять наискучнейших лет всю вашу прошлую жизнь? О чем тут еще говорить, если не вспоминать знакомую инфраструктуру, прогнозировать политику, неужели вы ни разу не сравнили это место со своим домом, не придумали, как обустроили бы свою улицу, будь у вас такой бюджет…

Мы с Мариной изумленно переглянулись.

– О чем же вы говорили сутки напролет?

– Да о разном…

Марк сел на скамейку и принялся ожесточенно кромсать ножницами одну из выкроек. Я хотела остановить его, но Марина одобрительно махнула рукой. Ладно, мол.

– Папа Богатыря был моему отцу денег должен. Я не знаю, как сейчас. Но, может, и Богатырь не знает.

– Маринка! Я забираю свои слова, те, что про невыносимость. Не представляешь, как ты мне поможешь!

– С тебя уборка. Как раз успеешь, пока я переговорю с ним. Он, как всегда, у мастерской с мопедом возится?

– Всё знает! Смотри, Кир, всё знает.

– Ага, знает всё Маринка, а убираться тут за тебя мне. А то ты так уберешься…

– Вот спасибо!

Марк развалился на горе обрезков и, кажется, мысленно уже покидал КПП.

– Твой пропуск сожгли.

– Как?! – хором вскрикнули мы с Марком, вскочив и чуть не расплескав чай.

– Спичками. За гаражами. Вот, уголок отдали.

И Марина протянула обгорелый кусочек бумаги с дырочкой посередине.

– Зато твой прокол сохранился, – постаралась отшутиться я.

– И путевка в колонию, без баллов и без работы. Только теперь уже для мальчиков постарше.

Повисла неловкая пауза. Марк был в отчаянии.

– Вот тебе и первые минусы совершеннолетия, – задумчиво протянула Марина.

– Минусы, плюсы, делать-то что теперь? Если до ужина не покину резиденцию, мне конец.

Сначала мы глядели на Марка, потом кто куда, потом я нащупала карандаш и нарисовала на миллиметровой бумаге шарж. Марк стоял на распутье трех дорог, перед ним богатырь и костер, в котором горел пропуск со стрелками. Влево, вперед и вправо. Влево дорога вела к огромному знаку минус, вперед к знаку плюс, а вправо – к виселице.

– А при чем тут медкабинет? – не понял Марк. Он смотрел на нас через плечо.

– Да ни при чем. Ты, как всегда, ничего не…

– Точно! – Марина улыбалась во все зубы.

– Ну?

– Сегодня же воскресенье. Я иду на танцы с Виталиком из отдела кадров. А значит…

– А значит, ты нарушаешь правила. И он тоже. Нельзя встречаться с несовершеннолетними.

– Дура ты, Кира! Это значит, что он сейчас здесь, в резиденции. И если я попрошу его проводить меня в столовую…

И Марина подошла к телефонному аппарату. Такой был в каждой студии, в каждом структурном подразделении, и по одному на общежитие. Не знаю, как Марина договорилась, чтобы ей подвели провода. Но в любом случае связь была только внутренняя, домой по такому не дозвониться.

– Виталь, а ты встретишь меня? Да, да, хорошо, скучаю! Нет, ты первый клади. Нет, ты.

Мы с Марком переглянулись и чуть не выдали себя хохотом. К счастью, Марина вовремя это заметила и положила трубку.

– Для вас же стараюсь!

– Ой, не перестарайся!

– Бегом отсюда, он сказал, что выходит.

Выскочив с Марком на улицу, мы забежали за мужское общежитие, ближайшее к дому с окнами, и, выглянув из-за угла, обнаружили Виталика на крыльце. Да, с такой скоростью бы документы на заселение делались десять лет назад. Но вряд ли тогда работал Виталик.

Здание администрации находилось напротив главной площади, и там время от времени заседали серьезные дяди и тети. Но чаще всего парковка была пуста, двери закрыты на ключ. А отдел кадров – единственная полезная единица – переехал в пристройку с тыльной стороны здания. Там-то, подпертая какой-то палкой, и оказалась заветная дверь. Когда Виталик уезжал, помещение запиралось и даже опечатывалось. Но ради десяти минут, разумеется, он заморачиваться не стал.

Марк медленно отставил черенок лопаты и потянул ручку.

– Открыто, – улыбнулась я.

– Добро пожаловать!

– Или посторонним вход воспрещен.

– Да, скорее так.

Пока я осматривалась, Марк уже перерыл все ящики и нашел нужный бланк.

– Эх, хорошо, что в век технологий пропуска до сих пор делают бумажными!

– Ну, не скажи, у новичков уже пластиковые.

– Тогда хорошо, что мы достаточно старые, чтобы миновать эти технологии.

– Какой ты радостный! А заполнять кто будет?

Марк хитро посмотрел на меня и протянул шариковую ручку.

– Данные знаешь? Или сказать?

– Ха, а ты что будешь делать? Козырно устроился!

– А я буду искать личные дела, нужно же вклеить фотографию.

– Давай сначала проколы поставим?

Протянув Марку дырокол, я с удовольствием наблюдала, как он прицеливается, чтобы пробить дыру в новом бланке.

– Только что вы наблюдали обряд самобичевания, – ухмыльнулся он и скрылся в кладовой.

Я всегда отличалась усидчивостью. И да, подписи подделывать опыт уже был. Достав свой пропуск, я судорожно старалась запомнить, как пишется каждая буква. Через несколько минут на столе лежало, не побоюсь этого слова, произведение искусства. По лицу стекал пот, но я понимала, что, заполнив пропуск своим почерком, я бы подставилась сразу на все три прокола.

– Вот это реплика!

– А!

– Жаль, что напрасно. Нет фотографии, – с этими словами Марк бросил на стол папку с личным делом, где поверх лица стояла огромная синяя печать с номером резиденции.

Всё зря. Все мои старания, все связи, все риски. И долгие годы зарабатывания рейтинга. Одна маленькая картонная бумажка. Таких тут в ящике сотни, тысячи. А эта, особенная, решит судьбу.

Тут мы отчетливо услышали мужской и женский голос. Они явно приближались. Хоть бы Маринка увидела открытую дверь раньше! Если нас заметят… Какая я дура! Если всё вскроется, нам конец. Обоим.

– Виталь, а ты кого хочешь? Мальчика или девочку?

– Ну, ты не спеши, может, нам и не подпишут разрешение.

– Да ладно тебе, у меня папа из руководства, ты при исполнении. Рейтинг у нас хороший.

– Ты же сама говорила, надо там справки всякие о здоровье.

– Знаешь, вот ты когда нанимался с документами работать, вообще не планировал в свою пользу что-нибудь сделать?

– А. Понял. Тогда хочу разрешение на рождение сына.

– Виталь, оно не так работает. И вообще, мы гадали вчера, мне девочка выпала.

– Малая, давай так. Ты не занимаешься всякой ерундой, а когда из резиденции выпустимся и соберем справки, рожай, кого захочешь.

Голоса были уже на крыльце. Тут Марина увидела мою испуганную физиономию и мгновенно развернула Виталика спиной к двери.

– А ты можешь выпросить мне в столовой еще булочку с маком?

– Ты это, давай я тебе печенье дам? У меня в офисе…

– То есть вот так ты относишься к моим желаниям?! Мне еще обследования проходить и ребенка рожать. Или ты хочешь, чтобы я голодала?

– Ладно. Понял. Тогда я что, я мигом.

Ну, Маринка!

Мы выскочили, поставили черенок на место, получили испепеляющий взгляд от Марины, которой явно не нужна была ни эта булка с маком, ни ожидание своего ухажера на улице под пристальным вниманием комаров.

Оказавшись в квартире, я упала на кровать и заплакала. Марк, словно провинившийся школьник, сидел на краю стула, за письменным столом, и смотрел в точку.

– Вот сдался тебе этот бассейн! Нас могли поймать! И всё из-за твоего пропуска!

– Да ладно тебе, будешь вот сухари мне сушить. И в книги заточки прятать.

– Ах, в книги! На, получай!

Я замахнулась на него самой толстой книгой, которую только увидела в стопке. Все остальные с грохотом посыпались, и из верхней вывалился читательский билет.

– Точно! Кира! Ты гений!

Я не сразу поняла почему. А когда осознала… Торжественно принимаю решение, что буду до старости напоминать о том, как хитро я всё придумала.

Переклеив фотографию из читательского билета, Марк слегка помял углы пропуска, плюнул на него пару раз, нашинковал ножом грифель карандаша, разорвал мокрый чайный пакетик и обмакнул в получившуюся смесь новехонький пропуск. Тот сразу приобрел отвратительный вид.

– Кое-что тоже умею.

– Надеюсь, это единственный раз, когда ты на моих глазах будешь что-то портить!

– До свадьбы не буду, дорогая.

Осталось пять месяцев. Я попросила ребят из наукограда запрограммировать мой голосовой помощник в часах так, чтобы он каждое утро будил меня голосом Марка.

«Привет, малышка. Пора просыпаться! До нашей встречи *** дней».

Меня ничуть не удивило, что они с легкостью нашли в базе данных достаточно записей его разговоров, чтобы создать голосовую модель. Владимир ИИльич заботливо следит за каждым из нас. И Константа учит нас жить открыто. Как-то в новостях показывали человека, который избегал камер наблюдения целый год. В итоге он попал в какой-то красный сектор и теперь вынужден носить датчик слежения с круглосуточной прослушкой.

А я и рада теперь быть под контролем. После случая с пропуском Марка я решила вести себя добропорядочно. Лишний раз не привлекать внимания. Просто отбыть положенный срок. Шесть учебных дней, один выходной. И снова. И снова. Конечно, меня грызло, что за эти годы я ничуть не изменилась, не научилась толком ничему. Нет, я не ленилась. Досрочно сдала все нормативы: пять научных дисциплин, пять из области культуры и пять спортивных. С моей продуктивностью для этого понадобилось всего два года. А дальше приоритет при записи отдавался тем, у кого еще не сданы экзамены. В итоге на интересные специальности я попасть не могла, а ходить абы куда для проформы быстро наскучило.

– А хорошо, что ты вызвалась мне помогать, мы за эти две недели сделали больше, чем я за прошлую осень.

– Да уж.

– Зато мы сможем подсуетить себе в город платья по моде. Родители на часе семьи передали ткани.

– То есть дальних родственников на свидания не пускают, друзей не пускают, а тем, кто на особом положении, даже вещи передавать можно?

– Не бухти. Но да, отец договорился там с кем-то. Вообще это мамина идея. Она хочет, чтобы я пошила на всех наряды, планируется поездка на минеральные воды, когда вернусь. Ей нужно платье с поясом, а папе из такой же ткани галстук и платок для пиджака. Себе я хочу сделать комбинезон. Но останутся обрезки, из которых мы можем еще что-нибудь придумать.

Мне понравилась эта идея.

– Знаешь, у меня никогда не было платья, сшитого на заказ.

– Тогда с него и начну, у меня всё равно выпускной только в мае. До него еще жить и жить.

– Шить и шить.

– Ну да.

Пока Марина снимала с меня мерки, я задумалась. За столько лет я ни разу не была на часе семьи – встрече, которую организуют для резидентов и их прямых родственников. По сути, увидеться можно лишь с мамой и папой. Бабушки, дедушки, братья и сестры не могут приходить. Раньше ограничение было из-за количества мест в переговорной, но теперь, кажется, это просто дело принципа.

Мама и не пыталась наладить со мной связь, а папа несколько раз отправлял запросы на встречу. Их отклоняла я. Тогда представлялось невозможным простить его за то, что не поддержал в трудную минуту. Не заступился, когда мама кричала, что я больше не ее дочь. А еще эта кассета, переданная на вокзале.

– Марин, а ты не помнишь?

– М? – Когда-нибудь она точно проглотит эту булавку. И вообще, привычка между шитьем зажимать иголку или булавку зубами мне не нравится. И опасно, и не поговорить нормально.

– Может, видела где? У нас в резиденции есть видеомагнитола?

– М-м.

– Нет, не видела или нет, видеомагнитола отсутствует?

– Не видела, – раздраженно ответила Марина, вытащив изо рта булавку. – Но ты можешь спросить у тети Веры, а я – у Виталика.

– Спасибо. Можешь поскорее?

– Да зачем тебе?

– Хочу простить своего отца.

– С помощью видика?

– Константа учила, что нужно принимать родителей такими, какие есть. Вот ты со своими помирилась. Может, я посмотрю сейчас наши тренировки и…

Марина ничего не ответила, сняла с меня обколотую булавками ткань, и я побежала на воздух. С отъезда Марка прошла уже неделя, а меня до сих пор тошнит после напитка, которым мы отмечали его день рождения. Надо было взять газировки с апельсиновым сиропом. Тем более в городе ее не купишь. Говорят, раньше она три копейки стоила. И любой мог ее отведать. Но теперь автоматы только в резиденциях. Зато бесплатно.

Отдышавшись, я направилась к тете Вере. Но у нее проигрывателя не нашлось. И вообще она сильно изменилась за эти годы. Осунулась, совсем перестала шутить. Я первые несколько лет интересовалась, как там Женя. Но она не отвечала. «Не спрашивай», – говорит. Ходят слухи, что к тем, кто в исправительных поселениях, не пускают родных. Надеюсь, это неправда. Женя очень привязана к матери.

– Хорошей уборки, десятитысячница. Привыкай, вот ИИльич научится всё сам делать, и будешь нам полы намывать!

Я зашла в комнату и ужаснулась. По всему полу была разлита какая-то липкая густая жижа с едким химическим запахом. Меня тут же начало подташнивать.

– Я вас ненавижу!

– Взаимно, дура, – донесся хохот с лестничной клетки.

Вот пусть ИИльич и научится полы мыть, раз не готов наказать тех, кто эти полы пачкает!

Моим соседкам не повезло жить со мной. Уж лучше бы у меня была квартира. Я бы там пряталась, а Марина носила бы мне еду. Но в восьмиместной комнате, хоть нас жило семь (Лена не вернулась из санаторной зоны), двери постоянно настежь. Вообще, советскому человеку нечего скрывать. Да и камеры всюду. Владимир ИИльич всё видит. Нельзя так говорить, но в такие минуты, как сейчас, я обижаюсь на него. Столько зла творится с его молчаливого согласия. Вот и сейчас моя комната похожа на неухоженный гараж после тайфуна. А он молча смотрит стеклянным взглядом.

– Оу, ты решила вывести пятна другими пятнами?

– Не смешно, Марин, – огрызнулась я. – И вообще, что ты забыла в наших хоромах?

– Вот так ты встречаешь человека с хорошими новостями?

– Хорошей новостью будет, если мне дали квартиру.

– Ну не настолько я всесильна. Но у Виталика есть чем воспроизвести твою кассету. Завтра он привезет эту штуку на работу.

– А, точно. Да я забыла уже. Спасибо.

– Ладно, я пойду.

– Ага.

На помощь Марины рассчитывать было бы глупо. Так что домывать полы мне помогала Света. Остальные отказались, притворились больными. Хотя если уж и подозревать кого в недомогании, то как раз Светку – она аж взмокла, пока натирала половицы. Но красящая жижа так и не отмылась до конца. Где-то она забилась в щели между паркетом, где-то – в глубокие царапины. Но в целом пол блестел так, словно мы его не мыли, а полировали.

Рухнув на кровать без сил, я проспала до середины следующего дня. А потом, найдя в дальнем углу тумбочки пыльный сверток, отправилась к Виталику. Когда я уходила, девчонки еще спали. Тоже мне, советские граждане! У меня хоть причина есть. Ай, ну их. Виталик встретил меня в бодром расположении духа и поделился бутербродом с завтрака.

– Можно я не буду брать видик в общежитие и где-нибудь тут включу?

– Боишься, что украдут?

– И это тоже. Не хочу, чтобы кто-то видел эту запись.

– Там что-то незаконное? Мне стоит беспокоиться?

– Там мои спортивные победы.

– А, хм. Ну, смотри тогда. В холле есть экран, подключи и любуйся, сколько душа просит. Там еще радиола осталась, ну вдруг винил с церемонии награждения послушать понадобится.

– Не смешно.

Виталик развел руками и скрылся в кабинете.

Поломав голову над тем, как подсоединить все провода, я достала кассету. Приятный запах пленки, не сравнимый ни с чем, перенес меня в комнату нашей квартиры. Я вспомнила, как раз за разом крутила видеоряд с получением зачетной книжки. А дальше шли записи тренировок.

Включаю. Но вместо привычных кадров на экране предупреждение. Конец пленки. Странно, почему кассета перемотана? Может, папа пересматривал? Хотя когда? Ладно, я никуда не тороплюсь. Нажала на кнопку со стрелочкой влево и палочкой. Буду смотреть сначала.

И снова на экране привычные кадры, где отделение милиции равнодушно встречает маленькую меня.

«Привет, мам. Привет, пап. Привет, Кира, которая будет пересматривать это видео. И тебе привет, братишка. Сейчас девять утра, нас скоро запустят».

Спустя несколько минут я вижу нашу старую квартиру. Хоть в нынешней однушке у нас намного уютнее, я привязалась к первым стенам. Желтоватые обои, похожие на клеенчатые, с каким-то цветочным рисунком, мебель, выписанная бабушкой еще во времена семидесятых годов прошлого века. Была в этом душа.

«Наконец тебе четырнадцать, – говорит папа. Я улыбаюсь, глядя мимо объектива, на него. А потом улыбка спадает с лица, и я краснею. – С этого дня будем работать на твой рейтинг. Если честно, я огорчен, что первый штамп с секции рисования. Но, надеюсь, дальше ты порадуешь нас с мамой спортивными заслугами. Ну, давай, покажи, что тебе дали, где там страницы для будущих рекордов?»

Помню, как меня раздражал этот эпизод. Как было стыдно. А почему? Может, я в школе была недостаточно хороша? Да, наверное, я злилась не на него, а на себя. Чувствовала вину, что разочаровала отца. Константа говорит: «Чти отца и мать». Я вроде чту. Но нужно еще радовать их успехами. А это непосильно.

А что я им расскажу в этом году? Будут ли они вообще со мной говорить. Папа ждет медали наверняка. А у меня ни одной. Да, пять нормативов я сдала, но это результат любого выпускника. Как я ему докажу, что была лучшей? Нет, лучше вообще не общаться. Я не стала лучше. Более того, я стала как все.

«Вот, смотрите, тут надо приложить палец, и загорится экран. А тут, вот, смотрите, печать поставили…»

Почему я говорю эту фразу таким заискивающим тоном? Все вокруг обвиняют меня в хвастовстве, в гордыне. Ставят в укор мои победы. И я приняла эту правду. Да, я заносчивая. Да, я самовлюбленная. Да, допустим, мне надо над этим работать. Стать скромнее. Но вот передо мной на экране человек в два раза меня младше. И я достаточно выросла, чтобы оценить ее со стороны. И где тут описанный персонаж? Я вижу девочку, которая себя ненавидит, которая извиняется за свое существование.

Так чего я достигла за четырнадцать лет? Я выросла? Не знаю. Вряд ли. Мне кажется, если я снова окажусь на кухне перед родителями, снова стану этой девочкой с экрана.

«Кира, держи спину, быстрее, сильнее толчок…»

Вот мы на лыжне. Папа в синей спортивной кофте с крупными полосками бежит наравне со мной. Я в свитере, волосы сосульками прилипли к краям шапки. А вокруг зимний лес. И ненавистная гора, в которую я поднимаюсь коньком.

Сейчас начнутся хроники, которые обычно пересматривает отец. А я пропускаю. Вот папа поднимает меня, чтобы я дотянулась до турника. А я пытаюсь подтянуться. Ладони мокрые, мне трудно. Я бы лучше отжалась. Но в ГТО нужен этот навык. И я не спорю. Болтаюсь на перекладине, папа хмурится. Спрыгиваю, прижимаюсь к нему. Папа не смотрит ни на меня, ни на оператора. Папа смотрит куда-то вдаль. А может, вглубь.

Дальше идет шуточное интервью.

– Детка, мне поступила информация, что ты получишь олимпийскую медаль.

– Да, это так, совсем скоро я ее заслужу, – смеюсь я.

Отец одобрительно кивает.

Внезапно картинка покрывается рябью, и появляется наполненный людьми актовый зал. Не помню, чтобы отец ходил на какие-то представления. Да, точно, тут должна быть наша пристрелка в тире, который открылся в школьном подвале. Но я вижу Дом творчества. Ясно. Папа снял какое-то партийное собрание. Можно, конечно, его перемотать, но, если честно, мне интересно, как там, в мире взрослых. Участники собрания тихонько перешептываются. Какая-то женщина встала прямо перед камерой.

– Гражданка, прошу вас, сядьте, наконец.

– Тю! Какой вы нервный! Еще не началось ничего, а уже шум поднимаете!

– Еще раз повторяю, сядьте.

Женщина смутилась и села. Зал какое-то время еще гудел. А потом занавес начал открываться.

И я увидела нас.

Виталику хватило такта не трогать меня. Лишь поздно вечером, когда дежурному нужно было закрывать офис, нас попросили удалиться. Не знаю, сколько времени я провела в здании, но, когда приходила, точно было светло. А ушла я, подсвечивая дорогу фонариком, встроенным в часы. Улицы в такое время не освещались, в резиденции тоже действовал комендантский час. А вот у входа в общежитие доброжелательно горела лампа Ильича. Не того, который создан искусственно, а настоящего. Константа бы осудила меня за такие слова, но я правда думаю, что между ними есть разница.

Папа. Милый папа. Ты принял меня еще тогда.

– Дочка, я всегда учил тебя побеждать. И ты победила. Не представляю, чем ты будешь заниматься в резиденции! Главный навык ты уже усвоила. Даже когда все на свете против тебя, делай то, что считаешь правильным. А с мамой я улажу. Со временем.

Камера развернулась в сторону сцены, и я увидела себя обнимающуюся с Ольгой Николаевной.

Кажется, у меня появился новый любимый эпизод на кассете, который я буду пересматривать. Я думала, мне открылся в этот вечер один человек. Нет. Двое.

Вернувшись в комнату, я обнаружила пустые кровати. И пустые открытые тумбочки.

Девочек не было. Я постучалась в соседнюю комнату, мне открыла сонная соседка, но ничем помочь не смогла. Или не захотела. Я злилась. Они могли бы рассказать, что переезжают. Теперь понятно, почему они отсыпались. То-то я думала, с чего вдруг мне Света помочь согласилась. Прощальный подарок. Знала бы, к Марине пошла.

Несколько раз ночью я вставала из-за подступающей тошноты. Но это быстро проходило. Наверное, перенервничала. После того празднования дня рождения Марка желудок стал шалить слишком часто. Интересно, как себя чувствует сам Марк.

– Кира! Ты почему здесь? – разбудил меня женский голос.

Вера Аркадьевна завезла в центр комнаты кварцевую лампу.

– Я… ну пришла, а тут никого. А я что? Я здесь живу, и вот.

Кто бы мог подумать, что мне окажется сложно объяснить, почему я сплю в своей комнате. Жаль, ночью не заметила, что окно раскрыто настежь – теперь ежусь от холода.

– У вас карантин, Кира. Кстати, как ты себя чувствуешь?

– Голова болит, и тошнит немного. Но это я перенервничала.

– Ой, бедовая. Нужно тебя осмотреть.

Температура оказалась выше нормы. Но Веру Аркадьевну в первую очередь интересовала моя кожа. А с ней проблем не было.

– Так, ты переезжаешь.

– Не надо, пожалуйста. Другие ребята в корпусе, они… В общем, мне нельзя к ним.

– Ишь, придумала! Я тебя в любом случае к ним не пущу. Еще не хватало, вдруг ты заразна.

– А если да?

– Ты знаешь, у меня инструкция. Собирай вещи.

Комната изолятора мне даже понравилась. Кровать мягче и выше. Как та, что была у Марка, но теперь только для меня. Стыдно сказать, но я надеялась, что кто-то из соседок с нижнего яруса уедет, чтобы занять это место. Забираться наверх оказалось совсем неприятно после красивой жизни в квартире. Лесенка казалась неудобной и больно врезалась в стопы. Да я и представить не могла, что в один день лишусь всех соседок.

– У нас эпидемия?

– И где ты таких слов нахваталась?

– Мы с Женей… – начала я и осеклась, увидев, как Вера Аркадьевна изменилась в лице.

– Новостей нет.

– Мне жаль, что так вышло. Я должна была знать, что так будет.

– Нет, Кира. Ты ничего не должна была. В мире есть вещи, которые от тебя не зависят. Когда-нибудь ты поймешь это.

– Но мы ведь и раньше нарушали правила! Оставались одни без взрослых, а форма, а еда! Вы ведь находили лазейки!

– И поплатилась за это.

Мне нечего было ответить. К тому же снова затошнило, и я хлопнула дверью ванной комнаты. Хорошо, что Вера Аркадьевна заселила меня в самый комфортный бокс, с санузлом. Может, по старой памяти, а может, остальные заняты. Теперь мне ближе второй вариант.

Когда я вернулась, у кровати уже стоял кисель и кувшин воды, а на блюдце одиноко лежал кусок творожной запеканки. Есть не хотелось, а вот кисель с удовольствием приговорила.

В целом пребывание в боксе не было мне в тягость. Лежишь себе, читаешь книги, наблюдаешь за происходящим в окно. Иногда я прислушивалась, стоя у двери, есть ли кто-то еще в изоляции. Один раз даже застала, как по коридору в соседний бокс с вещами направлялась девочка из соседней комнаты. Но на следующий день ее выпустили. Так случилось еще с тремя девочками. И с одним мальчиком, живущим в соседней от Марка квартире.

Тут у меня начали закрадываться сомнения.

Что, если Марк был переносчиком? Он же выбирался за территорию, когда носил мне цветы. Может, перед отъездом и ходил куда-то. Тогда понятно, откуда у меня слабость и тошнота.

– Вера Аркадьевна, а может быть такое, что это я источник заражения в нашей комнате?

– С чего ты это взяла?

– Ну, девочки заболели, а теперь и…

И тут я поняла, что не готова рассказать о том, что жила у Марка. Эта женщина в строгой белой форме работает врачом на благо общества. А тетя Вера, которую я помню, осталась в далеком прошлом.

– Так что же?

– А теперь и я на карантине.

– Пока совпадают лишь два симптома из четырех. Я не могу сделать выводы без обследований, а твои анализы придут неизвестно когда, – сухо ответила Вера Аркадьевна. В день нашей встречи она не ожидала меня увидеть в комнате, но теперь заходила исключительно в защитном шлеме.

И я смирно продолжала ждать своей участи. К концу недели мое появление в медсанчасти уже перестало быть событием. Однажды мне забыли принести обед. Дважды не дали витамины. И, чтобы у меня была возможность напоминать о себе, Вера Аркадьевна перестала запирать мою дверь. Я свободно перемещалась по коридору карантинной секции и теперь могла постучать в дверь ее кабинета.

– Вдоль улицы Правды уже к концу этого года появятся три новых сквера и памятник служителям закона, – донесся до меня голос диктора.

Как давно я его не слышала! Я даже знаю, какая это страница. Третья. Вера Аркадьевна принесла с собой телевизионную газету. Настоящую, с Большой земли.

Когда я только приехала в резиденцию, помню, как удивлялась достижениям научно-технического прогресса. Дорожки между корпусами наукограда двигались, словно горизонтальные эскалаторы. В Доме культуры были роботы, которые реагировали на каждую фальшивую ноту музыкальной партии и низким механическим голосом комментировали, в чем заключается ошибка исполнителя. В спортивном комплексе меня больше всего впечатлила умная камера, которая сканирует фигуру в момент выполнения простейших физических упражнений, анализирует проработанность мышц и говорит, к какому виду спорта есть природная склонность. Но я, если честно, пользовалась ей иначе: смотрела, где я проседаю, и подкачивалась. Можно бы еще назвать достижением автомат с газировкой, но это скорее история про сохранность памятника гастрономии, архитектуры и инженерии.

Слова диктора, звук переворачивания экранных страниц и такие знакомые адреса вызвали у меня трепет. Так сильно захотелось самой полистать свежие новости. Но если Вера Аркадьевна узнает, что я слышу эти сводки, точно больше их не включит. Поэтому я решила молчать и довольствоваться тем, что дают.

Суббота.

– Закончена работа над росписью жилых домов на улице Двенадцатого апреля. Теперь стены украшают виды космоса, а дом под номером один удостоился особой чести. Отныне на нем изображение Первого и надпись «Потомки, как вы там?». Символично, что напротив находится летное училище, и теперь юные космонавты, глядя в окно, поймают на себе подбадривающий взгляд.

Воскресенье.

– В зоопарке родился медвежонок. Пол детеныша пока неизвестен. Смотрители назвали его Миша, но, если окажется, что это девочка, обещают переименовать в Машу. Добро пожаловать, малыш.

Понедельник.

– Начало рабочей недели ознаменовалось праздником по случаю закрытия пятого механического цеха ткацкой фабрики. Теперь это подразделение носит гордое название «Пятый автоматизированный». На открытии присутствовал глава департамента инновационного развития Леонид Владленов. Также с приветственной речью выступила и. о. генерального секретаря ЦК КПСС – Константа.

Нам рассказывали в школе, что во времена правления Юрия Гагарина должность первого секретаря стала символической. Первый секретарь – первый в космосе. Так что в 1999 году, в день, когда более 30 тысяч документов, статей и мемуаров были выгружены Константой в базу искусственного интеллекта, нового Владимира ИИльича назначили по-старому – генеральным секретарем. С подписания этого документа и началось новое тысячелетие.

Вторник.

– Машины с новым урожаем модифицированного картофеля уже отправились в овощехранилища. В этом году показатели значительно превысили норму, а значит, стоимость продукта станет еще более доступной.

Среда, четверг.

Ни строчки про эпидемию. Тем временем в нашей резиденции уже минус десять студентов. Я всё еще на карантине. Меня продолжает тошнить, но температура прошла. Если станет легче, отпустят. Если станет хуже… Нет, не хочу об этом думать. До возвращения в город четыре месяца. Я продержусь, я сильная. Марк…

И тут мне стало страшно. Что, если Марк уже в лечебнице? Встретиться там было бы романтично. Но что, если мужской и женский корпуса разделены забором, наподобие нашего? Ночь я провела в полудреме. Постоянно просыпалась. Казалось, что слышу шаги. Что за мной уже идут.

В пятницу новостей про карантин снова не было.

– Вера Аркадьевна, а можно вас попросить?

– Что такое?

– Могли бы вы навести справки об одном человеке в городе?

– Я видела твоего папу, всё нормально.

– Спасибо. Но меня интересует еще кое-кто.

Можно было и дальше скрывать правду, но дни тянулись бесконечной чередой, неведение вызывало кошмары, а время шло. Если Вера Аркадьевна не поймет, то больше и некому. И я поделилась тем, что у меня есть парень.

– Кира! Ты раньше не могла мне рассказать?!

Я не поняла, это была ирония? Злость? Радость?

– Что-то не так?

– Какие же вы все дети! Эти резиденции ваши, дурь несусветная! Третий десяток скоро, а ничего не понимаете.

Всё-таки она радовалась. И по ее реакции я уже смекнула, к чему она ведет. Но дождалась, пока мне это озвучат. Я беременна.

Двадцать шестого сентября 2029 года, ровно за четыре месяца до моего дня рождения, Вера Аркадьевна выдала мне выписку и справку с открытой датой о том, что у меня отравление.

– Если тебе станет плохо на каком-то мероприятии, быстро доставай ее и вписывай предыдущий день.

– Зачем?

– А как ты объяснишь?

– Поняла. Спасибо.

– Благодарить будешь, когда выйдешь отсюда. Я даже не могу сказать, на каком ты месяце.

– Может, какой-нибудь тест?

– Чтобы всё мое руководство знало, какого числа тебя аннулировать? Давай!

– У меня есть риск родить в резиденции?

– Живота нет пока, значит, максимум третий месяц. Если так, то тебя спасет строгая диета. И следи за нагрузками. Ни обо что не ударяйся. Не дерись. Добудь одежду на пару размеров больше, скажи, поправилась в изоляторе.

– Поняла. Спасибо.

– Ишь, заладила. И не говори никому, давай иди уже.

Я вернулась в комнату и изумилась тому, как всё поменялось. За время, пока меня не было, ее заселили первогодками. Девочки мало того что привели в порядок пол, так еще переставили мебель, повесили новые шторы и плакаты каких-то групп, которые я даже не застала, будучи в городе. А еще у нас появился входной замок.

Новое жилье (хоть оно и было прежним), наступление октября, а значит, предстоящее празднование Дня комсомола и, главное, мое новое положение, о котором хотелось бы кричать на каждом углу, – всё это наделило осень каким-то особым смыслом.

Увидеть Марка не представлялось возможным. Но одну встречу я заказала и ожидала подтверждения с той стороны ограждения.

– Кира Андреевна Самохвалова проживает в этой комнате?

Расслышать неуверенный вопрос дежурной получилось лишь с третьего раза. А всё потому, что девочки с самого утра слушали новомодные песни из голубого огонька. Я пыталась поспать еще хоть пару часов, но увы. Есть график, и после девяти утра в комнатах можно шуметь. Так что, смирившись, я на своем втором ярусе укромно читала медицинскую энциклопедию. Пальцы затекли. Как же неудобно держать книгу открытой сразу в двух местах. Но иначе не видать мне страницу про беременность. Нужно было действовать скрытно и при любом случае перелистывать на параграф про народную медицину.

– Да, я здесь.

Дежурную смутило, что в комнате с первокурсницами проживает выпускница. Но она сдержалась и без лишних вопросов протянула мне вызов.

– Двенадцать пятнадцать, зал Б. Вас будет ожидать Самохвалов Андрей Юрьевич.

Ровно то же самое было написано на бумаге. Но, возможно, не все в резиденции упражняются в навыках чтения. Вот им и озвучивают очевидные вещи. Я посмотрела на часы. Мама дорогая! Уже полдень.

– Почему вы сообщаете это только сейчас?

– Ну, сначала первый корпус, потом второй, теперь вот вы.

Да, понабирают на дежурства, а нам, добропорядочным гражданам, страдать. Надо же в порядке вызова ходить. А то что же? Ни в чем не повинные люди могут без встречи остаться. Хотя последнее точно не про меня.

Предусмотрительно оставив книгу на странице про спиртовые компрессы, я переобулась, накинула форменную кофту на молнии в цвет штанов и направилась к переговорной.

Когда все студенты заняли деревянные стулья напротив столов и коричневых кресел (для гостей), из репродуктора зазвучала инструкция. Это Константа. Я бы узнала ее сипловатый голос из тысячи других.

– Час семьи – это уникальная возможность увидеть родителей. Эти люди вложили все свои силы, чтобы довести вас до отправления в резиденцию. Хорошенько подумайте, что им скажете. Хотите ли, чтобы они за вас волновались? Помните: долг, совесть и честь. Вы – рабочий запас, вы – надежда следующих поколений. Проведите эту встречу достойно.

– Учет и контроль – вот главное, что требуется…

На этот раз звучал голос Владимира ИИльича. Он говорил так заумно, что я теряла мысль после первой же фразы. Наверное, стоило бы немного времени уделить политологии, научиться во всё это вникать. С другой стороны, изучать закон должен тот, кто не доверяет Константе. А я доверяю.

Мысли улетучились мгновенно, едва поседевший мужчина сел напротив.

– Ну здравствуй, дочка.

Мы не виделись почти десять лет. И, судя по старательно наглаженному пиджаку, в подмышках которого виднелись швы нитками не в цвет, дела дома шли не лучшим образом, но отец старался.

– Пап, тут замечательно, – не ожидая от себя такого, заговорила я, но осеклась.

Он не верил. А я боялась сказать самое главное. Точнее, второе по важности. Новость, которой так хотелось поделиться, тут звучать не должна. Маринка предупреждала, рассказывая о своих разговорах с семьей, что в столах встроены микрофоны.

– Пап, я только сейчас посмотрела кассету.

– Я же просил…

– Извини.

– Хорошо, что посмотрела.

– Как мама?

– Не согласилась идти.

– Я поняла.

– Она увидит тебя и…

– Да, обязательно.

– У Никиты хорошо получается в науке.

– Как мама и хотела.

– Я не вмешиваюсь. У меня со спортом не получилось.

– У меня тоже.

– Да. У тебя тоже.

– Но и без спортивных наград как-то люди живут.

– Тоже верно. Никита, он послушный сын. Хорошист. Тихоня.

– Лучше меня?

– Вы разные.

– Я вернусь и вправлю ему мозги!

– Хорошо бы.

Разговор строился с трудом. Мы так давно не общались, что было сложно подобрать правильные слова. Отец тоже был растерян. От него уезжала девочка-подросток, а сейчас перед ним сидела круглолицая женщина. Еще и беременная, но это он вряд ли понял. Мы обсудили общих знакомых, я узнала, что он вышел на пенсию, но по долгу службы остался на половине ставки.

– Что я о себе. Меня ты и так видишь. Никита учится в девятом классе. Мама берет в элитных кварталах заказы на уборку квартир и на программирование умных домов. После работы в цехе ЭПО, ну, ты понимаешь. Ограждения, электричество…

Отец пристально посмотрел на меня, положив руку на перфорированную часть стола. Он мог бы сказать напрямую, что эти заказы выполняет Никита. Но, видимо, его тоже кто-то предупредил о микрофоне.

– Да, она у нас отличный специалист.

– А у тебя как дела?

– Нормативы закрыла, жду окончания программы. Баллов на высшую категорию хватает. А еще…

В этот момент я положила руку рядом с папиной. На перфорированную часть стола. Улыбнулась. И опустила глаза на живот.

– Я набрала вес.

Глаза отца засияли. Я испугалась, что он встанет с места и бросится обнимать меня. Но он сдержался. Спортивная закалка дала о себе знать.

– Это хорошо, дочка, – старался подобрать слова будущий дедушка. – В здоровом теле – здоровый дух, так ведь?

В этот момент прозвучал сигнал об окончании встречи. Мы обменялись радостными кивками и разошлись каждый к своей двери. На душе было тепло и радостно. Впереди ждал мой последний День комсомола и еще три прекрасных месяца, когда можно пить газировку с сиропом и ни о чем не тревожиться.

Я записалась на дежурства по столовой, чтобы хоть как-то оправдать источник своей полноты, и продолжила трудиться у Марины в мастерской.

Не то чтобы мне всё это было нужно. Но, как говорила Константа, «важнейшим принципом работы ВЛКСМ является инициатива и самодеятельность всех его членов». Поэтому я решила поиграть в ударника труда хоть напоследок. Да и моя любимая подруга обещала мне платье. Не то чтобы я завидовала, что у нее есть дело, которым она так горит. Но да, мне было обидно. Зато у них с Виталиком не ожидается пополнения. Мне теперь все эти хобби не нужны, я их переросла. Так же стремительно, как переросла свое платье.

– Ничего не понимаю, – Марина нахмурилась, прикладывая выкройку.

– Может, ты перепутала со своей?

– Нет, я точно помню, это на тебя была. Вот мерки.

– Ну, значит, ты слишком в меня поверила. Добавляй сразу сантиметров двадцать.

– Да ты что, тут два-три надо.

– Пусть будет свободным, папа сказал, в городе сейчас так носят.

– Странно, мои предки мне ничего об этом не сказали. Тогда я и свое переделаю.

– Не надо!

– Ты чего?

Думай, Кира, думай.

– Я имела в виду, что тебе не надо на размер больше. У тебя же фигура песочные часы! А с такой – обязательно нужно талию подчеркивать.

– Это ты права.

Маринка засияла, и еще несколько дней, проходя мимо зеркала, стягивала на спине футболку, чтобы убедиться, что она выглядит так же. В отличие от моей талии, ее была на месте.

На День комсомола нас сначала построили на площади для награждения. Маринке дали диплом за вклад в культурообразующую промышленность. Вот ведь завернули! Мне тоже полагался, я ведь ей помогала. Но сказали, что что-то не подписали, не распечатали и что если я подожду… Однако я ждать не стала. На улице было, мягко говоря, свежо. И хотелось пообедать раньше, чем освободится вторая смена.

Во второй половине дня всех собрали в Доме культуры на просмотр речи Владимира Ильича Ленина, с которой он выступал на III Всероссийском съезде комсомола. Более ста лет назад. Суть была в том, что молодежь должна учиться коммунизму. И что без работы его быть не может. И что миллионы юношей и девушек не становятся коммунистами, просто выйдя из возраста комсомольцев. В целом я была согласна с этими тезисами. Но памятуя, что мой брат Никита уже работает на благо общества, а комсомольцем он стал только в этом году, появлялись сомнения в категоричности мышлений нашего Вождя.

Я вспомнила один из многочисленных разговоров с Мишей между этажами. Мы ведь еще тогда говорили о том, что любовь к Владимиру ИИльичу и к его основателю и убеждение в их правоте – совсем разные вещи. Точнее, Миша говорил. А я назвала его дураком. Кстати, где Миша? Я не видела его в резиденции. Что, если он всё-таки довыделывался и попал в ИП? А хорошо, если бы в первое. В поселение к Женьке.

– Как я и говорила, двадцать девять лет, исторический возраст выхода из комсомола, – Константа в прямом эфире продолжала речь, которую я давно перестала слушать.

– Но надо уметь учитывать момент! – вступил в диалог голографический Владимир ИИльич.

И вот это уже напрягло.

– Совершенно верно! – продолжила Константа, заручившись поддержкой. – Как вы помните, каждые пять лет мы повышаем возраст молодежи. И 2030 год не должен стать исключением. Конечно, в первую очередь мы учтем ваше мнение. Но вы должны понимать: в городе трудятся ваши родители. Вы хотите снизить им пенсии, заняв их рабочие места за год до вручения медалей ветеранам труда? Вам не терпится приступить к выполнению рабочих обязанностей. Но ваша польза состоит в том, чтобы быть резервом, а не авангардом. Вы должны быть готовы всегда. Вы должны встать в строй тогда, когда это будет нужно. И мы верим в вас.

– Именно молодежи предстоит настоящая задача создания коммунистического общества. Но помните, жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. И сейчас общество говорит вам: совершенствуйтесь.

– Мы проведем голосование в День студента. В день, когда решится, готовы ли вы учиться еще один год, посвятив себя служению общему делу. Юноши, девушки, поздравляем вас с Днем комсомола. Возможно, вы станете первыми в истории комсомольцами в возрасте тридцати лет! В 2030 году, видите, как это символично? Гордитесь, товарищи.

– Коммунизм есть высшая ступень развития социализма, когда люди работают из сознания необходимости работать на общую пользу, – сразу же дополнил Владимир ИИльич, прежде чем экран погас.

Последнюю фразу даже я знала наизусть. Она дублировалась всюду: над стендами со списками распределения по специальностям, на подносах в столовой и даже на зеркалах в ванных комнатах.

Ребята прокричали ее хором. Подхватила и я. И лишь выходя на крыльцо, осознала, что это значит.

Когда резиденты проголосуют за, я потеряю всё.

Ноги подкосились, и я полетела с лестницы.

Вера Аркадьевна даже не стала ругать меня за неосторожность. Лишь прощупала живот и предложила отлежаться в лазарете, пока синяки не станут хотя бы коричневыми.

На этот раз я не была в карантинной зоне, так что меня можно было посещать. И совсем с другой стороны открылась для меня Марина. Вечно занятая, бегающая в своей мастерской, словно ужаленная, она теперь три раза в день по пути из столовой заходила ко мне. Приносила фрукты, держала за руку. Рассказывала новости нашего городка. А я не слушала.

Мне казалось, если я хорошенько усну, то проснусь в реальности, где 25 января ничего не произойдет. Отметим День студента в общежитиях, с шутками и песнями. А 26 января я соберу вещи и спокойно выйду за территорию. Там меня встретит папа, и у него будет мисочка с фруктовым салатом по случаю моего дня рождения. А весной у нас с Марком родится мальчик. Почему-то обязательно мальчик. Я точно знаю.

Но каждый раз я просыпалась и видела Марину с апельсинами, которые, хоть и не встретишь дома, в городе, я всё равно невзлюбила. Может, из-за того, что после чистки рыжие кусочки кожуры остаются под ногтями, а может, дело вообще не в них.

Вера Аркадьевна начала давать мне пустырник. Когда-то она ворчала, что во время беременности лучше не принимать ничего постороннего. Но теперь передумала. А мне всё равно. Дает – значит надо.

Однажды она в очередной раз зашла в палату. Я развернулась, готовая к вечернему уколу с витаминами, но она провела по одеялу рукой и не стала его поднимать.

– Кира, Чебурашка ты моя.

– Тетя Вера?

Я уже забыла, что так ее называла, и это обращение показалось мне каким-то детским, неповоротливым, вольнолюбивым.

– Тетя Вера, – вновь просмаковала я, увидев, что она улыбнулась.

– Ты можешь больше не падать?

– Попробую.

– Нам надо сделать всё, чтобы этот ребенок родился, и желательно по ту сторону. Если тебе будет нужна какая-то моя помощь…

– Спасибо.

Я бы сказала больше, но к горлу подступил ком. Впервые с отъезда Марка я почувствовала, что я тут не одна. Нет, конечно, у меня есть подруга. Но как я могу называть наше общение дружбой, если не могу доверить ей главную тайну.

Через неделю меня выпустили. Но не в комнату к девчонкам. Я пожаловалась Марине, что мне тяжело дается жить с юными соседками, и она встретила меня на улице с ключами.

– Тебе.

– Что это?

– Квартира.

– Но откуда? Почему?

– Виталик дал. Говорит, резидентка выпустилась, а новые досрочные заедут только…

– Да помню я, когда вы заезжаете. Лично провожала.

– Ну да. В общем, за неделю до дня рождения надо будет съехать. Но это лучше, чем еще три месяца жить в тесноте. А там, может, и еще кто выпустится.

– Например, я.

– Ты о чем? В больнице стирают память? Не слышала о новом повышении возраста?

– Мне надо домой.

– Всем надо.

– Ты не понимаешь.

– Ну куда мне!

Вообще, я еще в больнице думала о том, что у нее есть своя квартира и мы прекрасно бы ужились там вместе. Это было одно из условий нашей детской дружбы: если одна из нас получит жилье, там поселятся все. Но сейчас, когда она снова заговорила о Виталике, я смекнула, почему им было проще найти мне отдельную квартиру, чем поселить меня к Маринке. Да, моя подруга та еще заноза, сейчас мне меньше всего нужно вписываться в ее любовный роман с кадровиком! К слову, Маринка может сболтнуть Виталику лишнего, надо бы не проболтаться ей о своем положении. Если кто-то посторонний узнает – мне крышка.

– Будь осторожна, когда пойдешь туда впервые.

– Почему?

– Квартира в корпусе Е.

– Напротив муравейника?

– Ага. Виталик говорит, нули безобидные. Но сама знаешь, их родители…

– Совершили ошибку!

– Ты чего вскипела? Между прочим, они нарушили закон.

– А мы ничего не нарушаем?

– Нет, – отчетливо громко произнесла Марина, посмотрев на меня испуганными глазами.

Хоть нули и носят ту же форму, эти ребята совсем не похожи на нас. Они никогда не видели своих родителей, которых держат в отдельном секторе. Если верить слухам, там даже хуже, чем в исправительном поселении. И даже хуже, чем в санатории. Из ИП можно вернуться через отведенный срок. Из санатория вернуться нельзя, но рассказывали, что там вполне приемлемые условия. А вот о неблагонадежных запрещено говорить. Я помню, у нас во дворе жила семья: тетя Тамара, дядя Гена и Сима. Еще до отправления в резиденцию, в одиннадцатом классе, Сима встречалась с сыном дяди Саши – Костей. Я видела, как эта парочка часто пропадала в гараже, пока родители горланили песни снаружи. В общем, через несколько месяцев после отъезда дочери дяде Гене и тете Тамаре пришли новые документы. Оказалось, Сима за это время родила. Теперь у наших соседей в графе «Дети» красовался прочерк. Сима не вернулась, Костя продолжил учиться. Мальчикам проще, если не попались сами. Неблагонадежных забывали, скрывали, а их детей – нулей – содержали под особым контролем в интернатах.

Зато теперь нули среди нас. Озлобленные, растерянные. Они никогда не попадали в резиденцию досрочно, успеваемость была ниже среднего. Приезжая в общем потоке, размещались в муравейнике, в комнатах по одному человеку. Но туалет был один на этаж. Вопреки расселению, нули по привычке держались стаями. Ребята рассказывали, что до резиденции они могли жить по шестнадцать, а то и по двадцать человек в комнате. Их легко отличить от нас: первыми ломятся в столовую, а едят так, словно эту еду у них заберут.

– Я предложила одной нулевой девушке стать моей моделью, – делилась Марина, когда мы только открыли студию.

– И как?

– Она оскорбилась.

– Странно. У тебя же классные коллекции.

– Дело не в этом. Ее напугало, что она будет носить одежду, отличную от той, что носит коллектив.

Мы какое-то время помолчали.

– Думаешь, нули могут стать полноценными гражданами?

– Вряд ли. Мы с тобой, Кир, приедем. А там наша семья, своя комната…

– У кого как.

– Ну в любом случае нам есть куда ехать. А они?

– Им ничего не выдадут?

– Ну такую же койку, как здесь. Но они не видели город. Жили в своем поселении номер ноль. Как им дальше-то?

– Вообще, мне кажется несправедливым. У них же дедушки и бабушки. И родители, ставшие совершеннолетними.

– Остановись.

Маринка посмотрела на видеокамеру в углу комнаты.

Всем известно: в городе живут те, у кого всё хорошо. У кого замечательно – в элитных районах. У кого нормально – в таких, как мой. А вот больные, неблагонадежные, изъятые у неблагонадежных, исправляемые и преступники – все жили в отдельных поселениях. К последним вопросов нет. Но мы, подростки, тоже содержимся в отдельном. Что с нами не так? Мы представляем какую-то опасность? За что нас забирают из дома, окружают забором?

Не знаю, о чем тогда думала Маринка, но ее лицо тоже выглядело обеспокоенно.

Теперь обеспокоенно выгляжу я.

Квартира, которая мне досталась, была похожа на ту, где жил Марк. Те же предметы мебели, но расставлены иначе. Мне бы хотелось всё передвинуть, но тетя Вера строго-настрого запретила любые нагрузки. Может, выкидыш мог бы стать решением. Но, кто знает, смогу ли я провернуть это без медицинской помощи. А если подключатся врачи, аннулирования мне в любом случае не избежать.

Больше всего мне хотелось занавесить окно. Ведь из него как раз открывался вид на муравейник – место, где будет жить и учиться мой ребенок, если я что-нибудь не придумаю.

– Кира! Открой! Кира! Ты спишь там, что ли!

Девять тридцать. Какого лешего!

– Кира, привет. К тебе дежурная приходила, мы сказали, что ты на пробежке.

Точно. Я же официально живу в общежитии. Ха-ха, на пробежке. Как иронично!

– У тебя встреча в одиннадцать. Дежурная специально к тебе первой пришла, говорит, ты в тот раз ее чуть не испепелила взглядом.

– Спасибо тебе, э…

– Алина.

– Да, извини.

– Ничего. Я бы тебя тоже не запомнила, не будь ты выпускницей. Хотя теперь ты еще на год с нами, да?

Вот поколение!

– Нет.

– Знаешь, если тебе это как-то поможет, я проголосую против повышения возраста. Сама понимаешь, у меня дома условия куда приятнее, чем в этой конуре. Мне этот лишний год тут вообще не сдался.

О чем она? Нельзя так много информации с утра. А! Голосование. Что, если все представители элитных районов проголосуют в мою пользу?

– Алиса! Ты гений.

– Алина. Я передумала. Если я и проголосую против, то ты будешь ни при чем.

Ну и пожалуйста. Главное, результат. Мне нужны все взбалмошные Галины, Альбины и Марины этой резиденции. Но сначала увижусь с папой.

– Мама?

– Здравствуй, дочка.

Смотрит на мой живот. Ну отец.

– Давно знаешь?

– Андрей сияет, как пряжка ремня на его форме в дни приезда руководства.

Смеюсь. Мама тоже. Я рада, что атмосфера немного разрядилась. Но мне всё еще странно, что она пришла.

– Ты злишься за спектакль?

– Не начинай, ладно. Все совершают ошибки. В конце концов, сейчас ты бросила эту придурь?

– Расскажи о Никите.

Мне не хотелось говорить о том, что, вернувшись из резиденции, я первым делом пойду в школу, к Ольге Николаевне. Что попрошусь быть ее помощником. Да, у нее за это время характер может стать еще тяжелее. Но это единственный человек, кого, кроме Марка и семьи, я мечтаю снова увидеть. А, ну Женю еще. Если она еще помнит обо мне.

Мама легко переключилась и почти всю встречу рассказывала об успехах моего брата. И лишь когда голос Константы оповестил, что осталось пять минут, будто бы вздрогнула. Она явно пришла не за этим, но откладывала разговор. Но теперь прижала ладонь к перфорированной части стола.

– Я видела Марка. Он просил передать, что у него есть план. Сказал, что это связано с телевещанием.

– У меня тоже есть несколько идей, – соврала я.

– Дочь.

Мама внезапно изменилась в лице. За эту минуту она свободной рукой шесть раз поправила сережку, дважды прокрутила на руке браслет и теперь зажала перфорацию обеими руками, отведя глаза в сторону.

– Тетю Асю аннулировали. Театр был ни при чем.

Она подняла руки со стола. Мамины ладони побелели и были сплошь в мелких горошинах. Из зала свиданий мы уходили в слезах. Каждый в свою дверь.

25 ноября. Осталось два месяца. Все мои переговоры с девочками и мальчиками элитных кварталов заканчиваются крахом. Та Алина (да, теперь я запомнила ее имя) оказалась редчайшим экземпляром щедрости.

– А ты мне что?

– Я ничего, мы ведь все уедем на год раньше.

– Этого мало.

– Не представляешь, насколько это много.

Ребята разводили руками и уходили. Я пыталась завести разговор о том, как же тут всё надоело. Но в местах под видеовзором Владимира ИИльича никто меня не поддерживал. И тогда тетя Вера посоветовала мне центральную площадь.

– Да вы шутите!

– Знаешь, там, где автомат с газировкой, нет ни одной камеры. Я однажды пропуск куда-то дела и обратилась в охрану, чтобы посмотреть по камерам. И представь, нигде ни одного устройства.

– Нашли?

– Ну раз я до сих пор здесь работаю…

– И где же он был?

– В клумбе с капустой.

Мне безумно хотелось пошутить, что в капусте обычно находят детей, но я старалась вообще не упоминать такие темы. С тетей Верой мы виделись, когда я заходила на плановый осмотр. Я бы, может, и реже с ней общалась, но она единственная, кто знал о моем положении.

– Что ты тут делаешь?

Маринка застала меня греющей руки у уличной батареи, установленной по периметру выключенного фонтана, как раз на центральной площади.

– Она просила нас проголосовать против продления резиденции, – недовольно фыркнули две девочки, с которыми я разговаривала.

– Это смешно!

– Вот и мы так сказали, – и с этими словами девочки, ополоснув стакан после газировки, направились по своим делам.

– Кира?

– Что?

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

Я ничего не хотела ей говорить. Я целую неделю проторчала тут. И напрасно.

– Зачем ты собираешь голоса? Ты даже не посоветовалась со мной.

– Я надеялась, что ты и так меня поддержишь.

– И почему же?

Если честно, я уже была близка к тому, чтобы рассказать ей правду. Но точно не здесь. Точно не сейчас. Попробуем что-то более безобидное. Вдруг согласится?

– Ты с Виталиком видишься каждый день, – начала я, – А мы не виделись с Марком уже три месяца.

– Да, так бывает.

– Но ты же понимаешь, что в лучшем случае мы встретимся еще через два. А в худшем – через год.

– Неприятно. Но вы уже расставались на такой срок. Ничего.

– Сейчас дело в другом.

– И в чем?

Нет, она нарывается. Но я не скажу. Тем более раз она спрашивает таким тоном.

– Сейчас мы уже взрослые.

– Вот именно. И можем потерпеть.

– Поможешь?

– Нет.

– Почему?

– Вот это да! Ты решила спросить!

– Тебе есть что сказать?

На самом деле мне не то чтобы интересно. В моем случае даже самая душещипательная история не повлияет на смену решения. Но, может, выслушав, я смогу ее переубедить.

– У меня дизайнерская студия. И я подала прошение, чтобы перевести ее в статус ателье. В первую очередь я хочу поставлять одежду в резиденции, вместо этих скучных серых костюмов.

– Так замечательно. Делай это в городе.

– Ты спросила? Вот и слушай. Мне поставили условие: пошить четыре коллекции – по одной на каждый сезон.

– Пока всё звучит хорошо.

– Да, кроме того, что коллекции нужно кому-то шить, а в городе без зарплаты никто не согласится мне помогать. Мне нельзя этой весной уезжать! Может, ты помнишь, мой день рождения в мае.

Конечно, помню! Это ведь тот день рождения, который мы в последний раз, будучи дома, не отметили. Марина тогда уже свинтила в резиденцию, а я разрывалась между театром и семьей. Ах, как же я скучаю по театру! И только Женя была рядом. Славный месяц.

– Поэтому, – не обращая на меня внимания, продолжала Марина, – мне этот год нужен как никому другому. И если ты моя подруга, ты прекратишь портить мне жизнь, играя на чужом поле.

– Я не играю против тебя. Как ты можешь называть это игрой?!

Я борюсь за свою жизнь. Ты-то не рискуешь попасть в число неблагонадежных! Не для того я потратила всё свое детство на этот дурацкий рейтинг. И не для того прочитала уже несколько десятков книг по родительству, чтобы ребенок рос в интернате!

Ничего этого я, конечно, не сказала.

Зато Марину было не остановить.

– Помнишь, ты говорила, что в резиденции для тебя время остановилось? Что ты не изменилась за десять лет. Я думаю, так и есть. Знаешь, мне сейчас так же погано, как тогда, на пороге Дома творчества. Тогда тебе было совершенно всё равно, что я чувствую и зачем я так рвусь в резиденцию. Ты же так сюда хотела! Чего ж передумала? Надоело? И что теперь? Все снова должны играть по твоим правилам? Ты всегда думаешь только о себе.

– Это не так.

Отец учил меня холодно реагировать на обиды. Ольга Николаевна учила меня держать эмоции под контролем. Не научилась я. Злоба душила меня, а нос предательски забился, не давая перехватить дыхание. Я бежала прочь со всех ног, чтобы не проболтаться.

Я думаю о своем ребенке. О своем ребенке думаю, ты понимаешь или нет?

Ничего ты, Марина, не понимаешь.

И мама моя ничего не понимает. Теперь я знаю, зачем она приходила. Нет, отнюдь не поделиться со мной успехами брата. И не отчитать за занятия театром. Мама приходила попрощаться.

Ноги привели меня к медсанчасти. Я вошла внутрь в надежде, что меня утешат. Что-то еще посоветуют. Или, по крайней мере, дадут спокойно отсидеться, без посторонних глаз. Но в дежурном помещении меня встретила табличка: «Врача нет на месте. При острой необходимости звонить дежурному на короткий номер: 03».

Первые две цифры традиционно принадлежали медикам, а дальше умная система должна была сама перенаправить куда следует

– Алло, здравствуйте. Можно Веру Аркадьевну? – всхлипывая, выдавила из себя я.

– Она взяла больничный. Вы из «Буревестника»? Что у вас случилось?

Голос на том конце провода ничем не мог мне помочь, так что я положила трубку. К слову, когда я дошла до своей квартиры, стало немного легче. Но не настолько, чтобы снова ринуться в бой. Пока проголосовать против согласились лишь пятнадцать человек. А мне надо было как минимум полторы тысячи.

Золотое правило в кабинете физики гласило: «Если не знаешь, что делать, – ничего не делай». Оно касалось работы с оборудованием, но сейчас подходило мне в целом. Шли дни. Я ждала хоть каких-то изменений. Лежала на кровати, смотрела в окно. Фоном бормотал телевизор. Наши новости были больше похожи на рекламу или на отчет руководству. Смотрите, секция такая-то набирает вот таких-то. А эти-то научились вот такому-то. А еще вот тут собираются перевыполнить норму, которую в прошлый раз перевыполнили вот те, и уже десять лет этот рекорд никто не побил.

Смотреть было приторно. Слушать – не легче. Но создавалось ощущение, что я чем-то занята. Что держу руку на пульсе. И что люди снаружи, слыша звук телешоу, лишний раз не будут стучаться.

Хотя три раза в день дверной звонок всё-таки срабатывал. Вера Аркадьевна откуда-то узнала, что я скрываюсь в комнате. И уже неделю кто-то по ее просьбе приносил мне еду. Я ни разу не видела, кто это. Сначала мне было просто всё равно. А через несколько дней любопытство взяло верх: я старалась как можно скорее открыть дверь, услышав шаги. Но на лестничной площадке каждый раз уже никого не было. Моя неповоротливость полностью уничтожила сноровку, наработанную годами тренировок.

В один из вечеров я услышала за дверью шум. Несколько милиционеров стучались в комнату на другом конце коридора. Открыл какой-то парень.

– Что-то случилось?

– Гражданка Матвеева тут проживает?

– Это я.

Из глубины комнаты раздался тонюсенький высокий голос.

– Ксюша, я разберусь, – вступился парень.

Но было поздно.

В дверном проеме появился живот, а затем и девушка с милым округлым личиком.

– Замечательно! – воскликнул один из милиционеров.

– Иваныч, мог ли ты подумать, что такой улов?

– А говорили, просто отсидка от собраний!

– Да, живем. Нужно ли вам зачитать цитаты из речи Константы? Да, те самые, где говорится о том, что взращивать новую ячейку общества могут только выпустившиеся из резиденции единицы?

– Нет, спасибо.

– Сколько до совершеннолетия?

– Три года.

– Чудесно! Значит, через три года рожать планируете?

– Нет, – прошептала Ксюша.

– Ну тогда сами всё понимаете, приглашаем проехать с нами.

Ксюша бросилась в объятия парня и заплакала. Горе-папаша стоял с каменным лицом и лишь приговаривал:

– Ничего, малышка. Ничего.

Я в ужасе замерла у дверного глазка.

Через несколько минут они показались снова. Сдали документы. Завели руки за спину. Я слышала, как защелкнулись металлические замки.

Парня вел служитель порядка, который был покрупнее. Девушку – тот самый Иваныч. Парень шел спокойно. Он догадывался, что однажды за ними придут. Девушка всхлипывала. Наверное, на что-то надеялась.

Я осталась у глазка и слушала их шаги, пока они не смолкли этажом ниже. Да и зачем было смотреть дальше. Всё и без того ясно.

Мне конец.

Пока живота не видно. Но когда он появится, я не смогу скрываться. Тайное станет явным. Вопрос пары месяцев. Тех самых, через которые я должна была оказаться за забором.

Мне подвернулась какая-то незаконченная Маринкина выкройка, завалявшаяся в портфеле. Взяв с письменного стола карандаш, я перевернула миллиметровую бумагу и на чистой стороне начала письмо, которое тетя Вера однажды передаст моей семье. Можно было бы взять обычный лист, но кто знает, насколько строга охрана. А ведь обещала, что перестану врать.

Ты предатель, Марк! Я ожидала чего угодно, но не того, что мой любимый человек, мой парень, мой (если бы не эта реформа) будущий муж будет заниматься пропагандой!

Злости моей не было предела.

А я его еще выгораживала в письме. Обойдется!

Я полезла в вещмешок, чтобы стереть все упоминания этого… этого… да ну его! Выложила воду, кофту, фонарик. Письмо оказалось в самом низу. И чем я думала, когда собиралась? Что приду в медпункт и всё это начну выкладывать на глазах у Веры Аркадьевны? И она ничего не заподозрит? Да, отлично. Кажется, я лишилась последних капель здравого смысла. Возможно, мой мозг просто перешел сыну. Как там это устроено, кто его знает.

За это время в передаче перечислили имена семей, которые снялись в первом выпуске. Марк был за кадром. И хорошо, я меньше всего хотела бы сейчас видеть его торжествующие глаза. Моей фамилии не прозвучало. Я сначала огорчилась. Действительно, зачем мне сейчас слышать от своей семьи слова поддержки?

Но потом я услышала, что говорят герои этой передачи.

– Дорогая Анюта, мы с папой так рады, что ты еще на год останешься в резиденции! У тебя появилась уникальная возможность доделать все начатые проекты не спеша. В наше время мы в твоем возрасте уже были в городе. Работали, заводили семью. А ты – золотой резерв. Как это почетно, милая!

Или вот еще.

– Федор, я знаю, что ты обиделся на меня за то, что я продал твой велосипед. Но сейчас ты уже взрослый. Потрать этот год на то, чтобы освоить как можно больше навыков. Придет время, и мы обязательно соберем тебе новый велосипед. Сами.

– Эллинка, внучка. Я видела тебя по телевизору, когда показывали прошлое голосование за продление срока в резиденции. Сейчас уже не смогу разглядеть, зрение совсем плохое стало. Но знай, ты нужна своей стране. А я подожду. Что мне. Кроме тебя у меня никого не осталось. Увидимся через год, ничего. Ничего.

Последняя бабуля еле говорила и смотрела куда-то мимо объектива. Видимо, на Марка. Все родственники, один за другим, произносили речь в поддержку реформы. Нет бы хоть один сказал: «Я против!» Но куда там! Центральный канал.

Одно порадовало: я снова увидела родные улицы, любимые места. Марк, как назло, снимал этих людей там, где мы гуляли в детстве. Словно хотел сделать еще больнее.

Я оглянулась. Все вещи были разбросаны по комнате. Собирать мешок прямо сейчас сил не осталось. Стерев из письма все упоминания о Марке, я направилась в медкабинет. Но сначала на завтрак. Перед смертью не надышишься, говорят. Ну хоть наемся. Отдам письмо, соберу мешок. И в путь.

Внизу меня встретила Марта. Лицо ее было испуганное, а сама она дрожала.

– Кира, привет. Можно с тобой?

– Что-то случилось?

– Мне объявили темную за то, что я не поделилась едой. Ребята из окна видели.

– Чем это грозит?

– В корпус не пустят, пока не отработаю.

– Это как?

– Неделю всю еду забирает община.

– Так нельзя. Неужели Владимир ИИльич это позволит?

– Он не видит.

– Так всюду камеры!

– И что?

И тут я задумалась. Действительно, камеры есть. Но чтобы ИИльич проанализировал информацию, нужно чтобы кто-то сделал соответствующий запрос. А кто будет разбираться с тем, что у девочки из резиденции забирают еду? Константа? Смешно.

Вот почему наши нарушения всё это время оставались безнаказанными. Владимир ИИльич всё видит, но без нужной инструкции никак не может повлиять!

– Марта, хочешь, я помогу тебе с жильем?

– А ты?

– А у меня два места жительства.

– Вот это у вас, обычных, условия!

– Я тоже так подумала, это будет честно, если я поделюсь.

Марта благодарно кивнула. Ближайшие несколько месяцев мне предстоит тяжелая битва за счастье своего ребенка. Но почему бы напоследок не помочь этому?

Мы дошли до столовой, и Марта поспешно встала в очередь со своей стаей. Едва набрав поднос еды, она вылетела из здания, оставив всё на общем столе. Я вынесла ей бутерброд и яблоко. Да, мне бы они пригодились в дороге. Но, может, за этот поступок Владимир ИИльич закроет глаза еще на какое-нибудь мое нарушение? Константа всегда говорила, что он – самый справедливый правитель. И, хоть они и портят мою жизнь своими законами, я верю ей. С другой стороны, повышение возраста всегда проходит в год, кратный пяти. 2030-й не мог стать исключением. Но почему нельзя было подождать месяц-другой?

– Спасибо. Спасибо тебе огромное.

– Ешь. И никому не показывай. Я не для того лишилась бутерброда, чтобы его у тебя отобрали.

Марта что-то еще ответила, но мои мысли уже были заняты встречей с тетей Верой, поиском дыры в заборе и предстоящим побегом.

– Кира? Кира? Ты меня слышишь?

– А?

– Что насчет жилья, ты говорила…

– Ну да, ну да. Встретимся у моего подъезда через час. А лучше зайди внутрь, на третий этаж. На улице холодно.

– Я заметила, – вытерла нос Марта.

– Ага.

Последнюю фразу я сказала уже на бегу, не знаю, услышала ли она. Не важно.

Медицинский блок был уже открыт. Но в зале выстроилась очередь. Декабрь не самый приятный месяц. И хоть простужаться считалось зазорным, мы все предпочитали получить таблетку разово, чем укатить в санаторий.

Вот интересно, как тете Асе удалось оказаться в санатории, если за рождение ребенка вне квоты путь один – в поселение для неблагонадежных. Темная история, но ее опыт мне бы не помешал. Если нужно изобразить сумасшествие, или заболеть до 40 градусов, или об стену приложиться… я в целом готова. Может, за «санаторными» детьми ухаживают лучше. Да и мне в палате приятнее будет встретить старость, чем в камере.

– Она там совсем одна, а я… А я, как дура, хожу на танцы да играю в настольный теннис!

Рыдания разносились из кабинета Веры Аркадьевны. Через несколько минут оттуда вышла девочка из моего набора. Ее сразу обступили подружки.

– Тихо, всё хорошо. Она жива, ждет тебя. Пей, что это тебе дали?

Ну деревня, это корвалол. Узнаю его из тысячи. Любимая мамина приправа к домашним ссорам. Сначала крик, потом 30 капель.

Девочки продолжали утешать жертву истерики. Я сперва злилась, но пока очередь тянулась не шибко быстро, стала вслушиваться в их разговор.

– Бабушка меня одна растила, мама с папой, они на производстве, они… их…

Снова слезы.

– И вот теперь она может ослепнуть в любой момент. И меня даже не будет рядом!

– Может… Может, тебя отпустят? Ну если ты объяснишь всё.

– А что, если ее заберут в санаторий из-за зрения? А что, если она под машину попадет? Я хочу домой, к бабушке!

– Знаешь, а давай попробуем против реформы проголосовать? Я вот тебя послушала, у меня там тоже дед болеет. Представить боюсь, что не увижу его больше.

– А ведь да, – подхватила еще одна девочка. – Мы же никогда не голосовали против, за всю историю не было такого. Что, если тех, кто проголосует, выпустят?

По коридору раздались оживленные перешептывания. У меня аж голова разболелась, настолько я напряженно вслушивалась в чужие голоса.

– Кира! Кира Самохвалова! Ты посидеть пришла? Или всё-таки зайдешь? Вроде как твоя очередь.

Ну, тетя Вера! Неужели вы не можете подождать, пока я дослушаю разговор?

– Да, иду! – отозвалась я.

За моей спиной предусмотрительно закрылась смотровая, и тихо, чтобы никто не слышал, Вера Аркадьевна вправила дверной крючок в петлю.

– Что-то с ребенком?

Поймав обеспокоенный взгляд, я обнаружила, что впервые за долгое время целых несколько минут не думала о своей беременности.

– Нет, я просто принесла письмо.

– Издеваешься? У меня очередь до крыльца в соседнюю резиденцию! А ты письма носишь.

Обидно.

– Это прощальное. Моей семье.

– Что надумала?

– Да нет, ничего.

– Врешь.

– Вру.

– Мне следует беспокоиться?

– Я хочу сбежать.

И почему я не могу держать язык за зубами.

– Да ты с ума сошла! – не своим голосом закричала тетя Вера, но, одумавшись, добавила, нарочно громко, глядя на дверь: – Кто же тебе даст таблетки на неделю вперед! Будешь сидеть в очереди как миленькая!

А потом мы перешли на шепот.

– Я не знаю, что мне делать.

– Снимать штаны и бегать. Марк там жизнью рискует, а ты решила всё испортить?

– Чем же он рискует? Устроил пропаганду, еще и народ до слез довел.

– Знаешь, у тебя в школе был неплохой рейтинг. И мне порой кажется, что вы, дорогие мои, в резиденции совсем отвыкаете думать.

Я смотрела на тетю Веру как баран на новые ворота. Вот сейчас пара минут, и мне всё объяснят. Я даже переспрашивать не буду. В этом плане все взрослые одинаковые. Чуть спросишь что-то, на тебя тут же обрушится: «Неужели ты не понимаешь?!»

– Неужели ты не понимаешь? – прозвучало в мою сторону, но намного мягче, чем могло бы. – Ты слышала, что говорила та девочка?

– С корвалолом?

– Да.

– Что хочет голосовать против.

– И?

– И ее подруги тоже.

И тут до меня дошло. Марк – гений. А я в истерике даже не удосужилась проанализировать его действия.

– Знаешь, если такие эфиры будут выходить каждый день…

– У меня все шансы.

– И не только у тебя. Я со своей стороны должна бы подать жалобу. Метод он выбрал не самый гуманный. Подозреваю, к концу недели мой запас успокоительных будет пользоваться спросом больше, чем микстура от кашля.

– Пожалуйста, тетя Вера.

– Я не стала бы рисковать работой даже ради тебя, давай честно. Нет, я не обижаюсь, тебе сейчас не до других. Но, может, помнишь, у меня дочка есть.

– Женя.

И тут я поняла, почему тетя Вера подсказала мне идею с агитацией, всячески меня поддерживала. И почему вообще превратилась из суровой Веры Аркадьевны назад в саму себя. Год в резиденции для нас ничто в сравнении с лишним годом в ИП для Жени.

В сравнении с той аудиторией на нашем курорте отдыхают лишь девочки-припевочки да сыночки-ангелочки. У нас боятся получить прокол, а там наверняка день без прокола прожит впустую. И чем старше становятся эти творцы беспорядка, тем интереснее их досуг. И если одни из ИП рассчитывают вернуться домой, то другие индивидуальной путевкой перенаправляются в места повеселее.

– Тетя Вера!

– Нет, за тебя я тоже переживаю. Вы обе влипли, девочки.

– Как думаете, у Марка получится?

– Нет.

Я опешила от такого ответа. Еще пара секунд, и я бы направилась к шкафу с корвалолом. И плевать, что мне его нельзя.

– У вас обоих должно получиться. Он делает, что может. И я при встрече расскажу ему о результатах. Но с этой стороны должна бороться ты.

– А как же другие резиденции?

– На эту тему я изучила закон. В ИП есть подразделения согласно резиденциям, из которых направлены нарушители. Женя содержится в ИП№ 1, значит, ее код 1/Бур и порядковый номер в алфавитном списке. На нее и на других 1/Бур действуют наши законы. И наши реформы. А голосование за повышение возраста принимает каждый район.

– Тогда я приложу еще больше усилий, спасибо!

– Не может быть больше, чем все. А тебе и так мотивации предостаточно.

За дверью раздались возмущенные выкрики:

– Вера Аркадьевна! Так нечестно! Мы тут на занятия опаздываем!

И я поспешно покинула кабинет.

– Как ты себя чувствуешь? – напоследок уточнила тетя Вера.

– Теперь намного, намного лучше!

– Вы дали ей какое-то другое успокоительное? Нашей подруге ваши капли не помогли!

– Мне дали надежду, – усмехнулась я, и тетя Вера одобрительно кивнула.

– Ты зачем пришла?

– Марин, мне надо с тобой поговорить.

– Опять будешь жаловаться, что судьба несправедлива?

– Нет, скажу тебе правду.

– Ладно.

Я увидела в углу Маринкиной мастерской стопку пустых контейнеров. Знаю, такие не выдают в столовой. Эти защелкиваются, и еда не высыпается. Именно такие были под моей дверью.

Поймав мой взгляд, Маринка накрыла их тканью и пожала плечами.

– Ты тоже мне еду носила, когда я заболела. Это ничего не значит.

– Марин, извини. Я должна была тебе рассказать.

– Что случилось?

Я расстегнула пуховик и подняла футболку, приоткрыв живот.

– Кира! Да ты…

– Да! Тихо!

– И давно?

– Знаю не так давно, а вообще четыре с половиной месяца.

– Вот это да!

– Извини, надо было раньше сказать.

– Погоди, так вот почему твои мерки для платья не сошлись! Я все журналы тогда просмотрела, никто не носит свободную одежду!

– Я боялась тебе признаться, пойми.

– А сейчас что изменилось?

– А сейчас изменилось многое. У меня появился шанс покинуть резиденцию. Появились те, кто проголосует против!

– Ну здорово. Я буду голосовать за.

– Марин, ты правда не поняла?

– Я всё поняла и рада за тебя. Но знаешь, еще со школы мне приходилось постоянно делать что-то для других. Надоело. Я выбираю себя.

– А как же еда под дверью? Я думала, мы помирились.

– Я тоже. Давай забудем об этом. Будем считать, я заботилась о тебе в память о нашей дружбе.

– Ясно. Я поняла тебя.

– Что-то еще? Мне надо работать.

– А мне искать себе новую подругу.

– Удачи, – процедила Марина, не вынимая изо рта английскую булавку.

С утра плюс одна хорошая новость, к середине плюс одна плохая. Неплохо идем.

Погрузившись в мысли, я дошла до дома. И каким же было мое удивление, когда на этаже меня встретила Марта! Она задремала на лестничной клетке, укутавшись в пуховик, и проснулась от моих шагов.

– Кира! Я уж думала, ты не придешь!

– Куда я денусь, я тут живу.

– Ты говорила, у тебя есть место.

Да, и я собираюсь в нем остаться. Кто же думал, что мне не надо будет искать дыру в заборе и прятаться в сырых лесах среди опавших листьев.

Марта смотрела на меня в ожидании указаний.

И я придумала.

– Как ты относишься к соседкам?

– Шутишь? Я нулевая. Я среди них выросла.

– Значит, так, запомни: на нулевую не отзывайся. У тебя такая же одежда, такое же имя и такие же права, как и у всех. Жить будешь в моей комнате, там как раз первогодки. Я ведь правильно поняла, что ты первогодка?

– Ну да. Но я же…

– Вот и отлично. Я тебя представлю девочкам. Скажу, что ты перевелась из другой резиденции. Попробуешь начать новую жизнь?

– Да.

– Я тоже.

– Что? Прости, я не поняла.

Нет, я не буду ничего объяснять. Я имею на это право.

– Говорю, я тоже так думаю. Ты это заслужила.

Переселение Марты прошло хорошо. Никто ничего не заподозрил.

Шоу Марка набирало обороты. Каждый день то один, то другой резидент внезапно начинал скучать по родным, увидев знакомую улицу, услышав родных. Особенно попадали в сердце ролики от бабушек, дедушек, сестер и братьев. Тех, с кем было не увидеться на свиданиях. Мне Марк подготовил сюрприз и в одном из кадров показал Никиту. Правда, я об этом узнала позже от тети Веры. Потому что Никита из пятилетнего малыша превратился в пятнадцатилетнего подростка. В общем, я его не узнала, а пересмотреть в записи было негде.

Я начала вести список «протестующих» и «сомневающихся». Во второй колонке людей было больше. Но многие, узнав, что я хочу записать их фамилию, отказывались мне ее назвать. Так что всё больше строчек было заполнено карикатурно: «девушка с красивыми сережками», «мальчик с робототехники», «высокий кареглазый блондин». В какой-то момент я стала сбиваться и, думаю, записала кого-то дважды, а то и трижды.

Никогда бы не подумала, что стану свидетелем первого в Союзе голосования, на котором люди не поддержат официальное предложение. Однако на то оно и есть, голосование. «Вся власть советам!» – как говорил Владимир Ильич Ленин. Вот мы и посоветовались.

Но пока голосов было недостаточно. Письмо уже лежало у тети Веры. Мне оставалось только ждать.

Мама больше не приходила. Отец тоже, хотя, может, он и хотел. В телепередаче мои родители так и не появились. Правда, тетя Вера сказала, что Марк сам их не звал. Чтобы не услышать при встрече в свой адрес всё, что о нем думают. Да, если бы мой ребенок стал неблагонадежным из-за какого-то щегла с телевидения, я бы нашла для него пару ласковых.

Я ждала и верила, как в песне. Разумеется, продолжала агитацию. Но сроки поджимали. Ходить так, словно я просто потолстела, становилось всё трудней. Я начала подвязывать живот и всё чаще отдыхала у себя. На улице меня от посторонних глаз защищал пуховик, а в помещении я старалась не находиться. В конце концов, всё решится на этой неделе. Если справедливость есть, она случится.

Однако вместо справедливости на мою голову свалилась бесцеремонность.

– Кира! Я…

В понедельник, двадцать первого января, в мою квартиру влетела Марта. Ровно в тот миг, когда я бинтовала живот.

Марта сразу всё поняла. А я не видела смысла оправдываться.

– Кира!

– Да. Вот так выглядят нули за несколько месяцев до рождения.

– Можно потрогать?

Я впервые почувствовала гордость за свое положение.

– Можно.

Марта осторожно прикоснулась к натянувшейся коже, а затем обошла меня со всех сторон.

– Он нас слышит?

– Не знаю.

– Привет, кроха. Я тетя Марта. Ты это, веди себя хорошо.

Странно, я раньше никогда не задумывалась, что мои ровесники в ближайшие годы станут чьими-то родителями, чьими-то дядями и тетями. Пожалуй, настольный теннис, песни под гитару и халаты не по размеру в лабораториях – это то, из чего состоит наше поколение. Но точно не из родительства.

– Когда рожать?

– Середина апреля.

– Можно спрошу?

– Спроси.

– Каково тебе знать, что со дня на день станешь неблагонадежной? Я без осуждения, просто… Это, наверное, страшно.

– Страшно.

Я замотала живот, надела футболку и устроилась на кровати. От долгого стояния спина затекла. Но Марта с ожиданием продолжала на меня смотреть.

– Мне страшно и стыдно перед ребенком, что он будет расти без меня.

– Ты поэтому тогда спросила, как мы живем?

– Да.

– Выжить можно. Но ему было бы лучше с тобой. Мне жаль, что так.

– Я еще надеюсь.

Марта посмотрела на меня с долей сомнения. Всё и так понятно. Вот я. Вот мой живот. Вот стены резиденции. Всё это трактуется не иначе как неблагонадежность.

– У меня день рождения через пять дней.

– Кира… голосование через четыре дня.

– Да, – снова повторила я.

Мы сидели молча целую вечность. В моей голове как гром проносились слова Марты. Четыре дня. Четыре.

– А что, если… Как думаешь, сколько проголосуют против?

– Вот, смотри. Но это так, навскидку.

И я достала списки.

– Ого! Вот это работа! Сколько всего человек в резиденции?

– Не знаю. Около четырех тысяч.

– Так, у тебя тут почти тысяча набирается.

– И этого мало.

– А ты записывала сюда нулей?

– Что? Зачем?

Марта покраснела от злости, но быстро выдохнула.

– Беременным можно быть глупыми. Всё-таки часть твоего мозга сейчас занята другим человеком.

– Так о чем ты?

– Мы такие же, как и вы. И можем голосовать.

– А в чем ваш интерес?

– Ну хоть нас тут и обучают… И вкусно кормят… В городе нам предоставят отдельные комнаты. Тоже в общежитии, но у каждого наконец появятся свои четыре стены. А еще… Можно я расскажу им про тебя?

– Ты шутишь? Узнает кто-то один – узнают все! Меня арестуют!

– А так-то, конечно, всё просто подумают, что ты ограбила склад продовольствия! За это, кстати, тоже арестовать могут.

Справедливо. Глядя на таких, как Марта, мне кажется, что они так молоды, что они совсем не знают жизни. А ведь я, когда приезжала в резиденцию, тоже была восемнадцатилетней. И иногда мне кажется, в те годы я была смелее и смышленее, чем сейчас. Теперь перед моими глазами сидит такая же юная Кира, которую еще не сломила рутина. И в отличие от меня она ничего не боится. Правда, ей и терять нечего.

– Что ты предлагаешь?

– Если ребята узнают, что их голос спасет как минимум одного ребенка от участи нулей, они проголосуют. А что, если ты не одна такая прячешься? Ты хоть понимаешь, насколько это важно, рассказать о своей беде?

Вера Аркадьевна велела мне молчать. Но разве она не совершала ошибок? Разве не из-за ее просчета Женя сейчас в исправительном поселении?

– Действуй!

– А ты не высовывайся лишний раз! Кроха, тетя Марта позаботится о тебе. Давай договоримся, когда я выпущусь, нарисуешь мне открытку!

Мама дорогая! Правда ведь. Когда Марта выпустится, моему ребенку будет уже девять. И сейчас его судьбу решает папа, который находится за сотни километров, и эта хрупкая девочка, выросшая без семьи. Хоть бы ей хватило обиды и отваги, чтобы убедить остальных!

Тем временем зима словно бы вспомнила, что у нее тоже план не выполнен. Огромные хлопья снега обрушились на резиденцию. За окном стремительно стемнело, и в окнах стали загораться огни. Я пересела на деревянный стул, поближе к батарее. Положила голову на подоконник: было так сладко наблюдать за прохожими, которые, прячась в капюшоны, стремительно скрывались в свои временные укрытия. В лачужки, которые через несколько лет заселят другие ребята. Они будут носить ту же серую форму (если Марина не сошьет новую), будут верить в лучшее и по вечерам, так же как я, сидеть у батареи. Чудовищный безликий дом через дорогу с каждой секундой становился на один, а то и два квадратика светлее. И тут мне представилось, что каждый новый огонек – это шестнадцать новых голосов в поддержку меня. Погружаясь в сон, я продолжала вести учет. Сто сорок четыре, сто шестьдесят, сто семьдесят шесть…

Наступил день голосования. С утра из всех репродукторов разносилась бодрая музыка. Сугробы сияли в лучах фонарей, но кромешная темнота лишь немного отступала.

Я достала с полки последнюю чистую футболку. Можно было, конечно, застирать одежду с вечера, но зачем. Завтра утром я отправлюсь или в город, или в отделение милиции. Тянуть незачем.

«Раз-два, туфли надень-ка!» – раздавалось с улицы. Нам специально включили подборку песен из прошлого столетия. Тогда народ героически сражался в Великой Отечественной войне. А затем, когда в 1964 году встал вопрос о том, что Юрий Алексеевич Гагарин, величайший человек того времени, не может занять руководящую должность, потому что с момента вступления в ЦК должно пройти какое-то время до назначения, народ вопреки рабочему дню вышел на улицы.

Сейчас от нас ждали того же. Вопреки своим интересам мы должны сделать выбор в пользу государства. В пользу научно-технического прогресса. И однажды Владимир ИИльич поблагодарит нас со всех экранов.

– Если бы стоял выбор между мной и Вождем, я бы, наверное, пошла на подвиг. А ты, Марта?

Мы шли на участок голосования вместе, она придерживала меня за руку, чтобы я ненароком не поскользнулась.

– Я не знаю. Ни Владимир ИИльич, ни Константа не заступались за меня. Из-за их закона я осталась без родителей. Но если они не как ты, а совершили какое-то преступление, то, может, и к лучшему, что я выросла в общине.

– Может.

– А почему ты спросила?

– Ну от нас так хотят сейчас этого решения, словно если мы, сотня выпускников, выйдем в город, то миру конец.

– Я бы посмотрела, как вы это устроите. Ты боишься?

– Уже нет. Я безумно устала. Просто хочу узнать результаты. И всё!

Над зданиями Дома творчества, наукограда и спортивного комплекса красовались транспаранты: «Год в пользу государства – десятки лет в пользу прогресса». Марта усмехнулась.

Мне не понравился этот смешок. Что-то озлобленное, ехидное скрывалось за ним. Но я быстро отбросила эту мысль.

Просьба приложить браслет к турникету и занять очередь в кабинку согласно распределению.

У Марты высветился номер Бур/13.

– Какое совпадение, мое любимое число!

– Ты странная. Удачи!

Я приложила браслет. Бур/1. Ничего нового. Первый номер меня преследует.

На интерактивном полу высветился маршрут до моей кабины, словно я не в состоянии догадаться, где будет первая, если они стоят строго в ряд.

Когда я зашла, автоматическая дверь закрылась за моей спиной. Заиграла мотивационная музыка. На экране появилась хроника голосований предыдущих лет. Ребята разных поколений шагали по центральной площади, толпились у колонного зала и, наконец, расходились по кабинкам. Раньше это были просто п-образные ширмы, закрывающиеся занавеской. Но теперь прогресс действительно шагнул далеко вперед.

– Сотни тысяч молодых людей и девушек проходили этот путь. Не голосовали только самые первые резиденты. А теперь на ваш век выпала честь голосовать дважды. Ваш голос, ваше желание будут услышаны.

Передо мной из небольшого отверстия появился бланк.

– Все просто. Галочка – вы согласны пожертвовать временем ради благой цели. Крестик – вы не согласны. Но помните: совершенствуясь в резиденции, вы принесете пользу обществу, своевременно вы займете место на рынке труда. Тунеядству – бой!

У меня создалось ощущение, что сейчас из рупора вылезет рука и сама поставит галочку. Но ничего такого не случилось. Право сделать выбор мне всё-таки предоставили.

Я поставила крестик.

– Если вы приняли решение, поднесите ваш бланк к сканеру.

Красная линия замигала, считывая изображение.

– Распишитесь в нижнем углу бланка, пожалуйста. А затем вставьте его в бланкоприемник.

Я выполнила инструкцию.

– Система считала бланк. Ваше решение признано нетипичным. Необходимо подтвердить ваше намерение. Пожалуйста, зачитайте текст, который отобразится на экране, если с ним согласны. Если вы допустили ошибку, нажмите зеленую кнопку, и вам будет выдан новый бланк.

Передо мной появилась надпись.

«Я, ФИО, осознаю потребность государства в повышении срока самосовершенствования на один календарный год. И голосую против этой реформы».

Над экраном открылось окошко, в котором показался объектив видеокамеры.

– Я, Самохвалова Кира Андреевна, осознаю потребность государства в повышении срока самосовершенствования на один календарный год. И голосую против этой реформы.

Окошко еще несколько секунд поглазело на меня. А затем защелкнулось.

– Спасибо, ваш голос учтен. Благодарим за участие в голосовании.

Наконец-то. Я ожидала, что в этот момент подо мной откроется люк и я провалюсь прямиком в кузов грузового автомобиля, везущего неблагонадежных подальше от удобных людей. Но ничего не случилось.

Выйдя из кабинки, я промокнула шапкой лицо. В пуховике было жарко. Но не место и не время снимать его.

– Это цирк какой-то! – Ко мне подбежала возмущенная Марта. – Они бы еще попросили придумать басню и станцевать танец. Зачем эти видеоподтверждения выбора?

– Потому что за всю историю еще никто не говорил нет. А если и говорил, мы об этом не знаем.

Марта побелела.

– Кира, ты думаешь, нас теперь всех посадят?

– Я думаю, у государства есть вопросы поважнее, чем сотня несовершеннолетних, изъявивших желание вернуться в семью. Мне интересно другое, сколько из наших ребят испугаются и поменяют решение?

– Наши не испугаются, – гордо ответила Марта. Это было как-то связано с тем, что происходило до резиденции, в общине. Но я не стала задавать лишних вопросов. Кто знает, вдруг завтра меня в то же время уже будут допрашивать.

Мне не терпелось узнать результаты. Но надо было где-то скрыться от пронизывающего ветра и от посторонних глаз. Раньше я всегда в таких случаях шла к Марине, но теперь, после всего того, что мы друг другу наговорили, это было бы глупо. К тому же, видимо, Виталик забыл, что выписал мне квартиру лишь на время. Может, Марина не говорила при нем обо мне, а может, наоборот, так распалялась, что он решил не напоминать. В общем, в квартиру возвращаться тоже не хотелось. И еще там остался лютый беспорядок с утренних сборов.

– Тетя Вера, можно вам помочь?

– Тебе что-то нужно?

– Я боюсь оставаться одна. По крайней мере, сейчас.

Сама не ожидала, что могу в таком признаться. Что вообще могу признать слабость. Тем более когда ничего плохого еще не случилось. Просто безвременье. Да?

– Мне как раз нужно разобрать новую поставку лекарств. Составишь список?

– Спасибо.

Я плохо отношусь к бесплатной работе. Любое усилие должно быть вознаграждено. Но сейчас мне хотелось только одного – скоротать время. А если мне станет совсем тяжко – чтобы рядом был кто-то, кто мог бы помочь.

Мы говорили о том, стоит ли добавлять шарф в обязательную зимнюю форму, нужно ли посыпать дорожки песком, не вредно ли репродукторам работать в минусовую температуру…

Еще час потратили на догадки, почему так долго не оглашают результаты? Обычно к обеду всё посчитано и известно.

– Что, если их вообще не скажут? – предположила я.

А потом раздался звонок.

– Кира, мне надо на вызов. Посидишь внутри или выйдешь? Если внутри – мне придется тебя закрыть.

– Если можно, я лучше тут.

– Хорошо. Завари себе чай, сахар в верхнем ящике стола.

– Спасибо.

Я осмотрелась. Раньше никогда не была здесь одна. Сразу захотелось сесть за стол Веры Аркадьевны, осмотреть всё с ее ракурса. Первым в глаза бросилось фото Жени. Да, я тоже скучаю. Но ей тяжелее. А вот ручки и карандаши той же фирмы, что всегда были у Женьки. Видно, они брали целую коробку, оптом.

Кресло, где сидел пациент, с этого ракурса смотрелось совсем маленьким. А белая кушетка и вовсе терялась на фоне такой же белой стены.

Я заварила чай в большой кружке в красный горох, нашла чайную ложку и потянулась за сахаром. В ящике лежало еще кое-что. Пропуск на имя Жени. Написано: младший специалист отдела хранения. Опыт работы – три года. Как так? Если Женя сейчас в исправительном поселении, то зачем на ее имя делать пропуск?

От изучения найденной реликвии меня отвлекла громогласная мелодия. Экраны на улицах загорелись.

– Внимание! Итоги голосования. Внимание! Итоги голосования. Просьба через пять минут собраться у экранов.

Снова стало тихо. Напряженно и страшно. Я залпом допила чай и села напротив малюсенького телевизора, который был в кабинете.

Минута. Две. Три.

Вера Аркадьевна влетела без стука. Хотя зачем, это ведь ее кабинет. За ней два парня с третьим на руках. С одной ноги ботинок был предусмотрительно снят. Я увидела его стопу и ухмыльнулась.

– Полгода в гипсе, поздравляю.

– Это ваш сотрудник? – поинтересовался парень, на время забыв о травме.

– Это опытный саморазрушитель.

Пожалуй, не буду спорить.

До результатов оставалось две минуты, и вся эта вечеринка с накладыванием гипса сейчас совсем меня не устраивала. Оставив телевизор включенным, чтобы тетя Вера краем глаза и уха тоже оставалась в курсе, я выскочила на улицу. Экран у медблока мигал. За оставшиеся полторы минуты я добежала до главной площади. На ней не было никого. Лишь ветер гонял сухой колючий снег. Автомат с газировкой был закрыт и обклеен каким-то согревающим уплотнителем. Фонтан замело. И я в серой куртке на несколько размеров больше тоже выглядела по-зимнему уплотненной.

– Товарищи!

На экране появился виртуальный Владимир ИИльич.

– Сегодня в вашей резиденции проходило голосование. И я с радостью оглашу результаты.

Мое сердце замерло. Всё ясно. Победила предсказуемость и традиция.

Но внезапно в кадре появилась Константа.

– Резиденция «Буревестник» славится достижениями в спорте, творчестве и науке. Ее отличает острое желание развиваться. Самые высокие показатели посещаемости лекций. Самые успешные доклады. Немудрено, что именно здесь появились первые молодые единицы, проголосовавшие против реформы. Те, кому не терпится применить свои знания на практике.

Вот это да! Она на самом деле сейчас сказала с экрана, что есть те, кто проголосовал против. Я не верю своим глазам. Мы с Верой Аркадьевной даже говорили, что выгоднее будет замять, забыть. Не оглашать наш маленький, а всё-таки бунт.

– Мы не были готовы к такому повороту событий. И я сообщаю официальное мнение ЦК на этот счет. В вашей резиденции завтра случится то, чего не было нигде и никогда.

Казнь. Расстрел. Репрессии. Я точно знаю. А может, трансляция наших заявлений, которые мы повторили на камеру? Может, нас просто выгонят за ворота? С животами и без? Это будет мне даже на руку. А если наоборот, нас, проголосовавших против, оставят тут навсегда? В знак назидания.

На экране снова появился Владимир ИИльич. Но на этот раз картинка рябила. Изображение явно генерировали второпях. И, если верить Константе, только для нас.

– Пятьдесят четыре процента изъявили желание остаться на дополнительный год. Сорок шесть процентов решили не поддерживать новую реформу. Но только власть действительно народная, то есть принадлежащая большинству народа, способна вступить на правильный путь. А разрыв голосов ничтожно мал! Завтра, двадцать шестого января, впервые в истории состоится повторное голосование. Резиденция «Буревестник» может стать первой, а возможно, и единственной, где мнение народа не совпадет с мнением власти. Сложно сказать, выйдет ли эта сотня выпускников на городские улицы в этом году. Найдут ли себе дело всей жизни или пополнят ряды тунеядцев. А может, те, кто принял решение сегодня, поймут, какую ответственность на себя возлагают. Окончательные выводы будут сделаны после дополнительного дня голосования.

Ребята, проходившие мимо и замершие посреди улиц, чтобы услышать итоги, растерянно переглядывались между собой. Что это было? И что делать дальше? Завтра тем, кто проголосовал против, придется клясться на крови? Или вообще подобный вариант исчезнет? А может, сейчас действительно появился шанс попасть в историю? Я увидела, как прохожие ускорили шаг. Им не терпелось обсудить новости с товарищами.

Я тоже сначала ринулась в сторону своего общежития, где на моей койке теперь обжилась Марта. Она хоть и юная, весьма толковая девушка. И многое понимает. А еще у нее много где есть уши. Наверняка ей уже что-то известно. Правда ли сорок шесть процентов? Передумают ли завтра те, кто решился сегодня? Всё это меня безумно интересовало.

А потом я осознала: меня совершенно не касается теперь вся эта история! Через несколько часов мне исполнится двадцать девять.

И, раз новый закон не принят, я отбываю домой!

Прощай, резиденция! Счастливо оставаться!

Марк, Никита, мама, отец! Ждите! Вера Аркадьевна, увидимся по ту сторону забора! Марина, оставайся, раз тебе так надо. Мне это голосование теперь вообще мимо. Хочешь еще год, на тебе год. Мы с Женькой тогда провели без тебя пять месяцев и в этот раз перебьемся!

Женька!

Женька. Если Марине и надо остаться, ей нужно домой. Нет, меня всё еще волнует результат этого чудовищного голосования.

– Предъявите, пожалуйста, пропуск и документы, на основании которых вы покидаете резиденцию.

Представитель охраны даже не посмотрел в мою сторону. Типовая процедура оформления отбывающих. Такие тут каждый день. Много лет. Эх, товарищ охранник. Знали бы вы, какой ценой я попала сюда!

Я перешагнула порог КПП, едва изнутри повернулась дверная щеколда. В общежитиях почти не горели огни, ребята крепко спали. Еще час-другой, и они выйдут на этот дышащий морозом воздух. Отправятся на построение, в столовую, а затем снова в очередь к кабинкам. Чтобы снова либо отстаивать свой выбор, либо отложить свою жизнь за пределами резиденции еще на один календарный год.

А мой выбор – не испытывать судьбу. Ночью начал болеть живот. Чем раньше я окажусь за забором, тем спокойнее. Одежда, в которой я приехала в резиденцию, давным-давно стала мне мала. Тем более приезжала-то я летом, а сейчас январь. Поэтому я всё еще была в нашей, форменной.

– Не забудьте вернуть вещи в течение недели. Их нужно занести по адресу. Да, вот тут написано. Так. Дальше. Пожалуйста, ваш пропуск, паспорт и зачетная книжка. Неужели ни единого прокола? Как вы этого добились?

– Я не нарушала правил, – невозмутимо ответила я.

Обязательно перескажу этот диалог Марку.

На улице уже стояла какая-то машина. Без особого интереса, обойдя ее, я поплелась к остановке.

– Дочь, может, поедем?

– Папа!

Я снова почувствовала себя маленькой девочкой, которую отец забирает из школы. Это был служебный автомобиль. Видимо, удалось уговорить коллегу. Наверное, в какой-нибудь выходной отец теперь выйдет за него на работу. Но это не важно. Главное, что я сейчас любимая дочка. И могу прижаться к нему, сидя на заднем сиденье. И ни о чем не думать.

– А мама с Никитой?

– Ждут.

– А Марк?

– Ну, это вы сами, ладно?

– Как же я рада тебя видеть, папа!

За окном потянулся забор нашей резиденции. Сквозь натянутую под напряжением проволоку было видно, как первые проснувшиеся резиденты потянулись в спортивный комплекс, чтобы поплавать перед новым учебным днем. Затем пейзаж сменился на пустые, покрытые снегом поля, а через несколько часов, когда уже рассвело, впереди стал виден город. После наших крошечных общежитий он показался мне неуклюжей махиной, неприступным бастионом, серым заморским слоном посреди сугробов.

– Спасибо, Михаил Петрович.

– Сочтемся, – папин коллега снисходительно улыбнулся, но быстро сменил милость на гнев, когда я с непривычки слишком сильно хлопнула дверью его «Победы».

Знакомый подъезд, тот самый, где мы столько часов провели с Мишей. Как он там? Вот бы скорее увидеться.

Рядом с дверью в квартиру кто-то заботливо привинтил крючок для сумок, а на лестничной клетке каждого этажа теперь появилась откидная скамейка. Да, родители не молодеют. Дверной замок тоже. Пришлось капитулировать перед ключами, которые дал мне отец, чтобы я не ждала, пока он поднимется, и позвонить. Динь-дон. Теперь, после девяти лет в резиденции, могу гордо похвастаться: это большая терция.

– Мама!

Ее лицо выразило нечто между радостью и недоумением. Точно то прощание в переговорной было не просто формальностью.

– Кира, доченька.

– Кира?

Высоченный юноша показался в коридоре, и я его не признала.

– Кира, сестренка!

– Никита?

Вот то, о чем я говорила. Мало того что мы теряем драгоценные годы общения с родителями, наши младшие братья и сестры вырастают без нас.

Мы переместились на кухню. Фруктового салата не было, но я не расстроилась. В резиденции успела им насладиться вдоволь. А здесь… ничего «богатого» дома так и не появилось. Даже наоборот к чаю не нашлось даже сахара.

Я внимательно разглядывала брата. Когда мы обнимались – я дышала ему в плечо, а это при моем росте в сто семьдесят. Его брови стали гуще, а вот кудряшки такие же, только волосы длиннее, по моде. Так много хочется узнать. Я и подумать не могла, что дома придется знакомиться с братом заново. Жаль, что суббота: быстрый завтрак, и вот Никита уже схватил портфель, откланялся и убежал в школу.

Пока мама хлопотала по хозяйству, я, словно иностранка, оглядывала все вокруг. Те же обои, тот же ковер, тот же хрусталь в серванте. А вот наша детская кровать пропала, на ее месте теперь два раскладных кресла. Видимо, родители рассчитывали, что я вернусь и продолжу жить с ними. Когда-то рассчитывали.

– Марк звонил, – донесся с кухни голос.

– Не томи, мам.

– Зайдет за тобой после обеда. У вас какие-то планы?

– После обеда и узнаю.

Я растянулась на кресле, газета с новостями показывала, что загрузка завершилась и информация обрабатывается.

– Новости города. Наконец удалось получить видеозапись с одной из самых масштабных за последнее десятилетие уличных потасовок на финальной игре юношеской сборной по футболу. Напомним, крупная стычка на трибуне болельщиков закончилась вызовом скорой, четверо госпитализированы, еще около двадцати человек получили травмы. Зачинщиками стала группа школьников-спортсменов, команду которых отстранили от участия в городских соревнованиях. Мальчишки столкнули болельщиков, сорвав матч, а сами скрылись. Руководству школы уже поступил список фамилий. Напоминаем, Владимир ИИльич следит за каждым и любое действие будет иметь последствия.

– Да уж, конечно, – не удержалась от комментария я, и под осуждающим взглядом папы перелистнула на другой раздел, где давала интервью пара, ставшая первыми родителями за 2030 год. Выслушивать нотации, особенно в первый день в городе, совершенно не хотелось.

К своему стыду, я совсем забыла, как перемещаться в огромном городе, да и разминуться с Марком шансы были, так что я прилежно сидела дома до обеда. За окном кипела жизнь, а на кухне лениво закипал бульон для супа. Отец поехал на работу, а мама… Я испытывала какую-то неловкость за свое присутствие. Словно бы меня простили лишь при условии, что больше никогда не увидят, а вот она я, нарисовалась.

В томительном ожидании под монотонное тиканье настенных часов я задремала.

– Кира! Кира! – раздалось из коридора. – Кира! Ну ты спишь там, что ли? Жених пришел!

– Иду!

Не знаю, как другим, а мне тяжело дается пробуждение. Спустя столько лет я вновь почувствовала тот самый детский страх, когда говоришь маме, что идешь, а потом засыпаешь, и следующее пробуждение уже отнюдь не такое приятное.

Но сейчас в дверном проеме стоял Марк. Он изменился за эти полгода. От него вкусно пахло шипром, а одежда была словно снята с манекена эксклюзивного универмага наподобие «Березки» или «Альбатроса».

– Ну привет, резидентка!

Точно, я не переоделась даже. Да и неважно.

– Марк…

Я поцеловала его и прижалась крепко-крепко. Так, словно меня вот-вот начнут оттаскивать силой. Марк подхватил меня на руки и хотел было подкинуть в воздух, но опомнился и аккуратно поставил, как хрупкую отцовскую модель корабля.

И правильно, даже от этих действий меня немного заштормило.

– Толкается?

– Еще как.

– Ты как там, затворница? – Марк прижался ухом к моему животу.

– Почему ты думаешь, что это девочка?

– Не знаю, просто хочу дочку.

– А я сына.

– В таком случае, кем бы ребенок ни был, одно из наших пожеланий точно сбудется.

За эти месяцы я и забыла, как может быть нежно, уютно и безопасно.

– Кир, надень мое старое пальто, – предложила мама. – Не застегнется, но лучше, чем ходить в одежде резиденции. На рынке сегодня торгуют, присмотри что-нибудь на себя. Денег нет, но есть талоны на молочную кухню, они на тумбочке, обменяешь.

– Спасибо, мам. А откуда они?

– Так Никите положено. Или ты думала, с твоим отъездом он здоровее станет?

Я решила не отвечать. Тем временем Марк удивленно наблюдал за тем, как я заворачиваю талоны в газету.

– Я заработал, купим тебе то, что понравится, – шепотом сказал он мне на лестничной клетке.

– Спасибо.

Рыночные ряды действительно валились от товара. На раскладных столах лежали кофты, майки, футболки, чулки, колготки с начесом. Те торговцы, что побогаче, арендовали палатки, в которых можно было распределить что-то по вешалкам. Мне приглянулось черно-белое пальто на подкладке, но оно было лишь одного размера и, увы, не моего. Серое отмел Марк.

– Знаешь, мы не для того покинули резиденцию, чтобы носить серый цвет.

– Справедливо.

Из проигрывателей, встроенных в фонарные столбы, играла новогодняя музыка, хотя даже Старый Новый год уже прошел. Я порядком подмерзла в маминой изношенной с годами одежке и переминалась с ноги на ногу.

– Давай в универмаг, там в отделе работает мамина подруга, принесет что-нибудь со склада, если в зале не найдем.

– Что же ты молчал!

– Кстати, – загадочно сказал он. – Давай по пути заедем по одному адресу, мне нужно.

– Да, хорошо, – равнодушно согласилась я. – Только давай возьмем чай?

– Гражданка, подождите, ну куда же вы!

Марк догнал гуляющую вдоль рядов женщину с груженой тележкой, та достала из сумки термос и два дымящихся пирожка.

Хоть бы с картошкой.

– Кир, с картошкой, ты как?

Сегодня мой день.

Автобус привез нас в спальный район, где располагались преимущественно новостройки. Все они отличались причудливыми формами: где-то арка высотой с десяток этажей, где-то конусообразный шпиль. Объединяла их лишь одна деталь: на фасаде каждого дома была мозаика – панорама города, где солнечный свет преломлялся о стеклянные крыши зданий. Из светового пути складывалась надпись «Поколение». На входе комендант общежития спросила, куда мы, и заставила расписаться в журнале.

Стеклянный лифт поднял нас на седьмой этаж. Марк подошел к одной из многочисленных дверей с мягкой обивкой. Я нажала на звонок. Мы стояли около минуты, но никто так и не подошел.

– Ты уверен, что нам откроют?

– Не откроют, – вздохнул Марк.

– Ну, пойдем тогда.

– Есть еще вариант.

Я изумленно посмотрела на него. А Марк засмеялся и достал ключи. Как же долго он держал лицо!

– Добро пожаловать домой, любимая!

– А-а-а!

От моего визга Марк зажмурился, а где-то ниже этажом открылась дверь.

– Вы в своем уме? У нас ребенок спит!

Мы зашли в комнату. Мебель была скудная, но совершенно новая: кровать, шкаф, комод, стол, два стула и детская кроватка.

– Я правильно понимаю?

– Да, это комплекс для молодых семей. Я договорился, и как только родится малыш – мы можем сюда заезжать.

– Откуда?

– Можно я не буду рассказывать? Твоему папе не понравится мой круг общения.

– Я думаю, у него будут вопросы, когда я сообщу о том, что мы съезжаемся.

– Давай просто примем тот факт, что нам есть где жить. В конце концов, я придумаю законную версию. Но позже. А пока посмотри, как тут уютно…

– Марк! Это чудесно!

– Готовься к переезду.

– Но ведь кроха еще не родилась. Да и я месяц-другой пожила бы с семьей. Пообщалась бы с братом. Поварилась бы с родителями…

– Одного месяца тебе хватит?

– А что?

– В понедельник подадим заявление!

– Мне воспринимать это как предложение руки и сердца?

– Вот дурак, точно! – Марк подбежал к окну, схватил маленькую коробочку и цветущий декабрист и спустя мгновение встал передо мной на колено. – Согласна ли ты, Кира Самохвалова, стать моей женой?

– Да! Я согласна! – произнесла я фразу, которую так ждало наше доблестное правительство от меня вчера.

Интересно, как там, в резиденции? Сколько голосов? Огласили ли итоги? Хотя кому нужна эта резиденция! У меня есть комната, у меня есть муж (пусть и будущий), у меня скоро родится ребенок. Я теперь взрослая. Всё это в прошлом.

– Ты всё еще хочешь новое пальто?

– Хочу, а потом на танцы, можно?

– Нужно.

И мы, счастливые, окрыленные, порядком согревшиеся, помчались в магазин. Мы держались за руки, и никто не смотрел на нас осуждающе – кольцо сверкало, открывая нам новые горизонты.

В универмаге всё было строго: одинаковые пары обуви, одинаковые шляпки, меховые шапки и теплые вязаные. Но была в этой строгости какая-то изюминка, какая-то стать. Сила даже. Мы едины, мы вместе. Немного разные, но все – из одного универмага.

– Да, разумеется, я найду что-то поинтереснее, – улыбнулась знакомая Марка.

– Спасибо, – смутилась я. Никогда раньше я не закупалась в универмаге.

– У нас не так много денег, но уж пальто купить сможем.

– Вот, примерьте это.

Знакомая Марка оказалась настоящим профессионалом: темно-коричневое пальто село как влитое. Точнее, нет, там оставался небольшой запас, как раз для растущего животика.

– Берите, не ошибетесь. Сейчас модно немного свободное. В этом году походите в облипочку, а на следующую зиму все будут спрашивать, где взяли.

– Берем. Кира, может, еще платье? Раз на танцы.

Я вспомнила, что Марина же шила платье на меня. А я не забрала. Хотя как я себе это представляю? Марина, привет, я проголосовала против. Да, наши дороги разошлись, но платьице-то по моим меркам. Может, я возьму? Да уж!

– Ничего не говорите, я мигом, – знакомая Марка снова скрылась в служебном помещении.

Я выбрала длинное шерстяное платье в крупную клетку. Так странно, только день назад у меня был полный комплект вещей, а сейчас я, словно впервые, примеряю то, что горожане носят каждый день. Пока я переодевалась, Марк подсунул мне сапоги и туфли.

– Заработаем, бери, – успокоил он.

– Я в сказке?

– Надеюсь.

Мы зашли в Дом творчества, сдали одежду в гардероб, миновали вход в тот самый актовый зал, где десять лет назад состоялся показ нашего спектакля, и поднялись на второй этаж. Танцы уже начались. Радостные пары отплясывали под зажигательную музыку. Я увидела среди них несколько знакомых ребят из моего класса и несколько постарше. Точно, остальные еще в резиденции. Сейчас уже наверняка известны результаты. Да, через год мы обязательно встретимся с остальными.

Жаль, что завтра воскресенье. Я так закрутилась и совсем забыла, что хотела навестить Ольгу Николаевну! Как она там? Да, в понедельник, в понедельник, как только подадим заявление, побегу к ней. Вот бы пустили. Скажу, что хочу трудоустроиться. Впрочем, почему бы нет? Где еще в этом городе меня так любят? Где еще в меня так верят?

– Ты плачешь?

– Нет, всё хорошо, просто вспомнила…

– Пойдем танцевать, никаких грустных мыслей! Твой день рождения!

– Точно, он же сегодня. Вот я рассеянная, совсем забыла.

– Я тоже в первый день потерялся.

Из колонки раздалось знакомое: «Раз-два, туфли надень-ка», потом какая-то веселая песня про любовь, а потом специально для меня заиграла песня про день рождения. И все вокруг меня поздравили. Ведущий объявил, что нужно танцевать активнее, ведь уже семь часов, ровно середина программы. Заиграл медленный танец, песенка принца из художественного фильма «Золушка».

– Что случилось? Почему?

– Про болельщиков слышала?

– Как не слышать, пап, весь город гудит.

– Ну так вот.

– Не понимаю.

Мы сидели на кухне, отец налил себе очередную рюмку. Марк опустился на Никитино место, рядом со мной, мы держались за руки под столом. Мама в очередной раз промокнула платком глаза. Они уже стали красными, а кожа под ними отекла.

– Да чего ты не понимаешь! Это одноклассники его были. Пятерых задержали, а шестой, вратарь, недавно в резиденцию досрочно отбыл по сумме баллов.

– А Никита-то при чем? – Я тоже перешла на крик.

– А у нас в семье всегда кто-то крайний, не заметила?

Мне пришлось замолчать, потому что Марк крепко сжал мою руку.

– Андрей Юрьевич, может, вы всё-таки расскажете, лаконично?

Отец вздохнул.

– Никита не хотел в резиденцию. В отличие от Киры, ему и дома было хорошо. Тренироваться не стал. Хотя, я считаю, из него бы вышел первоклассный стрелок.

– Андрюша, да какой стрелок!

– Тихо, Наташа. В общем, шел он ровно, баллы за знания высокие, а спорт и творчество посещал с осторожностью. Пятое-шестое место среди мальчиков. Достойно, но не рисовался. Его старшие били последние несколько лет, как раз за победу в олимпиаде. Должен был какой-то их друг поехать, а взяли Никитку. В общем, что я. Не высовывался он. А этот, шестой, его в резиденцию отправили. А теперь и он задержан. Стали смотреть, кто дальше по списку, а там эти, остальные из команды. А за ними по списку аккурат Никитка был. Вот его и…

Отец с яростью опрокинул рюмку и налил еще одну, расплескав половину.

– Пап, может, обойдется? Я была в резиденции. Досрочникам дают квартиры. Никита преуспеет в научной секции. Еще гордиться им будем.

– А от старших его кто защитит? Там предусмотрена охрана?

– В моей не было.

– Что значит «в твоей»? В вашей! Или, ты думаешь, для Никиты отдельную построят?

Ничего я не думаю.

– Но подождите, – вмешался Марк. – Может, у него там с наукой заладится?

– Да, вы говорили, он с вычислительными машинами на ты?

– А заказы за мать кто выполнять будет?

Тут папа понял, что сболтнул лишнего.

Мама побелела, а я жалобно посмотрела на Марка.

– Сегодня я сделал предложение вашей дочери. И тайны вашей семьи – теперь мои.

– Дурдом!

– Мама!

Отец опрокинул еще одну рюмку, а затем пожал Марку руку и вышел из квартиры.

Мама на некоторое время забыла про Никиту и устроила допрос с пристрастием: как, когда свадьба, какие планы на дальнейшую жизнь.

Марк рассказал, что у нас будет комната. Что свадьбу сыграем через месяц. А я? А я просто устала. Так сильно устала от этого дня, что просто наблюдала за происходящим.

Час спустя мы попрощались с Марком на лестнице. К тому времени отец уже вернулся и со словами «мне на работу завтра» отправился спать.

Мама снова вспомнила, что Никиту увезли, и вздыхала на кухне. Никто не оценил мое платье, никто не выпил за мое совершеннолетие. Я могла бы заплакать по этому поводу, но, кажется, я это переросла. Едва коснувшись подушки, я отключилась. Во сне я снова была в резиденции, за мной гнался отряд милиции, а голос в громкоговорителях повторял: «Ваше время истекло».

Утром, открыв глаза, я первое время не понимала, где я. А потом вспомнила – дома.

Мама еще спала. Дежурства отца не подчинялись никакому графику. Государственная безопасность не ведает выходных. И стыда тоже. Папа нужен дома, особенно в такие тяжелые для семьи дни. Холодный воздух просочился в квартиру через кухонную форточку, которую забыли закрыть. Я надела папины тапки и поставила чайник. Газета стояла на зарядке, и я машинально обновила на ней новости.

На первой полосе красовалась наша резиденция. Как я поняла? По видеокарточке. Табличка на входе гласила: «Добро пожаловать в Буревестник». А над иллюстрацией поместился заголовок: «Молодежь высказала свое мнение».

Я включила новостной сюжет. Хотя уже догадывалась, что там увижу. Не так часто первая полоса достается новостям из «малого» мира.

«Впервые в истории голосование в поддержку реформы о повышении возраста совершеннолетия прошло иным образом. Двадцать пятого января голоса резидентов разделились, однако перевес оказался в пользу новой реформы с результатом 54/46. Напомним, юным резидентам предлагалось коллективно поддержать идею Владимира ИИльича о том, чтобы совершеннолетними граждане считались по факту достижения тридцати лет. Однако по закону, сгенерированному Владимиром ИИльичом еще в первый год его правления и озвученному Константой на первом съезде сотрудников самоуправляемых резиденций, при разнице голосов менее 10 процентов проводится повторное голосование. Так вот, результаты удивили даже комиссию. При повторном сборе мнений уже 63 процента проголосовали против реформы. Таким образом, резиденция «Буревестник» стала единственной выпускающей в Союзе, остальные же продолжат хранить драгоценный кадровый резерв».

Отстояли! Они смогли! Я знала, это возможно, но… мне не понравился тон диктора. И не зря. Буквально тут же кольцо загрузки прекратило вращение, и включилась следующая новость. На этот раз передо мной явилась Константа. Лицо ее было напряжено, хоть и украшено улыбкой.

«Дорогие друзья, любые решения имеют свои последствия. Я провела генерацию, и Владимир ИИльич постановил: раз студенты изъявили желание покинуть резиденцию на год раньше, надо дать им эту возможность. Однако в назидание: обучение выпускников в резиденции за государственный бюджет заканчивается с этого понедельника. Они продолжат самосовершенствоваться до наступления двадцати девяти. Отныне, если они хотят получить дополнительные часы с преподавателем, эта услуга будет оказываться на коммерческой основе. А для всех, включая первокурсников, кто проголосовал против общественно полезного повышения возраста совершеннолетия, начисление рейтинговых баллов полностью приостановлено. Мы считаем, что эти люди не могут занимать руководящие посты, если думают о своих интересах. Владимир ИИльич благодарит всех за участие в голосовании».

– Никите конец.

Я представить себе не могла, что сейчас творится в нашей резиденции. Хорошо, что пресса не подсветила этот момент. Но, очевидно, все помнят, с кого начался сбор голосов против.

– Марк! Открывай! Скорее!

– Здравствуйте, вы к кому?

– Марк Стенин, он живет здесь.

– Вы ошибаетесь, здесь живет наша семья.

– А как же…

Я растерянно встала посреди лестничной площадки, не зная, куда теперь деваться. Но на мой крик открылась еще одна дверь.

– Здравствуйте, вы ищете Стениных?

– Да, вы их знаете?

– А как же! Столько лет за стенку от нас жили. Они уехали, едва Машеньку отправили в резиденцию.

– А Марк?

– Не знаю, их квартиру сразу же отдали другой семье.

– Спасибо, извините за беспокойство.

– Да что вы, передавайте привет ему от Чижиковых.

– Марк, что ты задумал?

Этот вопрос мы с Женей задавали по очереди почти неделю. И ни одной из нас он не ответил. Но дураку было понятно – в его голове зреет план.

– Заделали.

– Ты о чем?

– Дыру в заборе. Помнишь, я пробирался.

– Откуда ты… Серьезно? Ты поперся туда и под видеонаблюдением топтался у ограды?

– Да.

– Мать моя женщина!

– А как иначе? Мне нужно связаться с Никитой.

– Зачем тебе мой брат?

– Полгода, пока тебя не было, мы… Пойдем отсюда.

И мы свернули с пешеходной улицы в рюмочную. Там было шумно, пахло пережаренной едой, и граненые стаканы то и дело стучали о липкие столы. Марк заказал себе нефильтрованное, а мне морс.

– Твой брат очень, очень талантливый, Кира.

Я почувствовала нотки ревности.

– И?

– А твои родители… Знаешь, Никита говорил, что живет в постоянном чувстве вины за свою несостоятельность.

– Ты ничего не перепутал? Это я провалила итоговые соревнования! Это я не поступила досрочно! Это я связалась с театром и забеременела до выхода с территории!

– Никто и не спорит.

Марк ухмыльнулся. Поразительно, как легко он сводит на нет мою истерику, которая дома продолжалась бы не одну неделю.

– Тогда при чем тут мой брат? – Мой голос стал ровным, и люди, обернувшиеся на крик, разочарованно вернулись к своим застольным разговорам.

– А ты не думала, что после твоего отъезда он остался наедине с ними на десять лет?

– Ну, не такие уж они и звери. Тем более мама любит его больше.

– Никита говорил, что, сколько бы он ни выучил, какую бы награду ни взял, ему всё время было не по себе – не оправдал надежд отца, не стал спортсменом. А когда получал четверку или не проходил на очередную олимпиаду по программированию – не оправдывает надежды матери.

– Я не знала.

– Ничего. Тебя не было. Так вот, он загнал себя. И с одной стороны, это, конечно, плохо. Но с другой… У нас был с ним чат. Он сам сделал такую программу, которая запускается с микрочипа. Мы могли с ним переписываться с любого компьютера, подключенного к общей сети.

– А зачем? Сейчас же можно с часов набрать кого угодно в любой точке страны! К тому же совершенно бесплатно.

– А ты не думала, что все эти разговоры ну… не совсем конфиденциальны?

– Что может скрывать девятиклассник?

– Ой, поверь мне!

– Нет, у него были тайны… ну, по поводу работы за маму. Но вряд ли еще что-то.

– Я думал, ты догадаешься.

Марк посмотрел по сторонам и, убедившись, что влюбленная пара никого не заинтересует, прижался ко мне словно для поцелуя и прошептал:

– Первый день голосования. Результаты были другими.

– Это невозможно! Ты же снял шоу, я договорилась с нулевыми и…

– И это прекрасно. Если бы не было тех, кто проголосовал «против», возникли бы вопросы. А так люди, голосовавшие поперек системы, были. Другой вопрос – сколько.

Я взяла стакан Марка. Мне нужно было что-то покрепче морса.

– Мы с Никитой провернули это, и теперь он может помочь вытащить Машу.

– Куда?

– Да хотя бы в резиденцию. Желательно в «Буревестник», там на год меньше теперь пребывание, если ты заметила.

– Заметила.

– Но, увы. Я не знаю, как попросить Никиту выйти на связь.

– А как же тетя Вера?

– Кто?

И тут я поняла, что никогда не обращалась за ее помощью в его присутствии.

– Мама?! Да она никогда не будет принимать участие в заговоре! Смешно даже! Вы ее не знаете!

Нет, Женя, это ты ее не знаешь, хотелось ответить мне, но Марк вовремя пнул меня по ноге.

– Нам надо просто передать Кириному брату, чтобы тот вышел на связь. И всё!

– Ну не знаю. А почему ты не можешь Маше какой-нибудь знак подать, через газету, например?

– Ага, я так и вижу. На первой полосе материал об исправительных поселениях, и мое фото с подписью «Маша, жди у забора в полночь!». Главлит ничего не заметит. А главное, газета дойдет ровно через год, да?

– Не подумала. Так, просто передать одну фразу?

– Точно.

– Мама дома сегодня, сами уговаривайте, – сдалась Женя.

Со стороны мне казалось, что мы с Марком ведем себя как поверившие в себя киношные подростки, которые вдруг решили, что наделены сверхсилой, и пытаются спасти мир. Отчасти это так и было.

– Марк, я у тебя не спросила. А как же второй день? Неужели из-за меня наказали ребят, которые голосовали «за»? Чьи-то голоса ведь нужно было подделать?

– Во второй день мы ничего не делали. Они сами.

От этих слов меня покрыло мурашками. Получается, увидев ложные результаты, ребята просто поверили, что у них есть шанс. А потом… воспользовались. Невероятно!

Да, такой сюжет годится для экранизации.

Тем временем мы поздоровались с консьержкой и поднялись на этаж.

Женя позвонила в звонок, и из-за двери донеслось птичье пенье.

Марк ухмыльнулся.

– Соловей. У нас на старой квартире такой был, до сноса.

– Дочь, ты не говорила, что у нас гости. Я бы хоть к чаю чего с работы…

– Они ненадолго.

Женя изменилась. В ней появилось животное презрение к нарушениям порядка. То, что мы всё детство считали нормой жизни, теперь вызывало у нее оскомину. Да, десять лет в безвременье – это большой срок.

– Никите? Так он у меня в блоке сейчас.

– Что с ним? – Я вскочила, чуть не расплескав чай.

– Да после драки, он уже трижды обращался. В этот раз пришлось наложить шов. В себя приходит.

– Кажется, я недооценил масштаб беды.

– А я говорила!

Женя недоумевающе наблюдала за нами. Нет, ей в поселении было плохо, но швы никто не накладывал.

– Я передам Никите. «Выйти на связь с Марком», правильно? Больше ничего?

– Не запирайте на ночь комнату, где стоит компьютер, – попросила я.

Мы могли бы говорить до середины ночи. Но режим посещений в этом общежитии был бескомпромиссен.

– Марк, Кира, – обратилась к нам Женя уже внизу. – Мне совершенно не нравится то, что происходит. У вас могут быть неприятности. И у меня. И у мамы. Я не хочу, чтобы меня или кого-то из нас снова арестовали. Но происходит что-то странное. И пока вы не наломали дров, я с вами.

– Да, та, из-за которой все выпускники сейчас живут в собачьих условиях, – подтвердила я.

Нужно было действовать на опережение.

– Правильно, я та еще проблема. И когда я оказалась в городе, без электрического забора, масштаб катастрофы стал еще больше.

По улице пронесся ехидный смех.

– Спасая себя и своего ребенка, я зашла слишком далеко. И узнала одну тайну, которую знать не следовало.

– Ребенка?

– Да вы слепые, что ли? Думали, мне просто надоело?

Я подняла куртку, показав и без того заметное пузо.

– Да она вот-вот родит! Сумасшедшая! Что тебе надо? Езжай домой, городская!

Со всех сторон разносились крики, которые мне едва удавалось перекричать. Училась бы я на театральном, продумала бы речь заранее. Но сейчас приходилось импровизировать. Вспомнив, как Марку влетело за шоу, я решила для начала разыграть знакомую карту.

– А что, если я скажу, что вы тоже могли бы возвращаться домой по вечерам?

– С чего бы?

– А с чего это делали десятки лет ваши родители, ваши бабушки, дедушки? Они, возвращаясь с учебы, почему-то шли домой, к своим.

– Ты опять хочешь нас разжалобить, как тогда, перед выборами. Может, еще на камеры жесты неприличные показать?

– Наоборот.

Ура. Цель была достигнута. На площади воцарилась тишина.

– Моему… другу нужно время. И анонимность. Я верю Владимиру ИИльичу. Я готова следовать за ним. Но что, если я скажу вам, что все эти генерации не его?

– Мы слышали его голос.

– Да, я тоже. Но ему диктовали. Не верите?

– Тебе – нет.

– А ему? Дайте мне час. Нужно всего лишь завесить камеры, размещенные по всей резиденции.

– Зачем?

– Тогда нам не смогут закрыть доступ в общую сеть. Пока они ищут, откуда утечка… Ребята, времени нет! Электричество включится через десять минут. Вас никто не увидит за это время. Просто накиньте как можно больше тряпок, закрасьте, сделайте что угодно. Скажете потом, что это я виновата.

– Тебя расстреляют!

– Я знаю.

Последние слова вырвались у меня сами. Легко и непринужденно. Так, словно за меня их говорил мой брат. Да, яблоки друг от друга падают тоже недалеко.

– А если мы не станем?

– Никто не узнает правду.

Ребята переглянулись.

Кто-то уверенно пошел прочь, кто-то сомневался. А я осталась стоять на краю фонтана под прицелом камер наблюдения. Еще десять минут, и они увидят меня во всей красе.

Хотелось скорее к брату, но за мной явно кто-то увяжется. Да и я сама не знала, где он сейчас. Интересно, страшно ли ему? Я была бы в ужасе, если бы случайно наткнулась на признаки государственной измены.

Десять, девять, восемь… Камеры устранялись одна за другой. Больше всего старались нули. Узнав, что можно безнаказанно избавиться от камер наблюдения, а после, пока их не починят, творить всё, что заблагорассудится, они хватали всё, что попадалось под руку. Я думала, что мы просто аккуратно всё завесим, но некоторые вошли во вкус, сбрасывали их, разбивали вдребезги. Кто-то уже побежал грабить склад. Мне бы стало стыдно, что наша инициатива наносит такой урон резиденции, но почему-то в этот раз стыдно не было.

И тут все экраны вспыхнули огненно-красной подсветкой. И появилась переписка.

– Однажды в маленьком городе родился мальчик, и звали его Юрой. И это был особый мальчик, потому что он стал первым в новом мире, совершенно непохожем на прежний. Юра рос хорошим человеком. И ему было с кого брать пример. Мама рассказывала, что его дедушка был героем. Чутким, понимающим и смелым. Дедушка всегда искал правду, а когда она обнаружилась, принял на себя удар. А еще у мальчика Юры был дядя. Умный не по годам. И тоже самоотверженный, в своего отца. Теперь мальчик Юра знает, что его семья готова на всё ради него. И ничего не будет требовать. Разве что быть воспитанным и честным. А остальное… Его папа сейчас на службе порядка. Коллеги называют папу Маркс, потому что он Марк Стенин.

Благодаря дедушке, дяде и папе мир стал совсем другим. Юре предстоит впервые ступить на новую землю, научиться ходить по ней. Научиться новой жизни, о которой ничего не знают даже его родители.

Однажды мальчик Юра пойдет в школу. И на линейке выйдет суровый директор и скажет: «Дорогие ребята, вы пришли сюда за знаниями. Никакого рейтинга, никаких соревнований. И никто не окажется за бортом. В Советском Союзе всегда найдется место для каждого из вас. От каждого по способностям, каждому по потребностям».

В музее и в домашних архивах мальчик Юра увидит, как жили люди раньше. В какой тесноте и нищете. И удивится. В нынешнем мире никто не голодает. Заводы обеспечивают продовольствием, на фермах растут свежие фрукты и овощи. И всё это можно получить просто за то, что ты исправно работаешь и соблюдаешь законы.

У мальчика Юры будут все фломастеры: синий, зеленый, желтый, десятки других цветов. И красный, обязательно красный, как наше знамя.

Мальчик Юра вырастет и отправится в резиденцию. Он будет оставаться там ночевать в те дни, когда захочет. А в другие возвращаться на рейсовом автобусе домой. Еще бы, все задания теперь можно делать из дома. Теперь у каждой семьи есть своя квартира, а в каждой квартире свой компьютер. И с каждого экрана улыбается добрый и справедливый Владимир ИИльич. Можно спросить у него совета или помочь рассудить по справедливости. Сотню лет люди мечтали о том, чтобы обратиться к нашему Вождю. А теперь для этого достаточно нажать всего несколько клавиш. У него всюду камеры, и, если кто-то поступил не по совести, Владимир ИИльич увидит это и примет меры.

А на страже государственной безопасности теперь Юрин папа. Он продолжает дело дедушки.