…С трудом сдерживаясь, чтобы не закричать от пронзительной боли в сломанной ноге, я выползал на балкон и смотрел на все еще красивый, но уже полумертвый город. Часами я всматривался в изломанную чехарду крыш, поросль антенн и провалы слуховых окон, надеясь уловить хоть какое-то движение, и плакал от бессилия. Стесняться мне было некого. Единственное существо, которое могло видеть мои слезы, ушло несколько дней назад. Я проклинал себя за то, что доверился ему, и ненавидел его за его нечеловеческую преданность. Я все еще боялся признаться себе, что потерял его навсегда.

Потом, когда нависающие над городом свинцовые облака постепенно сливались с вечерним сумраком, я возвращался в комнату, прислонялся головой к стене, закрывал глаза и в который уже раз пытался вспомнить, с чего и когда начался этот ад…

По наивности, я думал, что это дело попало ко мне случайно. Тонкая картонная папка с несколькими листами формата А4, среди которых был рапорт участкового, показания или, точнее, протоколы опроса четырех жителей дома и заявление шестидесятилетнего мужчины по фамилии Митькин.

Митькин Михаил Ильич обращался в правоохранительные органы с жалобой на соседей с верхнего этажа, которые, по его словам, вели разгульный образ жизни, содержали бандитский притон и неоднократно заливали его квартиру. Записи бесед с соседями, наверное, первыми попавшимися пенсионерками, несущими нелегкую сторожевую службу у подъезда, особой ясности не вносили и, скорее, подтверждали несносный и скандальный характер самого Митькина, которого две женщины из четырех называли психически ненормальным.

К моему удивлению, рапорт участкового, которого я уже начинал заочно ненавидеть за то, что он, не разобравшись на месте, спихнул не стоявшее выеденного яйца дело на управление, оказался довольно-таки толковым и подробным. Я специально посмотрел на страницу с фамилией участкового, отметил, что это был лейтенант Синицын, и стал читать рапорт еще раз, но уже более внимательно.

Синицын сообщал, что никаких жалоб в отношении жильцов квартиры № 72 кроме заявления живущего снизу Митькина к нему не поступало. Вместе с тем, определенные подозрения у него возникли, поскольку собственница квартиры, некая гражданка Сосновская, сдавала жилье, по всей видимости, не имея на это разрешения и не оформив соответствующего договора. Ее постояльцы практически целыми днями отсутствовали и возвращались домой только поздно вечером. Кем они были и чем занимались, установить не удалось. Синицын не поленился и сходил в жилищную контору, где ему подтвердили, что Митькин действительно несколько раз вызывал аварийщиков, чтобы зафиксировать факт затопления, а один раз даже лично явился к начальнице и устроил скандал. Угрожая судом и матерно ругаясь, он потребовал прислать мастеров, чтобы побелить отсыревшие потолки. Начальница, недолго думая, послала его подальше и посоветовала подать иск на соседей, чтобы возместить стоимость ремонта.

Разбирая весь этот бред, я все больше убеждался, что участковый отправил нам дело неспроста. Он явно что-то недоговаривал, а сам рапорт составил так, чтобы начальство не могло сразу отмахнуться, о чем и свидетельствовала резолюция на служебной записке, в соответствии с которой мне предписывалось провести доследственную проверку. Сделав пару звонков, я убедился, что мнение начальства и мое собственное в части отсутствия необходимости и здравого смысла в том, чтобы заниматься подобными пустяками, полностью совпадает. Набрав номер Синицына, я приготовился высказать ему свое неприкрытое недовольство его инициативой. Но уже через пару минут разговора отказался от этого намерения.

– Вам обязательно нужно подъехать, – голос лейтенанта был хриплым и каким-то усталым. – Я не могу без санкции попасть в эту квартиру.

– Для того чтобы пообщаться с жильцами, вам нужно мое разрешение?

– Боюсь, что там говорить уже не с кем.

– Перестаньте изъясняться загадками. Я не собираюсь тащиться через полгорода, чтобы переставлять вам ноги. Если есть основания, вызовите представителя ЖЭКа и взломайте дверь. Нет, так не забивайте себе голову и не мешайте нам работать.

– Здесь происходит что-то странное, – в голосе Синицына слышалась почти мольба. – Мне на самом деле нужна ваша помощь.

На какое-то мгновение я усомнился в его способности адекватно воспринимать действительность.

– Что у вас происходит, лейтенант?

– Я не могу найти хозяйку.

– Сосновскую?

– Да. По утверждению соседей, кто-то из квартирантов сказал, что она уехала в Ольгино к своей сестре, но там ее никто не видел.

– У вас нашлось время на поездку в Ольгино? – съязвил я, уже догадываясь об исключительной дотошности участкового.

– Конечно, нет, – обиделся Синицын. – Телефон уже сто лет как изобретен. Вы приедете?

– Да. Буду минут через сорок, – ответил я и положил трубку.

Я, кажется, начинал догадываться о причине непонятной настойчивости участкового и о том, почему он не хотел брать на себя ответственность. За последнее время участились случаи исчезновения одиноких стариков или законченных алкоголиков, которые, к своему несчастью, имели какое-никакое жилье. Иногда находили их обезображенные трупы, но чаще всего они пропадали навсегда. Впрочем, никто их особо и не искал. Как правило, от них избавлялись после того, как обманом или угрозами вынуждали подписать необходимые бумаги на отчуждение квартиры. Недвижимость в России стала слишком дорогим товаром, гораздо дороже человеческой жизни.

Синицын осторожничал потому, что прямых доказательств того, что с Сосновской поступили нехорошо, у него не было. К тому же, он наверняка помнил о том, что в июле в Выборгском районе арестовали участкового именно за то, что он продавал информацию об одиноких владельцах недвижимости своего участка. Впрочем, я считал, что спешить с выводами пока было рано. В подобных случаях квартиру старались побыстрее продать, причем, как правило, через вторые или третьи руки. В случае же с Сосновской квартира, как я понимал, по-прежнему оставалась ее собственностью.

Признаться, я был рад вырваться из спертой атмосферы управления. Не став дожидаться, пока освободится дежурная машина, я отправился пешком к ближайшей станции метрополитена, с удовольствием подставляя лицо падающим с деревьев каплям, вымочившим листву во время недавнего дождя. Как старый житель современного мегаполиса я шел словно на автопилоте, неторопливо и задумчиво, не обращая внимания на мельтешение сотен лиц вокруг и толчею человеческой массы. Одно время я вдруг стал ловить себя на том, что воспринимаю людей не как индивидуумов, а как скопище абсолютно одинаковых, непривлекательных тел, вылепленных из кусков одушевленной глины, каких-то големов, из праха явившихся и в прах уходящих. Может, не врет Библия, и человечки действительно созданы неким высшим существом, вдохнувшим жизнь в миллиарды фигурок, сотворенных из замеса воды и земной грязи?

Стоя на эскалаторе, я рассматривал лица поднимающихся мне навстречу, заглядывал им в глаза и встречал такие же откровенные изучающие взгляды. Пожалуй, только в метро люди не стесняются пристально рассматривать друг друга, словно понимают, что расходящиеся в противоположные стороны движущиеся ленты ступеней никогда и никому не позволят устыдиться собственной бесцеремонности.

На промежуточной станции, переходя на другую линию, я обратил внимание на странную пару, в отличие от проносившегося мимо человеческого потока стоявшую неподвижно у облицованной разноцветными плитками стены. Кутающаяся в шаль старуха держала за ручку обклеенную потрескавшейся клеенкой старую детскую коляску, из которой выглядывала узкая собачья морда. Рыжая псина, зевая во весь рот, свешивала передние лапы на картонную табличку с надписью «Помогите бездомным».

Картина была трогательной и, в отличие от надоевших цыганок с грязными младенцами, вызывала сочувствие и искреннее восхищение старухиной смекалкой. Голодной собака явно не выглядела, но в ее глазах сквозила такая тоска, что я невольно задержал шаг. Женщина проигнорировала меня, безошибочно определив, что от кутающегося в мокрый плащ лысеющего мужчины, который на километр вокруг вонял ментом, благодеяния ждать нечего. Вот только собака, настороженно приподняв голову, впилась взглядом мне в глаза и замерла, не мигая, тщетно силясь разглядеть бездны моей души. Даже отойдя на несколько метров и смешавшись с толпой, я все еще чувствовал на своей спине холодок от ее пристального взгляда.

Нужный мне дом оказался слегка осевшим шестиэтажным зданием дореволюционной постройки. Синицын ждал меня во дворе вместе с каким-то похмельным мужиком, как выяснилось, слесарем ЖЭКа, который в руках держал чемоданчик с инструментами. Я хмыкнул про себя, понимая, что лейтенант собирается уговорить меня взломать дверь в 72-ю квартиру, и поздоровался с ними за руку.

– Подполковник Мальцев. Ну, что тут у вас?

Спрашивал я Синицына, но кивнул при этом в сторону слесаря.

– Кузьмич нормальный мужик. Можете при нем, товарищ подполковник, – Синицын меня прекрасно понял. – Да и Сосновскую он хорошо знает. Пару раз ей кран на кухне чинил.

– Значит, плохо чинил, если пришлось переделывать. А постояльцы не обращались?

– Нет, – Кузьмич с сожалением покачал головой. – Я уж было сам к ним хотел пойти, когда этот мудак с пятого этажа поднял хай, что его заливают. Но они не звали.

– Странно. Может, труба у них лопнула, тогда они обязательно должны были вас вызвать. А технический акт ума не хватило составить? Ведь положено же.

Кузьмич только развел руками.

– Когда они въехали к Сосновской?

– Да кто его знает, – Синицын снял фуражку и зачесал длинной худой пятерней волосы на затылок. На его высоком лбу осталась натертая околышем красная полоска. – Документов никаких нет. Соседи говорят, что не раньше мая.

– А соблюдение регистрационного режима проверить не догадались?

– Так ведь нет там уже никого недели две, – лейтенант пожал плечами и виновато посмотрел на меня. Мы оба понимали, что за четыре месяца он был обязан хотя бы поинтересоваться документами новых жильцов, но выяснять вопрос о служебном несоответствии при постороннем ни он и ни я не хотели. – Сосновскую, кстати, в последний раз видели тоже весной.

– Сколько ей было лет?

– Семьдесят два, – ответил Синицын и как-то по-особому посмотрел на меня. – Вы думаете, что надо проверить морги?

– На предмет поступления туда неопознанных трупов семидесятилетних женщин? Еще успеем.

Я обвел взглядом окна. Из большинства из них выглядывали любопытные лица. К оконному стеклу кухни пятого этажа прямо над нами прижималось дряблое, словно обиженное лицо какого-то мужчины. На голове его сверкала лысина, а пучки седых волос по окружности были всколочены и торчали вверх. По всей видимости, это и был «герой сей драмы» Митькин.

– Ладно, пошли уже. Стоим здесь как три тополя.

Мы вошли в подъезд. Поднимаясь по темной, пропахшей щами и кошками лестнице, я буквально всей кожей ощущал, как за каждой дверью к нашим шагам прислушиваются чьи-то настороженные уши.

Митькин нам открыл сразу, без всяких этих дурацких «Кто там?» и «Покажите удостоверение!». Впрочем, это было бы глупо, ведь минуту назад он прекрасно видел из окна одетого в милицейскую форму участкового. С Кузьмичем у него, по видимому, были давние счеты, поскольку прямо в прихожей они затеяли перепалку на тему, кто к кому не пришел и кто куда теперь должен идти. Оставив их обмениваться любезностями, мы с Синицыным, не спрашивая разрешения, молча прошлись по квартире, осматривая потолки. В принципе, состояние их было удовлетворительным, но в нескольких местах, а именно в ванной, а также в районе перегородок туалета с прихожей и большой комнаты с кухней, действительно были хорошо видны следы относительно недавних подтоплений. Желто-коричневые разводы змеились по стыкам потолка со стеной. Кое-где свисала бахрома обсыпавшейся побелки. Но самое жалкое зрелище собой представляла кухня. Когда-то потолок здесь оклеили обоями, которые теперь пузырились и топорщились во все стороны. В углу у окна виднелось большое грязное пятно.

Митькин, что, впрочем, и следовало ожидать, не врал. Но вот его заявление о бандитском притоне было, скорее всего, явным преувеличением. Даже сейчас, атакуя его с двух сторон, мы не смогли от него добиться ничего вразумительного. Ни выстрелов, ни криков, ни громкой музыки, ни шума драк, как оказалось, он никогда ни слышал. Только иногда, как ему удалось вспомнить, сверху доносилась непонятная возня и подозрительные шаги.

– Что вы имеете ввиду?

– Ну, как вам сказать. Словно кто-то как разбежится, а потом затормозит резко или шарахнется. И шаги какие-то мелкие, маленькие.

– То есть? Детские, что ли?

– Да хрен его знает! Нет, наверно. Какие-то легкие, мягкие и быстрые. Топ-топ-топ, а потом вдруг бац! – смотреть на Митькина, когда он, раздувая щеки, пытается изобразить передвижения соседей по потолку, было довольно забавно. – Пару раз даже что-то разбили.

– Вы, я смотрю, на уши не жалуетесь.

– Да тут акустика мощная, товарищ подполковник, – вмешался Синицын. – Дом старый, перекрытия деревянные, обшиты дранкой. Поэтому и влага быстро просачивается.

– Да, и вонь еще эта! – Митькин сердито посмотрел на Кузьмича, словно подозревая его в том, что именно он является источником неприятных запахов.

– Вонь?

– Ну да! Постоянно воняет какой-то гнилью.

Краем глаза я заметил, что Синицын многозначительно посмотрел в мою сторону. Я решил не уточнять вслух, что если с момента исчезновения Сосновской прошло действительно несколько месяцев, то ее труп за это время мог испортить обоняние всем жителям в радиусе не менее двух кварталов. Лето в этом году было жарким.

– Может, собака их срет!

– Какая собака?

– Да сука какая-то иногда лает или воет по ночам.

Я обернулся к участковому.

– В рапорте этого нет.

– Не знаю, – Синицын недоуменно пожал плечами. – Никто из соседей о собаке не рассказывал.

Я понимал, что достаточных оснований для взлома квартиры у меня нет. Но что-то меня, как говорится, зацепило. Конечно, никакой собаки там сейчас не было, иначе бы, если постояльцы действительно съехали две недели назад, она бы уже всему дому не давала спать, воя от голода.

Обитую черным дерматином дверь Кузьмич вскрыл виртуозно, буквально за несколько секунд. Отжав лезвием небольшого топорика язычок замка, он одновременно надавил плечом, и дверь с цифрой «72» распахнулась. Возраст хозяйки и номер квартиры странным образом совпадали, но в нашей жизни такое количество подобных мелких совпадений, что годам к десяти уже перестаешь обращать на них внимание.

Квартира показалась мне очень знакомой, и лишь через несколько минут я сообразил, что квартира Митькина, которую мы только что осмотрели, имела точно такое же расположение. В комнатах был относительный порядок, старая, еще советская мебель аккуратно расставлена, а ящики закрыты. Внимательно осмотрев легкий налет пыли, я не заметил ни стертых поверхностей, ни отпечатков пальцев. В выложенной голубым кафелем ванной и в тех местах, с которых, как говорится, капало на Митькина, было сухо. Ни разбросанной одежды, ни грязной посуды, ни окурков, ни каких-либо других следов недавнего пребывания людей в квартире не было. Мисок для собачьей еды и ковриков или подстилок тоже не наблюдалось. И только когда я, сопровождаемый дышавшими мне в затылок Синицыным и Кузьмичем, вошел на кухню, стало вдруг как-то сразу тоскливо и неуютно. Бросив один лишь единственный взгляд под стоявший у подоконника стол, я сразу обратил внимание на затоптанные следами грязных башмаков бурые пятна, темневшие в самом углу на стыке двух плинтусов. Остальной пол, покрытый дырявым линолеумом, был тщательно вымыт.

– Сдвиньте стол к мойке, – попросил я.

Присев с Синицыным над странными пятнами, мы, не глядя друг на друга, оба понимали, что без следственной группы нам не обойтись. Эта загустевшая, покрытая месячной давности коркой кровь могла появиться откуда угодно, начиная от пореза на пальце, полученного во время разделки мяса, и заканчивая текущими проблемами приглашенной на один вечер проститутки. Но никто из нас за это поручиться не мог.

– Ешкин кот! – прервал повисшую тишину легкий мат слесаря.

Я обернулся, подумав, что он тоже заметил кровь, но Кузьмич смотрел не на пол, а на потолок. Посмотрев в том же направлении, я судорожно сглотнул. Один из углов потолка был покрыт темными разводами. Там где была видна подбитая к лагам дранка, свешивались пропитанные черной массой опилки и куски стекловаты. Штукатурка, ранее прикрывавшая это место, осыпалась на мойку и плиту, судя по всему, совсем недавно, поэтому и осталась неубранной.

По всей видимости, наше путешествие шестым этажом не закончится. Эти разводы мне очень не нравились. К тому же, глядя на них, я вдруг понял, где находится источник легкого пряного аромата, присутствие которого все это время не давало покоя моему подсознанию.

Висячий замок на чердачном люке оказался новым, но для имевшего явные задатки взломщика Кузьмича он не представлял никаких затруднений. Легкий нажим фомкой, и треснувшие дужки отлетели в сторону, чуть не задев лейтенанта. До расположенного над 72-й квартирой участка нам предстояло пройти всего лишь несколько пролетов по сумрачному, заваленному какой-то рухлядью проходу, но никто из нас, стоя у распахнутого люка, не решался сделать первый шаг. Даже здесь, несмотря на выбитые слуховые окна, приторный запах разложения ощущался столь явственно, что моментально вызывал тошноту и головокружение. Переглянувшись с побледневшим участковым, который непроизвольно схватился за кобуру, я понял, что в списке героев я сегодня на первом и последнем месте, подобрал полы финского плаща и сделал шаг в слежавшуюся пыль.

За свою карьеру я видел немало трупов, в том числе и детских, истерзанных и изуродованных, но никогда я не испытывал подобного шока. Нет, это была не Сосновская. Между двумя балками, как раз над тем местом, где на кухонном потолке страшной абстракцией растеклись багровые пятна, лежали десятки мертвых животных. Сваленные в одну кучу, полуистлевшие, прогнившие и относительно свежие трупы цеплялись друг за друга одеревеневшими лапами и застывшими в страшных оскалах пастями. Кое-где попадались щенки с раздавленными черепами, но в основном это были взрослые собаки. У многих было перерезано горло или пропалена до голой кожи шерсть. Некоторые были разрезаны так, что понять истинную причину смерти было невозможно. У одной из болонок из шеи в сгустке запекшейся крови и почерневшей шерсти торчал обломок узкого лезвия.

Несмотря на нестерпимый запах и парализующий ужас, я смог отметить, что большинство животных были беспородными, а попадавшиеся изредка породистые собаки были, в основном, некрупных размеров. Ни одной овчарки, ротвейлера или любой другой большой собаки здесь не было. Кто бы это ни сделал, он наверняка не хотел связываться с животными, которые могли постоять за себя.

Обернувшись, я увидел, что белый как мел участковый стоит шагах в десяти от меня и тщетно пытается ослабить непослушными пальцами узел форменного галстука. Слесаря, который высунулся в проем слухового окна, тошнило так, что, похоже, не только утренний опохмел, но и весь ассортимент вчерашнего ужина уже вылетел на покрытый холодными лужами асфальт. Когда я возвращался к ним, то чувствовал, как дрожат мои ноги.

– Где ближайший телефон?

Синицын не реагировал и тупо смотрел куда-то сквозь меня. Мне пришлось легонько ударить его по игравшему желваками лицу.

– Где телефон, лейтенант?!

Все, что происходило в дальнейшем, было рутинным выполнением сотни раз уже проделанных оперативных следственных действий. Я механически составлял протоколы осмотра, беседовал с экспертами, вместе с прокурором ходил к паспортистке из ЖЭКа и все это время старался не видеть искаженных смертью морд, которые стояли у меня перед глазами. Когда мы выходили от паспортистки, из своей каморки меня поманил Кузьмич, прикрыл за мной дверь, молча налил из бутылки без акцизной марки полстакана водки и заставил выпить.

Вернувшись во двор, я увидел, что кроме двух милицейских машин и прокурорского «мерса» появился еще синий микроавтобус с надписью «Телевидение». Небольшая группа молодчиков с аппаратурой окружала невысокую шатенку с микрофоном, которая что-то вещала в камеру на фоне толпы яростно споривших друг с другом жильцов. Кто-то из них, возможно даже, что сам Митькин, в предвкушении громкого скандала (естественно, что о своей находке мы никому не распространялись, но слухами, как говорится, земля полнится) успел вызвать телевизионщиков.

Я попытался незаметно проскочить в подъезд, но сволочь Митькин, по пояс высунувшись из окна, закричал:

– Вот он, он главный!

Мгновенно наступила тишина. Лица обернувшихся ко мне женщин застыли в ожидании чего-то мерзкого и страшного. Я ничем не мог их утешить. Журналистка попыталась сунуть мне свой микрофон чуть ли не в самый рот, но я вовремя успел загородиться ладонью. Причем сделал это так неуклюже (пить, наверное, все-таки не стоило, но я не жалел), что микрофон отскочил назад и стукнул шатенку по челюсти. На секунду она опешила, но тут же сориентировалась и, отвернувшись от меня, продолжила запись:

– Перед нами представитель правоохранительных органов, который согласился раскрыть подробности страшной находки на Ланском шоссе. Напомним, что подобного случая массового убийства животных в Санкт-Петербурге еще не было. Это вопиющее происшествие стало очередным подтверждением того, что власти абсолютно не способны навести в городе порядок! Какие у вас есть версии?

Я оглянулся. Парень в джинсовой куртке уже держал меня в объективе своей камеры. Прижавшись одним глазом к окуляру и зажмурив второй, он равнодушно перекатывал зубами жевательную резинку. Шатенка нетерпеливо ждала, и в глубине ее глаз кроме профессионального интереса таилось что-то еще. На мгновение мне стало ее жалко. Но только на мгновение.

– У вас есть собака?

– Да, – растерянно пробормотала она.

– Мой вам совет – не выпускайте свою суку на улицу.

Она покраснела. Легко отодвинув ее одной рукой, я прошел в подъезд и увидел крутившего пальцем у виска прокурора.

Этот день, заполненный множеством скучных и неприятных дел, закончился для меня на удивление рано, – я вернулся домой не позднее восьми часов вечера. Обычно мой вечерний аперитив перед бутылкой пива составляет не более двух рюмок водки, но сегодня я отправил в преисподнюю своего желудка полбутылки, и даже этого мне показалось недостаточно. Вдвоем с Мурчем мы сидели на диване перед телевизором и делали вид, что наслаждаемся жизнью. Жирным после «вискаса» языком он вылизывал свою шерсть, а я, пытаясь отвлечься от невеселых мыслей, машинально переключал каналы.

Мурч был очень крупным беспородным котом рыже-белого окраса, который достался мне, словно младшему брату из сказки братьев Гримм, в качестве наследства после раздела имущества со своей бывшей женой. Развелись мы без суда, но по справедливости, – она, когда уходила от бесперспективного мента к вице-президенту какой-то фирмы, забрала все свои вещи, когда-то подаренные мной ювелирные украшения, оба сервиза и мою последнюю зарплату, а мне остались кот и квартира. Честно говоря, я даже получил некоторую выгоду, ведь квартира и так принадлежала мне, а точнее, моим покойным родителям, а вот Мурч был моим подарком жене на первую годовщину нашей свадьбы. Я купил его всего лишь за тридцатку еще котенком у бомжа на рынке, очевидно пожалев сразу обоих. Щедрый, конечно, подарок, ничего не скажешь, но тогда мы были молоды и не столь меркантильны как сейчас.

Из мрачной задумчивости меня вывела криминальная хроника в новостях на одном из каналов. Я узнал нашу машину, мелькнули знакомые лица оперативников, а через секунду появилась и моя физиономия. У маленькой журналистки хватило мозгов вырезать нашу с ней беседу, поэтому моя роль оказалась бессловесной. Когда стали показывать мертвых животных, я попытался прикрыть Мурчу морду ладонью.

– Тебе нельзя на такое смотреть!

В отместку я моментально получил легкий укус. Характер у этого зверя был независимый и тяжелый. Иногда мне казалось, что это он позволяет мне сосуществовать с ним на одной жилплощади, в качестве арендной платы принимая ежедневную банку с кошачьим кормом.

Через полчаса после окончания передачи, когда я по-прежнему сидел на диване, пытаясь разобраться, отчего же мне так хреново, – то ли от выпитого, то ли от пережитого за день, раздался телефонный звонок. Трубка лежала со мной рядом, так что для начала разговора мне не потребовалось делать лишних движений.

– Не спишь? – в мембране сипел голос моего шефа. – В новостях только что…

– Я видел, – перебил я его.

– А я нет! – заорал он. – Зато наслушался столько дерьма, что хватит вымазать с ног до головы не только тебя, но и все управление! Ты хоть понимаешь, кто мне сейчас звонил?! Что за цирк ты сегодня устроил? Славы захотелось?!

Я сумрачно слушал его, соображая, когда его лучше послать, – сейчас, или все-таки дать выговориться. Особым чинопочитанием я никогда не отличался, к тому же был абсолютно уверен, что переживать за свою карьеру у меня нет никаких оснований. Я уже давно перестал надеяться, что у кого-нибудь хватит ума выгнать меня на улицу. Лучшего разгребальщика дерьма им все равно не найти.

– Все сказал? – вставил я, уловив в потоке брани паузу. – Ты прекрасно знаешь, что от меня ничего не зависело. Или, может, надо было достать пистолет и расстрелять этих телевизионщиков прямо на месте?

– По крайней мере, пользы было бы больше, – буркнул шеф, успокаиваясь. – Ты хоть понимаешь, что нам придется теперь возиться с этим делом? Мэрия взяла его на контроль.

– У них депутатов стреляют чаще, чем собак!

– К сожалению, не всех. Я думаю, в наших интересах спустить все на тормозах. Проявим поначалу активность, а через месяц все уже об этом забудут. Выборы на носу. Когда вся страна будет следить за тем, чья задница сядет в президентское кресло, уже никому не будет дела до дохлых зверюшек.

Я понимал, что он прав. Как понимал и то, что от текущих моих дел меня никто освобождать не будет. Я попытался насколько можно более тактично об этом намекнуть.

– А за меня работать кто будет? Ты же первый и спросишь за раскрываемость.

– А ты как думал? Крутись! Будет день, будет и пища. Думай, Мальцев, думай!

Положив трубку, я попытался подумать, но сил уже никаких не было. Спихнув кота на пол, я вытянул ноги и заснул прямо на диване.

Дело о мертвых животных действительно было во всех смыслах «дохлым». Не потому, что зацепиться мне было не за что. А потому, что интерес оно представляло только с точки зрения общественности. Под давлением обстоятельств мы были вынуждены возбудить уголовное дело по факту жестокого обращения с животными, прекрасно понимая, что найти преступников будет практически невозможно. К тому же, имея в активе пять ограблений, убийство и два изнасилования, я понимал, что заниматься зверьми мне придется только в свободное от основной работы время.

Прежде всего, я выписал в блокноте перечень неоспоримых фактов, от которых мне и следовало оттолкнуться. В результате получасовых усилий, этот перечень выглядел так:

– наличие на полу пятен крови неустановленного происхождения (засохшей жидкости бурого цвета, поправил я себя, так как результатов экспертизы еще не было);

– словесный портрет и особые приметы постояльцев квартиры № 72 (за те несколько месяцев, что они прожили в этом доме, даже несмотря на их затворнический образ жизни, многие жильцы видели их и наверняка хорошо запомнили);

– исчезновение (пока еще не доказанное) Сосновской;

– отсутствие каких бы то ни было отпечатков пальцев (нигде в квартире или на входной двери не нашли ни одного отпечатка; я распорядился взять на экспертизу сломанный замок с чердачного люка, но и здесь не надеялся добиться каких-либо результатов);

– обломок странного лезвия, обнаруженный в теле болонки;

– 48 трупов собак разной степени разложения.

Трупы я распорядился отправить на экспертизу, в результате чего насмерть разругался с патологоанатомом. Я догадывался, что делать вскрытие пролежавшим несколько недель на чердаке тушкам не очень-то веселое занятие, но другого выхода у меня не было. Животных перед смертью могли отравить, опоить каким-нибудь усыпляющим средством или ввести с помощью шприца сильнодействующий препарат. К тому же мне необходимо было абсолютно точно установить характер нанесенных ран. Наличие ожогов свидетельствовало, что многих животных перед смертью пытали, причем с особо изощренной жестокостью. У многих обгоревшие участки кожи находились в районе паха и на животе, кое у кого были выжжены глазницы.

Две наиболее вероятные версии особого энтузиазма у меня не вызывали, поскольку факты свидетельствовали против них. Во-первых, безоговорочно подозревать подпольных скорняков, занимавшихся изготовлением зимних шапок, я не мог, поскольку ни одной шкуры содрано не было. По этой же причине у меня так же не было оснований считать, что мясо убитых использовали в качестве начинки для чебуреков или котлет. Тем не менее, первым, чем я собирался заняться, была проверка находившихся поблизости заведений общественного питания.

Минут сорок я изучал карту района, сверяя названия улиц и переулков с телефонным справочником, и, в конце концов, остановился на ресторане кавказской кухни, расположенном неподалеку от Ланского шоссе, ведомственной столовой какого-то министерства и Торжковском рынке, одном из самых крупных продовольственных рынков Санкт-Петербурга.

Набрав номер районной санэпидстанции, я попросил соединить меня с начальником, официально ему представился, в двух словах, не вдаваясь в подробности, объяснил ситуацию и вежливо попросил о помощи. В ответ я услышал такой же вежливый, но категоричный отказ. Вероятно, ни мое звание, ни моя должность впечатления не произвели. Вздохнув, я перезвонил шефу, тот немедленно связался с кем-то из мэрии и, не прошло и пятнадцати минут, как мне лично позвонил главный санитарный врач района. Договорившись с ним о том, что завтра под видом внеочередной проверки я вместе с выделенным в мое распоряжение специалистом смогу осмотреть подсобки и кухню ресторана «Долмама», я связался с экспертами.

– Что-нибудь есть, Миша?

Начальник лаборатории Михаил Смолин, почти двухметрового роста толстяк с поросшими рыжими волосами огромными ручищами, который никак не походил на ученого-умника или кандидата наук, кем он на самом деле являлся, в действительности был высококлассным специалистом.

– Ты по поводу трупа в Мойке?

– Ты же прекрасно знаешь, из-за чего у меня задница в мыле! Кого сейчас интересуют люди?

– Ты слишком торопишься. Нам с твоими мохнатыми любимцами придется возиться не меньше недели, так что не мешай нам продлевать удовольствие.

– Анализ по образцам из квартиры готов?

Смолин несколько секунд раздумывал.

– Заключение тебе принесут после обеда.

– Не тяни кота за хвост!

Он хмыкнул.

– Как раз этим мы сейчас и занимаемся по твоей милости! – он выдержал паузу. – Конечно, это кровь.

Он опять замолчал.

– Ну?

– Очень старая.

– Черт тебя возьми! Ты перестанешь меня дразнить?

– Ладно, ладно! – он засмеялся. – Предварительный анализ показал, что кровь не принадлежит представителю вида гомо сапиенс. Чтобы определиться конкретнее, мы должны еще немного поработать. Так что поздравляю, – одним убийством меньше.

Я положил трубку. Радоваться пока мне было рано. С одной стороны, версия о том, что Сосновская была убита у себя дома, действительно не подтвердилась. Но с другой, если окажется, что кровь собачья или кошачья, значит постояльцы 72-й квартиры имели непосредственное отношение к трупам на чердаке. Возможно, именно на этой кухне или в ванной они пытали и убивали животных, и та влага, которая просачивалась к Митькину, была следствием того, что они слишком усердно пытались отмыть следы своих экзекуций. Меня передернуло, когда я представил, какие ужасные вещи могли происходить в этой квартире.

Я, конечно, понимал, что от Сосновской могли избавиться где угодно и когда угодно. Но утверждать это у меня никаких оснований не было. А пока формулировка «нет тела – нет дела» устраивала всех. Профессиональный долг обязывал меня завершить начатое лейтенантом Синицыным, а именно, – поехать в Ольгино, разыскать сестру Сосновской, которая, судя по всему, являлась единственной ныне здравствующей ее родственницей, и заставить написать заявление об исчезновении человека. Только в этом случае я мог официально приступить к розыскам пропавшей женщины. Но тогда дело о мертвых животных принимало совсем другой оборот. Если квартирную хозяйку убили те же люди, которые убивали животных, то тогда мы имеем дело не просто с бомжами или хулиганами-малолетками, а с представляющей реальную опасность хорошо организованной бандой психически неполноценных людей.

От таких выводов у меня мурашки поползли по спине. Захлопнув дело и стараясь не думать о сестре Сосновской, которая, возможно, была единственной ниточкой, которая могла мне помочь, я принял решение весь остаток рабочего дня посвятить более спокойным и обыденным вещам, то есть ограблениям и изнасилованиям.

Заведующий производством ресторана «Долмама» меньше всего походил на «лицо кавказской национальности». Высокий голубоглазый мужчина лет пятидесяти с абсолютно седой шевелюрой бабочкой порхал по пустому в это время залу, обслуживая меня и пожилую даму из санэпидстанции. Мы сидели за накрытым красной скатертью столом, на котором то появлялись, то исчезали тарелки с закусками, супом-харчо и национальными грузинскими приправами. Оркестр в одиннадцать часов утра, естественно, не играл, поэтому репертуар типа «Сулико» и песен Вахтанга Кикабидзе доносился из музыкального автомата. Вытирая салфеткой жирные губы, чтобы в очередной раз приложиться к бокалу с «Саперави», я успокаивал свою совесть тем, что ради интересов дела я меньше всего должен быть похож на мента, а напоминать наглого, жадного и пресыщенного санитарного врача, совершающего очередной рейд по борьбе с вредительством. Сидевшая напротив меня дама, прекрасно знавшая кто я такой, все время пыталась делать вид, что угощаться за чужой счет ей неприятно и непривычно. Хотя по тому, как она мялась и косилась на меня, когда перед началом инспекции нам предложили пообедать, я понял, что она этот ресторан посещала не в первый раз, и отказаться от такого предложения ей было нелегко. Когда же я, старательно улыбаясь, согласился, она вздохнула с явным облегчением.

Когда нам принесли горячий аппетитный шашлык, у меня вдруг пропал аппетит. С трудом сдерживая подступивший к горлу комок, я с ужасом смотрел на женщину, с удовольствием уплетавшую сочное мясо за обе щеки. Ее можно было понять. Ведь она не видела того, что видел я. Начальнику санэпидстанции я наврал, что один из наших генералов почувствовал себя плохо после ужина в «Долмаме», в связи с чем меня заставили негласно проверить это заведение.

Плотно и с удовольствием пообедав, мы прошлись по подсобкам и отправились на кухню. Судя по тому, как уверенно и покровительственно по отношению ко мне вела себя врач, обед и, тем более, выпитые полбутылки вина пошли ей явно на пользу. Я ей не мешал. Скромно держась сзади, я прислушивался к умным вопросам о состоянии водяных фильтров, контрольных замерах взвешенных частиц в воздухе и тому подобной ерунде, а сам все больше склонялся к тому, что моя затея была полным идиотизмом с самого начала. Даже если при приготовлении мясных блюд в этом ресторане действительно использовали собачатину, никаких доказательств этому нам никогда не обнаружить. Судя по заметным невооруженному глазу признакам коррумпированности с контролирующей службой (улучив момент, заведующий производством на минуту уединился с врачом в подсобке, наверняка, чтобы сунуть ей в сумочку несколько купюр, а я сделал вид, что ничего не заметил), к нашему приходу все было вылизано и убрано. Теперь я понимал, почему начальник санэпидстанции попросил отсрочку проверки на сутки, мотивируя свою просьбу отсутствием квалифицированных специалистов.

Я с умным видом осмотрел холодильники, разделочную, в которой злой мужик, напоминавший, скорее, чеченца, чем грузина, остро отточенным топором рубил мясо на куски, сделал пару проб готовящегося плова и люля-кебаб и, в конце концов, заявил нагло улыбавшемуся заведующему производством и выглядывающей из-за его плеча врачу:

– По-моему, все в полном порядке. Только, Надежда Андреевна, я бы попросил вас взять несколько проб говядины, или что там у них, в варочном цехе и холодильнике.

Они недоуменно переглянулись, словно никогда раньше не слышали подобной ереси.

– Ну, вы же знаете наше начальство, – виновато улыбнулся я. – Анализы, письменное заключение и все такое. Если мы не отчитаемся, неизвестно, кого еще пришлют.

Заведующий производством пожал плечами, словно жалея зря потраченный на нас обед или то, что ограничился одной взяткой, а не двумя, и хмуро кивнул. И потому, как он легко согласился, я окончательно понял, что зря теряю здесь время.

Когда мы вышли в коридор, нас догнал пожилой повар в белой униформе. В одной руке он держал два шампура с дымящимся шашлыком, с которого на его круглый живот капал жир, а другой попытался схватить меня за плечо. Я резко вывернулся, мгновенно представив, какие последствия может вызвать прикосновение его толстых жирных пальцев к моему единственному плащу, и обернулся, с удивлением разглядывая его рассерженное лицо.

– Это тебе мой шашлык не нравится, да? – щеки повара, который, похоже, здесь был единственным грузином, тряслись от праведного гнева. – Слушай, дарагой! Что ты людям в сердце плюешь? То не ем, это не ем! Вино не нравится, боржом не нравится! Если грузин, так можно как с тварью поступать, да?! Я тебе что, кореец, да? Я тебе свежий овощ дал, я тебе молодого барашка дал, а не пса какого-нибудь!

Я сделал шаг вперед и, дыхнув повару в лицо вчерашним перегаром, замешанном на только что выпитом вине, сдавил пальцами ему плечо.

– Если это не так, я тебе своими руками этот шампур в жопу засуну!

Заведующий производством и врачиха смотрели на меня разинув рты. Я знаю, что меня многие не любят. Теперь же я понял, что путь в ресторан «Долмама» мне заказан до конца моих дней.

После плотного и вкусного, а, самое главное, дармового обеда, сразу возвращаться в управление особого желания у меня не было. Договорившись в санэпидстанции, что они нам пришлют не только заключение по результатам анализа проб, но и само мясо (не то, чтобы я им полностью не доверял, но для демонстрации активности мне бы не помешали результаты экспертизы нашей собственной лаборатории), я решил пройтись в сторону рынка. Я понимал, что занимаюсь сейчас абсолютно бесполезным и бесперспективным делом, но желание приносить своими поступками, которые никто никогда не оценит, пользу обществу у меня пропало уже давно.

Потолкавшись в шумной толпе, я нашел полтора десятка точек, в которых торговали кулинарной продукцией. Купив в киоске полиэтиленовый пакет, я по очереди складывал в него упакованные в кульки пирожки с мясом, котлеты в тесте и беляши. По крайне мере, если не работой, то приличной закуской Смолин и его бригада будут на сегодня обеспечены.

Рынок был вечерний, но даже сейчас, в двенадцать часов дня, все прилавки были заполнены, а мимо безостановочно двигался хоть и не очень плотный, но достаточно многочисленный поток покупателей. Я вклинился в него и не спеша побрел вдоль рядов, равнодушно рассматривая разноцветные пирамиды фруктов, выставленные в витринах головки сыра и ярко-розовые колбасы. В этот раз обильного слюноотделения они у меня не вызывали.

Возле контейнера с товарами для животных я задержался, наконец-то впервые за день почувствовав легкие угрызения совести. Демонстрируя резкий контраст моему сытому настроению, на земле, обернув лапы куцым хвостом, сидел облезлый кот, не сводивший гипнотического взгляда с заставленного мисками с сухим кормом прилавка. Тратить на него вещдоки, которыми был плотно забит мой пакет, я не собирался. К тому же уверенности в том, что он будет есть неизвестного качества мясо, у меня не было. Поэтому, нащупав в кармане несколько мятых рублей, я попросил взвесить грамм сто подушечек со вкусом рыбы.

– Не мало? – молодая продавщица с сомнением посмотрела на мое опухшее лицо.

– Это не мне, – усмехнулся я и кивнул в сторону кота. – Вон у вас клиент заждался.

Она улыбнулась.

– Можно подумать, его здесь не кормят!

Тем не менее, кот с жадностью набросился на угощение, которое я высыпал ему в стороне у столба. Пару раз оглянувшись, в глубине души надеясь хотя бы во взгляде животного уловить невысказанную благодарность, я пошел дальше. И буквально через несколько минут, как раз после того, как с Нарышкинского бастиона Петропавловской крепости ударила пушка, уже на выходе с территории рынка я оказался непосредственным участником происшествия, которое вместе с целым множеством других непредсказуемых и случайных событий повлекло глобальные изменения не только в моей судьбе, но и в судьбе одного из самых красивейших в мире городов и миллионов его несчастных жителей.

Отчаянные крики и дикий лай нескольких звериных глоток доносились со стороны небольшого пустыря, расположенного по пути к оптовым складам и холодильникам. У меня и так хватало своих проблем с животными, поэтому я, не обращая на крики внимания, собирался пройти мимо, когда раздался полный такого ужаса женский вопль, что проходившие мимо меня люди застыли на месте. Несколько мужчин, опомнившись, бросились, расталкивая толпу, за киоски. Напомнив себе, что у меня во внутреннем кармане пиджака лежит удостоверение офицера милиции, я чертыхнулся и побежал за ними.

Эту картину мне не забыть, наверно, до самой смерти. На противоположной стороне огороженного облупившимися стенами складов пустыря в пыли и клочьях дыма, клубившегося от медленно тлевшей кучи прелых листьев, бешеным хороводом кружилось около десятка бездомных собак. Пасти их были оскалены, с непрерывно щелкавших клыков слетали сгустки пены, и сочилась слюна, а из глоток рвался уже не лай, а какой-то хриплый протяжный рык, заставлявший цепенеть от страха перед бешенством доведенного до крайности зверя. В центре этого круговорота виднелось нечто, что вряд ли было собакой, но и на человека походило меньше всего. Только подбежав ближе, я понял, что скрюченная, повалившаяся ничком на землю фигура была девочкой, на вид лет десяти. Лицо ее, которое она пыталась прикрыть искусанными ладонями, превратилось в кровавую маску, с которой свисали клочки вырванной клыками кожи. Горло, за которое пытались ухватить собаки, было, скорее всего, машинально прикрыто судорожно сжатыми локтями. Тело, на котором уже почти не осталось одежды, проглядывало через окровавленные лохмотья где-то еще молочно-белым, но в основном багровыми рубцами от десятков полученных укусов.

Собаки рвали ребенка со странным, не поддающимся объяснению остервенением. Они хватали зубами незащищенные ноги и тянули за них, вырывая при этом целые куски мяса. Маленькая собачонка, которой к центру событий не давали пробиться более крупные сородичи, накинулась на соскочившую с девичьей ступни туфлю и трепала ее со злобным лаем.

В нескольких метрах, не решаясь подойти ближе, криком исходили выбежавшие с какого-то склада женщины. Они размахивали метлами, кидали камни, но собаки не обращали на них внимание. Бежавшие передо мной мужчины, подобрав по пути разбросанные по земле булыжники, смело ринулись в самую свору, ударами и пинками отгоняя животных. К моему удивлению, собаки не разбежались, а, оставив в покое неподвижное детское тело, развернулись и единым фронтом бросились навстречу людям. Завязалась настоящая схватка. Большой черный пес, который, по всей видимости, возглавлял стаю, рвался вперед, в пылу сражения расталкивая остальных зверей корпусом. Цапнув одного из мужчин за лодыжку, он выскочил из круга, заметил меня и бросился мне навстречу.

В другой ситуации я бы, возможно, десять раз подумал, прежде чем выстрелить в животное. Более того, я был уверен, что в случившемся, как это обычно бывает, виной всему поступок не зверя, а человека. Но сейчас у меня не было выхода. Отшвырнув пакет, я одной рукой рванул на груди плащ, а другую сунул подмышку, где на кожаных ремешках была закреплена моя кобура. Выхватив пистолет, я, не раздумывая, сделал предупредительный выстрел в воздух, который произвел на всех абсолютно одинаковое впечатление. Мужчины, испуганно оглянувшись, отскочили в стороны, а собаки, поджав хвосты, шарахнулись прочь через выломанные в заборе дыры. И только черный пес в полном молчании несся на меня. Я слышал только его тяжелое дыхание, с хрипом вырывавшееся из ходивших ходуном легких.

Подняв оружие на уровне лица, я нажал на курок. Чтобы прицелиться, у меня были доли секунды, но и этого мне было достаточно. Пуля попала прямо в белое несимметричное пятно на мохнатой груди. С визгом пес ударился головой о землю, перевернулся через себя и пролетел, уже мертвый, в нескольких сантиметрах от меня. Только его хвост задел по моей левой ноге.

Не оглядываясь на убитого пса, я смотрел на девочку, к которой уже подбежали человек пять женщин. По-моему, она шевелилась. Вокруг начала собираться привлеченная шумом и выстрелами толпа. И тут я обратил внимание на тихое поскуливание. В глубине угла между двумя сараями, возле металлических мусорных баков стояла большая картонная коробка, из которой выглядывало несколько рыжих щенков. Их мать, небольшого размера сука с набухшими, свисающими почти до земли сосками стояла, загородив своим телом коробку, и молча наблюдала за нами. Глядя на ее жалкий, потерянный вид, я, кажется, начинал понимать, что здесь произошло на самом деле. Возможно, девочка, решив поиграть со щенками, повела себя чересчур неосторожно, а стая собак, возившаяся в мусоре в поисках отбросов, расценила это как нападение и встала на защиту самки.

Рыжую собаку заметили и остальные. Несколько обозленных мужчин, выкрикивая ругательства, стали швырять в нее камнями. Но собака не уходила. Даже когда один из камней попал ей в голову, и из раны над глазом потекла кровь, она лишь жалобно заскулила, но осталась на месте. Ободренные ее нежеланием сопротивляться, люди бросились вперед. У двух или трех в руках были сорванные с пожарного щита багры и лопаты. Я отвернулся. А когда сзади раздался визг убиваемых щенков, подобрал валявшийся в стороне пакет и пошел прочь.

Буквально через несколько шагов меня остановил милицейский патруль. Козырнув, молодой сержант попросил предъявить разрешение на ношение оружия, а после того как я протянул ему служебное удостоверение, и он несколько раз перечитал его, козырнул еще раз.

– Простите, товарищ подполковник. Сами понимаете, служба. Если бы не вы, они бы ее точно загрызли.

Я равнодушно пожал плечами и оглянулся.

Коробку с мертвыми щенками загораживали чьи-то спины. А истекающую кровью девочку, страшно искусанную, но живую, какой-то мужчина в сопровождении плачущих женщин нес на руках.

– Ты не можешь без приключений, – шеф стоял у окна и нервно курил в открытую форточку. Прямо за ним в пасмурном небе отливали тусклым мерцанием позолоченные купола соборов и пронзал низкие тучи шпиль Адмиралтейства. – Открыть стрельбу среди бела дня в самом центре города!

Я молча кивнул. Мне самому никогда не нравились вестерны. Но шеф стоял ко мне спиной и не видел моего безоговорочного согласия с его точкой зрения.

– Газеты видел? Ты опять на первой полосе! Не прошло и недели, как подполковник Мальцев дважды становится самой известной личностью Санкт-Петербурга!

Я вздохнул и снова промолчал.

– Хорошо, что хоть стрелял по собакам.

– Журналистов поблизости не было, – не удержался я.

Наконец он повернулся и посмотрел на меня.

– Пишут, что ты спас ребенка.

– Врут, наверное.

– Тебе не кажется это странным? – шеф раздраженно раздавил окурок в стоявшей на подоконнике пепельнице.

– Что именно? То, что я спас ребенка?

– То, что происходит в последнее время. Ты думаешь, это первое в городе нападение собак на людей? Месяц назад на Московском проспекте стая набросилась на подростка. Прямо возле проезжей части. Они трепали его, а мимо спокойно проносились десятки машин. Остановились только какие-то приезжие армяне, отогнали собак и отвезли мальчишку в больницу.

– Не понимаю, что тебя беспокоит. Взаимоотношения биологических видов или национальный вопрос?

– Не знаю. По крайней мере, первое, как оказалось, приводит к не меньшим жертвам, чем второе.

Он опустился в кресло, нацепил на нос очки, которые моментально превращали его из живой легенды уголовного розыска, грозы питерских бандитов в безобидного пенсионера, коротающего дни за решением классических кроссвордов, и открыл блокнот. Перевернув несколько страниц, он взглянул поверх очков на меня.

– Вчера мне звонили насчет тебя.

– Из «Долмамы»?

– А ты и там уже отличился?

Я скромно потупился.

– Тобой интересовались из Смольного. Хотели узнать, как идет расследование по делу об убийстве животных.

– Можешь им сказать, что, по крайней мере, один убийца животных работает у нас в управлении, – хмуро произнес я. Меня совсем не устраивала перспектива прославиться на столь высоком уровне.

– Зря ты так! Как это ни странно, но о тебе, именно о тебе, наверху очень высокого мнения. Просили тебя всячески поддерживать и, по возможности, поощрить.

– С чего бы это?

– Не знаю. По-моему, после этого случая на рынке ты у них в героях.

– Таких героев сотни по городу. Только работают они не в милиции, а на живодерне.

– Да что с тобой! – шеф сердито сорвал очки и швырнул их на стол. – Ты на моей памяти не меньше десятка человек на тот свет отправил, а сейчас из-за какой-то суки целку из себя строишь!

Я внимательно посмотрел ему в глаза, но он, похоже, действительно не понимал. Впрочем, я сам до конца не понимал, почему в последнее время люди, а точнее, их поступки и образ мыслей стали вызывать у меня такое отвращение. Возможно, я был неизлечимо болен рассудком. И лекарства от этой болезни я не знал.

– Это был кобель, – уточнил я.

– Ты знаешь что, – шеф деликатно кашлянул, – сделал бы себе, на всякий случай, прививку. Я, конечно, понимаю, что перспектива получить сорок уколов в живот тебя не радует, но…

– Сейчас от бешенства колят кокав в плечо. Шесть раз за трехмесячный курс. А этому псу уже сделали вскрытие. Бешенством он не страдал.

– Ты хочешь сказать, что девчонку могли так покусать абсолютно нормальные собаки?

– Ты сам меня грызешь каждый день. Я же не говорю, что ты взбесился.

Конечно, по нормам деловой морали я был с ним излишне фамильярен, но когда человек спасает твою жизнь, а ты его жизнь спасаешь дважды, взаимоотношения между людьми претерпевают порой странные метаморфозы. Во всяком случае, тыкал я ему только тогда, когда мы были наедине.

– Ладно, – шеф снова поднялся и стал ходить взад-вперед мимо длинного приставного стола. – Что там у тебя с подозреваемыми?

– Работу по фотороботам уже закончили, – я раскрыл папку и протянул ему несколько рисунков. – К сожалению, сотрудничать с нами согласились только четыре человека. Причем, одна женщина живет в другом подъезде. Хотя, как мне кажется, ее показания наиболее объективны. Со злосчастным Митькиным, которого проклинает полдома, она почти не знакома, зато довольно-таки часто видела интересующих нас постояльцев. Несколько раз по вечерам она сталкивалась с ними во дворе чуть ли не нос к носу.

Шеф остановился и уставился на меня.

– У нее есть такса, которую она выгуливает перед сном, – я моментально понял его невысказанный вопрос. – Сам понимаешь, последнее дефиле, вечерний туалет на свежем воздухе…

– Дальше! – довольно-таки резко прервал меня шеф.

– Пару раз эти люди подходили к ней, восхищались собакой и интересовались родословной. Она, может быть, рассчитывала на нечто большее, все-таки дама одинокая, но лично к ней они интереса не проявляли. Никаких там «чашечек кофе» или «послушать музыку».

– Еще Фрейд говорил о скрытых сексуальных комплексах, – шеф давно знал мое больное место, но именно сейчас, почему-то, нанес удар ниже пояса. – Если ты живешь один…

– С котом! – зло поправил я.

– …Это не значит, что у всех такие же половые проблемы, как и у тебя!

– Я только…

– Продолжай!

– В общем, – я демонстративно вздохнул, – дальше разговоров о собаке дело не пошло. Что не помешало ей хорошо запомнить ночных незнакомцев.

– Откуда мы можем знать, что это и есть интересующие нас люди?

– Они заходили именно в тот подъезд, где находится 72-я квартира, и, кроме того, фотороботы и описание этих человек, которые нам дали соседи из подъезда и эта женщина, полностью совпадают. Благодаря ее показаниям, мы можем утверждать, что, по крайней мере, у одного из подозреваемых есть особая примета, – я не мог удержаться, чтобы не выдержать паузу. – Он картавит.

– Еврей, что ли? – удивился шеф.

Честно говоря, его вопросу я удивился не меньше. Все управление знало, что, несмотря на фамилию, шеф имел иудейские корни. Ничего зазорного в этом, конечно, не было. Тем более что его отец, ветеран Великой отечественной войны, во время блокады проявил чудеса героизма и даже попал в Книгу памяти героев Ленинграда.

– Не знаю! – я пожал плечами. – Его маму мы еще не нашли. А физиономист из меня плохой. Посмотри сам.

Я разложил на столе несколько карточек с собирательными, если можно так сказать, образами двух человек. Оба были мужчины. Один, по описанию невысокий и с заметным брюшком, был почти полностью лысым, и только над висками и на затылке оставалась короткая редкая поросль. Глаза его были прищурены, а уголки полных поджатых губ слегка задирались вверх словно в легкой полуулыбке. По словам соседей, этот тип проявлял редкую по нынешним временам доброжелательность и внимание, всегда здоровался и даже пару раз кому-то помог вынести мусор. Как мне удалось установить, именно он разговаривал с женщиной из другого подъезда о ее таксе, и именно он сообщил соседке о том, что сдававшая им квартиру хозяйка, то есть Сосновская, уехала в Ольгино погостить к родной сестре.

Второй мужчина был повыше, худощавый и слегка ссутулившийся, с коротко стрижеными пепельными, с проседью волосами. Если верить опросам жильцов дома, он практически ни с кем не общался, и видели его в основном только поздно вечером или ночью. Пару раз люди обращали внимание, что у него в руках был темный полиэтиленовый пакет.

– Кто из них картавил? – спросил шеф, по-прежнему думая о чем-то своем. – Этот лысый?

– Нет, другой.

– Ты же говорил, что с этой собачницей разговаривал картавый?

– Не совсем так. Когда она разговаривала с лысым, второй неожиданно появился из подворотни и подошел к ним. К женщине он не обращался, только своему приятелю сказал несколько фраз.

– Что именно?

– Черт его знает! Она не помнит. Да, по ее словам, один раз этот стриженый с кем-то встречался поздно ночью. Предположительно, в августе однажды она проснулась в районе двух часов ночи от громкого лая на улице. Выглянув в окно, она увидела какую-ту иномарку, возле которой разговаривали два человека. Один из них все время находился в тени, а в другом, когда он отступил в круг света от фонаря, она узнала худощавого жильца из 72-й квартиры.

– Шум подъезжающей машины она слышала?

– Нет, только громкий лай. Какая-то псина облаивала этих двоих до тех пор, пока они не расстались. Неизвестный сел в машину и уехал, а второй вернулся в подъезд.

– Он мог быть вместе с ними в квартире. Номер, марку, цвет машины она запомнила?

Я покачал головой.

– Нет. Помнит только, что окраска была светлой.

Шеф остановился напротив меня и посмотрел так, словно видел меня впервые.

– Тебе не кажется, что мы занимаемся не своим делом? Столько усилий тратится только на то, чтобы найти пару садистов, замучивших нескольких сучек. Да по этой статье можно привлечь половину подростков Санкт-Петербурга!

Я пожал плечами. Мне и самому, честно говоря, хотелось побыстрее закончить это расследование.

– Сам же говорил, что дело у мэрии на контроле.

– Херня все это! – он махнул рукой. – Они, так же как и мы, заинтересованы поскорее его закрыть. Шум уже улегся, газеты пугают людей новыми страшилками, и только подполковник Мальцев продолжает разгребать собачье дерьмо!

– Легко сказать, закрыть дело, – я чувствовал себя так, как будто меня серьезно кинули. – Если бы нам дали время, а не торопили в спину, все бы было нормально.

– Все бы было нормально, если бы подполковник Мальцев не захотел стать телезвездой! А как закрыть дело, не мне тебя учить. Я сегодня был в прокуратуре, встречался с первым замом. Они тоже получили указание спустить все на тормозах. Поговори со Смолиным, пусть подумает, как поаккуратнее составить заключение экспертизы. Естественные причины смерти, большая степень разложения. Ну и тому подобное. Хотя нет, вызови его ко мне, я сам с ним поговорю.

Но Смолин был не такой человек, которого можно было бы легко уговорить сыграть роль «шестерки». Выслушав указания шефа, он поднялся на четвертый этаж, на котором находился мой отдел, предварительно заглянув в лабораторию и захватив из сейфа прозрачный полиэтиленовый пакет. Со злостью распахнув дверь, он ворвался ко мне в кабинет и почти от порога швырнул пакет на мой заваленный бумагами стол.

– Вы полны сюрпризов, мистер Бэггинс! – я приветствовал его фразой гнома Гимли из фильма «Властелин колец».

– Доволен? – его большое тело с трудом втиснулось в расшатанное кресло. – Заварил кашу, а я теперь должен прикрывать твою задницу?

– Можно подумать, тебе хочется возиться в этом дерьме.

– Нет, конечно! – он фыркнул. – Тем более, ради такой уникальной личности как ты, я даже готов пойти на должностное преступление. Только что мне прикажешь делать со всем этим?

Его толстый палец с аккуратно обрезанным широченным ногтем несколько раз тяжело опустился на по-прежнему валявшийся на моем столе полиэтиленовый пакет. Я взял пакет в руки и стал внимательно рассматривать.

В запаянной пленке находился пятисантиметровый обломок узкого трехгранного лезвия. Тот самый, который я нашел в затылке у одной из мертвых собак. Край слома был с той стороны, где начиналось утолщение. Острие, на удивление, не выглядело затупившимся. На узких матово блестевших гранях не было ни узоров, ни рисунка, только застывшие потеки и пятна ржавого цвета.

– Ну? – я раздраженно посмотрел на Смолина, который всем своим видом давал понять, что добровольно ничего рассказывать не будет.

– Баранки гну! – он фыркнул еще раз и так навалился на мой стол, что тот затрещал. – Как ты думаешь, что это такое?

– Заточка?

– Зах…ечка! Это трехгранный клинок, предположительно тайный или, так называемый, «почечный» кинжал, который в истории холодного оружия известен как стилет. Был распространен с пятнадцатого по семнадцатый век.

Он сознательно сделал паузу, и я был вынужден поднять на него глаза.

– Ты хочешь сказать, что этому ножичку не менее трехсот лет?

Он пожал плечами, и кресло предательски заскрипело.

– Возможно. Но, чтобы утверждать это, мне нужно сделать радиоуглеродный анализ металла. Во всяком случае, первоначально у меня были разные версии. Это лезвие могло оказаться как обломком японского йорой-даши или кансаси, женского стилета в виде заколки для волос, так и частью испанского инерционного стилета. В конце концов, я пришел к выводу, что это мизерикордия – итальянский кинжал «милосердия», которым добивали тяжело раненую жертву.

– Ты уверен?

– Не знаю. Угол заострения клинка, вогнутое сечение, угол заточки лезвия, в принципе, это подтверждают, но письменного заключения я бы тебе не дал. Впрочем, я надеюсь, оно тебе и не понадобится?

В его пристальных, вечно смеющихся глазах мне было странно видеть неуверенность и необъяснимый страх. Я его мог понять. Не каждый день на чердаке современного дома находишь зарезанную средневековым кинжалом собаку.

– Может, мне теперь следует устроить обыск в Оружейном зале Эрмитажа? – я пытался сделать вид, что разозлился, но, странное дело, мне тоже вдруг стало неуютно.

Он неестественно рассмеялся.

– Не думаю, что этот нож оттуда. Кроме того, мизерикордия, или, как ее называли, «Божья милость» была рассчитана на пробивание доспехов, то есть была достаточно крепкой и устойчивой на излом. Этот же клинок сломался от относительно легкого нажима, после того, как острие застряло в черепной кости. Так что не исключено, что это просто мастерски выполненная подделка из некачественной стали. Хотя, – он с сомнением покосился на обломок, – я бы не спешил с выводами, пока не проверил степень механической и термической обработки.

– Тебе не кажется, что, добивая свои жертвы, наш таинственный живодер был излишне милосерден? Добивание умирающих животных выглядит как-то неестественно, особенно если учесть, что с ними вытворяли до этого.

– У них могли быть свои мотивы. Допустим, ритуальные. К тому же, характерные раны, которые мог оставить такой клинок, мы нашли только у нескольких трупов. Все они были нанесены примерно в одном и том же месте. Вот здесь, – он потянулся к затылку.

– На себе не показывай!

Смолин поспешно отдернул руку и разозлился, когда увидел, как я ухмыляюсь.

– Твою мать! Здоровый мужик, а детство до сих пор в заднице играет, – он обиженно замолчал, но через минуту продолжил: – Гораздо больше меня смущает другое. Все убитые собаки, заметь – все до одной и, между прочим, только собаки, перед смертью были исколоты странным оружием. Оставленные им раны, ни одна из которых не являлась смертельной, имеют узкое входное отверстие с одним рваным краем, противоположным направлению удара.

– Какой-то крюк?

– Не уверен. Ткани не имеют характерных повреждений. Разрез широкий, как от ножевого лезвия.

Я несколько раз повертел пакет в руках, пощупал через полиэтилен режущую кромку и молча возвратил обломок Смолину. Он посмотрел на меня оценивающе, с нескрываемым интересом.

– Значит, дело действительно закрывают?

Проигнорировав его вопрос, я сделал вид, что пытаюсь навести порядок в бумагах.

– И тебе не жалко безвинно убиенных зверюшек?

В этот момент мне впервые за долгие годы нашего знакомства захотелось его ударить. Вместо этого я неторопливо сгреб в кучу все лежавшие на столе папки, выложил из них неровную, ежесекундно грозившую рассыпаться стопку и пододвинул ее к краю стола, поближе к Смолину. Затем я достал из сейфа уже начавшую набухать папку с делом о мертвых животных и положил ее отдельно.

– Здесь, – я опустил ладонь на бумажную пирамиду, – текущие дела моего отдела. Причем не все, а наиболее важные. А здесь полуразложившийся труп изнасилованной женщины из канализации, здесь подрезанный в подъезде студент, а здесь пятиклассница, над которой надругались в подвале родного дома. Может, мне ее матери рассказать, что из-за нескольких щенков мне некогда заниматься поисками насильника ее дочери?

Смолин молчал. Только пристально смотрел на меня, но не осуждающе и не с сочувствием, а как будто видел в первый раз.

– Ты пойми, – я, словно оправдывался, скорее даже не перед ним, а перед собой, – мы призваны стоять на страже общества, человеческого общества. И в первую очередь я должен защищать интересы людей, а не животных. Потому что именно за это я получаю зарплату.

– Ты сам-то веришь в то, что говоришь? – Смолин устало вздохнул. – Это не звери истязали друг друга до смерти. Это сделал как раз человек. И если такой индивидуум живет рядом с нами, твоя задача как раз и заключается в том, чтобы оградить его от общества.

– Ты в кабинете у шефа говорил то же самое?

Он промолчал.

– Так что не надо читать мне морали! Вы все останетесь чистенькими, а я, как всегда, буду в дерьме по самые уши.

Смолин не выдержал и, наконец, сделал то, чего уже давно не делал в моем кабинете – достал из кармана мятую пачку сигарет и закурил. С наслаждением пыхнув в потолок кольцами сизого дыма, он, не глядя на меня, произнес:

– Тебе, наверно, было приятно убивать эту собаку.

Я непонимающе уставился на него.

– Почему же! Мне бы было гораздо приятнее, если бы она откусила мне яйца.

– Ты телевизор смотришь? – его грустные глаза под густыми рыжими бровями опустились до уровня моего лица. – Если бы ты не пил по ночам, а интересовался жизнью общества, которое ты с такой самоотверженностью защищаешь, мог бы обратить внимание на то, что творится в городе.

– Если ты имеешь ввиду заварушку по поводу кандидатуры нового президента, то я здесь не при чем.

– Они начали отстрел бродячих собак. За последнее время случаи нападений на людей участились, несколько раз пострадали дети. То, что произошло с тем ребенком на рынке, стало последней каплей. Губернатор официально утвердил решение о насильственной эвтаназии бездомных животных.

– Чепуха! В Санкт-Петербурге не стреляют животных!

Он пару минут ошарашено смотрел на меня и, наконец, не выдержав, захохотал. Через несколько секунд, сообразив, что подобная фраза в устах человека, несколько дней назад прилюдно застрелившего собаку, звучала, по меньшей мере, нелепо, я присоединился к нему. Отсмеявшись, хотя смешного в нашем разговоре было мало, мы разрядили повисшее в воздухе напряжение.

– Ладно! – все еще улыбаясь, Смолин хлопнул себя по колену. – В конце концов, это дело начальства. Я просто беспокоюсь за тебя. Если ситуацию отыграют назад, как бы нас с тобой не сделали крайними. Ведь это не просто утопленные в ведре котята. Улик в этом деле хватит на пару томов.

– Ты что-то недоговариваешь? Нашел отпечатки?

– Нет! – он покачал головой. – Хотя, по моему мнению, то, что эти люди так тщательно избавились от малейших следов своего пребывания в квартире, свидетельствует об их потенциальной опасности и является, по крайней мере, для меня наиболее существенной уликой. Тут дело в другом. В организме всех крупных собак обнаружены следы протаргола.

А вот это уже было кое-что. Если стилет в шею животному мог вонзить любой мальчишка, то ввести лекарственный препарат мог только человек, хорошо отдающий себе отчет в своих действиях.

– Протаргол? Что-то знакомое. Это какой-то яд?

– Да нет. Обычный препарат, аргентум протеин. Представляет собой желтоватый порошок и применяется для лечения больных гонореей, а точнее, гонорейным хроническим уретритом, циститом или отитом. Его раствором смазывают верхние дыхательные пути и промывают член. Но, помимо всего прочего, он обладает очень интересным фармакологическим действием. Сильная доза, введенная в мышечную ткань, вызывает практически полное обездвиживание мышц.

– Другими словами…

– Другими словами, тот, кому ввели протаргол, будет все чувствовать, но пошевелиться не сможет. Что бы с ним не делали.

– О боже!

Я содрогнулся, представив, что должны были испытывать звери перед смертью. Несчастных животных, пользуясь их абсолютной неподвижностью, пытали, жгли и резали заживо, а они со сведенными судорогой челюстями даже не могли завизжать от боли.

– Вот теперь подумай, – Смолин тяжело поднялся, – выиграет или нет общество от того, что ты не будешь искать этих садистов.

Он вышел из кабинета, не попрощавшись. Хмуро уставившись на закрытую дверь, я пытался привести свои мысли в порядок, но царивший в голове сумбур не давал сосредоточиться. Открыв сейф, я достал придвинутую к задней стенке недопитую бутылку водки, плеснул в пластиковый стакан и жадно выпил, не чувствуя ни вкуса, ни горечи. Я понимал, что Смолин, в конце концов, сделает так, как ему скажут, но все-таки меня невероятно бесило, что он, не желая замараться в одиночку, сознательно пришел ко мне, чтобы взвалить на меня часть своих грехов. Не скажу, что это ему удалось в полной мере, я достаточно жесткий человек, но на душе, все-таки, было хреново. Кроме того, меня не покидало предчувствие чего-то плохого. И, самое главное, мне казалось, что о протарголе я слышу уже не в первый раз.

В этот вечер я задержался на службе допоздна. Метро закрывалось через полчаса, поэтому, когда дежурный позвонил и предупредил, что оперативная группа через десять минут выезжает на вызов в сторону моего дома, я искренне обрадовался такой удаче и стал собираться. Убирая дела в сейф, я зацепился взглядом за бутылку, в которой еще оставалось грамм сто. Покончив с последним на сегодня делом, я запер кабинет и спустился во двор.

Сотрудники из второго следственного отдела уже сидели в микроавтобусе. Поздоровавшись, они пропустили меня к окну, дверь захлопнулась, и мы выехали на переливающийся россыпью разноцветных огней проспект.

Я не был коренным петербуржцем, но любил этот город с детства, еще с тех пор, когда мать возила меня сюда на экскурсии и часами заставляла выстаивать в очередях у музеев. Любовь была странной, какой-то рваной и тревожной. В глубине души я до сих пор боялся, что город просто терпит меня и когда-нибудь отторгнет как нечто чужеродное. С тех самых пор, когда отца, наконец, перевели на Адмиралтейский завод, и мы переехали в Ленинград, мне казалось, что источающая суровый холод надменная архитектура постоянно давит на меня своей непостижимой силой и монументальностью. Я не чувствовал в этом городе тепла, но это мне даже нравилось. Стылые ветра, моросящие дожди и проливные ливни, слякотный мартовский снег пронизывали меня насквозь, заставляя трепетать в ожидании чего-то одновременно тревожного, странного и чудесного. Увы, но эти мои детские настроения давно прошли, оставив после себя в моей изорванной душе только сырость и слякоть.

Мы миновали Васильевский остров и выехали на мост. На волнах Невы покачивались расплывчатые отражения неоновых огней, там и тут ночь вспыхивала разноцветной рекламой ресторанов и клубов, а вдалеке светился у набережной подсвеченный прожекторами силуэт крейсера «Аврора».

– Может, тебя в «Забаву» подвезти? – посмеиваясь, предложил мне старший группы, показав на сверкающий огнями списанный теплоход, в котором теперь располагался один из самых известных в городе стриптиз-баров. – Сделал дело – кончай смело!

В машине засмеялись. Я огрызнулся в ответ и устало привалился головой к окну.

– Кто из вас пил, гады? – водитель яростно протирал запотевшее стекло.

Ответом ему был очередной взрыв смеха. В этой компании измученных постоянным напряжением, ожесточенных мужчин, вынужденных круглосуточно разгребать дерьмо одного из красивейших городов мира, я не был «белой вороной».

Меня высадили в трех кварталах от дома под сочившееся октябрьской моросью небо. Свернув с проспекта на боковую улицу, я сразу окунулся в нарушаемую лишь легким шорохом шелестящих по асфальту капель тишину. Разбрызгивая мелкие лужи, промчался автомобиль, и я снова остался один. Миновав тускло освещенный магазин, я свернул за угол. Здесь я мог пройти напрямик и сэкономить минут двадцать, которые предпочитал потратить на драгоценный сон своего измученного тела.

Выстрелы я услышал, когда шел через небольшой пустырь за кооперативными гаражами. Стреляли три раза с задней стороны ограничивающих микрорайон шестнадцатиэтажек с промежутком примерно в полминуты. Этого времени мне вполне хватило на то, чтобы определиться со своими дальнейшими действиями. Ввязываться в очередную историю у меня не было ни малейшего желания, но я ужасно хотел спать, поэтому вместо того, чтобы свернуть, пошел дальше, прямо по чавкающему под ногами покрытию расположенного за школой футбольного поля. Скорее машинально, чем осознанно, я переложил пистолет из кобуры в боковой карман плаща.

Метрах в ста от дома в небольшом тупике стоял автофургон. Боковую стенку кузова пересекала желтая надпись «Спецтранс». В кабине было темно, и я сначала решил, что там никого нет. Только подойдя ближе, я увидел тлеющий огонек сигареты. В это время дождь пошел сильнее. Я поднял воротник и постучал в стекло.

– Чего тебе? – приоткрыв дверцу, на меня недовольно уставился усатый мужик.

– Выстрелы слышал?

– А, это! Пересрал, что ли? Не ссы! Это наши котов гоняют.

Увидев, что я не реагирую, он сердито бросил:

– Ну, че зыришь? Вали домой, парень, пока яйца не отстрелили!

Он попробовал захлопнуть дверцу, но я подставил корпус. Шофер, несмотря на то, что прекрасно видел, где я стою, специально ударил дверцей мне по плечу, на сто пятьдесят процентов обеспечив появление синяка.

– Ты что, парень? – его рука потянулась куда-то назад, возможно, за монтировкой или гаечным ключом.

– Документы! – попросил я пока еще вежливо и закашлялся.

– Что?! Ты че, рехнулся? – похоже, он был искренне удивлен.

– Покажи разрешение на отстрел!

– Да пошел ты на хрен!

По всей видимости, наша дискуссия могла зайти в тупик. Я уже собирался полезть во внутренний карман за удостоверением, когда появился новый персонаж. Из темноты с противоположной стороны кабины вышел человек в комбинезоне с пневматическим ружьем. Левой рукой, затянутой в резиновую перчатку, он держал за хвост мертвого кота. Голова животного с перекошенной в агонии пастью колотилась с тупым звуком по асфальту.

– Опять с дитилином переборщили! – мужчина с досады плюнул на землю. – Сдох почти сразу, только дергался сильно. Эй! – тут он увидел меня. – А это что за хер?

– Ты прикинь, Палыч! Разрешение требует! – шофер хохотнул.

– Пусть у своей Маньки требует!

Мужик обошел машину и встал напротив меня. Мертвый кот по-прежнему покачивался у него в руке. На какое-то мгновение мне показалось, что мужик сейчас швырнет мне этот труп прямо в лицо, но вместо этого он медленно поднял дуло ружья на уровень моего живота. Ситуация постепенно становилась абсурдной. Я, конечно, был уверен, что он не выстрелит, но выражение его прыщавого лица могло поколебать любую уверенность. Он спокойно буравил меня глазами, в которых заледенело выражение презрительной отстраненности. Наверняка, с тем же самым выражением он несколько минут назад целился в кошек.

– Если не хочешь обосраться, вали отсюда! – прыщавый упер ружейное дуло мне в живот.

– Лады! – примирительно улыбаясь, я поднял открытые ладони вверх. – Как скажете, ребята! Но только после того, как вы покажете бумаги.

Я сделал движение рукой, чтобы вытащить из внутреннего кармана удостоверение, но прыщавый резко толкнул меня, и я отлетел к фургону, больно ударившись спиной о металлический борт кузова. Сообразив, что шутки кончились, я стал нащупывать через ткань плаща пистолет, но уже через несколько секунд соотношение сил изменилось. Со стороны гаражей, услышав наши препирательства, подошел еще один мужчина в форме «Спецтранса». Никакого трупа у него в руках, слава богу, не было. Было, правда, кое-что похуже, – вместо пневматического ружья, заряженного ампулами с дитилином, он держал настоящую винтовку. Только теперь я понял скрытую причину своего беспокойства. Звонкие и сухие звуки выстрелов, которые я слышал, ничем не напоминали глухие хлопки спортивного оружия.

Странно, но вели они себя уверенно и спокойно, и это мне очень не нравилось. Я понимал, что со стороны служащих хоть и коммунального, но, все-таки, в какой-то степени государственного учреждения, мне вряд ли что-нибудь может угрожать, но, тем не менее, всем известный случай, когда милиционеры забили до смерти сотрудника ФСБ, почему-то не шел у меня из головы. И все-таки я решил их дожать. Терпеть не могу, когда мне отказывают. Тем более, мужчины.

– Мужики! Я понимаю, что вам это не понравится, но если у вас нет разрешения, мне придется вас задержать.

Прыщавый молча ухмыльнулся и качнул ружьем. На какой-то миг мне показалось, что тяжелый приклад сейчас врежется в мою челюсть.

– Задержать?! Ты бы лучше думал о задержке у своей Маньки!

Далась ему эта Манька!

Прыщавый оглянулся на приятеля, который в ответ на невысказанный вопрос кивнул головой, и снова повернулся ко мне. За эти секунды ухмылка уже успела исчезнуть с его лица, а глаза стали пустыми и отрешенными. Может быть, другой на моем месте и смог бы прочитать в них приговор, но я, благодаря своему невеселому опыту, уже прекрасно научился разбираться, когда человек готов в тебя выстрелить, а когда нет.

Он схватил меня за плечо и, пока его напарник демонстративно поигрывал винтовкой, поволок к дверце фургона. У него даже мысли не возникло обыскать меня, иначе, я думаю, он бы здорово удивился, обнаружив в кармане моего плаща табельное оружие.

– Покатаешься с нами. Там разберемся, что ты за хер!

Я решил не сопротивляться. С одной стороны, место здесь было глухое, и я не хотел понапрасну провоцировать своих новых знакомых, кем бы они ни были на самом деле, а с другой стороны, меня распирало нездоровое любопытство, – уж очень мне не терпелось узнать, что скрывается за непонятной самоуверенностью этих «ночных стрелков».

Меня подсадили и, легонько придав ускорение прикладом, втолкнули в кузов. Я оступился и упал на колени. Сверху на меня свалилось что-то мягкое, скорее всего, брошенный вслед за мной кошачий труп. Лязгнула решетка, захлопнулась дверца, и я оказался в кромешной темноте.

Поджав колени, не поднимаясь с грязного, может быть даже покрытого свежими кровавыми разводами пола (мои ноги то и дело натыкались на нечто податливое), я пытался привести свои мысли в порядок. Естественно, что я хорошо помнил мимолетное замечание Смолина о начавшихся в городе расстрелах животных. Однако я знал и то, что для проведения такого мероприятия требуются, как минимум, разрешения Госветнадзора, Санэпиднадзора, лицензия охотничьего общества, если стрельба ведется из огнестрельного оружия, и, самое главное, разрешение районного управления внутренних дел. Судя по поведению «ночных стрелков», все необходимые бумаги должны были быть в порядке, иначе бы они не вели себя столь нагло. Смущало меня другое. Во-первых, решение губернатора об отстреле бродячих животных касалось только собак. При чем здесь тогда кошки? Во-вторых, если у этих живодерщиков было чем прикрыть задницу, зачем им тогда понадобился я? Случайного прохожего, начавшего задавать нелепые вопросы, достаточно было послать подальше, может быть даже пару раз стукнуть по физиономии, но похищать-то зачем? Даже если в мэрии не успели оформить все необходимые бумаги, это всего лишь внутренние дела коммунальных служб, издержки бюрократизма, но никак не преступление. Зачем?! Зачем тогда им так помешал свидетель?! Здесь явно было что-то не так, и приторный запах свежепролитой крови только подтверждал мои сомнения.

Когда под свист рессор машину качнуло на повороте, я вдруг уловил в глубине кузова какое-то движение. Кто-то пошевелился, послышалось несколько тяжелых вздохов, которые сменились тихим поскуливанием. Я уже давно перестал бояться неизвестности (самые страшные разочарования и непереносимую боль доставляют, как правило, вещи и, конечно же, люди, к которым давно привык), поэтому, когда щелкнул валявшейся на всякий случай в кармане зажигалкой, никакого страха не испытывал. Слабый огонек разорвал тьму и отразился в огромных, изумрудно-зеленых зрачках. Принадлежавшие неизвестному существу глаза смотрели на меня пристально, не мигая, словно запоминая навечно.

– Кто ты?

В ответ раздалось лишь глухое ворчание. Я вытянул руку, и раскачивающийся в такт движению автомобиля круг тусклого света выхватил из темноты узкую собачью морду. На какое-то мгновение мне действительно стало страшно. Более крупной собаки я не видел за всю свою жизнь. Нет, это была не московская сторожевая, не ньюфаундленд, и, вообще, это была, скорее всего, помесь какого-то волкодава с неизвестной мне породой. Больше всего этот пес напоминал то ли огромную немецкую овчарку, то ли волка. Совсем не к месту я вдруг вспомнил мифических волколаков, на которых, если верить Толкиену, ездили воины-орки.

Пес лежал на боку, положив голову на вытянутые лапы, и смотрел на меня. Угрозы в его взгляде не было, только задумчивость, если так вообще можно сказать о взгляде животного, и скрытое понимание собственной силы и превосходства. Он тяжело дышал и выглядел каким-то вялым, возможно сказывалось действие дитилина. По слипшейся густой черной шерсти змеились багровые струйки уже начавшей сворачиваться крови. Отодвинув ногой сваленные на металлический пол трупы нескольких кошек и собак, я осторожно подвинулся в сторону пса. Он никак не реагировал, только в глазах его появилось выражение интереса. Но когда я, периодически щелкая нагревающейся зажигалкой, стал осматривать ему рану, он предупреждающе зарычал.

– Спокойно, друг! Спокойно! – я медленно прощупывал его бок. – Сам виноват! Нечего шляться там, где не положено.

Входного отверстия ни от пули, ни от дроби я нигде не нашел. Кровь сочилась из небольшого разреза, полученного, по всей видимости, во время схватки со спецтрансовцами. Промыть рану я ничем не мог, поэтому ограничился лишь тем, что аккуратно обтер ее носовым платком. Хуже обстояло дело с дитилином. Если псу успели всадить ампулу, то последствия могли быть самыми непредсказуемыми. На одних животных этот парализующий препарат практически не действовал, другие же, наоборот, умирали в страшных конвульсиях даже от сравнительно небольшой дозы.

Когда я отбросил окровавленный платок в сторону, пес, догадавшись, что осмотр закончен, попытался подняться, но лапы его подогнулись, и он всей своей массой обрушился на меня, чуть не повалив на пол. Только с третьей или четвертой попытки, поддерживаемый мной, он стал потихоньку то ползти, то ковылять на полусогнутых лапах к решетке. Эти несчастные три метра забрали у него последние силы, но все-таки он добрался до двери, возле которой тяжело опустился на живот и замер, не отрывая взгляда от замка.

Еще минут десять нас трясло и кидало друг на друга, пока, наконец, фургон не остановился. Я сжал в кармане рукоятку пистолета, другую ладонь положил на загривок своего молчаливого спутника и почувствовал, как напряглось его тело. Хлопнула дверца кабины, послышался глухой разговор, кто-то засмеялся, после чего дверца нашей оцинкованной клетки начала открываться. Не знаю, что на меня нашло, скорее всего, я просто действовал по какому-то наитию, чем на самом деле отдавал себе отчет в своих действиях, но в этот момент я совершил один из самых нелепых поступков в своей жизни. Необъяснимым, словно звериным чутьем я вдруг понял, что главной жертвой в этой истории являюсь не я, а этот странный зеленоглазый кобель. Со мной могут попытаться сделать все, что угодно, но я был представителем власти, к тому же вооруженным, и, самое главное, я был человеком. А этой собаке была уготована только одна дорога – на мыловарню. Может быть поэтому, а может и просто из сострадания, я резко повалился на пол, прикрывая своим телом лежавшего пса. Поэтому, когда, прежде чем открыть решетку, они осветили кузов фонариком, то смогли увидеть лишь мою, искаженную гримасой напускного гнева физиономию. Чтобы отвлечь их внимание, я с удовольствием выматерил каждого из них в отдельности, не забыв упомянуть близких родственников по женской линии.

– Сейчас ты договоришься, хер собачий! – судя по голосу, это был прыщавый.

Лязгнул в замке ключ, решетка стала медленно открываться, и уже потянулась рука, чтобы схватить меня за шиворот, когда я повалился на спину и со всей силы резко толкнул решетку обеими ногами. В результате столкновения металлических прутьев с чьей-то головой раздался глухой удар, и я с чувством глубокого удовлетворения услышал, как кто-то вскрикнул от боли. И в этот момент с леденящим душу рычанием черный пес бросился вперед.

– Держи его!

Прыщавый, который свое ружье оставил в кабине, попытался загородить выход, но пес, щелкнув клыками, толкнул его в грудь передними лапами и выпрыгнул на мокрый асфальт. Пробежав несколько метров по проезжей части, пес вдруг остановился, повернул голову и посмотрел на нас. Я думаю, он увидел довольно-таки странную картину. Четверо неподвижных обозленных мужчин молча смотрели ему вслед, не обращая внимания на струившуюся по их лицам дождливую морось. Окна в домах были слепыми и темными, но улица все равно тускло отсвечивала отблесками фонарей и рекламного неона. Никто не издал ни звука. Ни рыка, ни голоса. Только шорох небесной хляби по камню.

Пес беззвучно оскалил пасть и спокойно, чуть прихрамывая, побрел прочь. Всем своим видом он давал понять, что попытаться остановить его сейчасбыло бы настоящим безумием. Впрочем, никто и не собирался этого делать. Только шофер, оправившись от испуга, схватил лежавшую на сиденье винтовку и, вскинув ее к плечу, стал судорожно целиться животному в спину. Руки его мелко тряслись, и дуло чертило в воздухе замысловатые узоры.

– Ты что, совсем охренел?! – хриплый окрик прыщавого нарушил сюрреалистическую тишину. – Ты бы еще на Невском начал стрелять!

Только сейчас я увидел, куда меня привезли, и, честно сказать, был слегка обескуражен. Прямо передо мной на фасаде четырехэтажного дома блестела под стеклом вывеска, извещавшая о том, что здесь находится районное отделение милиции. Такой поворот событий превращал разыгравшуюся этой ночью драму, основным персонажем которой я невольно стал, в дешевый фарс.

Не дожидаясь, пока меня отконвоируют, я, оттеснив плечом прыщавого, первым вошел в здание. Спецтрансовцы, за исключением шофера, бросились за мной и уже в коридоре подхватили меня под локти.

– Не так резво, парень!

К моему удивлению, дежурный только мрачно покосился на нас и, ни слова не говоря, снова уткнулся в бумаги. Создавалось впечатление, что сотрудники коммунальной службы, в обязанности которых входит исключительно отлов бродячих животных, уже не впервые приводят сюда людей. И это впечатление мне не понравилось.

Миновав узкий коридор, мы оказались в небольшом кабинете, в котором после нашего появления стало совсем тесно. Сидевший за столом светловолосый мужчина был не в форме, но по выражению его блеклых глаз, которыми он словно на пустое место уставился на меня, я сразу понял, что это мент. Я и сам так умею смотреть.

– Кто это? – блондин перевел взгляд, выражение которого при этом практически не изменилось, на прыщавого.

– Пытался залезть в кабину, пока мы работали. Требовал показать документы.

– Показали?

– Нет, конечно! – мужчина хмыкнул. – Буду я еще отчитываться перед всяким дерьмом!

– А на месте нельзя было разобраться? – задавая этот вопрос, блондин скользнул скептическим взглядом по моей фигуре, и я понял, что под словом «разобраться» он имел ввиду физическое воздействие.

Прыщавый молча пожал плечами, словно давая понять, что это не его дело. Потом мрачно произнес:

– Он помог этой суке сбежать. Той самой, которую мы уже месяц ловим.

Вот теперь выражение глаз блондина изменилось. Поморщившись, как от зубной боли, он посмотрел на меня с нескрываемой досадой, которая, по мере того, как он изучал мое растянувшееся в наглой ухмылке лицо, постепенно уступила место злобному недоумению. Я видел, что у него прямо чешутся руки начистить мне физиономию, и с интересом ждал, когда же он приступит к активным действиям. Вместо этого, он только вздохнул и поинтересовался:

– Чего скалишься, козел? Тебя разве не учили, что нездоровое любопытство чревато плохими последствиями?

– Ты мне угрожаешь? – я сделал шаг к столу. – А обосраться не боишься?

Это его проняло. Я был уверен, что в этом кабинете никто и никогда не позволял себе разговаривать с ним в таком тоне. Он сделал движение, чтобы вскочить, но я толкнул его в плечо, и он, потеряв равновесие, снова упал на стул. Не дожидаясь, пока он нажмет на утопленную в столешнице кнопку, чтобы включить тревогу, я достал удостоверение, которое раскрыл на уровне его прищуренных глаз. Какое-то время он ошарашено смотрел на мои вымазанные собачьей кровью пальцы, после чего резко протянул руку, чтобы схватить «корочку», но я успел среагировать и отвести ладонь.

– Тебя разве не учили, что удостоверение личности офицера никому отдавать нельзя?

Он судорожно сглотнул застрявший в горле комок и стал читать. Судя по тому, как бегали его глаза, смысл прочитанного дошел до него только с третьего или четвертого раза. Покосившись на ничего не понимавших спецтрансовцев, блондин наконец-то произнес вслух:

– «Мальцев Александр Викторович. Подполковник милиции. Старший следователь первого отдела Главного управления внутренних дел Санкт-Петербурга и Ленинградской области».

Подняв глаза, он почти виновато посмотрел на меня. Из всех присутствующих только мы вдвоем знали, какими делами на самом деле занимается первый отдел. И только мы понимали, что если бы блондин не сдержался и приступил к столь привычному для наших органов «разговору с пристрастием», на его карьере можно было бы поставить крест.

В кабинете повисла тишина. И только через минуту блондин под воздействием моего ледяного взгляда вспомнил о субординации, поднялся и начал бормотать извинения, в искренность которых я не верил. Спецтрансовцы стояли молча, возможно также удивленные таким поворотом событий. Но, оглянувшись, я понял, что, по крайней мере, в отношении прыщавого я ошибся. Он сверлил меня взглядом, в котором не было и капли почтительности или даже попытки изобразить сожаление по поводу случившегося. Только желваки ходили по его покрытым колючей щетиной скулам. Затем он подошел к столу, не спрашивая разрешения, снял трубку телефона и набрал номер. Долго не отвечали, а когда, наконец, на том конце провода подняли трубку, прыщавый, неискренне извинившись за поздний звонок, коротко рассказал о случившемся. Меня удивило, что он, ни разу не сбившись, слово в слово повторил то, что у меня было написано в служебном удостоверении. Затем он, время от времени бросая на меня косые взгляды, снова стал жаловаться на мое непосредственное участие в освобождении собаки. Судя по тону, каким он разговаривал, мое будущее теперь зависело ни от хозяина этого кабинета, ни, тем более, от меня, а от таинственного незнакомца, который сейчас, наверно, и решал, что же со мной делать дальше.

В конце концов мне это надоело, и я потребовал, чтобы через минуту мне предоставили машину и отвезли домой. Блондин виновато кивнул на прыщавого, и тогда я, окончательно разозлившись, ударил по телефонной клавише, выдернул у прыщавого трубку и протянул ее блондину.

– Вызывай машину! Немедленно! А завтра ко мне в управление со всеми бумагами и документами этих придурков!

– Зачем в управление?

– Будем писать сочинение на тему «Как я участвовал в похищении»! Не придешь сам, я обо всем сообщу Колосову, – я был хорошо знаком с начальником этого отделения. – Все понятно?

Блондин хмуро кивнул. Возможно, просто прикидывал, какой толщины конверт ему готовить на завтра. Естественно, откуда ему было знать, что взяток я, как правило, не беру, особенно от подчиненных. Впрочем, разубеждать его я не собирался. Пусть пока мучается.

Свободной машины не было, поэтому блондин предложил подвезти меня на своей «Ауди». Когда я садился на заднее сиденье, на глаза мне попалась группа спецтрансовцев, по-прежнему стоявших у фургона и мрачно смотревших мне вслед. По выражению лица прыщавого я понял, что процесс созерцания того, как за последние полчаса от него уходит уже вторая жертва, приводит его в состояние еле сдерживаемого бешенства. Увы, я ничем не мог ему помочь. Только лишь ободряюще улыбнуться на прощанье.

На следующее утро я с чистой совестью собирался проспать, поэтому, когда наконец-то вернулся к двум часам ночи домой и рухнул на диван, не стал даже заводить будильник. К сожалению, я не учел бдительности Мурча. За годы совместного проживания он успел хорошо изучить мой распорядок, поэтому мог определять время, когда я обычно встаю и когда ему, следовательно, полагается жрать, с точностью до минуты. В результате, не услышав в полседьмого утра долгожданный звонок, извещающий о скором приеме пищи, Мурч запрыгнул на диван и молча стал теребить меня лапой до тех пор, пока я не проснулся. Чертыхнувшись, я повернулся на другой бок, резко дернув на себя одеяло, чтобы сбросить кота на пол. Но он был не настолько прост, чтобы позволить обращаться с собой подобным образом. Обиженно муркнув, он прошелся по моему телу, мстительно запуская в меня когти, остановился над самым ухом и стал протяжно орать.

Моего терпения хватило секунд на двадцать. Вскочив с дивана, я поплелся на кухню, отчаянно зевая и безуспешно пытаясь заехать ногой под высоко задранный хвост семенившего передо мной кота. Несколько минут мне понадобилось на то, чтобы изучить небогатое содержимое холодильника, вскрыть консервную банку со скумбрией, которую я приберегал для себя, и удовлетворить ненасытную алчность животного, по злой иронии называемого домашним. И только на обратном пути к еще не остывшему ложу мне пришла в голову мысль о том, что неплохо было бы предупредить начальство. Я позвонил шефу домой и сообщил, что на пару часов задержусь. Похоже, это его не сильно удивило. Он спросил, как я себя чувствую, выслушал дежурный ответ и положил трубку. А я отправился досыпать.

Было уже около одиннадцати, когда я подошел к управлению. К этому времени распогодилось, и город был бархатно освещен поблекшим осенним солнцем. Площадь перед центральным входом была, как обычно, забита автомобилями, и мне пришлось значительно искривить свой маршрут, чтобы пробраться к подъезду. Я уже шагнул на вымощенный плиткой тротуар, когда меня окликнули.

– Александр Викторович!

Я обернулся. Метрах в десяти от меня возле белого «Лексуса» стоял шеф, а рядом с ним незнакомый, внимательно смотревший на меня мужчина. Это был молодой человек лет тридцати с импозантной, привлекательной внешностью из той породы, которая безумно нравится женщинам. Обычно такие самцы с устремленным вдаль взглядом на страницах рекламных каталогов демонстрируют модную одежду. Но в глазах этого парня, черные с проседью волосы которого растрепались на ветру, в отличие от глянцевых красавцев была не фальшивая сосредоточенность, а явные признаки сильного интеллекта. Мне он понравился. Как понравилось и его сдержанно-крепкое рукопожатие.

– Знакомьтесь, – шеф представил меня. – А это – Герман Генрихович Жданович, помощник вице-губернатора.

Мысленно я присвистнул. Не каждый день меня удостаивали своим вниманием столь высокие персоны. Впрочем, я, наверно, себе льстил. Это был не мой знакомый, а шефа, который был на короткой ноге со многими из тех, кто мелькал на экранах телевизоров. Я же оказался в их компании совершенно случайно. Тогда я даже представить себе не мог, как сильно ошибся.

– Мне приятно познакомиться с вами, – Жданович улыбнулся. – Ведь это именно вы на прошлой неделе спасли жизнь девочке на Торжковском рынке?

– Возможно, – я пожал плечами. – Мало ли в Питере девочек.

Шеф засмеялся и хлопнул меня по плечу.

– Перестань, Саша! Твой сарказм сейчас не к месту. Лучше расскажи, что с тобой ночью случилось.

Я удивленно уставился на него, поскольку в мои планы не входило афишировать случайное знакомство с «ночными стрелками».

– Мне звонил Колосов, – объяснил шеф. – Говорит, что его орлы чуть тебя не арестовали за хулиганство.

– Интересно было бы посмотреть, как бы это у них получилось.

– Да, этот номер у них вряд ли бы вышел, – шеф помрачнел. – И все же. Я не потерплю, чтобы какие-то педерасты безнаказанно нападали на моих сотрудников. Я специально пригласил Германа Генриховича, чтобы он помог нам разобраться в случившемся.

– Я думаю, что не стоит так волноваться. Обычное недоразумение. Я бы и сам выкинул нечто подобное, если бы какой-нибудь идиот стал препятствовать мне в исполнении служебных обязанностей.

– Честно говоря, я был бы не против спустить все на тормозах, – не стал врать Жданович. – Тем более, не хотел бы, чтобы эта история просочилась в прессу. Нас и так уже терзают в каждой заштатной газетенке, особенно после того, как вы нашли кучу звериных трупов. Но, можете быть уверены, такое хамство наших коммунальщиков я безнаказанным не оставлю. Вы номер машины запомнили?

– Конечно, но я бы не хотел…

– Дайте его мне, – он протянул руку, ни секунды не сомневаясь, что я подчинюсь. В его тихом голосе чувствовалась привычка повелевать.

Я достал из бумажника сложенный вчетверо блокнотный листок, на котором был записан регистрационный номер фургона. Жданович мельком взглянул на мою кисть.

– Надеюсь, вы не пострадали?

– Да нет. Было даже забавно.

– Мне сказали, что вас укусила собака.

Зеленоглазый монстр? Неужели он имел ввиду именно его? Но ведь он меня не кусал!

– Вас ввели в заблуждение. Звери, обычно, предпочитают со мной не связываться.

– Конечно! – шеф снова засмеялся. – Чуть что не так, ты им сразу пулю в лоб! Как той суке!

Я поморщился. Жданович усмехнулся.

– Я разберусь с этим, – пообещал он. Я ему не поверил, хотя голос его звучал уверенно и спокойно. – Я не допущу, чтобы пострадал человек, оказавший нам неоценимую помощь.

– И каким же образом я вам помог?

– Вы указали нам путь, – совершенно серьезно ответил Жданович.

Я пожал плечами и посмотрел на шефа, но он тоже был абсолютно серьезен.

– Иди работать, Саша, – он не сводил с меня пристального взгляда. – Мы еще поговорим об этом недоразумении, а пока работай. Я хочу, чтобы к трем часам на моем столе лежал проект постановления о прекращении дела об убитых животных.

Я кивнул, попрощался со Ждановичем и пошел к центральному входу, спиной чувствуя, что они смотрят мне вслед. Взявшись за ручку массивной дубовой двери, я посмотрел на собственные пальцы и мысленно задал себе вопрос о том, какая связь может быть между собачьей кровью на них, которую блондин из отделения Колосова, судя по всему, принял за мою собственную, и вопросом помощника вице-губернатора о собачьем укусе. Но уже через секунду все Ждановичи, собаки и собачьи трупы вылетели из моей головы. Потому что я вдруг вспомнил, где и когда мог слышать о протарголе. И мне стало страшно. В какой-то степени, страх был вызван и тем, что я понимал, насколько тяжело мне будет закрыть это дело, если мои пока еще смутные предположения подтвердятся.

Оказавшись в своем кабинете, я первым делом перелистал пару старых потрепанных ежедневников, после чего спустился в архив и попросил подготовить материалы по делу Кондрашова и Заики. А уже через двадцать минут, когда на мой стол взгромоздили полтора десятка пыльных толстых томов, я погрузился в атмосферу кошмара десятилетней давности.

Ранним утром 29 июня 1999 года на одном из пляжей у Суздальских озер нашли тело двадцатилетнего парня. Издали казалось, что он просто спит, но ошибка обнаружилась, когда подняли прикрывавшую лицо газету. Горло было разрезано от уха до уха, и вытекшая из него кровь образовала вокруг запрокинутой назад головы целую лужу. Других признаков насильственной смерти в виде ушибов, ссадин, отметин от ударов, резаных или колотых ран на теле не было. Позднее результаты экспертизы показали наличие в организме убитого следов алкоголя и клофелина. По всей видимости, валявшийся в беспамятстве молодой человек даже не успел проснуться, когда неизвестные перерезали ему горло.

Дальнейшее следствие установило, что убитый вместе с двумя приятелями накануне преступления познакомился возле станции метро «Удельная» с неизвестными девчонками и поехал отдохнуть в Озерки. Под подозрение сначала попали друзья убитого, которые могли разделаться с ним по пьянке, но все оказалось намного хуже. В лесопарке поселка Каменка неподалеку от Удельной было обнаружено еще одно обезглавленное тело. Голову так и не нашли, хотя впоследствии труп идентифицировали и установили личность убитого.

Естественно, что схожий почерк двух убийств (вероятно, во втором случае кто-то спугнул убийц, и они не успели отрезать своей жертве голову) и то обстоятельство, что оба происшествия произошли в районе одной и той же станции метро, позволяли предположить, что убийства связаны между собой и могли быть совершены одними и теми же лицами.

Уже через несколько дней следствие вышло на Евгения Кондрашова, сатаниста нетрадиционной сексуальной ориентации. Он признался, что осуществил несколько человеческих жертвоприношений, с помощью которых хотел добиться покровительства Смерти и обрести могущество. Назвал он и имена еще двух человек, которые на протяжении двух лет совершили несколько ритуальных убийств. Одним из них был Михаил Заика, или, как его называли завсегдатаи гей-клубов и последователи оккультизма, «Ди Каприо» или «Гитлер», обладающая незаурядными познаниями в области химии, расчетливая и, как мне показалось, умная личность, что, впрочем, не помешало признать его шизофреником и поместить в больницу для преступников-психов на Арсенальной. Именно Заика вводил своим жертвам протаргол, иногда заменяя его фенциклидином или цианистым натрием. Для себя же он готовил какую-то наркотическую мерзость из самых разнообразных растений, с помощью которой отключался и впадал в транс. На одном из допросов он показал, что вывел формулу необыкновенно сильного отравляющего вещества, с помощью которого, как он утверждал, можно было уничтожить половину Санкт-Петербурга.

На минуту я задумался. Нигде больше в материалах следствия я не нашел упоминания о том, что это вещество существовало в действительности. Если Заика не врал, его разработками могло заинтересоваться ФСБ или ведомство посерьезнее, и тогда вполне объяснимым становилось то, что он сумел избежать наказания. Кондрашову дали двадцать четыре года, а Заику судмедэкспертиза признала невменяемым. Если я начну ковырять в этом направлении, последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Не хватало еще, чтобы я вышел на секретное производство психотропного оружия.

Прежде всего, меня интересовал тот факт, что некоторым своим жертвам Заика перед казнью вводил приличную дозу протаргола, того самого препарата, который обнаружили в крови убитых животных. Это, конечно, могло быть просто совпадением, но насторожило меня другое. В квартире «Ди Каприо» изъяли несколько ритуальных ножей, изготовленных кустарным способом. Выяснив это, я нарисовал в своем блокноте большой знак вопроса и стилизованное изображение кинжала. Если в 1999-м году сектанты убили нескольких человек с применением протаргола и специальных кинжалов, то разве нельзя предположить, что спустя десять лет несколько десятков животных, отправленных на тот свет таким же образом, были казнены членами какой-нибудь секты? Задав себе этот вопрос, я понял, что звучит он достаточно убедительно.

А еще через полчаса я пририсовал в блокноте еще один вопросительный знак и лохматую собачью морду. Сделал я это после того, как проштудировал протокол обвинительного процесса. На одном из заседаний кто-то заявил, что Заике и Кондрашову нельзя выдвигать обвинение в убийстве, совершенном с особой жестокостью, поскольку крепко заснувшая жертва преступления ничего не почувствовала. В ответ на это мать убитого, не сдержавшись, выкрикнула в лицо судье: «Даже собака не станет нападать на другую, если та лежит на земле!». При чем здесь была собака, и к чему было сравнивать зверя с убитым сыном, я так и не понял. Даже если это была просто метафора, то в свете недавних событий она приобретала прямо-таки зловещий оттенок.

Я перечитывал протоколы осмотров места происшествия, заключения патологоанатомов, рассматривал фотографии изуродованных трупов и обгорелых останков, и мне все сильнее хотелось выпить. Мне нужен был любой повод, чтобы не погружаться в размышления о природе зла и первопричинах жестокости. Не обладая глубокими познаниями в психоанализе, я, тем не менее, все больше склонялся к мысли о том, что протаргол мог быть задействован для обездвиживания собак не только из-за страха перед их яростью или с целью защиты от их укусов. Возможно, тот, кто всаживал шприц животным перед тем, как убить их, тоже не хотел быть жестоким? Во всяком случае, в собственных глазах? Возможно, он внушал себе, что парализованные животные действительно не чувствуют боли, закрывая глаза на то, что это был просто самообман?

Ответов на эти вопросы я не знал. И чем больше я задавал их себе, тем отчетливее понимал, что попросту вязну в паутине собственной беспомощности. Поэтому, сделав над собой усилие, я выкинул из головы все мешающие мне сейчас мысли и буквально заставил себя думать так, как это и положено старшему следователю.

Прежде всего, нужно было сравнить данные лабораторных анализов крови и тканей убитых сатанистами людей, трупы которых были эксгумированы десять лет назад, с результатами экспертизы найденных мной звериных трупов. Кроме того, совместное проживание в одной квартире двух мужчин (я имел в виду жильцов из квартиры Сосновской), и тот факт, что основными фигурантами дела сатанистов были гомосексуалисты, поневоле наталкивали на вполне определенные выводы. Может быть, я, конечно, ошибался, ведь обывательское мнение нередко путает мужскую дружбу с более близкими отношениями или, ханжески не замечая явную пошлость, ищет ее там, где ей и не пахнет, но в данном случае я все-таки предполагал, что мои подозреваемые были самые настоящие педики. А из этого следовало, что область поиска сужалась на несколько миллионов человек. Впрочем, я бы не рискнул назвать даже хотя бы приблизительное количество проживающих в Питере «голубых».

Более всего меня заинтересовали ножи. На подшитых в дело фотографиях их было около десятка. В основном это были кустарно изготовленные кинжалы для проведения обрядов с узкими, вытянутыми или кривыми лезвиями, клинки со специальными кровостоками, фигурными рукоятями и выгравированными изображениями животных, свастики и каббалистических символов. Но ни стилетов, ни каких-либо кинжалов необычного вида, с помощью которых можно было бы нанести обнаруженные Смолиным странные раны, я не увидел.

Я снова вернулся к материалам судебного процесса. Просмотрев их еще раз, я понял, что один из фигурантов дела, который увлекался старинным оружием, и из мастерской которого вышли использовавшиеся убийцами кинжалы, в принципе, отделался легким испугом. Несмотря на то, что он знал практически обо всех совершенных убийствах, суд ограничился тем, что дал ему только три года колонии за незаконное изготовление и хранение холодного оружия. Впрочем, и этот срок оружейному мастеру отбывать не пришлось, – практически сразу он попал под амнистию.

Я понимал, что без помощи Смолина в этом вопросе мне не разобраться. Как прекрасно понимал и то, что занимаюсь, по сути, абсолютно бесполезным делом. В течение вот уже четырех часов, которые я провел в архиве, я боялся признаться себе, что попросту напрасно трачу рабочее время. Шеф отдал недвусмысленные распоряжения, и мне следовало просто выполнить их. А вместо этого я продолжал цепляться за какие-то домыслы, словно надеялся, что, благодаря чуду, в последний момент все-таки смогу установить истину. Глупости и бред старого алкоголика. Ничего мне не добиться, и убиенные зверушки так и останутся неотомщенными.

Посмотрев на часы, я понял, что с проектом постановления о прекращении дела мне уже не успеть. Стрелки показывали двадцать минут четвертого. Тяжело вздохнув, я набрал номер приемной и, не веря своим ушам, узнал, что шефа срочно вызвали в Москву.

Слушая щебетание Светочки, шефской секретарши, я, к стыду своему, думал не о том, что, как минимум, до понедельника получил отсрочку, а о том, что сегодняшний вечер мне никто не помешает провести так, как мне хочется. Зная слабость шефа к поздним совещаниям и оперативным посиделкам, которые зачастую затягивались на несколько часов, я (да и мой кот тоже) уже давно привык к тому, что мой рабочий день нередко заканчивается поздним вечером. Сегодня же была пятница, и у меня не было никакого желания переводить свое личное время на неблагодарный бессмысленный труд. В моих планах была встреча с Андреем Клопотовым, старым, еще институтским товарищем, в обществе которого можно было оприходовать бутылку-другую с пользой не только для тела, но и для души.

Клопотов в свое время был достаточно известной в Ленинграде личностью. Лет двадцать назад в возрасте двадцати четырех лет он стал самым молодым начальником таможни Советского Союза, что, впрочем, ничуть не мешало ему успешно координировать внешнеэкономическую деятельность предприятий Северо-Западного региона и оставаться при этом более-менее порядочным человеком. Более того, после кремлевского путча 1991-го года и последовавшего за ним развала страны многие устояли исключительно благодаря его советам и помощи. Взяток, даже от подчиненных, он не брал, на компромиссы шел редко, с руководством ничем не делился, потому что было нечем, и, поэтому, за семь лет службы так и не вписался в систему межличностного общения и коррумпированных отношений таможенной структуры. Об этом я, кстати, знал не от него, так как он на эту тему распространяться не любил, а от приятелей из КГБ, а позже и ФСБ, у которых вся его жизнь была как на ладони. Доносов недоброжелателей и поклепов от обиженных коллег было, конечно, в избытке, но ни один из них, несмотря на неоднократные проверки из прокуратуры и Федеральной таможенной службы, так и не подтвердился.

Кроме того, своей независимостью и нежеланием прислуживать Клопотов не устраивал начальство. Однажды он без санкции руководства накрыл крупный канал контрабанды, курируемый фээсбэшниками, а через некоторое время вышел на банду, занимавшуюся нелегальным ввозом из Западной Европы ворованных автомобилей, поддельные документы для которых оформлялись с помощью начальника одной из таможен на западной границе. Я помнил это дело. Тогда полетели головы нескольких крупных чинов из Министерства внутренних дел и Федеральной таможенной службы.

Убрали Клопотова тихо и элегантно. По оговору первого заместителя, мечтавшего занять кресло начальника таможни, Андрея вызвали в Москву на аутодафе и сняли с должности, но не для того, чтобы освободить его место для амбициозного зама, а чтобы назначить вместо него какого-то родственника одного из руководителей ФСБ. Помыкавшись некоторое время в должности начальника управления по борьбе с контрабандой, Клопотов плюнул и ушел на вольные хлеба, работая с тех пор в должности то финансового директора, то вице-президента по внешнеэкономической деятельности различных коммерческих структур. Все это время, по его словам, он потихоньку мстил, может быть и несправедливо, государству, отобрав у него, благодаря различным финансовым схемам и ухищрениям при таможенном оформлении товаров, в общей сложности несколько десятков миллионов долларов в виде неоплаченных налогов и пошлин. Впрочем, особых дивидендов, кроме морального удовлетворения, ему это не принесло, поскольку его новые хозяева расплачивались с ним неадекватно его заслугам. Ничто не ценится так дорого и не оплачивается так дешево как мудрые советы.

Вернувшись в свой кабинет, я поначалу собрался позвонить давешнему блондину из отделения Колосова, но только покрутил в руках трубку и положил ее на рычаг. Даже несмотря на вчерашнее обещание, вряд ли он теперь появится у меня. Наверняка, после разговора с шефом Колосов запретил ему и близко подходить к управлению. А мне ужасно хотелось получить ответы на несколько не дававших покоя вопросов. Например, что бы со мной могли сделать, если бы я не показал служебное удостоверение? Почему блондин не стал ничего скрывать и доложил о происшествии начальству? И, самое главное, с каких пор милиция координирует деятельность по отстрелу бродячих животных? То, что уже наутро настолько влиятельное лицо, как помощник вице-губернатора, знало о том, что какого-то мента, якобы, ночью укусила собака, меня особо не беспокоило. Передаваемая людьми информация обладает удивительным свойством распространяться с огромной скоростью и самыми неожиданными способами. Блондин видел кровь на моей руке, узнал от «спецтрансовцев» о собаке, рассказал об этом Колосову, тот шефу, а уже от него об этом мог услышать и Жданович. Даже если это было и не так, шеф мог намеренно сгустить краски, чтобы обидевшим его сотрудника подонкам устроили хорошую взбучку.

Перед уходом я заглянул к Смолину и попросил посмотреть на досуге ксерокопии фотографий холодного оружия из дела «сатанистов». Он посмотрел на меня удивленно, но фотографии взял.

– Ты ведь, как будто, больше не занимаешься этим?

– Сам не знаю. Официально, по всей видимости, нет. Шеф сегодня потребовал дать задний ход по полной программе. А так.… Не отпускает что-то меня это дело.

Он кивнул, словно понимал толк в таких вещах.

– «Я взыщу и вашу кровь, в которой жизнь ваша, взыщу ее от всякого зверя».

– Что ты сказал?

– Первая книга Моисеева, – пояснил он. – Бытие, девятая глава.

– И что это значит?

Он пожал своими могучими плечами.

– Не знаю. Но кто-то, судя по всему, уже начал взыскивать звериную кровь.

– Следующие мы? – усмехнулся я, но Смолин не отреагировал, давая понять, что моя шутка глупа и неуместна.

Я попрощался и, уже поворачиваясь к двери, обратил внимание на лежавшую на столе у Смолина толстую книгу, на обложке которой был изображен сидевший на земле с прижатыми к телу коленями огромный каменный истукан. На заднем фоне виднелась полуразрушенная колоннада и изображение пирамиды с плоской вершиной. Интересно, с каких это пор Смолин стал увлекаться историей американского континента? Я уже собрался спросить его об этом, но он быстро прикрыл книгу бумагами и с сердитым видом указал мне на дверь.

К вечеру атмосферное давление снова упало, и город, когда я вышел из управления, встретил меня хлесткими уколами мелкого дождя. Застегнув молнию на куртке (плащ я, все-таки, ночью испачкал, так что визита в химчистку было не миновать), я пересек площадь и направился к ближайшему супермаркету.

Несмотря на начало октября, ощутимо похолодало. Петербург был выстужен пронизывающим ветром, и дождь, то усиливающийся до ливневых потоков, то переходящий в туманную морось, практически не прекращался. Солнечные дни были редким исключением. Я не мог припомнить такой же мокрой осени за последние несколько лет. Как и не мог заставить себя избавиться от тягостного ощущения безвременья и безысходности. Невозможность определиться с дальнейшими своими действиями по делу об убитых животных и странная апатия ко всему происходящему, охватившая меня в последние дни, угнетали меня и заставляли мучительно искать решение навалившихся проблем. Я понимал, что истерзанные собачьи трупы мешали мне и моей основной работе, но я не мог забыть о них ни на минуту, снова и снова возвращаясь в своих мыслях к этому ужасу. Я вглядывался в глаза жавшихся к дверям продуктовых магазинов или обнюхивающих мусорные баки жалких, промокших дворняг и тщетно искал в них ответы на свои вопросы. Каждая из них смотрела осторожным, затравленным взглядом, в котором не было даже надежды.

У Клопотовых меня уже ждали. Андрей принял мокрый пакет с какими-то подвернувшимися мне под руку консервами, нарезками сыра и сервелата и привлекательно звеневшими бутылками с водкой. Достав за горлышко вторую бутылку, он удивленно взглянул на меня и сочувственно поинтересовался:

– Что, сильно прижало?

– Лучше не спрашивай, Андрюша, – я прошел на кухню, по пути поздоровавшись с Мариной, его женой.

Судя по тому, как тщательно она красила свое лицо, вечер нам предстояло провести без нее. Ушла Марина минут через двадцать, после чего мы оба вздохнули с облегчением. Несколько лет назад Андрей неизвестно с чего приревновал ее ко мне, а после того, как меня бросила жена, так и вовсе стал волком смотреть, как будто считал, что моя сексуальная озабоченность способна подавить последние остатки нравственности. Марина, действительно, нравилась мне, но наше общение сводилось лишь к долгим разговорам о всякой чепухе и совместному распитию коньяка. Даже до легкого флирта дело не дошло. Мне это было не нужно, ей – тем более, так как она все-таки любила своего дурака. Со временем Андрей понял ситуацию и успокоился, но иногда, как мне казалось, он все-таки украдкой следил за нами, словно искал в этих подозрениях скрытое даже от себя удовольствие.

Выпив по стопке, мы, с молчаливого согласия, не делая паузы на закуску, тут же оприходовали по второй. Стартовали мы всегда одинаково.

– Я тут на днях читал про тебя, – повеселевший Клопотов раскладывал по тарелкам приготовленные Мариной деликатесы, по сравнению с которыми продукты, которые я притащил, выглядели жалкими объедками. – Пиар у тебя знатный.

– Знаю, знаю! – я подхватил вилкой маринованный корнишон. – Герой-убийца, спаситель девочек, и все такое. Бред собачий.

– Это уж точно, собачий. Только ни о каких девочках, да еще в связи с тобой там ничего не было. И ни слова о героизме. Статья называлась «Живодеры в милицейских погонах».

Я поднял голову и встретил его прищуренный, слегка насмешливый взгляд.

– С этого места поподробнее.

– Да не помню я уже. Будто бы ты прилюдно расстрелял собаку на глазах у изумленной толпы. После чего приказал убить беззащитных щенков. В общем, спровоцировал милицейский террор на улицах.

– Смешно, – мрачно произнес я, разливая водку.

– Ты правда их убил?

– Только одного, – я залпом выпил. – Они рвали девочку на части, чуть не перегрызли ей горло. Что мне оставалось делать? Ждать, когда они бросятся на меня?

– А зачем ты оправдываешься? Я тебя не осуждаю.

Я помолчал, задумчиво уставившись на бутылку. Выпитое еще не подействовало, а мне не терпелось поскорее отключиться от своих невеселых мыслей.

– Ты знаешь, я ведь действительно мог его не убивать. Ребенка отбили практически без моего участия. Выстрелив в воздух, я только отпугнул собак. А этот вожак… Он словно знал, что я могу выстрелить в любого из них. Ты бы видел его глаза. Я, наверно, действительно испугался. Я людей так не боялся, как этого пса.

– Так в чем же дело? Ты все сделал правильно.

– Не знаю. Тех нескольких человек, которых я в свое время отправил на тот свет, я не так жалел, как его. Они были подонки, мразь. Я до сих пор ненавижу их. Ненавижу за то, что из-за них был вынужден совершать смертоубийство. Но тогда я наказывал зло, а есть ли это грех?

Клопотов смотрел на меня, как мне казалось, с плохо скрываемым осуждением, словно воспринимал мои попытки реабилитироваться в собственных глазах с изрядной долей скепсиса.

– Я не думаю, что зло есть абсолютно объективное понятие. Нет такого человека, который бы мог сказать сам о себе: «Да, я знаю, что делаю зло, и буду так поступать всегда, потому что я негодяй». Людьми могут двигать самые непредсказуемые мотивы. Обида, спесь, зависть, гордыня. Эти чувства присущи каждому из нас. Каждому! И любой наш поступок можно обратить во зло или благо.

– Да, но только некоторым из нас все же что-то мешает делать гадости.

– Если бы все были одинаковыми, человечество давно бы уже обратилось в тлен.

– Человечество и так себя уничтожит с помощью политиканов и властолюбцев. Будет очередная Грузия, и мир взорвется.

– Я не об этом, – Андрей поморщился. – Война – это всего лишь разновидность саморегуляции биологического вида гомо сапиенс. Я имею ввиду, что одинаковые люди неинтересны друг другу. Отсутствует стимул для размножения.

– Понятно, – я кивнул, чувствуя, что хмелею. – Это один из ответов на вопрос, почему женщинам нравятся мерзавцы.

Я заметил, как напрягся Андрей. Господи! Да не имел я ввиду его Марину!

Возникла пауза, в течение которой мы успели почти полностью опорожнить первую бутылку.

– Знаешь, – я попытался сменить тему, – а ведь животные благополучно здравствуют на протяжении миллионов лет, хоть они и не являются носителями зла.

– Ты уверен? – он внимательно посмотрел на меня. – А сколько исчезло видов за последние сто лет? А сколько их исчезло задолго до того, как появились люди? Да и насчет того, что животные по сравнению с человеком более миролюбивые и незлые создания, я готов поспорить. Это для нас с тобой один зверь неотличим от другого, потому что мы тупые и слепые людишки, которые не в силах разобраться даже друг с другом, не говоря уже о том, чтобы хоть что-нибудь понять во взаимоотношениях животных. Но ведь они на самом деле разные! Возьми двух первых попавшихся кошек, и они будут отличаться не только внешностью, но и характером. Почему ты думаешь, что им чужды ревность, ненависть или любое другое проявление негативной энергии? Ведь мы же признаем за ними право на любовь, преданность и сострадание? Отчего мы наделяем их исключительно теми чертами, которые сами же и придумали? Собаки преданные, дельфины умные, львы благородные. А то, что, например, дельфины склонны к сексуальному насилию, а львы не брезгуют падалью, никого не интересует.

– Ты так договоришься до того, что у них и душа есть!

– А ты думаешь иначе? – он встал, вышел из кухни, некоторое время что-то двигал в гостиной, после чего вернулся с книгой в твердом переплете. Когда он положил ее на стол, на обложке я прочитал название: «История знаменитых животных».

– Сейчас, – он раскрыл книгу. – Здесь есть цитата из писания. Вот! «Участь сынов человеческих и участь животных – участь одна, как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом, потому что все – суета».

– И что это значит?

– Дыхание, дышать, душа. Все это взаимосвязано. Я где-то читал, что чистилище на самом деле выглядит совсем не так, как мы его себе представляем. На том свете нас будут судить животные, которые при жизни страдали из-за нас или были безмолвными свидетелями наших прегрешений.

– Или были убиты нами, – я потянулся к бутылке.

– Еще раз повторяю, – ты был не виноват, – он с готовностью чокнулся со мной.

– Да я ведь не об этом псе! Ты разве не слышал о той куче собачьих трупов, которую я нашел две недели назад?

Он помотал головой, не отрывая от меня настороженного взгляда. И тогда я рассказал ему все. Рассказал о не покидавшем меня чувстве гадливости и необъяснимого страха, о том, как давят на нас власти и некоторые особо рьяные представители прессы и телевидения, о том, что до сих пор следствие не продвинулось ни на йоту. Многочисленные исследования обнаруженных улик так ничего и не дали, и даже рассылка по всем отделениям фотороботов подозреваемых, которую сделали по моему указанию, результатов не принесла. По большому счету, если бы это дело закрыли, многие бы только вздохнули с облегчением. И лишь Сосновская ноющей занозой сидела где-то у меня под сердцем. Похоже, ее судьба никого не волновала, но факт оставался фактом, – пропал человек. Чем, по сравнению с этим, были полсотни замученных животных?

– Если ты прав, и звериные души тоже отправляются на небеса, то где сейчас души этих несчастных? И где окажутся души их убийц, когда придет время?

Клопотов пожал плечами.

– В аду, наверно. Есть такой фильм, «Смерть среди айсбергов», в котором главный герой случайно убивает самку касатки и ее детеныша. Так вот, когда он спросил у священника, согрешил ли он, убив животное, тот ответил, что грех против всякой твари божьей будет грехом.

Вдруг он рассмеялся.

– Ты что?

– Вспомнил один случай из практики. Когда-то, еще при Союзе, из Москвы пришел приказ с перечнем животных, запрещенных к перевозке в ручной клади. Представляешь, там были даже белые медведи и синий кит! Хотел бы я посмотреть, как кита пытаются пронести в самолет!

Я вежливо улыбнулся. Меня сейчас больше заботили люди, чем киты. Впрочем, не прошло и минуты, как я понял, что недооценил интеллектуальный потенциал Клопотова. Эту старую историю, которая, по моему мнению, сейчас была не к месту, он вспомнил потому, что его мысль, независимо от количества выпитого, уже работала в нужном направлении.

– В таможне я дважды сталкивался с попыткой незаконного перемещения животных через границу, – облокотившись о стол, он усиленно тер виски. – Я имею ввиду не всякую мелочь, когда в багаже пытаются провезти крокодила или черепаху. Это были крупные сделки, подкрепленные солидными внешнеэкономическими контрактами. Один раз фирма, которая занималась разведением страусов и шиншилл, попыталась без оплаты налогов завезти пару десятков страусят.Для этого они предварительно вывезли нескольких самок за границу, якобы для спаривания с элитными самцами в каком-то зоопарке, в торговой палате оформили сертификат, который подтверждал, что новорожденные птенцы имеют российское происхождение, и назад их уже ввозили под видом мамаш со своим потомством.

– Ну и что?

– Это были не птенцы. Точнее птенцы, но совсем другие, которых просто купили за валюту у какой-то иностранной фирмы.

– Как ты догадался?

Он хмыкнул.

– Брэм помог. Я у него вычитал, что период беременности у страусов длится полтора месяца. А эти аферисты не могли ждать так долго. Может сами не знали, может думали, что в таможне нет специалистов, разбирающихся в зоологии, только птенцов они попытались ввезти где-то через месяц после того, как вывезли самок.

Андрей замолчал, пристально меня рассматривая. Потом, отвечая на мой немой вопрос, кивнул на бутылку.

– Наливай!

Я не стал спорить. Поморщившись, он выпил, запил соком, после чего ткнул в мою сторону пальцем.

– А вот второй случай, по-моему, тебя заинтересует. Однажды ко мне на прием пришли двое молодых человек. Английские костюмы, швейцарские часы, кольца с камнями на пальцах. В начале девяностых такая презентабельность дорогого стоила. Работали они только по-крупному, – лес, металл, оттуда аппаратура по бартеру. Я уже несколько раз пересекался с этой фирмой и, в принципе, знал их подноготную. Какие есть выходы на Москву, кто курирует, чьи деньги фактически, а не номинально в уставном фонде. Особой симпатии они у меня не вызывали. Каждая сделка у них была с душком. То составы с прокатом надо вытащить с китайской границы, то срочно груз оформить по звонку из Москвы без наличия необходимых документов. В общем, ничего хорошего от их визита я не ждал. В этот раз они хотели обсудить схему, связанную с экспортом в Северную Корею. Вроде бы все ничего, обычный контракт. Только когда я узнал что именно они хотят экспортировать, мне вдруг стало мерзко и страшно.

Он сделал паузу. В повисшей тишине я услышал звуки музыки из квартиры сверху, визг кота во дворе и голоса из не выключенного в комнате телевизора.

– И что это было?

– Собаки. Мертвые собаки.

Я почувствовал, как по спине побежали мурашки. Клопотов взялся за бутылку. Машинально я отметил, что за последний час он все чаще стал поглядывать на часы и все чаще прикладываться к рюмке. Очевидно, поздние похождения Марины все-таки не давали ему покоя.

– Что ты имеешь ввиду? Они собирались продавать собачьи тушки?

– Что-то вроде этого. Точно не помню. Сколько лет уже прошло. Помню только, что я их прогнал тогда. Пообещал возбудить уголовное дело за жестокое обращение с животными. Они же в ответ грозились пожаловаться в Москву. Не знаю, может и жаловались, только я их после этого не видел.

– Что за фирма?

– Производственно-коммерческая фирма «Возрождение». Если хочешь, могу навести о ней справки. Только вряд ли тебе это поможет. Наверняка за столько лет этих коммерсантов уже и след простыл.

Я ушел через сорок минут. Андрей к тому времени говорил уже больше о жене, чем о более интересных для меня вещах, поэтому оставаться дольше не было никакого смысла. К тому же Мурч с утра был некормленый.

Вернувшись домой, я почувствовал внутри некоторую неудовлетворенность и полез в холодильник. Водки не было, только несколько банок «Балтики». К счастью, моему организму хватило и этого. Через полчаса, стоя перед Мурчем в одних трусах и мешая ему смотреть телевизор, я размахивал банкой пива и тщетно пытался объяснить коту то, что я чувствовал.

– Их души взывают ко мне!

Мурч только лениво зевал и время от времени вздрагивал, когда летевшие во все стороны брызги холодного пива попадали ему на нос.

Она позвонила во вторник. Я как раз допрашивал Долю, задержанного нами на прошлой неделе авторитета одной из городских группировок. За ним водилось много грехов, но взять нам его удалось только после пьяной драки в бильярдном клубе. К слову, драку спровоцировали мои ребята, но начальству, да и самому Доле, у которого при обыске нашли пистолет, об этом знать было не обязательно. Он сидел передо мной, холеный, румяный, с крашеными седыми волосами, рассматривал свои ухоженные ногти и лениво жаловался на отсутствие в камере полагающихся ему удобств.

Когда раздался звонок, я велел Доле заткнуться и поднял трубку.

– Слушаю.

– Ее убили!

Принадлежавший, судя по всему, молодой женщине голос был на удивление спокойным и ровным. Никаких слез или страха. Просто констатация факта. Я чуть было не ляпнул: «Поздравляю!».

– Кого убили?

– Мою суку.

Она дышала в трубку, а я не знал, что ей сказать. Доля оторвался от своих рук и с любопытством уставился на меня.

– Вы помните меня?

– Да. Почему вы звоните мне?

– Вы же знали, что так случится.

– Да ни черта я не знал! Сказал просто, чтобы вы отстали.

– Вы лжете, – произнесла она с непоколебимой уверенностью в голосе. – Вы специально убили мою собаку!

– Вы соображаете, что говорите? – она начинала меня раздражать. Не каждая женщина на такое способна уже на второй минуте разговора. – Если вам некому излить душу, то вы обратились не по адресу. Позвоните в психушку, там вам окажут более квалифицированную помощь.

Я имел все основания злиться на эту репортершу. Именно с ее подачи меня стали терзать по телевизору и в прессе.

– Я сразу поняла, что вы хам, – она вздохнула. – Да, вы не убийца. Вы просто дурак.

– Спасибо, вы мне открыли глаза.

– Я знаю, что вы расследуете убийства животных, поэтому…

– Я больше не занимаюсь этим, – отрезал я. Сейчас я даже самому себе не мог с уверенностью сказать: вру ли я или говорю правду. Вчера все окончательно было согласовано с прокуратурой, и дело, наконец-то, закрыли.

Разговор был исчерпан, но никто из нас почему-то не вешал трубку. Скорее машинально, чем из любопытства я поинтересовался:

– Ну и кто убил вашу собаку?

– Ваши сотрудники.

– Кто?…

– Ее застрелили милиционеры.

Час от часу не легче!

– Сколько человек она покусала?

– Никого она не кусала! Ее убили специально!

– По-моему, вы ошибаетесь, – вежливым тоном я попытался скрыть охватившее меня раздражение.

– Я, вообще-то, редко ошибаюсь! – безапелляционно заявила она. – Я хотела бы с вами где-нибудь встретиться, чтобы вы мне рассказали о том, что же на самом деле в этом городе творится с животными.

– Вы никогда не задумывались о том, что ваши желания могут не совпадать с желаниями других людей?

– Вы и в самом деле так жестоки, каким хотите казаться?

Я устало прикрыл глаза.

– Ладно. В восемнадцать часов возле управления. Здесь недалеко есть кафе «Белый слоник». Подъедете к госпиталю…

– Я знаю, где находится Главное управление внутренних дел, – перебила она и отключилась.

Я со злостью швырнул трубку на телефон.

– Что, трупы не дают покоя? – со зловещей усмешкой протянул Доля.

– У тебя, я думаю, гораздо больше поводов для беспокойства.

– Не волнуйтесь, Александр Викторович, я сплю крепко.

– Кто бы сомневался.

Мы встретились через час. Она была в зеленом замшевом пиджаке и обтягивающих бедра узких брюках. Раскрытая сумочка лежала прямо на столике рядом с кофейной чашкой. Из-под аккуратно сложенного носового платка выглядывал пластиковый корпус диктофона.

Ее короткие завитые волосы были выкрашены в темно-каштановый цвет. Узкие скулы и слегка раскосые глаза, которыми она пристально рассматривала меня, придавали ей сходство с лисицей.

Не поздоровавшись, я тяжело опустился на стул. В ответ на попытку парня в черно-белой униформе подскочить ко мне с раскрытым меню я отрицательно покачал головой. Цены в этом кафе кусались. На те деньги, которые здесь стоила чашечка то ли турецкой то ли китайской жижи, я мог нормально перекусить в управленческой столовой.

– Угостить меня не хотите?

– Вы считаете, что за мужчину должна платить женщина? – она тоже не собиралась здороваться.

– Все зависит от того, кто в ком заинтересован.

– Могу вас заверить, что лично вы меня абсолютно не интересуете.

– Я рад, что наши чувства взаимны. Может, мы постараемся побыстрее покончить с этим?

Женщина достала зеленую, в тон пиджаку, пачку «Данхила» и зажигалку. Пока она прикуривала, я обратил внимание, как дрожат ее пальцы, и только после этого заметил, что тщательно уложенный слой косметики скрывает припухлость и темные круги под глазами.

– Я смотрю, вы очень дорожили своей сукой.

– Почему вы все время стараетесь меня оскорбить?

– Не вижу в этом особой нужды.

Она недобро сощурилась. Мы сидели молча и злились друг на друга. Я на нее за молодость и глупость, она на меня, по всей видимости, за зрелость и тупость.

– Итак, – она постучала зажигалкой по столу, – для начала я хотела бы знать…

– Для начала давайте договоримся, что это я вас согласился выслушать.

– Вопросы здесь задаете вы?

– Смешно, – скривился я. – И выключите диктофон.

Она с неплохим артистизмом недоуменно вскинула брови. Тогда я молча вытащил диктофон из ее сумочки, выключил его и сунул себе в карман.

– Отдам после уроков.

– Смешно, – передразнила она меня. Похоже, контакт между нами начинал налаживаться.

– Ну и как убили вашу собаку? – спросил я не очень тактично.

Она отвернулась к окну. На какой-то момент мне показалось, что она заплачет, но она лишь со злостью взглянула на меня и нервно затянулась.

– Она гуляла во дворе. Я всегда ее отпускаю одну. Отпускала… Знаете, она еще щенком научилась самостоятельно выбегать на улицу (я живу на третьем этаже), делать свои дела и возвращаться домой. Она так смешно мотала ушами, когда бежала по лестнице…

Она с недоверием посмотрела на меня, словно сомневалась, способен ли я понимать такие вещи.

– А в этот раз… Она долго не возвращалась. Она иногда не спешила назад, если замечала что-нибудь интересное. Я не беспокоилась, ее ведь все в доме знали, даже любили, наверно. А потом я услышала выстрелы. Позже мне сказали, что кто-то из соседей вызвал милицию, потому что какая-то собака напала на ребенка.

– Может, она и правда кого-нибудь укусила?

– Как вы думаете, какую угрозу для человека может представлять спаниель?

Я пожал плечами.

– Даже домашний кот может случайно заболеть бешенством.

– Вот! – она ткнула в мою сторону сигаретой. – Вы говорите точь-в-точь как они. Сначала они прострелили ей голову, а потом сказали, что она была бешеной.

– Я думаю, что все-таки это была случайность. Некоторые наши сотрудники чересчур рьяно выполняют свои функции по наведению порядка.

– А для того, чтобы навести порядок, обязательно надо убивать?

Я чуть было снова не пожал плечами. Вопрос, на мой взгляд, был риторическим, и даже в отношении людей, а не только животных, я бы не дал на него однозначного ответа.

Она не докурила до фильтра сантиметра полтора и яростно раздавила окурок в пепельнице. С нервами у нее явно было не все в порядке, а от таких дамочек я стараюсь держаться подальше. Я демонстративно посмотрел на часы.

– Знаете, мне пора…

– Проверьте вызов!

– Что?

– Вы можете узнать, был ли на самом деле зафиксирован вызов?

– Это глупо.

– Я обошла всех соседей. Каждую квартиру в нашем доме! Никто в милицию не звонил. Никому и в голову не пришло заказать мою собаку!

– Это мог быть кто угодно. Какая-нибудь мамаша шла с ребенком по улице, ваш спаниель, ошалев от свободы, тявкнул на ее чадо, а она из вредности позвонила в милицию.

– Вы можете проверить вызов? – невзирая на еле сдерживаемую злость, она смотрела на меня почти с мольбой. По всей видимости, она была крайне неразборчива в средствах. – Ведь все звонки регистрируются. Кто звонил, когда, по какому адресу. Думаете, я не понимаю, что оперативная машина не может нежданно-негаданно свалиться с неба?

– Вы думаете, мне больше заняться нечем?

– Почему же? Я прекрасно знаю, что в свободное время вы тоже любите поохотиться на собак!

– Тьфу ты, господи! – я еле уговорил себя воздержаться от более крепких выражений. – Стоит один раз нажать на спусковой крючок, чтобы защитить ребенка, как вы уже готовы размазать человека пополам с дерьмом!

– Да! – она наклонилась над столом, и ее бледное, искаженное отчаянием лицо приблизилось ко мне. – Я сделаю это с вами, если вы не поможете мне! У меня готов очередной репортаж, и там как раз не хватает героя на главную роль милиционера-убийцы.

Я был готов схватить чашку и плеснуть остатками кофе ей в лицо. Пока я играл желваками и пытался придумать, как бы пообиднее ее оскорбить, она смерила меня презрительным взглядом, достала блокнот и на вырванном из него листке написала номер своего мобильного.

– Я думаю, что даже ваших мозгов достаточно для того, чтобы выяснить все завтра к вечеру.

Она, резко отодвинув стул, встала, неожиданно подошла ко мне вплотную и, сунув руку мне под куртку, вытащила из внутреннего кармана диктофон.

– Спасибо, что сэкономили пленку!

Проводив ее взглядом, я некоторое время сидел неподвижно, все еще ощущая на своем теле холод от прикосновения ее ладони. Потом взял валявшийся передо мной клочок бумаги. Под телефонным номером были написаны ее адрес и имя. Татьяна. Татьяна Волович.

– Тупая, злобная, хитрая сука! – задумчиво произнес я.

– Простите? – склонившийся над столом официант замер с пустой кофейной чашкой в руке.

– Повторить?

Парень благоразумно покачал головой.

Когда я вышел на улицу, журналистки уже и след простыл. На стоянке была пара свободных мест, возле которых отчаянно сигналили несколько не желавших уступать друг другу иномарок. Возможно, эта особа, пока я чухался в кафе, успела уехать на своем автомобильчике, наверняка подаренном богатым спонсором или оказывающим ей особые знаки внимания телевизионным продюсером. Впрочем, это меня не касалось. Каждый зарабатывает на свой жизненный цикл так, как умеет.

Пока я добирался к ближайшей станции метро, мои мысли невольно крутились вокруг участвовавших во всей этой истории автомобилей. В моей коллекции уже было три номера, а теперь добавился четвертый. Номер оперативный машины, который журналистка записала на листке со своим телефоном. Самое интересное, что все это были автомобили разных марок и разных, так сказать, классовых признаков. По всей видимости, как обычно, я опять тянул пустышку. Впрочем, в моей записной книжке было еще достаточно места, и я мог внести туда, при желании, половину автомобилей Санкт-Петербурга.

В вестибюле метрополитена, обнаружив, что у меня кончились жетоны, я купил смарт-карту и направился к эскалатору. Суетливый поток мокрых плащей, курток и полупальто омывал мою сутулую фигуру с обеих сторон. Неожиданно кто-то легонько толкнул меня в спину. Обернувшись, я увидел лишь ярко блестевшую в электрическом свете розовую ткань раскрытого зонтика. Какая-то девица, пытаясь его сложить, нервно и безуспешно дергала за удерживающую спицы защелку. Наконец зонтик сложился, и в поле моего зрения попало знакомое лицо. У самой стены возле автомата для оплаты услуг сотовой связи стояла та самая женщина с бездомной собакой, которую я видел пару недель назад. Правда, в этот раз вместо коляски у ее ног стояла большая картонная коробка с черным трафаретом «Гав! Мяу!» и надписью «Помогите голодным». В коробке, с любопытством поглядывая на мелькавшие вокруг ноги, сидел похожий на таксу, шоколадного цвета песик.

Я усмехнулся про себя. Вот уж кто наверняка не ложится спать голодным! Уже отворачиваясь, я вдруг почувствовал, как вспотели мои ладони. Да, женщина была та же самая, но собака была другой! Та псина была гораздо крупнее и более светлой масти. И была она, если мне не изменяет память, беспородной. Да и взгляд ее, затравленный и грустный, ничем не напоминал то веселье, которым так и светилась вытянутая морда этого песика.

На первый взгляд, ничего странного в том, что бомжи выходят на промысел с разными животными, не было. Но я слишком хорошо знал этот бизнес, чтобы почувствовать неладное. Здесь ничего не происходило просто так. Строго очерченные территории сфер влияния, распределение наиболее прибыльных мест, талантливый дизайн маскарадных костюмов, режиссура характеров и тщательно отрепетированная манера поведения. Здесь крутились такие деньги, что по степени доходности профессиональное нищенство постепенно приближалось к проституции. И если эту тетку поставили с новой собакой, значит со старой что-то произошло.

Чтобы меня не толкали, я отошел к сувенирным киоскам и уже оттуда стал наблюдать за женщиной. При ближайшем рассмотрении она оказалось далеко не старухой, как мне показалось в прошлый раз. На вид ей было лет шестьдесят, и выглядела она довольно-таки крепкой. Вместо потрепанной шали сейчас на ней было старенькое, но чистенькое пальто, а пышные, соломенного цвета волосы прикрывал головной платок. Поджав губы, она стояла с тоскливым видом, время от времени низко кланяясь и бормоча слова благодарности, когда в высокую банку из-под консервированных ананасов опускались мятые рубли. Выражение ее лица практически не менялось, и только когда рядом присела на корточки девочка лет десяти, положившая в банку монетку и осторожно протянувшая руку, чтобы погладить собаку, я отметил, каким напряженным взглядом женщина посмотрела вниз. Честно говоря, я и сам напрягся. Я смотрел на маленькую ладонь, на тонкие пальчики, которых изучающее коснулся влажный собачий нос, а перед глазами была совсем другая девичья ладошка, окровавленная и безжизненная, вся в рваных лоскутках кожи в тех местах, где на ней сомкнулись клыки.

Из задумчивости меня вывел раздавшийся неподалеку противный смех. Несколько юнцов, посасывая пиво из банок, дружно ржали над какой-то ерундой. Я вздохнул. Мне бы тоже не помешало освежить свой организм какой-нибудь жидкостью, но сейчас об этом можно было только мечтать. Я понимал, что рано или поздно тетка покинет свой пост и пойдет на встречу с куратором точки, чтобы отчитаться за дневную выручку. При этом меня больше всего интересовало, что она будет делать с собакой. Отведет к себе домой, накормит и уложит спать на коврик под теплой батареей? Привяжет на ночь к столбу во дворе, а завтра снова пойдет с ней на промысел? Или избавится странным и непонятным мне пока способом, как избавилась от ее предшественницы? Я мог гадать сколько угодно. Чтобы ответить на эти вопросы, стоило бы проследить за нищенкой. Но только зачем это мне? Вот в чем вопрос.

У турникета мелькнула милицейская форма. Дежурный лейтенант неторопливо прохаживался у входа в вестибюль, со скучающим видом поглядывая на пассажиров. Если я не хотел проторчать здесь до позднего вечера, мне следовало бы воспользоваться его помощью.

Я вернулся назад, встал у стены и, дождавшись, пока лейтенант не остановится на моей неподвижной фигуре натренированным взглядом, поманил его пальцем. Даже на таком расстоянии мне послышалось, как он скрипнул зубами. Что ж, я мог его понять. На его месте я бы точно не стал изображать из себя мальчика на побегушках. Тем не менее, он подошел. Высокий, на полголовы выше чем я, он стоял почти вплотную ко мне и бесцеремонно рассматривал меня, пока я доставал удостоверение.

– Только не козыряй, – предупредил я его, прежде чем раскрыть «корочку».

Прочитав мою должность и звание, он понимающе кивнул.

– Вон та дама давно здесь попрошайничает? – я кивнул в сторону женщины с собакой.

Он проследил за моим взглядом, замер на несколько секунд, а когда снова повернулся ко мне, я почувствовал, как в глубине его глаз что-то изменилось.

– Приходит иногда, – голос его был хриплый и неуверенный. – Мы пробовали прогнать, так она каждый раз опять просится. Говорит, собаку кормить нечем.

Я сделал вид, что поверил. Ведь если я не знал, сколько псевдонищие платят милиции в день за точку, это еще не значит, что они этого не делают.

– Собаку, говоришь. Эту?

– Какую же еще? – казалось, что он был искренне удивлен. – У нее только одна собака.

– Слушай, лейтенант, – я буравил его взглядом, но он оставался невозмутим. – Мозги будешь парить кому-нибудь другому. Эта дамочка собак меняет как перчатки.

– Это преступление?

Мне показалось, что он издевается. Он стоял, наклонив голову, и делал вид, что внимательно слушает меня. Я вздохнул.

– Когда следующее дежурство?

– Завтра.

– Отлично. К завтрашнему утру мне нужна полная информация по этой особе. Как зовут, где живет, кто ее контролирует. И, самое главное, где она берет собак. Понятно?

Он прищурился, но спорить не стал, хотя лицо его выражало крайнюю степень недовольства.

– Я должен буду явиться в управление?

– Зачем? Я тебя сам найду. Где ваша комната?

– Внизу, у входа на платформу.

– Лады, тогда до завтра.

Я отпустил его и направился к раскладке с прессой. Не то, чтобы я сгорал от непреодолимого желания почитать последние опусы о демократичности грядущих президентских выборов. Просто мне нужно было немного подумать, в том числе и о том, вернуться ли мне на поверхность сейчас, чтобы немедленно где-нибудь выпить, или потерпеть до дома. К тому же вдруг что-то ноюще кольнуло внизу живота.

Ожидая, пока боль утихнет, я прислонился к витрине соседнего киоска и стал листать первый попавшийся журнал. Не найдя на глянцевых страницах ничего, что стоило бы моего внимания, я купил газету с телепрограммой, повернулся и замер, слегка потрясенный увиденным.

В противоположном конце зала у входа на эскалатор высокий мужчина в милицейской форме наклонился к стоявшей у стены пожилой женщине в головном платке и что-то говорил ей на ухо. Я видел их лишь несколько секунд, после чего поток пассажиров загородил их от меня. Когда в толпе мелькнул очередной просвет, лейтенанта уже не было видно, а женщина, подхватив собаку на руки, быстрым шагом удалялась по направлению к эскалатору.

– Твою мать! – в моем голосе звучала такая неподдельная досада, что несколько стоявших поблизости человек обернулось.

Я, конечно, подозревал, что милиция в метро курирует попрошаек, но не мог даже представить, что лейтенант так открыто решится предупредить свою подопечную о слежке. Теперь о том, что он добудет интересовавшую меня информацию, можно было и не мечтать. Поэтому, мне ничего не оставалось, как броситься за убегавшей от меня женщиной.

Утверждают, что петербургский метрополитен самый глубокий в мире. Наличие большого количества рек и речушек, заболоченность почвы, насыщенность грунтовыми водами прилегающих к поверхности пластов стали причиной того, что линии подземки были проложены на значительно большей глубине, чем где-либо еще. Я никогда не задумывался о том, насколько соответствует действительности это утверждение. Но сейчас я был готов согласиться с ним безоговорочно.

Казалось, что я бежал по эскалатору целую вечность, но прозрачная будка дежурной все еще была где-то далеко внизу. Впрочем, «бежал» было слишком громко сказано. Несмотря на расклеенные везде предупреждения о том, что при спуске на эскалаторе необходимо держаться правой стороны, люди стояли на ступеньках как попало. На меня косились и неохотно уступали дорогу, сердито пихали локтями и бросали вслед ругательства. Какой-то парень, дождавшись, пока я перепрыгну через его сумку, которую он даже и не пытался сдвинуть в сторону, подтолкнул меня в спину. Воистину, этот город исполнен зла.

Я еще был на середине эскалатора, а женщина с собакой уже приближалась к платформе. Привлеченная шумом, который я поднял, она обернулась, несколько секунд пристально смотрела в мою сторону, после чего, сообразив, что гонятся-то за ней, перескочила через уже начавшие складываться в ленту последние ступени и оказалась на платформе.

У нее были все шансы скрыться от меня, но тут она сделала ошибку. Вместо того, чтобы бежать к противоположному выходу, она устремилась поперек движения к только что подъехавшему поезду. Из открывшихся дверей выплеснулась толпа, и женщина, захваченная встречным потоком, закрутилась на месте. Ее платок сбился на плечи, ошалевшую от происходящего собаку она прижимала к груди, и люди вокруг испуганно шарахались, когда перед их лицами вдруг появлялась клацающая клыками узкая собачья морда.

Мне понадобилась целая минута, чтобы спуститься вниз. За это время женщина все-таки успела выбраться из толпы и подбежать к поезду. Но двери вагонов уже закрылись. Набирая ход, с нарастающим протяжным визгом состав скрылся в тоннеле. Женщина повернулась, несколько секунд отстраненно смотрела на то, как я расталкиваю двигающихся мне навстречу пассажиров, после чего подошла к краю платформы и вытянула руки.

У меня было такое ощущение, что все происходит неестественно медленно, словно диск в ДВД-проигрывателе поставили на воспроизведение не на ту скорость. Я даже успел увидеть, как песик недоуменно крутит головой по сторонам, как в последний момент он успел лизнуть женщине руку. А через секунду она с усилием оттолкнула его от себя и бросила на рельсы.

Сперва мне показалось, что никто ничего не заметил. Но вот послышалось жалобное тявканье, показывая на собаку своим приятелям, загоготал прыщавый подросток, возмущенно закричала молодая девица. Воспользовавшись суматохой, женщина скрылась в толпе, а я все еще стоял с растерянным выражением лица, не в силах сообразить, что же мне предпринять в этой ситуации. Я еще мог догнать эту тварь, но что-то удерживало меня на месте. А драгоценные секунды уходили одна за другой.

Выругавшись про себя, я развернулся и, не очень-то вежливо отодвинув в сторону нескольких человек, пробрался вперед. Песик стоял прямо в центре расположенного между рельсами углубления, нервно вертел головой, но убегать, по всей видимости, не собирался. Ему свистели, цокали языком, звали, но он не обращал на людей никакого внимания. Я присел на корточки, демонстративно сунул руку за пазуху и, громко причмокнув губами, стал шарить под курткой, делая вид, что что-то ищу. Заинтересованный песик не сводил с меня взгляда, а когда я вытащил сжатую в кулак ладонь и протянул в его сторону, он оперся передними лапами о шпалу и вылез из лотка.

Какое-то время мы растерянно смотрели друг на друга. Он – на мою руку, в которой, как он надеялся, могло быть что-нибудь вкусное, и до которой он не в силах был дотянуться, а я смотрел на него, понимая, что для того, чтобы вытащить его наверх, мне нужно самому спрыгнуть вниз. Но это было выше моих сил. К тому же ради собаки никто не собирался отключать контактный силовой рельс.

Бросив взгляд на электронное табло, отсчитывающее время между поездами, я увидел, что часы уже показывают две минуты. Отпихнув напиравших на меня сзади людей, из-за которых я мог в любой момент сам упасть вниз, я освободил себе место, лег на платформу и свесился над краем, протянув к собаке руки. Мне не хватало сантиметров тридцать. К тому же песик, вместо того, чтобы помочь мне спасти его жизнь, отошел от стенки и, навострив уши, уставился в непроглядный мрак тоннеля. Его лапы, опиравшиеся на рельсы, дрожали, и я даже успел подумать о том, испытывают ли собаки страх, прежде чем понял, что его лапы дрожат не от страха, а от вибрации. Легкий сквозняк коснулся моей щеки, взъерошил волосы, а через мгновение превратился в мощный порыв вырвавшегося из преисподней воздушного потока. Одновременно издалека донесся нарастающий гул приближающегося поезда. Кто-то закричал.

– Ко мне! – заорал я на пса. – Иди сюда, тупая сука!

Песик наконец-то посмотрел на меня. В его огромных влажных глазах было удивление, вызванное то ли пониманием неизбежности смерти, то ли моим хамством. Но он все-таки сделал пару шагов по направлению ко мне. Я вытянулся еще дальше, почувствовав через рубашку, вылезшую из-под задравшегося свитера, какой холодной была плита, на которой я лежал. И еще я почувствовал, как мое свесившееся над рельсами туловище перевешивает ноги, и я потихоньку соскальзываю вниз. Тут же кто-то навалился на меня, прижал к полу, схватил за брюки и потащил назад.

– Подожди! – крикнул я, заставляя себя не оборачиваться в сторону тоннеля.

Гул нарастал, вибрируя скрежетом и визгом железа по железу. Мне казалось, что кричат уже человек сто, не меньше. Но я не собирался сдаваться. Сломанный секундомер моего мозга отсчитывал секунды в обратном порядке, но я не был уверен, что тот лимит времени, который я себе отмерил до последнего шанса на спасение, соответствует действительности.

– Ко мне!!!

В глазах собаки вдруг появилось новое выражение. Они расширились и потемнели до темно-оливкового цвета. Я старался не думать о том, что она увидела в противоположном конце платформы. Вытянув руки, я мысленно дал себе не больше трех секунд, когда песик вдруг отскочил в мою сторону и, неожиданно для меня, встал на задние лапы, опершись передними о стену. К его потертому ошейнику был привязан обрывок веревки, за который я не преминул ухватиться, после чего резким рывком вытащил пса на платформу, не обращая внимания на его жалобный скулеж.

Когда я вставал, одной рукой прижимая к себе пса, а другой поправляя съехавшие ниже поясницы брюки, мимо пронеслись переполненные вагоны. Был час пик, народу в метро было в избытке, и каждый хотел уехать как можно быстрее. Но собравшаяся вокруг меня толпа не спешила расходиться. Некоторые смотрели с сочувствием, некоторые с выражением недоуменного разочарования на лице, словно надеялись увидеть, как меня перережет пополам, а я помешал им насладиться этим зрелищем. Пожилой тучный мужчина, который не дал мне свалиться на рельсы, похлопывал меня по плечу. На мгновение мне показалось, что боковым зрением я увидел рыжие волосы и зеленый пиджак, но видение это исчезло еще до того, как мой мозг успел сформировать его в образ конкретного человека.

Песик дрожал под моей рукой, тыкался носом мне в шею и дышал на меня открытой пастью, обдавая горячим несвежим запахом проглоченной несколько часов назад пищи. С ним надо было что-то делать, но сейчас у меня были дела поважнее. Протиснувшись через толпу, я направился в дежурную комнату милиции. На теплый прием я не рассчитывал, но и моим коллегам мой визит вряд ли доставит особую радость.

Дверь оказалась незапертой. Высокий лейтенант стоял у стола и что-то рассказывал сидевшему на диване юному сержанту. Я бы мог поздороваться, но мне некогда было тратить время на церемонии. Я швырнул взвизгнувшего пса на диван и коротким резким ударом послал замолчавшего на полуслове лейтенанта в нокаут. Он был моложе и явно сильнее меня, так что мне ничего не оставалось, как призвать в союзники все свое коварство и неожиданность.

Не дожидаясь, пока лейтенант рухнет в угол, я повернулся к сержанту и под грохот падающих стульев приставил ему к переносице дуло пистолета. Только теперь я понял, что имеют ввиду, когда говорят, как по лицу «разливается смертельная бледность». Парень, по всей видимости, не старше двадцати-двадцати двух лет, испугался не на шутку. В наступившей тишине мы услышали, как он перднул. Почувствовав, что испортили воздух, а, возможно, просто оценив весь комизм ситуации, песик звонко тявкнул. Несмотря на всю свою злость, я, не выдержав, улыбнулся и оглянулся на лейтенанта. Вытирая рукавом кровь из разбитой губы, он сидел на полу у стола и с ненавистью смотрел на меня. Страха в его глазах не было. В отличие от сержанта, он знал, кто я такой, и был уверен, что я не выстрелю. Может, он был и прав. Я не хотел сейчас это проверять.

– Ну? Ты ничего не хочешь мне сказать? – я навис над лейтенантом, поигрывая перед его носом пистолетом.

– Пошел ты!

Сержант поморщился и отвернулся, когда раздался звук очередного удара. Кровь тонкой струйкой потекла из расквашенного носа, бордовым пятном впитываясь в белоснежный воротник форменной рубашки. Лейтенант уже не вытирался, а взгляд его стал затравленным и недоуменным. Вряд ли его когда-нибудь до этого избивал подполковник.

– Я знаю, что ты очень дорожишь этим местом. Но в моей власти сделать так, чтобы твоя задница оказалась на улице в двадцать четыре часа. А может, и не на улице, а в КПЗ. Там твою задницу встретят с гораздо большим удовольствием. Кто эта тварь с собакой?

– Вы же сами все знаете! – в голосе лейтенанта появились нотки отчаяния. – Вы же знаете, что я ничего не должен рассказывать!

– О чем ты говоришь, парень?

– Если вы сорвете операцию, поимеют вас, а не меня!

Я поднял перевернутый стул и присел. Одно из двух. Либо он от моего удара получил сотрясение мозга, либо это у меня поднялось внутричерепное давление, когда я висел вниз головой над рельсами.

– Десять минут назад из-за тебя и этой твари я чуть не попал под поезд. Так что мне сейчас на все наплевать. Это понятно?

– Понятно, – процедил лейтенант, морщась от боли в разбитой губе.

– Меня интересуют собаки.

– Всех сейчас интересуют собаки.

– Что?

Он слегка отклонился, словно подумал, что я его опять ударю. Самое смешное, что он действительно не понимал, чего я от него хочу – чтобы он рассказал, все что знает, или чтобы продолжал молчать. Мне ведь могло быть все известно, и даже гораздо больше того, что было известно этому лейтенанту.

Я шел через площадь как никогда отягощенный знанием. Ставшее за эти годы привычным здание Главного управления внутренних дел вдруг показалось мне мрачным и зловещим, абсолютно не вписывающимся в окружающий его архитектурный ансамбль. Сколько же еще человек за этими окнами знало или догадывалось о том, что в действительности происходит в городе? Сколько из них могут стать моими сторонниками, а сколько так и останутся недоброжелателями или, хуже того, врагами? Но это зависело, по всей видимости, не от них, а от меня самого. Впрочем, сам того не понимая, я уже на тот момент подсознательно сделал свой выбор.

Я возвращался на работу под усилившимся к вечеру дождем, а сзади неуклюже семенила по лужам спасенная мной такса. Я держал ее за импровизированный поводок, сделанный из одолженного у милиционеров ремешка. Болтавшуюся у нее на шее веревку я оставил, только продел ее через пряжку ремня и завязал на двойной узел.

Вообще-то тащить собаку в управление с моей стороны было если и не полным безумием, то, по крайней мере, проявлением крайней степени идиотизма. Но сейчас я не мог вести ее домой (тем более, без согласия Мурча). Поиск ответов на некоторые вопросы не требовал отлагательства. Прежде всего, мне нужно было переговорить кое с кем из руководства, чтобы оценить ситуацию в целом. Кроме того, не мешало бы выяснить и степень осведомленности Смолина, чьи намеки и недомолвки, как мне сейчас казалось, в последнее время носили несколько двусмысленный характер. А самое главное – мне нужен был шеф.

Когда мы с псом, мокрые и взъерошенные, вошли в центральный холл, дежурный с недоверием посмотрел на меня, словно сомневался в том, что это именно я, потом уставился на оскалившееся чудо у моих ног, с которого на паркет стекала вода, и, почему-то отдав честь, пропустил нас в здание. Несмотря на поздний вечер, в коридорах еще кипела жизнь, и встречавшиеся нам по дороге сотрудники кто молча, кто с ехидными замечаниями провожали нас недоуменными ухмылками. Шеф, с которым я столкнулся в дверях приемной, чуть не наступил на пса, чертыхнулся и рявкнул на меня.

– Что, очередную суку на расстрел ведешь?

– Мне нужно поговорить с вами.

– Не сейчас. Если задержишься, я появлюсь минут через сорок.

– Это насчет операции.

Он непонимающе посмотрел на меня.

– На Горьковской, – пояснил я. – Одиннадцатого октября.

– Меньше болтай, Мальцев! – в его взгляде появилось раздражение. – В том, что нам приходится заниматься этим дерьмом, есть и твоя заслуга.

Он закрыл дверь приемной на ключ (Светочка уже ушла, поскольку, в отличие от оперативного состава, могла себе позволить работать по установленному трудовым законодательством графику, за который ей, собственно, и платили зарплату) и, не сказав больше ни слова, пошел по коридору, подтянутый, сильный, уверенный в себе офицер.

Смолин тоже еще работал. Он подошел минут через десять после того, как я ему позвонил. Попытавшись усесться в полуразваленное им же самим кресло, он с удивлением обнаружил, что его привычное место занято. Уставший песик, закончив вылизывать свою мокрую шесть, свернулся на сиденье, вытянув над полом грязные лапы со стертыми об асфальт когтями. Когда Смолин попытался его согнать, песик неожиданно проявил характер, зарычав на нависшего над ним человека, недвусмысленно давая понять, что он прекрасно знает, кто является хозяином этого кабинета, и у кого есть право в нем распоряжаться. Смолин недовольно хмыкнул, но все-таки уступил и уселся на диване.

– По какой статье товарищу дело шьешь? Или это свидетель?

– Скорее, потерпевший. Что там у тебя с ножами?

– Ты шутишь? – Смолин был искренне удивлен. – Ты серьезно думаешь, что я специально сейчас готовился к докладу? Ты на часы-то смотрел?

– Да ладно, – я махнул на него рукой. – Можно подумать, что когда-нибудь ты бываешь не готов к вопросу.

Мне показалось, или он действительно бросил на меня настороженный взгляд?

– Ты до сих пор не оставил это дело?

– Всех сейчас интересуют собаки, – усмехнулся я, исподтишка изучая Смолина. – Ты же сам говорил, что в городе с животными происходит что-то странное.

– Разве? – он с недоверием посмотрел на меня.

Мне надоело это хождение вокруг да около, и я устало вздохнул.

– Миша, мне действительно важно знать, что ты думаешь по поводу образцов холодного оружия, которые я тебе дал, – соврал я ему. Гораздо больше меня интересовало, что же на самом деле знал Смолин, и насколько его осведомленность отличалась от моей. Но я боялся задать ему этот вопрос. Не исключено, что такой же вопрос он, в свою очередь, боялся задать мне.

Покосившись на собаку, Смолин достал мятую пачку сигарет, вопросительно посмотрел на меня и, после того как я молча кивнул, закурил. Почувствовав дым, песик недовольно прикрыл лапой нос.

– Мне жаль тебя разочаровывать, но ни один из ножей, изъятых в ходе следствия по делу Заики и Кондрашова, нам не подходит. Клинки не те. Ни форма, ни соотношение основных элементов конструкции не дают возможность нанести обнаруженные нами характерные раны.

– Это еще не факт.

– Конечно! Тебе бы было гораздо удобнее с помощью кинжалов и протаргола связать эти два дела вместе. Но только у тебя ничего не получится.

Как я ни старался, но угрозы в его голосе не почувствовал.

– Значит, тупик?

– Даже не знаю, что хуже. Похоже, что я нашел интересующий тебя нож. Но, боюсь, что этот вариант тебе не понравится.

Я не отводил от него непонимающего взгляда. В ответ на невысказанный вопрос он вытащил из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги, подошел к столу, вручил его мне и вернулся на диван, сопровождаемый внимательным взглядом переживающей за свое место собаки. Развернув листок, я увидел ксерокопию рисунка из какой-то книги, на котором был изображен воинственного вида индеец. Что-то в его одежде, прическе и боевой раскраске наводило на мысль, что он, скорее всего, относится к южноамериканской или центральноамериканской этнической группе. Одной рукой он держал за волосы отрезанную голову, с которой на землю капала кровь, а в другой руке у него был необычного вида кольцеобразный нож, похожий на загнутый коготь. Я недоверчиво посмотрел на Смолина.

– Инка что ли?

– Это индеец майя. А напоминающий лапу ягуара нож, который у него в руках, называется «кольцо». Майя использовали его во время жертвоприношений.

Какое-то время мы изучали друг друга. Потом я не выдержал и хмыкнул.

– Ты хочешь сказать, что по Петербургу бегают древние майя и убивают животных?

Он смотрел на меня, как на душевнобольного.

– Очень смешно.

– Да что вы все сегодня решили передразнивать меня? – я вдруг вспомнил о рыжей журналистке и ее просьбе. Если это вообще можно было назвать просьбой.

– Даже не думал. Я просто хочу тебе объяснить, что нанесенные подобным ножом раны могут очень напоминать порезы на убитых животных. При ударе внешняя кромка не режет, а с усилием как бы разрубает ткань, острие входит не прямо, а по касательной, а при выходе острое лезвие разрезает край раны с одной стороны.

– Тебе не кажется это странным? Сначала испанский клинок, теперь индейский нож. Где связь?

– Ты действительно не видишь связи между Испанией и цивилизацией майя? – он поудобнее устроился на диване, словно приготовился прочитать мне длинную лекцию. – Напомнить тебе историю конкисты?

– У меня сейчас нет времени восстанавливать свои познания в школьной программе. В любом случае, это было полтысячи лет назад и за тысячи километров от Санкт-Петербурга.

Но Смолин меня не слушал.

– Возможно, тебе это неизвестно, но конкистадоры использовали для травли индейцев специально обученных боевых собак. Еще Колумб привез в Новый Свет первых мастиффов, которые со временем дали начало породе фило-бразилейро. Это были страшные псы. Они загрызали аборигенов насмерть, перекусывали им горло, рвали детей на куски. Даже лошади, которых в Америке до этого никто не видел, не наводили такого ужаса. Поэтому естественно, что на алтарях Юкатана умирали не только люди. Индейцы погибали от испанских клинков и собачьих клыков, а своих жертв, в том числе и собак, пытали и убивали с помощью ритуальных ножей.

Выпучив глаза, такса наблюдала за тем, как рот Смолина поочередно извергает кольца сигаретного дыма и звуки.

– Подбирай слова! Ты мне пугаешь собаку.

– Ты веришь в то, что в Питере еще остались непуганые собаки?

– Уверен. И это одна из них.

Мы молча изучали друг друга, словно впервые встретились. Но так и не решились поговорить откровенно.

– Я, конечно, понимаю, что это не версия, – Смолин, пряча глаза, затушил сигарету. – Но ублюдки, которые истязали животных, использовали если не копию «кольца», то очень похожее оружие. Проверять или не проверять все приезжавших за последние полгода в Санкт-Петербург мексиканцев – это твое право. Но я думаю, что это абсолютно бесполезное занятие. Кем бы он ни был по происхождению, какую бы веру не исповедовал, но это наш, местный убийца. А круглый нож и стилет могли появиться откуда угодно.

Я вздохнул и набрал номер дежурной группы.

– Капитан Левитин слушает!

– Добрый вечер, Паша!

– Здравствуйте, Александр Викторович! Чем могу?

– Ты можешь проверить одну нашу машинку? Записывай номер, – я продиктовал номер, который мне дала Татьяна. – Посмотри, что она делала третьего числа. В пятницу. По моим данным, в районе девяти часов утра поступил вызов на Свердловскую набережную.

– Хорошо. Это срочно?

– Как сможешь. Но я бы не хотел торчать здесь до полуночи.

Я положил трубку. Смолин все еще сидел на диване, словно ждал, что я вернусь к разговору о мертвых животных. Он не понимал, что мертвыми животными я не прекращал заниматься ни на минуту.

– Ты в субботу что делаешь? – вдруг спросил он.

Я насторожился. Ближайшая суббота будет одиннадцатым октября.

– Работаю, конечно. Впрочем, если шеф отпустит, съезжу в Ольгино. Надо поставить точку в одном деле. А что это тебя вдруг заинтересовал мой распорядок?

– Абсолютно нет. В субботу у жены день рождения. Думал тебя вечером пригласить.

– Думал или приглашаешь?

– Я тебе пришлю открытку, – он тяжело поднялся. – С уведомлением.

– Если только меня шеф не задержит, – пробормотал я ему в широкую спину.

– Это вероятно, – кивнул он, не оборачиваясь, и вышел.

Левитин перезвонил через десять минут.

– Александр Викторович! На дежурстве в прошлую пятницу этой машины не было. Ни одного вызова со Свердловской набережной до понедельника не поступало.

Он был, как и всегда, точен и краток.

– Спасибо, Паша. Выясни, пожалуйста, кто и когда…

– Эта машина числится за отделением Колосова.

Я не удивился, и это напугало меня больше всего.

– Александр Викторович? Вы слышите меня?

– Да, Паша, спасибо еще раз. Это все, что мне хотелось знать. Спокойного дежурства!

Несколько минут я вертел блокнотный листок с телефоном журналистки в руках. Не знаю, что меня останавливало, может быть даже страх перед тем, каким тоном будет звучать ее голос, когда она мне ответит. А может, ответит мужской голос? Глупости! Это ведь мобильный телефон.

Наконец, последний раз переглянувшись с собакой, я снял трубку и позвонил. Длинные гудки впивались мне в ухо, отдаваясь в похмельной голове тупой болью. Когда после десятого гудка, сообразив, что моя настойчивость со стороны выглядит до безобразия неприлично, я уже хотел отключиться, мне ответили.

– Я слушаю.

Голос ее был усталым и грустным, без того оттенка раздражения, который я так боялся услышать. Она еще не знала, что это звоню я.

– Прошу прощения, что так поздно, – я откашлялся. – Это подполковник Мальцев.

– Никогда не думала, что для вас в девять часов вечера может быть поздно, – к моему удивлению, раздражение в ее голосе так и не появилось. – Простите, что долго не подходила. Я была в душе.

Господь меня когда-нибудь покарает за мое воображение.

– Как прошел вечер? – казалось, что она была искренне заинтересована. – Было весело?

– Боюсь, что веселье в самом разгаре.

Мне показалось, или она на самом деле еле сдержалась, чтобы не засмеяться? Похоже, этот мир начал переворачиваться с ног на голову.

– Вы мне звоните, потому что хотите сказать, что завтра не успеете все выяснить? Или хотите послать меня ко всем чертям?

– Интересная мысль. Но я хочу сказать кое-что похуже. Мне нужно с вами встретиться.

– Я всегда знала, что вы способны на любую гадость. Но я не принимаю у себя офицеров…

– Я знаю, что это была за машина. А может, знаю и кое-что другое. Но это не телефонный разговор.

– Неужели вы на прослушке?

– Смешно.

– Вы и правда не шутите? – наконец-то она ощутила в моем голосе беспокойство.

– Не думаю, что произвел на вас впечатление несерьезного человека.

– Что да, то да. Пожалуй, я все-таки приму вас. По роду своей профессиональной деятельности мне приходится встречаться с разными людьми. Подполковник милиции не самый плохой вариант. Но только вам придется раскошелиться на такси. Я живу далеко, и ждать, пока вы доберетесь ко мне общественным транспортом, не собираюсь. Мне завтра рано вставать. Пишите адрес.

– Спасибо, я знаю, где вы живете.

– Откуда?

– Как вы думаете, могу ли я не знать адрес человека, от которого имею столько неприятностей?

– Мне уже страшно, – в этот раз она, по-моему, не шутила.

На Свердловской набережной мы вместе с псом были через полчаса. Замученный, голодный, грязный, он понуро тащился за мной, безуспешно пытаясь попасть в ритм моих шагов. Возможно, что он уже проклинал ту минуту, когда я вытащил его из-под поезда. Он не мог прочитать моих мыслей, и поэтому не знал, что я рассчитывал избавиться от него, вручив журналистке в качестве компенсации за убитого спаниеля. Такую компенсацию, конечно, вряд ли можно было назвать равноценной, но другого выбора у меня не было.

Пятиэтажный дом Татьяны, построенный лет двести назад и теперь по программе городского строительства предназначенный к сносу, выходил фасадом на излучину Невы. Первый этаж соседнего дома светился окнами ресторана и расположенного рядом бара, куда я не преминул заглянуть, предварительно привязав таксу к ограде. После всех волнений этого длинного дня оставаться трезвым хотя бы еще лишних десять минут было выше моих сил. К тому же меня ждало не самое лучшее окончание сегодняшнего вечера.

Немая сцена, разыгравшаяся в огромной, обшитой деревянными и зеркальными панелями прихожей, несколько затянулась. Сложив руки на груди и прислонившись к косяку, рыжая журналистка скептически разглядывала нашу странную пару и многозначительно молчала. Песик, словно почувствовав исходившую от женщины угрозу, прятался сзади, время от времени осторожно высовывая из-за моей ноги узкую морду. Возможно, его беспокоил еще не выветрившийся запах от лежавшей в углу собачьей подстилки.

– Моя квартира – не притон! – наконец выдала она. – Ни для бездомных собак, ни для пьяных подполковников!

– С чего вы взяли, что он бездомный?

– А вы – пьяный? По глазам вижу.

Я попробовал заглянуть таксе в глаза. Татьяна, не выдержав, фыркнула и махнула рукой.

– Идите на кухню.

Сославшись на то, что мне необходимо вымыть руки, я закрепил собачий поводок на ручке входной двери и прошел в ванную. Беглый осмотр не выявил ни второй зубной щетки, ни бритвенных станков. На крючках у двери висели мокрое полотенце и махровый халат. Не знаю почему, но я понюхал его. Пахло каким-то цветочным ароматом, нежно и пряно.

На кухне меня ждал небольшой сюрприз. К моему приходу стол, как ни странно, был накрыт, и, пока хозяйка ходила кормить скулившую в коридоре собаку, я с недоумением созерцал бутерброды с копченой рыбой, пару глубоких блюд с салатами, консервированные овощи и колбасную нарезку.

– Не обольщайтесь. Это изобилие предназначалось не вам, а мне, – она достала запечатанную бутылку дагестанского коньяка и велела мне открыть его. – Но раз уже вы пришли, я не дам вам погибнуть голодной смертью. У вас и так есть много других способов умереть.

На секунду наши взгляды встретились. Она поспешила отвести глаза, а я сделал вид, что не могу вытащить пробку.

– Зачем вы привели ее сюда?

– Это он, – я плеснул коньяк в наши рюмки, и мы, не чокаясь, выпили. Как за покойника.

– Да какая мне разница! Пожалели? Или не смогли придумать, как от нее избавиться? А тут как раз такой случай удобный – у знакомой убили собаку. Дай-ка я ей услужу! К тому же одной проблемой будет меньше. Разве не так?

– Что-то вроде того.

Она внимательно изучала мое лицо.

– Поймите! У меня уже была собака! Моя собака! Которая была мне предана, и которую я любила. И другой мне не надо! Ее никто не заменит. Даже если это будет ее абсолютная копия.

– Хорошо. Я заберу его с собой.

Она пожала плечами, давая понять, что ей абсолютно безразлично, что я буду делать со своим животным.

– Так что вы выяснили насчет тех милиционеров?

– Боюсь, что вы оказались правы. Эта машина действительно не дежурила в тот день. И официального вызова из вашего района не поступало.

– Тогда как вы объясните случившееся? Заранее спланированное убийство? Мою собаку специально убили, чтобы заставить меня замолчать?

– Самым логичным было бы предположить, что это сделали по моему приказу, ведь я единственный из милицейской номенклатуры, кто в последнее время имел все основания быть недовольным вашей активностью.

– Не льстите себе. В вашем ведомстве есть особи поинтереснее.

– Неужели вы интересуетесь кем-то еще кроме меня?

Она смотрела на меня с хитрым прищуром, и блики от настенного бра мерцали в ее зеленых глазах. Когда же я стал ей рассказывать подробности расследования по делу об убитых животных, эти глаза потемнели. Через несколько минут я уже с трудом различал их выражение за вьющимся над столом сигаретным дымом.

– Вам обидно, что вы ничего не смогли сделать? – спросила она, наконец. – Хотя, как мне кажется, особо вы ничего и не пытались сделать. То, что дело закрыли, удобно, прежде всего, для вас.

– У меня есть множество других дел, которые, с точки зрения человеческой морали, имеют более важное значение для общества.

– Смешно.

– Я вижу, что вам доставляет удовольствие издеваться надо мной.

– Я рада, что наши чувства взаимны.

Мы смотрели друг на друга как дуэлянты, которые так до сих пор и не поняли, что для них лучше – победить или проиграть.

– Знаете, пожалуй, мне уже пора, – я допил коньяк в своей рюмке и поднялся. – Что?

Мой вопрос был вызван тем, что она как-то многозначительно молчала и смотрела на меня с необъяснимым сочувствием.

– Что не так? – повторил я.

– Я вас видела. Там, в метро. Когда вы спасали свою собаку.

– Значит, у вас нет машины? – я не мог придумать более глупого вопроса.

Она пожала плечами.

– С чего вы взяли?

– Забудьте, – сообразив, что смотреть на нее сверху вниз не очень-то вежливо, я снова опустился на стул. – И что теперь? Вы считаете, что я и впредь должен соответствовать сложившимся у вас обо мне представлениям?

– Вы необыкновенно циничный романтик.

Я смотрел на лежавшую на столе зеленую сигаретную пачку и вспоминал те благословенные времена, когда я еще не бросил курить. Впрочем, не стоит ворошить прошлое. У каждого времени есть свои минусы и плюсы. По крайне мере, бросать пить я пока не собирался.

Не спрашивая разрешения, я в одиночку выпил и, когда почувствовал, что щемящее чувство беспокойства отступило, решился посмотреть ей в глаза.

– Наверно, я все-таки должен вам рассказать, что произойдет в эту субботу.

События 11-го октября 2008 года на станции метро «Горьковская» еще долго будоражили весь город. До тех самых пор, пока не наступили более страшные дни.

Все началось с открытого письма «возмущенного читателя» в одну из городских газет, на которое, возможно, никто бы не обратил внимания, если бы некие силы не решили использовать его в качестве повода для начала осуществления своих далеко идущих планов. Несколько позже эта вырезка попала ко мне в руки.

«Решил написать вам после того инцидента, который случился со мной утром, когда я ехал на работу. На выходе из станции метро «Горьковская» меня облаяла стая бездомных собак, которых собирают вокруг себя и прикармливают женщины, работающие кассирами в платных туалетах. Казалось бы, смешная ситуация, однако если на нее не обратить внимания сейчас, то в будущем она может привести к серьезным последствиям. Это хорошо, что я молодой спортивный мужчина 26 лет, к тому же у меня в руках была тяжелая сумка, которой я смог отбиться и уйти в сторону от этой стаи довольно крупных собак. А если на моем месте окажется, например, ребенок, то он может быть серьезно покусан этими собаками. Тем более что парк рядом со станцией метро «Горьковская» – одно из любимых мест отдыха петербуржцев, где почти всегда многолюдно».

Тут же был опубликован и ответ пресс-службы Городского комитета по благоустройству и дорожному хозяйству.

«Пусть ваш читатель не беспокоится: хотя в данный момент отстрел собак в Санкт-Петербурге не производится, однако сотрудники нашего подведомственного предприятия «Спецтранс» производят отлов бездомных животных, после чего их специально чипириуют, санируют и вывозят за город. Поэтому за санитарное состояние города он может быть спокоен. Если же его волнует то, что эти собаки могут не попасть в поле зрения этой организации, то он может написать заявку в администрацию соответствующего района, у них есть свои схемы работы со «Спецтрансом», и эта проблема будет решена».

На первый взгляд, ничего особенного. Но это письмо было не единственным сигналом об аномально агрессивном поведении бродячих собак Санкт-Петербурга.

Проведение операции скоординировали по времени с закрытием станции «Горьковская» на капитальный ремонт из-за дефектов гидроизоляции. Вестибюль был перекрыт для пассажиров, поезда должны были следовать через станцию без остановки, а внешний купол, в котором располагались выходы на эскалатор, обнесли синими металлическими щитами. Комитет по транспорту должен был обеспечить необходимый транспортный поток по Петроградской стороне за счет увеличения количества трамваев и автобусов. Тем не менее, непредвиденная нагрузка на соседние станции метрополитена привела к давке и даже к некоторому количеству пострадавших. В тот день на соседней станции метро «Петроградская» из-за мощного встречного потока люди не могли покинуть вагоны. Но все это не шло ни в какое сравнение с тем, что произошло в этот день возле самой станции «Горьковская».

Первоначальный план проведения операции предусматривал время начала ее осуществления на 6 часов утра. О планируемом закрытии станции неоднократно сообщалось по телевидению и в прессе, но все равно вход был перекрыт милицейским нарядом, который должен был не допустить проникновение на станцию случайных прохожих и тех пассажиров, которые не были осведомлены об изменениях в графике движения поездов метрополитена. Оцепление было расставлено и по периметру площади и возле входа на территорию Александровского парка. Молодые мальчики из школы милиции кутались в мокрые плащи, курили, пряча размокшие сигареты в кулаках, и лениво материли свое начальство. С минуту на минуту должны были подъехать машины «Спецтранса», на сотрудников которого и возлагалась обязанность очистить прилегающую к станции метро территорию от собачьих свор. Но время шло, а коммунальщики не появлялись. Продрогшие дворняги в ожидании угощения от местных дворников держались в стороне, прячась от дождя под кустами и лавками. Их никто не прогонял.

Тем временем в парке постепенно стали собираться люди. Одни подходили с переполненных автобусных остановок, другие, не обращая внимания на наглухо закрытый забор, все-таки надеялись попасть в метро, третьи, заинтригованные скоплением такого количества милиционеров, просто не спешили уходить. Когда к 8 часам утра вместе с представителем мэрии подъехал начальник одного из управлений ГУВД Санкт-Петербурга, обстановка только обострилась. Несколько десятков человек сбились в плотную толпу и устроили стихийный митинг по поводу обеспечения населения нормальными условиями городского транспорта. Какой-то умник из моих коллег стал кричать на людей в мегафон и требовать, чтобы они немедленно разошлись. Но это лишь еще больше распалило толпу. Послышались даже призывы снести забор и захватить станцию. Поэтому, когда с опозданием больше чем на два часа в парке появились машины «Спецтранса», на них поначалу никто не обратил внимание.

В конце концов, появление вооруженных людей привело к тому, что над парком повисла зловещая тишина. Только мелкий дождь шуршал по желто-коричневой листве раскидистых каштанов и кленов. Минут через десять из глубины парка послышались крики и отчаянный собачий лай. Несколько раз щелкнули выстрелы. Часть спецтрансовцев высадилась метров за двести от места основных событий и теперь гнала попавших в окружение собак прямо к станции. Трех небольших дворняжек, забравшихся на клумбу и яростно облаивавших своих преследователей, застрелили прямо на глазах у изумленной толпы. Около десятка крупных собак бросились к ничего не понимающим людям, словно надеялись получить у них защиту. Но не добежали. Те спецтрансовцы, которые оставались на площади, вышли навстречу и неторопливо, как в тире, стали методично расстреливать животных. Лужи на мокром асфальте постепенно становились багрово-красными.

Оцепенение прошло, когда бойня была в самом разгаре. Какие-то студенты, разгоряченные то ли водкой то ли наркотиками, залезли на фонари и стали подстрекать толпу. Под возмущенные выкрики и проклятия старавшихся держаться в стороне женщин спецтрансовцев оттеснили к машинам и стали вырывать из рук винтовки. Кто-то бросил недопитую пивную бутылку, и по стенке фургона разлетелась россыпь зеленых осколков.

Курсанты из школы милиции, даже обрадованные тем, что их вынужденное безделье кончилось, стали разнимать дерущихся. При этом, почему-то, они старались заломить руки и повалить на землю не спецтрансовцев, которые подливали масла в огонь тем, что отбивались от наседавших прикладами, а обычных прохожих, из которых только единицы были вооружены зонтиками и бутылками. Большинство же, как это обычно и бывает, в основном только орали и мешали друг другу, а не совершали какие-либо конкретные действия.

– Бей ментов!

Стороннему наблюдателю могло бы показаться странным, что основную часть собравшейся перед станцией метро толпы составляли молодые люди в джинсовых и кожаных куртках, которые с удовольствием ринулись в драку. Откуда-то появились палки и кастеты, и неопытные подростки в милицейской форме, у некоторых из которых по лицам уже текла кровь, стали отступать.

Воспользовавшись тем, что о них на какое-то время забыли, спетрансовцы попробовали спрятаться в машинах. Один из водителей, оттолкнув державшего его за локоть пенсионера, запрыгнул в кабину, не закрывая дверь, рванул рукоятку коробки передач и выжал сцепление. Под визг резко прокрутившихся шин фургон подался назад, прямо в скопление людей, зацепив кузовом восемнадцатилетнюю девушку. Кто-то предупреждающе закричал, но кричали уже все, и водитель не обратил на этот крик внимания. Невысокая фигурка в розовой нейлоновой курточке упала под колеса. Когда через несколько минут девушку осторожно вытаскивали из-под опрокинутого на бок фургона, о лобовое стекло которого несколько человек разбивали голову водителя, она еще дышала, но тело ее уже выглядело неестественным, как у поломанной куклы.

Все это время представитель мэрии вместе с одним из начальников моего шефа просидели в машине, стоявшей неподалеку от памятника Горькому. Они равнодушно наблюдали за происходившим и даже не предприняли никаких мер для того, чтобы предотвратить избиение мальчиков из милицейской школы. И только когда на перекресток Кронверкского и Каменноостровского проспектов с включенной сиреной выехала первая «скорая помощь», на место происшествия были вызваны оперативные патрульные наряды и омоновцы, дежурившие в районе Троицкой площади.

К тому моменту, когда выстрел из пушки в Петропавловской крепости ознаменовал полдень, в районе станции метро «Горьковская» все уже было кончено. Погибшую под колесами фургона девушку и нескольких пострадавших с разбитыми головами увезли машины «скорой помощи». Растерянных курсантов, на собственном опыте убедившихся насколько эффективно по сравнению с ними могут действовать настоящие спецподразделения, посадили в автобусы и отправили в казармы с запретом покидать территорию школы в ближайшие сорок восемь часов. Говорили, что было несколько задержанных по подозрению в организации беспорядков, но, насколько мне было известно, милиция забрала лишь нескольких не оказавших ни малейшего сопротивления человек, случайно оказавшихся в гуще событий, и которых уже через пару часов отпустили. Настоящие же зачинщики скрылись еще до того, как на площади появился ОМОН.

И только «Спецтранс» продолжал зачищать территорию. Первым делом с открытых мест убрали собачьи трупы, после чего углубились в парковую зону, чтобы отловить успевших убежать от расправы животных. В течение еще нескольких часов от памятника миноносцу «Стерегущий» и из глубины парка доносились редкие одиночные выстрелы, пугавшие немногочисленных посетителей зоопарка. Дикие звери, прислушиваясь к далекому лаю и предсмертному визгу бродячих собак, жались к стенам вольеров или прятались в своих убежищах. Они не понимали, что их опостылевшие клетки служат им самой надежной защитой от потенциальных убийц.

Представители прессы и телевидения прибыли на место происшествия как никогда поздно. Сфотографировав кровавые лужи и синий забор вокруг станции, они взяли несколько абсолютно бесполезных интервью у жителей соседних домов, а остальную и, как показали дальнейшие события, главную информацию почерпнули от руководства городского ГУВД и одного из вице-губернаторов. Когда я узнал об этом, то готов был дать голову на отсечение, что это был Жданович, и не ошибся. Впрочем, на следующий день от отсутствия объективной, как мне тогда казалось, информации Санкт-Петербург не страдал. Съемочная группа одного из телевизионных каналов заранее установила аппаратуру на крыше одного из домов и с помощью длиннофокусных объективов сняла все, что происходило у станции метро «Горьковская», от самого начала до конца.

К слову, именно на этом канале работала Татьяна, и именно от меня она получила сведения о том, что должно будет произойти 11 октября. Несколько позже я задумался над тем, хотела ли Татьяна на самом деле помешать тому, что произошло, и если да, то почему она этого не сделала? Ведь если бы для нее было более важным предотвратить кровопролитие, а не зафиксировать его на пленку ради получения сенсационного материала, то она, по всей видимости, должна бы была вести себя совсем по-другому. Впрочем, логический ход моих рассуждений нарушила нелицеприятная мысль о том, почему же я сам ничего не сделал для того, чтобы этот день для нескольких живых существ не стал последним. Ведь у меня была такая возможность, но я, то ли потому что не мог, то ли потому что мне так было удобно, ничего не предпринял. Я не знал, что даже при всем моем желании у меня бы ничего не получилось. Я не понимал тогда, что мы были всего лишь пешками в большой игре.

11 октября 2008 года я не мог находиться в районе станции метро «Горьковская», как минимум, по двум причинам. Во-первых, я был прекрасно осведомлен о том, что там должно было случиться, а, во-вторых, я наконец-то заставил себя выехать в Ольгино на встречу с сестрой Сосновской. Поначалу я даже не собирался ставить шефа в известность, тем более что в субботу я имел полное право распоряжаться своим свободным временем так, как это мне заблагорассудится, но в последний момент передумал и предупредил его.

– Зачем тебе это? – равнодушно поинтересовался он, зевая в телефон. – Ты же сам закрывал дело.

– Считай, что это профессиональное любопытство.

– Ну-ну. Если ты случайно откопаешь труп этой старушки, не надейся, что я санкционирую новое расследование.

– Понятно, – я вздохнул. – Проверю и сразу закопаю.

– Ладно, езжай. Развейся. А сучек пострелять не хочешь? Завтра я могу предоставить тебе такую возможность.

– У вас со Ждановичем своих палачей хватает.

– Издеваешься? Нам бы твой опыт не помешал.

– Кто из нас еще издевается?

– А что это ты вечером в пятницу сам не себя не похож?

– Каждый день пить, что ли?

– Ничего, завтра напьешься. Ты ведь идешь к Смолину?

– Да, если успею вернуться. Сам-то ты будешь?

– Все мы там будем.

Вот так и получилось, что хмурым субботним утром, прижимаясь виском к исчерченному хитросплетением следов от дождевых капель окну рейсового автобуса, я ехал на запад вдоль побережья катившего свои свинцовые воды Финского залива. В полудреме мои мысли крутились вокруг подарка жене Смолина, который я так до сих пор и не купил, вокруг самого Смолина, который, убедив себя в том, что его догадка насчет существования необычного круглого ножа является правильной, последние два дня не вылезал из архива, а также вокруг предстоявшего разговора с сестрой Сосновской. Предварительно созвонившись с ней (номер телефона я узнал у лейтенанта Синицына), я договорился о встрече, но, судя по ее холодному тону, сразу понял, что моя поездка, скорее всего, будет безрезультатной.

Из забытья меня вывел разговор на заднем сиденье. Говорили негромко, но, возможно, именно поэтому я стал невольно прислушиваться.

– Обратите внимание, как поднялась вода. Если ветер не успокоится в ближайшие дни, уровень в Неве может достигнуть ординара.

– Причем здесь ветер? Вы что, ничего не слышали о нелинейных уравнениях движения воды?

– Я бы на вашем месте не спешил верить этим новомодным теориям. Все беды идут из Балтики. Когда западные ветра слишком долго гонят штормовые волны против течения Невы, происходит превышение нулевого уровня воды в реке, и она поворачивает вспять. А штормить этой осенью стало еще в начале сентября.

– Боитесь, что КЗС не выдержит?

– С незаконченными дамбами? Не смешите меня! Разве можно этот долгострой воспринимать всерьез? Тем более, когда там воруют такие деньги!

Я обернулся. Сзади сидели двое пожилых интеллигентного вида мужчин, один из которых продолжал что-то говорить о КЗС (Комплексе защитных сооружений) – крупнейшем гидротехническом сооружении на острове Котлин, который должен был обеспечить защиту Санкт-Петербурга от периодически случающихся наводнений. Впрочем, об этом долгострое, начатом еще в 1970-х годах, я бы и сам мог порассказать им много чего интересного. В свое время через мой стол прошли некоторые материалы, проливающие свет на махинации с субподрядными работами и фиктивным списанием стройматериалов.

Тема, безусловно, была интересная, но сейчас меня интересовали гораздо менее значительные дела. Я бы никогда не простил себе, если бы не выяснил судьбу одинокой престарелой женщины, пропавшей несколько месяцев назад.

Дом Зои Михайловны Рудковской находился на окраинной улице поселка и прятался в глубине небольшого, ухоженного двора. У забора под порывами бушевавшего над заливом ветра раскачивались карельские березки и невысокие сосенки. Справа от дома по улице тянулись современные коттеджи, а слева находилось еще несколько участков, на некоторых из которых возвышались незавершенные коробки новостроек. Чуть дальше темнела стена подходившего прямо к поселку леса.

Прикрепленный над калиткой звонок, по всей видимости, играл чисто декоративную функцию. Я бесполезно жал на него до тех пор, пока не заболел палец. Мои надежды на то, что хозяйская собака поднимет шум, тоже не оправдались. В отверстии обитой толем громадной собачьей будки, несмотря даже на то, что я несколько раз стукнул кулаком по металлическому почтовому ящику, так никто и не появился. Присмотревшись, я увидел, что на земле валяется покрытая рыжим налетом железная цепь. Увы, если в этом доме и был когда-то сторожевой пес, то время его беззаветной службы давно прошло.

– Хозяева! – я постарался, чтобы мой голос звучал достаточно громко, но при этом не привлекал внимания возившихся над фундаментом на противоположной стороне улицы строителей.

После второй попытки на одном из окон шевельнулась занавеска, и через несколько минут на крыльце появилась пожилая высокая женщина. Не меньше минуты она задумчиво рассматривала меня, после чего неторопливо подошла к калитке.

– Вы служите в милиции, – она не спрашивала, а констатировала факт.

– Служу? Можно и так сказать. Это я вам звонил, Зоя Михайловна. Мы не могли бы пройти в дом? Я хотел бы поговорить с вами о вашей сестре.

Она молча повернулась и пошла по дорожке уверенной, твердой походкой, ни сделав при этом ни жеста, ни звука, из которых бы следовало, что я получил приглашение. Мне ничего не оставалось, как просто пойти за ней. При этом я внимательно изучал сзади ее фигуру и хмурился. И не потому, что меня чем-то могла не устроить фигура семидесятилетней женщины. Для моих мрачных мыслей были совсем другие причины. Я еще раз посмотрел на пустую собачью будку и внутренне поежился от дурного предчувствия.

– Вы очень похожи на свою сестру, Зоя Михайловна, – я постарался, чтобы эта фраза прозвучала как комплимент.

– На самом деле я старше ее на четыре года, – произнесла она, не оборачиваясь. – Нас часто путают. Жизнь в большом городе накладывает свой отпечаток, поэтому я никогда туда не стремилась. Может быть, поэтому я выгляжу моложе.

В этом я готов был с ней согласиться. Последнее время я все чаще чувствовал себя глубоким немощным стариком. О том, что такое случалось обычно на следующее утро после бурно проведенного вечера, я старался не вспоминать.

Она провела меня в зал, посередине которого стоял огромный дубовый стол, покрытый кружевной скатертью. По периметру, словно в ожидании полного состава присяжных заседателей, его окружали двенадцать высоких резных стульев, на один из которых я не преминул усесться.

– Зоя Михайловна, вы можете вспомнить, когда в последний раз видели вашу сестру?

– Намекаете, что в моем возрасте у меня могут быть проблемы с памятью? – она смотрела на меня пристально и строго, как учительница на не выучившего урок школьника.

– У меня и в мыслях не было ничего подобного! Вы выглядите намного моложе своих лет.

Это была чистая правда, но она пронзила меня таким взглядом, словно я сказал несусветную глупость.

– Софу я видела летом, по-моему, в июне. Да, в июне. Я еще тогда приезжала переоформлять пенсию и останавливалась у нее на пару дней.

– Она никуда не собиралась? Может быть к родственникам?

– Какие родственники, молодой человек? Мы похоронили всех своих родственников.

Даже не ее слова, а последовавшее за ними многозначительное молчание было исполнено такого зловещего смысла, что я искренне пожалел о своей поездке в Ольгино.

– Ее соседи утверждают, что уже в мае ваша сестра сдала свою квартиру постояльцам.

– Разве? Я думаю, что заметила бы в квартире посторонних, если бы они там были. Соседи ошибаются.

Она явно не собиралась со мной откровенничать, но и у меня не было ни времени, ни желания клещами вытягивать у нее каждое слово.

– Зоя Михайловна, – я навалился на стол и заметил, как недовольно покосилась моя собеседница на сдвинутую локтями скатерть, – неужели вам все равно, что о вашей сестре вот уже почти полгода ничего не известно? Пропал человек, который, как оказалось, никому не нужен. Даже вам! За все это время вы ни разу не позвонили ей, не обеспокоились ее долгим молчанием, не заявили в милицию, наконец.

– Вы думаете, что милиция умеет воскрешать близких? – в ее глазах мелькнуло нечто, похожее на влажный блеск.

– Кто говорит о смерти?

– Молодой человек! Я старая женщина, но не дура. Если приходят из милиции и интересуются исчезновением человека, значит с ним что-то случилось. Что-то ужасное. Ведь так?

Я покачал головой.

– Меньше всего я хотел бы вас обманывать. Но мне действительно нечего вам сказать, ни хорошего, ни плохого. Нам стало известно, что в квартире Софьи Михайловны Сосновской проживают подозрительные лица, которые, якобы, сняли у нее эту жилплощадь. Сама же Софья Михайловна куда-то переехала. Возможно, к кому-то из знакомых. Но мы предположили, что логичнее было бы на ее месте уехать к родной сестре. Поэтому мы и разыскиваем ее у вас.

– А эти… люди, что говорят они?

– К сожалению, ничего. Они выехали месяца два назад, так что сейчас квартира пустая. Поначалу мы опечатали ее. Но сейчас уже все в порядке, так что вы можете появляться там в любое удобное для вас время. Кстати, у вас есть ключ?

– Мне нечего делать в этой квартире! – ее подбородок мелко задрожал. – У меня своя жизнь, а у Софы своя. Если она позволяет пускать в свой дом мужчин в таком возрасте, пусть это остается на ее совести. Я не удивлюсь, когда узнаю, что все это время она жила у кого-нибудь из своих престарелых поклонников. Она всегда была неразборчива в связях.

– Я разве говорил, что это были мужчины? Наверное, да. Скажите, у вашей сестры есть собака?

– У Софы? – она подозрительно посмотрела на меня. – Нет! Она не любит собак.

– А у вас?

– То есть? Что вы имеете ввиду?

– У вас во дворе пустая собачья будка. У вас раньше была собака?

– Она умерла.

В это время в прихожей зазвонил телефон. Рудковская поспешно поднялась и вышла. Воспользовавшись ее отсутствием, я внимательно осмотрел комнату, в которой находился. Мореные дубовые панели, овальное зеркало в резной раме, несколько картин, судя по всему, подлинников. И ни одной фотографии. Я понял, что мне пора уходить. Но хозяйка помешала моим планам. Когда она вернулась, у нее в руках был латунный поднос с двумя стаканами бронзового чая в фигурных подстаканниках, фарфоровой розеткой с малиновым вареньем и россыпью шоколадных конфет.

– Вы же с дороги, – в ее голосе неожиданно проявились теплые нотки. – Простите, что сразу не предложила вам чай.

– Пожалуй, не стоит, – с сомнением произнес я. – Я должен ехать.

– Вы сможете найти мою сестру?

Я не ответил, потому что не знал, как ответить на этот вопрос. Она вздохнула и опустилась на свой стул.

– Вот вы спрашивали насчет собак, – она задумчиво покачала головой. – Я бы могла вам рассказать, почему Софа, как мне кажется, никогда не любила этих животных. Мы ведь блокадные дети. Отец работал инженером-конструктором на Путиловском, у него была бронь и более-менее нормальный паек. Но мы все равно недоедали. Тогда, в сорок первом, когда еще никто не верил, что вокруг Ленинграда немцы (я помню, как милиционеры за паникерство расстреляли возле гастронома на соседней улице какого-то военного, утверждавшего, что город в блокаде), мама еще могла принести домой печенье и колбасу. Может, она меняла их на бабушкины вещи. Не знаю. А потом была первая блокадная зима. Эти страшные ведра с водой, которые каждый день приходилось таскать из Невы, трупики наших одноклассников на саночках, кусочки хлеба из опилок, от которого меня в первый раз стошнило. Вам не может быть понятен этот ужас. Это не вы ежедневно умирали от истощения на протяжении трех лет. У меня была тогда маленькая собачка, которую папа подарил мне, когда я пошла в первый класс. Породу не помню. Кажется, мопс или что-то в этом роде. Противная и ужасно визгливая. Чуть что не так, лай не прекращался минут по десять. Но меня она любила. В отличие от моей сестры. Они с самого начала невзлюбили другу друга. Возможно, Софочке казалось, что она несправедливо осталась без подарка. Ведь она так и не успела пойти в школу до начала войны. Если бы этого щенка подарили ей, все бы тогда, наверно, было по-другому. Летом 1942-го Софа завела дружбу с детьми из некоторых состоятельных еврейских семей. Причем многие из них были гораздо старше ее. В основном это были подростки пятнадцати-шестнадцати лет, которые, в отличие от многих своих сверстников, умудрялись нигде не работать, но были при этом всегда сытыми, опрятно одетыми и пахнущими самым настоящим мылом. Иногда к ним присоединялся красивый черноволосый юноша лет двадцати, в которого, по-моему, были влюблены все девчонки нашего квартала. Он служил где-то на второй линии обороны, но, почему-то, имел возможность отлучаться домой каждую неделю. Наверно, действительно воевал, потому что однажды он пришел с новеньким сверкающим орденом, и Софа тогда чуть с ума не сошла. А следующей зимой ее новые друзья начали умирать. Война ведь, как и голод, никого не щадит. Смерти все равно, русский ты, еврей или немец. Кто-то из их родителей был арестован, кто-то сбежал, бросив семью, а некоторые, как ни странно, ушли на фронт. Бедные дети стали никому не нужны. Они мерзли в пустых квартирах, жгли любимые книги и варили кожаную обувь. Ради своих новых друзей, хотя, скорее всего, ради того, чтобы просто иметь право называть их своими друзьями, Софа была готова на все. Иногда мне казалось, что она даже не доедает свою порцию из отцовского пайка, чтобы отнести кому-нибудь из ребят эти жалкие крошки. Теперь я понимаю, что она чувствовала, когда видела, как в то время, когда от голода умирают ее друзья, кто-то кормит какую-то несчастную собачонку! Нет, сейчас я не осуждаю ее, хотя всю свою жизнь так и не смогла ее простить за то, что она тогда совершила. Однажды я так и не дозвалась свою собачку, хотя каждую ночь она залезала под кипу из одеял и старых пальто, под которыми я спала, и пыталась меня согреть своим маленьким тельцем. Не пришла она и на следующий день. Я осмотрела весь наш старенький дом, в половине разворованных выпотрошенных квартир которого уже давно никто не жил, обошла все соседние дворы, спрашивала у прохожих, но никто не видел мою собачку. На меня тогда смотрели, конечно, как на дуру. В голодном, промерзшем Ленинграде встретить на улице собаку или кошку было в то время настоящим чудом. Только много позже я узнала, что они съели мою собаку. Нет, Софа не убивала ее. Она только схватила ее, когда та, продрогшая и озябшая, потянулась к ней на руки, и отнесла своим друзьям. У несчастных мальчиков хватило благородства не пустить мою сестру в комнату, в которой они готовили себе еду. Потом они дали ей маленький кусочек мяса на косточке, жилистый и плохо прожаренный. Но что это было за волшебное мясо! Даже сейчас она помнит его вкус. И до сих пор она верит в то, что это был украденный с продуктового склада цыпленок. По крайне мере, так ей сказал тогда высокий красивый юноша с новеньким орденом на гимнастерке.

В глазах Рудковской, смотревшей все это время куда-то в окно, стояли слезы. Впрочем, мне не было ее жалко. В течение всей исповеди я сидел как на иголках, зная, что мне нужно уходить, и понимая, что каждая минута промедления смерти подобна. Но мне действительно было интересно, и я как завороженный смотрел на свою собеседницу. Наконец, воспользовавшись паузой, я решительно поднялся.

– Извините, Зоя Михайловна, но мне действительно пора. Простите, что отнял у вас столько времени. Как только что-нибудь станет известно о вашей сестре, я вам сообщу.

Она молча кивнула, но даже не потрудилась сделать попытку меня проводить. Только посмотрела на часы.

Когда я шел от дома к калитке, то впервые за последние несколько недель был абсолютно уверен в том, что же мне делать дальше с поисками Сосновской. Ведь на самом деле поиски подошли к концу. Дело в том, что с Софьей Михайловной Сосновской (в девичестве Рудковской) я разговаривал каких-то пять минут назад. Она ошибалась насчет того, что похоронила всех своих родственников. У дочери ее бывшего мужа, с которым она развелась лет тридцать назад, каким-то чудом оказалась случайная фотография, на которой бывшие супруги были сфотографированы вместе на банкете по случаю пятидесятилетия окончания университета. Один Бог только знает, каких усилий мне стоило разыскать эту фотографию. Я, конечно, никогда не видел Зои Рудковской, но сейчас был готов дать на отсечение не только голову, но и все ненужные мне уже части тела, что в Ольгино меня встретила именно Софья Сосновская. Из этого обстоятельства следовал вполне логичный вопрос – что же тогда произошло со второй сестрой? Я покосился на круглое отверстие в собачьей будке. Если я прав, то вполне можно объяснить и исчезновение собаки. Только животное могло безошибочно определить, что выдававшая себя за другого человека женщина на самом деле не является его хозяйкой.

Подавив искушение оглянуться назад, я покинул двор и прикрыл за собой калитку. Строители из дома напротив куда-то ушли, а остальные коттеджи выглядели такими же безжизненными как и раньше. На противоположной стороне улицы стоял забрызганный грязью белый «Опель Кадет Караван», водитель которого о чем-то спорил с сидевшим на заднем сиденье пассажиром. Заметив меня, он высунулся из окна и помахал рукой.

– Слышишь, земляк! Не знаешь, как выбраться на Коннолахтинский проспект?

Я подошел ближе.

– Вам нужно развернуться и проехать пару кварталов. Потом свернете, проедете метров сто по улице и налево по главной. Там сами увидите.

– Я же говорил! – водитель недовольно посмотрел назад. – Из-за вас я столько времени потерял!

Потом он снова повернулся ко мне.

– А вам случайно не в город? Можем подвезти. Заодно и дорогу покажете.

Я с сомнением рассматривал его открытое спокойное лицо. Потом заглянул в салон, откуда мне улыбнулась круглая физиономия сидевшего на заднем сиденье полного пожилого мужчины. Я не любил случайностей, но и топать пару километров до остановки автобуса, времени отправления которого я не знал, большого желания не было.

– Сколько?

– По-божески! – водитель рассмеялся. – Дорогу покажете, и сочтемся.

Я обошел машину и сел на переднее сиденье. Водитель хлопнул дверцей и резко газанул с места по направлению к лесу. Возможно, он хотел развернуться в конце улицы, где для этого было больше места.

В этот момент, повинуясь необъяснимому чувству, я еще раз посмотрел в зеркало на сидевшего сзади мужчину и снова увидел лысую голову, круглое улыбающееся лицо и устремленный прямо мне в глаза добродушный взгляд. А через несколько секунд, когда в моих зрачках вдруг мелькнул блеск узнавания, на моем горле захлестнулась удавка. Не переставая улыбаться, лысый скрестил руки и стал затягивать проволочную петлю, отплевываясь и пуская слюни мне на затылок.

– Только не убивай! – предупреждающе крикнул водитель. – Рано!

Он свернул в тупик за дощатым сараем и затормозил. Вцепившись в руки лысого, я пытался хоть немного ослабить его железную хватку и разжать толстые короткие пальцы. Но он оказался, на удивление, сильным. Проволока все сильнее впивалась мне в кожу. Казалось, что еще чуть-чуть, и она перережет мне горло раньше, чем я успею задохнуться.

– Коли быстрее!

Водитель вытащил из внутреннего кармана пластиковую коробку, из которой достал одноразовый шприц с бесцветной жидкостью. Игла была достаточно острой, чтобы молниеносно проткнуть мне куртку со свитером и глубоко воткнуться в предплечье. Вскрикнуть я не мог, поэтому от боли издал лишь напоминающий сдавленный стон звук. Через несколько секунд я перестал чувствовать свои пальцы. Я позволил своему телу обмякнуть, опустил заведенные назад локти и выждал, пока лысый, поверив в мою полную неподвижность, ослабит хватку. Но как только, почувствовав, что петля соскользнула с шеи, и дышать стало намного легче, я попытался дернуться, у меня ничего не получилось. Мои мышцы сковало так, что я с трудом мог даже повернуть голову.

– Ты не переборщил?

– В самый раз! – водитель довольно ухмыльнулся, расстегнул мою куртку и вытащил из подмышечной кобуры пистолет. – Будет чувствовать все!

– Посмотрим. Давай, поехали.

Они закрепили меня на сиденье ремнем безопасности, связали на всякий случай руки, после чего «Опель» сдал назад, развернулся и покатил по направлению к лесу. Асфальтовая дорога уходила в сторону к элитным дачам, но водитель не стал сворачивать. Пока он петлял по просекам, у меня было немного времени привести свои мысли в порядок. Прежде всего, я был твердо убежден, что за моей спиной сейчас сидел один из подозреваемых по делу о массовом убийстве животных. Он был так похож на свой фоторобот, что у меня не оставалось ни капли сомнения. Это был тот самый лысый пожилой мужчина, о котором соседи Сосновской отзывались как об исключительно положительном и приятном человеке. Естественно, ведь он не накидывал им удавку, когда они шли выбрасывать мусор.

Во-вторых, связь между моими похитителями и Сосновской-Рудковской была очевидной. Теперь мне стало понятно, почему после неожиданного звонка Сосновская вдруг изменила свое поведение, и ее потянуло на откровенность. Она просто тянула время, чтобы задержать меня до приезда сообщников. С другой стороны, я ведь не дал ни малейшего повода для того, чтобы она догадалась о том, что я знаю, что она не та, за кого себя выдает. Тем не менее, это никак не повлияло на дальнейшие события. Следовательно, моя участь была решена еще до приезда в Ольгино. Возможно, за мной следили от самого города. Или заранее знали, что я буду в определенное время в определенном месте. А узнать об этом они могли, опять же, только от самой Сосновской, с которой накануне я договорился о встрече.

И в-третьих, я был уверен, что меня везут убивать. Где-то в этом лесу были закопаны трупы Рудковской и ее собаки. Возможно, совсем скоро, к ним присоединится и мой труп. Да, я понимал, что о моей поездке в Ольгино было известно и шефу, и лейтенанту Синицыну, и даже Татьяне, и, следовательно, рано или поздно меня начнут искать именно здесь, но сейчас меня это мало утешало. Умирать, несмотря даже на сложившееся у меня за последние годы неприятие окружающего мира, совсем не хотелось. И не потому, что мне было страшно. Я уже давно понял, что бояться смерти, финальным аккордом снимающей всю накопившуюся за кое-как прожитую жизнь ответственность, чувство вины и непомерный груз обязательств, нелепо. Обидно было только, что не пройдет и года, как никто уже и не вспомнит о том, что жил когда-то такой неудачник, как Александр Викторович Мальцев. И жалко было Мурча. Ему была уготована долгая мучительная смерть от голода в пустой наглухо закрытой квартире. За что? Уж он-то точно ни в чем виноват не был.

Участки Приморского лесничества вокруг Ольгино и в сторону Лахты не были единым сплошным массивом. Кое-где попадались торфяники, замшелые, окруженные буреломом болота, заброшенные еще до революции карьеры. Несмотря на активно начатое в последние годы строительство загородных вилл для петербургской элиты, эти места все еще оставались глухими. И только встречавшиеся кое-где в лесу таблички с предупреждающими надписями: «Стой! Опасная зона! Проход запрещен!» свидетельствовали о том, что цивилизация, а вместе с ней и частная собственность, добрались уже и сюда.

Меня везли все дальше и дальше в лес. На стиснутой подступающим ельником просеке, покрытой слежавшейся коричневой хвоей, практически уже не было видно колеи. Пару раз машина забуксовала в глинистой почве, но водитель оказался опытным, и мы так и не застряли. С одной стороны, мы все дальше удалялись от поселка, но с другой, каждая дополнительная минута оттягивала мой конец. Несмотря ни на что, я все-таки надеялся, что рано или поздно действие парализовавшего меня препарата пройдет.

Меня выгрузили на краю неглубокого оврага. Причем сделали это так бесцеремонно, что я съехал вниз по склону, оцарапав себе щеку, и уткнулся лицом в покрывавшую землю прелую пожухлую листву. С большим трудом я повернул голову и увидел, как лысый, неуклюже переставляя разъезжающиеся ноги, спускается вслед за мной, а водитель достает из багажника штыковую лопату с коротким черенком. С ужасом я почувствовал, как напрягся мочевой пузырь. Уже неподвластный моей воле организм протестовал против неизбежности смерти.

Они приподняли меня и усадили возле старой ольхи. Потом водитель стал неторопливо выкапывать яму, а лысый, задумчиво глядя на меня, достал из внутреннего кармана плаща черный кожаный футляр. Все это время он что-то бормотал себе под нос, и только прислушавшись, я с удивлением понял, что же означали эти слова.

– Вот Бог ваш! Вот Бог ваш!

Еще больше я удивился, когда увидел, что именно находилось в футляре. Это был серпообразный короткий нож с инкрустированной красными стразами рукояткой. На тускло блеснувшем изогнутом лезвии была выгравирована какая-то надпись. Нагнувшись ко мне, лысый рванул молнию на моей куртке и задрал мне свитер. Он уже не улыбался. Вглядываясь мне в глаза словно с какой-то мольбой, он занес руку и резким движением полоснул по моему животу. Загнутое острие, рванув кожу, прочертило глубокую полосу в районе солнечного сплетения. Белая рубашка моментально окрасилась кровью, но боли я так и не почувствовал.

– Кровь твоя излечит гоя! – лысый погладил меня по щеке и нанес следующий удар.

В этот раз лезвие пошло не по касательной, а глубоко впилось в тело. Может быть поэтому, а может и от того, что я понемногу стал отходить от укола, мне стало больно, и я закричал.

– Сколько ты ему дал?!

– Достаточно, – водитель всадил лопату в землю и остановился передохнуть. – Если будешь так бить, он у тебя и пяти минут не проживет. На всякий случай заткни ему рот. А то, когда будем ему член отрезать, он всех зверей в лесу распугает.

Лысый кивнул и пошел к машине за скотчем. Вернувшись, он остановился в двух шагах от меня и, чертыхаясь, стал нащупывать толстыми пальцами еле заметный край липкой ленты. Мне, беспомощному и неподвижному, оставалось только наблюдать за ним, мысленно посылая на его голову все те чудовищные проклятия, до которых я только мог додуматься. Перспектива умереть мучительной смертью под пытками меня не устраивала.

Я попробовал напрячь мышцы правой голени. К моему удивлению, нога дернулась и сдвинулась на несколько сантиметров. Воспользовавшись тем, что лысый пока не обращал на меня внимания, я напряг связанные за спиной руки и почувствовал, как некрепко затянутый шнур заметно ослабел. Увы, ни на что большее я не был способен.

И в этот момент я увидел их. Сначала их было двое. Один, с низко опущенной к земле широкой мордой, стоял, расставив передние лапы, на вершине склона и наблюдал за нами. Из его открытой пасти сочилась тонкая ниточка слюны, которая раскачивалась и разбивалась на отдельные капли под порывами холодного ветра. Второй ходил вокруг машины, старательно обнюхивая шины и заглядывая под днище. Оба пса были так худы, что ребра выпирали под грязной, покрытой свалявшейся шерстью шкурой. Я понял, что недолго мое тело будет оставаться неприкосновенным. По всей видимости, эти вечно голодные собаки не брезговали питаться падалью. Почуяв кровь, они явились сюда, чтобы дождаться окончания экзекуции, подождать, пока не уедут мои палачи, и, когда им уже никто не будет мешать, разрыть могилу и добраться до трупа.

Почувствовав какое-то движение за спиной, лысый обернулся и тоже увидел собак. И, судя по выражению его лица, увиденное его обеспокоило куда больше, чем слипшийся скотч или валявшийся на земле окровавленный человек.

– Сёма! – сдавленным голосом произнес он.

Водитель, занятый тем, что выкидывал грунт из полуметровой ямы, его не услышал.

– Сёма!!

– Какого хрена! – водитель отбросил лопату и обернулся. – Я тебе сколько раз говорил, что кровь пускать не буду!

– У нас проблемы, Сёма!

Водитель только сейчас заметил двух псов, которые, осторожно переставляя лапы, спускались по склону. А возле машины уже появились другие собаки. Со своего места я так и не смог сосчитать, сколько их было всего. Сёма, не вылезая из ямы, достал мой пистолет и встал на изготовку. Лысый, неуклюже перешагнув через меня, попятился к нему. Глядя на них, я никак не мог сообразить, почему они вдруг так испугались этой своры обыкновенных бродячих собак. Тем не менее, до меня вдруг дошло, что я, прислоненный к дереву и не имеющий возможности даже пошевелиться, был сейчас гораздо ближе к измученным голодом и, возможно, бешеным животным, чем похитившие меня люди. Они сознательно встали так, чтобы я все время оставался между ними и собачьей сворой.

Широкомордый, похожий на бульдога пес подошел ко мне. Я сидел в такой позе, что наши глаза были практически на одном уровне. Некоторое время он рассматривал меня, потом придвинулся и с шумом втянул воздух. На щеку мне упало несколько капель горячей и вонючей слюны. Обнюхав мое лицо, он повернул голову к кровоточащей на животе ране, и я услышал, как участилось его дыхание. Казалось, что еще чуть-чуть, и он, не дожидаясь моей смерти, вопьется всеми клыками мне в тело.

Неожиданно сзади раздалось заглушившее все остальные звуки рычание. Бульдог приглушенно рыкнул, так, чтобы его не было слышно другим собакам, и покорно отступил. Над поляной повисла зловещая тишина. И вдруг, как будто по чьей-то неслышной команде, начался этот ужас, из-за которого мне до сих пор снятся кошмары.

Вся стая собак, насчитывавшая не менее дюжины животных, с леденящим душу лаем бросилась на лысого и его сообщника. Не обращая на меня внимания, они перескакивали через меня, некоторые, не такие ловкие, даже пробежались по мне, и, оскалив пасти, неслись к свежевырытой могиле. Раздались выстрелы, кто-то взвизгнул и заскулил, но ни одна собака не упала на землю. По всей видимости, стрелок из Сёмы был никакой.

Когда их начали рвать, я попробовал отвернуться, но парализованная шея мне этого не позволила. Я закрыл глаза, но слышать отвратительные звуки, которыми сопровождались укусы и вырывание кусков человеческой плоти, было еще страшнее.

Водитель до сих пор оставался в яме и только крутился на месте, бесполезно нажимая на курок пистолета, обойма которого давно опустела, пока кто-то не впился мертвой хваткой в его кисть. Он пробовал взмахнуть рукой, на которой практически висел небольшой черно-белый пес, но у него ничего не получилось. Его укусили сзади под коленом, и он упал в приготовленную для меня могилу. Подняться он так и не смог.

А второй, тот самый, «добродушный» лысый мужчина, когда-то снимавший квартиру у Сосновской, был убит у меня на глазах. Ему прокусили икры, высокий худой пес вцепился в пах, отчего лысый закричал почти как ребенок, и повалили на землю. Он пробовал встать, отчаянно размахивал перед собой ритуальным круглым ножом, но ни по одной собаке лезвие так и не попало. Когда же им надоело рвать его, бульдог прыгнул ему на грудь и одним движением пасти разорвал горло.

Потом они повернулись ко мне. Возбужденные, злые, с окровавленными мордами, они неотрывно смотрели на меня. И только сейчас мне открылась страшная истина. Они пришли сюда не есть, а убивать.

Но время шло, а они продолжали стоять на месте. Лишь бульдог, который был у них, наверно, вожаком, неуверенно направился в мою сторону. Но когда где-то за моей спиной снова раздалось предупреждающее рычание, он попятился назад. Зашуршала листва под чьими-то тяжелыми шагами, на меня упала тень, и через несколько секунд я увидел огромную черную собаку. Сначала я ее не узнал, но ни ее бездонные изумрудные глаза, ни ее размеры не оставляли сомнений. Передо мной стоял тот самый пес, которому я помог сбежать из машины «Спецтранса».

Он тщательно обнюхал меня и оскалил пасть. Показались клыки, я зажмурился, но почувствовал только, как шершавый язык тщательно вылизал то место, на которое попала бульдожья слюна. Потом пес медленно подошел к остальным собакам. Они расступились, и он осмотрел убитых. Все происходившее выглядело настолько нереальным, что я уже практически убедил себя в том, что у меня парализовало не только мышцы, но и мозг. Как мог этот пес оказаться за несколько десятков километров от центра Санкт-Петербурга, причем одновременно в то же самое время и в том же самом месте, когда там очутился и я? Случайность, совпадение, мистика? Или он действительно знал, что мне нужна помощь?

Этот длинный день уже давно перевалил за полдень. Тяжелые сиреневые облака над лесом потускнели, тени от окружающих овраг сосен вытянулись и стали наползать друг на друга, холодный ветер все яростнее терзал пока еще не облетевшие кроны растущих по склонам деревьев. Когда ко мне наконец-то вернулась способность двигаться, на часах уже было полчетвертого вечера. Встав на четвереньки (ноги по-прежнему не слушались меня), я потащился к яме. Собаки отошли к краю поляны, и теперь некоторые из них спали, а другие, положив головы на лапы, молча следили за мной, и только черный пес и бульдог сидели возле трупов. Никто из них даже не пошевелился, когда я прополз мимо и склонился над ямой.

Водитель выглядел не так страшно, как я себе представлял. Лицо его практически не было изуродовано, только почти откушенное левое ухо свисало на тонком лоскутке кожи. Стеклянные глаза, в которых застыли пустота и мертвецкий холод, смотрели в небо. Я бросил на них пригоршню опавших листьев и стал обыскивать тело. Первым делом я с большим трудом вырвал из окоченевших пальцев свой пистолет. Потом, стараясь не измазаться чужой кровью (на мне и так было достаточно собственной крови, которая, как только я начал двигаться, стала сочиться из двух нанесенных мне ран), я вывернул все карманы. Среди доставшихся мне трофеев были мобильный телефон «Нокиа», ключи от машины и еще одна связка ключей, по всей видимости, от квартиры, потертый бумажник с двумя банковскими карточками и шестью тысячами рублей и начатая пачка жевательной резинки.

Телефон работал. Я проверил исходящие звонки, убедился, что в соответствующее время с этого телефона был звонок на номер Сосновской, и попробовал дозвониться до шефа. Но связи не было. Значок антенны на экране мигал и время от времени пропадал совсем.

У лысого мужчины телефона я не нашел. Как ни странно, но и карманы его были пусты, за исключением чехла для ритуального ножа. Из-под воротника выглядывала золотая цепочка, но ни сил, ни желания прикасаться к голому окровавленному телу, покрытому жуткими следами укусов, у меня не было. Что бы ни висело на этой цепочке, пусть она остается на теле. Но нож я забрал. Он лежал на земле рядом с открытой ладонью, на которой не хватало двух откушенных пальцев, и тускло отсвечивал изогнутым лезвием, покрытым запекшейся кровью. Моей кровью.

Выбраться из оврага оказалось не такой уж и простой задачей. Я несколько раз пытался преодолеть склон, но постоянно скользил по мокрой от дождя листве и съезжал вниз. Только с пятой или шестой попытки, цепляясь грязными исцарапанными руками за кусты, я вылез наверх. Открыв машину, я втиснулся задом на переднее пассажирское сиденье, нашел в аптечке бинт и, стянув с себя куртку, свитер и рубашку, попытался кое-как перевязать живот и бок. Через некоторое время боль утихла, но я замерз так, что меня уже начало трясти. Последний раз взглянув на собак, которые по-прежнему оставались внизу, я пересел на водительское место. Но уезжать не спешил. К своему стыду, я так и не научился водить машину.

Прошло достаточно времени, прежде чем я решился. Я попытался вспомнить порядок управления сцеплением и педалями газа и тормоза, потом вздохнул, покачал головой и включил зажигание. «Опель» дернулся назад и наверняка свалился бы в овраг, если бы я не успел ударить по тормозам. Выкрутив руль, я попытался выехать на просеку, врезался капотом в дерево и услышал, как посыпалось стекло разбитой передней фары. В конце-концов, мне удалось каким-то чудом освоиться с управлением и даже проехать несколько сотен метров. Я попеременно тормозил и срывался с места, двигался скачками и неимоверными усилиями умудрялся контролировать машину, то и дело норовившую заехать в лес.

Мое ралли закончилось очень быстро. Через пару километров я не успел вписаться в поворот, машину занесло и под противный скрежет мнущегося металла впечатало в сосны. Стало вдруг как-то сразу тихо и спокойно. Вокруг шумел раскачиваемый ветром лес, скрипели сосны, дробный перестук дятлов доносился со всех сторон. Мне захотелось остаться здесь, забыть обо всем, отдышаться за все эти годы непрекращающейся нервотрепки. Возможно, я наконец-то смог бы взглянуть на свою едва не оборвавшуюся жизнь по-другому.

Солнце, судя по тому как быстро темнела низкая пелена подгоняемых западным ветром дождевых облаков, уже уходило за горизонт.Я бы мог попробовать пойти через лес на юго-восток, в сторону железнодорожной ветки, вдоль которой вышел бы к железнодорожной платформе Морская, но в темноте мои шансы заблудиться увеличивались стократно. Оставалось идти по просеке, которая могла бы меня вывести или к поселку, или, в крайнем случае, к Приморскому шоссе. Я надеялся, что максимум через час-полтора выйду из леса. Но я не учитывал ни свою слабость, ни потерю крови. К тому же, возможно при столкновении с деревом, я вывихнул ногу и теперь заметно хромал. Так что, когда стрелки на моих часах добежали до семи часов, я все еще ковылял посередине уходившей вдаль просеки.

Шаги за спиной я услышал через несколько минут. Кто-то бежал, легко и быстро, и я сразу понял, что это не человек. Ни убежать, ни даже испугаться времени у меня уже не было. Я успел обернуться и увидеть быстро приближающийся силуэт животного. Я был почти уверен, что знаю, кто это может быть, и не ошибся. В призрачном, пробивающимся через облака свете догорающих сумерек бежал огромный черный пес. Догнав меня, он сбавил скорость и пристроился рядом. Так мы и шли дальше вместе, вернее он шел, а я медленно тащился, чувствуя, как бинты с каждой минутой становятся все более влажными. Но настроение мое заметно улучшилось. Я уже не чувствовал себя таким одиноким. К тому же приятно было сознавать, что рядом с тобой находится тот, кто любому готов перегрызть за тебя глотку.

Шум проехавшего неподалеку автомобиля я услышал, когда стало уже совсем темно, а вскоре за поредевшими деревьями показалась серая лента автострады. Я прибавил шагу но, как оказалось, напрасно. Вывихнутая нога подвернулась, и я со стоном повалился на землю, больно ударившись раненым боком об острый пень. Рана снова открылась, кровь побежала по животу теплой струйкой, и я потерял сознание.

Не знаю, сколько я пролежал, но очнулся я от громкого лая. Оторвав от земли голову, я зажмурился от ослепившего меня дальнего света фар выехавшей из-за поворота машины. Пес, выскочив на дорогу, яростно лаял, но все его усилия пропали впустую. Водитель, чтобы не сбить собаку, успел вильнуть в сторону, прибавил скорость и скрылся в ночи. Я снова уткнулся лицом в слежавшуюся хвою. Следующей машины я не видел. Слышал только, как протяжно взвизгнули тормоза, хлопнула дверь и послышались чьи-то осторожные шаги. Кто-то прикрикнул на лаявшую над моей головой собаку, потом подошел ко мне, постоял и поспешно побежал назад. А через несколько секунд взревел двигатель, и вскоре его шум затих где-то далеко. Я пытался сосредоточиться на нем, цеплялся за него из последних сил, так как понимал, что еще немного, и мне никогда не выбраться из этого леса. И шум, правда с противоположной стороны, действительно стал нарастать, приближаться, и вскоре оглушающим гулом заполнил всю мою черепную коробку. Я не стал ему сопротивляться и провалился в пустоту. Последним, что я услышал, был отчаянный собачий лай и чьи-то голоса.

Шеф бесцеремонно устроился на краю больничной койки и задумчиво меня рассматривал.

– Надеюсь, ты пришел не с пустыми руками?

Он покачал головой, достал небольшую флягу с коньяком и две рюмки из нержавеющей стали, и мы молча выпили.

– Еще!

– Ты меня пугаешь.

– Я, наверно, брошу пить.

– Я не об этом. Ты представляешь, в какое дерьмо ты залез?

– Ты знаешь, мне это тоже интересно, – я поудобнее устроился на подушке. – Чем больше я думаю над этим делом, тем больше убеждаюсь, что с самого начала шел по ложному пути.

– А ты меньше думай. Целее будешь.

– Это угроза? – я сделал вид, что пошутил.

– Совет старшего товарища, – по выражению лица шефа было очевидно, что он не шутит. – Какого хрена тебе это надо? Мало того, что у меня обстановка в городе ни к черту, так еще подчиненные, вместо того, чтобы заниматься делом, тратят рабочее время на закрытые дела.

– Я в Ольгино ездил в субботу. Законный выходной, между прочим.

– Между прочим, я в субботу усмирял уличные беспорядки. А то, что ты на больничный пойдешь из-за своих похождений, ты это не считаешь?

– Да не волнуйся ты, – я осторожно сел на кровати и спустил ноги на пол. – Завтра я отсюда так или иначе сбегу. Царапины неопасные, а с ногой я как-нибудь справлюсь.

Наклонившись, я взял из прикроватной тумбочки сотовый телефон и передал шефу.

– Это телефон водителя. В памяти есть несколько номеров, правда, почти все это номера мобильных телефонов. Но я думаю, что проверить их можно. Кстати, вы машину нашли?

– С трудом, – шеф задумчиво вертел в руках поцарапанную «Нокиу». – От того места, где тебя подобрали, кинологи прочесали лес не более чем на полкилометра. А дальше собаки просто отказались идти. Двое ребят из местного отделения несколько часов обшаривали лесничество, пока не наткнулись на разбитый «Опель».

– Надо показать фотографии машины той женщине с таксой, соседке Сосновской. Помнишь, она утверждала, что видела возле дома светлый автомобиль? Не исключено, что это он и есть. А дальше… Сам понимаешь. Регистрационный номер, владелец, вероятно, оформлена генеральная доверенность. Кроме того, в салоне наверняка полно отпечатков. Не считая моих, конечно. Что? – я наконец-то заметил, что шеф смотрит на меня как-то странно.

– Меня до сих пор удивляет, как некоторые из моих подчиненных умудряются непонятным образом двигаться по карьерной лестнице, получать награды и звания и даже как-то выживать в этом мире. Поскольку, судя по их интеллекту, они не способны и на более простые вещи.

– Что ты имеешь ввиду?

– Где-то в лесу, судя по твоим словам, остались два трупа, а раненого подполковника милиции находят на опушке с пустой пистолетной обоймой. Как ты думаешь, кто-нибудь после этого поверит в то, что двух взрослых мужчин загрызли собаки? Особенно в прокуратуре или в отделе внутренних расследований? Да я сам уже должен отстранить тебя от работы и назначить служебное расследование!

– Ты мне не веришь?

– Брось этот детский лепет! «Не веришь»! Я тебе что, воровка на доверии? Мало ли, во что я верю или что знаю. Если я буду полагаться на домыслы, мне не удержаться на своем месте и пяти минут. Во что ты хочешь, чтобы я поверил? Что одного из моих лучших сотрудников завалили как ребенка уколом в жопу какие-то педерасты, отобрали табельное оружие, а после позволили бродячим шавкам перегрызть себе горло? Ты себя слышишь, родной? Будь мужиком! Если и замочил этих козлов, так имей мужество хотя бы себе в этом признаться. Я тебя не осуждаю. Но не надо доводить дело до абсурда! А будешь настаивать, не успеешь оглянуться, как станешь подозреваемым в двойном убийстве.

– Там остались трупы. Я сам пойду в тюрьму, если в них найдут хоть одно пулевое отверстие. Я могу показать на карте…, – начал я и тут же осекся, сообразив, что произвести несколько выстрелов в мертвое тело можно в любой момент. Особенно, если учитывать, что мой пистолет сейчас находится неизвестно в чьих руках, возможно даже у шефа в сейфе. Конечно, судебно-химическая экспертиза наверняка докажет мою правоту, но кто, кроме меня, будет заинтересован в этой экспертизе?

– Все сказал? – судя по всему, шеф был зол как никогда. – Я не собираюсь искать твоих мертвецов! Даже если они действительно пытали тебя, ты их уже наказал.

– Да никого я не убивал, – я поморщился и снова облокотился на подушку. – Думаешь, я совсем идиот, чтобы наговаривать на самого себя?

– Хорошо! Допустим, что так оно и было на самом деле. Что ты хочешь теперь доказать? Заново инициировать дело о дохлых зверушках, которое мы с таким трудом закрыли? Смысл? У тебя нет ни одной улики, за исключением фоторобота, чтобы доказать причастность своих похитителей к этому делу. И ни малейшей надежды на то, что они могут проходить по другим делам. И что ты будешь иметь в итоге? Два растерзанных трупа и проблемы с прокуратурой? Ты должен будешь хорошо постараться, чтобы доказать, что это был несчастный случай. Пойми, что кроме тебя твоих мифических собак никто не видел.

Как ни тяжело мне было это признать, я понимал, что в чем-то шеф прав. И даже фоторобот, о котором он упомянул, мне уже не поможет. После того, что собаки сделали с лицом лысого, его теперь не узнает даже родная мать.

– А как быть с Сосновской?

– А стоит ли напрягаться? – увидев, что желание с ним спорить у меня прошло, шеф успокоился. – Судя по твоему рассказу, соседей у ее сестры было не так уж много. Тем более, как ты говорил, они очень похожи. Я очень сомневаюсь, что потенциальные свидетели будут категорически утверждать, что одинокая семидесятилетняя женщина, которая на улицу выходит не чаще чем раз в месяц, совсем не та, за кого себя выдает. Фактически, у тебя ничего нет, кроме собственных предположений. Если хочешь, я распоряжусь установить за домом Рудковской наблюдение, хотя вряд ли это что-нибудь даст.

– Спасибо, – я сделал вид, что поверил ему, хотя прекрасно понимал, что никакого наблюдения не будет. – А если бы меня убили, ты бы тоже пальцем о палец не ударил?

– Если бы тебя убили, я бы тебя очень долго искал, – шеф помрачнел и достал пачку сигарет. – И еще неизвестно, нашел бы или нет.

Он надолго замолчал, уставившись в пол, и я забеспокоился, как бы он не ушел. Несмотря на наши споры, других развлечений в больнице, кроме посещений шефа, у меня не было. Впрочем, по-настоящему он пришел меня проведывать впервые, а вчера ночью, когда меня сюда только привезли, он появился всего лишь на несколько минут, уставший и невыспавшийся, о чем-то переговорил с врачом, задал мне несколько вопросов и тут же уехал.

– Как погуляли у Смолина? – спросил я, чтобы сменить тему.

– У Смолина? – задумчиво повторил он, машинально разминая сигарету. Растертый табак коричневыми хлопьями сыпался на пол. – Завтра гуляем.

– Отлично, тогда я тоже приду.

– Приходи, – шеф медленно повернул ко мне голову и посмотрел так, словно видел впервые. – Похороны на двенадцать, поминки на четырнадцать. Там и погуляем.

Очевидно на моем лице появилось такое странное выражение, что он пожалел меня и виновато добавил:

– Убили Мишу. Позавчера.

– Что?! Что за бред? Кому мог помешать начальник лаборатории?

– Его сбила машина. Жене не хватало какой-то хрени на праздничный стол, вот он и выскочил в гастроном. А там у них на проспекте движение, сам знаешь, какое. Он как раз переходил дорогу, а в это время какой-то придурок на иномарке вылетел на «зебру». В общем, наши узнали об этом, уже когда пришли к Смолиным. Сам понимаешь, шли на пьянку, а тут покойник.

Он несколько раз пытался закурить, но так и не решился.

– Да открой ты окно и не мучайся, – посоветовал я ему.

Страшная новость была как гром с ясного неба. Смолин мертв! Огромный, сильный, умный, чуть неуклюжий. Единственный, наверно, человек, который не стеснялся говорить мне правду.

– Ты не знаешь, чем он занимался в последнее время? – шеф все-таки послушался меня, открыл форточку и закурил. Палату сразу протянуло холодным сквозняком, и я накрылся одеялом.

– Что? Причем здесь это?

– Как ты думаешь, должен я все проверить или нет? К тому же водитель, который его сбил, с места происшествия скрылся. Номер, якобы, был заляпан грязью, поэтому его никто не запомнил. Конечно, я еще не сошел с ума, и ни о чем другом, кроме несчастного случая, и речи быть не может. Но Смолин как-то странно вел себя последние дни. Был каким-то молчаливым, угрюмым, мне даже казалось, что чем-то напуганным.

– Не знаю, – я с сомнением покачал головой. – Ты же знаешь, он работал не только по моему отделу. Ну, насколько я помню, занимался он утопленником в Мойке, поддельными картинами, которые пытались вывезти через Пулково, трупами моих животных, наконец. Черт его знает! У него действительно было много работы.

– Он все время спрашивал меня о тебе, – произнес шеф тихо.

– Почему?

– Не знаю. Но он как-то сказал, что не хотел бы оказаться на твоем месте.

Я вздохнул, потому что точно так же как и шеф прекрасно понимал, что не все было ладно в нашем королевстве. И я мог предположить, что сейчас больше всего волновало шефа. Приближались президентские выборы, и, несмотря на то, что Санкт-Петербург когда-то был стартовой площадкой для действующего президента, команда Путина вполне обоснованно опасалась тех сюрпризов, которые мог преподнести наш город. Оппозиция уже открыто выступила против перспективы передачи президентских полномочий указанному президентом преемнику, благодаря которому Путин мог переждать паузу до очередного конституционного президентского срока, и это не несмотря на то, что предвыборная кампания еще не началась. Поэтому шефа и дергали чуть ли не каждую неделю в Москву, поэтому и до меня доходили слухи, что в недрах нашего ведомства что-то затевается, поэтому и Смолин, который не относился к числу посвященных, все чаще за последние недели демонстрировал мне недоверие и открытую неприязнь, не понимая, что в этом деле я располагаю не большей информацией чем он. И только сейчас я догадался, что шеф, как это ни странно, может подозревать в утечке информации кого угодно, в том числе и Смолина или даже меня. Откровенно говоря, причин не доверять мне у него на самом деле было больше чем достаточно. Только весь фокус был в том, что об этих причинах шеф даже не догадывался. По крайней мере, так я тогда думал.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. У меня с Мишей были нормальные взаимоотношения. Спорили, конечно, иногда. Но ведь по делу.

– Ты его ни о чем не просил? О чем-нибудь необычном?

Я покосился на тумбочку, на нижней полке которой под свернутым полотенцем лежал кольцеобразный нож.

– Он как-то помог мне разобраться в одном старом деле, а так… Ума не приложу. Да, еще он интересовался майя.

– Чем? – шеф резко повернулся и уставился на меня, зажав тлеющую сигарету полными обветренными губами.

– Культурой индейцев майя. Я видел у него в кабинете кое-какие книги.

– Вам что, больше заниматься нечем на рабочем месте? Зачем ему индейцы?

Не знаю почему, но какое-то внутреннее чувство удержало меня от того, чтобы показать шефу нож, которым меня резали, и рассказать о том, что он как две капли воды похож на ритуальный индейский кинжал, обнаруженный Смолиным на одном из рисунков.

– Понятия не имею. Может, хобби.

– Бред какой-то, – шеф щелчком выбросил окурок в форточку. – Только за одни сутки убивают одного моего сотрудника и чуть не отправляют на тот свет второго. При этом оказывается, что один расследовал индейские тайны, а другой гоняется за живодерами. Тебе не кажется, что мне пора на пенсию?

– По-моему, это были не совсем живодеры.

– Да какая разница! – шеф махнул рукой и направился к двери. – Я зайду к главврачу, договорюсь, чтобы тебя оформили на выписку. А завтра перед кладбищем за тобой заеду.

– Кто такие гои?

Мой вопрос заставил его замереть на пороге. Потом он медленно повернулся и внимательно, с какой-то необъяснимой жалостью посмотрел мне в глаза.

– Зачем тебе это знать?

– Один из них назвал меня гоем. Я хочу знать, почему.

– Это еврейские рабы. Особи, которые служат для удовлетворения сексуальных потребностей евреев. Не евреи, не люди, не животные. Никто.

– Я никогда не думал о себе с такой точки зрения.

– Любой, кто не является евреем, это гой. Ты действительно один из них.

– А ты?

Судя по выражению его лица, в эту минуту он искренне пожалел о том, что я не погиб в том овраге.

– Мой отец еврей, – произнес он раздельно.

Я хотел напомнить ему, что еврейство признается по матери, но не решился. Возможно, я действительно ничего не понимал в законах наследственности еврейского народа.

– Судя по тому, как часто и извращенно ты имеешь меня, я действительно являюсь твоим сексуальным рабом.

Некоторое время до него доходил смысл сказанного мной, после чего он понял, что я шучу, заметно расслабился и даже улыбнулся. Скользкая тема принадлежности его к еврейской расе, которую я невольно затронул, прекрасно зная, что ныне покойная мать моего шефа была самая что ни на есть русская, была оставлена в покое.

– Ладно, Саша. До завтра. Завтра у нас будет тяжелый день.

Смолина хоронили на Южном кладбище. Шеф заехал за мной где-то за час до похорон, чтобы успеть попасть домой к Смолиным до того, как будут выносить тело. Он сам был за рулем своего служебного «Мерседеса», справа от него сидел заместитель начальника нашего управления, который в ответ на мое приветствие только молча кивнул головой, а на заднем сиденье, откинувшись на спинку, сидел подтянутый, крепкий восьмидесятилетний мужчина, в котором я узнал отца шефа. Он сжимал в руках красивую резную трость с белым набалдашником и сверлил меня острым взглядом, пока я осторожно, стараясь лишний раз не нагружать вывихнутую ногу, устраивался рядом с ним.

Я никогда не мог подумать, что у Смолина было столько знакомых. Возле подъезда собралось не меньше сотни человек. Некоторые из них, конечно, были его соседями, но в основном это были сослуживцы, персонал кафедры, на которой он защищался, старые друзья и институтские товарищи, сотрудники издательств и редакций журналов, в которых он когда-то печатался. По разноцветной палитре зонтиков моросил мелкий печальный дождь, кто-то плакал, мужчины курили в стороне. Люди с красными гвоздиками в руках поочередно поднимались в квартиру, чтобы проститься со Смолиным, и возвращались во двор. Я тоже несколько раз порывался выйти из машины, но так и не решился. Видеть сейчас залитое слезами некрасивое опухшее лицо Мишиной вдовы было выше моих сил. К тому же, непонятно почему, я чувствовал свою вину перед этой семьей. Поэтому, когда шеф, вылезая из машины, кивнул мне, я покачал головой и, сославшись на боли в ноге, остался.

Когда кавалькада из двух десятков автомобилей и автобусов выехала на пересечение Пулковского и Волхонского шоссе, дождь пошел сильнее, отчаянно барабаня по окнам и металлическим крышам. Казалось, само небо плакало над нами. Промозглый ветер бушевал над одним из самых крупных в Европе кладбищ, последним местом упокоения более пяти миллионов человек. Когда-нибудь и я сюда приеду, только не в «Мерседесе», а в кузове катафалка. Прижавшись лбом к оконному стеклу, я вдруг запоздало ужаснулся тому, что вместе со Смолиным сегодня могли похоронить и меня.

Под траурные звуки управленческого оркестра гроб понесли к могиле, и люди неуверенно потянулись за ним, стараясь не оступиться с дорожки в раскисшую грязь. Шеф уже смотрел на меня откровенно осуждающе, но я так и не нашел в себе мужества пойти вместе со всеми. К некоторому моему облегчению, чувствовать себя не таким виноватым мне позволяло присутствие рядом шефского отца, который тоже не стал выходить. Мы сидели, отвернувшись каждый к своему окну, и молчали.

– Не люблю, когда хоронят молодых, – неожиданно произнес старик. – Есть в этом какая-то несправедливость.

Его голос был сильным и уверенным, и я невольно посмотрел на его руки, такие же крепкие как и он сам и внушающие уважение своей скрытой силой. Определенно этот человек, которому, насколько я знал, было никак не меньше восьмидесяти пяти лет, внешне выглядел как минимум лет на пятнадцать моложе.

– Ведь вы же не хотели бы умереть в таком возрасте? – спросил он, и я внутренне содрогнулся. Казалось, что он читает мои мысли.

– Нет, – хрипло ответил я, поскольку он повернулся ко мне и вполне серьезно ждал ответа на свой, казалось бы, риторический вопрос. – Мне некуда торопиться.

Он задумчиво покачал головой.

– Не знаю, Саша. Вы, как мне кажется, иногда сами не осознаете того, к чему могут привести ваши поступки. Мне действительно страшно за вас. Сын мне много о вас рассказывал. И о покойном Мише. И о ваших коллегах. Он очень любит вас и мучается за вас всех. Таков его удел, и с этим ничего не поделаешь. Кажется, вы несколько раз спасли ему жизнь? Сын мало говорит об этом.

– Пустяки, – буркнул я, запоздало поняв, что для человека, сына которого я действительно пару раз спас, это совсем не пустяки.

Старик удовлетворенно кивнул и забарабанил пальцами по набалдашнику трости.

– Все в этом мире взаимосвязано, Саша. Вы служите моему сыну, а служение предполагает жертву.

Я хотел возразить, но задумался. Какая, действительно, к черту разница, если я, государственный чиновник, половину своей сознательной жизни исполняю приказы и волю одного единственного конкретного человека, в силу сложившихся обстоятельств поставленного на одну ступень иерархической лестницы выше меня? Вполне возможно, что я действительно гой своего шефа.

– У вас ведь, кажется, нет детей?

Хуже вопроса он не мог придумать.

– Не знаю, как бы я умирал, сознавая то, что после меня не будет продолжения, – задумчиво продолжил он. – А у вас еще есть время. Не так много, конечно, но все же. Не тратьте его напрасно.

– У меня есть работа, – вздохнул я. – Боюсь, что на демографический взрыв следующего поколения ни сил, ни времени у меня уже не хватит.

– У вас может не хватить времени и на более насущные вещи. Ваша проблема в том, что вы не соизмеряете истинную ценность вашей жизни и отпущенного вам времени с сиюминутностью ваших нынешних забот. То же самое я говорю и своему сыну. А что касается работы… Бог позволил человеку трудиться, чтобы он смог зарабатывать на кусок хлеба себе и своим детям. Для этого он дал человеку руки. Но некоторым он дал еще и голову. Людей с таким божьим даром не так уж много. И вы, как мне кажется, один из них.

– Вы мне льстите.

– Да, вы думающий человек. Только живете преступно, растрачивая свой дар понапрасну.

Я вздохнул и снова отвернулся к окну. Не хватало еще, чтобы в этот страшный день он меня доконал своими нотациями.

Ветер над кладбищем не стихал. Он закручивал дождевые вихри, рвал желтую листву и с остервенением ломал кроны старых тополей и вязов. Если он будет и дальше усиливаться, не исключено, что прошлогодняя история, когда на территории Южного кладбища ураганом повалило полторы сотни деревьев, может повториться.

– Вы любите животных?

Странный и неуместный вопрос старика вывел меня из задумчивости.

– Я не зоофил, если вы это имеете ввиду.

Он засмеялся, и его смех, тихий и хриплый, здесь, среди бесконечных рядов могил звучал зловеще.

– Я просто хотел понять, если бы у вас был выбор, чьей жизнью вы бы пожертвовали не задумываясь, человека или животного?

Он впервые смотрел мне прямо в глаза, и от его пронзительного мрачного взгляда мне стало неуютно. Я не знал, что ответить.

– Молчите? Большинство на вашем месте выбрало бы животное. И не из-за человеколюбия, а потому что перед бессловесной тварью угрызения совести чувствуются не так остро.

– А вы? Что бы выбрали вы?

– Я уже не раз за свою жизнь делал такой выбор. И не всегда он оказывался в пользу человека. Вы не знаете, в каком секторе хоронят Мишу?

Я молча покачал головой.

– Наверно, в дальнем. С каждым моим приездом сюда это кладбище становится все больше. Боюсь, что когда придет мой срок, в этих полях мне уже не хватит места. В любом случае, у нас пока есть время. Сын вам что-нибудь рассказывал обо мне?

– Не так много, как хотелось бы. Я где-то читал о вас. В каком-то журнале.

Он кивнул.

– Да, обо мне часто пишут. Чем меньше нас, ветеранов войны, остается на этом свете, тем больше всю нашу прошлую жизнь превращают в учебное пособие для прыщавых юнцов. Но журналисты врут. Вам это должно быть известно, как никому другому. Никто не понимает, что такое война. Пока на твоих глазах не раздавят гусеницами танков всех тех, с кем еще сегодня ты завтракал, пока не повесят на столбе твою мать или не изнасилуют твою несовершеннолетнюю дочь полтора десятка вооруженных солдат, ты никогда не поймешь, что настоящий враг это не тот, кто мешает твоей карьере. Я видел страшные вещи. И делал страшные вещи. Иногда за это меня награждали. Но чаще всего я получал награду только за то, что выжил. Если вы читали обо мне, может быть помните, что в начале войны я работал с животными?

– Нет. Честно говоря, не припоминаю.

– Собаки-смертники. Я служил в подразделении, которое готовило собак-подрывников. Неблагодарная и ужасная служба. О людях после войны почти сразу забыли, а из животных выжили только единицы. Кстати, свой первый орден я получил именно в этом отряде. А кому сейчас нужны мои ордена? Перекупщикам на барахолке? А кто помнит фамилии Мазовера или Заводчикова?

Он задумался, невидящим взглядом уставившись в ближайшее мраморное надгробие за окном.

– На самом деле, мир не знает более изощренных убийц собак чем мы. Если бы вы видели, с каким энтузиазмом, с какими спорами мы обсуждали, в какой момент и как именно разорвет наших питомцев. Как закрепить взрывчатку, чтобы пес не мог дотянуться до нее зубами. Я не был кинологом. В моей компетенции были взрывчатые вещества. А проводники, которые привязывали к собачьим шлейкам наши устройства, плакали над своими собаками и, возможно, ненавидели нас. До сих пор не понимаю, почему. Ведь и истребителей танков, и уничтожителей дотов придумали именно кинологи. Наша задача заключалась лишь в том, чтобы взрывчатка не сдетонировала раньше времени. Знаете, как дрессировали истребителей танков? Их приучали есть под днищем танка, двигатель которого в это время работал. Это делалось для того, чтобы они привыкали к шуму моторов. Перед боем собак не кормили несколько дней, а когда немцы начинали танковую атаку, животных выпускали, и они со всех ног неслись к немецким танкам в надежде на то, что найдут под ними еду. И у каждой из закрепленной на спине сумки торчал прут, который контактировал с металлом, когда собака залезала под танковое днище, в результате чего срабатывали установленные нами взрыватели.

Пока он говорил, меня не покидало ощущение, что все это он рассказывает не мне, а только самому себе, как будто боится, что его перегруженная неимоверным количеством воспоминаний память когда-нибудь подведет его, поэтому и повторяет все вслух, снова и снова.

– Вы знаете, что заградительные батальоны ставили не только за спинами идущих в атаку людей? Истребители танков все время были на прицеле у снайперов. Любая собака могла испугаться, запаниковать, побежать назад к своему инструктору. С неразорвавшимся зарядом. И тогда она представляла смертельную угрозу уже не для немцев, а для нас. Вот таких собак и отстреливали снайперы.

Выражение его красивого, благородного лица почти не изменилось, и только по блеску прятавшихся под нахмуренными бровями глаз я почувствовал, какой огонь сейчас сжигает дотла душу этого человека.

– Был у нас в то время один странный пес. Не помню уже его кличку. Пусть будет Дик. И в отряд он попал тоже странно. Обычно для нас отбирали наиболее сообразительных, легко поддающихся дрессировке животных, как правило, дворняг или реквизированных у населения собак благородных пород – немецких овчарок, колли и некоторых других. А этот… Он пришел к нам сам. Может быть из-за голода, ведь пайки у наших собак были гораздо сытнее чем у людей. Даже в самые страшные дни блокады им давали мясо. А может из-за сучки. Они ведь течку чувствуют за несколько километров. Дик был невероятно сообразительный пес. Инструкторы поражались, как точно он выполнял команды, с какой готовностью таскал на себе макеты мин, как быстро, в отличие от других собак, привык к танкам. Но все это было напрасно. Это действительно был дьявольски умный и изворотливый пес. Уже в первой атаке он выжил! Не попал под пулеметные очереди, которыми немцы косили собак, не бросился под танк, а когда возвращался назад, чудом избежал пули снайпера. Можете представить, что почувствовали мы, когда увидели, как он, виляя хвостом, весело бежит нам навстречу, а на спине у него раскачивается контактный прут. Слава богу, у всех хватило ума не выстрелить в него, иначе бы взрывом положило немало людей. У меня тогда дрожали руки от страха, но я каким-то образом умудрился обезвредить взрыватель. Потом я еще дважды снаряжал его, но Дик непостижимым образом каждый раз возвращался обратно. Снайперы даже делали ставки на то, кто из них убьет Дика, но никто из них не мог в него попасть. В конце концов, его оставили в покое, и он только и делал, что отирался на кухне.

Старик изучающее посмотрел на меня.

– Вам интересно? Я понимаю, что стариковское брюзжание не каждому по душе, но у меня не всегда есть возможность выговориться. Сын не часто балует меня своим вниманием. Внуки тем более. К тому же, когда я пытаюсь им рассказать о войне, они начинают отчаянно зевать.

– Прошу вас, продолжайте, – попросил я, заинтригованный историей странной собаки. – Такое не каждый день услышишь.

Он удовлетворенно кивнул головой.

– С Диком я встретился месяца через два, уже после того, как меня перевели в команду Заводчикова. Приближалась зима, линия фронта вокруг Ленинграда менялась чуть ли не ежедневно, соответственно тому, на чьей стороне был перевес. То мы сидели в немецких окопах, то они в наших. И здесь мы тоже использовали собак-подрывников. С привязанной взрывчаткой их отправляли в блиндажи и доты, которые были оставлены нашими войсками накануне, а теперь были заняты немцами. Не скажу, что это было очень эффективное занятие, но, тем не менее, орден я получил именно за несколько особо удачных взрывов. Когда я увидел, что вместе с другими новичками к нам привезли Дика, то мне стало страшно. Я был уверен, что он преследует меня, что и здесь он рано или поздно попытается кинуться мне на грудь с неразорвавшейся взрывчаткой. Я предупредил командира и замполита, просил пристрелить пса, но меня даже слушать не стали. Хорошо обученная и выдрессированная собака была куда важнее нелепых страхов юного лейтенанта. Но Дик уже был не такой как раньше. Казалось, что он понимает то, что с ним хотят сделать, и тоже, как и я, не хочет умирать. Он плохо выполнял команды, равнодушно относился к тому, что изголодавшиеся девчонки, наши инструктора, украдкой от командира таскают кусочки мяса из его миски, рычал и огрызался, когда на него пытались одеть шлейку. Но хуже всего было то, что, глядя на него, и другие собаки сопротивлялись дрессировке. Он был сильнее, умнее и крупнее остальных. И, очевидно, сразу занял место вожака, несмотря на то, что у нас были и более опытные собаки. Самое удивительное было то, что беспрекословно он слушался только меня. Я сразу понял, что он меня узнал. Как понял и то, что этот пес помнит о том, что именно я уже несколько раз пытался его убить. Наступил канун Нового года. В тот день мы должны были отправить через линию фронта трех собак, и одной из них был Дик. Несмотря на мои опасения, он позволил закрепить на себе взрывчатку, как-то странно посмотрел на меня и пополз вместе с проводником через ограждающий окоп бруствер. Двое суток назад мы отошли от наших позиций, и в задачу Дика теперь входило отнести взрывчатку в пулеметный дот, который мы занимали до этого. Мысленно я попрощался с ним, так как в отличие от истребителей танков наши собаки практически все погибали на задании, но в глубине души у меня все-таки таилось смутное беспокойство и предчувствие непоправимого. А вечером, когда мы в блиндаже уже пили спирт и поздравляли друг друга с праздником и со скорой победой, он вернулся. Целый и невредимый. С неразорвавшейся взрывчаткой. Он стоял в дверях и смотрел мне прямо в глаза. Тишина стояла мертвая. Никто не мог ни пошевелиться, ни вздохнуть, а нас было человек пятнадцать. Одно неосторожное движение, и все бы взлетело на воздух. Я медленно вышел из-за стола и сделал шаг вперед. Дик, по-прежнему не отрывая от меня взгляда, двинулся ко мне навстречу. Наверняка он тоже понимал, что если случайно что-нибудь заденет взрывателем, погибнут все. Когда он приблизился, я опустился на корточки и протянул к нему руку. И вдруг Дик сделал нечто совсем невообразимое. Он раскрыл пасть и со страшной силой сомкнул челюсти на моей ладони. Клыки впились в тело, по гимнастерке потекла кровь. Было ужасно больно, но ни пошевелиться, ни выдернуть руку я не мог, так как собака могла отскочить и взорваться. Так мы и стояли, не в силах оторваться друг от друга, пока мой командир не отсоединил взрыватель.

Старик замолчал.

– А потом? – не выдержал я, когда пауза затянулась на целую минуту.

– Потом? – он вздохнул. – Потом я ушел из отряда. Я больше не мог там оставаться, хотя и перевели меня на более опасный участок. А Дика я не видел до самого конца войны. Рассказывали, что его все-таки пристрелили, но я знаю, что это не так. Такие собаки не умирают.

Он убрал правую руку, и я увидел, что через всю его левую кисть, сжимавшую набалдашник трости, тянется уродливый шрам.

– Вот что мне осталось на память об этой собаке. Согласитесь, такое не забывается. А ее глаза мне снятся до сих пор. Умные, глубокие, необычного малахитового цвета. Я больше не видел собак с такими глазами.

Я с ужасом смотрел на него. Меня преследовал мой собственный зеленоглазый пес, и это совпадение казалось мне исполненным зловещего и необъяснимого смысла.

Выговорившись, старик погрузился в мрачную задумчивость. Он больше не проронил ни слова, и даже когда стали возвращаться хоронившие Смолина, и шеф вместе с заместителем начальника управления уселись на передние сиденья «Мерседеса», он продолжал молчать. И только когда шеф после недолгих уговоров поехать вместе со всеми на поминки, от чего я тоже отказался, высадил меня неподалеку от Свердловской набережной, старик позвал меня и многозначительно сказал:

– Постарайтесь убить своего зверя вовремя.

Я знал, что Татьяна сегодня работает дома. В ответ на мой звонок за квартирной дверью раздался звонкий лай, а когда я вошел, шоколадный песик гавкнул еще пару раз, демонстрируя, что и он теперь обзавелся собственной территорией, на которой не позволит распоряжаться посторонним, и радостно бросился обнюхивать мои туфли.

– За эти дни не было ни минуты, чтобы я не пожалела о твоем, так называемом, подарке.

Татьяна приветливо улыбалась, но рассмотрев, наконец, в полутемной прихожей мое мрачное лицо, обеспокоено спросила:

– Что случилось? Раны открылись?

– Я сегодня похоронил друга, – пояснил я, надеясь, что Смолин уже не обидится на то, что слово «друг» не совсем соответствовало действительности.

– Мне жаль, – не совсем искренне произнесла она, и я удивленно посмотрел на нее. – Мне было бы очень жаль, если бы сегодня твой друг похоронил тебя.

Для нее это было равносильно признанию, поэтому я, не зная, что сказать, неловко протиснулся мимо нее в комнату.

– Хочешь выпить? – в ее сердитом взгляде одновременно были осуждение и понимание. – У меня еще есть коньяк.

– Нет, – я покачал головой. – Не хочу. Наши поехали на поминки, а я отказался.

– Ты плохо себя чувствуешь.

– Нет, – упрямо повторил я. – Я действительно не хочу пить. Хотя, если честно, очень хочу, но не буду.

– Это из-за меня?

Наверно, она бы хотела, чтобы я подтвердил ее вопрос, но я не собирался обманывать ни ее, ни себя.

– Я устал, Таня. Мне давно уже надо было взять себя в руки. И Смолин тоже говорил мне об этом.

– Как знаешь, – она пожала плечами, и я понял, что она мне не верит. – Мне это безразлично. Ты не первый мужчина в моей жизни, который пытается бросить пить.

Я пожалел, что пришел сюда. Несмотря на то, что наши взаимоотношения уже перешли в новую стадию, иногда она бесила меня по-прежнему. Ее дерзкий тон, снисходительная манера поведения раздражали меня, и я злился на нее как ребенок, не в силах разглядеть за внешней отчужденностью ранимость и уязвимость несчастного человека. Такого же несчастного как и я.

– Чем занимаешься? – я кивнул на раскрытый ноутбук.

– Готовлю на завтра новый сюжет, – она тоже была не прочь сменить тему. – Губернатор назначил закрытое заседание по поводу беспорядков на Горьковской. По моим сведениям, все попытаются свести к халатности милиции и коммунальных служб. Кто-то получит выговор, но не более того. Посмотрим, что они скажут, когда увидят вечерние новости.

Она присела на диван рядом со мной и задумчиво теребила пальцем свои каштановые кудри. Я видел как она напряжена, как тщетно старается скрыть, что чем-то взволнована.

– Что-то произошло? У тебя были неприятности из-за этого репортажа?

– Нет, – она неуверенно взяла мою ладонь в свою. – Все нормально. Если бы не ты, у нас бы вообще ничего не получилось. А так рейтинг сумасшедший. Кроме нас ни один канал не смог дать такой подробной информации. Можно сказать, что именно из-за тебя в городе и началась эта паника.

– Какая паника? Ты о чем?

Она покосилась на меня.

– Ты действительно не знаешь? Когда ты был в больнице, оппозиция провела митинг по поводу бездеятельности власти и проводимой ею политики террора по отношению к животным. Было около двух тысяч человек, несколько представителей международных природоохранных организаций, даже из Москвы приезжали. А вечером в новостях показали труп убитого питбультерьером ребенка. Кто-то спустил собаку неподалеку от детской площадки. Собаку убили. Хозяина так и не нашли. А вчера около двух десятков студентов разбили все окна в приюте для бродячих животных на Большом Смоленском проспекте. В вашей пресс-службе мы узнали, что в милицию уже поступили два заявления о попытке убийства неизвестными лицами домашних собак. Ротвейлера и овчарки. А сколько человек такие заявления не написали? В том числе и я.

– Твой репортаж об этом?

– И об этом тоже. Но самое главное, я хочу понять, что же творится в Санкт-Петербурге. Мне кажется, что кто-то сознательно провоцирует волнения на почве страха перед звериной жестокостью и угрозой массовой вспышки заболевания бешенством. Власти говорят одно, а делают другое. Ты же не видел, что творилось на Горьковской! Неожиданно появились бритоголовые молодчики, начали бить людей. А вице-губернатор в интервью рассказывает о том, что драку затеяли несколько прохожих, возмущенных расстрелом бродячих собак.

– Я думаю, тебе не стоит лезть в это дело.

– Думаешь или знаешь?

– Не задавай мне таких вопросов, – попросил я. – Ответить я все равно не смогу, а ты обидишься.

– Да, – она убрала свою ладонь с моей руки. – Ты прав. Мы уже как безответные твари. Сначала убивают животных, потом начнут убивать друг друга. Кому это надо?

– У тебя настоящий талант задавать вопросы, на которые никто не сможет ответить, – я неожиданно рассердился на нее. – Ты что, не понимаешь, что чем больше ты будешь заниматься этим, тем быстрее у тебя начнутся неприятности с властью? Твой спаниель был первым предупреждением.

– Это ты не понимаешь, – она была так сосредоточена в своих мыслях, что даже не обратила внимание на мое совсем не тактичное упоминание о ее убитой собаке. – Как раз с властью у меня проблем нет. Или ты думаешь, что такой репортаж мое руководство осмелилось бы пустить в эфир без санкции из Смольного? Каждый кадр, каждая фраза были согласованы в правительстве. Не вырезали ничего.

– Ты ведь показала правду.

– Не смеши меня. Правду! Просто кому-то очень нужно посеять в городе страх. И делают это нашими с тобой руками.

Я почувствовал легкую тревогу.

– Подожди. Ты свой завтрашний репортаж с кем-нибудь согласовала?

– Нет, – она посмотрела на меня совершенно невинными глазами. – Хотя главному редактору сказала, что с вице-губернатором все согласовано. Надеюсь, что завтра вечером мне удастся собрать рекордную аудиторию.

– Ты можешь мне показать?

– Не все еще смонтировано. Так, отдельные куски. Пошли к столу, посмотришь.

Она развернула ноутбук экраном ко мне и щелкнула «мышкой» по значку одного из пары десятков файлов в открытой папке. Запустилась программа просмотра видеоизображений, и я увидел Ждановича. Он стоял перед решетчатой оградой, за которой виднелось здание Смольного, и что-то говорил в микрофон. Выглядел он так же импозантно и невозмутимо как и в нашу первую встречу. Таня прибавила звук.

– Ни о каких нарушениях международных норм и речи быть не может, – рассказывал корреспонденту Жданович. – Да, к нам обратились представители Всемирного общества защиты животных, но мы им исчерпывающе разъяснили сложившуюся ситуацию. Принудительной эвтаназии подлежат исключительно животные, представляющие потенциальную опасность для населения, и у которых наблюдаются предварительные признаки заболевания бешенством. А использование такого препарата как дитилин официально не запрещено законодательством. Все те меры, которые предпринимает правительство для обеспечения безопасности жителей города, осуществляются в рамках Закона «О безнадзорных животных Санкт-Петербурга».

– Сколько на сегодняшний день уже погибло животных? – интервью у Ждановича брала не Татьяна, а незнакомая мне журналистка. – И можете ли вы опровергнуть обвинения в том, что сотрудники «Спецтранса» убивают домашних собак?

Я удивленно повернулся к Тане.

– И ты еще говоришь, что не знаешь, кто в городе пугает людей? Кто этой дуре писал вопросы?

Татьяна отмахнулась от меня и сделала звук погромче.

– За последнее время, к сожалению, мы все с вами стали свидетелями того, что и домашние животные могут представлять угрозу. Два дня назад, как известно, от укусов сорвавшейся с поводка собаки погибла шестилетняя девочка. Закон предусматривает, что и к таким животным вполне может быть применена мера насильственной эвтаназии. Разумеется, при наличии соответствующего заключения ветеринарной службы. Я понимаю ваше беспокойство, – Жданович грустно усмехнулся. – В моей семье тоже есть собака. Но у меня есть и двое детей. И у миллионов жителей нашего города тоже есть дети. Я хочу, чтобы они жили в безопасности. Вы против?

– Нет, конечно, но…

– Мне жаль, что наша беседа проходит не в травматологическом отделении ближайшей больницы. Найдите время и поинтересуйтесь, сколько укушенных человек ежедневно обращается за помощью. И сколько из них детей. А также выясните, насколько лечебные учреждения города обеспечены сывороткой против бешенства. Вам известно, что существуют перебои с поставкой кокава? Наверняка, нет. И что вы хотите от правительства? Чтобы мы добровольно отстранились от потенциальной угрозы распространения на территории города смертельной заразы? Этого не будет.

– Но оппозиция…, – попыталась вставить журналистка, но Жданович, как всегда элегантно, снова заткнул ей рот.

– Мы благодарны нашим коллегам из оппозиции за то, что они своевременно обращают внимание на те или иные острые вопросы, а может быть даже и на некоторые недостатки в нашей работе, и понимаем их беспокойство. Но нам нужна их действенная поддержка, а не антагонизм. Помощь в решении сложившихся проблем, а не противостояние. Мы готовы к диалогу. Но только к конструктивному диалогу. А не к бесперспективным дискуссиям на улицах.

– Два дня назад с призывами защитить домашних животных от негуманных методов отлова, которые сегодня применяет правительство Санкт-Петербурга, на улицы вышло несколько тысяч человек. По вашему мнению, о чем может свидетельствовать такая массовость подобного мероприятия?

– Это свидетельствует только о том, что в это время тысячи детей остались без присмотра. Я бы с большим интересом посмотрел статистику того, сколько человек из тех, кто присутствовал на этом несанкционированном митинге, на следующий день обратилось в больницу.

Выражение красивого лица Ждановича по-прежнему оставалось обеспокоенно-грустным, но интонация его голоса была такой зловещей, что мне стало жутко. Уже не прислушиваясь к интервью, я внимательно изучал вице-губернатора и старался найти в нем нечто демоническое. Но не находил. Неожиданно телекамера сдвинулась, и в объектив попало несколько стоявших у ворот человек. На мгновение мелькнуло знакомое лицо.

– А ну верни!

– Что?

– Поставь на паузу и прокрути назад.

Татьяна пожала плечами, но сделала так, как я сказал. Смазанное изображение короткими рывками стало дергаться в обратном направлении и остановилось в нужном месте. Полуобернувшись к стоявшей у ограды небольшой группе, среди которых я узнал одного из советников губернатора и пресс-секретаря, кутался в модное итальянское пальто ни кто иной, как Андрей Клопотов.

– Какого черта он тут делает?

– Кто это?

– Мой институтский друг. Андрей Клопотов.

– Где-то я слышала эту фамилию, – она наморщила лоб.

– Он когда-то возглавлял Северо-Западную таможню. Но что он здесь забыл? Он же сейчас работает в…, – начал я и осекся. Только сейчас я понял, что понятия не имею, где же все-таки работает мой старый друг.

– Ну что, включать дальше? – Татьяна нетерпеливо посматривала на меня. – Мне уже вечером нужно сдать смонтированный материал.

– Подожди, – я лихорадочно соображал. – От тебя можно позвонить?

– Пожалуйста, – разрешила она и отправилась на кухню готовить кофе.

Я по памяти набрал номер мобильного телефона Клопотова.

– Да! – ответил его спокойный чуть насмешливый голос.

– Привет, Андрей. Можешь говорить?

– Это ты, Мальцев? – почему-то он назвал меня по фамилии. – Ты не в больнице?

– Сбежал. Как там Мурч? – на те несколько дней, что я провел в больнице, я попросил Клопотова присмотреть за котом, и он, не испытывая большого желания приезжать ко мне домой по два раза на день, чтобы покормить это чудовище, просто-напросто забрал его к себе, отделавшись всего лишь несколькими царапинами.

– Где ты взял этого монстра? – Клопотов засмеялся. – Он построил всю мою семью и, как я понимаю, уже претендует на место хозяина. Пожалуй, только с Мариной он находит общий язык.

Так же как и я. Наверно, Клопотов подумал о том же, потому что следующий вопрос он задал недовольным тоном.

– Откуда ты звонишь?

– Тебе-то какая разница? Я вот что хотел спросить. Как давно ты знаешь Ждановича?

– Кого? – продолжительность паузы после моего вопроса составила несколько секунд. – Германа? Не знаю, наверное, лет семь-восемь. Тебе то что?

– Дело в том, что мне он тоже знаком. Ты работаешь на него?

– Послушай, – его голос стал скучным. – Где я работаю, для кого я работаю и за какие деньги я работаю, не знает даже моя жена. Иногда я и сам не догадываюсь о том, чьи деньги мне платят. Ты сейчас меня спрашиваешь как сотрудник милиции или как друг?

– А как ты хочешь, чтобы я спросил?

– Слушай, Мальцев, а не пошел бы ты? Тебе больше делать нечего, как только ковыряться в моей трудовой книжке? Зачем тебе Жданович?

Если бы я сам знал зачем.

– С чего ты взял, что он меня интересует? Просто я очень удивился, когда увидел тебя в Смольном. Насколько я помню, ты никогда не любил власть.

– Зато я очень люблю, когда мне платят деньги. Ты хоть знаешь, сколько сейчас стоит кошачий корм?

– Не шантажируй, – я улыбнулся в трубку. – Мурч это мое слабое место.

– Я знаю, Саша. Знаю. Когда ты его заберешь?

– Давай завтра, – я покосился на вернувшуюся в комнату Татьяну. – Возможно вечер у меня будет занят. Ты ключи оставил?

– Как ты и просил, в соседней квартире. Может, я его сам привезу? Еще немного, и он меня домой пускать не будет.

– Лады, – согласился я, поскольку тащиться с больной ногой через полгорода вместе с орущим в сумке котом у меня большого желания не было. – Только покорми его предварительно, иначе он ночью весь дом поставит на уши своими воплями.

– Кошачий корм! – посмеиваясь, напомнил Клопотов. – На твоего кота я трачу свои деньги. Скоро придет время расплачиваться.

– Сочтемся, – ответил я и положил трубку.

– «Поставит на уши»! Ну у тебя и лексика, – Татьяна уже сидела за ноутбуком и, уставившись в монитор, осторожно прихлебывала горячий кофе. – Угораздило меня связаться с ментом.

– Это не ментовской жаргон, а пограничный. Ты когда-нибудь в погранвойсках служила?

– Слава богу, нет, – она поморщилась. – У меня и у самой есть то, что нужно охранять от внешних посягательств. Ни один пограничник не справится с этим так как я. Хотя, – она вдруг оторвалась от экрана и хитро на меня посмотрела, – все зависит от того, насколько опытный это будет пограничник.

– Чтобы ты знала, в советское время в пограничных войсках практически не было «дедовщины». Само собой, это понятно. Сегодня ты издеваешься над своим сослуживцем, а завтра во время наряда он тебе пулю пустит в спину. Наши офицеры жестоко пресекали малейшие проявления неуставных взаимоотношений. Поэтому нам ничего не оставалось, как придумывать так называемые «эквиваленты» наказания и воспитания «молодых». В их числе была и процедура «поставить на уши». Допустим, одного из служащих-первогодников несколько «стариков» подлавливали в туалете и, обступив со всех сторон, интересовались, сколько им осталось до «дембельского» приказа. Если он не знал или ошибался хотя бы на день, его переворачивали вверх ногами и строго вертикально опускали несколько раз вниз головой, так, чтобы он коснулся макушкой пола. Иногда опускали на подушку. Это было не больно, скорее смешно. Но очень позорно. Весть о том, что тебя «поставили на уши» моментально разносилась по всей части. А после приказа о демобилизации уже «молодые» имели право «ставить на уши» своих «стариков». Вот тогда-то и начиналось настоящее веселье.

– Терпеть не могу, когда мужчина начинает предаваться своим армейским воспоминаниям, – Татьяна взглянула на меня с укором. – Армейские будни не интересны женщине, впрочем как и мужчины, которые не понимают, что же на самом деле ей интересно.

– Не разочаровывай меня. Ты ведь не такая как все.

– Брось! – она снова повернулась к компьютеру. – У женщин все одинаковое. Как будто ты за свои сорок лет так этого и не выяснил.

– Не могу понять, – я демонстративно уселся в дальнем углу дивана. – Фамилия «Жданович» вроде бы как еврейская, хотя имя и отчество у нашего помощника вице-губернатора самые что ни на есть немецкие.

– «Волович», «Жданович»! Какая разница! Это белорусские фамилии. Или ты считаешь, что я тоже еврейка?

– Не записывай меня в антисемиты.

– А кто ты есть? – она повернулась ко мне. – Или ты думаешь, что я не вижу, как ты озабочен вниманием иудеев к своей персоне?

– Если ты называешь вниманием попытку убийства…

– Почему ты решил, что они сделали это на национальной почве? И с чего ты взял, что это были евреи? Только потому, что они назвали тебя гоем? Я могу тебя назвать тысячу раз гоем или десять тысяч раз геем, но на мою национальность это никак не повлияет.

– В наше время уже не знаешь, от кого ждать большего зла. От тех, кого раньше обвиняли в расизме и угнетении национальных меньшинств, или от самих угнетенных. В вашем всепрощенчестве в угоду канонам православия и сложившимся политическим реалиям вы идете на любую крайность, чтобы вас, не дай бог, не заподозрили в национальном шовинизме. Иначе расценят это как повод для войны против очередной Чечни, Грузии или, не дай бог, Украины или Китая. Вот уж действительно, «вот Бог ваш».

– Что ты сказал? – она замерла над столом. – Повтори.

– «Вот Бог ваш».

– Где ты это слышал?

– Там же, в лесу. От твоих «неевреев». Это что-то значит?

– Значит. По крайней мере, для меня. Несколько лет назад я сделала пару сюжетов о попытке провести в Санкт-Петербурге акцию секты «Евреи за Иисуса». Хочешь верь, хочешь нет, но свою кампанию они проводили именно под лозунгом «Вот Бог ваш». Так вот, чтобы ты знал. Эти сектанты никакого отношения к евреям не имеют. По крайней мере, к настоящим евреям. Все еврейские организации города тогда выступили против того, чтобы этой секте разрешили свою агитацию в Санкт-Петербурге. А до этого они проводили акции в Москве, Минске и на Украине. «Евреи за Иисуса» придерживаются основных постулатов христианства и занимаются прежде всего тем, что привлекают истинных евреев в члены своей общины. Одно из главных положений их религиозной доктрины заключается в том, что Иисус Христос действительно Сын Божий, а человек может спастись только лишь благодаря вере в него.

– Ну и что в этом плохого? Человек за свою короткую жизнь успевает сделать так много гадостей, так какая разница, где искать спасения его душе?

– Ты не понимаешь, насколько для верующих евреев свято истинное отношение к иудаизму. Ты когда-нибудь слышал о движении «Мусульмане за Иисуса»? Или чтобы моджахедов или исламистов приобщали к христианству? Нет? Так почему люди, исповедующие другую религию, должны добровольно отказываться от своей веры? Другое дело, что «Евреи за Иисуса» мастерски используют отдельные положения иудаизма, скрывая за ними истинную свою сущность. К твоему сведению, синагога не признает евреями тех, кто поддался на пропаганду сектантов. Хотя с точки зрения принадлежности к той или иной национальности эти люди по-прежнему остаются евреями.

– По-моему, тебе излишне близка эта тема. Может, фамилия «Волович» не такая уж и белорусская?

– Послушай, Мальцев, – она поморщилась. – Оставь, пожалуйста, свои ментовские замашки. Профессия журналиста не менее грязная и продажная чем твоя, так что не заставляй меня в очередной раз это доказывать.

– Прости, я просто неудачно пошутил, – я вынужденно извинился, снова раздражаясь из-за отсутствия у нее чувства юмора. Впрочем, может она и права, и мой так называемый юмор не более чем болезненное следствие злого цинизма. – Я действительно не понимаю, в чем разница.

– Христианство предполагает триединство Бога. Оно основывается на вере в Иисуса, как сына Божьего, а это противоречит иудаизму. К тому же, как бы глупо это не звучало, еще одно отличие заключается в том, что «Евреи за Иисуса» признают евреем каждого, кто таким является по происхождению, тогда как иудаизм предполагает, что еврейство зависит исключительно от религиозных убеждений еврея.

– Значит и еврей может быть гоем? – думая о своем, я гладил по голове забравшуюся ко мне на колени таксу.

В это время зазвонил телефон. Татьяна подняла трубку, что-то ответила и недоуменно повернулась ко мне.

– Это тебя.

Я согнал собаку, нехотя поднялся с дивана и подошел к телефону.

– Слушаю.

– Александр Викторович?

Голос в трубке заметно картавил.

– Да.

– У вас есть одна вещь, которая вам не принадлежит. Верните ее.

– Кто это? Откуда у вас этот номер?

– Ответ на первый вопрос вам знать ни к чему. А на второй попробуйте ответить сами. Только потом. А сейчас слушайте меня внимательно. Через полчаса вы должны выйти из дома, в котором сейчас находитесь, взять такси и доехать до спуска к Неве, расположенного за Зимним дворцом. Там вы отпустите машину и останетесь ждать у лестницы. В 20 часов возле вас остановится автомобиль, после чего вы передадите вещь тому, кто будет сидеть за рулем. Надеюсь, вам все ясно.

– Я не собирался выходить сегодня вечером. Прогулки в такую погоду вредны для моего здоровья.

– Если вы не выполните то, что от вас требуют, вашему здоровью может быть причинен гораздо больший вред. Впрочем, если вы не дорожите собственным здоровьем, по вашей вине могут пострадать близкие вам люди. Например, ваша жена.

– Моя бывшая жена. Мы уже шесть лет в разводе.

– Я знаю. Но у нее есть девочка. Вам ее не жалко?

– Вы ошибаетесь, если думаете, что меня интересуют чужие дети.

– А кто вам сказал, что она вам чужая? Вы ведь до сих пор в этом сомневаетесь. На каком месяце могла быть ваша жена, когда бросила вас?

Я почувствовал, что еще немного, и трубка треснет в моих одеревеневших пальцах. В висках неожиданно заломило, безжалостно и нестерпимо, и я вдруг ощутимо горько, по-детски, пожалел себя, свое суетливое и никому не нужное проживание на этом свете.

– Александр Викторович, вы в порядке?

– О какой вещи вы говорите? Как я могу вам что-то отдать, если не знаю, о чем идет речь?

– Не смешите меня. Вы же в лес не за грибами ездили? У вас была возможность вернуть эту вещь раньше, но вы ей не воспользовались. Второй шанс мы предоставляем не всем.

– Вам нужен кинжал?

– В 20 часов, и ни минутой позже, – вежливо напомнил мой собеседник и отключился.

Я еще долго стоял с зажатой в руке телефонной трубкой, пока Татьяна, положив руки мне на плечи, не вывела меня из ступора.

– Что случилось? Кто это был?

– Понятия не имею. Но они знают обо мне все. Даже то, что я давно пытаюсь вычеркнуть из своей памяти. Ты говорила, что у тебя еще остался коньяк?

– А с кем мне его пить, кроме тебя? Пить в одиночку, как ты, я еще не научилась. Что они хотели?

– Сейчас увидишь.

Я принес из прихожей куртку и извлек из внутреннего кармана кожаный футляр. Когда электрический свет попал на блеснувшие стразы и рассыпался красными отблесками по комнате, я вдруг увидел, как заворожено смотрит Татьяна на изогнутое лезвие.

– Что это?

– Этим ножом три дня назад пытались меня убить. Этим ножом, насколько я понимаю, были истерзаны десятки животных, трупы которых мы нашли в сентябре. И, – наконец-то я решился произнести вслух то, о чем боялся признаться даже себе самому, – возможно именно из-за этого ножа погиб Миша Смолин.

– Мне все равно, кто и почему где-то там погиб. Мне важно, чтобы ты жил.

Я удивленно взглянул на нее, пораженный ее признанием, но она не отрывала взгляда от ритуального ножа.

– Оставь его у меня, – попросила она. – Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

– Нет. Я должен его отдать.

– Но почему?

– Я не хочу об этом говорить. Извини, мне пора идти.

Несмотря на то, что Татьяна, испугавшись то ли за меня, то ли своего одиночества, пыталась меня остановить, я отчужденно попрощался с ней и вышел под проливной дождь. Над вечерним городом свирепствовал ветер, демоническим свистом пронизывая узкие кварталы и ударами мокрых струй пытаясь выдавить оконные стекла, за которыми дрожали спрятавшиеся в тепло и мнимый уют люди. Нева пенилась черными валами, с тяжелым плеском обрушивавшихся на гранитные плиты.

Я был в условленном месте минут за пятнадцать до назначенного срока, поэтому успел промокнуть до нитки. Спрятаться от дождя на пустой набережной мне было негде. Изредка проезжали машины, но ни в 20 часов, ни через десять минут, ни через полчаса ни одна из них возле меня не остановилась. За кинжалом никто не приехал. В конце концов, я понял, что не нужен даже моим врагам, поймал такси и поехал домой.

Лифт не работал, и я, разбитый и промокший, стиснув зубы, потащился на восьмой этаж, на каждой ступеньке морщась от боли в вывихнутой ноге. А на восьмом этаже меня ждал неприятный сюрприз. Обитая дерматином дверь моей квартиры приоткрывала узкую щель непроглядной тьмы. Соседей можно было не беспокоить, так как ключ мне уже не требовался, но что-то, возможно отсутствие оружия, мешало мне переступить порог в одиночку. Разозлившись на собственный страх, я толкнул дверь и вошел в квартиру.

– Клопотов! Ты здесь?

Ответом мне было безмолвие, нарушаемое шумом стекавшей по канализационным трубам воды. Ни в одной из комнат не горел свет. На ощупь я включил бра и, не разуваясь, прошел на кухню. За моими туфлями по исколотому кошачьими лапами линолеуму потянулась цепочка слякотных пятен. Никаких других следов, кроме моих собственных, на полу не было. Я позвал Мурча, но тоже безрезультатно. Я даже думать не хотел о том, что Клопотов, который сегодня вечером обещал привезти кота домой, забыл закрыть после себя дверь, и Мурч смог выбраться на лестничную площадку.

Я обошел всю квартиру, но никаких следов присутствия посторонних не обнаружил. Вещи и бытовая техника были на своих местах, шкафы закрыты, в ящике серванта, где у меня хранились документы и кое-какие сбережения, которые язык не поворачивался назвать деньгами, царил полный порядок. Я вернулся в прихожую и в долю секунды прирос к полу. Кот был мертв. Пока я исследовал квартиру, распахнутая настежь дверь вернулась на место, и теперь я смог увидеть его, распятого на внутренней стороне двери. Нет, это был не Мурч. Черный кот был пригвожден обломком узкого клинка, пронзившего ему горло, и на черном дерматине матово поблескивали черно-багровые потеки. Кем бы ни был придумавший эту картину художник, он явно не любил использовать в своих произведениях светлые краски.

Я набрал номер Клопотова.

– Да?

– Привет, Андрей. Ты привозил сегодня Мурча?

– Нет, Саша, извини. Дел было много.

– Он с тобой?

– Да. Дать ему трубку?

– Смешно, – я вздохнул. – Можно тебя попросить об одолжении? Пусть он поживет у тебя несколько дней. Так мне будет спокойнее.

– Что случилось? Снова собрался в больницу?

– Да, к патологоанатому, – ответил я и положил трубку.

А через полчаса, когда я уже отнес мусорный пакет с мертвым котом на помойку и отмыл от крови входную дверь, позвонила Татьяна.

– Ты уже дома? Почему мне не перезвонил?

– Я был занят.

– Ты встретился с этими людьми?

– Все прошло нормально, не волнуйся.

– По-моему, я тебе не верю.

– Таня, пожалуйста, – я еле сдерживался, чтобы не закричать от отчаяния, – не трогай меня сейчас. Мне нужно побыть одному. Не обижайся.

Она все-таки обиделась и бросила трубку. А я тяжело опустился на диван, уткнувшись лицом в раскрытые ладони. Мне нужно было собраться с мыслями. С очень нехорошими мыслями. Увы, но именно из-за них, из-за этих двух самых близких мне в этот период жизни человек, с которыми я только что разговаривал, в моей голове роились мерзкие и страшные мысли. Как человек, имеющий какой-никакой профессиональный опыт и более чем скромные успехи в дедукции, я понимал, что невольно, хотя, скорее всего, необоснованно, подозреваю этих людей. Впрочем, не только их одних.

Прежде всего, те, кому я был нужен, нашли меня там, где я появился всего лишь третий раз в своей жизни. Тем не менее, они знали не только то, что в это время я нахожусь в квартире у тележурналистки Татьяны Волович, но и ее телефонный номер. Кому кроме меня мог быть известен этот номер? Да кому угодно! В том числе и Клопотову, на мобильном телефоне которого высветился номер, с которого я звоню. Он мог не знать адреса, не знать Татьяны, но для того, чтобы перезвонить мне, это было не обязательно. К тому же именно Клопотов несколько дней ходил с ключом от моей квартиры, и с которого он вполне мог сделать слепок. Внимательно осмотрев входную дверь, я убедился, что ее именно открыли, а не взломали. Но у Клопотова не было мотива. Как не было его и у Татьяны. Но пока я мок под дождем на набережной Невы, у нее было достаточно времени, чтобы успеть попасть ко мне домой до моего прихода. Или сообщить кому-нибудь о том, что у себя дома я появлюсь не ранее чем через час. И кто как не она был лучше всех во всем Санкт-Петербурге осведомлен о том, что подполковника Мальцева в определенное время можно найти в определенном месте? В ее квартире?

От этих мыслей я чувствовал себя параноиком и мерзавцем. Но я не имел права не думать об этом, потому что на кону стояла жизнь незнакомой мне шестилетней девочки. Абсолютно чужой мне девочки. Если бы это было не так, я бы, наверно, уже давно вставил себе пистолет в рот и нажал на курок.

Сжав лицо ладонями, я в первый раз за эту осень заплакал.

Смолин любил работать в Центральной городской публичной библиотеке имени Маяковского. Поулыбавшись пять минут девушке за деревянным барьером и помахав у нее перед носом служебным удостоверением, я без труда получил на руки библиотечный формуляр Смолина. Он был невероятно толстым, несколько раз продленным, с многочисленными вклеенными листками. Но меня интересовали только последние две недели. Без особого удивления я нашел в списке «Историю доколумбовых цивилизаций» Микаэля Галича, «Тайны индейских пирамид» Милослава Стингла, «Майя. Исчезнувшая цивилизация: легенды и факты» Майкла Ко, «Историю холодного оружия», несколько энциклопедий по вооружению разных стран и эпох. Было еще несколько книг по искусству живописи и истории собранных в Эрмитаже и Русском музее коллекций, но я знал, что в эти дни Смолин занимался контрабандой поддельных картин. Конечно, он не был искусствоведом и работал с профессионалами, но всегда и во всем перепроверял не только других, но и себя.

Но названия нескольких книг заставили меня все-таки задуматься. Прежде всего, это были «Фольклор в Ветхом завете» и «Золотая ветвь» Джеймса Фрэзера, «Жизнеописания Святых, чтимых Российской Православной Церковью» и репринтное переиздание 1913 года «Святая юность. Рассказы о святых детях и детстве и отрочестве святых». Никакого отношения, по моему мнению, ни к одному из уголовных дел, которыми занимался Смолин, они не имели. Но зачем-то он их все-таки выписал? Смолин никогда ничего не делал просто так.

Я вернулся к молодой библиотекарше.

– Вы можете мне выдать вот эти книги?

– Вы у нас записаны? – она кокетливо улыбнулась и поправила очки.

– Сомневаюсь. Я завсегдатай совсем в других заведениях.

– Мне очень жаль, – она старательно изобразила сожаление. – Но по правилам нашей библиотеки…

– Я не буду забирать их с собой, – перебил я ее. – С вашего позволения, я сяду вон за тем столиком и просмотрю их под вашим непосредственным контролем. Ведь мы должны помогать друг другу, не так ли?

Я снова полез за удостоверением, но она махнула на меня рукой, засмеялась и куда-то убежала. Вернувшись через несколько минут, она двумя руками несла небольшую стопку потрепанных книг.

– Вот, здесь все, что вы хотели. Только не украдите!

– Постараюсь, – хмуро заметил я. – Но предупреждаю, что удержаться от соблазна мне будет очень трудно.

При этом я демонстративно окинул взглядом ее неказистую фигуру, после чего она, зажав рот ладошкой, снова засмеялась и куда-то исчезла. Больше она мне, слава Богу, не мешала.

Просмотрев содержание обеих книг Джеймса Фрэзера, я понял, что в них могло заинтересовать Смолина. Жертвоприношения, пытки и казни животных, ритуальные убийства, в том числе и обряды примирения, во время которых представители враждующих сторон должны были разрубить убитую собаку или ее череп на две части, чтобы принести клятву верности и пройти между останками жертвы.

Меня же заинтересовали описания легенд, приписывающих собаке одну из ключевых ролей в истории сотворения мира. По одной из них, некоторые африканские племена до сих пор верят в то, что именно собака могла подарить человечеству бессмертие, но обрекла его на смерть: «Когда первые люди жили на земле, к ним явилась однажды собака и объявила: «Все люди будут умирать подобно луне, но, в отличие от луны, вы не будете вновь возвращаться к жизни, если не дадите мне выпить молока из вашей тыквенной чаши и пива через вашу соломинку. Если же дадите, то я сделаю так, что, когда человеку придет время умирать, он войдет в реку и на третий день вернется к жизни». Но люди посмеялись над собакой и дали ей пить молоко и пиво из ночного горшка. Собака рассердилась, что ее не попотчевали из той же посуды, из которой люди едят сами, и хотя поборола свое самолюбие и выпила молоко, но, уходя, объявила с гневом: «Все люди будут умирать, одна лишь луна будет возвращаться к жизни».

Я невольно вспомнил, что из-за своей лени иногда кормлю Мурча из грязной миски. Может и он тоже при этом молча проклинает меня на смерть. Наверно, прав был Клопотов, когда говорил, что на том свете нас будут судить животные.

Листая книгу, я вдруг наткнулся на маленькую закладку из половинки блокнотного листка, на котором почерком Смолина было написано: «Проверить архивы за 1824, 1924». А на странице тонким карандашом был аккуратно очерчен один абзац: «У индейцев племени чироки существует, как говорят, предание, что вода некогда разлилась по земле и все люди утонули, кроме одной семьи. Собака предупредила своего хозяина о наступлении бедствия. Чуткое животное ежедневно приходило на речной берег и, не отрывая глаз от воды, жалобно выло. Когда хозяин стал ругать собаку и гнать домой, она заговорила человеческим языком, предостерегая его от опасности. «Ты должен соорудить лодку, – сказала она, – и снести туда все, что желаешь спасти, потому что приближается большой дождь, который затопит страну».

Почему именно это место могло заинтересовать Смолина? И при чем здесь были ритуальные убийства животных? Впрочем, Миша все время интересовался индейцами. Но это никак не объясняло две странные даты в его записке.

Остальные две книги были гораздо меньше объемных трудов Фрэзера, поэтому я рассчитывал расправиться с ними гораздо быстрее. К тому же досконально штудировать биографии всех святых у меня не было ни малейшего желания. Пару минут поразмышляв над названиями книг, я сделал вполне логичный вывод и открыл «Жизнеописания». У этих монографий могла быть только одна общая тема – дети, причисленные церковью к лику святых, поэтому мне требовалось лишь найти в первой книге любое упоминание о каком-нибудь ребенке.

На этот рисунок я наткнулся почти сразу. На небольшой подставке стояло прямоугольное корытце, в котором был укреплен деревянный крест с распятым младенцем. Из исколотого полуобнаженного тельца, покрытого следами от ударов и порезов, тоненько струилась кровь. А рядом с корытом были изображены орудия пыток: клещи с молотком и пара широких ножей. Ни один из них не был похож на лежавший во внутреннем кармане моей куртки закругленный кинжал, но мне все равно почему-то стало страшно. Я понял, что Смолин все-таки нашел то, что хотел. И то, что некоторые раны на теле мальчика были в тех же местах, что и у меня, только подтверждало правильность моей догадки.

Крупными буквами на рисунке было написано «С.М.МЛАДЕН:ГАВРИИЛ». А на соседней странице описывалась история смерти святого мученика младенца Гавриила Белостокского: «Жид Шутко, арендатор Зверков, приласкал к себе дитя, завел в свой дом и увез его в Белый Сток; здесь сбежавшиеся жиды мучили отрока без милосердия. Внеся его в темное место распяли и пустили из боку кровь, потом кололи его разными инструментами, пока не выпустили всей крови, а мертвое тело бросили в поле. По ране в боку и другим признакам очевидно было, что кровь выпущена из отрока изуверством жидовским. Жиды судебно изобличены в преступлении. Дело внесено было в акты Заблудовскаго магистрата. Тело было сперва погребено при Заблудовском храме, через 30 лет открыто и найдено нетленным, после чего перенесено сначала в склеп, а затем поставлено в самом храме. В 1755 году Заблудовский монастырь сгорел, но нетленные мощи уцелели и перенесены в Слуцк, где и ныне почивают открыто, чтимые и православными и католиками. В день Сошествия Святого Духа святые мощи обносят вокруг храма в торжественном крестном ходе, а затем ставят посредине храма для поклонения, причем ясно видны исколотые руки святого мученика, держащие крест».

Во второй книге я тоже нашел рассказ о мучениях младенца Гавриила: «Евреи распяли шестилетнего православного младенца Гавриила. Он был прободен в бок, и из него по каплям выточили кровь. По поверью, ходящему между христианами и подтвержденному к сожалению многократными случаями, некоторые изуверские иудейские секты нуждаются для приготовления опресноков в крови невинных христианских детей. С этой целью заранее намечается жертва, обыкновенно ребенок из бедной семьи. Евреи заманивают его к себе и держа стоя и заткнув ему рот, острыми инструментами колят его так, чтоб из жил его вытекла вся кровь. Потом, обескровленного убивают его и бросают непогребенным».

Неожиданно где-то под сердцем появилась острая щемящая боль. Откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза, я ждал, пока она пройдет, а в голове у меня снова и снова звучал один и тот же вопрос: «Вам девочку не жалко?». Я тогда не ответил, потому что не мог ответить даже самому себе, почему меня порой охватывает нестерпимая жалость. К маленькой девочке моей жены, к этому зверски замученному Гавриилу, к себе, к тем, кого я отправлял в тюрьму, к замерзающим зимой бродячим котам и к бездомным собакам с затравленными глазами. Читая сейчас о муках младенца Гавриила, я вспомнил о старых уголовных делах по факту убийств детей в Красноярске и Волгограде весной 2005 года.

В 2005 году я сам был в Волгограде в командировке и участвовал в операции по розыску убивших двух двенадцатилетних девочек преступников. В середине апреля две пятиклассницы не вернулись после уроков домой. После того, как был объявлен розыск, их обгоревшие трупы были обнаружены на пустыре за зданием районного военкомата. Одной из девочек проломили голову, другая обгорела так, что установить причину смерти было невозможно. По заключению судебно-медицинской экспертизы, детские тела были предварительно исколоты ножами. Я видел эти тела, видел, как их вытаскивали из под обугленных веток сооруженного местной детворой шалаша. Я в те дни практически не покидал штаб при областном ГУВД, но через неделю меня срочно направили в Москву, и в задержании преступников я не участвовал. Мои коллеги взяли трех человек, один из которых был несовершеннолетним, а двое других старше его на десять и двадцать лет соответственно. Меня тогда еще удивила столь ощутимая разница в возрасте убийц, но для того, чтобы внимательно ознакомиться с материалами дела, у меня потом не было ни времени, ни возможности.

Примерно в это же самое время в Красноярске пропали пять мальчиков от десяти до двенадцати лет. Их искали три недели, подняли на ноги весь город, объявили о вознаграждении за любую информацию об их судьбе, для местных уголовников устроили настоящий террор, осуществляя круглосуточное патрулирование улиц и тотальную проверку соблюдения паспортного режима. Нашли детей только накануне Дня Победы. Двое сборщиков металлолома без определенного места жительства обнаружили в глубоком и узком колодце коллектора теплотрассы обгоревшие останки нескольких человек. Первоначально была выдвинута версия о несчастном случае, но экспертиза однозначно показала, что речь идет об умышленном убийстве. У меня не было информации, кололи ли и этих детей перед смертью ножами, может быть просто потому, что очень тяжело дать однозначное заключение по состоянию сожженных, пролежавших двадцать дней в теплом коллекторе трупов. Тогда еще, как я помню, пострадали несколько милиционеров, которых обвинили в недобросовестном исполнении служебных обязанностей. Дело в том, что и сам коллектор, и прилегающий к нему пустырь чуть ли не накануне страшной находки были обследованы с использованием собак патрульным нарядом. Но безрезультатно. Возможно, что убитых в другом месте детей просто перетащили в этот колодец уже после прочесывания территории, да и подозрительно было, что бомжи, которые должны знать подземную систему коммуникаций как никто другой, не наткнулись на трупы раньше, но никто разбираться не стал. Несколько моих коллег получили взыскания, а некоторых даже уволили из органов.

Оба преступления объединяло не только то, что в обоих случаях жертвами становились дети примерно одного возраста, но и то, что они были совершены незадолго до праздника Пейсах – еврейской пасхи. И хотя прокуратора и милиция настаивали на том, что в причинах этих трагедий не следует искать следы национального экстремизма, а виновниками убийств детей могут быть как маньки-педофилы, так и преступники, снимающие порнографические фильмы, по стране поползли слухи о том, что подростки были убиты во время проведения ритуальных обрядов членами иудейской секты.

Я даже думать не хотел о том, что в Санкт-Петербурге может произойти что-либо подобное красноярской трагедии. И меньше всего хотел подозревать в массовом убийстве животных, а может и кое в чем пострашнее, именно евреев. За меня это сделают другие. Я должен был разобраться с фактами. А они свидетельствовали о следующем. В городе кто-то казнил несколько десятков собак. По причинам, о которых я только сейчас начал смутно догадываться, дело под давлением городской власти и прокуратуры, а может даже и ведомства посерьезнее, благополучно закрыли. После того, как следователь, то есть я, по собственной инициативе продолжил расследование и вышел на подозреваемых, его, то есть меня, попытались убить. Саму процедуру попытки убийства и нанесенные мне раны с некоторой натяжкой можно было расценить как часть некоего иудейского ритуала, о чем свидетельствовала история младенца Гавриила, но это уже были домыслы. К тому же сейчас был не апрель, а середина октября. Впрочем, несмотря на то, что до Пейсах оставалось еще полгода, а до праздника Пурим, во время которого тоже могли совершаться кровавые жертвоприношения, – четыре месяца, приближался еврейский Новый год.

Далее. Несмотря на то, что свидетелей происшедшему в лесу под Ольгино не было, преступники были прекрасно осведомлены о том, что там случилось. Более того, каким-то образом им стало известно практически все обо мне и о моей семье. Они продолжали угрожать мне, дав понять, что не остановятся ни перед убийством дочери моей бывшей жены, ни перед убийством моего кота. Ведь если бы Клопотов не догадался забрать Мурча к себе, распяли бы его, а не бездомную кошку. Наверняка они добивались того, чтобы я оставил это дело в покое. Забыл о десятках изувеченных, полуразложившихся звериных трупов, забыл о Сосновской и исчезновении ее сестры, забыл о том, что в Санкт-Петербурге живут люди, способные не задумываясь пустить кровь как животному так и человеку.

В качестве трофея мне достался ритуальный кинжал, но я был далек от иллюзии расценивать его как важное вещественное доказательство. И Смолин погиб не из-за ножа. Что такое нож? Так, игрушка, кусок железа. Смолин погиб после того, как стал прощупывать связь между ритуальными убийствами животных и ритуальными убийствами детей. А меня этим ножом уводят в сторону, пытаясь заставить поверить, что он представляет собой уникальную ценность.

Я еще раз внимательно перечитал историю Гавриила Белостокского и неожиданно споткнулся взглядом на одном абзаце: «В 1690 г. семью постигло величайшее горе: 11 апреля, когда мать шестилетнего Гавриила понесла мужу обед в поле, в дом забрался иудей – арендатор. Он приласкал дитя и тайно увез его в Белый Сток, где младенца предали мучению. Иудеи посадили младенца Гавриила в подвал, где при помощи острых орудий проткнули ему бок для выпускания крови. После чего младенец мученик был распят на кресте, установленном в корыте и исколот острыми орудиями для выпускания остатков крови. На девятый день ребенок скончался, иудеи тайно вывезли его бездыханное тело в поле и бросили у опушки леса, вблизи села Зверки. Приближался праздник святой Пасхи. К телу прибегали голодные собаки, над ним кружились хищные птицы, но собаки не только не растерзали его, но охраняли даже от птиц. На доносившийся лай сошлись жители и обнаружили жертву иудейского изуверства».

Почему-то на это упоминание о собаках я не обратил внимание раньше. Их странное поведение было абсолютно идентично поведению спасшего меня зеленоглазого пса и его одичавшей стаи. По моей спине поползли мурашки. Господи, да что же творится в этом городе?!

Возвращая молодой библиотекарше книги, я спросил:

– Вы случайно не помните, этот читатель не интересовался подшивками старых газет или другими материалами за 1824-й и за 1924-й год?

– Нет, – она удивленно пожала плечами. – У нас тысячи читателей, и я не могу помнить каждого.

А когда я уже попрощался и направился к выходу из читального зала, она вдруг окликнула меня.

– А вас интересуют наводнения?

– Что? – я обернулся. – При чем здесь наводнения?

– Неужели вы не знаете? – она радостно улыбалась, довольная тем, что может продемонстрировать свою эрудированность. – В 1824 и 1924 году случились самые страшные за всю историю Санкт-Петербурга наводнения!

– Что за чушь ты несешь, подполковник?! Какие дети?

В этот раз, как и все присутствовавшие на сегодняшнем совещании, я был в форме. За длинным приставным столом в кабинете у шефа собралось человек тридцать руководителей подразделений и отделов, одни из которых равнодушно чертили геометрические узоры у себя в блокнотах, другие делали вид, что их сейчас интересуют гораздо более важные дела, чем орущий на их коллегу руководитель, а третьи, откровенно ухмыляясь, злорадно наблюдали за тем, как шеф на меня орет. Меня действительно многие не любят.

– В 2008 году в Санкт-Петербурге и области пропало полсотни детей. У меня есть основания думать, что некоторые из этих эпизодов могут быть связаны с делом о ритуальном убийстве животных.

– Каким делом?! Может, ты сможешь назвать хоть кого-нибудь из здесь присутствующих, кого интересуют дохлые зверьки? Тебе заняться больше нечем?

Я никогда до этого не видел шефа таким взбешенным. Впервые за все годы нашего знакомства его глаза сверкали не гневом, не раздражением, а необъяснимой яростью. Как будто не я несколько лет назад спасал ему жизнь. Как будто не его я считал одним из самых близких своих друзей. Как правило, нас губит то, что мы ошибаемся в людях. В том числе, и в самих себе.

– Я готов предоставить развернутую аналитическую справку по всем находившимся в производстве делам по аналогичным случаям, начиная с 2006 года. На сегодняшний день только по нашему управлению не закрыто около тридцати дел. В основном это находящиеся в розыске пропавшие подростки в возрасте от десяти до четырнадцати лет. И больше половины из них исчезло в районе примыкающих к Санкт-Петербургу лесных массивов.

Шеф молчал, очевидно, наконец, поняв, что его неприкрытое неудовольствие моим несанкционированным выступлением может вызвать у присутствующих никому не нужные вопросы. Он только скользил по мне ненавидящим взглядом, от которого меня бросало в дрожь.

– Я вкратце остановлюсь на наиболее примечательных случаях. Несколько дней назад среди бела дня на аллее Поликарпова пропала четырнадцатилетняя школьница. А незадолго до этого в Красном Селе и в Оржицах исчезли два мальчика, девяти и одиннадцати лет. Поиски продолжаются до сих пор. В июне этого года практически одновременно пропали несколько детей в Кингисеппском, Кировском и Гатчинском районах. Как правило, это были дети из благополучных семей, никогда раньше до этого не уходившие из дома, не имевшие ни подозрительных знакомых, ни каких-либо проблем во взаимоотношениях с родителями или друзьями. Я думаю, что присутствующий здесь представитель Приморского района не даст мне соврать, что и у них до сих пор не нашли пропавших летом этого года мальчиков.

Пожилой полковник недовольно покосился на меня, словно именно я был виновен в том, что следствие в этих случаях оказалось бессильно, и демонстративно отвернулся.

– Большого ума не надо, чтобы цитировать мне перечень нераскрытых дел, – шеф с таким остервенением вертел в руках мобильный телефон, что, казалось, еще чуть-чуть, и он запустит им в меня.

– Я хочу инициировать создание отдельной оперативной группы, в задачу которой входило бы централизованное расследование всех нераскрытых до сих пор случаев похищения или исчезновения детей в Ленинградской области, – перебил я его, так как заметил, что большинство из присутствующих уже с нескрываемым интересом следят за нашей перепалкой. – Или вы думаете, что нашу работу и впредь будут делать колдуны? Как это было в Тосно?

В начале февраля этого года в небольшом городке Тосно в пятидесяти километрах от Санкт-Петербурга ушли из дома и не вернулись двое ребят семи и восьми лет. Была проведена беспрецедентная операция по прочесыванию окрестных лесов с привлечением личного состава двух воинских частей, водолазы, вскрыв лед, исследовали дно реки, а усиленные наряды милиции сутками патрулировали практически все станции на Октябрьской железной дороге. Поиски продолжались три месяца, и только в мае труп одного из мальчиков нашли в реке. Нашли после того, как следствие привлекло к поиску детей экстрасенсов. Я был далек от того, чтобы огульно обвинять их всех в шарлатанстве. Тем более, что один из них, участник очередного сезона телевизионного шоу «Битва экстрасенсов», оказался настолько прозорлив, что, возможно, именно благодаря ему и удалось установить истину. Остальные же уверяли, что детей спрятали в яме в Лисинском заказнике, что они попали в трясину Глебовского болота, что какая-то женщина увезла их в электричке, что их заперли в «нехорошей» квартире недалеко от дома, что их закопали на заброшенном церковном кладбище. Ни одно из этих «откровений» не подтвердилось. По подозрению в похищении в Санкт-Петербурге задержали ранее судимого педофила, который в это время тесно общался с двумя первоклассниками, но, как впоследствии оказалось, это были совсем другие мальчики.

– Ты бы лучше занимался своими непосредственными обязанностями, Мальцев! У твоего отдела одни из самых отвратительных показателей раскрываемости по управлению.

– Другими словами, ты отказываешь мне?

Я почувствовал, какая зловещая тишина вдруг повисла в кабинете. Впервые я обратился к шефу на «ты» при посторонних. Он смотрел на меня поверх очков отчужденно и грустно. Наверно, именно таким взглядом он прощался с лежавшим в своем дешевом гробу Смолиным.

– Сядь, Мальцев! Не отнимай у нас время. К твоему сведению, здесь присутствуют люди, которые, в отличие от тебя, вынуждены заниматься делом.

Я опустился на стул и встретился взглядом с сочувственно подмигнувшим мне Колосовым. После того случая, когда спецтрансовцы привезли меня в его в отделение, мы с ним встретились и за бутылкой виски обсудили это недоразумение. Он божился, что лично накажет виновных, но я не верил его клятвам. На его месте я бы тоже сделал все, чтобы замять скандал и «отмазать» подчиненных. Судя по тому, что допрашивавший меня тогда блондин, с которым я потом пару раз встретился в управлении, вел себя уверенно и в обоих случаях здоровался со мной с приветливой, доброжелательной улыбкой, Колосов поступил именно так. По крайне мере, ни шеф, ни Жданович своих обещаний не сдержали, так что прыщавый убийца бездомных кошек до сих пор ходил безнаказанным.

Я плохо помню, о чем еще говорили на том совещании. По-моему, именно тогда представили кого-то, кто должен был занять место Смолина. К тому времени меня уже перестали интересовать такие подробности. Не хочу сказать, что я на самом деле что-то предчувствовал (куда мне было до экстрасенсов с телевидения!), но с некоторых пор где-то глубоко у меня внутри поселился необъяснимый, безотчетный страх. Неизвестно отчего, но я боялся наступления каждого нового дня, как будто чувствовал, что каждый из них на двадцать четыре часа приближает меня к смерти. Ничего я на самом деле не знал. Ни тогда, ни сейчас.

Совещание закончилось минут через сорок. Я не стал вставать, когда все задвигали стульями и направились к выходу, потому что прекрасно понимал, что наш разговор с шефом еще не закончен. Когда все вышли, я подошел к его столу и положил рядом с телефоном кожаный футляр.

– Я хочу отдать тебе эту вещь.

Он даже не стал брать кинжал в руки. Только смотрел на меня, закурив, долго и задумчиво, как будто видел впервые, после чего, раздавив сигарету своими крепкими пальцами в бронзовый пепельнице, снял очки и тихо спросил:

– Что это?

– Этим ножом пытались меня убить.

– Ты мог отдать его раньше.

– Да, они мне тоже так сказали. Тогда я еще не знал, что если не отдам его, то в наказание заберут жизнь человека. Жизнь ребенка.

– Этого не может быть.

– Они угрожали, что причинят зло дочери моей бывшей жены.

– Этого не может быть! – он повысил голос.

– Я бы на твоем месте не стал раздавать гарантии, за которые ты не в силах ответить.

С тяжелым вздохом он прикрыл ладонью глаза.

– Ты что-нибудь слышал о мучениях святого Гавриила Белостокского?

– Конечно, нет, – ответил он, не убирая от головы руки. – Зато я достаточно насмотрелся на мучения Александра Петербургского. С какой стати ты вдруг затеял весь этот цирк с пропавшими детьми?

– А что мне остается делать? Застрелиться, уволиться, перевестись на Камчатку? Или бороться, чтобы спасти свою дочь? – сгоряча я даже не заметил, как оговорился. Надеюсь, Бог когда-нибудь мне это простит.

– Ты действительно думаешь, что этим спасешь ее жизнь? – он посмотрел на меня с искренним удивлением. – О какой борьбе ты говоришь, родной? И кому? Если ты действительно веришь в свои мифы, хватай ее и увози к чертовой матери!

– Ты меня отпустишь?

Он долго смотрел на меня, прежде чем произнес одно-единственное слово:

– Смешно.

Мне было не смешно. Мне было страшно.

– Может, ты вернешь мне, наконец, табельное оружие?

Какое-то время он задумчиво изучал меня, после чего открыл сейф, но достал не пистолет, а прозрачную папку с какими-то документами.

– На! – он протянул папку мне. – Полюбопытствуй. На тебя поступил рапорт по факту избиения офицера милиции. Не хотел говорить при всех, но сейчас скажу. Ты временно отстранен, по крайней мере до тех пор, пока не закончится служебное расследование. Текущие дела передай своему заместителю.

Новость была неприятной, но я ждал, что произойдет нечто в этом роде. Ловко они меня прижали с этим лейтенантом.

– Он был чересчур болтлив.

– А ты?! – шеф неожиданно ударил ладонью по столу, и из подпрыгнувшей пепельницы разлетелись окурки. – Ты не болтаешь? Думаешь, я не знаю, в какой луже ты полощешь свой член?

Я догадывался, что рано или поздно о моем тесном общении с тележурналисткой Татьяной Волович станет известно. Возможно, Татьяна проболталась, когда согласовывала в правительстве репортаж о событиях на станции метро «Горьковская», о том, от кого именно она получила необходимую информацию. Впрочем, о моих встречах с ней знали и другие люди. Те, которые угрожали мне. Те, которые в качестве последнего предупреждения пригвоздили мертвую кошку к двери моей квартиры. Те, кто как никто другой были заинтересованы в том, чтобы меня отстранили от следствия.

– Ты ведь мог не давать хода этому рапорту?

– А я и не давал, – шеф, не решаясь посмотреть мне в глаза, делал вид, что ищет зажигалку.

– Так что изменилось?

– Ты, – он наконец-то поднял голову. Ни вины, ни сожаления в его взгляде не было. – Ты изменился. Ты ведешь себя неадекватно обстоятельствам, твои поступки непонятны и непредсказуемы. Ты представляешь угрозу не только для тех, кто доверяет тебе, но и для себя самого. Ты растрачиваешь себя напрасно.

– Ты говоришь так же как твой отец.

– Что ты знаешь о моем отце?! – он вдруг поморщился как от зубной боли. – И какое у тебя есть право судить его?

Внезапно я понял, что мне жаль своего шефа. Не потому что он был стар (ему уже давно было за пятьдесят) и не потому, что последствия перенесенной им полгода назад серьезной операции все еще давали себя знать. Мне было больно и неприятно видеть, как этот человек сам себя загоняет в тупик, из которого дорогу обратно уже не найти. Мне было страшно задать ему вертевшиеся у меня на языке вопросы, потому что я боялся, что услышу именно те ответы, которые жду. И я не мог даже представить, что будет со мной, когда я услышу эти ответы.

– Хорошо. Я сделаю так как ты скажешь. В конце концов, свет что ли клином сошелся на этих детях? Извини, я сегодня вел себя как последний дурак.

Он смотрел на меня недоверчиво, как будто подозревал, что я паясничаю.

– Ты всерьез думаешь, что тебя отстраняют из-за того бреда, который ты нес на сегодняшнем совещании?

– Ты же сам сказал, что за драку, – я сделал вид, что не понял его, хотя был на сто процентов уверен в том, что если бы я не поднял сегодня тему пропавших детей, то никогда в жизни не узнал бы об этом злосчастном рапорте. – Что мне теперь делать?

– Возьми неделю за свой счет или напиши заявление на несколько дней отгулов. Я подпишу. Тебе лучше сейчас не появляться в управлении. Я переговорю кое с кем, возможно удастся спустить все на тормозах. А тебе надо меньше пить, чтобы не размахивать потом кулаками перед коллегами.

– Я уже давно не пью.

– Давно – это сколько? Со вчерашнего вечера? Ладно, Саша, иди. И помни, что в твоих интересах не гадить там где живешь и там где работаешь. Люди могут обидеться.

Покидая кабинет, я обратил внимание, что шеф вместе с документами положил в сейф и кожаный футляр с кинжалом. Он даже не вытащил его, чтобы рассмотреть, как будто прекрасно знал, что именно находится внутри. А может, ему было сейчас не до этого.

Я не сразу решился позвонить своей бывшей жене. Мы практически не общались все эти годы, о чем, по-видимому, никто из нас не жалел. Первое время после того, как она ушла, я, конечно, испытывал странную смесь из чувств вроде ненависти, досады и сожаления, но это продолжалось не более нескольких месяцев. До тех самых пор, пока доброжелатели не сообщили мне, что моя бывшая родила девочку. Через семь месяцев после того, как стала жить с другим. Наверно, именно тогда в моей душе поселился странный, взращенный на ненависти и вскормленный отчаянием зверек, который до сих пор продолжал пожирать меня изнутри. Наверно, именно тогда я начал бесконечную, бессмысленную войну против него, безуспешно пытаясь утопить его внутри себя. Думал ли я когда-нибудь, что это моя дочь? Я бы обманывал себя, если бы утверждал, что это не так. Но я не мог врать себе и в том, что для меня было гораздо удобнее думать, что эта девочка действительно мне чужая, иначе бы мне оставался только один путь – в преисподнюю.

Все эти годы я убеждал себя, что не хочу, не должен ее видеть, не имею права появиться перед незнакомым ребенком и с глупой улыбкой протянуть ему руки. Но обстоятельства сложились так, что решение приняли за меня. Я столько раз видел мертвых изувеченных детей, что прекрасно понимал, что лишить жизни шестилетнюю девочку так же просто, как свернуть шею щенку. И уже не будет иметь никакого значения чьей дочерью она была.

Я медленно набрал номер.

– Да, – раздался голос, который когда-то меня волновал.

– Здравствуй, – я сразу пожалел, что не выпил грамм двести перед тем как сделать этот звонок. – Это я.

Она не стала делать вид, что не узнала меня, не стала иронизировать по поводу того, что мы не общались почти семь лет, и тем самым лучше всего дала понять, что какие-либо чувства по отношению ко мне у нее отсутствуют.

– Здравствуй, Мальцев. Твой голос почти не изменился.

– Я…Ты можешь говорить?

– Ты меня удивляешь! – я понял, что она усмехнулась. – С каких это пор ты научился интересоваться тем, что чувствует собеседник? Или в милиции стали преподавать уроки вежливости? А, может быть, ты наконец-то поумнел и стал заниматься настоящим делом?

– Нет, я по-прежнему служу в милиции. Начальник отдела в Главном управлении внутренних дел. Подполковник.

– Ты смотри! Это сколько же звездочек ты без меня заработал?

– Немного. По две дырочки на каждом плече плюс две дырки пониже. Под ребрами и в левом предплечье.

– Но ведь живой же? – она вздохнула. – Ладно, Мальцев, мне тебя жалеть некогда. Тебе деньги нужны?

– Вряд ли я когда-нибудь возьму твои деньги, – начал я, но тут же мысленно осадил себя. Я не добьюсь результата, если начну с ней ругаться. – Мне нужно встретиться с тобой по важному делу. И чем быстрее тем лучше.

– Не испытывай мое терпение. У меня нет ни малейшего желания ни встречаться с тобой, ни даже разговаривать. Если хочешь что-то сказать, говори прямо сейчас. Другого шанса у тебя не будет.

– Вам с девочкой надо уехать из города. На время.

– Что?! – сказать, что ее голос был полон презрительного удивления, значило ничего не сказать. – Ты пьян?

– Я не могу тебе всего говорить, но будет лучше, если вы уедете. Девочке угрожает опасность, поэтому…

– Единственная опасность для моего ребенка в этом городе живет в нашей бывшей квартире!

Я благоразумно решил не уточнять, что эта квартира никогда не была нашей общей собственностью.

– Никогда! – голос ее дрожал от гнева. – Слышишь? Никогда не смей что-либо говорить или даже думать о моей дочери! В этом мире для тебя не существует ни меня, ни моей семьи!

– Она ведь могла быть и моей дочерью.

– Что? – она настолько не верила в то, что когда-нибудь я смогу произнести такую фразу, что даже не возмутилась.

– Ты родила ее через семь месяцев после того как ушла от меня. Абсолютно нормальным, доношенным ребенком. Другими словами, последние два месяца, которые ты жила со мной, ты уже ходила беременной.

– Мальцев! – она засмеялась. – Ты смешной! С чего ты решил, что эти два месяца я спала только с тобой?

Я не знал, что мужчина должен ответить на такой вопрос. И поэтому промолчал.

– Послушай, Мальцев, – она говорила со мной как с ребенком. – Я, конечно, понимаю, что вы там у себя в вашей милиции уже допились до чертиков, но при чем здесь моя дочь? Или ты пытаешься придумать хоть какой-нибудь повод, пусть даже самый бредовый и нелепый, чтобы заявить свое эфемерное право на отцовство?

Возможно, она в чем-то была права.

– Можешь не беспокоиться. Оля не твоя дочь. И я тебя предупреждаю, что если с ней по твоей вине что-нибудь случится, мы сделаем все, чтобы уничтожить тебя. Ты не заметишь, как вылетишь со своей дебильной работы и окажешься на помойке. У моего мужа большие возможности. К счастью, он настоящий мужчина, а не половая тряпка, как ты.

– Ты всегда была необыкновенно нежной в проявлении своих чувств. Ты можешь хотя бы не выпускать ее из дома?

– Я так и собиралась сделать после того как поговорила с тобой. Я не могу допустить, чтобы мою дочь под подъездом караулил алкоголик. Прощай, Мальцев! Я была бы счастлива не слышать тебя еще как минимум лет десять.

Она положила трубку, а я еще долго сидел рядом с телефоном, пытаясь вспомнить, где несколько лет назад работал мужчина, который отбил у меня мою жену. Впрочем, я наверно себе льстил. У таких мужчин как я женщин не отбивают. От таких мужчин женщины уходят сами.

Сейчас Зароков Олег Витальевич работал в руководстве одного из крупных отечественных холдингов, хозяйственная деятельность которого была неразрывно связана с военно-промышленным комплексом и экспортом оружия. Жена вовремя сделала на него ставку и, судя по всему, не прогадала. У них был великолепный особняк на Ладоге, огромная квартира на Невском, два дорогих автомобиля и, к тому же, предоставленный в полное пользование служебный автомобиль с персональным водителем. Именно на этой машине Ольгу Зарокову, возрастом шести с половиной лет, в сопровождении няни ежедневно отвозили в элитную частную гимназию, где детей младшего возраста готовили к школе. Я без лишних усилий досконально изучил их маршрут, прекрасно понимая, что так же легко, как это получилось у меня, проследить за ними мог кто угодно. Это был обычный джип «Тойота», не бронированный, с обычными, не пуленепробиваемыми стеклами. Водитель по пути в гимназию иногда останавливался на перекрестке у Гостиного двора возле табачного киоска, оставляя при этом открытую дверь, и любой желающий мог за эти минуты спокойно сесть за руль и угнать машину. Когда я наблюдал за ними, когда разглядывал через стекло маленькую фигурку с большими бантами, то невольно думал о том, что этим желающим вполне могу быть я. Возможно, я так когда-нибудь и сделаю. Если только меня не опередят. И если только я наконец-то научусь водить машину.

Из задумчивости меня вывел резкий звук телефонного звонка.

– Да.

– Знаешь что, Саша! – голос Клопотова звенел от злости. – Или ты немедленно забираешь своего кота, или я выбрасываю его в форточку!

– Тихо, тихо! Спокойно! Давай без самосуда. Он что, насрал на твою подушку? Поверь, он может делать гораздо более ужасные вещи.

– Он напал на Тему.

Артем, шестнадцатилетний сын Клопотова, был спокойным, начитанным подростком, который вполне мог бы сойти за «ботаника», если бы не его увлечение восточными единоборствами. Несмотря на то, что я прекрасно знал как можно без особых усилий провести запрещенный болевой прием, я все равно не решился бы померяться с ним силами.

– Глупости, – у моего кота был ужасный характер, но даже я, знавший его как облупленного, не мог поверить в то, что он может ни с того ни с сего наброситься на человека. – Мурч на такое не способен.

– Приезжай и посмотри на моего сына! У него все лицо расцарапано. Короче, Саша! Чтобы до конца дня этой твари и духу не было в моем доме!

– Лады, – согласился я, но Клопотов, не дослушав, уже бросил трубку.

Привозить Мурча в нашу квартиру я не хотел. У меня было множество дел, которые я должен был успеть сделать за эти несколько дней моего вынужденного отпуска, поэтому домой я возвращался затемно. И у меня не было ни малейшего желания увидеть однажды своего кота распятым на входной двери. Оставался только один человек, которого я мог попросить о помощи, и я набрал телефонный номер Татьяны.

– Привет! Ты дома?

– Догадайся с трех раз, если я ответила.

– Просто ты вчера говорила, что сегодня пойдешь на митинг.

– Посмотри на часы, Саша! – она вздохнула. – Сейчас девять часов утра, а митинг начинается в четырнадцать. Или ты хочешь, чтобы я несколько часов мокла на площади?

Насколько я знал, на Дворцовой площади сегодня должен был состояться общегородской митинг защитников животных, инициируемый представителями оппозиционной коалиции «Другая Россия». По оперативной информации, число участников должно было быть не меньше пяти тысяч человек, большинство из которых могли быть настроены весьма агрессивно. События на станции метро «Горьковская», последующие стычки между сторонниками тотального уничтожения всех бродячих животных в городе и их противниками, организованные нападения студентов на приюты для домашних животных и ветеринарные лечебницы накалили страсти настолько, что кое-кто у нас в управлении вполне обоснованно опасался открытых столкновений между митингующими и теми, кто собирался помешать проведению этого митинга. Городские власти отмалчивались, но я знал, что существует распоряжение, в соответствии с которым прилегающие к Дворцовой площади кварталы должны были быть оцеплены усиленными нарядами милиции. Эрмитаж, несмотря на то, что пришлось отменить около тридцати экскурсий для групп иностранных туристов, закрыли для проведения «срочного» ремонта. Как обычно, Татьяна обо всем этом узнала от меня, но в этот раз я старался преподнести информацию дозировано, причем намеренно ее слегка исказил. Дело было не в том, что я не доверял Татьяне. Просто я хотел проверить, где выплывет моя дезинформация, а в том, что рано или поздно это случится, и я об этом непременно узнаю, я нисколько не сомневался.

– Таня! Мне на несколько дней нужно пристроить кота. Я подумал, что ты могла бы…

– Мальцев! Ты хочешь устроить из моей квартиры зоопарк? Тогда тоже переезжай. У меня как раз есть вакансия на место обезьяны.

– Смешно.

– А мне не смешно! Сначала ты подсовываешь мне бродячую собаку, потом и сам проникаешь в мой дом, а теперь еще тащишь в него и свою кошку. Может, тебе сразу отдать документы на квартиру?

– Зачем ты так. Мне действительно нужна твоя помощь.

В это время в телефонной трубке раздались такие звуки, что я почувствовал, как руки от локтей до плеч мгновенно покрылись мурашками. Пронзительное завывание, на верхней своей ноте перешедшее в визг, прозвучало так неожиданно и громко, что я невольно отшатнулся от телефонной трубки.

– Что там у тебя происходит?

– «Что»? – с издевкой переспросила она. – Это твой зверь с ума сходит. Еще в пять утра, опрокинув цветок на тумбочке, забрался на подоконник и все это время воет на улицу.

– Подожди, – я лихорадочно соображал. – На какой подоконник? В спальне?

– Саша, – она уже была на грани того, чтобы разозлиться. – Где ты видел в моей спальне цветы? Если ты там вообще хоть что-нибудь замечаешь.

– В кухне? У тебя ведь окно на кухне, кажется, выходит на Неву?

– При чем здесь это?

Если бы я знал. Если бы я действительно знал тогда, чем все это кончится, то все бы сейчас могло быть совсем по-другому. А тогда я думал только о том, что любая попытка заявить вслух о своих смутных предчувствиях неизбежно приведет меня в психиатрическую лечебницу.

– Ты, кажется, когда-то говорила, что у тебя есть родственники в Минске?

– Не в Минске, а в Витебске. Ты хочешь отправить своих животных в Витебск?

– Да мне плевать на животных! Послушай, это может показаться смешным, но я хочу, чтобы ты уехала к своим родственникам. Ненадолго, может быть на неделю-другую. Я сам тебе позвоню, когда можно будет вернуться.

– Мальцев, ты в своем уме? Или чересчур много выпил с утра? – уже второй раз за последние полчаса меня безосновательно обвиняли в пьянстве. На какой-то миг мне показалось, что эти две абсолютно разные женщины, одна из которых когда-то жила со мной, а с другой я пытался начать новую жизнь теперь, похожи друг на друга как две капли воды. – Я никуда не поеду. И если я когда-нибудь все-таки захочу увидеть кого-нибудь из своих дядюшек или тетушек, то ты будешь последним, у кого я попрошу совета, делать мне это или нет.

Я прекрасно понимал, что ни один человек в этом городе не поверит в реальность кошмаров, мучивших меня последние дни. Растерзанные животные, изувеченные дети, предупреждающие о наводнениях собаки для нашей, обыденной жизни были не более чем фантомами, зловещими мифами современного мегаполиса.

– Я могу привезти кота?

– Делай, что хочешь, – ответила она и отключилась.

Мурч мог испортить все мои планы. На сегодня у меня была назначена встреча в Отделении Пенсионного фонда, после чего я собирался подъехать на Дворцовую площадь, чтобы понаблюдать за действиями своих коллег. Пенсионный фонд интересовал меня по двум причинам. Во-первых, Сосновская утверждала, что в июне этого года то ли она, то ли ее сестра, за которую она себя выдавала, переоформляла пенсию. Мне было интересно взглянуть на эти документы, а также на то, чья подпись на них стояла. Я не исключал, что уже в июне Рудковской могло не быть в живых. И во-вторых, в пенсионных архивах я хотел найти сведения о сотрудниках производственно-коммерческой фирмы «Возрождение», руководство которой много лет назад намеревалось экспортировать мертвых собак в Северную Корею. Почему-то мне казалось, что в этих списках я могу найти фамилию Олега Витальевича Зарокова.

Никогда я так жестоко не ошибался. И фамилия, увидев которую, я не поверил своим глазам, была совсем другой. Пока я добирался через весь город к Клопотовым, у меня было время подумать и о том, что произошло со мной за последний месяц, и о том, что со мной может произойти, если я сейчас ошибусь с дальнейшей линией своего поведения. Вокруг меня лгали все, и я тоже должен был лгать. Впрочем, мне это было не в первой.

Дверь мне открыла Марина.

– Привет! – я с беззаботным видом прошел вслед за ней в квартиру. – А Андрея нет?

– Он ушел, – она зябко повела плечами, взяла у меня куртку, чтобы стряхнуть с нее дождевые капли, после чего повесила ее на крючок. – Уехал в центр. Сказал, что сегодня у них важное мероприятие.

– Случайно, не на Дворцовую площадь?

– Не знаю. Есть будешь?

– Честно говоря, не отказался бы. Но мне сейчас некогда. А где мой зверь?

Она молча махнула рукой и провела меня на кухню. Последний раз я, кажется, был на этой кухне недели три назад, когда мы с Андреем прекрасно провели время за двумя бутылками водки. Даже та книга, «История знаменитых животных», до сих пор лежала раскрытой в углу стоявшего сбоку от кухонного гарнитура маленького дивана.

Мурч сидел на холодильнике, поджав под себя лапы и напоминая огромную рыжую меховую шапку с вытаращенными глазами. В этих глазах был если не страх, то недвусмысленное ожидание чего-то ужасного. Даже мое появление поначалу не вызвало у него ни малейшей реакции. Он настороженно смотрел на меня и Марину, словно подозревая нас в заговоре против его драгоценной царственной особы. Только через пару минут, сообразив, что перед ним стоит его хозяин, он приподнялся на лапах, зевнул во всю ширь своей хищной пасти, и выгнул спину. Своими размерами он напоминал небольшую собаку.

– Что тут у вас случилось? Он действительно набросился на Артема?

– Набросился? Пожалуй, это чересчур громко сказано. Твой принц не захотел уходить с дивана, когда Тема сел смотреть телевизор. У них произошла небольшая потасовка по поводу территориального вопроса.

– Он привык, что мы смотрим телевизор вместе. Он его сильно поцарапал?

– Пустяки. В этом доме у каждого все уже настолько исцарапано внутри, что обращать внимание на пару ссадин от кошачьих когтей нет никакого смысла.

Она стояла у окна, задумчивая, печальная и, черт возьми, где-то в глубине моей черной души все-таки желанная. Я подумал, что и ей могли всю жизнь лгать. Или лгала она.

– Ладно, нам пора. Где сумка, в которой его привез Андрей?

– Сейчас принесу.

Она ушла в комнату, а я какое-то время внимательно изучал Мурча, раздумывая о том, каким же образом мне придется запихивать его в сумку. Определенно, я рисковал получить от этого монстра гораздо большее число царапин чем сын Клопотовых. Тем более, что у меня не было черного пояса по каратэ.

Мурч демонстративно игнорировал меня, и я взял с дивана лежавшую кверху обложкой раскрытую книгу. Излома на бумаге не было, так что читали ее, по всей видимости, совсем недавно. Раскрыта она была на главе «Дело коричневой собаки», и на странице под названием главы находилась фотография небольшого памятника какому-то псу. Пока Марина искала дорожную сумку, я присел у стола и от нечего делать пролистал несколько страниц. Потом стал читать внимательнее. Второй абзац вызвал у меня легкую тревогу.

«История безымянного коричневого терьера в самом начале 20-го века получила такую широкую огласку, что стала причиной громкого политического скандала, неутихающих на протяжении десятилетий дискуссий и даже вооруженных столкновений, едва не спровоцировавших гражданскую войну в Великобритании».

Дальше шло описание истории жизни и смерти подвергнутого вивисекции беспородного пса, который вошел в историю под именем Коричневой собаки. В 1903 году в Лондонском Университетском колледже над истерзанной препарированной собакой ставили опыты по выделению секретина. В результате громкого скандала дело дошло до судебных разбирательств и парламентских слушаний, массовых манифестаций в центре Лондона и вооруженных столкновений полиции с беснующейся толпой. Английская общественность была расколота на два враждующих лагеря, представители одного из которых требовали официально запретить вивисекцию подопытных животных, а другие, так называемые антидоггеры, среди которых было немало студентов, вооруженных дубинками или кастетами, устраивали многотысячные демонстрации, ввязываясь в драки с оппонентами и полицией. Заканчивалась глава пессимистичным выводом автора, с которым я был готов согласиться на все сто процентов: «По всей видимости, человечество еще находится на одной из самых нижних ступеней своего развития, если до сих пор не научилось контролировать испокон веков существующее где-то в глубинах подсознания первобытное зло, выражающееся в инстинктивном стремлении уничтожения себе подобных, будь то человек или животное. Ведь животное подобно человеку, прежде всего по духу и осознанию себя в окружающем мире, хоть и создано далеко не по его подобию. И если оно не в силах выразить свою боль и отчаяние с помощью речи, это еще не значит, что оно обязано пожертвовать своим правом на свободу существования только потому, что так захотел представитель другого биологического вида».

Что же меня могло насторожить в этой истории? Может быть то, что спустя почти сотню лет в Санкт-Петербурге назревал аналогичный политический скандал, спровоцированный конфликтом, разгоревшимся на почве противоположных взглядов на отношения между человеком и животным? И кому был нужен этот скандал? Случайно или намеренно произошло так, что основным противником позиции власти в этом вопросе выступила «Другая Россия»? Случайно или намеренно на протяжении нескольких недель с экранов телевизора и на страницах газет власти пугали миллионы людей агрессивным поведением бродячих собак, угрозой эпидемии бешенства и отсутствием необходимых медикаментов для ее предупреждения? По крайней мере, я знал, что ряд операций с участием правоохранительных органов, в том числе и на станции метро «Горьковская», были спланированы заранее. Точно так же, как могло быть спланировано и проведение сегодняшнего митинга на Дворцовой площади. У меня не было об этом достоверной информации, так как я уже несколько дней не появлялся в управлении, но по намекам некоторых своих коллег, которые то ли не могли, то ли не хотели говорить со мной до конца откровенно, я понимал, что и сегодня все должно произойти по заранее написанному кем-то сценарию.

Я снова посмотрел на книгу. Потом мысленно попытался построить логическую цепочку между содержавшейся в ней информацией, Клопотовым, Ждановичем и происходившими в городе событиями. И мне стало страшно.

– Марина! – крикнул я в открытую дверь кухни. – Ты точно уверена, что Андрей сейчас не в центре?

– Он передо мной не отчитывается, – ответила она, входя в кухню с большой спортивной сумкой в руках. – С утра его вызвали в Смольный, а куда он поехал потом, мне неизвестно. Последнее время он почти не бывает дома.

– Ты из-за этого злишься?

– С чего ты взял, что я злюсь? – взгляд, которым она посмотрела на меня, был взглядом чужого человека. – Может, все-таки поешь? Я бы тебе составила компанию. По-моему, у нас что-то еще осталось в баре.

– Нет, спасибо. Мне действительно пора.

На удивление, Мурч залез в сумку без особого сопротивления. Как будто он и сам хотел побыстрее покинуть эту квартиру. Все время, пока я нес его по улице, он сидел тихо, не подавая ни малейших признаков жизни. И только в такси, которое я поймал на ближайшем перекрестке выходившей на проспект улицы, он зашевелился и несколько раз издал звук, напоминающий одновременно мартовский ор озабоченного кота и урчание раздирающего добычу голодного тигра.

Пожилой водитель подозрительно покосился на меня и кивнул на стоявшую в ногах сумку.

– Кастрировать везешь?

– Если бы. Эта сволочь сама способна кому угодно оторвать яйца. Я каждое утро проверяю, все ли у меня на месте.

Водитель засмеялся и прибавил газу.

Я понимал, что уже ничего сегодня не успею. На часах было семнадцать часов, начавшийся три часа назад митинг, наверно, давно закончился, и поэтому я решил поехать домой.

На площади перед Исаакиевским собором мы попали в гигантскую пробку. Несколько нарядов патрульно-постовой службы перегородили движение и по очереди пускали машины в объезд Большой Морской улицы.

– Ну вот! – водитель выматерился. – Знал же, что нельзя ехать через центр. Теперь как минимум на полчаса застряли.

– Что случилось?

– Не знаешь разве? На Дворцовой сегодня устроили бойню. Дрались так, что фанатам «Зенита» не снилось. Говорят, двух милиционеров затоптали и фургон с журналистами подожгли. Неужели не слышал?

Я покачал головой.

– Вот увидишь, – водитель приоткрыл окно и достал сигареты. – Путин заставит их навести порядок. Посадит всех. И Лимонова, и Явлинского, и Каспарова, и остальную компанию. Всех! Они думают только о собственной выгоде, а не о том, что эти бешеные суки уже заполонили весь город.

– Сверни на тротуар.

– Ты что? Меня оштрафуют.

Я показал ему свое удостоверение.

– Сворачивай!

Он несколько раз ударил по клаксону, чертыхаясь, резко вывернул руль и выскочил из левого крайнего ряда на скользкий от дождя газон парковой зоны. Один из патрульных пронзительно засвистел в свисток.

– И что теперь? Куда ехать?

– Останешься здесь и подождешь меня. За кота мне головой отвечаешь!

– Понятно! – водитель сплюнул в окно. – Конфискация транспорта на выполнение задания.

– А ты как думал? Кто кроме нас будет порядок наводить?

Чтобы поднять ему настроение, я сунул ему пятисотрублевую купюру и вышел под дождь, навстречу неторопливо направлявшемуся к нам постовому.

На Дворцовую площадь меня пропустили без особых проблем. Здесь по-прежнему было еще много людей, но страсти, бушевавшие каких-то пару часов назад, уже утихли. Бойцы ОМОНа опираясь на щиты, стояли небольшими группами возле автобусов, и только на подходах к Эрмитажу и под аркой Главного штаба все еще дежурили в защитном кордоне около пятидесяти человек. Повсюду валялись обрывки плакатов, сломанные черенки транспарантов, скомканные газеты и битые бутылки. На глаза мне попалась намокшая кепка и брошенный впопыхах зонтик. Милиции было много. Некоторые из офицеров, узнав меня, здоровались, но не подходили, продолжая заниматься своими делами. Кто-то опрашивал очевидцев, кто-то, подняв воротники плащей, курил в стороне, кто-то заталкивал в оперативные машины последних задержанных. Возле двух машин «скорой помощи» стояли люди, но на задвинутых внутрь носилках никого не было. Возможно, всех пострадавших уже увезли.

Обгоревший фургон телевизионной группы стоял у Александрийской колонны. Стекла были выбиты, на почерневшем металле кое-где виднелись лохмотья закипевшей от сильного огня краски. Салон изнутри выгорел почти полностью. Как мне объяснили, кто-то бросил в открытую дверь то ли зажженную петарду, то ли бутылку с зажигательной смесью. На мой вопрос, были ли в машине люди, и кто из журналистов пострадал, однозначного ответа мне так никто и не дал.

– Их сразу «скорая» увезла, – молодой спецназовец протянул мне сигарету, но я отказался. – Сам я не видел, но говорят, что когда началась давка, они спрятались от толпы в фургоне. По-моему, какая-то женщина обгорела сильно.

– Нашли того кто поджег?

– Черт его знает. От нашего оцепления до этого места было метров тридцать. Когда вспыхнуло, люди стали метаться в разные стороны. Мы задержали около полсотни находившихся поблизости человек, но кто из них кинул зажигательное устройство неизвестно. Сейчас ваши работают со свидетелями, может кто-нибудь и видел эту сволочь. Хотя надежды мало.

Я подошел ближе к фургону. Он еще не совсем остыл, даже после того, как был облит пожарной пеной и простоял некоторое время под холодным дождем, и капли изредка шипели, попадая на горячий капот. Температура, очевидно, была настолько сильной, что корпус валявшейся на мостовой видеокамеры расплавился почти полностью.

Я не мог до конца быть уверен, пострадала ли в этом происшествии и Татьяна. Надписи на фургоне не было, и он мог принадлежать какому угодно телеканалу. Но ни один из ее телефонов не отвечал, ни домашний, ни мобильный. С каждой минутой я все сильнее склонялся к мысли, что произошло непоправимое.

От врачей «скорой помощи» я узнал, что всех пострадавших увезли в Мариинскую больницу, а получивших разной степени тяжести ожоги журналистов – в ожоговое отделение Военно-медицинской Академии. Я вернулся к Исаакиевскому собору к ожидавшему меня таксисту, отвез Мурча домой к Татьяне и на том же такси поехал на Загородный проспект. Пересчитав деньги, пожилой водитель протянул мне сдачу и задумчиво сказал:

– Я вот что думаю, командир. Если бы не наша привычка играть в свободу, такого бы безобразия не было. Путину надо удержать страну. Любой ценой. Иначе все мы после выборов окажемся в заднице.

– Можно подумать, мы сейчас в другом месте, – хмуро ответил я и захлопнул дверцу.

Я не хотел приезжать сюда. Не хотел до такой степени, что ноги мои дрожали, а в горле пересохло, когда я ждал в приемном отделении дежурного врача. Простыни в желтых пятнах на каталках, покрытый зеленой клеенкой металлический стол, перепачканные кровью и грязью клочки ваты в мусорном ведре, острый больничный запах создавали острое ощущение того, что я нахожусь в преддверии ада. И хотя я часто посещал больницы и морги, в этот раз я чувствовал себя совсем по-другому. Наверно потому, что, может быть, именно в эту минуту где-то в глубине этого здания мучался и страдал от непереносимой боли близкий мне человек.

Хмурый врач велел выдать мне больничный халат и повел за собой на третий этаж. Задержавшись у двери палаты, он недовольно посмотрел на меня и предупредил:

– Она не в том состоянии, чтобы ее допрашивать. Ей сейчас больше нужен священник, а не следователь.

– Я хочу только взглянуть на нее.

– Вряд ли вам это поможет. На лице у нее пострадало не менее сорока процентов кожи. Впрочем, если вам так необходимо опознать ее, попробуйте.

Мы вошли в палату. Больше всего я боялся, что сразу узнаю Татьяну. Но лежавший на кровати человек не был похож даже на женщину. Под толстым слоем бинтов, марлевых тампонов и пропитанной мазью ваты практически не было видно ни одного живого места. Человек был без сознания.

У меня перехватило горло.

– Она выживет?

– Не знаю, – врач равнодушно пожал плечами. – Ей повезло меньше всех. Она сидела на заднем сиденье, а когда смогла выбраться из машины, одежда на ней уже горела. Никто из ее коллег не догадался пропустить ее вперед.

– Они назвали ее фамилию?

– Конечно. Мы все записали – фамилию, имя, адрес. Можете проверить в регистратуре. И мужу сообщили. Он скоро должен подъехать.

– Мужу? – я обернулся к стоявшему за моей спиной врачу. – Она замужем?

Он молча кивнул. Несмотря на присутствие рядом умирающего человека, я вдруг почувствовал огромное облегчение. Очевидно, врач заметил что-то такое в моих глазах, потому что с сомнением спросил:

– Вы сможете найти того, кто это сделал?

– Вполне возможно. Мы уже задержали несколько человек.

– Человек? Такое могли сделать только звери.

– Нет, доктор. Это сделали люди. Звери не способны на подобную «человечность».

Я неторопливо шел по Адмиралтейской набережной по направлению к Дворцовому мосту. Усиливающийся день ото дня ветер отогнал тяжелую пелену фиолетово-черных туч на восток, и на какое-то время унылый, затянувшийся на несколько суток дождь прекратился. Холодная, подернутая крупной рябью вода захлестывала нижние ступени спускающихся к реке лестниц. В последнее время я все чаще обращал внимание на уровень воды и, как мне казалось, замечал, что с каждым днем он поднимается на несколько сантиметров. Я не мог завыть как собака, не мог почувствовать приближающуюся беду, в отличие от Таниной таксы, которая, после того как я принес Мурча, попробовала показать ему кто в этой квартире главный, получила от него пару раз по носу тяжелой лапой и вернулась, обиженная, на свой пост у окна, чтобы выть на мрачно катившую унылые воды Неву.

Я уже второй день не выходил из квартиры, ожидая, что Татьяна или придет, или позвонит, но ее до сих пор не было. В телестудии мне сообщили, что Волович на работе не появлялась, и где она сейчас может быть никто не знает. Да, она тоже должна была делать репортаж во время митинга на Дворцовой площади, но ни ее, ни сопровождавшего ее оператора со вчерашнего дня никто не видел. Проверять больницы или заявить в милицию руководство телеканала, как я понял, не собиралось. По крайней мере, пока.

В конце концов, мне надоело сидеть в четырех стенах, слушая заунывный собачий вой и протяжные вопли голодного кота, и я вышел на улицу.

Я стоял, опираясь локтями о гранитный парапет, и смотрел в черную воду, когда за моей спиной мужской голос произнес хриплым картавым голосом:

– Здравствуйте, Александр Викторович. Не самое удачное время для прогулок.

Я обернулся. Передо мной стоял высокий худой мужчина примерно одного со мной возраста с коротко стриженными седыми волосами. Его коричневая кожаная куртка была расстегнута, и я невольно задержал на ней взгляд, машинально проверяя, не оттопыривается ли она.

– Я не вооружен, – он перехватил мой взгляд. – Так же как и вы. Ни к чему носить оружие на встречу с человеком, с которым собираешься просто поговорить.

– Я уже имел неосторожность побеседовать с вашими друзьями.

– Да какие они друзья, – он поморщился. – Дешевое быдло. Они не имели полномочий так поступать с вами. Я был бы вам признателен, если бы вы расценили это происшествие как недоразумение.

– Смешно, – я повернулся к нему спиной и снова склонился над рекой. – Что может быть глупее, чем умереть по недоразумению.

– Но вы же не умерли, – он облокотился о парапет рядом со мной. – Считайте это хорошим знаком.

– Спасибо. Ваши угрозы тоже оставили у меня положительное впечатление. Особенно понравился трюк с кошкой.

Он искренне рассмеялся.

– Не злитесь. Просто мы были уверены, что именно вы были виновны в гибели наших людей. И что вам известно гораздо больше, чем нужно.

– А вы не думаете, что я действительно многое знаю?

– Да ничего вы не знаете! Тыкаетесь как слепой котенок из угла в угол. Все ваши домыслы, подозрения высосаны из пальца. Вы понятия не имеете, что происходит, и на чьем пути вы неожиданно оказались.

– Так просветите меня.

Он повернул ко мне узкое гладко выбритое лицо и предупреждающе покачал головой. В блеклых глазах был упрек.

– Не стоит, Александр Викторович. Мы даем вам шанс, так воспользуйтесь им. Поверьте, далеко не многим выпадала честь продолжить свое существование после знакомства с нашей организацией.

Я тяжело вздохнул и отошел от парапета. Этот нелепый, странный разговор раздражал меня, но я не мог сорваться, потому что чувствовал, что со мной встретились не просто так. Мимо шли по своим делам люди, студенты целовались и пили пиво, неподалеку группа японцев фотографировала панораму Васильевского острова. Жизнь продолжалась, а я жался к ее обочине, рискуя ежеминутно оступиться и полететь в пропасть.

– У вас красивая девочка, – вдруг произнес седой, не оборачиваясь.

Я с ненавистью посмотрел на его гладковыбритый беззащитный затылок.

– В этом городе живут десятки тысяч других девочек. Почему вам понадобилась именно эта?

– А вы циник, Александр Викторович. Жестокий циник. Или пытаетесь казаться таким.

– Вы не боитесь, что я могу арестовать вас?

– За что? У вас ничего нет кроме моего фоторобота. К тому же он не слишком похож. Да и к чему вам теперь скандалы, когда вы со дня на день можете вылететь со службы? Послушайте меня, и многие ваши неприятности останутся в прошлом.

Теперь он стоял ко мне лицом и изучающее сверлил меня взглядом.

– У вас есть закурить?

– Вы же не курите, – он сочувственно кивнул. – Не стоит начинать, если решили бросить. Даже из-за такого неприятного повода как встреча со мной.

– Еще несколько таких встреч, и я точно умру не от рака легких.

– Давайте пройдемся, – седой, улыбнувшись, аккуратно дотронулся до моего локтя. – Кое-что я вам действительно могу рассказать. Видите ли, когда нам стало известно, что два наших, назовем их так, «товарища» вдруг умерли не своей смертью после общения с вами, мы действительно думали, что в их смерти виновны именно вы. Как вы думаете, какой должна была быть наша реакция? Я уверен, что на моем месте вы бы поступили аналогично. Да, мы знали, что по вашей версии убийцами стали дикие собаки, но разве может нормальный человек поверить в подобную чушь? Конечно, нет. Хотя мы, в принципе, поверить могли. Но только у нас не было доказательств. Сейчас они появились. Дело в том, что мы нашли трупы. Вернее то, что от них осталось. Такое не смогли бы сделать даже вы, при всем вашем цинизме. Ведь вы же не стали бы откусывать своим жертвам половые органы? Так что мы убедились в правдивости ваших слов. Проблема в другом. Вы должны знать, что для тех, кто это сделал, это не первая и не последняя жертва. И наша задача заключается в том, чтобы не допустить нового кровопролития. Да, иногда мы действуем не совсем достойно с моральной точки зрения, но как другими методами можно противостоять злу? Ведь вы же видели это. Вы знаете, что творится в городе. Только одни митингуют, а другие делают дело. Тихо и незаметно.

– Незаметно? – я саркастически усмехнулся. – Полсотни собачьих трупов на чердаке жилого дома было трудно не заметить.

– Вы пока были только на одном чердаке, – седой вдруг закашлялся, достал платок и вытер губы. – А Санкт-Петербург очень большой город. Не стоило вам лезть в это дело.

В этом я готов был с ним согласиться безоговорочно.

– А может это судьба, – задумчиво произнес он. – Может все и должно было случиться так как случилось. Вы знаете, что монстры существуют?

Задавая вопрос, он смотрел мне прямо в глаза, и мне очень хотелось ответить, что с одним из монстров я разговариваю сейчас. Но я удержался.

– Да, Александр Викторович, в этом городе полно монстров. Они незаметны, но совершаемые ими вещи ужасны. Странные смерти, исчезнувшие люди, погибшие в муках дети. Когда я в прошлый раз говорил, что вашей девочке угрожает опасность, я имел ввиду именно этих монстров. Случилось так, что с одним из них у вас появился контакт. Чему вы улыбаетесь?

– Нет, ничего. Продолжайте, – попросил я, еле сдерживая смех.

– Это не смешно, Александр Викторович. Достаточно нескольких секунд, чтобы этот зверь убил вас. Я говорю о собаке. Большой черной собаке с зелеными глазами.

Мое веселье моментально прошло.

– Что вы знаете о нем?

– А что знаете о нем вы? – ответил он вопросом на вопрос. – Вы дважды встречались с ним, и он дважды оставлял вас в живых. Если бы вы знали сколько крови на его лапах, вы бы сейчас так не веселились. Мы хотим остановить его. Остановить с вашей помощью.

Впервые я увидел в его глазах отражение хоть какого-то чувства. Я только не мог однозначно решить, как это чувство назвать. Страх? Возбуждение? Ненависть? Мне вдруг показалось, что я оказался жертвой грандиозного розыгрыша.

– Я думал, в этом городе я один сумасшедший.

– Простите?

– По-моему, вы говорите херню.

Странно, но он смотрел на меня с жалостью.

– Вы так ничего и не поняли. Все уже решено. Вы найдете и поймаете этого зверя. А еще лучше будет, если он по какой-либо причине умрет. Только вряд ли у вас получится его убить.

– «Убить своего зверя вовремя…»

– Что вы сказали?

– Да так. Кое-что вспомнил. Знаете что? Я устал. Устал от вас, от ваших монстров, от того бреда, которым вы меня развлекали. Ищите себе помощников в другом месте. Тем более что, как я понимаю, охотников за бродячими псами у вас хватает и без меня.

– Да, но ни одного из них этот зверь к себе не подпустит. А вы как никто другой подходите на роль приманки. Не тешьте себя иллюзиями, Александр Викторович. Вы не можете отказаться.

– В честь чего?

Он остановился и какое-то время рассматривал свои ботинки. После чего отчетливо произнес:

– Мы знаем, где Татьяна Волович. Найдите нам нашу собаку, и мы вернем вам вашу женщину.

Я попытался схватить его за отворот куртки, но он ловко перехватил мою руку и сжал запястье. Его сильные пальцы вцепились в меня как клещи.

– Не стоит. Вы привлекаете внимание. А это ни в ваших интересах, ни в интересах близких вам людей. Успокойтесь и хорошо подумайте, прежде чем успеете натворить глупостей.

– Что с ней?

– Она в полном порядке. Возможно, если бы не наше вмешательство, она бы чувствовала себя гораздо хуже. Вспомните ее коллег, которые пострадали вчера на Дворцовой.

– Я должен вас поблагодарить? – я опустил руку.

– Вряд ли. Я понимаю, что мы вам доставляем массу неприятностей, но вы нам действительно нужны. Мы с вами неглупые люди и должны отдавать себе отчет в том, что большинство вопросов в этом мире решается путем разумного компромисса. Высоконравственные люди, трепещущие при одной только мысли, что даже малейшее отступление от моральных норм допустимо, как правило, никогда не достигают поставленной цели.

Пока он говорил, я изучал его лицо, его спокойные и снисходительные глаза и думал о том, что, наверно, с таким же выражением лица, на котором не дрожал ни один мускул, этот человек пытал парализованных животных, колол их стилетом, выжигал раскаленной отверткой глаза. Я был уверен, что он бы не остановился даже если бы вместо приблудной дворняги перед ним была женщина. Или ребенок.

– Я готов идти на компромисс. Но на соответствующих условиях.

– Конечно, – быстро согласился он. – И я догадываюсь о том, какие это могут быть условия.

– Да ничего вы не понимаете! – взорвался я. – В этом городе человека невозможно найти, не то что животное! Как вы можете выполнить хоть какие-то условия, если то, что вы просите, неосуществимо?

– Не нервничайте. А то, невзначай, вы действительно меня арестуете. Я вам кое-что поясню. Вы были правы, когда заметили, что у нас есть и другие охотники. В государственных органах, в коммунальной службе, даже у вас в милиции есть наши люди. Естественно, каждый из них выполняет свою задачу. И каждый из них может достигнуть цели. Тем не менее, все ваши условия будут выполнены даже в том случае, если повезет не вам, а кому-то другому. Но, если честно, я в это не верю. Этот зверь доверяет вам и помнит о вас. Он вас чует. Он появится, как только почувствует, что его присутствие рядом необходимо. Я только не знаю, как скоро это может случиться.

– Так порежьте мне тело и подвесьте за ноги на Марсовом поле. Я уверен, что сбегутся все суки в радиусе десяти километров.

– Если бы это помогло, мы бы так и поступили, – было похоже, что он не шутил. – Но мы не знаем наверняка. Остается ждать, когда он объявится сам, и молиться, чтобы это произошло как можно скорее. Возьмите. Это вам для связи со мной. Мой номер есть в телефонной книге.

Он протянул мне мобильный телефон. С минуту я изучал поцарапанную «Нокиу», потом нажал несколько кнопок. Все номера телефонов из папок «Входящих» и «Исходящих» звонков были удалены. В записной книжке действительно был только один телефонный номер. Запись была сделана под именем «Гость».

– Мне вас так и называть?

– Никак не зовите. Я вас знаю, и этого достаточно. Ладно, Александр Викторович, мне пора, – седой неожиданно протянул мне руку, и я, после секундного замешательства, пожал ее. – Я надеялся, что вы окажетесь благоразумным человеком, и не ошибся в вас. Со своей стороны я гарантирую, что с Татьяной Валентиновной все будет в порядке. Будем считать, что какое-то время она отдохнет от своей нервной работы. Поймите нас правильно. Мы вам доверяем, но нам нужна гарантия. Пусть это лучше будет взрослая женщина, чем шестилетняя девочка. Согласны?

Не дожидаясь ответа, он отвернулся и махнул кому-то рукой. Через минуту к тротуару подъехала серая «Ауди», в салоне которой находилось три человека, и седой сел в машину.

– Я не прощаюсь, Александр Викторович, – он пристально смотрел на меня, пока я, делая вид, что слушаю его, запоминал номер машины и внешность его спутников. – Вам в любой момент может понадобиться помощь, так что кто-то из нас все время будет рядом.

– Зачем вам эта собака?

– Зачем? Чтобы избавиться от нее. Тысячи лет на этой планете друг другу противостоят силы, о сущности которых мы можем только догадываться. И некоторые звери, как и некоторые люди, вольно или невольно становятся орудиями этих сил. Вы стали нашим орудием, чтобы победить монстра. Убейте его.

Он захлопнул дверцу, и они уехали в сторону Дворцовой набережной, оставив меня наедине с целой тысячей мрачных мыслей и с чувством абсолютной беспомощности и обреченности.

Он пришел часов в десять вечера. В сырой питерской темноте за окнами снова бушевал ливень, и дробный перестук тяжелых капель по металлическому карнизу был своеобразным аккомпанементом к застывшей на тускло освещенной кухне тишине. На столе стояла початая бутылка водки, открытая банка рыбных консервов, несколько тарелок с колбасной нарезкой, огурцами и сыром, а между ними лежал мой табельный пистолет системы «Макаров». Мы изучали этот натюрморт молча, еще не переведя дух от только что выпитой первой рюмки. Наконец я не выдержал и, не глядя на него, сказал:

– Я знал, что ты придешь.

– Догадался?

– Да, – я взял в руки «Нокиу», полученную мной от «Гостя». – Именно этот телефон я подобрал в лесу под Ольгино. И именно его я отдал тебе две недели назад в больнице.

Шеф вздохнул, снова налил себе водки и, не чокаясь, выпил.

– Я так и думал, что ты поймешь.

Его появление вызывало у меня противоречивые чувства. Я смотрел на его мокрый плащ, который он так и не снял, на его опущенную седую голову и чувствовал одновременно неприязнь, жалость и сочувствие. Мне было сейчас нелегко, я был почти раздавлен, но все равно я бы не хотел оказаться на его месте. Каждого из нас преследовали свои монстры, и я бы не поручился, что мои монстры были страшнее чем у него.

– Зачем ты его принес?

– Теперь он тебе понадобится.

– Я до сих пор не уверен, в кого я буду из него стрелять.

– Я знаю, – и он впервые посмотрел мне в глаза. – Может быть именно поэтому я сейчас здесь.

Мы снова замолчали. Мурч бесшумно появился на пороге, с осуждением посмотрел на то, как мы опрокидываем в себя очередные рюмки, и, очевидно поняв, что выпрашивать ужин пока бесполезно, так же тихо ушел. Я не пил уже полмесяца, поэтому захмелел достаточно быстро. А может быть просто внушил себе, что хмелею, потому что не мог, не хотел чувствовать присутствие рядом человека, которого до сих пор считал своим другом.

– И что ты намереваешься делать?

– Еще не знаю, – я наконец-то взял пистолет, проверил наличие патронов в обойме и убрал его в ящик кухонного шкафа. – Вся эта ситуация представляется мне бредовым фарсом, жуткой фантасмагорией, в которой чей-то воспаленный мозг отвел мне одну из главных ролей. Так не бывает.

– Это происходит на самом деле, Саша. Ты принимаешь это или не принимаешь.

– Принимаю что? Что в Санкт-Петербурге существует некая организация, одной из главных целей которой является уничтожение какой-то бродячей собаки? Смешно.

– Ты досмеешься, – он вытащил сигаретную пачку. – Можно?

– Кури, – я не знал где у Татьяны стоит пепельница, поэтому выскреб из консервной банки на тарелку остатки бланшированной скумбрии, вымыл банку под краном и поставил на стол. – Что посоветуешь? Бежать отсюда к чертовой матери?

– Я тебе это уже говорил, – он выпустил дым мне в лицо. – Только ты не воспользовался советом. Строил из себя мнимого мученика. Теперь пеняй на себя. Да никому не нужны ни твоя девчонка, ни твоя вшивая баба, ни даже ты сам! Тебя используют. Так же как и тысячи других идиотов в этой стране. А может быть и не только в ней. Как используют меня. Как использовали моего отца.

Последняя фраза меня заинтересовала. Я попытался сосредоточиться на ускользающей мысли, но не смог.

– Подожди. Ты имеешь ввиду, что…

– Я имею ввиду, что мой отец когда-то тоже должен был убить своего пса. И он до сих пор жив.

– Значит, если я соглашусь, то также как и твой отец могу рассчитывать на долгую и спокойную старость?

– Ты и впрямь идиот, – шеф снова себе налил. – Ты что, так ничего и не понял? Это та же самая собака!

Я смотрел на него, тщетно пытаясь вникнуть в смысл сказанного.

– Прошло шестьдесят лет. Никакая собака не сможет столько прожить.

– Почти семьдесят, – шеф окутал меня новой порцией дыма. – Такие собаки не умирают.

Я вспомнил, что то же самое говорил мне его отец.

Я встал из-за стола и отправился в ванную, где подставил голову под холодную воду, потом, не вытираясь, прошел в гостиную и включил телевизор, по которому показывали какую-то развлекательную передачу, вернулся на кухню и жадно выпил. Но, несмотря на все мои неосознанно совершаемые действия, чувство того, что привычный, окружавший меня до сих пор мир куда-то исчез, разбился, выбросил меня в потустороннюю реальность, не проходило.

– Как такое может быть?

– Ты меня спрашиваешь? Я не знаю. По крайней мере, мой отец в это верит.

– Он мне рассказывал, что уже в начале войны это был взрослый пес. Сколько же лет ему могло быть в 1941 году?

– Сколько бы ему тогда ни было, сейчас он такой же или почти такой же каким был семьдесят лет назад. Он не меняется.

– Ты его видел?

– Ты его видел! Ты же сам мне рассказывал об этом псе. И судя по твоему рассказу, он не был похож на обтянутый облезлой кожей рассыпающийся на ходу скелет.

Я вспомнил горячее дыхание над моим лицом, наждачную шершавость влажного языка, вылизывающего мне щеку, странный блеск глубоких, читающих мои мысли изумрудных глаз. Поверить, что этот зверь доживает как минимум вторые полстолетия, было невозможно.

– По-моему, вы все тут сошли с ума, – я потянулся к бутылке, опрокинув рукавом пустой бокал из-под сока, и снова наполнил рюмки. О своем решении бросить пить я старался не вспоминать.

– Возможно, – шеф достал очередную сигарету. Я обратил внимание, что он почти не закусывал. – Я допускаю, что на девятом десятке лет легко впасть в старческий маразм. Но я не имею права не верить собственному отцу. Я хотя бы должен делать вид, что я ему верю.

– Значит ты согласен, что все это полная чушь?

Он задумчиво помолчал прежде чем ответить.

– Может быть кому-то необходимо верить в подобные вещи.

– И тебе тоже?

– Не знаю. Иногда чувствуешь себя таким беспомощным, что спасти может только вера в присутствие в нашей жизни потустороннего. И тогда уже не столь безумными кажутся мысли о загробной жизни.

Я с удивлением смотрел на своего начальника, генерала милиции, человека, о жесткости и беспощадности которого был наслышан весь бандитский Санкт-Петербург. Человека, который полгода назад, когда ему делали операцию, одной ногой уже стоял в могиле.

– Сомневаюсь, что жизнь после смерти была бы для нас благом, – я достал из холодильника еще одну консервную банку и нарезал хлеб. – После всего, что мы натворили в этой жизни, всего небесного воинства не хватит, чтобы отпустить нам грехи.

Он поднял голову и посмотрел на меня мокрыми, хмельными глазами.

– Ты меня обвиняешь? Думаешь, все это я придумал? Да на хрен ты мне сдался!

– Ты можешь сказать, кто эти люди?

Я уже думал, что он никогда не ответит на мой вопрос, но через несколько минут отрешенного молчания он заговорил.

– Мне тогда было лет семнадцать. Точно не помню. Они пришли в нашу старую квартиру на Фонтанке, в которой мы жили в те годы. Один из них был высоким худым стариком лет шестидесяти, – он вдруг криво усмехнулся. – Подумать только, мне сейчас почти столько же сколько было ему, а я себя стариком не считаю. Другой был невысоким сорокалетним мужчиной. Они закрылись у отца в кабинете и о чем-то беседовали минут двадцать. Я не прислушивался. К отцу часто приходили какие-то люди, многих из которых я прежде никогда не видел. Он в то время возглавлял секретную лабораторию оборонного НИИ, экспериментировал с новыми видами взрывчатых веществ. Поэтому у нас в семье не было принято задавать лишних вопросов. Я сидел в своей комнате и готовился к экзамену по математике, когда услышал, что отец зовет меня. Окна в кабинете были зашторены, но даже в полумраке я обратил внимание на неестественную бледность отца, на то, как нервно подрагивает его левая рука с уродливым шрамом. Он сидел за своим столом, рассматривая какие-то бумаги, а его гости расположились напротив в широких кожаных креслах. Когда я вошел, они замолчали и изучающее посмотрели на меня. «Я хочу, чтобы ты принес альбом с моими военными фотографиями», – попросил отец. Дело в том, что домашним архивом в нашей семье занималась мать, поэтому все фотографии, в том числе и отцовские, она хранила на отдельной полке в своем шкафу. Когда я вернулся с фотоальбомом, они склонились над столом и внимательно, не спеша переворачивая страницы, стали рассматривать старые, но еще не успевшие пожелтеть от времени фотокарточки. Мне стало любопытно и, так как меня никто не выгонял, я подошел ближе и заглянул в альбом через плечо отца. Я редко рассматривал отцовские фотографии, так как был тогда еще молод и глуп, и меня гораздо больше интересовала пятнадцатилетняя Марина из соседнего подъезда, чем прошлое моего отца, но все-таки я помнил, что в молодости, которая пришлась на военные годы, отец был невероятно красив. Высокий, подтянутый, черноволосый. Он и в конце шестидесятых, когда ему было сорок с лишним, выглядел неплохо. Неудивительно, что моя мать, не раздумывая, согласилась за него выйти. Удивительно было другое. То, что отец, прекрасно зная, что сожительство еврея с не еврейкой, пусть даже и узаконенное государством, не считается иудеями настоящим браком, всю жизнь трепетно относился к матери. По-видимому, он действительно любил ее. Ладно, оставим в покое мою несчастную мать. В семнадцать лет меня не заботила ни она, ни наши семейные проблемы. Я разглядывал фотографии, но они, почему-то, не вызывали у меня чувства гордости за воевавшего отца. Он перевернул очередную страницу, и я увидел на фотографиях собак. Одни вынюхивали мины в снегу, другие ползли с привязанными к спине мешками, третьи просто сидели у ног своих инструкторов. Старик придвинулся ближе. Я заметил, как его глаза, хищно сверкнувшие за стеклами очков, буквально впились в эти снимки. «Где он?», – резко спросил он отца. Отец молча указал пальцем на одну из фотографий, на которой был запечатлен инструктор со своей собакой. Я подумал, что они ищут старого фронтового товарища, но ошибся. «Он действительно огромен», – тихо произнес сорокалетний мужчина. И тогда я перестал рассматривать немолодого сержанта в перетянутом ремнями полушубке и обратил внимание на собаку. Этот черный пес и вправду был очень большой. В сидячем положении он доставал стоявшему рядом человеку до живота. Его широкая голова с узкой вытянутой мордой была повернута в профиль, и было видно, что он смотрит куда-то в сторону, не обращая внимания ни на своего проводника, ни на то, что его сейчас фотографируют. «Не знаю, – произнес старик. – Я не уверен. Снимок не слишком хорошего качества». «Не понимаю, что вас не устраивает, – раздраженно бросил отец. – Говорю вам, что это может быть только он». «Судя по тому, что он смог выжить после такого, в этом нет никаких сомнений», – задумчиво произнес сорокалетний. Тут отец заметил, что я все еще рядом, и попытался выпроводить меня из кабинета, но старик остановил его. «Пусть остается. Пока он молод, но со временем может оказать нам неоценимую помощь». «Не стоит впутывать мальчика», – попытался возразить отец, но сделал он это как-то нерешительно. Я не узнавал его. По всему было видно, что этот старик имел над ним странную, необъяснимую власть. «Да какой он мальчик. Я в его годы уже людей ставил к стенке». Старик пододвинул ко мне альбом. «А ну-ка глянь, сынок. Не встречал ли ты где-нибудь такую или похожую собаку? Может быть во дворе или у кого-нибудь из школьных друзей? Это очень редкий экземпляр, полученный в результате скрещивания различных пород, и он нас очень интересует». Я еще раз посмотрел на снимок. Безусловно, такую собаку было бы трудно не узнать, даже если встретил ее всего лишь раз в жизни. Ее морда, скорее похожая не на волчью, а на лисью или шакалью, кого-то мне смутно напоминала. Но меня, увы, тогда больше интересовала математика и физика, а не история, поэтому я в тот момент ничего не мог вспомнить. Я отрицательно покачал головой. Я соврал им тогда. Дело в том, что года за четыре до этого мы с одноклассниками ездили в Пулково покататься на лыжах. Ради ненужной бравады я выбрал новый маршрут и скатился в заросший кустарником овраг. Как я тогда ничего не сломал себе, ума не приложу. А когда стал выкарабкиваться из сугроба, увидел на соседнем склоне собачью стаю. Их было немного, но вид у них был голодный и злобный. И они молчали. Нормальная собака перед нападением всегда предупредит, зарычит или залает, чтобы у тебя была возможность отступить. А эти молчали. Может они и не собирались нападать, но я не мог быть в этом уверен. Мои товарищи катались с другой стороны холма, я слышал их крики и смех, но позвать их я боялся. Я лежал в снегу, раскорячив обутые в лыжи ноги, и наблюдал за стаей. И тут появился он. Большой черный пес прошел в каких-нибудь пяти метрах от меня, пробрался через укрывавшие дно оврага глубокие сугробы и поднялся на противоположный склон. Это был очень большой зверь. Остальные собаки расступились, пропуская его вперед, и двинулись за ним следом. Самое удивительное, что я не слышал ни как он подошел, ни скрипа снега под его лапами, ни даже его дыхания. Был ли это тот же самый пес? Не знаю. Но тогда у отца в кабинете я каким-то чутьем чувствовал, что это так.

Шеф замолчал, чтобы выпить очередную рюмку и закусить ее куском обсыпанной сигаретным пеплом скумбрии.

– Разве ты не обратил внимание на то, что собаки не живут так долго?

– Я тогда не думал об этом. К тому же после войны к тому времени прошло четверть века, а это не такой уж нереальный срок. Это не семьдесят лет.

Он замолчал, и я был вынужден поторопить его.

– Показывай.

– Что?

– Показывай фотографию. Какого черта ты бы еще приперся сюда, если не показать мне ее?

Он со вздохом достал из внутреннего кармана глянцевую карточку. Это был не оригинальный снимок, а сделанная с него отретушированная копия. И пусть она была черно-белая, и поэтому ничего нельзя было сказать о цвете глаз, я сразу понял, что это тот самый пес. Высокий, сильный, с короткой густой черной шерстью. Он заинтересованно смотрел куда-то в сторону от объектива, и мне даже представилось, что в этот момент он смотрит на отца моего шефа. Он выглядел точно таким же, каким я видел его в последний раз в лесу под Ольгино.

– Ну? Это он?

– Что ты хочешь, чтобы я тебе сказал? Чтобы соврал так, как ты когда-то соврал своему отцу? Да, он очень похож. Но я не могу быть уверен наверняка. В первый раз я его практически не разглядел, а во второй раз мне вкололи такую дозу протаргола, что я бы не узнал собственную мать.

– Ты просто не хочешь признать очевидный факт – этому зверю отпущены годы как минимум одной человеческой жизни. Мы можем верить или не верить в это, но эти люди знают, что это так.

– Кстати, ты мне так ничего и не сказал о них. Кто они? Сектанты, антидоггеры, масоны?

– Масоны? – он невесело усмехнулся. – Нам бы очень повезло, если бы это были масоны. Тебе незачем что-то знать, Саша. Просто делай то, что тебе говорят. Можешь мне поверить, что так будет лучше для всех.

– В том числе и для тебя? Вашу семью всю жизнь преследует странный пес, с которым вы ничего не можете сделать, так вы решили свою проблему переложить на меня? Только потому, что уверены, что моя случайная встреча с этим зверем может иметь какое-то значение?

Он покачал головой.

– Нет, Саша. Случайностей не бывает. Он пришел к тебе после того, как ты убил собаку. Помнишь? Того вожака дикой стаи, растерзавшей девочку на Торжковском рынке.

– Никто ко мне не приходил. Когда я увидел его в первый раз, он валялся, истекая кровью, на полу передвижной живодерни.

– Да, но поймали его возле твоего дома. Он ждал тебя.

– Это просто совпадение.

– Не обманывай себя. Ты же сам не веришь в то, что говоришь. Этот зверь пришел к моему отцу после того, как тот начал убивать собак в кинологическом отряде истребителей танков. Он все время был рядом, сам не раз подставлялся под смерть, если бы захотел, мог бы легко убить отца, но так и не тронул его. Только оставил на руке страшную отметку. Возможно, как предупреждение.

– Да, я видел.

– Он перестал преследовать отца после того, как тот ушел из отряда.

– А сейчас он хочет, чтобы я ушел из милиции?

– Все гораздо серьезнее, Саша, – шеф всем своим мрачным видом давал понять, что не разделяет моей иронии. – Ты убил только одну собаку, в то время когда в городе ежедневно погибают десятки животных. И есть люди, очень серьезные люди, которые стоят за организацией этих акций. Не мне тебе объяснять, что если хочешь порядка, наведи страх. Как ты думаешь, у кого будут просить защиты напуганные до смерти люди? У вооруженной власти или беспомощной оппозиции? И неважно, чем они будут напуганы, – угрозой массовых заболеваний бешенством или бесчинствами молодчиков из «Идущих без Путина». А еще лучше, если тем и другим.

– Вот теперь все становится на свои места, – задумчиво произнес я, внутренне радуясь тому, что ящик в кухонном шкафу, в котором лежал мой пистолет, был гораздо ближе ко мне, чем к шефу. – Вы боитесь, что однажды этот зверь придет к кому-нибудь из вас, и поэтому вам необходимо прикрытие. И пока он будет гоняться за мной, вы будете чувствовать себя в безопасности. Смешно.

– Смешно? – шеф удивился так, словно слышал от меня это слово впервые. – Ни хрена не смешно! Ты все еще думаешь, что тебя разыгрывают? Сейчас не то время, чтобы играться в игрушки с таким идиотом как ты. У всех свои проблемы. И поверь, что твоя личная проблема – это ничто по сравнению с тем дерьмом, которое вынуждены разгребать другие.

Он тяжело поднялся и пошел в прихожую. Пока он обувался, мы вдвоем вместе с таксой молча наблюдали за ним. Я чувствовал, что он не сказал мне и сотой доли того, что знал, но даже о том, что успел сказать, уже, по всей видимости, жалел. Впрочем, я и так был ему благодарен, поскольку его полуправда навела меня на кое-какие мысли. Теперь мне казалось, что я знаю, где мне искать зеленоглазого пса. Я только не знал, что будет после того, как я найду его. Я не мог пока думать об этом. Все мои мысли сейчас занимала судьба Татьяны.

– Тебя разыграли только в одном, – вдруг произнес шеф, выпрямляясь. – Никто не похищал твою бабу.

– Что?

– Она у нас. Сидит со своим оператором в «обезьяннике» 5-го отдела на Лиговском проспекте. Их задержали во время беспорядков на Дворцовой вместе с другими попавшими под руку демонстрантами. Их бы отпустили еще вчера, если бы не узнали, что они журналисты. А так пусть посидит для профилактики. Болтунов никто не любит. Я думаю, что завтра она уже будет дома.

– Зачем тогда был весь этот цирк?

– Зачем? Чтобы прощупать тебя. Проверить, сломаешься ли ты. Ты сломался. А большего и не нужно. Теперь они знают, что могут держать тебя на коротком поводке. Впрочем, как и меня. Только у меня есть семья. А что есть у тебя?

И он ушел в ночной дождь, оставив меня один на один с присмиревшими, тихими, смотревшими на меня голодными глазами животными.

– Значит, это ты все придумал?

Мы сидели вдвоем с Клопотовым в его машине, припаркованной в паре кварталов от 5-го отдела милиции. Татьяну, так же как и ее коллегу, благодаря моему вмешательству и несмотря на позднюю ночь, отпустили, но она наотрез отказалась воспользоваться предложением Андрея отвезти нас домой вместе, вызвала такси и уехала. Она не сказала мне ни слова, даже не улыбнулась при встрече, и я вдруг догадался, что в ее задержании виновным она считает именно меня. Это ведь я предупредил ее о том, что может произойти на Дворцовой, это ведь я накануне просил ее уехать из города, как будто знал, что ей угрожает опасность, но не сказал об этом прямо, и, значит, обманул. Что поделаешь, женская логика. А впрочем, может быть она заметила, что я был слегка пьян, хотя и обещал ей, что брошу пить.

Улица была пуста, каменные массивы нависающих над нами старинных зданий блестели отражающими призрачный свет редких фонарей, мокрыми от дождя стеклами. Метрах в пятидесяти позади нас стояла серая «Ауди». Фары у нее были погашены, в салоне было темно, но несколько минут назад я заметил внутри два или три огонька тлеющих сигарет.

– Придумал? Пожалуй, это слишком громко сказано, – возразил Клопотов, но по самодовольному выражению его лица я понял, что на самом деле он так не считает. – Так, появилось несколько мыслей, которые общими усилиями удалось преобразовать в нечто конкретное. История развивается по спирали, и в прошлом всегда можно найти аналогию тому, что происходит в настоящем.

– «Дело о коричневой собаке»?

– В некоторой степени да, – он посмотрел на меня с уважением. – Не ожидал от тебя столь глубоких познаний. Но это так, только предлог. Повод задуматься о том, какие причины могут послужить толчком для событий, в результате которых создается угроза государственности.

– Каким образом бездомные собаки могут угрожать государственности?

– Ты не понял, – он помотал головой. – Нет никакой принципиальной разницы, идет ли речь о шахидах-смертниках, взорванных многоэтажках или бешеных собаках. Это может быть любое дерьмо, вокруг которого можно организовать ажиотаж или панику. Направь общественное мнение в нужное тебе русло, и успех гарантирован. Проблема в том, что управлять толпой способны только единицы. И слава богу, кстати. Меньше риска, что твое же оружие обратят против тебя самого.

– Зачем было запугивать людей?

– Чтобы они боялись. Чтобы они осознавали, что их здоровью, что жизни их детей ежеминутно может угрожать опасность. Чтобы они знали, что уберечь их от этой опасности может только сильная власть с соответствующими полномочиями. Чтобы понимали, что никакая оппозиция со своими псевдодемократическими лозунгами не придет им на помощь.

– И вы решили спровоцировать ее?

– Можно и так сказать, – Андрей пожал плечами. – Самое трудное было смоделировать такую ситуацию, чтобы «Объединенный гражданский фронт» и «Яблоко» первыми сделали шаг к открытому противостоянию. Их марши «Несогласных» в поддержку 31-й статьи Конституции слишком похожи на бойкоты шестилеток в детском саду и до смерти уже надоели как нам, так и им самим. Можно кого-то поколотить дубинками, как это было возле Гостиного двора, можно кого-то задержать, как это было с Михаилом Резником, чтобы спустя некоторое время отпустить за отсутствием улик. А нам нужны более решительные меры. Организация погромов, провоцирование массовых беспорядков, действия или бездействие, которые стали бы причиной гибели ни в чем не повинных граждан, – вот что нам нужно. В какой-то степени нам повезло, что ряд руководителей питерских оппозиционных организаций ухватились за идею сотрудничества с природоохранными обществами. В том числе и международными. Им показалось очень удобным прижать власть чужими руками. Но только им было невдомек, что на этом и был построен расчет. И они сами не заметили, как оказались в первых рядах борцов с действующим порядком. Начали с митингов в защиту прав бездомных животных, а закончили драками, поножовщиной и разгромом ветеринарных лечебниц.

– Громили и били ведь не они, а ваши люди.

– Наши, Саша. Наши. Или ты хочешь сказать, что вооруженный до зубов ОМОН каждый раз оказывался в нужное время в нужном месте по чистой случайности? Не обманывай хоть себя. Ты не меньше моего знаешь, для чего и как все это делалось. Как знала это и твоя журналистка. Или ты думаешь, нам не было известно, что ты сливаешь ей информацию? А ты не думал о том, что без поддержки прессы и телевидения у нас бы ничего не получилось? Кто-то ведь должен был сказать людям, что им надо бояться.

Усиливающийся дождь барабанил по крыше. Клопотов нервно барабанил пальцами по кожаной оплетке рулевого колеса, но внешне оставался абсолютно спокоен. Казалось, что он чего-то ждет, и я даже задал себе вопрос: «А нет ли связи между ним и людьми, следившими сейчас за нами из серой «Ауди»?

– Кое-что я могу понять, – произнес я с сомнением. – Люди в некоторой степени предсказуемы, и ими можно манипулировать. Но как организовать животных? Как можно спрогнозировать агрессивное поведение такого количества собак?

– Спрогнозировать? Никак. Но такое поведение можно стимулировать. Специальные препараты, гормональные средства, да мало ли еще какой гадости не придумали биохимики.

– Господи, Андрей! Ты хоть знаешь, сколько людей в Санкт-Петербурге пострадало от нападений собачьих стай за последние два-три месяца? Сколько детей попало в реанимацию? А этот подросток, которого на прошлой неделе порвали африканские бурбули?

– Да это здесь причем? – Клопотов поморщился от досады. – Как будто это мы виновны, что неуправляемая агрессия животных растет почти в геометрической прогрессии. Мы ведь давно уже не предпринимаем никаких мер, наоборот, даже активизировали эвтаназию бродячих собак, но ведь мы не можем контролировать поведение каждой собаки! То, что происходит, необъяснимо. Такое ощущение, что звери действительно взбесились.

– Ты хочешь сказать, что вы больше не управляете ситуацией?

– Напротив. Вчера на Дворцовой было задержано большинство из тех, кто нас не устраивал. Кое-кого, разумеется, опустят, но многим будут предъявлены обвинения. Погибли люди, заживо сгорели журналисты, а за это одним штрафом уже не отделаться. Я думаю, что перед выборами мы основательно почистим город.

– Я тебя спросил о собаках. Вы потеряли контроль?

– А с чего ты решил, что речь идет только о собаках? – он смотрел на меня с явным осуждением. – На сегодняшний день уже в пяти случаях обнаружено бешенство у домашних котов, набросившихся на своих хозяев. И я не уверен, что поступил правильно, когда послушался Марину и не сдал твоего монстра в ветлечебницу.

– Мурч абсолютно здоров.

– Расскажи об этом моему сыну.

Какое-то время мы сидели молча, отвернувшись каждый к своему окну. Я допил пиво, приоткрыл окно и выбросил пустую банку на тротуар. В голове все еще шумело, но, скорее всего, с непривычки, чем от количества выпитого.

– Вы убиваете животных, вместо того, чтобы лечить их. Когда-то ты говорил, что на том свете нас будут судить звери. Не боишься?

– Не смешно, – процедил он сквозь зубы. – И глупо. Мы с тобой не в том возрасте, чтобы строить из себя правильных мальчиков. Поехали, уже поздно. И скажи спасибо, что я отвезу тебя домой, а не в другое место. Ты хоть понимаешь, что обо всем, о чем мы с тобой говорили, совсем необязательно знать ни твоей знакомой, ни твоему начальству?

– Подожди, – вдруг вспомнил я. – Когда я тебе рассказал о массовом убийстве животных, ты посоветовал мне разузнать о производственно-коммерческой фирме «Возрождение».

– Ну? Узнал что-нибудь?

– Узнал. В период, когда ты еще был на должности начальника таможни, в этой фирме работал один наш общий знакомый. Герман Жданович.

– Ну и что? – он скользнул по мне равнодушным взглядом. – Мало ли кто и где когда-то работал? Возможно он и числился там каким-нибудь клерком. Может быть даже занимался внешнеторговыми операциями. Не думаю, что это может иметь какое-нибудь значение.

– Ты утверждал, что эта фирма была связана с экспортом мертвых собак. Значит Жданович уже тогда мог иметь отношение к массовым убийствам животных. А ты скрыл это от меня.

– Тебе не следует пить, – в его голосе я услышал недвусмысленное предупреждение. – У тебя начинаются галлюцинации. И не впутывай в свои дела Германа. У него сейчас много серьезной работы, и не стоит ему мешать.

– Надеешься, что после выборов он сядет в губернаторское кресло? А ты к нему заместителем? Ты же никогда не любил власть!

– Власть не барышня, чтобы ее любить. К тому же надо уметь различать власть умную и власть бездарную.

– Понятно. В этом городе есть просто собаки и есть «псы хозяина». Ты, по всей видимости, относишься ко второй категории.

– Я не хочу даже думать, кого ты имеешь ввиду под словом «хозяин», – Клопотов уже откровенно злился. – Ладно, поехали. Терпеть не могу, когда за мной следят.

Я посмотрел через заднее стекло на стоявшую под фонарем «Ауди». В машине по-прежнему не наблюдалось никакого движения, но я был уверен, что в салоне находится как минимум два человека.

– Ты тоже заметил? Можешь не беспокоиться. Это моя группа поддержки. По крайне мере, я на это надеюсь.

– Что? Куда ты смотришь? Вон, впереди, там где въезд во двор.

Я посмотрел в направлении, куда показывал Клопотов. Метрах в двадцати перед нами в глубину шестиэтажного дома уходил освещенный пересекающимся светом уличных фонарей узкий туннель подворотни. По его оштукатуренным стенам метались изломанные тени раскачивающихся под порывами бушевавшего над городом ветра деревьев, и казалось, что мы присутствуем на представлении японского театра теней, показывающего зловещую и мрачную пьесу на сюжет из потусторонней жизни. Я некоторое время бестолково смотрел на мельтешение странных геометрических узоров из черных линий, пока не увидел в самом низу стены неподвижную тень от невысокой, как будто сгорбленной фигуры. Сперва я подумал, что это просто-напросто искаженный контур мусорного бака с приоткрытой крышкой, но тень вдруг дрогнула, изменилась, и я с ужасом увидел на стене проекцию огромной головы с острыми вытянутыми ушами.

– Кто это?

– Откуда я знаю! – голос у Андрея дрогнул. – Какая-то псина меня преследует уже четвертый день. То возле дома появится, то возле гаража. А вчера, не поверишь, мне показалось, что я видел ее в толпе на Дворцовой.

– Большой черный пес с зелеными глазами?

– Я ей в глаза не заглядывал, – Клопотов возмущенно посмотрел на меня. – У меня нет времени сукам глазки строить. Я просто не хочу, чтобы за мной следила страдающая то ли бешенством, то ли чумкой тварь. У меня двое детей в доме!

– Как вы все мне надоели с вашими семьями! – раздраженно бросил я и открыл дверцу навстречу влетевшему в салон вихрю из дождевых капель.

– Куда ты, черт тебя возьми?! Поехали!

– Подождешь, твою мать, – тихо выругался я и направился к подворотне. – Успеешь еще к своим детям.

Пока я шел, расстегивая молнию куртки и нащупывая под мышкой рукоять пистолета, плясавшие на стенах уродливые тени лихорадочно переплетались в причудливых, ежесекундно сменяющих друг друга картинах. В нескольких шагах от арки я понял, что загадочная неподвижная тень исчезла. Я заглянул за угол и осторожно вошел в подворотню, в которой никого уже не было. С противоположной стороны, выходившей в широкий внутренний двор, искрился в фонарном свете прозрачный занавес из падающих отвесно струй. Я сделал всего лишь несколько шагов, когда услышал сзади шум подъехавшей машины и стук захлопнутой дверцы.

– Александр Викторович?

Я обернулся. В проеме арки возле перегородившей выезд на улицу «Ауди» стоял невысокий мужчина в черной кожаной куртке. Обеими руками он держал пистолет, дуло которого было опущено вниз. Он успокаивающе кивнул головой, словно предупреждая, чтобы я не вздумал выстрелить в него, и, по-моему, даже подмигнул.

– Вам привет от… нашего общего знакомого, – он подошел ближе. – Все в порядке?

– Не знаю. Мне показалось, что я что-то увидел.

– Большую собаку?

Я не ответил.

– Давайте проверим двор.

Не дожидаясь моего согласия, мужчина направился к выходу из подворотни, и мне ничего не оставалось делать, как последовать за ним.

Этот небольшой двор-колодец был похож на тысячи других таких же петербургских дворов. Окружавшее его каре из старых многоэтажных домов дореволюционной постройки напоминало неприступные крепостные стены. Над подъездами горели лампочки, лестничные пролеты, за редким исключением, были освещены, но глубина двора, в которой смутно проглядывали припаркованные автомобили и мусорные контейнеры, была погружена в абсолютную темноту. Я до сих пор не был уверен, что действительно кого-то видел, и поэтому эта тьма не внушала мне должного опасения. Все звуки, в том числе и звуки наших шагов, заглушал шорох льющейся с неба воды.

Мы подошли к первому подъезду и убедились, что дверь закрыта на кодовый замок. Стараясь держаться освещенных мест, мы медленно двинулись вдоль внутреннего периметра, по очереди проверяя входные двери и посматривая в сторону гаражей. Черный, безлюдный проем подворотни для притаившегося в глубине двора зверя мог показаться дорогой к свободе, но был на самом деле ловушкой – любого, кто попытался бы проскочить в арку, с той стороны караулил напарник моего спутника.

Один из подъездов оказался открытым. Обломок кирпича заклинил распахнутую дверь, на которой мелом была выведена надпись: «Не закрывать. Ждем врача». Мужчина указал на дверь дулом пистолета.

– Я останусь здесь, а вы проверьте подъезд.

Возражать было глупо, к тому же в теплом освещенном подъезде я себя чувствовал гораздо увереннее чем в пустом темном дворе, и поэтому без колебаний вошел в здание.

– Не забудьте про выход на чердак, – донеслось сзади, но о само собой разумеющихся вещах мне можно было не напоминать.

В подъезде было тихо. Пахло сыростью и кошачьей мочой. Из-за старых, обитых дерматином или обшитых планками дверей не доносилось ни звука. Я убедился, что подвал был закрыт, и стал медленно подниматься по ступеням. У меня и в мыслях не было ни в кого стрелять, но пистолет я, на всякий случай, достал. Никто не может предугадать поведение зверя.

Я уже был на четвертом этаже, когда, перегнувшись через перила, увидел, что мой спутник, неслышно переставляя ноги, медленно поднимается вслед за мной. Каким бы невозмутимым он ни старался казаться, вряд ли и его прельщала перспектива остаться одному перед скрывающейся в темноте неизвестностью. Я угрюмо усмехнулся и пошел дальше, уже решив про себя, что, если мы никого не найдем, я вернусь к Клопотову, набью ему морду и отправлюсь домой. К кому именно домой я поеду, – к себе или к Татьяне, – я еще не решил.

Он сидел на лестничной площадке между пятым и шестым этажом. Лампочка на последнем этаже была разбита, поэтому почти все его туловище скрывалось в тени, и я смог его увидеть только в последний момент, когда через несколько ступеней от себя заметил два блеснувших в полутьме изумрудных зрачка. Тень шевельнулась, и за чугунными перилами поднялась, выросла не менее чем на полметра громадная фигура. Из темноты показалась широкая вытянутая морда с полуоткрытой пастью, между клыков которой свисал язык и сочились тонкие струйки вонючей слюны. Будь это любая другая собака, я бы ни минуты не стал сомневаться, что вижу перед собой больное, возможно даже, что больное бешенством животное. Но это был тот самый зеленоглазый пес, который пару недель назад спас мою жизнь, и ради которого я пришел сюда. Пришел, чтобы убить.

– Стойте где стоите! – выдавил из себя мужчина в кожаной куртке, успевший уже подняться до пятого этажа.

Несмотря на его предупреждение, я стал осторожно пятиться назад, стараясь не оступиться со ступеней. Посмотреть под ноги ни желания, ни сил у меня не было. Зверь не спускал с меня пристального, немигающего взгляда, и я вдруг с ужасом понял, что он меня не узнает.

Я задел мужчину плечом и отступил в сторону. Пистолет в его побелевших пальцах, поднятый на уровне груди, намертво застыл в одном положении, и я был уверен, что оглушительный звук выстрела разорвет эту тишину не более чем через несколько мгновений.

– Мы перебудим всех жильцов!

– Мы можем его убить прямо сейчас, и мы сделаем это. Стреляем одновременно на счет «три»! Цельтесь в голову. Я буду целиться в грудь.

Он поднялся на пару ступеней и сдвинулся в бок, прижимаясь к перилам, а я стал отступать назад, пока не уперся спиной в квартирную дверь. Зверь зарычал, наблюдая за тем, как дуло второго пистолета нацелилось ему в переносицу. Я одновременно и ждал, и боялся, что он сейчас прыгнет на одного из нас, но он оставался на месте.

– Раз!

Краем глаза я заметил, как задрожали у мужчины руки, и снял пистолет с предохранителя.

– Два!

Бесконечно долгий миг я вглядывался в бездонную пропасть темно-зеленых глаз.

– Три!

Два выстрела раздались практически одновременно. Посыпалось разбитое стекло и послышался тяжелый стук рухнувшего на лестницу тела. Пес по-прежнему смотрел мне прямо в глаза, не обращая внимания на сыпавшиеся из окна осколки.

Я наклонился к мужчине. Он еще был жив, хотя в уголке между губами уже пузырилась кровавая пена. Возможно пуля пробила ему легкое. Не знаю. Я выстрелил ему в спину не глядя. Он смотрел на меня, не пытаясь ничего сказать, а в глазах его застыло недоумение.

В одной из квартир кто-то, очевидно посмотрев в глазок, пронзительно закричал.

– Спокойно, милиция! – заорал я в ответ. – Вызовите скорую!

Я почувствовал за спиной движение и резко выпрямился. Черный пес, принюхиваясь к пороховому дыму, спустился по пролету, протиснулся мимо меня и неторопливо направился вниз, цокая по ступенькам сточенными когтями. Мне тоже надо было проваливать, поскольку никакого правдоподобного объяснения тому, что нетрезвый подполковник милиции, в отношении которого, к тому же, шло служебное расследование, делает в три часа ночи рядом с застреленным им же человеком, я придумать не мог. Но меня охватило странное оцепенение. Я словно находился под гипнозом и, может быть, именно в загипнотизированном состоянии я нажал на курок. Я в последний раз взглянул в еще не застывшие глаза умирающего, спрятал в кобуру пистолет и ушел.

Уже во дворе, теперь частично освещенном прямоугольниками света, падающего из окон разбуженных выстрелами жильцов, я сообразил, что в подворотне пса караулил еще один антидоггер. Я бросился через двор к выходу в переулок, споткнулся о торчавшую из земли проволоку, упал в грязь, поднялся и заковылял со всей возможной скоростью, на которую только мог быть способен со своей вывихнутой ногой. Чтобы дойти до арки, мне понадобилось не более двух минут. Ни выстрелов, ни криков, ни лая за это время я не услышал, но выскочив из подворотни на улицу я сразу понял, что пес уже здесь был. Передняя дверца «Ауди» со стороны водителя была открыта, а возле колеса мокло под проливным дождем распластанное на асфальте тело. Я подошел ближе. Лежавший на спине молодой парень лет двадцати пяти, не больше, был мертв. Куртка и свитер его были задраны вверх, обнажая полоску белой кожи на животе, но все равно не закрывали рваную рану на горле, из которой хлестала разбавленная дождевой водой кровь.

Я посмотрел направо и похолодел. Машина Клопотова по-прежнему была на том же самом месте, а огромный, покрытый черной шерстью зверь навис прямо над ней, опираясь передними лапами о капот. Из-за него я не мог разглядеть Андрея, но, судя по тому, как пристально всматривался пес внутрь автомобиля, он все еще был внутри.

Мне очень дорого дались эти двадцать метров. Пока я шел, не выпуская пистолет из рук, я ежесекундно ожидал услышать треск лобового стекла, дикое рычание, крики Андрея и чавкающие звуки разрываемой плоти. Я очень боялся услышать эти звуки, потому что не знал, в кого из этих двоих будет нацелено мое оружие. Я чувствовал, как этот зеленый хищный взгляд давит на меня, ломает меня так, как никому не под силу, гипнотизирует и совращает меня.

Когда я приблизился, и Андрей увидел меня, невозмутимо стоявшего рядом с монстром, из раскрытой пасти которого на капот сочилась кровавая слюна, время словно остановилось. Пес тяжело дышал, но я не слышал звуков его дыхания. Под проливным дождем насквозь промокли и собачья шерсть, и моя одежда, но я не чувствовал ни влаги, ни холода. И зверь, и я стояли возле машины и молча смотрели на Клопотова.

– Открывай, – наконец произнес я.

Клопотов только отрицательно покачал головой, не в силах произнести ни слова. Тогда я подошел к псу вплотную и осторожно коснулся его мокрой шерсти ладонью. Он повернулся ко мне, и несколько бесконечно долгих секунд мы вглядывались друг в друга. Не знаю о чем думал он, но я то уж точно дрожал от страха, одновременно пытаясь заставить себя не показать этот страх, не показать, как я до смерти боюсь того, что он может на меня прыгнуть.

Пес вдруг придвинул ко мне свою вытянутую пасть, втянул носом воздух и оскалил клыки.

– Мне эта водка тоже показалась паленой, – пробормотал я. – Уходи.

Я вытащил из кармана мобильный телефон, полученный от «Гостя», и с размаху швырнул его в стену шестиэтажного дома. Треснул пластик, панель и аккумулятор разлетелись в разные стороны.

– Уходи! – крикнул я на пса.

Налетевший порыв ветра чуть не сбил меня с ног. С жутким завыванием над улицей кружились воздушные вихри. Где-то гремели оторванные листы металлической кровли, деревья скрипели надломанными сучьями, на мостовую посыпалось стекло из ударившейся о косяк форточки. Над Санкт-Петербургом бушевал настоящий тайфун.

Пес в последний раз посмотрел на Клопотова, соскочил с капота и медленно побрел прочь от машины. Он действительно выглядел огромным, страшным зверем, но в то же время его понуро бредущая фигура вызывала у меня чувство непонятной жалости и сострадания. Да, я знал, что он только что убил человека. Но ведь и я каких-то двадцать минут назад тоже бросил человеческую душу на чашу весов, взвешивающих злые и добрые дела, содеянные мной в этом мире. (Боюсь, что от перегруженной чаши весов с моими злыми делами на земле уже образовалась огромная вмятина). Так почему мне было не пожалеть этого странного пса, несущего на себе проклятье бессмертного существования?

После недолгих уговоров Клопотов вышел из оцепенения и открыл дверцу. Впервые за долгие годы нашей дружбы мне было неприятно на него смотреть. До смерти напуганный, побледневший, всколоченный он отодвинулся, когда я усаживался на сиденье, и пробормотал что-то насчет того, что от меня воняет мокрой псиной. Не обращая на него внимания, я протер пистолет носовым платком, добавил запасной патрон в обойму и спрятал оружие в кобуру.

– Андрей! Мне нужна машина.

– Я тебе уже давно говорил – бери взятки, – огрызнулся он. – Ты мне можешь объяснить, что за херня здесь творится?!

– Что здесь творится?! – я рассмеялся ему в лицо. – Тебя приходили убивать! Ты разве не понял? Рано или поздно к нам являются монстры. И это был один из них.

– По-моему, вы пришли меня убивать вместе. Ты видел, что он загрыз человека? Я даже не успел ничего понять, когда он вдруг выскочил из подворотни и набросился на того парня.

– Этот парень ждал его, чтобы убить. А после этого, может быть, убить и меня.

– С меня довольно! – Андрей ударил кулаком по приборной панели. – Я не нанимался к тебе в напарники! Слава Богу, я плачу достаточно налогов, чтобы не участвовать лично в милицейских разборках.

– Даже когда милиция спасает тебя? Он ведь и вправду мог тебя убить. И ты даже не догадываешься почему. Ты, который лично сделал столько дерьма живущим в этом городе людям и тварям, даже не догадываешься, что возмездие действительно может быть неотвратимо. Я только сейчас убедился, что судят нас именно звери. Но не на небесах, а здесь и сейчас.

– Ты пьян, – Клопотов, услышав за свистом ветра приближающийся издалека вой милицейской сирены, стал заводить машину. – Я вызвал твоих коллег, но ни с одним из них у меня нет ни малейшего желания встречаться. С меня и тебя хватит.

Автомобиль, поднимая из луж высокие фонтаны, промчался по переулку и свернул на улицу. Я молчал. И только когда слева мелькнул освещенный фасад концертного зала Октябрьский, я положил свою руку Клопотову на плечо.

– Теперь на Невский, Андрей.

Он удивленно посмотрел на меня.

– Четыре часа ночи, Саша! Какого черта ты забыл на Невском?

– Ты когда-нибудь участвовал в киднеппинге?

Я должен был спешить. Как только антидоггерам (вряд ли это было правильным названием, но мысленно я продолжал так называть членов преследовавшей меня организации) станет известно о том, что случилось этой ночью, они немедленно предпримут ответные действия. И первыми, по кому они нанесут удар, вполне могут быть Татьяна Волович тридцати четырех лет или Ольга Зарокова шести с половиной лет. К сожалению, я не мог разорваться и успеть одновременно к каждой из них, поэтому должен был сделать необходимый и, если быть до конца откровенным, не такой уж трудный выбор. Увы, но он оказался не в пользу близкой мне женщины.

Было восемь часов утра. Клопотов, откинувшись на сиденье, спал, а я, нервно покусывая губы, следил за выходом из дома, в котором сейчас просыпалась, умывалась, завтракала новая семья моей бывшей жены. Я знал, где их окна, и, всматриваясь в них, мысленно представлял, что может в эти минуты делать маленькая девочка, которая, как мне казалось, была невероятно похожа на меня, и которая не имела ни малейшего представления о моем существовании.

У меня не было определенного плана. Точнее сказать, у меня вообще не было плана. Я не знал, что должен был делать и как правильно поступить. Поэтому и сидел сейчас с раскалывающейся от похмелья головой в машине своего друга перед этим домом, втайне надеясь на то, что момент истины, когда мне придется принять хоть какое-то решение, так и не наступит.

Олег Витальевич Зароков покинул дом пятнадцать минут назад. К центральному входу подъехал черный «Форд Эксплорер», из которого вышли два молодых человека спортивного вида в легких полупальто. Один из них остался дежурить на улице, а второй поднялся в квартиру и через несколько минут вышел из подъезда уже вместе с боссом. Я уже давно считал, что Зароков был стар. Он был на четырнадцать лет старше моей первой жены и на десять лет старше меня. Но это не помешало рождению его, как все меня пытались убедить, ребенка. И этот живой укор моей мужской неполноценности прошел в каких-то десяти метрах от меня, прижимая обеими руками к своему дорогому пальто вырываемый ветром дипломат. Ему распахнули заднюю дверцу, поддержали за локоть, когда он садился в машину, и увезли творить какие-то важные и необходимые для государства и международной торговли дела. Я рад был, что Клопотов еще спит, так как допускал, что он вполне может быть знаком с такой фигурой как Зароков, а мне сейчас лишние вопросы были ни к чему.

Когда Зароков выходил из подъезда, я бросил взгляд на окна его квартиры, но ни одна из занавесок даже не шевельнулась. Или всем было наплевать на то, как глава семьи отправляется на работу, или в такую рань в этой семье было принято еще спать. Естественно, что моя бывшая нигде не работала, впрочем, она не работала и тогда, когда мы пытались просуществовать на мою скромную милицейскую зарплату. Но ровно в девять часов, насколько я знал, к дому должен был подъехать джип «Тойота», на котором Ольгу Зарокову вместе с ее няней (женщина проживала в этой же квартире, но только на втором этаже, дополнительно выполняя обязанности домработницы и кухарки) должны были отвезти в гимназию, а значит сейчас в этой квартире никто уже не спал.

Поднявшийся ночью ураганный ветер не стихал ни на минуту. Обрывки газет и полиэтиленовые кульки летали над проспектом, застревали и трепыхались в ветвях раскачивающихся в бешеной пляске деревьев. Зонтики в руках прохожих изгибались, выворачивались на изнанку и так и норовили вырваться и взлететь в низко нависшее над городом свинцовое небо. На противоположной стороне сорвало тент с прилегающей к «Макдональдсу» площадки, и он теперь яростно хлопал по зеркальным витринам, столбам и опрокинутым пластиковым столам и стульям. Огромные лужи были подернуты крупной, перемещавшейся с большой скоростью рябью, превращавшей их в подобие миниатюрных, выходящих из берегов морей.

Меня беспокоило, что в такую погоду занятия в гимназии могут отменить, но мне ничего не оставалось, кроме как терпеливо ждать неизбежного. В глубине души я понимал, что уже принял решение, но боялся в этом признаться даже самому себе. После того, что я намеревался сделать, мне уже никогда в жизни не суждено будет ни оправдаться, ни попросить прощения за свой поступок.

Джип подъехал без пяти минут девять. Водитель не стал выходить, не стал даже сигналить, просто приоткрыл окно и закурил. Я выждал две минуты и вышел из машины.

До подъезда было около тридцати шагов. Я медленно шел, втянув голову в поднятый воротник куртки, стараясь хоть как-то защититься от хлеставшего по лицу дождя, и мысленно продолжал считать секунды. У джипа я задержался и посмотрел на водителя, который равнодушно скользнул по мне взглядом и отвернулся. Его тупое спокойствие настолько меня раздражало, что я готов был немедленно распахнуть дверцу (которая, я уверен, была не закрыта) и сунуть дуло пистолета в его беспечную физиономию. Но я прошел мимо и вошел в здание.

Я все рассчитал правильно. В тот момент, когда за мной закрылась тяжелая дверь подъезда, и я стал подниматься по лестничному пролету к решетчатой металлической коробке старого лифта, они уже спускались на первый этаж. Невысокая женщина лет сорока в розовом плаще, зажав под мышкой папку то ли с нотами, то ли с рисунками, обеими руками держала зонт, уже приготовившись его раскрыть перед выходом на улицу. Девочка шла за ней, безуспешно пытаясь натянуть капюшон своей куртки на два больших белых банта. Они не обращали на меня внимания до тех самых пор, пока я не преградил им дорогу. И даже тогда женщина посмотрела на меня не обеспокоено, а удивленно и возмущенно. Очевидно жизнь в богатом, влиятельном семействе накладывает некоторый отпечаток вседозволенности и самоуверенности и на прислугу.

Женщина попыталась обойти меня и в эту минуту увидела, что я вытаскиваю пистолет. Глаза ее исполнились паникой, она выронила на пол и зонтик, и папку и уже готова была закричать, когда я зажал ей рот ладонью и прижал к стене.

– Пикнешь – убью!

Она не слышала меня, и из под моей ладони пытались вырваться наружу сдавленные стоны. Тогда я прижал дуло пистолета девочке ко лбу.

Видит Бог, я никогда так не хотел умереть как в этот момент. Девочка смотрела на меня во все глаза, смотрела без страха, вообще без всякого выражения, и я чувствовал, как беснуются сейчас от радости мои демоны-хранители. Пройдет полчаса, и она будет рыдать навзрыд от переполняющего ее маленькое сердечко ужаса. Пройдет полгода, и неизменным атрибутом ее ночных кошмаров будет мое лицо. Пройдет полжизни, но она по-прежнему будет ненавидеть напавшего на нее в далеком детстве маньяка. Счастливый безумец тот, кто не хотел бы умереть на моем месте.

– Слушай внимательно! – я надавил женщине на горло так, что она захрипела. – Мне нужно двести тысяч долларов. Твой хозяин должен принести их сегодня вечером на Аничков мост. Ровно в восемь часов под мостом пройдет катер, на который он должен сбросить сумку с деньгами. Понятно?

Она молчала.

– Понятно?! – я сжал пальцами ей лицо.

Она поспешно кивнула.

– Не будет денег – сегодня же ночью всех убью! И начну с девчонки. Понятно?!

В этот раз сил кивнуть у нее не было, но по ее расширившимся от ужаса зрачкам было ясно, что она меня поняла. Я вытер мокрую от соплей и слез ладонь о розовый плащ.

– Сейчас я уйду, а вы вернетесь в квартиру не раньше чем через пятнадцать минут. Вызовите охрану – убью. Сообщите в милицию – убью. Не будет денег – убью. Скажешь кому хоть слово – порежу всю семью на кусочки.

Я очень надеялся, что напугал их до смерти. Что респектабельный Зароков, так озабоченный безопасностью собственной персоны и совершенно забывающий о безопасности семьи, наконец-то додумается если и не увезти своего ребенка из города, так хоть обеспечить ему надежную охрану.

Я опустил пистолет. На белой, невероятно тонкой девичьей коже тяжелое дуло оставило круглый отпечаток. Из серо-зеленых, таких же как и у меня глаз покатились первые слезинки. Что-то дрогнуло внутри меня, и я уже готов был опуститься на колени, прижать к себе перепуганного ребенка и заплакать вместе с ним, каясь и проклиная себя. Но ничего этого я не сделал. Развернулся и пошел прочь.

Я опять прошел мимо ничего не подозревавшего водителя джипа, представляя, что именно в эту минуту моя бывшая жена смотрит на улицу из окна и ждет, когда из подъезда появится ее дочь. Я питал слабую надежду, что даже если это действительно так, она не обратит внимания на выходящего из дома незнакомого мужчину и не узнает в нем своего бывшего мужа. Эти семь лет одиночества постепенно превратили меня в заметно лысеющего и слишком быстро набирающего лишний вес человека. Не таким она должна была меня помнить.

Дождь и не думал прекращаться, и лить стал, по-моему, даже еще сильнее. Но номера на машине Клопотова по-прежнему были в грязи. На нашу машину наверняка обратили внимание охранники Зарокова, водитель джипа мог видеть, как я садился в нее, но по номерам, которые я предварительно замазал, они нас найти не смогут.

Я нарочно сильно ударил дверцей, и почти проснувшийся Клопотов, зевая, пробормотал мне с упреком:

– Своим холодильником так будешь хлопать.

– Поехали! И побыстрее.

– Закончил свои грязные делишки? Запомни, я помогаю тебе в последний раз.

– Ты можешь не скулить? – накинулся я на него. – И так тошно. Давай на Свердловскую набережную.

Но Клопотов не спешил. Обидевшись, или сделав вид, что обиделся, он достал бумажник, долго рылся в нем и, наконец, протянул мне пару сторублевок.

– Я тебе не нанимался. Возьми такси, а я поеду домой.

– Я тебе сам заплачу, только поезжай, ради Бога! – взмолился я, наблюдая, как секундная стрелка часов описывает очередной круг. Пятнадцати минут не прошло, но я был уверен, что и девочка, и ее нервная гувернантка давно уже убежали в квартиру и сидят сейчас, перепуганные, на каком-нибудь супердорогом диване и сквозь слезы, глотая слова, пытаются рассказать о том, что с ними случилось, моей бывшей жене.

– Тебе не кажется, – произнес Клопотов задумчиво, включая зажигание, – что я не совсем тот человек, который должен тебе сейчас помогать? Совсем недавно ты меня обвинял во всех смертных грехах, перемазал дерьмом так, что я теперь дома не могу появиться, предварительно не отмывшись, а теперь просишь о помощи. Наверно это и есть настоящая дружба, когда тебя беззастенчиво используют твои так называемые друзья.

В конце концов, он тронулся с места, и мы, резко набрав скорость, промчались мимо стоявшего у дома джипа, водитель которого уже с кем-то разговаривал по мобильному телефону.

Выехав на проспект, мы поняли, что ни на этой машине, ни на любой другой добраться до Свердловской набережной в ближайшее время у нас не получится.

Невский проспект был забит скоплением яростно сигналящих автомобилей, сбившихся в одну сплошную, растянувшуюся метров на двести «пробку». Кое-где над проезжей частью и тротуаром свисали гирлянды оборванных ураганом проводов, и возле них уже суетились работники аварийных служб и сотрудники ГАИ. На книжный киоск возле Елисеевского магазина рухнуло дерево, проломив пластиковую облицовку и накрыв кроной стеклянную витрину. Пожилая женщина – продавец книг – сидела на асфальте, и кто-то из прохожих перевязывал ей травмированную голову. Повсюду валялись сломанные ветки, несколько крупных сучьев прямо на моих глазах обломились и рухнули на асфальт, чудом никого не задев. Сотни людей прятались от ветра и дождя в магазинах и подъездах домов. Сорванную с чьих-то плеч косынку порывом ветра швырнуло на лобовое стекло нашей машины, какое-то время она трепыхалась, зацепившись за дворник, после чего взмыла в воздух и унеслась прочь. Казалось, что еще чуть-чуть, и наш автомобиль тоже взлетит, словно несчастный домик маленькой Элли из «Волшебника Изумрудного города».

Клопотов включил радио, пощелкал кнопкой поиска программ, и на одной из радиостанций мы услышали заключительную часть официального заявления руководителя областного МЧС: «…не рекомендуется выходить из дома. По прогнозам синоптиков отдельные порывы ветра к вечеру могут достигать 20-25 метров в секунду. Резко возросла опасность возникновения локальных шквалов и кратковременных смерчей. Обстановка в Финском заливе по-прежнему остается сложной. Навигация маломерных судов временно приостановлена, для находящихся на подходе к порту или на рейде грузовых и пассажирских судов утвержден строгий график очередности постановки к причалу. О прекращении движения судов по основным внутренним водным путям (канал Грибоедова, Кронверкский канал, Фонтанка и Мойка) будет сообщено дополнительно. Поиски пропавшего накануне вертолета продолжаются. Напоминаем, что вчера в районе девятнадцати часов вечера арендованный туристической компанией легкий американский вертолет, принадлежащий Балтийским авиалиниям, исчез с экранов радаров во время пролета над Желтой бухтой Финского залива. На борту кроме пилота находилось четыре пассажира, в том числе одна женщина и ребенок. Всем, кто располагает какой-нибудь информацией о случившемся, просьба сообщить в областное управление Министерства чрезвычайных ситуаций или ближайшее отделение милиции. В аэропорту Пулково…».

Клопотов выключил радио и позвонил кому-то по мобильному телефону. Судя по некоторым фразам, разговаривал он со Смольным.

– Нет, к заседанию не успею. Я застрял в «пробке» на Невском. Митинг «Обороны» на площади Восстания отменен? Почему? Ты прогноз погоды слышал? Нужно принять все меры, чтобы этот митинг не состоялся! Или ты хочешь, чтобы они на всю страну орали о том, как позавчера им на Дворцовой ОМОН выкручивал руки? В такую погоду пусть сидят дома. Мы должны думать о безопасности людей. И обязаны обеспечить эту безопасность. Да, и сними наши пикеты. Пусть ребята тоже отдохнут.

Я еще не знал тогда, что этот ураган был только прелюдией к адской пьесе, разыгравшейся в старых, потертых временем декорациях респектабельного Санкт-Петербурга. Данте потребовалось всего семь кругов, чтобы описать свой ад. Мне же для этого не хватит и собственной жизни. Может быть только благодаря тому, что я тогда был слишком одержим собственным, рвущимся наружу злом, мой мозг был равнодушен, а может быть и совсем не воспринимал то, что происходит вокруг. Несчастье ширилось и росло подобно кругу, образовавшемуся на поверхности воды от брошенного в нее камня. Но чужое несчастье не волновало меня. Я похоронил себя всего лишь каких-то полчаса назад и знал, что к прежней жизни мне уже не вернуться. В то время, когда мы с Клопотовым застряли на Невском, в городе уже гибли люди, но что это значило по сравнению с тем, что каких-то полчаса назад я практически убил собственную дочь, пусть, может быть, и существующую лишь в моем воспаленном воображении.

Мы все еще не сдвинулись ни на метр со своего места в «пробке», когда прямо на наших глазах произошла трагедия. Гигантский биг-борд с рекламой пива «Балтика», закрепленный на столбе метрах в тридцати от нас, вдруг стал раскачиваться, трястись и выгибаться, словно подвешенное на бельевой веревке одеяло. Хомуты, которыми он был закреплен на столбе, дрожали и шевелились как живые, головки болтов поворачивались и дергались в разные стороны. Мы смотрели на этот биг-борд как завороженные, а в это время под ним продолжали идти люди, десятки людей, спрятавшихся под трепещущими на ветру зонтами.

Все произошло в какие-то секунды. Удерживающие биг-борд болты то ли треснули, то ли все-таки вывернулись, и он, на какое-то время зависнув в воздухе словно планирующий лист бумаги, рухнул вниз, подмяв под себя несколько стоявших впереди нас автомобилей. Со своего места мы не могли видеть место происшествия, но, судя по лицам замерших на тротуаре прохожих, последствия падения рекламного щита были ужасны.

Клопотов, мельком взглянув на меня, выскочил из машины. Мне только и оставалось, что чертыхнуться про себя, проклясть на веки вечные то ли сострадание, то ли любопытство этого человека, и выйти из машины вслед за ним.

Дождь хлестал по унылым домам, съежившимся людям, замершим неподвижно автомобилям. Рекламный щит, зацепившись одной стороной за дерево, другим краем протаранил красную «Мазду» с какой-то девицей за рулем и белый седан марки «Фольксваген», в котором было несколько человек. Девица, судя по пронзительному визгу, была жива, только сильно орала и размахивала окровавленными руками через разбитое ветровое стекло. А вот пассажирам «Фольксвагена» повезло меньше. Крыша прогнулась внутрь, придавив под собой пассажиров, никто из которых не подавал признаков жизни. Через разбитое заднее стекло был виден большой белый бант, на котором застыли несколько красных капель. Я вдруг почувствовал себя плохо, потому что почти такой же бант видел совсем недавно.

Несколько человек, к которым присоединился и Клопотов, попытались приподнять край биг-борда и сдвинуть его в сторону, но безуспешно. Было ясно, что без специальной техники тут не обойтись. Мы стояли, беспомощно наблюдая, как постепенно багровеют лужи под нашими ногами.

Я взял у Клопотова мобильный телефон и позвонил Татьяне. Ее спокойный, лишь слегка раздраженный голос немного успокоил меня – когда она находится вот в таком обычном своем состоянии, за нее можно не волноваться. Она говорила со мной холодным тоном, отвечая на вопросы короткими однозначными фразами. Возможно, она все еще сердилась на меня, а может быть просто не выспалась. Я сам не сомкнул за эту ночь глаз, но неимоверное нервное напряжение, в котором я находился последние несколько часов, не давало мне почувствовать усталость.

– Таня! Если меня кто-нибудь будет спрашивать, попроси перезвонить. Я застрял в пробке на Невском, но скоро буду.

– Думаешь, тебя здесь ждут? У меня не явочная квартира.

– Послушай, это уже не смешно. Если я до сих пор числюсь в милиции, это еще не значит, что я виноват в твоем задержании.

– Все вы одним миром мазаны.

– Неужели ты не понимаешь, что это не самое худшее, что может с тобой случиться?

– Ты снова пугаешь меня? – она пренебрежительно усмехнулась. – Что на этот раз?

– Я просто хочу, чтобы с тобой ничего не случилось.

– Спасибо. Ты уже постарался, – произнесла она грустно и положила трубку.

Хотел бы я верить, что все мои страхи были беспочвенны. Да и чем они были по сравнению с тем ужасом, который наползал на город? Но я не мог не думать о том, что невольно оказался на пути у некой таинственной организации, четыре члена которой были отправлены на тот свет не без моего участия. Ситуация выглядела абсурдной, но я ничего не мог с этим поделать. Офицер милиции, руководитель среднего уровня одного из самых могущественных государственных учреждений был бессилен перед странными, играющими в свои странные игры, безжалостными людьми. Я был бы не так напуган, если бы не увидел, не почувствовал, во что они превратили моего шефа. Не имело значения, за кого он больше боялся – за своего отца или за своих внуков, поскольку за любого из них, я был уверен, он мог продать душу дьяволу. Если уже не продал. А был ли готов на сделку с дьяволом я? Несомненно. Этой ночью я уже заплатил авансы.

Я попрощался с Клопотовым, мрачным и злым от того, что ждать, пока на Невском не возобновят движение, ему придется, по всей видимости, не один час. Я не стал благодарить его за помощь, во-первых, потому что моя благодарность в сложившейся ситуации ему нужна была как собаке пятая лапа, и, во-вторых, потому что я не мог испытывать истинной благодарности к человеку, который, как я считал, имел непосредственное отношение к происходившим в городе событиям. Аномально агрессивное поведение бродячих животных, как мне теперь стало известно, было сознательно спровоцировано, и, может быть, именно поэтому город охватила эпидемия человеческой и звериной жестокости. От собачьих клыков гибли дети, неизвестные расстреливали на улицах собак, подростки ловили кошек, чтобы выколоть им глаза и бросить в костер. То, что в это же самое время в одной из питерских квартир неизвестные казнили десятки животных в ходе необъяснимого, жестокого ритуала, могло быть просто совпадением. А может быть и нет. Возможно, кто-то был хорошо осведомлен о планируемых в кабинетах Смольного акциях. И воспользовался этим, рассчитывая на то, что руководство милиции закроет глаза на это преступление, поскольку будет считать, что оно совершено в рамках операции по нейтрализации питерской оппозиции.

Я с большим трудом пробрался внутрь ближайшей станции метрополитена, до отказа забитой прятавшимися от дождя и ураганного ветра людьми. На верхней площадке эскалатора уже образовалась плотная, топчущаяся на месте толпа. Поднимавшиеся наверх пассажиры не могли пройти дальше из-за тех, кто поднялся до этого. А следом напирали все новые и новые люди. Начиналась давка. Когда я уже был на полпути вниз, сзади раздались крики, и кто-то пронзительным громким голосом потребовал остановить эскалатор. Я оглянулся, но множество поднимавшихся вверх спин загораживали от меня происходившее. Хотелось надеяться, что никто из пассажиров не пострадал. Однажды я и сам оказался в подобной ситуации, когда спешил на железнодорожный вокзал. Мне тогда повезло, что я оказался в крайнем потоке. Когда эскалатор доставил меня наверх, плотно сбитая толпа прижала меня к перилам ограждения, и мне ничего не оставалось, как перелезть через них на встречную полосу.

Я не мог знать тогда, что этот эпизод был лишь слабым намеком на то, что будет твориться через несколько дней в подземных коммуникациях Санкт-Петербурга. Но даже если бы я и знал все заранее, вряд ли бы меня могло тронуть чужое несчастье. В тот момент я был слишком озабочен собственными проблемами.

Я посмотрел на часы и подумал, что прежде чем вернуться к Татьяне успею заехать еще кое-куда. Мне нужно было проверить одно свое предположение, и для этого мне необходимо было встретиться с лейтенантом Синицыным. Я никогда не верил в интуицию, но сейчас, почему-то, был твердо уверен в том, что моя догадка была правильной. В этом случае все становилось на свои места.

Синицына я застал дома. Уставший и полусонный после ночного дежурства он сидел за кухонным столом, медленно ел рассольник и внимательно прислушивался к тому, что я ему говорил. Его жена, полная невысокая женщина лет сорока, все время крутилась рядом, всем своим видом выражая неприкрытое недовольство моим присутствием. Она демонстративно гремела кастрюлями, специально пустила воду на полную мощность, но, несмотря на раздражение, я изо всех сил старался не обращать на нее внимание.

– Думаете, она вспомнит? – спросил Синицын, поморщившись, когда очередная тарелка звякнула о раковину.

– Даже если человек ни черта не смыслит в автомобилях, визуально отличить одну марку от другой он все равно сможет.

– Сомневаюсь, – участковый скептически покачал головой. – Это домыслы, а не доказательства.

– Если она узнает марку машины, это уже кое-что. Таких автомобилей не так уж много в Санкт-Петербурге.

– Вот это меня и пугает, – он запустил длинную худую пятерню в свои волосы и задумался. – Вы же понимаете, что протокол по таким показаниям я составить не смогу?

– А мне и не нужен протокол, – успокоил я его. – Мне даже не нужно, чтобы она его опознала. Мне важно, чтобы он думал, что его опознали.

– Блефуете?

– Не без того, – я поднялся, когда увидел, что на столе на смену пустой тарелке из-под рассольника появилась миска с дымящейся отварной картошкой и паровыми котлетами. – Пошли. Потом доешь.

Синицын не стал переодеваться и вышел вслед за мной в том же спортивном костюме, в котором обедал. Только накинул сверху форменный плащ и взял зонт – дождь и не думал стихать. В ответ на мое прощание из кухни донесся звон брошенного в пустую кастрюлю половника.

Женщина, с которой я хотел встретиться, находилась дома. Это была та самая соседка пострадавшего от затопления Митькина, которая в августе этого года видела неизвестного мужчину, приезжавшего к проживавшим в квартире «72» антидоггерам. Мы почему-то забыли об этом человеке, хотя именно он, возможно, был ключевой фигурой во всей этой истории. Даже «Гость», худощавый мужчина с коротко стриженными пепельными волосами, морочивший мне голову баснями об извечном противостоянии могущественных надприродных сил, был, скорее всего, у этого неизвестного простым исполнителем.

Хозяйка противной, оглушительно лающей таксы провела нас в комнату. Собака суетилась под ногами и все норовила схватить кого-нибудь за пятку. В очередной раз отпихнув ее, я поинтересовался:

– Вы за своей собакой ничего не замечали необычного в последние дни?

Женщина удивленно посмотрела на меня, потом задумалась и произнесла:

– Ее что-то беспокоить стало по ночам. Она никогда так раньше не выла. А почему вы спрашиваете?

– Да так, – я пожал плечами. – Моя такса тоже почему-то нервничает в последнее время. Ладно, мы к вам по другому вопросу. Если помните, вы нам рассказывали, что однажды ночью видели во дворе машину, на которой кто-то приезжал к вашим соседям?

– Да, наверно, – произнесла она неуверенно, поправляя очки.

– Марку не помните? «Волга», «ВАЗ», «Лада»?

Она решительно помотала головой.

– Я в названиях не разбираюсь, но это была иностранная машина.

– Почему вы так решили?

– Вы что, думаете, что я не смогу отличить нашу машину от иностранной? Это был большой красивый автомобиль. Я, по-моему, где-то даже видела его рекламу.

– Хорошо, – я переглянулся с Синицыным. – Тогда, может быть, вы узнаете машину по фотографии?

Я протянул ей пачку открыток, на которых были изображены около двух десятков автомобилей, преимущественно белого или бежевого цвета. Женщина внимательно рассматривала их минут десять, и за все это время мы с Синицыным не произнесли ни слова. Наконец она нерешительно отложила одну карточку и показала нам.

– По-моему, вот эта похожа больше всего. Но я не могу утверждать точно…

Я не слушал ее. На открытке был изображен белый «Лексус». Синицын встревожено посмотрел на меня и шумно вздохнул. Я прекрасно понимал, о чем он сейчас думает, понимал, что не в правилах простого участкового инспектора иметь дело с владельцами «Лексусов». Но меня уже охватил азарт охотника, почуявшего дичь. Опасную, способную нанести ответный удар дичь. Я достал из внутреннего кармана еще один конверт, из которого вытащил несколько фотографий. Краем глаза я заметил, как напрягся Синицын.

– Я вижу, что вы очень наблюдательны. Может быть, вы и этого мужчину узнаете по фотографии?

– Нет-нет, что вы! – женщина энергично запротестовала, но фотокарточки, тем не менее, взяла.

Разумеется, я не рассчитывал, что носившая очки женщина сможет так сразу узнать человека, которого она один-единственный раз видела мельком в темноте полгода назад. Я просто хотел чуть-чуть надавить на нее. Дело в том, что на всех фотоснимках был изображен один и тот же человек. И когда в следующий раз ее спросят, видела ли она его раньше, она уже не сможет этого отрицать. Я хотел посеять у нее сомнения, и мне это, по-видимому, удалось.

– Я не знаю, – она растерянно смотрела на меня. – Кажется, это он, но… Я совершенно не помню его лица.

– Ну и Бог с ним! – я милостиво махнул рукой и забрал у нее фотографии. – У меня к вам будет только одна просьба. Если вы еще раз встретите этого человека, позвоните, пожалуйста, вот по этому телефону. Хорошо?

Она согласно кивнула, не обратив внимания на слова «еще раз».

Мы вежливо попрощались с хозяйкой и, не совсем искренне пообещав, что больше ее не побеспокоим, ушли.

– Она вам позвонит сразу же, как только включит телевизор, – процедил за моей спиной Синицын.

Я усмехнулся. Возможно, я именно этого и добивался. На предъявленных мной для опознания фотографиях был изображен помощник вице-губернатора Герман Жданович.

Я опоздал. В квартире кроме собаки и дрыхнувшего самым бесстыжим образом на диванных подушках Мурча никого не было. Вещи были в полном порядке, чайник на плите еще не остыл, да и песик вел себя спокойно. Татьяна могла пойти куда угодно. Тем более на работу. Она не обязана была меня предупреждать.

Я позвонил шефу, чтобы прояснить ситуацию со своим служебным расследованием. Не ответив на приветствие, он откашлялся и негромко спросил:

– Как провел ночь?

– Весело.

– Не сомневаюсь. Не мог потерпеть один день? Твою сучку утром бы все равно отпустили, а у меня теперь из-за тебя неприятности. Ты хоть понимаешь, что меня подставил?

– Брось. О том, где она находится, я мог узнать откуда угодно.

– Причем здесь твоя сучка?! – в его голосе звенел металл, и я понял, что мой начальник теперь ничем не напоминает вчерашнего, раздавленного и потерянного человека. – Ночью нашли два трупа, в одном из которых застряла пуля, выпущенная, как я полагаю, из пистолета, лежавшего вчера на твоем кухонном столе.

– Докажи.

– Зачем ты это делаешь? Хочешь, чтобы все закончилось? Но ведь это действительно все, конец. После ничего уже не будет. Зачем же ты так преждевременно?

– Это моя жизнь.

– Нет. Ты тащишь за собой ни в чем не повинных. Хочешь распорядиться своей жизнью по своему усмотрению? Возьми пистолет и вышиби себе мозги.

– Ты читаешь мои мысли.

– Кто тебе сказал, что это только твои мысли? – он тяжело вздохнул. – Беги, Саша. Уезжай. Тебе больше нечего делать в этом городе.

– Это тебе Жданович сказал?

Последовавшая за этим пауза затянулась до неприличия. Я уже думал, что шеф положит трубку, но через минуту он заговорил снова.

– Ты можешь назвать хоть сотню любых случайных фамилий, тебе это уже не поможет. Ты же мог поступить иначе! Но ты захотел все сделать по-своему. Зачем?

– Просто я не ломаюсь.

– Чушь! Тебя сломают так, что родная мать не узнает.

– Моя мать уже несколько лет как в могиле, – напомнил я.

– В таком виде она тебя и на том свете не узнает.

– Опять угрозы?

– Мне жаль тебя, правда, – было похоже, что шеф говорил искренне. – Что я могу для тебя сделать?

– Для начала перестань говорить со мной как любящий отец! Ты и Смолина обрабатывал подобным образом?

– О чем ты? – переспросил он. Он по прежнему оставался невозмутим, хотя на этот вопрос я ждал от него хоть какой-то реакции.

– О чем? Думаешь, я поверю, что Миша погиб случайно?

– Может быть, это до сих пор тебя злит, но Миша всегда был мне ближе чем ты.

– Смешно, – я просто не знал, что мне еще сказать.

– Смейся, пока можешь, – я услышал, как шеф щелкнул зажигалкой и затянулся. – Однажды ты прикрыл меня собой. Не проходит и дня, чтобы я не вспомнил об этом. Особенно когда смотрю на своих внуков, глупых, засранных и беззаботных. Если бы ты только видел, как их воспитывают моя невестка и ее обдолбанный муж. Иногда мне просто жаль, что, имея такого отца, я имею такого сына. Но что я могу поделать? Детей, как и родителей, не выбирают. Жалкие людишки, которые не имеют представления ни о настоящем счастье, ни о настоящем горе. Равнодушные, зажравшиеся, инфантильные свиньи. Может быть, именно поэтому я так хотел, чтобы мой сын был хоть в чем-то похож на тебя. Жаль, что так не случилось.

– В этом я виноват?

– Не знаю, – шеф помолчал. – Возможно, мне было бы легче так думать. По крайней мере, каким бы мудаком не был мой сын, он мне всегда будет дороже, чем ты. И дороже, чем Смолин. Надеюсь, ты это понимаешь.

– Я уже давно пытаюсь тебя понять. Но безуспешно.

В этот момент в прихожей раздался звонок.

– Подожди, – попросил я. – Кто-то пришел.

– Прощай, Саша, – произнес шеф, прежде чем отключиться. Но я его уже не слушал.

Почему-то я решил, что это вернулась Татьяна. О том, что у нее должны были быть ключи, я не подумал. И, как оказалось, зря. Не посмотрев в глазок, я открыл входную дверь и застыл на пороге. Из троих мужчин, стоявших передо мной, двое мне были знакомы. Один из них был ни кто иной как мой недавний знакомый по прозвищу «Гость». А из-за его плеча выглядывал прыщавый охотник на кошек из «Спецтранса». Он смотрел на меня с такой злостью, что я впервые по-настоящему пожалел о том, что ввязался в эту историю. Третьим в этой компании был рыжеволосый молодой человек лет тридцати.

Несколько секунд мы просто стояли молча и изучали друг друга. Когда же я сделал резкое и, как мне казалось, неуловимое движение правой рукой за спину, где у меня за поясом торчал пистолет, «Гость» качнулся вперед и ребром ладони нанес удар по моему кадыку. Падая, я взмахнул руками, зацепил стоявший у трюмо торшер и опрокинул его на пол рядом с собой. Зазвенело рассыпавшееся стекло, лопнула лампочка. Чтобы привстать, я оперся рукой о пол и напоролся на осколок. Из разрезанной ладони потекла кровь.

Они спокойно наблюдали за тем, как я пытаюсь подняться. Никто не произнес ни слова. Да и к чему тут были какие-то слова? А когда я встал на колени, прыщавый спецтрансовец носком ботинка нанес удар мне в лицо. Черт возьми, это было действительно больно! Я лежал на полу, смотрел на них снизу вверх и чувствовал, как струйки крови из разбитого носа текут у меня по подбородку и щекам, струятся по шее и попадают за воротник моей голубой рубашки.

Седой склонился надо мной и вытащил у меня из-за пояса пистолет. Повертев его в руках, он выщелкнул обойму и понюхал дуло. Судя по выражению его лица, остатки гари еще не выветрились из ствола.

– Зря вы все это затеяли, Александр Викторович, – он смотрел на меня, как на нашкодившего мальчишку. – Теперь мы вынуждены заниматься неприятными, некрасивыми вещами. И кто, по-вашему, в этом виноват? Тащите его на кухню.

Его помощники подхватили меня под руки, приподняли и поволокли по коридору. Мои ноги скользили по паркетному полу, безрезультатно пытаясь зацепиться или оттолкнуться от чего-нибудь, чтобы получить точку опоры. Бросив взгляд в сторону гостиной, я увидел замершую неподвижно таксу, ошалело смотревшую мне вслед.

На кухне они первым делом пристегнули меня наручниками к батарее, после чего прыщавый с наслаждением врезал мне по скуле, разбив губу и заставив мою голову с глухим стуком удариться о чугун.

– Полегче, – седой поморщился, достал плоскую жестяную коробочку с какими-то таблетками и присел на край табурета. – Налей мне воды.

Рыжеволосый кинулся к крану и подставил под струю холодной воды стакан.

– Кипяченую, идиот. Посмотри в чайнике.

Высоко задрав голову, он бросил себе в рот лекарства, судорожно сглотнул и жадно осушил стакан тремя большими глотками.

– Здоровье ни к черту. Лечащий врач рекомендует пройти обследование, только вот времени катастрофически не хватает. Не знаете почему?

Этот вопрос был адресован мне. Даже если бы я знал ответ, ответить я бы все равно не смог, потому что у меня по-прежнему кружилась расколовшаяся, как мне казалось, голова, а перед глазами мелькали разноцветные пятна и всполохи.

– Ваша ошибка, Александр Викторович, в том, что вы всегда действуете прямолинейно и тупо, полагаясь исключительно на первые неосознанные импульсы, которые вам посылает ваша недоразвитая психосистема. Вы не склонны к самоанализу. Не способны вычленить из множества вариантов развития событий тот самый единственный, который будет действительно необходимым, правильным и созидательным. От этого и все ваши беды. Эй! Сделайте с ним что-нибудь. По-моему, он меня не слышит.

Рыжеволосый вылил мне на голову из чайника остатки воды.

– Невежливо, Александр Викторович, игнорировать собеседника, – седой вдруг закашлялся, взял висевшее рядом со столом вафельное полотенце, постиранное Татьяной пару дней назад, и сплюнул в него. – Мы к вам со всей душой, а вы нам пулю в спину? Нехорошо.

Мне очень хотелось излить на него всю скопившуюся у меня в душе грязь, но слова не лезли из глотки. Я попытался что-то пробормотать, но у меня ничего не получилось.

– Что? – седой бросил полотенце на пол и повернулся ко мне. – Я не слышу.

Я вытер свободной рукой разбитые губы, выплюнул на пол кровавый сгусток и, набравшись сил, отчетливо произнес:

– Перестань мусолить. Скажи прямо, что тебе нужно.

– Поздно, Александр Викторович, – он улыбнулся. – Прошло то время, когда мы просили вас о помощи. Сейчас ваша очередь умолять нас помочь вам. Только я не уверен, что ваши мольбы будут услышаны.

– Когда закончите убивать меня, не забудьте отмыть полы. В прошлый раз вы очень сильно наследили, но убрать, почему-то, не догадались. Или это была суббота? Жидовский выходной?

– Напрасно! – «Гость» моментально изменился в лице и склонился надо мной, словно хищная птица над остолбеневшим сусликом. – Напрасно вы осмеливаетесь шутить на подобные темы! Без роду, без племени, уничтожающая свою интеллигенцию и убивающая своих вождей нация, порожденная азиатским отродьем и кочевым быдлом. Вы, которые испытываете мазохистский экстаз, когда вас, десятки миллионов человек, одновременно насилует сильная, единоличная власть, и которые рвете на куски, вешаете и сжигаете ту же самую власть, если она вам даст послабление, хоть на йоту. Вы, которые глумитесь над евреями в этой стране не меньше, чем нацисты в гитлеровской Германии, и чем отличаетесь от них, так только тем, что ваши концлагеря уже забиты вашими же соотечественниками, так что евреям там уже практически нет места. Что такое отродье как вы могло дать этому миру?

– Мы не убивали Христа.

Он вдруг замолчал, словно наткнулся на невидимую преграду, и через некоторое время задумчиво произнес уже известную мне фразу:

– Вот он ваш Бог.

Рыжеволосый молодой человек и прыщавый спецтрансовец, которого, по-моему, когда-то при мне называли «Палыч», все это время стояли рядом, не решаясь ни сесть, ни ударить меня без команды седого. Судя по выражению их лиц, тема нашей беседы их нисколько не волновала, поэтому мне пришлось сделать абсолютно бесполезный в данной ситуации вывод, что объединяющая всю эту разношерстную толпу идея вряд ли может основываться на национальной почве. Тем не менее, мягкая картавость седого, загадочная родословная Ждановича, национальность отца моего шефа, история святого мученика младенца Гавриила Белостокского и страшные, загадочные, массовые убийства детей в разных городах нашей страны помимо, а может быть даже и вопреки моей воле пытались сложиться, но все никак не складывались в единую, цельную, все объясняющую мозаику.

– Не трогайте моего Бога, и я не буду трогать вашего, – я попытался поудобнее устроиться возле батареи.

– Да что ты знаешь о нем? – задумчиво спросил «Гость». – Червь земной, питающийся прахом и в прах уходящий. Сегодня ты мог избавить нас от исчадия ада, дьявольского воплощения в образе зверя, но не сделал этого, остановленный мнимым милосердием, внушенным тебе вашим лживым Богом. И кто теперь большее зло? Сколько несчастных обрек ты на смерть от звериных клыков?

– Если это будут ваши глотки, я не против того, чтобы их порвали.

– Надеюсь, ты это не увидишь.

Седой поднялся и многозначительно посмотрел на прыщавого.

– Кончать? – тот с готовностью стал снимать с себя куртку.

– Не сейчас, – седой еще раз посмотрел мне прямо в глаза. – Мне очень понравилась ваша идея, Александр Викторович, насчет того, чтобы использовать ваше истерзанное тело в качестве приманки. Пожалуй, мы так и поступим.

– Выточите мою кровь по капле?

– Не равняйте себя со святыми. Это не ваш уровень.

– Вы мне льстите.

Он вдруг подошел ко мне, наклонился и тихо, так, чтобы не слышали другие, сказал:

– Если честно, Александр Викторович, вы мне нравитесь. И мне жаль вас. Но по-другому я не могу. Простите.

Он выпрямился и кивнул прыщавому.

– Там в комнате я видел зверя. Поймай его и принеси. А ты, – он повернулся к рыжеволосому, – поищи какие-нибудь инструменты.

– Какие? – парень, по всему было видно, вдруг испугался.

– Какие? Да любые. Ножовку, плоскогубцы, молоток с гвоздями. Посмотри в кладовке.

Я с ужасом подумал о Мурче. Если они его сейчас казнят, я этого не перенесу. Впрочем, тут еще вопрос, кто из нас будет первым на этом празднике смерти.

Из комнаты послышался отчаянный лай и скулеж, а через минуту я увидел, как прыщавый вносит на кухню перепуганную, пытающуюся вырваться таксу. Она щелкала клыками, но мужчина предусмотрительно старался держать кисти рук в стороне, прижимая к себе извивающееся туловище локтями.

– Да заткните ей чем-нибудь пасть, черт возьми! – он смачно выматерился. – Эта сука меня уже дважды цапнула!

Рыжеволосый бросил на кухонный стол молоток и пакет с пятидюймовыми гвоздями и бросился заматывать собачью пасть скотчем. Такса отчаянно мотала головой, но ничего не могла поделать с двумя огромными, весящими не менее ста килограмм каждый мужчинами. Они скрутили ее, прижали к столу и с немым вопросом уставились на седого.

– Что встали? Я вас еще учить должен?

«Гость» с остервенением схватил переднюю собачью лапу и дернул на себя, чтобы прижать к столешнице. Послышался хруст. Короткие лапы таких собак как таксы не рассчитаны на то, чтобы растопыривать их подобно лучам морской звезды. Не обращая внимания на жалобный вой, седой приставил к маленькой лапке гвоздь и нанес по шляпке сильный удар молотком. От ужасного визга у меня заложило уши. Окровавленный стальной прут пробил столешницу насквозь.

– Продолжайте!

Они распяли животное прямо на столе. Не в силах выплеснуть свою боль с помощью голосовых связок, собака мотала заклеенной скотчем пастью из стороны в сторону, издавая сдавленный вой и содрогаясь от страшных конвульсий. Теперь я точно знал, что зря вытащил ее тогда из-под поезда. По крайней мере, смерть под колесами вагона метрополитена была бы внезапной, быстрой и, возможно, безболезненной. А сейчас… Сейчас я не в силах был отвести глаз от истекающего кровью, умирающего в страшных мучениях зверя.

Я до сих пор не верю, что в душе у «Гостя» тогда что-то могло шевельнуться. Возможно, он просто соблюдал какой-то ритуал, а не захотел вдруг прекратить страдания несчастной таксы. Он достал из внутреннего кармана своей куртки кожаные ножны, из которых вытащил короткий и узкий стилет, по всей видимости, точно такой же, каким были исколоты обнаруженные мной собачьи трупы, и обломок которого застрял в шее у мертвой болонки, и нанес им резкий удар под основание черепа распятой собаки. Хрустнули позвонки, и лезвие со скрипом вонзилось в стол. Собака дернулась в последний раз и затихла. Кровь из разлившейся по столешнице лужи размеренно капала на грязный, истоптанный ботинками линолеум.

Я вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Подняв глаза, я сначала увидел торчавшие над холодильником уши, а потом и широкую, усатую морду моего кота. Сжавшись в рыжий комок, он сидел на холодильнике под самым потолком и заворожено смотрел на то, что происходит на кухне. К счастью, он не издавал ни звука, поэтому антидоггеры до сих пор не заметили его. Не знаю, что он испытывал, но вряд ли он получил удовольствие от того, что только что на его глазах убили пусть и неприятного ему, постоянно дравшегося с ним зверя. Я был уверен, что стоит моим непрошенным гостям увидеть Мурча, он немедленно станет следующей жертвой этой вакханалии. Но Бог, то ли человеческий, то ли кошачий, самым непостижимым образом охранял этого идиота. Его по-прежнему никто не замечал.

– Ну вот, – седой вытер руки и посмотрел на меня. – Дело сделано. Думаю, что наш общий знакомый появится здесь очень скоро. И уже не важно, придет ли он на запах собачьей крови или чтобы спасти, а может быть и убить вас. Главное, что он придет. А в этом я уверен. Единственное, чего я не понимаю, так это то, почему его может интересовать такое ничтожество как вы. Не понимаю!

Он взял молоток и протянул его прыщавому.

– Бей!

Спецтрансовец с сомнением посмотрел сначала на него, а потом на меня. Заглянув в его пустые, отрешенные глаза, я почувствовал, как вдруг набух и напрягся мой мочевой пузырь.

– Насмерть?

– Ты издеваешься? Кому он нужен мертвый? Зверь должен прийти на его боль. Бей!

Я зажмурился. Я слышал тихие, неуверенные шаги, я представлял себе, как через секунду, через мгновение от страшного удара расколется мой череп, я мысленно начал прощаться со своей непутевой жизнью, когда услышал над собой прерывающееся тяжелыми вздохами сопение. Я ошибся. Моя голова осталась цела. Тяжелый, испачканный звериной кровью молоток опустился на мою левую, вывихнутую несколько дней назад ногу. Прыщавый целился в колено, но я инстинктивно успел дернуть ногой, и удар пришелся по голени.

Мой рот не был заклеен скотчем. Поэтому мои вопли услышали, как я думаю, не только в этом доме, но и все те, кто находился поблизости в радиусе не менее ста метров.

– Еще?

– Хватит, – седой склонился надо мной, внимательно рассматривая нанесенную мне рану. – Достаточно. Ну что, Александр Викторович, довольны?

Я мог только мычать в ответ.

– В том, что сейчас происходит, виноваты вы сами. Радуйтесь, что никто пока не собирается бить молотком по голове вашей подруги. Или дочери. У вас ведь есть дочь? Или вы до сих пор себе врете?

Лучше бы они меня еще раз ударили.

– Прощайте, Александр Викторович, – «Гость» выпрямился и застегнул куртку. – Поверьте, что рано или поздно кто-то положит конец вашим мучениям. Может быть это буду я, а может быть это будет ваш зеленоглазый приятель. Передайте ему привет.

Они уходили, а я тщетно пытался вглядеться в их расплывчатые, затуманенные моим ускользающим сознанием фигуры. Через мгновение я провалился в обморок.

Я так и не понял, сколько же времени я провалялся в полуобморочном состоянии. Может быть полдня, может быть полтора. Во всяком случае, когда я очнулся, было уже темно. Невыносимая боль, как мне показалось, ушла, но когда я сделал слабую попытку пошевелиться, она вернулась стократно сильнее, заставив меня заскрипеть зубами и снова провалиться в беспамятство. Шли часы, а я то валялся в полузабытьи, то бредил от раздирающей меня изнутри боли. Под утро, когда я мог уже хоть что-то соображать, я вдруг понял, что основательно продрог. Прикоснувшись рукой к батарее, я почувствовал холод чугунных радиаторов. По непонятной причине отопление было отключено.

Пристегнутая наручниками к трубе рука затекла, и я осторожно массировал ее, стараясь не менять позы, чтобы, не дай Бог, снова не пошевелить ногой. Мурча не было ни видно, ни слышно. Он почему-то даже не орал над душой, как он это обычно делал, стоило ему хоть на пять минут остаться голодным. Я несколько раз звал его, но безрезультатно. Тишину нарушало лишь мерное пощелкивание стрелок висевших на стене кварцевых часов. Собачья кровь в лужах на столе и полу уже свернулась и покрылась засохшей коркой, так что времени действительно прошло не менее двадцати четырех часов. Оскал приоткрытой пасти убитого животного был повернут в мою сторону, мертвый помутневший глаз неотрывно смотрел прямо на меня, и поэтому я прилагал массу усилий, пытаясь устроиться возле батареи так, чтобы кухонный стол не попадал в поле зрения.

Не знаю почему, но мне казалось, что дверь в квартиру была не закрыта. Возможно потому, что по ногам из прихожей тянуло сквозняком, а может быть потому, что или сегодня, или вчера ночью я отчетливо слышал доносившийся из подъезда шум. По лестнице топало множество ног, кто-то кричал, что-то с тяжелым стуком упало на ступени. В доме происходила какая-то суматоха, но меня это мало волновало. Меня беспокоило только, что Мурч мог уйти через открытую дверь. Впрочем, он был исключительно домашний кот и, несмотря на свой грозный характер, ужасно боялся улицы.

Время тянулось невыносимо медленно. Очень хотелось есть, но вытерпеть жажду сил уже не было. Чайник, в котором могло оставаться немного воды, стоял на плите, но дотянуться до него, даже если бы мне удалось встать, я бы все равно не смог. Меня пристегнули к трубе отвода, расположенной внизу. Она шла над самым полом, после чего уходила в междуэтажное перекрытие, и поэтому второе кольцо наручников могло перемещаться по ней на промежутке не более тридцати сантиметров.

Пораскинув мозгами, я расстегнул пряжку и вытащил брючный ремень. Потом осторожно подогнул правую ногу, снял ботинок и крепко привязал его шнурками к пряжке. Мне потребовалось минут десять, чтобы попасть со своего места этой импровизированной удочкой по чайнику. Раскрученный на ремне ботинок летел куда угодно, но только не в сторону плиты. Один раз он отскочил от подоконника и стукнул меня по голове. Со стороны, думаю, я смотрелся довольно нелепо. В конце концов, я зацепил чайник за ручку, резко подтянул к себе, и он грохнулся на пол. Крышка со звоном отлетела, и вся вода, которая была в чайнике, растеклась по линолеуму.

В этой ситуации крепкий мат был единственно приемлемым проявлением моих чувств. Мне ничего не оставалось, как заняться акробатикой. Вывернув пристегнутую к батарее руку, я осторожно, стараясь лишний раз не потревожить распухшее, саднящее ноющей болью колено, вытянул ноги и лег на живот. К счастью, мое лицо оказалось как раз над лужей. Я уткнулся в нее пересохшими губами и стал всасывать в себя грязную, отдающую застоявшимся запахом жидкость.

Через пару минут своего «лакания» я почувствовал на себе чей-то взгляд. Подняв голову, я увидел сидевшего на пороге кухни Мурча. В его вытаращенных глазах, которыми он уставился на меня, явственно читалось недоумение и, по-моему, даже жалость.

– Только без комментариев, – предупредил я его. – Мы не на светском приеме.

Мурч не ответил. Он, осторожно переступая лапами, приблизился ко мне, понюхал разлитую по полу воду, шевельнул усами и несколько раз лизнул.

– Брысь! Это моя вода! – только сейчас я, кажется, начал понимать, что такое борьба за выживание.

Мурч пренебрежительно посмотрел на меня, сделал пару демонстративных глотков, отошел и принялся вылизывать шерсть. Судя по тому, что он не просил есть, его зверский аппетит был уже где-то удовлетворен.

При мыслях о еде я почувствовал, как свело желудок, и с отчаянием посмотрел на холодильник. До него мне было не дотянуться. Я перевел взгляд на кота. Его счастье, что он не умел читать мысли, иначе от того, что мне пришло в голову, его шерсть встала бы дыбом. Впрочем, я надеялся, что до каннибализма дело не дойдет. Рано или поздно должна вернуться Татьяна и тогда… Черт возьми! До меня только сейчас дошло, что за это время Татьяна должна была появиться лично или хотя бы позвонить уже как минимум раз сто. Но в квартире по-прежнему кроме меня, Мурча и дохлой собаки никого не было, и ни одного телефонного звонка до сих пор я не слышал.

Я был на грани отчаяния. Озябший, голодный, с перебитой ногой я сидел на полу в луже собственной мочи, потому что даже нужду не мог справить как следует. На вонь, которая шла от моего тела, давно бы уже стоило прибежать если и не зеленоглазому псу, так хоть кому-нибудь из соседей. Если бы у меня был хотя бы огрызок проволоки, я бы попытался открыть наручники. А так мне оставалось питать лишь слабую надежду на то, что рано или поздно кто-нибудь заинтересуется открытой квартирой и войдет в нее. Пусть это будут даже воры.

В том, что дверь была не заперта, я уже не сомневался. Я слышал, как она скрипнула, когда Мурч, закончив свои исследования в прихожей, вышел на лестничную площадку. По крайней мере, за него я теперь не волновался. Наверняка он, пока я валялся без сознания, успел изучить не только подъезд, но и чердак с подвалом, и, тем не менее, спокойно нашел дорогу обратно.

Я постарался заснуть, чтобы хотя бы на время сна забыть о все сильнее сжимавшем мой желудок голоде. Мои тщетные на первых порах попытки закончились тем, что в результате я проспал до самого вечера.

Смеркалось, когда снова вернулся Мурч. В зубах у него что-то было, и это «что-то» он нес прямо ко мне. Подойдя вплотную, он разжал пасть, и к моим ногам упала небольшая мертвая крыса.

Впервые я взглянул на своего кота со смешанным чувством удивления и растерянности. Я меньше всего ожидал подобного поступка от ленивого, жадного, безразличного ко всему кроме собственной персоны зверя. Но вот, именно он, поделившись со мной своей добычей, стоял сейчас рядом и внимательно смотрел мне прямо в глаза.

Какое-то время мы смотрели друг на друга так, словно впервые встретились. Потом я протянул руку и попытался его погладить, но Мурч беззвучно показал клыки и, зажмурив глаза, отклонился в сторону. Он никогда не любил телячьих нежностей.

– Спасибо, брат, – я убрал руку. – Боюсь, что этот деликатес мне не по зубам. По крайней мере пока. Я еще не настолько голоден.

Мурч недоверчиво посмотрел на меня, словно сомневался в моих умственных способностях и, спустя какое-то время, снова ушел по своим кошачьим делам. Но крысу так и не взял. Я прикрыл глаза и усмехнулся. Эта квартира постепенно превращалась в склеп для мертвых животных. Может быть и я скоро стану его экспонатом.

Мурч еще несколько раз приходил проведывать меня. Ночью он вдруг запрыгнул мне на живот и сделал то, чего не делал никогда в жизни, – ткнулся влажным носом в мою шею и тихонько муркнул. Я осторожно провел ладонью по его спине, и он не сопротивлялся. Мы просидели, прижавшись друг к другу, не менее двух часов, после чего он осторожно высвободился из-под моей руки и опять ушел. Когда он появился утром, я обратил внимание, что шерсть у него на брюхе была мокрой, а лапы оставляли на полу влажные следы. В зубах он снова нес какую-то гадость, и, судя по всему, это был трупик воробья.

– Я заказывал пиццу, – я улыбнулся сквозь слезы.

Мурч положил воробья рядом с крысой и, перескочив через меня, запрыгнул на подоконник. Рыжий зверь с растрепанной, перепачканной пылью и паутиной шерстью сидел перед стеклом и, широко раскрыв глаза, внимательно изучал то, что творилось за окном. Задетая им при прыжке занавеска плавно колыхалась.

Занавеска! Я поднял глаза и тысячу раз мысленно обозвал себя идиотом. Гардина крепилась к крючкам карниза при помощи металлических зажимов, половинки которых поджимались друг к другу проволочной пружиной. Если бы мне удалось достать хотя бы один зажим, я бы стал счастливым обладателем столь необходимого мне сейчас куска проволоки.

Я, стараясь не перемещать вес своего тела на поврежденную ногу, оперся о батарею и немного привстал. Этого мне вполне хватило, чтобы дотянуться до гардины свободной рукой и сдвинуть ее на себя. Зажав в кулаке нижний край ткани, я собрался с силами и резко рванул ее вниз. До смерти напугав Мурча, который, молниеносно спрыгнув с подоконника, опрометью бросился прочь из кухни, гардина с треском оборвалась и накрыла меня словно саваном. Часть зажимов осталась висеть на карнизе, но несколько штук все-таки упало на пол.

Наручники, которыми моя покрасневшая и распухшая рука была пристегнута к трубе, относились к типу БРС-1, которыми правоохранительные органы снабжало одно из питерских предприятий. Я был хорошо знаком с их конструкцией и имел некоторое представление о том, как их можно открыть. Повезло мне и в том, что моя вторая рука оставалась свободной, иначе проблем бы у меня было гораздо больше. Защелкнутые на обеих руках, эти браслеты исключали возможность самостоятельно дотянуться до замочной скважины.

Ломая ногти, я вытащил из дужки гардинного зажима проволочное кольцо, кое-как распрямил его и, уперев проволоку в чугунный радиатор, попытался согнуть ее конец в г-образную форму. Но, в отличие от металла, из которого делаются канцелярские скрепки, такую проволоку можно легко и быстро согнуть только с помощью плоскогубцев, предварительно зажав ее в тиски или другое приспособление. Я обернулся. Молоток по-прежнему лежал рядом с трупом пригвожденной к столу собаки. Вытянув ногу, я зацепился поджатой ступней за ближайшую ко мне ножку стола и потащил его на себя. Несмотря на все мои усилия, дело продвигалось не так быстро, как мне хотелось. Стол оказался настолько тяжел, что при каждом рывке сдвигался не более чем на один-два сантиметра. Только минут через пять мне удалось придвинуть его настолько, чтобы свободно дотянуться до молотка.

С его помощью я после нескольких ударов загнул проволоку так, как мне было нужно. Оставалось только просунуть ее в замочную скважину и аккуратно, так, чтобы случайно не задеть фиксатор, поджать язычок замка. После нескольких попыток мне удалось нащупать крючком защелку и осторожно надавить на нее. Через несколько томительно долгих секунд дужка браслета со щелчком выскочила из замка, и моя потерявшая всякую чувствительность рука, словно чужая, брякнулась на пол.

Не знаю, сколько времени я провалялся под окном, закрыв глаза и морщась от боли, чувствуя, как кровообращение потихоньку восстанавливается в затекшей руке. От неимоверного количества бегающих по коже мурашек мне хотелось поднять ее и со всей силы ударить по батарее, но я даже пальцами не мог пошевелить. В конце концов, я решился и, схватившись одной рукой за подоконник, а другой за край стола, попытался подняться. И тут же закричал, когда неосторожно перенес свой вес на сломанную ногу. Разбитое колено моментально напомнило о себе острой, пронизывающей позвоночник болью.

Вторая попытка оказалась удачнее. Балансируя почти все время на одной ноге, а другой лишь слегка опираясь на пол, чтобы удержать равновесие, я неуклюже встал и сразу навалился грудью на стол, чуть не уткнувшись лицом в оскаленную морду мертвой собаки. Немного отдохнув, я уже собрался было поковылять к холодильнику, но что-то, что-то необычное, мельком замеченное боковым зрением, остановило меня и заставило повернуться к окну.

Страх… Никогда еще за всю мою бесполезно прожитую жизнь меня не охватывал такой парализующий, всепоглощающий, идеальный страх. Никогда до этого я так остро не чувствовал свою ничтожность и тщетность.

Города, каким я его всегда знал, любил, ненавидел или терпел, больше не существовало. До самого горизонта пенилась, бесновалась, билась волнами и взрывалась водоворотами свинцовая масса поглотившей Санкт-Петербург воды.

Дом № 58 по Свердловской набережной, в котором Татьяна и еще несколько десятков жильцов продолжали жить в ожидании своей очереди расселения (на месте этого дома и уже снесенных двух соседних домов планировалось строительство элитного жилого комплекса, но оно было приостановлено из-за неопределенности в месторасположении проектируемого двухкилометрового тоннеля под Невой), своим фасадом выходил прямо на речную излучину, в которой русло делает резкий поворот с юго-востока на запад. Еще совсем недавно я любовался великолепной панорамой, открывавшейся из этого окна, в редкие погожие дни до рези в глазах наблюдал, как тусклое солнце садится за Петропавловской крепостью, и следил за тем, как, цепляясь за кресты на куполах Смольного собора, величественно плывут над городом ватные облака.

А сейчас ни слева, ни справа Невы не было. Она исчезла, превратившись в одно сплошное пространство, залившее практически полностью Васильевский, Петроградский и Крестовский острова, левобережье и значительную часть правого берега. Здания Смольного комплекса стояли прямо в воде, покрывавшей Безымянный полуостров почти до самых окон первых этажей. Большеохтинский мост превратился в понтонную переправу, через которую перекатывались серые волны.

Ливший несколько дней подряд дождь кончился, но штормовой западный ветер по-прежнему не стихал. Со стороны Финского залива на город наступали все новые и новые валы повернувшего вспять течения.

Я распахнул окно и свесился над подоконником. Вода плескалась где-то на уровне двух метров над асфальтом. У стены плавал какой-то мусор, ветки, сорванная с петель деревянная дверь, множество полиэтиленовых пакетов и размокших картонных коробок. Возле правого четырехэтажного крыла здания, застряв в выбитом окне первого этажа, покачивался на волнах бесформенный тюк мокрой одежды. Только через несколько минут я сообразил, что это был труп.

Я посмотрел налево. Вода подобралась вплотную и к ограждавшим Свердловскую набережную длинным девятиэтажкам. Только чуть выше, там, где склон поднимался в сторону высотных новостроек Большеохтинского проспекта, ее уровень заметно понижался. Четырехполосное шоссе полностью ушло под воду. О том, где оно находилось, можно было догадаться только по торчавшим над поверхностью крышам нескольких грузовиков и маршрутных такси.

Увиденная мной картина внушала такой ужас, что вначале мне показалось, что во всем городе никого кроме меня уже не было. Только оправившись от шока, я обратил внимание, что прямо напротив меня возле Смольного несколько катеров сновали между домами и стоявшим неподалеку на якоре небольшим теплоходом. Включив сирену, по середине фарватера прошел буксир, тянувший за собой полузатопленную яхту. В сторону Петропавловской крепости пролетел патрульный вертолет. Агония полумертвого города, каким за эти несколько дней стал Санкт-Петербург, продолжалась.

Первым делом я проверил телефон. Связи, конечно, не было. Как не было света, газа и отопления. Открыв кран, я выпустил в ванну несколько остававшихся в нем последних капель. Впрочем, недостатка в воде я, как и пять миллионов несчастных петербуржцев, не испытывал. Тем не менее, я аккуратно вычерпал из бачка унитаза всю воду и перелил ее в банки, добавив к ним пластиковую емкость с водой, предназначавшейся для полива цветов. После этого я выбросил в раскрытое окно трупы животных, отскоблил от запекшейся крови стол и стал выкладывать на него обнаруженные мной в холодильнике и ящиках кухонного гарнитура продукты.

Мне по-прежнему было невероятно тяжело передвигаться. Я накрепко примотал бинтом к левой ноге две планки, соорудив некое подобие шины, и, вооружившись перевернутой шваброй, чуть ли не ползком ковылял по квартире, являя собой жалкую пародию на одноногого Сильвера. То и дело какое-нибудь неосторожное движение вызывало очередную острую вспышку боли, и я, с трудом подавив крик, валился на диван или первый попавшийся стул и подолгу ждал, пока боль хоть немного утихнет.

А Мурч пропал. Он не появился ни к вечеру, ни на следующее утро, ни через сутки. Возможно он, сообразив, что ни воробьями, ни крысами я не питаюсь, отправился на поиски другого человеческого корма. Я даже думать не хотел о том, что он мог утонуть.

С трудом сдерживаясь, чтобы не закричать от пронзительной боли в сломанной ноге, я выползал на балкон и смотрел на все еще красивый, но уже полумертвый город. Часами я всматривался в изломанную чехарду крыш, поросль антенн и провалы слуховых окон, надеясь уловить хоть какое-то движение, и плакал от бессилия. Стесняться мне было некого. Единственное существо, которое могло видеть мои слезы, ушло несколько дней назад. Я проклинал себя за то, что доверился ему, и ненавидел его за его нечеловеческую преданность. Я все еще боялся признаться себе, что потерял его навсегда.

Потом, когда нависающие над городом свинцовые облака постепенно сливались с вечерним сумраком, я возвращался в комнату, прислонялся головой к стене, закрывал глаза и в который уже раз пытался вспомнить, с чего и когда начался этот ад. Ад, который мы устроили сами себе. Единственные существа, которые знали о приближающейся катастрофе и по мере своих возможностей пытались предупредить нас об этом, получили от людей не признательность и защиту, а пули, удавки и ампулы с ядом. И в этом ничего противоестественного не было. Мы с легкостью уничтожаем себе подобных, если считаем их не такими как мы. Что уж тогда говорить о животных.

Каждый раз, окидывая взглядом огромную водную поверхность, я думал о том, что по своим масштабам это наводнение затмило все случавшиеся до этого в Санкт-Петербурге бедствия. Его отличали две особенности, каждая из которых была уникальной. Во-первых, как я заметил, вода не уходила, а продолжала прибывать. Ее уровень держался уже несколько суток, хотя обычно питерские потопы, в том числе и те, которые происходили на моей памяти, заканчивались уже на второй или, максимум, на третий день. Во-вторых, в этот раз вода поднялась, по моим приблизительным подсчетам, не менее чем на пять-шесть метров. А для этого города это было невероятно много. Даже несколько лет назад, когда я стал свидетелем того, как в результате наводнения пострадали сразу несколько городских районов, вода поднялась не более чем на два метра над уровнем Кронштадтского футштока.

По всей видимости, затопление произошло очень быстро, так что вряд ли городские службы смогли своевременно организовать эвакуацию пострадавших. Поэтому и в этом доме, и в соседних домах, да и в любом жилом доме затопленных районов города могли еще оставаться отрезанные от внешнего мира люди. Несколько раз я слышал чьи-то крики, прошлой ночью стреляли из автомата, а вчера вдоль набережной прошел спасательный катер, из динамика которого доносились призывы откликнуться всем уцелевшим. Я слишком поздно спохватился, так что пока я доковылял до балкона, катер был уже далеко. Я видел, как он остановился напротив соседнего дома, как от него отделилась резиновая моторная лодка и направилась прямо к разбитой витрине расположенного на первом этаже магазина, над которой из окна кто-то махал белой тряпкой. Через какое-то время двое спасателей не без дополнительных усилий втащили в лодку пожилую женщину и две ее больших дорожных сумки. Чуть дальше на балконе пятого этажа за этим процессом спокойно наблюдал какой-то мужчина, но он, как я понял, категорически отказался спускаться в лодку. На веревке ему переправили пакет, наверно с питьевой водой или продуктами.

А по ночам мне не давали спать сирены, гудки, усиленные рупорами голоса. Освещая воду прожекторами, Неву вдоль и поперек на медленной скорости бороздили маломерные суда, команды которых подбирали утопленников. И еще страшно выли собаки. Жалобный вой доносился с разных сторон до самого утра и только с рассветом, почему-то, смолкал.

Я боялся признаться себе, что не хочу покидать свое убежище. Здесь никто не мешал мне, никто не мог нарушить моего одиночества, но стоило бы мне вернуться в цивилизованный мир, как на меня сразу бы навалились не только старые, но и целое множество новых проблем. Меня никто не освобождал от должности, и поэтому по долгу службы я был обязан принять участие в тех мероприятиях, в которых сейчас была задействована милиция. Впрочем, с моими увечьями я бы снова загремел на больничную койку, где бы меня никто не защитил ни от моих преследователей, ни от начальства, ни от собственных страхов. А в этом чужом, окруженном со всех сторон водой доме я был предоставлен самому себе, зная, что мне некуда торопиться, и успокаивая себя тем, что не в моих силах хоть что-нибудь изменить. Я потерял всех, но и сам потерялся в этом огромном городе.

Я старательно экономил продукты, часть из которых по причине неработающего холодильника уже испортилась, но, тем не менее, их запас уже подходил к концу. И, что меня больше всего расстраивало, последняя бутылка коньяка была безжалостно допита сегодня утром. Мне ничего не оставалось, как заняться мародерством. Одних жильцов уже переселили, другие, по всей видимости, были спешно эвакуированы той самой ночью, когда мне показалось, что я слышал на лестнице топот множества ног. Даже если кто-то и находился еще в доме, большинство квартир наверняка были пустыми, и мне никто не мешал обследовать их на предмет поиска еды, пресной воды, медикаментов и других полезных вещей.

Соседняя квартира на площадке третьего этажа, на котором жила Татьяна, оказалась, естественно, запертой. Воспользовавшись кухонным топориком для разделки мяса и молотком, я стал высаживать дверь. Учитывая, что из-за поврежденной ноги сил моих явно не доставало, мне пришлось провозиться с ней не мене получаса. И все это время в подъезде раздавались оглушительный стук и грохот. После первых ударов я остановился и, затаив дыхание, пару минут прислушивался, ожидая, что кто-нибудь из соседей вот-вот начнет возмущаться. Но ни снизу, ни сверху не доносилось ни звука. Я был один.

Дверь оказалась хлипкой и неплотно прилегающей к потрескавшимся косякам. Увы, за ней не было сокровищ Алладина, но мне этого и не требовалось. Насколько я помнил, здесь в одиночестве жил пенсионер, больной одинокий старик, который брезгливо косился на меня, когда несколько раз мы сталкивались с ним на лестничной площадке. И, взламывая его квартиру, я твердо знал, что я хочу найти. У этого старика были больные ноги, и передвигался он с помощью трости. К счастью, то ли в спешке он забыл ее, то ли у него была еще одна, но когда я попал в прихожую, я сразу увидел ее, прислоненную к подставке для обуви.

Только теперь я наглядно убедился, насколько убого может жить обыкновенный пенсионер. В достатке у него были лишь лекарства, многие из которых мне, слава Богу, не понадобятся еще лет десять, а названий большинства из них я просто не знал. С продуктами дела обстояли гораздо хуже. В холодильнике стояла кастрюля с испортившимся супом, бутылка скисшего кефира и целая куча банок и баночек то ли с мазями, то ли с отварами, среди которых мне попалась едва начатая банка с медом. Многочисленные пакеты с крупами и макаронами ввиду отсутствия газа никакой ценности из себя, по крайней мере пока, не представляли. Возможно, позже мне действительно придется жечь книги и стулья. В одном из ящиков комода под грудой старых кальсон и трусов я нашел десять тысяч рублей и долго простоял над ними, медитируя и соображая, как мне поступить с ними. В конце концов я все-таки задвинул ящик обратно. В этой ситуации они мне были ни к чему, а старик мог еще вернуться.

Я спустился этажом ниже. На лестнице плескалась черная вода. От лестничной площадки второго этажа ее отделяли всего четыре ступеньки. Если бы я решил спуститься к висевшим на обшарпанной, покрытой голубой краской стене почтовым ящикам, я бы оказался по колено в воде.

На втором этаже квартиры, хозяев которых уже успели расселить, оказались открытыми. Но мне это мало чем помогло. Ничего кроме брошенной мебели, никому ненужного хлама и пустых бутылок я не нашел. В одной из кладовок мне попался топор и ржавая ножовка, которые я завернул в пакет и забрал с собой. В шкафу другой квартиры я взял протертый, изъеденный молью плед и рваное ватное одеяло. С каждым днем становилось все холоднее, и тех двух одеял, которые были у Татьяны, мне уже не хватало.

Вернувшись со своими трофеями к себе, я подумал о том, что не мешало бы перебраться этажом выше. Конечно, я отдавал себе отчет, что повышение уровня Невы, превратившейся в часть Финского залива, еще на несколько метров практически невозможно, но, черт возьми, о том, что наводнение может достигнуть таких катастрофических масштабов как сейчас, еще несколько дней назад тоже никто не предполагал. Да, мы знали, что с запада идет мощный циклон, знали, что ничего кроме неприятностей такая погода не принесет. Но не верили, что все может закончиться так плохо.

Тем не менее, несмотря на свои опасения, покидать квартиру, в которой мне было, в принципе, не так уж плохо, я не стал. Да и Мурч, если он еще был жив, рано или поздно вернется именно сюда. Поэтому я, оставив для Мурча открытой входную дверь, забаррикадировался в зале, где устроил на диване лежбище из одеял, после чего осушил изъятый из аптечки соседа пузырек со спиртовой настойкой и завалился спать.

Проснулся я от запаха гари. Откуда-то отчетливо тянуло дымом. Не хватало еще, чтобы повторился пожар, который произошел в доме пару месяцев назад. Тогда, по словам Татьяны, бомжи развели на чердаке огонь, в результате чего в нескольких местах сгорели и обрушились перекрытия. Но сейчас ни бомжей, ни людей поприличнее, за исключением моей скромной персоны, в доме не было. По крайней мере, мне так казалось.

Прихватив с собой топор, я вышел на лестницу. Было не позднее четырех часов вечера, поэтому через грязные окна в подъезд проникало достаточно света. Стараясь не шуметь, я поднялся на пятый этаж и остановился перед приоткрытой дверью, из-за которой остро чувствовался запах паленого. Из квартиры не доносилось ни звука, и, выждав какое-то время, я распахнул дверь и вошел внутрь.

Огонь жгли в гостиной. В центре комнаты на полу догорало несколько дощечек, рядом с которыми тлела какая-то тряпка. Над этим импровизированным костром на корточках сидел худой небритый мужчина примерно одного со мной возраста и ел из жестяной банки тушенку. Одет он был в испачканное известкой черное полупальто с поднятым воротником. Когда я вошел, он только посмотрел на меня исподлобья и еще усерднее заработал ложкой. Доев, он отбросил банку в сторону и, покосившись на мой топор, с иронией спросил:

– Ищете старуху-процентщицу?

– Скорее собаку старика Смита.

Он внимательно посмотрел на меня и, не вставая, протянул мне руку. Для того чтобы пожать ее, мне пришлось перехватить топор левой рукой и наклониться.

– Гринберг, Лев Михайлович, – представился он.

– Александр Викторович. Не боитесь дом спалить?

– А что ему сделается? – он поднялся, оказавшись ниже меня почти на полголовы. – Этот дом и так проклят. Никак не расселят, никак не снесут, никак не сожгут. А теперь вот никак не затопят.

Он улыбнулся открытой, доброй улыбкой, а я изучал его узкое лицо, темно-карие глаза навыкате, непокорную шевелюру вьющихся черных с проседью волос. И думал, насколько можно доверять его кажущейся беззащитности.

– Вы здесь один?

– Думаете, что у меня есть сообщники, только и мечтающие покуситься на вашу тушенку? Я, между прочим, при желании мог с вами справиться и в одиночку.

– Вы серьезно? – он показал на мою ногу. – Вас пальцем толкни, и вы упадете. К тому же я знаю кто вы. Гринберг много знает. Ведь это вы иногда ночуете у Волович с третьего этажа? Той, что работает на телевидении? Я знаю, что вы из милиции. Поэтому вряд ли вас могла заинтересовать чужая тушенка. Хотя кто сейчас может быть уверен в своем ближнем? Так кроме вас здесь еще кто-нибудь есть?

– Нет, – я покачал головой. – В подъезде никого нет. Если не считать вас.

– Я живу в соседнем подъезде. А сюда перебрался по крыше, – он кивнул на лежавший рядом рюкзак. – Собираю еду, свечки, спички. Со мной еще две соседки, мать с дочкой.

– Вас не успели эвакуировать?

– Сами не захотели, – он досадливо дернул плечом. – Думали, что все кончится через несколько часов. Теперь вот уже пятый день только и ждем, когда кончатся эти несколько часов.

Глядя на него, я думал, что причина его нежелания покидать свой дом могла быть совсем в другом. Например, он не захотел бросать свое барахло. За эти дни у него наверняка была возможность подать сигнал спасателям. Хотя я сам, если признаться, за это время видел только один катер, который прошел в непосредственной близости от дома.

– Знаете что? Пойдемте к нам, – предложил Гринберг. – Объединим припасы, сможем при необходимости помочь друг другу. Тем более, мне действительно нужна помощь. Девочка простудилась, и мать практически не отходит от нее. Боится, что у ребенка воспаление легких. А с вами мне было бы легче.

– С хромым изувеченным мужчиной? – я скептически покачал головой, с сожалением думая о том, что моему затворничеству пришел конец. – Впрочем…У меня много всяких лекарств. Может быть, какие-нибудь из них и смогут пригодиться вашей соседке.

Мы спустились на третий этаж, и Гринберг помог мне упаковать воду, продукты и кое-какие вещи. При этом я заметил, что, складывая в сумку консервные банки, он что-то бормотал, словно пересчитывал про себя их количество. Потом мы вернулись на последний этаж за рюкзаком и полезли на крышу. К чести моего нового знакомого, я должен отметить, что при подъеме он оказал мне неоценимую помощь. Не так-то легко мне было с моим увечьем забираться на чердачную лестницу.

Вид с крыши на затопленный Санкт-Петербург оказался еще более завораживающим и страшным чем с расположенного двумя этажами ниже балкона. Теперь я мог видеть и законсервированную строительную площадку первой очереди жилого комплекса, и омываемые волнами далекие корпуса завода шампанских вин, и туберкулезный диспансер напротив украшенной сфинксами пристани. Сейчас и сфинксы, и мраморные львы из ограды диспансера оказались под водой. Над поверхностью поднимались лишь фонарные столбы и биг-борды.

Я посмотрел направо. Немного дальше, у здания универмага «Юбилей», выходившего своим фасадом на Большеохтинский проспект, уровень воды заметно понижался. Глубина там была не более полутора метров, и можно было видеть крыши припаркованных на автостоянке автомобилей.

– Дальше, наверно, воды уже нет.

– Возможно, – Гринберг опустил рюкзак и широко расставил ноги, чтобы устойчивей держаться на покатой кровле.

– Не думали перебраться восточнее?

– Зачем? И как? Простите, но я не умею строить плоты. Хотя в универмаге должно быть немало стоящих вещей.

– Надеюсь, что нам не придется заниматься мародерством, чтобы спасти свои жизни.

– Да, – он вздохнул. – На это можно только надеяться. Знаете что? Не говорите, пожалуйста, что я съел тушенку. На наших запасах это никак не отразится, но все равно неприятно. Как будто украл.

Я смотрел на него, прекрасно понимая, что если бы я не стал невольным свидетелем его «тайной вечери», ни о каких бы угрызениях совести не могло быть и речи. Он ждал, и я ему согласно кивнул.

Ветер трепал наши волосы и норовил сбросить нас с крыши. Но, несмотря на отдельные сильные порывы, это был уже не тот ураган, который свирепствовал над городом несколько дней назад. Может быть и правда циклон постепенно шел на убыль.

Подавая сумку в чердачное окно, я задал Гринбергу давно мучивший меня вопрос:

– Вы не видели в доме кота?

Он вопросительно посмотрел на меня.

– Большого рыжего кота с наглой мордой?

– Нет, – он покачал головой. – Крыс из подвала набежало много, а коты… Я никого не видел. Наверно, он где-нибудь охотится. Если ваш кот не дурак, в воду он лезть не будет.

– Не дурак, – согласился я, вспомнив о том, каким образом Мурч пытался мне помочь.

Тем не менее столь длительное отсутствие Мурча все сильнее беспокоило меня. Я вздохнул и полез вслед за Гринбергом вниз.

Девочке на вид было лет четырнадцать. Она лежала в свитере под стеганым одеялом и часто кашляла сухим надрывным кашлем. Ее мать, которую, как сказал Гринберг, звали Зинаидой, мельком взглянула в мою сторону и продолжила сосредоточенно штопать рваные колготки. Поздоровавшись, я положил пакет с лекарствами на стол.

– Посмотрите, может быть найдете что-нибудь подходящее. Я не разбираюсь ни в болезнях, ни в лекарствах.

– Спасибо, – она посмотрела на меня более внимательно. – Ей нужны антибиотики, но… Все равно спасибо.

Я повернулся к Гринбергу, который уже перекладывал мои продукты к общим запасам.

– Вы же видите, что ребенку нужен врач. Можно ведь было пойти за помощью.

– Я не умею плавать, – недовольно произнес Гринберг. – И летать не умею. Все что я мог для них сделать, я делаю.

– Это правда, – вмешалась женщина. – Скоро все кончится, а пока я сбиваю ей температуру.

– Кончится? – я положил руку девочке на лоб. Он был горячим. – Я бы не стал на это надеяться. Если до темноты не будет катера, надо попытаться подать какой-нибудь сигнал ночью. Фонарик есть?

– Есть переносная лампа дневного света, но там сел аккумулятор. Можно помахать свечкой в окне, но, боюсь, это будет неэффективно. Ночью их интересуют не живые, а мертвые.

– Почему?

– Чтобы скрыть цифры. В темноте тяжелее считать, сколько в Неве плавает трупов. Вы представляете, какое количество людей могло погибнуть, если вода поднялась так быстро и так высоко? А метро? Если были залиты станции, вряд ли оттуда кто-нибудь смог выбраться. Не думаю, что утонувших будут свозить в холодильники среди бела дня, на виду у населения и телекамер.

Гринберг замолчал и занялся приготовлением ужина. Зинаида, которая что-то все-таки нашла в моей аптечке, потому что девочка стала кашлять гораздо реже и, отвернувшись к стене, уже заснула, зажгла свечку и присела рядом с нами за стол.

Снова стали выть собаки. От их протяжного, жалобного воя по спине побежали мурашки.

– Вы слышали?

– Как плачут безвинные? – Гринберг кивнул. – Это на стройке. Несколько дворняг успело забраться на фундамент. Я их видел с крыши. Там их штук десять, а может быть и больше. Если не утонут, так умрут от голода. Увы, мы ни чем не сможем им помочь.

Пожелав спокойной ночи Зинаиде, мы отправились спать в другую комнату. Гринберг, освободив мне диван, улегся на раскладном кресле, укрылся с головой одеялом и сразу затих. Мне же мои сумбурные мысли не давали покоя. Проворочавшись с полчаса, я не выдержал и спросил:

– Где вы работаете, Лев Михайлович?

Гринберг ответил сразу, даже не пытаясь притвориться, что спит.

– Я педагог. Преподаю историю в университете. Неблагодарный труд, знаете, учить прошлому того, кто живет только настоящим. Вы, наверно, подумали, что если у человека фамилия Гринберг, то у него вся квартира забита ценностями? Поэтому он и стережет их в то время, когда рушится остальной мир? У меня книги. Редкие и ценные издания. Но не ценнее человеческой жизни. Никто бы не стал спасать этот груз.

– Вы мне не сможете ответить на один глупый вопрос?

– Если у меня хватит на это ума.

– Есть ли в истории предпосылки ненависти евреев к собакам?

Я боялся, что он начнет смеяться. Но из противоположного угла комнаты не доносилось ни звука. Гринберг повернулся на спину и долго лежал, молча уставившись в потолок. Когда он заговорил, я почувствовал, с какой осторожностью он произносит каждую фразу.

– Вопрос не такой простой, каким кажется на первый взгляд. И уж вовсе не глупый. Мифы и верования самых разных народов мира построены на взаимоотношениях людей и животных. Многие древние религиозные учения обожествляли зверей, птиц или зооморфных существ. И в жертву испокон веков приносили животных. В том числе и собак. Только с развитием самосознания люди поняли, что более эффективной взяткой своему богу может быть кровь человека. Думаю, что древние евреи нередко использовали собак в обрядах жертвоприношения. Но вряд ли этот процесс был основан на ненависти. Ни Библия, ни Талмуд не призывают к убийству животных. Но иудаизм и не запрещает убийство животного для того, чтобы получить его мясо. Главное, чтобы был соблюден обряд. И если зверь испытывает муки во благо человека, то это угодно Богу. Такое отношение скорее могло вызвать ненависть животного к человеку, а не наоборот.

Он помолчал, прежде чем продолжить дальше.

– Мировая история знает, пожалуй, только одно существо, к которому евреи могут испытывать негативные чувства, и которое имеет отдаленное родство с представителями семейства собачьих. Надеюсь, вы слышали об Анубисе?

– Древнеегипетский бог с головой волка?

– Точнее с головой шакала. Или собаки. Иногда его изображали не как человека с собачьей головой, а в виде большого черного пса. В древнеегипетском пантеоне он занимал почетное место покровителя мертвых. В его обязанности входило сопровождение душ через Подземный мир в царство своего отца Осириса.

– Ну и причем здесь евреи?

– Одной из обязанностей Анубиса было охранять имущество фараонов. А до своего исхода из Египта евреи находились на положении рабов. То есть были имуществом, которое не сумел сохранить Анубис. В Эрмитаже есть стела, на которой изображен управляющий царским хозяйством Ипи, беседующий с Анубисом. Ипи был сыном известного царедворца Аменхотепа Хии, служившего фараону Аменхотепу III, время правления которого относится приблизительно к первой половине XIV века до нашей эры. Как вы думаете, когда Моисей вывел евреев из Египта? Примерно за полторы тысячи лет до рождества Христова. А если точнее, ориентировочно в 1340-м году до нашей эры после смерти Тутанхамона, управителем хозяйства которого и служил тот самый Ипи. Так что не исключено, что именно в Санкт-Петербурге хранится уникальный памятник древности, изображающий момент получения Анубисом информации о бегстве евреев. Только, сами понимаете, это все умозрительно. Да и с чего вы решили, что евреи должны ненавидеть собак?

– В городе совершено массовое ритуальное убийство животных. Есть основания думать, что к этому причастна некая секта.

– Если сектанты, да еще и убийцы, так значит обязательно евреи? Чистой воды черносотенство. Или вы всерьез допускаете, что евреи в страхе перед гневом Анубиса в отместку стали уничтожать собак? Это же нелепо.

– Я понимаю, что это полная чушь. Ну а если кто-нибудь всерьез верит в то, что борется с воплощением Анубиса?

– Тогда вы имеете дело с сумасшедшим.

– Возможно, – неохотно согласился я, думая о том, что вряд ли целая организация может состоять из одних сумасшедших. Впрочем, и сама эта мифическая организация могла быть плодом воспаленного воображения свихнувшегося фанатика. – Простите, что мешаю вам.

– Давайте спать.

Гринберг опять залез под одеяло и повернулся на другой бок. Но не прошло и минуты, как я услышал его вопрос.

– Но вы же не думаете, что евреи действительно могли это сделать?

– Нет, – успокоил я его. – Это мог быть кто угодно. К тому же… Мой дед был евреем.

Сам не знаю, почему я это сказал. Не в моих правилах было распространяться о своей семье.

– Ну и слава Богу. Спокойной ночи!

К утру девочку стало заметно лихорадить. Мы ей сделали компресс, растерли водкой, заставили выпить целую горсть таблеток, но температура не падала. Когда вернулся ходивший на разведку Гринберг и радостно сообщил, что вода отступила почти на целую ступеньку, я отозвал его в сторону и тихо, чтобы не слышала Зинаида, сказал:

– Ей срочно нужен врач. А еще лучше вывезти ее в больницу. Кому-то нужно идти за помощью.

Гринберг молчал, выжидательно уставившись на меня своими выпученными глазами. Конечно, я помнил, что он не умел плавать. По крайне мере, он так об этом говорил. Но и из меня пловец был не самый лучший.

– Я попробую добраться до Большеохтинского проспекта. Думаю, что через несколько кварталов воды вообще может не быть.

– Вы? С вашей ногой? – Гринберг с сомнением покачал головой. – Вряд ли это хорошая идея.

– А вы что предлагаете? Свою кандидатуру? Смешно.

Гринберг обиженно вскинул подбородок, но мне было наплевать на то, что он думает.

– Вы же сами видели, что возле универмага уровень воды гораздо меньше.

– Но это не ближе чем через сто метров. За зданием банка. Вы уверены, что вам хватит сил?

– Я до сих пор удивляюсь, откуда у меня столько сил, чтобы каждый день ходить на работу, а вы меня пугаете какой-то сотней метров. Не получится – вернусь.

Я понимал, что моим главным врагом будет не глубина, а холод. Вода действительно стала понемногу сходить, но ее низкая температура вместе с холодным ветром могли угробить кого угодно за считанные минуты. Я боялся не утонуть, а замерзнуть. Поэтому, прежде чем решиться на один из самых безрассудных поступков в своей жизни, я выпил не меньше чем полбутылки водки из неприкосновенного запаса Гринберга и еще полбутылки перелил во флягу, которую собирался взять с собой.

– Водка не греет, – хмуро заметил Гринберг. – Ваше тело потеряет чувствительность, и вы еще быстрее замерзнете.

– Вам водки жалко?

– Мне людей жалко. И вас в том числе.

– Не стоит, Гринберг. Неблагодарное это занятие – жалеть людей. Лучше найдите мне второй свитер.

Я мог спуститься с крыши по пожарной лестнице, мог выйти через подъезд, но выбрал, все-таки, третий путь. Под окнами второго этажа все еще плавала приплывшая неизвестно откуда деревянная дверь. Я перелез через подоконник и, придерживаемый за руку Гринбергом, осторожно, стараясь не перевернуться, встал на нее. Под моим весом дверь накренилась и одним краем погрузилась в воду. Я быстро опустился на колени и переместился в центр. Дверь выровнялась, но продолжала раскачиваться. Тогда я, не обращая внимания на моментально промокшую одежду, лег на живот.

– Счастливого пути! – крикнул сверху Гринберг.

– Не смешно.

Одной рукой отталкиваясь от стены и подгребая другой, я двинулся вдоль дома. Еще не добравшись до угла, я почувствовал, что закоченел. Обжигающий холод проник под куртку, под намокшие брюки и свитер. Под животом неприятно хлюпало, а накатывавшие сзади волны захлестывали мне ноги. Я боялся, что меня может отнести в Неву, но течение и западный ветер помогали мне двигаться в нужном направлении.

В конце дома была трехметровая арка, должно быть предназначенная когда-то для проезда экипажей и абсолютно бесполезная сейчас, свернув в которую, я увидел с противоположной стороны подернутое рябью открытое пространство. Метров через пятьдесят из воды торчал ограждавший место будущей строительной площадки бетонный забор. Чтобы добраться до него, мне пришлось усиленно грести обеими руками, отчего на моем теле уже практически не осталось сухого места. Дверь подо мной ходила ходуном, каждую минуту норовя перевернуться и утопить меня. Вода была мутной и непроглядной, и правильно определить глубину не представлялось возможным, но я все-таки надеялся, что, не дай Бог, оказавшись в воде, смогу стоять на ногах, не захлебываясь.

И многоэтажный дом, в котором находился банк, и отдельно стоявшее двухэтажное здание универмага выходили фасадами на Большеохтинский проспект, уровень которого был не меньше чем на два метра, если не гораздо больше, выше уровня Свердловской набережной. Я решил плыть к универмагу. Он был ближе и, к тому же, возле его боковой стены был пандус, на который я мог выбраться без риска оказаться по горло в воде.

Я оттолкнулся от забора и направился поперек слабого течения, несшего мимо меня обломанные ветром ветки и содержимое перевернутых мусорных баков. Поверхность воды была вся в масляных пятнах и отсвечивала фиолетовыми, золотистыми и бледно-зелеными разводами. Извиваясь бледной змейкой, мимо проплыл использованный презерватив.

Перебравшись на пандус, я встал на ноги. Вода мне была здесь по щиколотку, и я спокойно прошел к выломленным дверям бокового входа. Гринберг был прав. Следов того, что магазин грабили, было предостаточно. Повсюду плавали пустые коробки и куски пенопласта, напоминающие огромных медуз свадебные платья, а рядом с выходом валялся набухший от воды ковер. В торговом зале опустошение было еще более заметным. Знаменитый универмаг, бывший некогда местом паломничества тысяч ленинградцев, приезжавших сюда в поисках дефицитных товаров, которые отпускались в свое время исключительно по талонам или справкам из ЗАГСа, был теперь полностью разгромлен. Взломанные кассовые аппараты, перевернутые прилавки и стеклянные горки, разбитые витрины и зеркала. В проходах плавали груды размокших коробок, пучки соломы из посудных ящиков, намокшие платки, шляпы и другие предметы одежды. Осторожно переставляя ноги, я постоянно натыкался на какие-то обломки и битое стекло.

Меня всего трясло от холода. Я прошел в отдел мужской одежды и впервые в жизни позволил себе выбрать вещи по вкусу, качеству и названию фирмы-производителя, не обращая внимания на цены. Меня никто не выгонял, и деньги с меня никто не требовал.

Я поднялся на второй этаж, где переоделся в сухие брюки и теплый свитер из натуральной шерсти и переобулся в новые полуботинки. Когда я примерял кожаную куртку, у входа в универмаг послышалось пыхтенье лодочного мотора, громкие голоса, смех, несколько пистолетных выстрелов и звон разлетевшийся на куски зеркальной витрины. Выглянув в окно, я увидел, как к оконному проему первого этажа подплывает резиновая лодка с двумя вооруженными мужчинами в комбинезонах из непромокаемой ткани.

– Осторожнее! – предупредил сидевший на носу лодки тридцатилетний парень, убирая в кобуру дымящийся пистолет. – Ты мне дно порвешь об осколки.

Сидевший на корме напарник, который уже выключил мотор и теперь подгребал веслом, сплюнул в сторону и демонстративно опустил весло за борт.

– Здесь не меньше метра. Ни хрена твоей лодке не будет.

– Все равно смотри в оба. Стой!

Парень привстал, оперся рукой о раму и шагнул в воду. Второй поправил автомат и тоже выпрыгнул из лодки. О чем-то посовещавшись, они переступили через витрину и скрылись внутри здания.

Я застегнул куртку и поспешил к лестнице. У этих ребят наверняка должна была быть рация, которая бы мне сейчас очень пригодилась. Уже спускаясь на первый этаж, я услышал, как внизу разбилось стекло и кто-то громко выматерился. Перегнувшись через перила, я увидел, что спецназовцы стоят в отделе элитных алкогольных напитков и с разочарованием смотрят на пустую витрину, которую кто-то уже успел опустошить.

– Вот дерьмо! – прокомментировал ситуацию старший и пошел дальше по залу. – Давай хотя бы часы посмотрим.

– У меня есть часы. А коньяк можно поискать на складе. Или в кафе.

– На часы, которые здесь продаются, тебе за всю службу не заработать. Где-то еще здесь должен быть ювелирный отдел. Шевелись, у нас мало времени.

Они шли быстро, хотя вода доставала им почти до колен, и вслед за ними острым углом расходились волны. Когда я их окликнул, они, поднимая брызги, шарахнулись в разные стороны и, резко развернувшись, направили в мою сторону оружие.

– Стоять!

Не доходя до залитых водой ступенек, я остановился и помахал им рукой.

– Я здесь.

Один из спецназовцев моментально прицелился в меня из автомата. Второй натянул на лицо черную маску и, не опуская пистолета, направился ко мне.

– Руки! – скомандовал он, когда приблизился к лестнице.

– Я подполковник милиции…

– Подними руки! – дуло угрожающе качнулось из стороны в сторону.

Я поднял ладони вверх. В смотревших на меня из-за прорезей маски глазах была настороженность. Наверно именно в эту минуту должна была решиться моя судьба. Я уже пожалел о том, что представился офицером милиции. Думаю, что решив обчистить универмаг, они меньше всего рассчитывали встретить здесь милиционера. Кроме нас здесь никого не было, и никто не мог им помешать избавиться от ненужного свидетеля.

Спецназовец приблизился, протянул ко мне руку и резко дернул за куртку. В его ладони остался картонный ценник.

– Подполковник? – произнес он с сомнением. – Пока что я вижу перед собой вора.

– Мне нужно было переодеться в сухое. В соседнем здании больной ребенок…

– Заткнись!

Быстрыми уверенными движениями он обыскал меня. Отсутствие в карманах денег, документов и каких-либо других предметов, похоже, не только не успокоило его, но еще больше насторожило. Тем временем второй спецназовец, по-прежнему не опуская автомат, подошел к лестнице. Маску он не надевал, и я отчетливо видел, как по его худому юношескому лицу катятся капельки пота.

– Проверь второй этаж! – приказал ему старший.

– Может ребят вызвать?

– Делай, что тебе говорят!

– Послушайте! – я старался говорить как можно спокойнее. – Кроме меня здесь никого нет. Я действительно работаю в Главном управлении внутренних дел. Свяжитесь с Кривоносом, он подтвердит.

Спецназовец с минуту внимательно изучал меня, потом снял маску и опустил пистолет.

– Мы не из «Тайфуна», а из «Града», если это тебе о чем-нибудь говорит.

Я кивнул. «Град» был специальным подразделением Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

– Карташевича я тоже знаю. Свяжите меня с ним по рации.

Они переглянулись. После некоторого размышления старший произнес:

– Опусти руки.

Я подчинился, и в ту же секунду на моих запястьях защелкнулись наручники.

– Какого черта!

– Рот закрой! – старший смотрел на меня исподлобья, словно так до сих пор и не решил, что же со мной делать. – За эти дни мы дважды натыкались в этом районе на банды грабителей. Одни уже под арестом, другим удалось скрыться. В перестрелке был тяжело ранен один из наших бойцов. По-моему, ты очень напоминаешь одного из сбежавших. Так что если не заткнешься, у меня есть все основания шлепнуть тебя прямо здесь. Веди его в лодку!

Уже второй раз за эту неделю меня заковывали в наручники. Морщась от боли в растертом запястье, тяжело прихрамывая на изувеченную ногу, я прошел через залитый водой универмаг к разбитой витрине. К счастью, мои конвоиры, сделав скидку на мое состояние, не подгоняли меня. Один из них даже помог мне перелезть через витринную раму и поддержал, когда я залезал в лодку.

Затарахтел мотор, и лодка, развернувшись, понеслась по проспекту. Я в отчаянии оглянулся назад, где оставались понадеявшиеся на меня люди, и снова предпринял попытку привлечь внимание задержавших меня парней.

– В том пятиэтажном доме находятся люди, которым нужна срочная медицинская помощь. Делайте со мной, что хотите, но вызовите, ради Бога, спасателей!

– Чтобы спасти твоих сообщников? – старший спецназовец, белокурый парень лет тридцати, недобро усмехнулся. – Можешь не сомневаться, за ними придут.

Он включил рацию и стал вызывать Базу.

– Первый! Первый! Я седьмой. Первый… Седьмой на связи! Первый, подготовь бригаду на пересечение Большеохтинского и Краснодонской. Да, и…, – он покосился на меня. – Нужен врач. Возможно, придется эвакуировать пострадавших.

– Спасибо! – поблагодарил я его, когда он отключился. Но он лишь поморщился и отвернулся.

Лодка двигалась в противоположном от реки направлении. Лавируя между деревьями, столбами и газетными киосками, мы пересекли Среднеохтинский проспект, миновали серое здание старого общежития и свернули в сторону Большой Пороховской улицы.

Опустевший, затопленный город являл собой огромную зловещую декорацию к еще не снятому фильму на тему постапокалиптического будущего человечества. Распахнутые подъездами навстречу стихии, мрачные громады зданий отражались в черной воде. За их окнами не было жизни. В превратившихся в каналы переулках свистел ветер. Вдоль улиц и на автостоянках стояли вереницы брошенных, никому не нужных теперь автомобилей, над которыми раскачивались щупальца оборванных ураганом проводов. От этой картины веяло холодом и смертью.

Завернув за угол трехэтажной «сталинки», мы услышали лай. На крыше припаркованного у подъезда «Фиата», поджав хвост под задние лапы, сидел взъерошенный, дрожащий от холода золотистый ретривер. Бока его ввалились, скорее всего, он не ел уже несколько дней. Увидев лодку, он поднялся и принялся лаять на нас как безумный, отчаянно и призывно.

Спецназовцы переглянулись, но ничего не сказали. Лодка продолжала идти по прежнему курсу. Надрывный собачий лай сорвался на визг и поскуливание. Когда ретривер понял, что никто ему не поможет, он вдруг замолчал и, неуверенно переступив лапами, соскользнул с крыши вниз. С громким всплеском он скрылся под водой, но сразу вынырнул и, быстро перебирая лапами, поплыл за нами.

С тяжелым молчанием мы смотрели на то, как он плывет за лодкой, выбиваясь из сил, с каждым метром все медленнее и медленнее. Он не сводил с нас своих черных, все понимающих глаз, в которых не было даже намека на надежду. Сидевший на корме спецназовец положил палец на предохранитель своего АКСУ, но поднять оружие так и не решился.

– Мы же можем его забрать, – тихо произнес я.

Белокурый спецназовец достал пистолет, вытянул руку над моим плечом и, тщательно прицелившись, выстрелил. Сперва нам показалось, что он не попал, – ретривер все еще держался на поверхности. Но вдруг пес дернулся, судорожно приоткрыл пасть и, захлебываясь окрасившейся кровью водой, пошел ко дну.

– Нам запрещено подбирать животных, – не глядя на меня, сказал спецназовец. – Мы должны вывозить людей, а эвакуацией домашних животных занимаются другие службы.

Я промолчал.

– Все равно бы он погиб, – добавил парень, как будто это что-то могло объяснить или изменить. – Дайте руки.

Я протянул ему скованные запястья, и он, по-прежнему не поднимая глаз, снял наручники.

– Если бы вы видели то, что видели мы, вы бы поняли, что быстрая смерть была бы только благом для этого зверья. Большинство из них заперты хозяевами в пустых квартирах. Некоторым даже не догадались оставить еды. Тысячи из них сейчас или тонут, или дохнут от голода и жажды над пустыми мисками. К черту вашу жалость, если никто из вас не способен на милосердие!

Мы смотрели на него со смешанным чувством сочувствия и раздражения. Понятно, что многодневное нервное и физическое напряжение давало себя знать, но он был не один такой в этом аду. Каждый из нас имел право сорваться.

Еще через пару кварталов стало совсем мелко. Оставив лодку возле расположенного у здания поликлиники оперативного поста, мы пошли дальше пешком. Появились люди, многие из которых ходили по воде в высоких резиновых сапогах. Проехал груженый мешками с песком армейский грузовик. В этом удаленном от Невы районе уже не так остро ощущался размах постигшей город катастрофы, но лица у людей все равно были измученными и пустыми. Не сразу я понял, что никто не улыбался.

Ближайший штаб по эвакуации населения располагался на улице Большой Пороховской в здании частного лицея «Аристос». Если вода и была здесь пару дней назад, то уже практически сошла, оставив после себя огромные лужи и раскисшее в непроходимую грязь покрытие футбольного поля. У широкой каменной лестницы трехэтажного особняка дежурило несколько машин «скорой помощи», милицейских «Уазиков» и спецназовских автобусов. Перед центральным входом суетилось человек двадцать, выгружавших продукты, старые матрацы и тюки с теплой одеждой. Из подъехавшего автобуса женщины вывели двух плачущих, замотанных в теплые платки и одеяла девочек лет шести. Когда они проходили мимо, я обратил внимание на то, как дрожат от холода и нервного потрясения их маленькие тела.

Мы зашли в школу, прошли по длинному коридору мимо открытых классов, в которых десятки измученных людей терпеливо ждали, когда можно будет вернуться домой, и поднялись по лестнице на третий этаж. В узкой подсобке, в которую втиснули школьную парту, нас встретил пожилой майор в полевой форме, с усталым видом ворошивший лежавшие на столе стопки каких-то списков. Он вопросительно взглянул на нас, и белокурый спецтрансовец, кивнув на меня, пояснил:

– Задержали в универмаге «Юбилей». Документов нет. При задержании представился подполковником милиции.

О том, что на мне была украденная в универмаге одежда, он ничего не сказал.

– Садитесь, – майор ткнул тлеющей сигаретой в стоявший напротив стул и кивком головы выпроводил спецназовцев. – Правда подполковник?

– Правда.

– Должность?

– Начальник первого отдела главного управления внутренних дел по городу и области.

– Неплохо, – он что-то записал на отдельном листе. – Фамилия, имя, отчество?

– Это допрос?

– Нет, что вы, – он поднял на меня тусклые глаза. – Светская беседа. Итак?

– Мальцев Александр Викторович.

– Паспортные данные помните?

Я продиктовал номер, серию и дату выдачи паспорта, после чего сообщил прописку и адрес местожительства. Майор достал мобильный, набрал номер и повторил кому-то все мои данные. Казалось, что все это он проделывает машинально, не испытывая никаких чувств ни по отношению ко мне, ни к исполнению своих служебных обязанностей. Выглядел он очень устало. Я осмотрелся по сторонам и заметил на подоконнике надкушенный бутерброд и чашку с остывшим кофе.

– Где ваше служебное удостоверение?

– Осталось в квартире. Не хотел, чтобы оно испортилось. Для того чтобы добраться к вам, мне пришлось проплыть не меньше сотни метров. Сейчас туда должны направить спасательную группу с врачом. Можете связаться с ними и распорядиться забрать мои документы.

Он окинул мою фигуру и заплывшее от кровоподтеков лицо внимательным взглядом и заметил:

– Вам бы самому врач не помешал. У вас, по-моему, нога сломана.

– Я тоже так сначала думал. Скорее всего, это просто сильный ушиб. Иначе я бы ходить не смог.

Он кивнул и снова уставился в бумаги.

– Оружие есть?

– Послушайте. Первое, что сделали ваши люди, это обыскали меня. Если бы они что-нибудь у меня нашли, вам бы об этом наверняка было известно.

– Не умничайте, – равнодушно бросил он, продолжая писать. – Знаете, сколько таких умников проходит здесь в сутки? На моем месте вы бы вряд ли придумали вопросы пооригинальнее.

– Много людей погибло?

Не поднимая головы, он опять кивнул.

– Достаточно для того, чтобы почувствовать острую нехватку гробов. И рефрижераторов. Пока труп не опознают, мы не можем его хоронить. Только кто их будет опознавать, если половина населения города находится неизвестно где? И где хоронить? Большеохтинское кладбище подтоплено и размыто.

Я представил, как должны были выглядеть сейчас тысячи торчащих из воды крестов и надгробий, и внутренне содрогнулся.

У майора на мобильном заиграла мелодия, и он, продолжая писать, прижал телефон плечом к уху.

– Да? Да, все еще здесь, – он посмотрел на меня. – Нет, документов не было. Что? Приедете за ним? Ладно.

Я понял, что разговор шел обо мне.

– Это наши? Из управления?

– Из управления, – хмыкнул он, отключая телефон. – Но не ваши, а наши.

Я понятия не имел, почему неизвестный мужчина без документов, представившийся подполковником милиции Мальцевым, вдруг мог заинтересовать ФСБ. На моем месте следовало бы связаться с шефом, но по определенным причинам я не собирался ему звонить.

– Я задержан?

– Нет, почему? – он искренне удивился. – Просто подождите. За вами пришлют машину, отвезут на «Большую землю». А пока можете помыться и переодеться в сухое. На третьем и втором этаже несколько классов переоборудовали под спальные комнаты. Я попрошу, чтобы вам нашли свободное место. Есть хотите?

– Нет, спасибо, – у меня не было ни малейшего желания сидеть в бездействии и ждать, когда неизвестно кто увезет меня в неизвестном направлении. – Я могу чем-нибудь помочь?

– Думаете, без вас не справимся? – он встал из-за стола и протиснулся мимо меня к двери. – Мне кажется, что вам все-таки нужна медицинская помощь. Я договорюсь, чтобы вас осмотрели без очереди.

Майор уже взялся за дверную ручку, когда дверь распахнулась, и на пороге появился запыхавшийся белокурый спецназовец. Не обращая на майора внимания, он шагнул ко мне и взволнованно спросил:

– Вы вызывали спасателей к дому № 58 по Свердловской набережной?

– Да, – я чувствовал, даже знал, что он пришел не с добрыми вестями. – Что-то случилось?

– Боюсь, что да, – он вытер вязаной маской вспотевшее лицо. – Мы только что получили сообщение с патрульного вертолета. Ваш дом горит.

Это было странное зрелище. Посреди водной глади стоял охваченный пожаром старинный дом. Наверно именно так выглядят в океане горящие корабли. Ни малейшей надежды на спасение. Только жар пламени и холод бездны. Гибель и смерть.

Огонь охватил, наверно, уже практически все здание. Языки пламени лизали из чердачных отверстий крышу, в разных местах вырывались из оконных проемов второго, третьего или четвертого этажей. Из остальных окон валили тяжелые клубы черно-серого дыма. Отчетливо были слышны звон лопающихся стекол, треск обрушивающихся стропил и шипение падающих в воду тлеющих головешек.

Я вместе с врачом, сотрудником МЧС и двумя бойцами ОМОНа сидел в небольшом катере метрах в тридцати от дома и заворожено следил за поединком двух стихий. Мы находились здесь уже минут десять, но никаких признаков того, что в доме оставались люди, не было.

– Вы уверены, что они все еще тут? – спросил врач.

– Когда я уходил, в доме оставалось три человека. Они не могли уйти без посторонней помощи.

Я повернулся к одному из омоновцев.

– Выстрели в воздух.

– Что?

– Сделай пару выстрелов в воздух, чтобы привлечь их внимание, – я оглянулся на пылающий дом. – Если они еще живы.

Парень пожал плечами, но послушался и, подняв пистолет над головой, дважды выстрелил в небо. Ничего не произошло. Только залаяли ютившиеся на бетонных плитах незаконченного фундамента бродячие собаки.

– Столько воды, и все бестолку, – пробормотал врач. Вдруг он схватил меня за руку. – Вот они! Смотрите! Да не наверх! Окно на втором этаже!

Прямо перед нами была задняя стена г-образного четырехэтажного крыла здания. Она была почти полностью глухой, и только внизу, рядом с пожарной лестницей зияли на высоте шести и десяти метров два прямоугольных отверстия. С другой стороны от лестницы, там, где пристройка образовывала со стеной угол в девяносто градусов, на уровне второго этажа было большое окно. И сейчас в этом окне кто-то изнутри пытался открыть фрамугу. Стекло было то ли грязным, то ли покрытым копотью, и мы могли видеть только лишь чей-то смутный силуэт. Но мне все-таки казалось, что это был Гринберг. Он дергал за ручки, толкал раму, но безрезультатно. Рассохшиеся, перекосившиеся со временем створки заклинило намертво. Силуэт пропал, а через минуту мы увидели, как в окно кто-то бросил изнутри тяжелый табурет. Со звоном бьющегося стекла створки распахнулись и стукнулись о стену. Из окна почти по пояс высунулся грязный, взъерошенный Гринберг и отчаянно замахал нам рукой.

– Сюда! Быстрее!

Он снова скрылся в глубине здания, не дожидаясь, пока мы запустим мотор и подойдем ближе. К сожалению, сократить расстояние мы могли не более чем на несколько метров. Мешали стоявшие под водой мусорные баки и наваленные друг на друга секции разобранного строителями забора. К тому же от пылающего дома шел такой жар, что у нас слезились глаза, и обжигало лицо.

Снова появился Гринберг, тащивший за собой плачущую, непонятно почему сопротивляющуюся девочку. Он встряхнул ее как куклу, приподнял обеими руками и поставил на подоконник. Она тут же схватилась за раму и исполненными ужасом глазами уставилась в плескавшуюся в четырех метрах под ней грязную воду.

– Прыгай! – заорал на нее Гринберг, но она, судя по всему, его не слышала.

Мы ничем не могли им помочь. Один из омоновцев снял с себя ботинки, отдал пистолет напарнику и, поколебавшись несколько секунд, спрыгнул за борт. Он пробовал нащупать дно, но вода еще не настолько сошла, чтобы в ней можно было стоять не захлебываясь. Тогда он взял из катера спасательный жилет и поплыл прямо к пристройке.

Дрожавшая от ли от страха, то ли от высокой температуры девочка все еще стояла на подоконнике, рискуя ежеминутно свалиться вниз. Гринберг вылез вслед за ней, придерживая ее одной рукой за талию, а другой цепляясь за ходившую взад-вперед оконную створку. Из комнаты что-то кричала перепуганная Зинаида, но на нее никто не обращал внимания. Рваные клочья сизого дыма поползли уже и из этого окна.

Пожарную лестницу отделяло от узкого карниза немногим более метра. Не такое уж и большое расстояние, но преодолеть которое, когда внизу пустота, способен далеко не каждый. Тем более четырнадцатилетний больной подросток. Девочка топталась по краю, пока потерявший терпение Гринберг не толкнул ее в спину. Она покачнулась, взмахнула руками и с воплем рухнула вперед. Но не упала. Гринберг крепко держал ее за потертые джинсы, и она повисла в воздухе, успев схватиться пальцами за проржавевший поручень пожарной лестницы и опираясь ногами о карниз.

– Держишься?

Она не ответила, только что-то скулила сквозь слезы.

– Теперь перенеси вес тела на руки, оттолкнись ногами и прыгай на лестницу.

Она зажмурила глаза и отчаянно замотала головой, но Гринберг уже приподнял ее за ноги и с силой толкнул к стене. Девочка ударилась коленями о железные рейки, замолотила по воздуху кроссовками, попала наконец-то по перекладине и замерла, прижавшись к лестнице своим тщедушным, вздрагивающим от рыданий телом.

– Спускайся! – крикнул ей снизу омоновец. Он оттолкнулся от стены и подплыл ближе, оказавшись почти под самой лестницей.

Лестница заканчивалась примерно в метре над водой. Нужно было спуститься всего на несколько перекладин, но девочка никак не могла оторваться от поручней. Гринберг помогал забираться на подоконник Зинаиде и одновременно орал через плечо на ее дочь, чтобы она убиралась скорее к чертовой матери, но она его не воспринимала. Комната уже была полна дыма, и он вырывался наружу, окутывая удушливым облаком скорчившихся на подоконнике людей.

Девочка все еще висела на лестнице, когда в высоком прямоугольном отверстии в стене справа от нее вдруг лопнуло стекло. Поток горячего воздуха вытянуло сквозняком наружу, и вслед за ним полыхнуло пламя. Девочка завизжала, разжала руки и схватилась за обожженное лицо. Пару секунд она балансировала на перекладине, потом отклонилась назад и сорвалась. Пролетев несколько метров, она упала навзничь, ударившись спиной о поверхность воды. Омоновец тут же подхватил ее, кое-как надел на нее спасательный жилет и, подгребая свободной рукой, потянул к катеру.

Тем временем Зинаида с помощью Гринберга уже пыталась выбраться из окна. Ее длинная юбка мешала ей, и она, не обращая на нас внимания, разорвала ткань почти до пояса, чтобы как можно шире расставить ноги. Уговаривать ее не пришлось. Убедившись, что с дочерью все в порядке, она повернулась лицом к стене, вцепилась пальцами в откос и с первой же попытки перешагнула на лестницу.

Я наблюдал за Гринбергом, удивляясь, откуда в этом худом невысоком интеллигенте берется столько сил и энергии. Или причиной этому страх и отчаянное желание выжить? Я был уверен, что он обречен, но он умудрился не только спастись сам, но и спасти еще двух человек. Он стоял сейчас на карнизе раскрытого окна и смотрел прямо на меня, очевидно, все понимая и обо всем догадываясь. «Гринберг знает все». Я жалел, что позволил себе быть откровенным, но уже ничего исправить не мог. За откровенность всегда кто-то должен расплачиваться.

Зинаида уже залезала в катер, а невысокий мужчина в черном пальто все еще стоял на подоконнике. Уставший и продрогший омоновец, держась за борт, сердито махнул ему рукой. Ни сил, ни желания в третий раз плыть к погибающему в огне пожара дому у него уже не было.

– Он не умеет плавать, – заметил я.

Омоновец выругался и снова опустился в воду.

– Сюда! – позвал сверху Гринберг и, неожиданно для нас, вдруг развернулся и спрыгнул назад в комнату. Неужели в доме мог быть кто-то еще? Или он все-таки решил спасти свои книги?

Дом напоминал огромную топку с сотней открытых заслонок, в которых гудело, ревело, бесновалось все пожирающее пламя. Огонь лизал наружные стены, и кое-где уже желтая штукатурка покрылась черными закопченными пятнами. Плавившаяся на рамах краска кипела и капала с шипением в воду. Удивительно было, что пожар мог распространиться с такой скоростью, но не исключено, что этому способствовал целый ряд обстоятельств, таких, например, как ураганный ветер, раздувавший пламя через выбитые стекла, и иссушенное столетиями дерево перекрытий.

Гринберг появился через мучительно долгую минуту. В руках он зачем-то держал свернутое комком махровое полотенце, и только когда он свесился над подоконником, я понял, что же было завернуто в этом полотенце. Между рук мужчины упрямо подрагивал, извивался из стороны в сторону и все норовил выскользнуть длинный пушистый хвост рыжего цвета. Я не мог в это поверить, но в руках Гринберг держал орущего благим матом, перепуганного до смерти Мурча.

– Это ваш кот? – крикнул он мне, с трудом удерживая вырывающегося зверя.

У меня не было слов, чтобы ответить ему, и поэтому я только кивнул. Ничего я сейчас так не хотел, как только того, чтобы эти двое спаслись. Я резко привстал, накренив катер, но чьи-то руки меня сразу усадили на место.

– Спокойно, – произнес сидевший за моей спиной врач. – Это всего лишь кот.

Я еле сдержался, чтобы не сказать ему, что не задумываясь выброшу его в воду, если этому коту в катере не хватит свободного места.

– Ловите!

Дежуривший под окном омоновец чуть не захлебнулся, когда понял, кто сейчас на него свалится, но все-таки подплыл поближе. Гринберг развернул полотенце, и Мурч, почувствовав неожиданную свободу, изогнулся всем телом, попытался вскочить на карниз, но не смог зацепиться за него лапами и свалился. Он плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг, и сразу пошел ко дну. Он утонул бы в считанные секунды, если бы не нырнувший следом за ним человек.

Мы настолько были увлечены операцией по спасению моего кота, что совсем забыли про Гринберга, который тем временем начал вылезать на подоконник. Историк был хмурый и грустный, скорее всего уже смирившийся с тем, что его бесценная библиотека погибла. Он встал на одно колено, подтянул стоявшую на табурете вторую ногу и уже оперся на откос, чтобы подняться, когда это произошло. Прямо на наших глазах под самой крышей от стены откололся огромный пласт штукатурки и полетел вниз. Он падал абсолютно бесшумно, но Гринберг, словно что-то почувствовав, в последний момент посмотрел вверх. Никто не успел ни что-нибудь сказать, ни вскрикнуть. Все произошло мгновенно. Послышался глухой удар, куски расколовшейся штукатурки просыпались в воду, а стоявший на окне человек повалился назад. Он исчез в заполненной дымом комнате, взметнув над подоконником сноп беснующихся в жутком танце искр.

Мы ждали долго. Ждали до тех пор, пока не загорелись раскачиваемые сквозняком занавески. Но в открытом окне так никто и не появился. Зинаида, прижимавшая к себе дочь, которой врач уже ввел антибиотик, тихо плакала. Никто из мужчин не решался первым сказать, что все кончено. Наконец один из омоновцев, ни к кому конкретно не обращаясь, предложил вернуться.

Я сидел на корме с залезшим под куртку мокрым Мурчем, чувствуя спиной обжигающий жар пылающего дома и понимая, что уже никогда я не вернусь сюда. Никогда уже в маленькой спальне на третьем этаже ко мне не прижмется рыжеволосая женщина и не скажет: «Я буду тебе хорошей самкой». Мои глаза слезились. Я надеялся, что от разъедавшего их дыма.

– Как это случилось? – вопрос сотрудника МЧС вывел меня из задумчивости.

– Не знаю, – Зинаида пожала плечами. – Мы с дочкой весь день не выходили из квартиры. Потом вдруг прибежал Лев Михайлович и стал кричать, что загорелся дом. Пока мы собрали вещи, пока выбрались на площадку, горело уже везде. В подъезде ничего из-за дыма не видно. Дышать нечем. Это было ужасно.

– Странно, что такой большой дом загорелся так быстро. Такое ощущение, что очаги возгорания были в разных местах.

– Не знаю, – повторила женщина. – Горело и на пятом этаже, и под нами. Если бы не сосед, мы бы вообще не смогли выбраться.

– Я вчера видел, как Гринберг разводил в одной из квартир огонь, – добавил я. – Ничего не хочу сказать, но может быть причина именно в этом.

– Это неправда! – возмутилась женщина. – С какой стати ему вдруг понадобилось поджигать дом?

– Он тайком от вас готовил себе еду. Все могло произойти случайно. Простите.

Она обиженно замолчала и отвернулась. Она даже не догадалась поблагодарить меня за то, что я привел помощь. И только Мурч, прижимаясь ко мне, чтобы согреться, время от времени благодарно лизал мне руку, как будто догадывался, что именно от меня зависело, жить ли ему было суждено, или умереть. И всю дорогу, пока мы возвращались в эвакуационный штаб, я чувствовал на себе его пристальный, все понимающий взгляд.

Никуда меня не отвезли. И за те два часа, в течение которых я беседовал с пятидесятилетним полковником ФСБ, я так и не понял, хорошо это или плохо. Он представился и показал удостоверение, причем так небрежно, что я не успел ничего разобрать. И вообще, он все время вел себя небрежно и, как мне показалось, даже пренебрежительно.

Полковник Зимин был невысок и полноват. И обладал совершенно необходимыми для контрразведчика достоинствами – у него была непримечательная внешность и незапоминающееся лицо. И голос у него был спокойный и невыразительный.

– Наконец-то нам довелось встретиться, Александр Викторович.

– А удовольствие от этой встречи должно быть обоюдным?

– Не думаю, что мы с вами относимся к той категории мужчин, которые способны доставить друг другу удовольствие. Лучше перейдем к делу.

Но прежде чем перейти к делу, он еще долго расспрашивал меня об обстановке в управлении и отделе, моих отношениях с сослуживцами и начальством. В основном я отшучивался, так как допрашивать меня у него не было никакого права, но и особо ничего не скрывал. Не в том я был сейчас положении. Тем более мне самому было любопытно, чем я мог так заинтересовать спецслужбы.

– Какими делами вы занимались в последнее время?

– Вам рассказать о всех делах за текущий год?

– Давайте ограничимся этой осенью, – он достал зубочистку и принялся ковыряться во рту. Думаю, что это был больше демонстративный, чем вызванный насущной потребностью жест.

Я перечислил все закрытые и находящиеся в производстве дела, которыми занимался мой отдел, назвал должности и фамилии ответственных за следствие. Зимин ничего не записывал, возможно, у него работал диктофон, а может быть он рассчитывал на то, что после беседы я не откажусь изложить все в письменном виде.

– Вам не кажется, что случаев изнасилований неестественно много?

– А сколько изнасилований для вас было бы естественным? Если бы вы сейчас разговаривали не со мной, а с кем-нибудь из моих коллег, вам бы показалось, что в Санкт-Петербурге только и делают, что угоняют машины. Такова специфика моего отдела. И такой это город.

– Среди пострадавших было много детей?

– Две девочки десяти и двенадцати лет и один мальчик.

– Преступников нашли?

– Ищем.

– Понятно, – кивнул он, скептическим выражением своего лица недвусмысленно дав понять, что именно он думает по поводу результативности работы милиции. – Знаете что, Александр Викторович? У нас есть информация, что расследование некоторых преступлений вы осуществляли не столь активно, как того требует должностная инструкция и уголовно-процессуальный кодекс, проявляя при этом некоторую, скажем так, избирательность. Вам не кажется это странным?

– Конечно, кажется, – усмехнулся я. – Действительно странно, что вы располагаете информацией, которой не располагаю я. Может быть это лживая и непроверенная информация?

– Возможно, – согласился Зимин. – Я понимаю, что при вашей загруженности чрезвычайно трудно заниматься с полной отдачей всем одновременно. Сосредоточив усилия на одном, непременно упускаешь что-то другое. А для доноса подойдет любая гадость.

– У вас есть на меня доносы? Любопытно было бы посмотреть.

– А, бросьте, – он махнул рукой. – Ничего нового. Наверняка вы уже не раз читали подобное.

– Читал. У меня хорошие друзья в прокуратуре. Кстати, ваши коллеги не меньше нашего становятся героями подобных опусов.

– Вряд ли вам попадалась моя фамилия, – Зимин внимательно осмотрел пожеванную зубочистку, бросил ее на пол и полез за новой.

– А знаете, что кажется странным мне?

– Почему я здесь?

– Почему в то время, когда один из крупнейших городов России находится под водой, и сотни тысяч людей нуждаются в немедленной помощи, организация, в задачу которой входит обеспечение безопасности населения, вынуждена тратить время и силы на никому не нужные беседы?

– Вода придет и уйдет, а люди останутся. И вряд ли человек в вашем положении всерьез может считать, что подобная беседа может быть бесполезной. Тем более для вас. Я уверен, что в положительном результате нашей встречи вы заинтересованы гораздо больше чем я. Итак. Кое о чем вы забыли упомянуть. Позвольте, я вам напомню. В сентябре ваш отдел занимался еще одним уголовным делом. Делом по факту массового убийства животных. Забыли?

– Нет. Но дело давно закрыто.

– За отсутствием состава преступления?

Я предпочел не отвечать, так как был уверен, что Зимин был прекрасно осведомлен о том, что было написано в постановлении о прекращении уголовного дела.

– Александр Викторович! – он усмехнулся. – Я понимаю, что с прокуратурой у вас действительно нормальные, доверительные отношения. И знаю, что у вашего непосредственного руководителя хорошие связи в мэрии и руководстве области.

Я бросил на него быстрый взгляд.

– Речь не о том, кто и как закрыл это дело, – продолжил он. – Меня интересует только один вопрос: «почему?». Кстати, ведь это не первое дело, которое вас попросили закрыть?

– У меня нет желания обсуждать с посторонними решения своего руководства.

– Да и не надо. Но вы должны себе четко представлять, что решения принимают одни, а подписи на документах ставят другие.

– У вас есть основания думать, что дело закрыли необоснованно?

– Насколько я помню, основанием для закрытия дела послужило заключение экспертизы, подписанное начальником лаборатории майором Михаилом Смолиным?

– Возможно. К сожалению…

– Я знаю, что Смолин погиб, – перебил меня Зимин. – И это чрезвычайно удобно для тех, кто не хочет, чтобы в оформленных им экспертизах нашли какие-нибудь несоответствия.

Я смотрел на него удивленно, потому что никогда не задумывался о том, что такие события, как смерть Миши и выдачу им несоответствующего действительности экспертного заключения, можно связать воедино.

– Это не означает, что Смолин погиб именно поэтому, – добавил он, словно прочитав мои мысли. – Его смерть была случайной, и сомнений в этом ни у кого нет. Просто мне кажется, что у вас в управлении не все были огорчены этим печальным событием.

Я внимательно изучал его, пытаясь угадать, что же он думает на самом деле, но он по-прежнему был совершенно спокоен и непроницаем. Хотел бы я обладать пусть даже малой толикой его спокойствия и выдержки.

– Что вы хотите знать?

– Почему это дело закрыли?

– Ну, – я для порядка поколебался. – Основной причиной, по моему мнению, было то, что дело это было абсолютно бесперспективным. Установить виновных было практически невозможно, а просочившаяся в прессу информация о случившемся вызвала такой общественный резонанс, что нам бы этого никогда не простили. К тому же… Насколько я могу догадываться, руководство получило соответствующие указания из Смольного.

– От кого именно?

– Откуда мне знать такие вещи?

– Ну, Александр Викторович, вы же неглупый человек. Вы умеете анализировать и делать определенные выводы.

– Я не уверен, но, в принципе, это мог быть помощник вице-губернатора Герман Генрихович Жданович.

Выражение лица Зимина не изменилось. Словно он и так все прекрасно знал. Знал то, что я уже ему сказал, то, что я ему только собирался рассказать, и то, что я никогда не расскажу ни ему, ни любому другому человеку.

– Зачем ему это было нужно?

– Как будто вы не знаете.

– О чем?

– Бросьте. Разве не ваша организация патронирует подготовку к президентским выборам? Или вы хотите сказать, что о специальной программе по дискриминации городской оппозиции вам ничего неизвестно?

– Александр Викторович, – он навалился на стол, и его незапоминающееся лицо оказалось в нескольких сантиметрах передо мной. – Я бы вам советовал не делать столь скоропалительные заключения о вещах, в которых вы ничего не понимаете. А чтобы вы понимали, о чем идет речь, я хочу довести до вашего сведения, что ни меня, ни вас не должны интересовать политические игры. Существуют гораздо более серьезные вещи, к которым ваши домыслы о противостоянии антидоггеров, власти и оппозиции не имеют никакого отношения.

– Причем здесь…

– Не перебивайте! – он оборвал меня резко и раздраженно. – Давайте говорить по существу. Если бы вскрылись факты, что дело было закрыто незаконно, в первую очередь пострадали бы вы?

– Возможно.

– Может быть, именно поэтому вы продолжили расследование самостоятельно?

– Я бы не сказал, что мои неудачные попытки выяснить истину можно было бы назвать независимым расследованием. Безусловно, этот случай в моей практике уникальный, и когда руководство распорядилось закрыть дело, я почувствовал, что задето мое профессиональное самолюбие.

По его глазам было видно, что он мне не верит.

– Самая страшная неудача вас поджидала в Ольгино?

Он действительно многое знал, но, как я понял только сейчас, главное во всей этой истории ему было неизвестно. Иначе он бы спрашивал меня о еще более страшных вещах.

– Да, там я чуть не погиб.

– И ваше руководство, как я понимаю, осталось к этому безучастно?

Я промолчал, и он вдруг неожиданно протянул через стол руку и потрепал меня по плечу.

– Александр Викторович! Поверьте – я на вашей стороне. И мне тоже нужно выяснить истину. В Ольгино вы посещали «Свидетелей Иеговы»?

Я уставился на него, не понимая вопрос.

– О чем вы?

– В Ольгино находится штаб-квартира питерского отделения секты «Свидетели Иеговы», – терпеливо пояснил Зимин. – Одной из религиозных организаций России деструктивного характера.

– Вы думаете, что массовая казнь животных может быть как-то связана с деятельностью этой секты?

– Не важно, что я думаю. Нам нужны сведения и факты, чтобы с их помощью предотвратить другие преступления. И именно вы, на наш взгляд, способны нам дать необходимую информацию. Так вы встречались в Ольгино со «Свидетелями Иеговы»?

– Нет.

– А с другими сектантами?

– Послушайте, я понятия не имею, что вы имеете ввиду под словом «сектанты». Мне ежедневно приходится общаться с множеством людей, и каждый из них может быть явным или скрытым последователем какого-нибудь культа.

– Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю. Совершено убийство, которое без сомнения можно назвать ритуальным. И если это преступление пытаются замять, мы вполне можем допустить, что заинтересованные в этом лица могут иметь определенное отношение к преступникам. То есть являться членами одной и той же секты или религиозной организации. Конечно, ими вполне могут быть и сатанисты. Только я не допускаю, что сатанисты способны проникнуть на такой уровень государственной власти, где могут решаться подобные вопросы. А вот представителям других течений это вполне под силу. Я не собираюсь рассказывать вам обо всем, что нам известно, но часть этой информации общедоступна, и вам тоже не помешает иметь об этом хоть какое-то представление.

Он встал и, сложив руки на груди, стал прохаживаться из угла в угол.

– В России существует несколько десятков сект, членами которых в общей сложности являются по разным оценкам от полумиллиона до восьмисот тысяч человек. Деятельность некоторой части из них находится у нас под контролем, благодаря чему мы можем отслеживать неблагоприятные тенденции и предупреждать возникновение опасных процессов. Существование отдельных организаций, откровенно говоря, в некоторой степени даже необходимо. Те же «Свидетели Иеговы», если честно, не настолько опасны, как об этом рассказывают. Некоторые злоупотребления в распространении пропагандисткой литературы, это максимум, на что они способны. Если, конечно, не принимать во внимание, что специалисты по религиоведческой экспертизе признают эти издания экстремистскими. Гораздо больший интерес для нас представляют религиозные и псевдорелигиозные организации тоталитарного толка. Их методы влияния на людей, способы контроля и манипулирования своими членами, пути проникновения в структуры власти. Именно там готовят террористов и боевиков-смертников и именно они представляют абсолютно реальную антигосударственную угрозу. Те двое, которых вы убили…

– Я никого не убивал, – со вздохом пояснил я. – Это сделали собаки. Обо всем этом написано в рапорте.

– Хорошо, – он кивнул. – Пусть будут собаки. Никто не собирается вешать на вас смерть этих подонков. Так вот, эти двое вполне могли быть боевиками одной из обосновавшихся в Санкт-Петербурге тоталитарных сект. Характерные следы пыток на вашем теле, остатки психотропного вещества, которые были выявлены в вашем организме после того, как вы попали в больницу, однозначно свидетельствуют о том, что вы стали жертвой ритуального обряда. От вас хотели избавиться, и нас интересует, кто в этом был заинтересован.

– Мне бы тоже очень хотелось знать, кому я мешаю.

– При вас упоминали названия таких организаций как «Церковь сайентологии», «Беловодье», «Новый Акрополь»?

– ФСБ вдруг стало интересоваться сайентологами? – я наблюдал за полковником, но он по-прежнему оставался невозмутим. – При Собчаке, насколько я помню, никто о тоталитаризме не говорил.

– Сколько лет уже прошло, Александр Викторович. Новые люди, новые деньги. Новый порядок. Перемены, это не всегда плохо. Вы не ответили на вопрос.

– Нет. Никто из них не пытался обратить меня в свою веру.

– Все это очень серьезно. Несколько лет назад мои коллеги вместе с областным управлением по борьбе с организованной преступностью в Воронеже пресекли деятельность местной организации секты «Беловодье», ориентированной на изучение оккультизма и пропаганду неоиндуистских учений. Наряду с пытками и истязанием в секте практиковалось употребление наркотических и психотропных препаратов, проведение сексуальных оргий, в том числе и с участием животных, групповые изнасилования вновь обращенных адептов, многие из которых были детьми. Нам известно, что в Санкт-Петербурге до сих пор действует одна из законспирированных ячеек этой организации. Что же касается…

– Послушайте, полковник. Не надо меня агитировать. Я понимаю, что речь действительно идет о серьезных вещах. И я допускаю, что к произошедшим событиям могут быть причастны члены некой секты. Более того, я склонен думать, что они имеют отношение и к некоторым исчезновениям в Санкт-Петербурге детей. На оперативном совещании я поднимал вопрос о создании отдельной следственной группы, но получил отказ.

Зимин остановился напротив меня. Кончик зажатой зубами зубочистки мелко подрагивал.

– Вам своих детей мало?

– Простите?

– У вас несколько незаконченных дел с изнасилованными детьми, а вы собираетесь взять под опеку всех детей Ленинградской области. Справитесь?

– Вы не поняли, – я покачал головой. – Я не собирался ни возглавлять эту группу, ни поручать шефство над ней кому-либо из моего отдела. В управлении должно быть отдельное подразделение, которое бы занималось этими вопросами, и речь шла только о мерах по его формированию.

– Понятно. Кстати, вы не сказали, сколько ему было лет.

– Кому?

– Мальчику. Жертве педофила.

Зимин смотрел на меня в упор по-прежнему отстраненно и чуть пренебрежительно. Его губы то и дело кривились, словно безуспешно пытались сложиться в некое подобие ухмылки.

– Девять с половиной лет. Он до сих пор в больнице. Вы довольны?

Он наконец-то усмехнулся и кивнул.

– Вы интересный собеседник, Александр Викторович. Нам с вами обязательно нужно продолжить знакомство. Запомните номер моего телефона.

– Лучше дайте визитку.

– Запомните. Это всего лишь десять цифр.

– Что дальше? – спросил я после того, как он продиктовал номер.

– Дальше? – он неуклюже отщелкнул пальцами использованную зубочистку, и она пролетела в нескольких сантиметрах от моего лица. – Я распоряжусь, чтобы вас перевезли в больницу. С заместителем начальника вашего управления я уже связался. Сообщил, что вы живы. К сожалению, вашего непосредственного начальника найти пока не удалось. Можете пока отдохнуть в этой комнате, а я позабочусь о транспорте. Извините, что отнял у вас время.

Он попрощался, вышел и прикрыл за собой дверь. Звук его шагов моментально растворился в том шуме, который создавали в школьном коридоре десятки голосов и топот множества ног. Я посмотрел на Мурча, который все это время мирно спал в пластиковой клетке, которую мне где-то нашли омоновцы, и осторожно приоткрыл дверь. Зимин стоял у стены, разглядывая детские рисунки, с которых на него смотрели толстые коты с выпученными глазами и разукрашенные в неестественные цвета собаки, и разговаривал по мобильному телефону. Рядом с ним несколько усталых женщин рассортировывали на полу грязное постельное белье.

Я вышел в коридор и не спеша захромал в сторону туалета. По пути меня обогнали, я посторонился на пару шагов вправо, и, когда проходил почти вплотную за спиной полковника, успел услышать одну негромко сказанную им фразу:

– Нет, он ни о чем не подозревает.

Я вышел из школы и посмотрел на фасад здания. Если бы в названии лицея можно было заменить букву «А» на букву «Х», получилось бы слово «Христос». Но у меня пока не было желания ставить на себе крест.

Грузовик, в который складывали тюки с грязным бельем, был припаркован под самой балюстрадой главного входа, так что белье можно было не спускать вниз с лестницы, а сразу перебрасывать через парапет в кузов. Водитель, молодой парень лет двадцати пяти в потрепанной джинсовой куртке, курил в стороне, изредка перекидываясь парой слов с шофером стоявшей неподалеку «скорой помощи». Я подождал, пока он не закончит беседу, и спустился к грузовику.

– Привет. Сто лет тебя не видел, – я протянул ему руку. – Далеко едешь?

Он слегка поколебался, прежде чем пожать руку, но все-таки сделал это, решив, что, вполне возможно, мы с ним действительно знакомы. Это было не удивительно, когда в такой суматохе вокруг тебя ежедневно мелькают сотни людей.

– На склад. Сдам там белье, а потом на Пискаревку за продуктами.

– Подбросишь? – я кивнул на кабину. – Я без вещей.

Парень отрицательно замотал головой.

– Не могу. Я обещал захватить заведующего складом.

– Подбрось, – я шагнул к нему и полез за пазуху.

Не знаю, что его напугало, то ли выражение моего лица, то ли то, как я шарил за пазухой, но он выронил сигарету и отступил назад. Порывшись в карманах, я вытащил пачку сторублевок. Это были те самые десять тысяч рублей, которые я нашел у старика-соседа в шкафу, и которые, как я был на сто процентов уверен, покидая дом № 58 по Свердловской набережной, все равно бы пропали, не забери я их с собой.

Я отсчитал десять купюр, сложил их пополам и засунул в нагрудный карман водительской куртки. Парень ошалело молчал. Тогда я добавил к этим деньгам еще одну тысячу рублей.

– Поехали. Мне действительно очень нужно. А своего завскладом заберешь следующей ходкой.

Я думаю, что, в конце концов, заставили его передумать не деньги, а видимая невооруженным глазом моя глубокая убежденность в том, что я воспользуюсь именно этой машиной.

– Ладно, – он кивнул. – Залезайте в кабину, а я пока схожу за накладной.

Я осмотрелся. Перед центральным входом все время сновали люди, но ни Зимина, ни кого-либо еще, кто хотя бы немного напоминал сотрудника ФСБ, не было видно. У лестницы скучал мальчишка лет десяти, развлекавшийся тем, что время от времени бросал камни в глубокую лужу. Я подошел и опустился перед ним на корточки.

– Привет.

Он глянул исподлобья и зашвырнул в лужу очередной булыжник. Я осторожно коснулся пальцами его бледной щеки. Он повернул свое грустное лицо ко мне.

– Хочешь заработать?

– Сколько?

Деловая хватка у пацана была на порядок выше, чем у водителя грузовика.

– Прилично, – я показал ему сторублевку. – Это аванс. Еще столько же после того, как мне поможешь. По рукам?

Мальчик кивнул и выбросил зажатые в кулаке камни.

– Когда зайдешь в школу, поверни направо и иди почти до самого конца коридора. За предпоследней дверью есть небольшая комната. На столе возле двери стоит переносная клетка с рыжим котом.

Мальчик прыснул от смеха.

– Это очень хороший кот, – я улыбнулся. – Принесешь его вон к тому грузовику – получишь еще сотню. Понятно? Ну, давай! – я слегка ущипнул его за щеку, оставив на тонкой коже белый след от своих пальцев. – Я буду ждать тебя в кабине.

Он побежал в школу, а я вернулся к машине. Шину с ноги я давно уже снял, но под коленом была плотная повязка, все еще мешавшая мне нормально передвигаться. Залезая в кабину, я с большим трудом согнул ногу, чуть снова не вскрикнув от резкой боли. Может быть, я был неправ в том, что до сих пор не обратился к врачу, но я действительно был уверен, что кость не сломана. А боль… Я даже был рад, что физическая боль помогает мне хоть иногда забыть о другой, более страшной боли, безжалостно терзающей мою душу.

Стрелки на часах ползли по циферблату с черепашьей скоростью. Прошло не более пяти минут, а мне казалось, что не меньше часа. Со своего места я мог видеть центральный вход, но это обстоятельство скорее раздражало, чем успокаивало меня, потому что ежесекундно я ждал появления Зимина или кого-нибудь из его коллег. И не из-за того, что я их боялся. Я не хотел, чтобы меня остановили раньше времени. А в том, что такое время рано или поздно наступит, я не сомневался.

Первым из школы вышел водитель. Он расписался в тетради у пожилой женщины, контролировавшей погрузку белья, обошел грузовик, чтобы проверить, как закреплен задний борт, и полез в кабину. Сунув накладную в бардачок и хлопнув дверцей, он потянулся к ключу зажигания, но я остановил его.

– Подождем пять минут. Я жду кое-кого.

Парень что-то пробормотал недовольно, но спорить не стал. Деньги были плачены, и теперь я мог себе позволить немного покомандовать.

Они появились практически одновременно. Сначала из дверей выскочил запыхавшийся мальчик, прижимавший к себе обеими руками клетку с ошарашенным от бешеной встряски Мурчем. Он не стал спускаться с лестницы, а подбежал прямо к ограждавшей крыльцо решетке, перегнулся через нее и протянул клетку к кабине. А когда я встал на подножку, на крыльцо в сопровождении двух незнакомых мне мужчин вышел Зимин. Полковник держал руки в карманах серого плаща и по-прежнему грыз зубами очередную зубочистку. Он сразу увидел меня, но не проявил никаких эмоций, спокойно наблюдая за тем, как мальчик, свесившись над перилами, пытается опустить клетку мне в руки.

– Аккуратнее! – я боялся, что мальчик, болтавший клеткой из стороны в сторону, уронит ее под колеса грузовика.

– Деньги давайте! – хитрый мальчишка перехватил пластиковую ручку одной рукой, а другую протянул вперед с раскрытой ладонью. – Вы обещали еще сто рублей.

– Черт тебя возьми! – я увидел, что фсбэшники неторопливо направились в нашу сторону. – Бросай клетку!

– А деньги?! – мальчик чуть не заплакал, сообразив, что я могу его надуть.

Я увидел, с каким отчаянием смотрит на меня перепуганный Мурч, и полез за деньгами. Один из фсбэшников приближался к мальчишке, другой, спустившись по лестнице, уже подходил к машине, когда я вытащил скомканную купюру и бросил ее ребенку.

– Держи!

Он выпустил клетку из рук и взмахнул ладошкой, но промахнулся, и сторублевка полетела в грязь. Клетка с дико заоравшим Мурчем упала прямо мне в руки.

– Поехали! – я прыгнул в кабину, резким ударом захлопнув за собой металлическую дверцу. – Быстрее!

Двигатель взревел, и грузовик сорвался с места, выбросив из-под прокрутившихся колес фонтаны воды и грязи. Высунувшись из окна, я увидел, что Зимин, по-прежнему невозмутимо, смотрит нам вслед, и помахал ему рукой. Знаю, что это было глупо, но я не смог удержаться.

Водитель, то ли потому, что опаздывал, то ли потому, что хотел избавиться от меня побыстрее, гнал машину почти на максимальной скорости. Меня это вполне устраивало. Тяжелый армейский грузовик несся по покрытым десятисантиметровым слоем воды улицам, окатывая шлейфом брызг тротуары и редких прохожих.

Мы ехали по промзоне мимо бесконечных заборов и глухих стен фабричных корпусов. Кое-где уже появился сухой асфальт, но все равно казалось, что вязкая сырость как будто намертво вцепилась в несчастный город, не желая уступать ему ни пяди земли. Сырость была везде. Во влажных стенах домов, в серых мешках с мокрым песком, которыми без особого успеха перегородили магазинные витрины и подвальные лестницы, в заплаканных глазах встречавшихся нам женщин. Навстречу проехало несколько грузовиков с наспех сколоченными из сырого дерева гробами. Сырость и слякоть.

Я открыл бардачок и, не обращая внимания на косой взгляд водителя, достал путевой лист и накладную. Как я и думал, в них был указан весь маршрут следования грузовика. Вторые экземпляры этих документов должны были остаться в эвакуационном штабе, и при желании в них мог заглянуть кто угодно. Если за мной увяжется ФСБ или кто-нибудь из антидоггеров (не исключено, что в сложившейся ситуации это могли оказаться одни и те же люди), им не составит труда меня отследить. По большому счету мне следовало бы пересесть на другую машину, но я не был уверен, что попадавшиеся нам по пути брошенные легковые автомобили были в рабочем состоянии. К тому же я не знал, сколько времени мне отпущено. А я не хотел рисковать. У меня еще было несколько незавершенных дел, которые я должен был успеть сделать до того, как все закончится.

Я в очередной раз полез во внутренний карман, достал и пересчитал оставшиеся деньги, отсчитал от них еще две тысячи и протянул парню.

– Бери. Планы слегка меняются.

– Эй, подождите! – от неожиданности он вильнул рулем, и мы чуть не врезались в тянувшуюся вдоль улицы металлическую ограду. – Мы так не договаривались. Я обещал довезти вас до склада. Не хотите – давайте я вас высажу по пути.

– Тебе мало четыре тысячи? Я заплачу пять. Где ты сейчас в этом Богом проклятом городе сможешь столько заработать за пару часов?

Он задумался, продолжая крутить баранку и не снижая скорости.

– Куда надо ехать?

– В Ольгино, – ответил я и чуть не ударился головой о лобовое стекло, когда он вдруг резко притормозил.

– Куда? Вы представляете себе, что надо ехать в объезд? Весь центр наверняка еще под водой.

– Тем лучше. Мне нечего делать в центре.

Он выматерился, со злостью выхватил из моей руки деньги и еще сильнее надавил на педаль газа. И всю дорогу, пока мы объезжали захлебнувшийся по самое горло невской водой город, я слышал, как он цедил сквозь плотно сжатые зубы ругательства и проклятья.

Мы покинули Красногвардейский район и, пересекая Калининский, двигались в сторону Выборгского. Знаковыми вехами на нашем пути были ленинградские кладбища. Пискаревское, Богословское, а где-то впереди, за Черной речкой нас ждало Серафимовское кладбище. Вокруг мы наблюдали привычную суету крупного мегаполиса, как будто в этих, не пострадавших от наводнения районах никто не догадывался о том, что в нескольких километрах к юго-западу между известными на весь мир архитектурными шедеврами все еще плещется вода.

По моим расчетам сейчас было утро то ли шестого, то ли седьмого дня с начала катастрофы. За прошедшую неделю бесновавшийся над городом циклон наконец-то выдохся и отступил, очистив небо от черных грозовых туч. На смену им с запада наползла тяжелая пелена серых облаков, которая обволокла низкий небосвод, не давая солнцу пробиться и высушить всю лишнюю влагу. Когда мы выехали на Приморский проспект, желто-серые мутные потоки бурлили всего лишь в нескольких метрах от проезжей части. Мощное течение, превозмогая колоссальное давление десятков миллионов тонн рвущейся в речное устье морской воды, пыталось вернуться вспять. Нева не сдавалась. Потерпев поражение в первой битве, она сражалась с упорством дерущегося не на жизнь, а на смерть борца.

Наступающие из Финского залива волны все еще бились о гранитные набережные Крестовского и Васильевского островов, но уже не так яростно и не с таким упорством. Вода отступала, и прямо на наших глазах городские дворцы, соборы и крепости как будто становились все выше и выше, вырастая над водной гладью со скоростью нескольких сантиметров в час. Санкт-Петербург выстоял, и, словно подтверждая это, отражения зажженных кем-то огней на Ростральных колоннах трепетно мерцали и переливались на свинцовой поверхности терзающей камень воды. Еще одним признаком того, что жизнь как и река возвращается в прежнее русло, стал пушечный выстрел из Петропавловской крепости.

Я посмотрел на часы. Обе стрелки показывали на цифру «двенадцать». Примерно в это же самое время вчера погиб Гринберг. И может быть именно тогда, а не минувшей ночью, когда я безуспешно пытался уснуть, ворочаясь на матраце на жестком полу битком набитого людьми школьного класса, я решил, что пора положить конец этим нелепым смертям. Они не приносили мне ни удовлетворения, ни облегчения. Наверно, я все-таки обманывал себя, когда думал, что время разобраться со своими скелетами в шкафу еще не пришло.

– У вас кто-то остался в Ольгино? – спросил водитель, пропуская на перекрестке двигавшуюся со стороны Лахты колонну автобусов. – Кто-то из близких?

– Возможно, – я посмотрел на притихшего в своей клетке Мурча. – Только я бы не стал называть такие отношения близостью.

Парень посмотрел на меня как-то странно, но я не собирался ему ничего объяснять. Объяснил бы кто-нибудь мне, что происходит.

– Ты уверен, что мы проедем по трассе?

Парень пожал плечами.

– Не знаю. Там есть низины, но вода уходит достаточно быстро. По крайней мере, никто из тех, кто нас обогнал, назад не вернулся.

Я кивнул, и отвернулся к окну. Последние многоэтажные здания городской окраины остались позади, и за стеклом уже мелькали сосны подступающего к шоссе подлеска. Третий раз за прошедшую осень я ехал по этой дороге, прекрасно понимая, что четвертого раза может не быть. Но независимо от того, суждено мне было вернуться или нет, я все равно должен был сделать то, что наметил. Пришла пора зверю показать клыки.

Водитель не стал подвозить меня до самого конца. Я сам попросил его об этом. Мне нужно было собраться с мыслями, и ничто мне так не могло помочь в этом, как неторопливая прогулка по притихшему, замершему в предчувствии страшных событий поселку. На последок парень оказал мне еще одну услугу, согласившись отвезти Мурча обратно в город. Я дал ему адрес Клопотова, надеясь в душе, что у того не поднимется рука выбросить несчастное животное на улицу, особенно после того, как он узнает, что случилось с его старым другом.

Над Ольгино сгущался туман. В безветренном воздухе висела липкая морось, оседая мелкими каплями на лице и одежде. Я медленно ковылял по пустынным улицам, тяжело опираясь левой рукой на трость. Было непривычно тихо, и я вдруг понял, что жителей поселка, если и не всех, то, по крайней мере, большинство, могли эвакуировать перед началом наводнения.

Свернув на знакомую улицу, краем глаза я заметил у закрытых дверей продовольственного магазина какое-то движение. Я обернулся и увидел, что из груды сваленных под забором тряпок и картонных ящиков вылезает худой и облезлый пес непонятной породы. Так же как и я, он припадал на одну из лап. Прихрамывая, он сделал несколько шагов по направлению ко мне и остановился, выжидая, какой будет моя реакция.

– Ну, здравствуй, – произнес я, прекрасно понимая, что голодное животное в данный момент гораздо больше нуждалось в куске колбасы, чем в моей вежливости. – Он здесь?

Пес, естественно, не ответил. Впрочем, я не сомневался, что он бы не ответил даже в том случае, если бы умел говорить и знал, о ком идет речь. Не на все вопросы можно отвечать.

– Ладно, – я подмигнул собаке. – Мне нужно идти. Если он появится, передай, что мне может понадобиться его помощь.

Я перехватил трость поудобнее и пошел дальше, обходя лужи и грязь. Через минуту я оглянулся и увидел, что хромой пес плетется за мной метрах в десяти, стараясь ступать там, где только что прошел я. Он замер, когда заметил, что я на него смотрю, но не отвернулся и не побежал обратно. Я мог понять его нежелание снова оказаться в одиночестве. Возможно, я был единственным живым существом, которое он встретил за последние дни.

Мы молча шли друг за другом по пустой, окутанной туманом улице. С двух сторон появлялись и исчезали призрачные силуэты домов, сосновые лапы и ольховые ветки тянулись к нам словно корявые щупальца кутающихся в мглистые саваны призраков, а за пределами видимости воображение рисовало движение бесплотных фигур. Мне не было страшно. Наоборот, моя душа пребывала в состоянии необъяснимого покоя и умиротворенности. Я даже испытывал некоторую эйфорию от того, что, не таясь, могу совершить задуманное. Как же долго я пользовался опостылевшей мне маской. Как часто я скрывал свои истинные чувства и намерения. Теперь мне ничто не мешало.

Дом Сосновской не был виден из-за густой пелены. Но я знал, что он там, прячется за высоким забором в белой глубине двора. Оттуда не доносилось ни звука, и даже птицы притихли в ожидании грядущих событий.

Я толкнул оказавшуюся незапертой калитку и посторонился, пропуская пса перед собой. Но он, поджав хвост, уселся на землю, посматривая то на меня, то на клубившуюся за калиткой мглу.

– Может быть ты и прав, – я покосился на стоявшую под забором пустую собачью будку. – В доме, где убивают собак, порядочному псу делать нечего. Ладно, жди здесь. Попробую справиться сам.

Я шагнул во двор. Земля под деревьями, заброшенные клумбы и мощеная плиткой дорожка были усыпаны прелой листвой, издававшей легкий шорох, когда я наступал на нее или ворошил своей тростью. Десятки опадающих листьев бесшумно скользили в застывшем воздухе, опускаясь на увитую плющом беседку и покатую крышу двухэтажного дома. Я представил, как красиво здесь должно быть зимой, безветренной и снежной, когда пушистые хлопья сыплются с небес, а за морозными окнами слышится смех нетерпеливо ожидающих чуда и праздника малышей. Но это было обманчивое впечатление. Я знал это. Стены этого дома никогда не слышали детского смеха.

Это был большой старый дом с мансардой и высоким цоколем. Месяц назад я видел только гостиную и прихожую, но сейчас собирался исследовать его полностью, от подвала до чердака. Мне нужны были ответы на вопросы, и без этих ответов уйти я не мог. Если бы я мог побеседовать с Сосновской, это бы значительно облегчило мою задачу, но мне почему-то казалось, что я ее не увижу. Конечно, ее могли эвакуировать вместе с остальными жителями поселка, но это было маловероятно. На месте тех, кого я искал, я бы от такого свидетеля избавился гораздо раньше.

Входная дверь была заперта, но я разбил набалдашником трости вставленное в дверную раму узорчатое стекло, повернул защелку замка и вошел внутрь. В полумраке прихожей я почувствовал на себе чей-то взгляд. Я щелкнул выключателем. С висевшего на противоположной стене портрета на меня строго смотрел пожилой мужчина в зимнем пальто и каракулевой шапке. Вероятно, это был отец сестер Рудковских. Тот самый, который во время блокады работал инженером-конструктором на Путиловском заводе. И который однажды подарил одной из своих дочерей маленького щенка.

– Зоя Михайловна! – крикнул я на всякий случай, хотя помнил о том, что по этому адресу скрывалась якобы исчезнувшая летом этого года Софья Михайловна Сосновская. Ее же старшей сестры, за которую она себя выдавала, по всей видимости, давно уже не было в живых.

Мне никто не ответил, и я прошел в гостиную. Здесь ничего не изменилось. Двенадцать высоких стульев стояли на своих местах вокруг дубового стола. За стеклом узкого футляра напольных часов раскачивался латунный маятник. Проверив положение гирь, я убедился, что часовой механизм заводили совсем недавно. Возможно, даже сегодня утром. Что ж, меня вполне устраивало, что кто-то может нарушить мое одиночество.

В соседней комнате между диваном и письменным столом стоял книжный шкаф, на полках которого за фарфоровыми статуэтками и фигурками из слоновой кости пылилось не меньше шести сотен томов. И ни одной фотографии. Из знакомых мне книг была двухсоттомная «Библиотека всемирной литературы» и серия «Классики и современники» в мягкой обложке. Остальные издания были в солидных, хоть и слегка потрепанных переплетах и приобретались, наверное, еще до войны. Чтобы пересмотреть их все, страницу за страницей, между которыми могли быть как деньги, так и спрятанные от посторонних глаз письма, мне понадобился бы не один час. Я вздохнул и повернулся к письменному столу. Все ящики были без замков, полные инструкций и гарантийных талонов к давно сломанной и выброшенной бытовой технике, квитанций на коммунальные услуги, исписанных ручек и порванных бус. Перебирая бумаги, я наткнулся на ксерокопию компьютерной распечатки с текстом Закона «О домашних животных Санкт-Петербурга». Обнаружив на кухне бутылку «Кагора», я налил себе полный бокал, уселся в кресло и принялся за чтение.

«ЗАКОН САНКТ-ПЕТЕРБУРГА

О домашних животных в Санкт-Петербурге

Принят Законодательным Собранием Санкт-Петербурга 26 декабря 2007 года

Настоящий Закон Санкт-Петербурга устанавливает основы государственной политики Санкт-Петербурга в сфере обращения с безнадзорными животными в Санкт-Петербурге.

Статья 1 Понятие, используемое в настоящем Законе Санкт-Петербурга

Для целей настоящего Закона Санкт-Петербурга под безнадзорными животными понимаются собаки и кошки, имеющие собственника и временно выбывшие из его владения, либо собаки и кошки, собственник которых отказался от своих прав на них, а также собаки и кошки, собственник которых неизвестен.

Статья 2 Принципы отношения органов государственной власти Санкт-Петербурга к наличию безнадзорных животных в Санкт-Петербурге

Органы государственной власти Санкт-Петербурга руководствуются следующими принципами в отношении безнадзорных животных в Санкт-Петербурге:

1) наличие безнадзорных животных – это объективный процесс в современных социально-экономических условиях;

2) численность безнадзорных животных подлежит регулированию;

3) участие государства в вопросе регулирования численности безнадзорных животных основывается на действующем законодательстве;

4) гуманное отношение к животным – основа регулирования численности безнадзорных животных.

Статья 3 Полномочия Правительства Санкт-Петербурга

Правительство Санкт-Петербурга осуществляет следующие полномочия:

1) принятие правовых актов в сфере обращения с безнадзорными животными в Санкт-Петербурге;

2) утверждение концепции отношения к безнадзорным животным в Санкт-Петербурге;

3) обеспечение в установленном порядке участия Санкт-Петербурга в создании и содержании приютов для безнадзорных животных;

4) определение порядка учета безнадзорных животных в Санкт-Петербурге.

Статья 4 Вступление в силу настоящего Закона Санкт-Петербурга

Настоящий Закон Санкт-Петербурга вступает в силу через десять дней после дня его официального опубликования.

Статья 5 Регулирование численности безнадзорных животных

Регулирование численности безнадзорных животных в Санкт-Петербурге путем эвтаназии запрещается.

Регулирование численности безнадзорных животных осуществляется методом стерилизации (кастрации) с их возвращением в привычную среду обитания, помещением в приюты для домашних животных или передачи в собственность физических или юридических лиц.

Стерилизация (кастрация) безнадзорных животных, а также другие хирургические операции, при которых животные испытывают или могут испытывать боль, должны осуществляться с обезболиванием и (или) применением наркоза.

Статья 6 Отлов домашних животных

Отлов домашних животных, включая безнадзорных животных, с последующей эвтаназией запрещается.

Отлов безнадзорных животных производится с помощью орудий и средств, не травмирующих животных и не причиняющих вреда их жизни и здоровью.

Отлов безнадзорных животных осуществляется для идентификации, регистрации, вакцинации, стерилизации (кастрации), проведения лечебно-профилактических и лабораторно-диагностических мероприятий, а также помещения в приюты для домашних животных и розыска собственника.

Отлов безнадзорных животных осуществляется исключительно гуманными способами в порядке, устанавливаемом Правительством Санкт-Петербурга.

Статья 7 Содержание безнадзорных животных

Государственные ветеринарные учреждения Санкт-Петербурга оказывают безнадзорным животным необходимую лечебно-профилактическую и лабораторно-диагностическую помощь за счет средств бюджета Санкт-Петербурга.

Содержание безнадзорных животных в государственных приютах осуществляется в порядке, устанавливаемом Правительством Санкт-Петербурга.

Статья 8 Содержание безнадзорных животных в государственных приютах для домашних животных

В государственных приютах для домашних животных безнадзорных животных обязательно регистрируют, а в случае необходимости оказывают лечебно-профилактическую и лабораторно-диагностическую помощь.

Безнадзорные животные из государственных приютов для домашних животных могут быть переданы на временное и (или) постоянное содержание физическим лицам или в частные приюты для домашних животных по договору, заключенному между уполномоченным исполнительным органом государственной власти Санкт-Петербурга и физическим или юридическим лицом.

Статья 9 Эвтаназия домашних животных

Эвтаназию домашних животных, включая безнадзорных животных, вправе осуществлять только специалисты в области ветеринарии.

Эвтаназия домашнего животного осуществляется по ветеринарным показаниям гуманным методом с причинением минимума физических и психических страданий животному и должна причинять немедленную потерю сознания и смерть или должна начинаться глубоким полным обезболиванием с последующими действиями, в конечном итоге обязательно вызывающими смерть. Специалист в области ветеринарии после проведения эвтаназии обязан убедиться и письменно констатировать смерть домашнего животного.

Государственные ветеринарные учреждения Санкт-Петербурга осуществляют эвтаназию домашних, в том числе безнадзорных животных, за счет средств бюджета Санкт-Петербурга.

Статья 10 Порядок захоронения или кремации трупов домашних животных

Граждане или юридические лица вправе произвести захоронение трупа домашнего животного или праха после кремации трупа домашнего животного в отведенном для этого месте.

Государственные ветеринарные учреждения Санкт-Петербурга осуществляют кремацию трупов домашних животных за счет средств бюджета Санкт-Петербурга.

Вывоз и кремация трупов безнадзорных животных осуществляется за счет средств бюджета Санкт-Петербурга в порядке, определяемом Правительством Санкт-Петербурга.

Статья 11 Вступление в силу настоящего Закона Санкт-Петербурга

Настоящий Закон Санкт-Петербурга вступает в силу через десять дней после дня его официального опубликования.

Губернатор Санкт-Петербурга

В.И.Матвиенко»

Первое предложение второго абзаца девятой статьи было заштриховано красным маркером. На полях были неразборчивые пометки, и сделаны они были не Сосновской, почерк которой я хорошо изучил по пенсионным документам. Прочитать эту мешанину букв, цифр и символов было абсолютно невозможно. Я еще раз просмотрел текст и задумался над последним предложением десятой статьи. Если проявить некоторую фантазию, можно было бы допустить, что между распределением бюджетных средств и деятельностью такой организации как «Спецтранс» существует определенная связь. И чем больше будет трупов животных, любое из которых по этому закону при желании можно признать безнадзорным, тем больше будет выделяться денег. И даже то обстоятельство, что гаражи «Спецтранса» находятся неподалеку от Смольного, в свете недавних событий могло оказаться далеко не случайным.

После того, как я перечитал заштрихованный абзац, у меня мелькнула мысль, что совершивший массовое убийство животных человек может иметь определенное отношение к ветеринарии или медицине. И неразборчивая надпись, скорее всего, могла быть написана рукой врача.

Я положил бумаги во внутренний карман куртки, выпил еще бокал вина и поднялся на второй этаж. Деревянная лестница заканчивалась широкой площадкой, переходившей в небольшой коридор. Первая дверь вела в спальню, просторную и тщательно убранную. Трюмо и комод были натерты до блеска, на застеленной постели не было ни одной складки. Казалось, что в этой комнате никто никогда не жил, а туго затянутой в наволочку подушки никогда не касалась чья-либо голова. В верхнем ящике комода лежали аккуратно сложенные женские трусы и колготки, источавшие слабый приторный аромат.

– Что вы себе позволяете, молодой человек?!

Пара капроновых чулок выскользнула из моих рук. Я обернулся. В дверном проеме стояла одетая в застегнутый под самое горло плащ семидесятипятилетняя женщина. Скрюченными артритом пальцами она вцепилась в косяк, словно готовилась сию же секунду рухнуть в обморок при виде роющегося в ее нижнем белье постороннего мужчины. В глазах ее горели ненависть и страх.

– Что вы здесь делаете?!

– А, госпожа Сосновская! – широко улыбаясь, я шагнул в ее сторону. – Не думал, что мне повезет вас увидеть.

– Вы ошибаетесь! – она брезгливо поджала губы и дернула подбородком. – Вы путаете меня с моей сестрой.

– Ну что вы, Софья Михайловна. Перестаньте. Разве можно перепутать двух таких милых, замечательных женщин? Насколько я помню, вы никогда не были близнецами.

Я приближался к ней, и она невольно попятилась назад. Уверенности в ее взгляде поубавилось, но, тем не менее, уступать она явно не собиралась. Силы и твердости духа этой женщине было не занимать.

– Я требую, чтобы вы немедленно покинули дом! Если вы этого не сделаете, я вызову милицию!

– А вот это вряд ли. Вы не сделаете этого, как минимум по трем причинам. Во-первых, если вы помните, я и так работаю в Главном управлении внутренних дел. Во-вторых, отвечать на вопросы следователя не в ваших интересах. И, в-третьих, я перерезал телефонный кабель.

По закону подлости, как раз в этот момент на первом этаже зазвенел телефон. Сосновская смотрела на меня как на идиота.

– Вы лжете!

– Ну конечно! – у нее было такое выражение лица, что я не выдержал и рассмеялся. – Беру пример с вас.

Она попыталась пройти на лестницу, чтобы успеть к телефону, но я перегородил ей дорогу.

– Куда же вы? Мы только начали нашу беседу.

– Что вам угодно?

– Давайте договоримся, что вопросы здесь задаю я. Прежде всего я хочу знать, что на самом деле произошло с вашей сестрой, настоящей госпожой Рудковской. Кроме того, было бы неплохо, если бы вы просветили меня насчет вашего соучастия в покушении на офицера милиции и, самое главное, сообщили, кто за всем этим стоит.

– Я вам ничего не скажу! Вы ворвались в мой дом, взломали дверь, роетесь в моих вещах! Вы бандит! Никакой вы не офицер милиции! Где ваш ордер на обыск…

Она заткнулась на полуслове, когда я неожиданно подбросил вверх трость, перехватил ее за нижнюю часть и, размахнувшись, ударил рукоятью женщину по лицу. Удар был не сильный, но вполне достаточный для того, чтобы на разбитых губах появилась кровь.

– Я вас, кажется, предупредил, что я спрашиваю, а вы отвечаете. Не шутите со мной.

Сосновская, задохнувшись от ужаса, зажала руками рот. Вряд ли до этого ей приходилась сталкиваться с подобными методами ведения допроса. Ее счастье, что она не видела того, что иногда творится в следственных кабинетах некоторых наших отделений.

– Кто вы? – я подошел к ней вплотную, и ей пришлось отступить к самым перилам. – Кто вы все такие?

Она молчала.

– Мне нечего терять. Вы уже пытались убить меня.

– Вы все равно умрете, – произнесла она неожиданно твердым голосом. – И ваши демоны вам не помогут.

– О чем вы?

– Вы прекрасно знаете, о чем, – она впивалась в меня пристальным, строгим взглядом. – Черный пес бессилен перед истинным Богом!

– Что за бред вы несете? Какой пес?

– Вы! – вдруг закричала она. – Вы черный пес! Убийца!

Резким движением я схватил ее за горло и заставил замолчать. Захрипев от злости, она взмахнула руками и попыталась вцепиться своими скрюченными пальцами мне в лицо. Длинные ногти рассекли воздух в опасной близости от моих глаз. Может быть, я невольно отшатнулся, может быть, неожиданно подогнулась травмированная нога, но, как мне кажется, я все-таки намеренно толкнул женщину к лестнице и разжал руку.

Оступившись, Сосновская упала навзничь и скатилась по ступеням вниз. Несколько раз она с глухим стуком ударилась головой, вскрикнула, когда в щель между балясинами попала неестественно вывернутая рука, и, совершив последний кульбит, распростерлась неподвижно на деревянном полу у основания лестницы.

Поигрывая тростью, я не спеша спустился вслед за ней. Сосновская была жива. Ее широко раскрытые глаза невидяще уставились в одну точку, но по тому, как двигалась ее грудь, было понятно, что она все еще дышит. В какой-то момент ее веки дрогнули, и она посмотрела на меня.

– Вы мне руку сломали.

– Смешно.

– Кончайте быстрее.

Я всегда считал, что она была сильной женщиной, и не ошибся. А может ей, как и мне, просто надоело жить в этом сумрачном мире. Что нас может ждать в нем, кроме разочарований, предательства, унижения и ненависти близких? Но я не собирался ее ни разочаровывать, ни предавать. У нас все было по-честному. Я знал, кто она, а она догадывалась, что собой представляю я.

Я присел перед ней и рукоятью трости повернул к себе ее дряблое лицо.

– Мы не закончили разговор. И в моем возрасте я уже не смогу быстро кончить. Как бы вам этого не хотелось.

Я никогда не смотрел в глаза змеи, но глядя сейчас в глаза этой старухи, сразу понял, что означает выражение «змеиный взгляд». И пусть в ней действительно было что-то от кобры, но только я не был беспомощным кроликом. И она это знала.

– Вы не понимаете, с чем вы столкнулись, – было заметно, что она прилагала массу усилий, чтобы говорить внятно. – Все ваши усилия напрасны. Все напрасно.

– О чем вы?

– Вы опоздали.

Я усмехнулся. Она не понимала, что в этом глухом месте, в то время, когда город только начинал возвращаться к жизни после постигшей его катастрофы, мне незачем было торопиться.

Я встал, чтобы пройти на кухню и снова что-нибудь выпить. И в этот момент женщина что-то произнесла. Я наклонился к ее лицу.

– Что?

– Подвал! – прохрипела Сосновская.

Она была права. Я совсем забыл о подвале.

– Только не вставайте, – посоветовал я Сосновской и направился к деревянной двери, за которой была ведущая в цокольный этаж лестница.

Почему-то электричества в подвале не было. Я безрезультатно щелкнул несколько раз выключателем и вернулся, чтобы найти фонарик. Сосновская лежала в той же позе, но только уже с закрытыми глазами. Я перешагнул через нее и прошел к кладовке. На нижней полке в ящике с инструментами лежал старый, но исправный советский фонарь-цилиндр из серебристого металла. Заряда в батарейках было вполне достаточно для яркого света.

Цокольный этаж представлял собой разделенное простенками на несколько частей просторное помещение, дальние уголки которого терялись в кромешной темноте. Как я ни старался, от того места, где я стоял, разглядеть, что находилось всего лишь в нескольких метрах от меня, было невозможно. Луч фонарика шарил по стенам и потолку, выхватывая из тьмы садовые инструменты, стеллажи с консервацией, груды деревянных и картонных ящиков. Я оглянулся на приоткрытую дверь, с которой я предварительно снял защелку (было бы смешно, если бы меня здесь заперли) и сделал несколько шагов в глубину подвала.

Это был большой и темный подвал, заваленный всякой рухлядью. Я постоянно светил себе под ноги, чтобы обо что-нибудь не споткнуться. Где-то далеко капала вода, а из темноты доносился шорох и дробный перестук маленьких лапок.

Широкий верстак находился сбоку от прохода, сразу за выложенной из кирпича стеной. Возможно, я бы и прошел мимо, если бы в пятне свете не мелькнуло что-то белое, лежавшее на верстаке. Я повернул фонарик и застыл на месте от охватившего меня ужаса, – луч, превратившись из широкого пятна в маленький круг, высветил неестественно белые, неподвижные, голые ступни. Судя по их размеру, они вряд ли могли принадлежать взрослому человеку. Маленькие пальчики торчали вверх, тесно прижавшись друг к другу.

Сделав над собой усилие, я подошел ближе. На верстаке лежал мертвый ребенок. Это была девочка лет шести или семи. Совершенно обнаженная. Только лицо было накрыто грязным полотенцем, на котором я разглядел несколько крупных пятен ржавого оттенка.

Скорее по профессиональной привычке, чем по необходимости, я стал осматривать тело. Скрещенные руки ребенка были вытянуты над головой и привязаны к верстаку бельевой веревкой. Такой же веревкой, каждая по отдельности, были привязаны и широко раздвинутые тоненькие ноги. Повреждений на теле, на первый взгляд, не было, только между ног, в районе промежности, чернели давно загустевшие, размазанные по коже кровавые полосы. Осветив фонариком грудь, я заметил резаную рану, тянувшуюся от подмышки к левому соску. Рану с рваными краями, как будто удар нанесли кривым или полукруглым ножом. Но крови под раной не было. Ни на верстаке, ни на полу. Вероятно, из девочки выточили кровь в другом месте, и только потом перенесли сюда.

Я долго не решался убрать полотенце. Не потому, что боялся увидеть обезображенное лицо. Наоборот, я боялся, что с лицом будет все в порядке, и я смогу его узнать. В висках у меня стучала кровь, капли пота катились по щекам и шее, падая за отворот давно уже не стиранной, пропахшей грязным телом рубашки. В подвале повисла гнетущая тишина, и даже крысиной возни уже не было слышно. Фонарик в моей руке мелко дрожал. В его метавшемся по полу луче вдруг сверкнули красные искры. Я медленно протянул руку и осторожно снял полотенце.

Увидев лицо мертвой девочки, я завыл. Завыл по-звериному. По-собачьи. Выронив из руки полотенце, я бросился к выходу. Взлетел по лестнице в считанные секунды и ударом ноги распахнул дверь в комнату.

Сосновская ползла к телефонному столику. Ее пальцы цеплялись за ковровую дорожку, ногти царапали краску на деревянном полу. Услышав мой крик, она замерла на месте и округлившимися от ужаса глазами уставилась на мое искаженное бешенством лицо, на текущие по щекам слезы. Я действительно плакал. Не в последний раз за эту осень.

Я подскочил к женщине, размахнулся и тяжело опустил трость ей на голову. Сосновская дико завизжала, но это только еще больше возбудило меня. Я бил ее по лицу снова и снова, не обращая внимания на текущую кровь, на хруст перебитого носа, на то, что через некоторое время ее крики затихли. Со стороны, думаю, это выглядело ужасно, – плачущий мужчина, избивающий палкой распростертую на полу старуху.

Я заставил себя остановиться только через несколько минут. Сосновская не дышала. Лицо ее было изуродовано до неузнаваемости. Я перевернул ее на спину, чтобы убедиться в том, что она действительно мертва, когда вдруг снова зазвонил телефон. Сделав несколько шагов, я взял трубку.

– Да?

От тишины на другом конце провода веяло могильным холодом.

– Я слушаю. Кто это?

Мне никто не ответил. Через несколько секунд напрасного ожидания я положил трубку. И в это время раздался вой.

Я повернул голову к окну. Несколько собак выли одновременно где-то с задней стороны дома. Но ни их, ни чего либо еще не было видно за сплошной пеленой тумана. Только опадающие листья ближайшего к стене дерева время от времени появлялись из ниоткуда и исчезали в никуда.

Я вышел через дверь черного хода в примыкающий к дому сад. Силуэты раскинувших голые ветки деревьев напоминали охраняющих это зловещее место призраков. Забор терялся где-то вдали, да и был ли с этой стороны забор, я не знал.

Вой не прекращался. Сделав несколько шагов, я услышал за спиной тихой шорох. Хромой пес тащился за мной, настороженно прислушиваясь к вою своих сородичей. Когда он поднял морду, я увидел, как слезятся его глаза, а он увидел, как слезятся мои.

– Ну что? Пошли?

Он не отреагировал. Даже не вильнул своим куцым хвостом. В полном молчании мы двинулись вглубь сада.

– Стоять!

Резкий окрик заставил меня замереть на месте. Я обернулся. Со стороны дома ко мне неторопливо приближался невысокий мужчина в сером полупальто. В его опущенной правой руке, насколько я мог разглядеть со своего места, был пистолет. Хромой пес благоразумно бросился прочь и через несколько секунд исчез в тумане.

– Руки! – мужчина направил на меня пистолет. – Покажи руки!

Я пожал плечами. В правой руке у меня ничего не было. Левой я опирался на трость, всем своим видом демонстрируя, как тяжело мне стоять с поврежденной ногой.

Мужчина подошел вплотную и быстрыми движениями проверил содержимое моих карманов. Обнаружив, что они пусты, и под курткой нет кобуры с оружием, он заметно расслабился.

– Не повезло тебе, – он отошел на шаг, по-прежнему держа пистолет нацеленным в мой живот. – Не в том месте ты оказался. И не в то время. Что у тебя с лицом?

Откуда я мог знать, что у меня с лицом? Заплаканным, налитым кровью, искаженным сжигающей меня изнутри болью?

– Пью много, – я отхаркнул в пожухлую листву плотный сгусток коричневой слюны. – Пора бросать.

– Поздно спохватился, – он слегка опустил пистолет. – Ты все время опаздываешь. Надеюсь, хотя бы успеешь на собственные похороны, если не смог успеть на похороны своих сучек.

Мне стоило неимоверных усилий сохранить внешнюю невозмутимость, хотя сжимавшие рукоять трости пальцы от напряжения наверняка уже побелели.

– А ты не такой крутой, как я думал. К тому же еще и мент.

Резким ударом ноги он выбил из моей руки трость, как будто понял, что еще немного, и я размозжу ему череп. Я демонстративно охнул, припав на больную ногу, и повалился на колени. Падая, я завел руку за спину и выхватил из закрепленного на ремне под курткой кожаного футляра кинжал. Ритуальный кинжал с полукруглым изогнутым лезвием. На рукоятке блеснули красные стразы. Молниеносным движением я перерезал мужчине сухожилия под коленом, а когда он с воплем рухнул рядом со мной, рассек кисть сжимавшей пистолет руки и вспорол живот.

Я всегда знал, что этот небольшой, похожий на загнутый коготь нож в действительности является очень эффективным оружием. Им можно было наносить как острые и глубокие удары, так и рваные, страшные по своим последствиям резаные раны. Им можно было или убить мгновенно, или заставить свою жертву мучиться в течение нескольких часов. Сейчас я не хотел быстрой смерти своего противника. Иначе заключительный удар я бы нанес ему в шею или по горлу.

Сжимая обеими руками окровавленный живот, мужчина корчился у моих ног. На него уже успело упасть несколько листьев, когда я понял, что несмолкающий собачий вой раздается все ближе и ближе. Я осмотрелся по сторонам. Пелена плотного тумана по-прежнему не позволяла рассмотреть то, что происходило в радиусе нескольких метров от меня. Только у дома, там, где к задней стене примыкала пристройка для хранения сельхозинвентаря, были видны неизвестно откуда появившиеся смутные силуэты двух или трех человек. Я давно уже понял, что тот, кто преследовал меня, вряд ли бы отважился отправиться на эту охоту в одиночку. Должно быть он и его спутники, которые сейчас обходили дом, появились тогда, когда я в подвале изучал свою страшную находку. Поэтому я и не слышал шума двигателя подъезжающей машины. Были ли и эти люди столь же бестолковыми и нерасторопными как моя последняя жертва? Мне оставалось только надеяться на это.

Мои сомнения по этому поводу развеялись достаточно быстро, когда в белесой мгле вдруг мелькнула оранжевая вспышка, а через мгновение раздался звук выстрела. Пуля просвистела над самым ухом. Несмотря на туман и разделявшее нас расстояние, стреляли они достаточно метко. Я шагнул за ближайшее дерево и проверил обойму доставшегося мне в качестве трофейного оружия пистолета. Это была «Беретта», заряженная восемью патронами калибра 9 мм, один из которых был уже загнан в ствол. Пистолет был снят с предохранителя, и я понял, что замешкайся я хоть на мгновение несколько минут назад, в моем животе уже бы сидела пуля.

Вой неожиданно смолк, и в наступившей тишине стали слышны раздававшиеся у дома негромкие голоса. Пригнувшись, я осторожно выглянул из-за ствола, и в ту же секунду прозвучал выстрел. Выбитые пулей кусочки коры полетели мне прямо в лицо. Мое местонахождение было замечено, но отстреливаться я пока не собирался. Мне нужно было беречь патроны.

Я слышал, как они обходили меня. Они были уверены, что я в ловушке, и переговаривались, не понижая голоса. Когда в нескольких метрах от меня хрустнула ветка, я быстро стянул с себя куртку, бросил ее в сторону от дерева, а сам, перекатившись на бок, упал на землю с противоположной стороны, выставив «Беретту» перед собой.

Рыжеволосый парень крался метрах в десяти от меня с охотничьим карабином в руках. С удивлением я узнал в нем антидоггера, поливавшего меня из чайника на квартире Татьяны Волович. Когда кожаная куртка вылетела из-за ствола, он среагировал мгновенно, вскинув карабин и метким выстрелом пробив насквозь мое не совсем законное приобретение в универмаге «Юбилей». Имевшихся у меня в запасе секунд было вполне достаточно, чтобы прицелиться и выстрелить наверняка. Голова парня откинулась назад, и он рухнул на землю, заливая опавшую листву брызнувшим из простреленного виска кровавым фонтанчиком.

Вокруг меня засвистели пули. Стреляли с разных сторон, так что антидоггеров осталось, как минимум, двое. Дрожа то ли от холода, то ли от возбуждения, я вжимался всем телом в сырую землю. О том, чтобы подняться и снова спрятаться за деревом, не могло быть и речи. Оставалось только лежать и ждать, когда у них закончатся патроны, или им наскучит стрельба по мишеням.

– Тебе конец, подполковник! – крикнул кто-то из-за соседнего дерева.

Мне показалось, что я уже где-то слышал этот голос. Низкий, хриплый, как будто простуженный или прокуренный. И в голосе этом не было угрозы. Это была констатация факта.

Просчитать их дальнейшие действия было нетрудно. Пока один из них будет отвлекать меня то ли стрельбой, то ли пустыми разговорами, второй попытается обойти меня с другой стороны и пристрелить как собаку. Нужно было что-то придумать, и чем быстрее, тем лучше. Трюк с курткой на «бис» уже не пройдет.

Я тщательно прицелился в сторону дома и выстрелил. Одно из стекол на первом этаже лопнуло и с оглушительным звоном разлетелось на осколки. В ту же секунду я вскочил и бросился в сторону стоявшей неподалеку металлической бочки для сжигания листьев. С точки зрения антидоггеров, у меня не было оснований стрелять по окнам, и поэтому я надеялся, что звон разбитого стекла их на несколько секунд отвлечет. Похоже, что в своих расчетах я оказался прав, поскольку две пули прошили тонкое, изъеденное ржавчиной железо над моей головой уже после того, как я очутился за бочкой.

Моя новая позиция была не намного лучше предыдущей, за исключением, пожалуй, того, что я оказался на несколько метров дальше и получил возможность хоть немного приподнять голову. Вставать, несмотря на укрытие, я не собирался, поскольку уже убедился в том, что на таком расстоянии пули пробивают бочку навылет. Тем не менее, я все-таки выиграл себе какое-то время, которое понадобится антидоггерам, чтобы снова взять меня под перекрестный огонь.

В саду наступила тишина. Лишь поскрипывали деревья и издавали легкий шорох падающие с затянутых мглой небес мертвые листья. Казалось, что все здесь пронизано покоем и умиротворением, как будто не здесь и не сейчас несколько человек пытались убить друг друга. Как будто не я только что лишил жизни двух, а может быть уже и трех человек. Как будто не здесь лежал истерзанный труп ни в чем не повинной девочки. Надеюсь, что душу ее забрало все-таки небо. Как триста лет назад забрало душу несчастного младенца Гавриила Белостокского. И не было здесь собак, чтобы защитить это истерзанное тельце. Только я. Одинокий, обреченный на вечный мрак с той стороны туннеля, проклятый Богом пес.

Мне показалось, что туман стал рассеиваться. И в это же время стало происходить что-то непонятное. Послышался какой-то шум, возле дома кто-то предупреждающе закричал, а когда я осмотрелся, то увидел, как с разных сторон в тумане мелькают неясные тени. Выставив перед собой пистолет, я встал на колени. Приглядевшись, я увидел, что с дальней стороны сада по направлению к дому мчится собачья стая. Собак было около полутора десятка, тяжело дышавших, истощенных, с налитыми кровью глазами. Они бежали в абсолютном молчании. Мне показалось, что среди них я увидел похожего на бульдога пса с широкой мордой, которого встретил когда-то в лесу.

– Стреляй! – раздался сзади истошный крик.

Тишину снова разорвали выстрелы. Но стреляли уже не по мне. Две собаки словно споткнулись на бегу и, перекувыркнувшись через голову, замертво упали на землю. Третью ранили в ногу, и она, отчаянно заскулив, закрутилась на месте. Но другие продолжали нестись навстречу пулям.

Я осторожно выглянул из-за бочки. Один из антидоггеров, высокий парень лет двадцати пяти, стоя во весь рост, расстреливал собак из автоматической винтовки. Метрах в тридцати от него я увидел прятавшегося за деревом еще одного мужчину, стрелявшего из пистолета.

Я встал и пошел по направлению к ним, не опуская пистолет и тщательно целясь в ближайшего ко мне человека. Взвизгнула еще одна собака, и парень, отстегнув пустой магазин, лихорадочно стал шарить по карманам куртки. На какой-то миг он поднял глаза и встретился со мной взглядом. Его рука уже доставала новый магазин, когда я нажал на курок. Пуля попала в бедро, и парень с воплем свалился на землю. В принципе, так я и целился. Я не хотел, чтобы он умер быстро. Я хотел насладиться предстоявшим зрелищем.

Когда первые собаки добрались до раненого антидоггера, он отполз к ближайшему дереву, прислонился к нему спиной и стал размахивать перед собой бесполезной теперь винтовкой. Магазин с патронами валялся в двух метрах от его ботинок. Собаки описывали вокруг парня круги, злобно рыча и скаля клыки, между которыми на землю сочилась липкая слюна. Никто не лаял. Предупреждать обреченного человека о нападении не было смысла. Все и так было ясно.

Первым на жертву бросился небольшой черный пес. Он вцепился в винтовочный ремень и потащил его на себя. Парень попытался оттолкнуть его ногой, попал ботинком по морде, и пес завизжал от боли. Как по команде, остальные собаки бросились вперед. Не в первый раз я смотрел, как звери рвут человека, но впервые я не испытывал при этом страха и отвращения. Они кусали его за ноги, хватали за пальцы, пытались дотянуться до горла, а он, прикрывая окровавленными руками лицо, вопил от боли и молил о помощи. А я стоял рядом и, уже не удивляясь собственному бездушию, молча наблюдал за его мучениями. Собаки делали свою работу, не обращая на меня никакого внимания. Тот самый широкомордый бульдог, в пылу схватки отскочив назад, наткнулся на мою ногу и, моментально развернувшись, угрожающе зарычал. Но, увидев, кто стоит сзади, умолк и с виноватым видом вернулся к стае.

Остальные собаки, преследуя второго антидоггера, скрылись за пристройкой. Оттуда сначала доносился лай, прозвучало два выстрела, а после все смолкло. Напомнив себе, что в пистолете осталось всего пять патронов, я подобрал винтовку, вставил магазин и пошел к дому. За моей спиной по-прежнему раздавались рычание, хрипы и сдавленные стоны. Судя по всему, через несколько минут все должно было кончиться.

Передернув затвор и взяв винтовку наизготовку, я обогнул дом и вышел во двор. Сквозь рассеивающийся туман смутно был виден забор, распахнутая калитка и стоявший на дороге легковой автомобиль. В проеме калитки неподвижно замерла человеческая фигура, на расстоянии нескольких метров от которой, отрезав путь к отступлению, сидели три или четыре собаки. Но человек смотрел не на них. Он стоял к нам спиной, целясь из пистолета во что-то или в кого-то, кто был сейчас перед ним.

Я подошел ближе и, когда человек оглянулся на звук моих шагов, увидел, что это был мой старый знакомый – прыщавый спецтрансовец, доставивший мне в свое время массу неприятностей. Забыть о том, как он заталкивал меня в передвижную живодерню или разбивал мою голову о чугунную батарею, было не в моих силах. Он узнал меня, но в выражении его лица мало что изменилось. Оно было искажено странной гримасой, губы дергались, в расширившихся зрачках застыл страх. Несмотря на холодную сырость и промозглый воздух, с него градом катился пот.

Заглянув за его плечо, я увидел еще одного своего знакомого. Перед передней дверцей серебристой «Тойоты» сидел огромный черный пес. Бессмертный. Изгой. Вечный «жид» собачьего племени. Его большая голова с острыми, торчащими вверх ушами доставала почти до самой крыши автомобиля. В выражении его изумрудных глаз не было ни злости, ни ярости, ни угрозы. Только грусть и неотвратимость.

Спецтрансовец, которого, кажется, звали Палыч, попытался что-то сказать, но пересохший язык не слушался его.

– На колени! – приказал я.

– Что? – пробормотал прыщавый. Он явно меня не слышал.

– Ты можешь выстрелить. Но если хочешь, чтобы все закончилось быстро и безболезненно, лучше этого не делать. Встань на колени.

Он разжал пальцы, и пистолет упал на землю. Казалось, что он находится в состоянии гипнотического транса под воздействием немигающего взгляда зеленых глаз. Я тоже себя чувствовал каким-то бездушным големом. Марионеткой, беспрекословно исполняющей чужую волю.

Когда мужчина опустился на колени в хлипкую грязь перед калиткой, я подошел к нему сзади, наклонился и, положив одну руку ему на плечо, произнес в самое ухо:

– Назови мне его имя.

– О чем ты?

– Вас кто-то предупредил, что я буду здесь. Человек, который знает все. Человек, который повелевает вами. Кто он?

– Пошел ты на хер!

– Как хочешь. Это твой выбор.

Я бросил винтовку на землю, достал полукруглый кинжал и вопросительно посмотрел на зеленоглазого пса. Он терпеливо ждал, предоставив мне возможность все сделать самому. Наверное, он был по-своему прав. После того, что я увидел в подвале, ни малейших сомнений в правильности и праведности происходящего у меня уже не осталось.

Это старинное, испившее несчетное количество крови лезвие, несмотря на свой возраст, по-прежнему оставалось невероятно острым. Достаточно было лишь легкого нажима, чтобы взрезать кожу и провести по беззащитному горлу еле заметную, почти бескровную полосу. Тело спецтрансовца дернулось в последний раз, обмякло и повалилось в грязь.

Я вернулся в дом. Несмотря на весь тот шум, который мы подняли вокруг, Сосновская лежала в той же самой позе. Значит, точно была мертва. Я прошел к телефону и набрал номер технического отдела управления.

– Майор Смирнов слушает.

– Привет, Леня. Это Мальцев.

– Саша? Живой? Ты где? Ты не представляешь, что здесь творится!

– Потом. У нас никто не утонул?

– Точно неизвестно. Сегодня на совещании объявили, что пропало восемнадцать человек. И ты в том числе. Значит, теперь семнадцать. Позавчера опознали Зину Макарову из второго отдела. Ее нашли в Фонтанке у Прачечного моста. А еще…

– Ладно, Леня, я по работе. У тебя со связью все нормально?

– Обижаешь.

– Пробей мне один телефон. С него звонили полчаса тому назад на номер…, – я достал бумажку с номером домашнего телефона Сосновской. – Записывай. Когда справишься?

– Ну, не знаю. Полчаса, час.

– Пятнадцать минут, Леня! Пятнадцать минут. Сможешь?

– Попробую. Перезвони.

Я положил трубку, постоял, задумавшись, пару минут, после чего снова спустился в подвал. Вернувшись из него с пустой канистрой, я вышел во двор и направился к машине. Мне нужно было отлить несколько литров бензина.

Впервые после начала наводнения я оказался в центре. Большинство улиц, в том числе и Невский проспект, были закрыты для движения. Аварийные службы и подразделения МЧС ликвидировали многочисленные обрывы проводов и линий электропередач, расчищали завалы и с помощью эвакуаторов растаскивали перегородившие проезжую часть брошенные автомобили. Вход на некоторые станции метро перекрывали защитные ограждения. Не исключено, что нижние уровни метрополитена до сих пор могли оставаться под водой.

Я оставил машину в квартале от Дворцовой площади и дальше пошел пешком. Пройти мне предстояло по знакомому с детства маршруту, по которому меня не раз водила обожавшая историю этого города мать. Я шел по набережной Мойки мимо Капеллы, мимо музея Пушкина в доме № 12, двор которого, обычно заполненный томящимися в бесконечной очереди туристами, сейчас был непривычно пуст, мимо книжного магазина на Большой Конюшенной улице, возле которого я когда-то купил у спекулянта первое издание «Властелина колец». Каждый метр этих мостовых был пропитан воспоминаниями, которые я сейчас безжалостно втаптывал в грязь.

Я знал, куда я направляюсь. Это был старинный жилой дом на канале Грибоедова, квартиры в котором за последние годы стали стоить целое состояние. Внутри я никогда не был, потому что в гости меня не приглашали, но зато несколько раз парковался в служебной машине у центрального входа, когда нужно было помочь подвезти кое-какие вещи или продукты.

Я посмотрел на зашторенные окна четвертого этажа. Мне показалось, что одна из тяжелых темно-синих гардин слегка шевельнулась. Может быть, я неосмотрительно позволил разгуляться своему воображению, когда представил, что за гардиной скрывается чья-то фигура. Скорее всего, это был просто сквозняк.

Дверь мне открыла миловидная девушка лет двадцати, то ли сиделка или приходящая медсестра, то ли подрабатывающая стенографисткой студентка. Она улыбнулась дежурной улыбкой и крикнула в глубину квартиры:

– Алексей Павлович! Это к вам!

Алексей Павлович? Честно говоря, я никогда не знал его полного имени. В тех книгах и журнальных публикациях, которые в разное время попадались мне в руки, были указаны только фамилия и инициалы.

В широкий полутемный коридор вышел одетый в махровый халат высокий старик, опиравшийся на резную трость с белым набалдашником. Последний раз я его видел на похоронах Смолина.

– Саша? Очень кстати. Ниночка, сделайте нам, пожалуйста, чаю, и можете идти. На сегодня вы мне больше не понадобитесь. Вы же пьете чай?

Старик смотрел на меня спокойным, холодным взглядом.

– Да, я бы с удовольствием сейчас что-нибудь выпил, – я стал разуваться. – На крайний случай подойдет и чай.

– Пойдемте в комнату. Может быть, вам повезет, и мы найдем что-нибудь покрепче индийского чая с лимоном.

Переобувшись, я пошел за стариком, чувствуя себя полным идиотом со снятым с предохранителя пистолетом подмышкой и в мягких тапках с вышитыми на них зайчатами. Впрочем, это был не самый идиотский мой поступок за сегодня. Еще большим идиотом я себя почувствовал, когда вошел в просторный полутемный кабинет. Прямо напротив меня в широком кожаном кресле со свежим номером «Коммерсанта» в руках сидел человек с короткими пепельными волосами, в свое время просивший называть себя «Гостем». Он мельком взглянул на меня, кивнул и снова углубился в чтение.

– Проходите, Саша. Познакомьтесь. Это…

– Не надо, – «Гость» махнул рукой. – Он знает.

– Прекрасно. Присаживайтесь, – он показал мне на диван.

Старик достал из бара бутылку шотландского виски, изрядно плеснул в один из бокалов и протянул его мне. Ни он сам, ни его посетитель к спиртному не притронулись.

– Пейте. Судя по вашему виду, вам необходимо встряхнуться.

Он был прав. Моя порванная куртка и грязные брюки не оставляли сомнений, что первую половину этого дня я провел довольно-таки бурно. Я почесал двухдневную щетину.

– Я не привык пить один.

– Не стесняйтесь, – старик сел за письменный стол. – Пейте. Здесь никто вас не упрекнет. И не отравит.

Я быстро посмотрел на него, но он в это время уже улыбался вошедшей с подносом девчонке.

– А, Ниночка! Поставьте на стол, пожалуйста. Вот сюда, – он сдвинул бумаги в сторону. – Будьте добры, когда будете уходить, захлопните, пожалуйста, дверь. Чтобы мне уже не вставать. Спасибо!

Ниночка попрощалась с нами и умчалась, цокая по паркету каблучками. Судя по всему, этим ножкам в этом доме в домашнюю обувь можно было не переобуваться.

Мы просидели в полном молчании до тех пор, пока не хлопнула входная дверь. И даже после этого и «Гость», и старик продолжали заниматься своим делом, как будто меня здесь вообще не было.

Допив виски, я встал, прошел к бару и налил себе еще.

– Может, поговорим?

Старик поднял голову от бумаг.

– Да, конечно, Саша. Простите. У меня сейчас столько времени уходит на книгу. Надо успеть отредактировать последний вариант до 1-го декабря. Как вы себя чувствуете?

– Чуть лучше госпожи Сосновской.

– Простите, кого?

– Софьи Михайловны Сосновской. Вашей знакомой из Ольгино. Или, может, вы ее лучше помните как Софу Рудковскую? Маленькая девочка, которой вы и ваши приятели в 1942-м году скормили собаку ее же сестры.

Он смотрел на меня выжидающе, словно сомневался, какой же диагноз мне все-таки поставить. Потом снял очки и потер переносицу. В эту минуту он был очень похож на своего сына.

– Александр Викторович.

– Да?

– Скажите честно. У вас есть оружие?

– Да.

– Положите его вот сюда. Так нам будет спокойнее.

Я пожал плечами, достал «Беретту» и, предварительно отщелкнув обойму, положил пистолет на край стола.

– А теперь расскажите внятно, что вы намереваетесь нам сказать.

– Сегодня, примерно в четырнадцать часов дня вы дважды звонили вот по этому номеру, – я показал ему бумажку с телефонным номером Сосновской.

Он внимательно посмотрел на цифры и покачал головой.

– Вы ошибаетесь.

– Я могу ошибиться, но техника ошибаться не может.

– Глупости, – вмешался «Гость», переворачивая очередную страницу. – Любой техникой манипулируют люди. Хотя в данном случае вы, пожалуй, правы. Это я звонил, Алексей Павлович.

Старик кивнул.

– Понятно. И что теперь?

– Что? Вы хотите сказать, что понятия не имеете о том, что произошло в этом доме?

– Я ничего не хочу сказать. Говорите все время вы. И пока не сказали ничего, что заслуживало бы нашего внимания. Будете еще виски?

– Спасибо, я налью себе сам.

Они все больше раздражали меня своим спокойствием. Может быть, именно этого они и добивались. Мне не следовало столько пить, но остановить меня теперь было некому. Последним человеком, которому было небезразлично, сколько и зачем я пью, была Татьяна.

– Итак, Александр Викторович, – старик вернулся к своей работе и, разговаривая со мной, изредка посматривал на меня поверх очков. – Вы нам хотели сообщить о чем-то, что произошло в доме у Софы? Я слушаю.

– Они все мертвы.

– Кто это «все»?

– Госпожа Сосновская и остальные. Те, кого вы послали ей на помощь.

Старик взглянул на седого, и тот чуть заметно кивнул.

– Я так понимаю, что без вашего участия не обошлось? – вопрос был риторическим, и я предпочел на него не отвечать. – Что ж, замечательно. Все, что ни делается, к лучшему.

– Значит, я могу не ехать, Алексей Павлович? – поинтересовался «Гость».

– Там видно будет. Послушаем, что нам еще расскажет Александр Викторович.

– А кто вам сказал, что я собираюсь рассказывать все? – я с удовольствием сделал очередной глоток. Виски был отличным. – Все, что мне стало известно о вас и о вашей организации, я могу рассказать и в другом месте. Например, вашему сыну.

– В том числе и о том, что сами виновны в гибели пяти человек? – «Гость» наконец-то отложил газету, подошел к столу, и взял чашку с остывшим чаем. – Захотели в тюрьму?

– Разве я говорил, что ваших было четверо?

– Бросьте ваши милицейские штучки! – седой поморщился. – Мы оба знаем, о чем идет речь. Если у вас хватило наглости прийти в этот дом, будьте добры вести себя прилично.

– Да, вы правы, – я кивнул. – Пожалуй, мне стоит у вас взять пару уроков. Например, как избить человека до полусмерти или пригвоздить собаку одним ударом к столу.

– Что вы от нас хотите, Саша? – усталым голосом произнес старик.

– Правду.

– Зачем она вам? С правдой жить нелегко. Человек, узнав правду, вынужден поступать соответственно тому, что он узнал. Вынужден принимать решения, что-то менять в своей жизни. А этого не каждый хочет. Куда как проще жить в своем мирке, защищенном от истины неприступной стеной самообмана.

– Вам бы книги писать.

– А я чем, по-вашему, занимаюсь? – старик рассмеялся. – Это единственное занятие, от которого я еще могу получать удовольствие.

– Я могу вам задать вопрос?

– Пожалуйста. Сколько угодно.

– Почему вы так ненавидите собак?

– Как я понимаю, люди вас интересуют в последнюю очередь? – я обратил внимание, что старик стал машинально массировать свою изуродованную руку. – У меня нет к ним ненависти. Как и к любому другому живому существу. Ваша ошибка в том, что вы пытаетесь наложить вашу личную систему координат, сформированную генами, воспитанием и моральными устоями, которые сложились в окружающем вас обществе, на все происходящие в мире процессы, в том числе и на те, природа которых не подвластна вашему разумению. Удовлетворение насущной потребности априори не может являться злом. Вы любите сырокопченую колбасу?

– Простите?

– Вы вряд ли откажете себе в удовольствии полакомиться сочным стейком или хорошо прожаренной отбивной. Но разве вы ненавидите при этом бычка, из которого они были сделаны? Вы просто не хотите думать о том, что для того, чтобы удовлетворить вашу прихоть, кто-то был вынужден расстаться с жизнью. Да, вы не убиваете лично, но если бы не ваша потребность, это убийство потеряло бы смысл. Так же как и умерщвление бесчисленных тысяч подопытных существ в медицинских или научных целях.

– Нацисты в научных целях убили миллионы. Тоже без ненависти?

– Думаю, да. Есть универсальный тезис «цель оправдывает средства», которым можно объяснить чуть ли не все процессы, происходящие на этой планете с момента зарождения на ней жизни. В том числе эволюцию, мировую историю, взаимоотношение полов и биологических видов. И так далее. Хотя вам удобнее думать по-другому. Вы так воспитаны. Впрочем, – он внимательно посмотрел мне в глаза, – возможно, именно в отношении вас я ошибаюсь. У меня такое чувство, что вы прекрасно понимаете, что я имею ввиду. Понимаете и поддерживаете. Только я никак не могу понять, какой именно цели вы пытаетесь достичь своими средствами.

Он, по всей видимости, ждал ответа, но я молчал. Меня сейчас гораздо в большей степени интересовали его побуждения, чем мотивы своих собственных поступков.

– Вы позволили себе упрекнуть меня в том, что во время блокады я был вынужден убить собаку, чтобы спасти от голодной смерти ребенка. А как бы вы поступили на моем месте? Позволили ему умереть? Иногда мне кажется, что во всем, что касается детей, вы проявляете непонятную и ничем не оправданную жестокость.

– Вы в чем-то обвиняете меня?

– А вы претендовали на единоличное исполнение роли обвинителя? Именно за этим вы сюда пришли? Не выйдет, – старик смотрел на меня строго и осуждающе. – Каждый должен висеть за свои грехи.

– Займете мне место на виселице?

– Не пора ли заканчивать, Алексей Павлович? – седой не сводил с меня холодных глаз. – Мы уже однажды ошиблись, когда понадеялись на помощь этого человека. Зачем испытывать судьбу дважды? Он играет свою игру.

– Я знаю, – старик кивнул. – Знаю. Я просто пытаюсь понять, что за всем этим стоит.

– Что тут непонятного? Он же пытается шантажировать вас. И при этом блефует. У него ничего нет – ни доказательств, ни полномочий, ни свидетелей, от которых он сам и избавился. О какой организации он толкует? Нет никакой организации! – седой повернулся ко мне. – Ваше воспаленное на почве алкоголизма воображение сыграло с вами плохую шутку.

– Нет организации? – я поставил пустой бокал на журнальный столик. – Допустим. Зато есть несколько десятков замученных животных, отпечатки пальцев, образцы ДНК, результаты химанализов, свидетельские показания, отчеты по экспертизе трупов, оружие, наконец, которым пользовались ваши сообщники. Вам этого мало? Вы думаете, мне не с чем было сюда прийти? А это что?

Я достал ксерокопию текста Закона «О домашних животных в Санкт-Петербурге» и положил ее перед стариком.

– Вы пишите левой рукой. Насколько я могу судить по характеру раны, после укуса собаки у вас был поврежден нерв. Что не могло не сказаться на вашем почерке. Посмотрите! – я взял со стола один из листов рукописи, поля которого были испещрены множеством пометок. – А теперь сравните с этой записью. Насколько я могу судить, это один и тот же почерк.

– Это все? – старик зевнул. – Для уголовного дела этого мало.

– С точки зрения закона – да. Но для меня этого достаточно.

– Для вас? А кто вы такой, если не спившийся представитель закона? Простите меня, Саша. Я вас знаю не первый год, уважаю вас, но, откровенно говоря, если бы мой сын не был обязан вам жизнью, я бы давно уже приказал спустить вас с лестницы. Выпейте, если хотите, еще и идите домой. Вам надо привести себя в порядок и выспаться.

– Почему? – я вытер рукавом куртки вспотевшее лицо. – Почему это произошло? Это все, что я хочу знать. Ответьте мне, и я уйду.

Старик переглянулся с «Гостем».

– Почему? Вы мастер задавать вопросы, на которые невозможно ответить. Но я попробую. Видите ли, кроме того, что движущей силой этого мира является необходимость, которую люди неосведомленные зачастую отождествляют со злом, существует действительное, истинное зло, носителем которого являются не демоны, не дьявол и не разрушительные силы природы, а обычные люди, поступками которых двигает все та же необходимость, желание удовлетворить свою насущную потребность за счет другого. И это зло, выражающееся в стремлении немедленного получения незаслуженных благ, выживания и благоденствия любой ценой, свойственно любому обитающему на этой планете существу. Бог, вернее, ваш Бог, каким вы его видите, попустительствует этому, иначе давно бы уже восторжествовало царство справедливости. Но этого, почему-то, за два тысячелетия с момента появления на свет божьего пасынка так и не произошло. Но мир не погиб, не рухнул в тартарары, не сгорел до сих пор в ядерном угаре. Потому что есть те, кто взял на себя ответственность за судьбу этого мира. Ответственность за поддержание баланса, за противостояние всесокрушающему злу. И этот баланс, как это ни прискорбно, поддерживается всеми доступными средствами. Нельзя быть излишне щепетильным, когда речь идет о благе если и не всего человечества, то, по крайней мере, его абсолютного большинства.

– И где же благо в убийстве беззащитных животных?

– Скажите мне, Саша, у вас есть информация о том, сколько из обнаруженных вами собак были больны бешенством?

Я тупо уставился на него, вдруг почувствовав, что доза выпитого мной виски была катастрофически мала.

– Не знаете?

– У них брали кровь на анализ.

– И что? Следствие, прежде всего, интересовало, чем их кололи перед смертью, а не то, чем они были больны. Вы же прекрасно знаете, какая ситуация была в городе с эпидемиологической обстановкой по бешенству. И если кому-то для достижения своих политических целей было выгодно, чтобы больных животных было как можно больше, то, поверьте, нашлись и такие, которые прекрасно понимали, чем это может закончиться.

– Оппозиция?

– Вы ничего не поняли. У нас нет политических предпочтений. Стоящие перед нами задачи намного глобальнее вопроса о том, чьи портреты будут висеть над столами чиновников в ближайшие несколько лет. Мы только хотим, чтобы нам не мешали. И вы в том числе.

Меня вдруг осенило. Я вспомнил, как шеф рассказывал, что его отец в свое время возглавлял секретную лабораторию оборонного научно-исследовательского института. Человек с таким уровнем допуска к государственным тайнам не мог не иметь контактов с КГБ. Или, что более вероятно, мог быть даже его сотрудником. Несколько кусочков пазла повернулись и со щелчком встали на свои места. Я понял, что странная беседа с полковником Зиминым не была случайной. Что появление антидоггеров у дома Сосновской произошло после того, как подвезший меня в Ольгино водитель грузовика вернулся на базу, где его наверняка ждали сотрудники ФСБ. Вопрос о существовании некой таинственной организации, похоже, отпал сам собой.

– Может быть все действительно так, как вы говорите. А может, и нет. В конце концов, моя мораль позволяет мне не задавать лишних вопросов. Причем здесь тогда этот неубиенный пес? Дик, как вы его называете. Хотя я не думаю, что это его настоящее имя. Всю жизнь вы пытаетесь избавиться от него. Почему?

Старик задумчиво посмотрел на свой шрам и откинулся в кресле. Я заметил, что и «Гость» замер в ожидании. В комнате повисла ничем не нарушаемая тишина. В какой-то момент нам показалось, что ответа мы так и не дождемся. Но старик заговорил.

– Вы неправильно ставите вопрос. Это не я пытаюсь избавиться от него, а он от меня. Еще во время войны он пытался убить меня, намереваясь подорвать вместе с собой. Это существо несет смерть. В ноябре 1941-го года у нас пропало два кинолога. Позже их нашли в ближайшем подлеске. Официально объявили, что они погибли от рук диверсантов, несмотря на то, что у обоих было перегрызено горло. А через несколько дней после их похорон Дик появился в отряде. И с этого дня начался мой кошмар. Я сразу понял, что он выбрал меня, – старик устало прикрыл глаза. Его изуродованная рука, лежавшая на подлокотнике кресла, мелко дрожала. – Этот зверь живет только для того, чтобы убивать. Может быть, именно поэтому ему отпущено столько времени. Вы, кажется, сказали, что собаки беззащитны? Позвольте мне с вами не согласиться. По-моему, эти твари находятся под защитой сил куда более могущественных, чем мы можем себе представить. Почему этот монстр появляется только тогда, когда кому-то из его племени угрожает смертельная опасность? Почему, как только начался террор по отношению к бродячим животным, он снова пришел в Санкт-Петербург? Где он был все это время? Где он будет завтра? И кого убьет?

Старик был заметно взволнован. Он неотрывно смотрел на нас, но, казалось, что все эти вопросы, на которые нет ответа, он задает не нам, а себе. Я вдруг представил, как страшно ему, наверно, было все эти годы выходить на улицу. Постоянно ждать нападения, всматриваться в каждую встречную собаку, хоть немного напоминающую зеленоглазого пса. И не знать, что этот пес был с ним рядом практически всю его жизнь.

Я с сожалением посмотрел на пустой бокал, на котором отчетливо были видны отпечатки моих пальцев, и сел поудобнее. Интересно, конечно, было послушать старика, но главного он так и не сказал. Он не ответил на мой вопрос.

Я поднял голову и увидел, что старик буравит меня своим въедливым взглядом.

– Знаете, Александр Викторович, какая мысль не дает мне покоя? Если этот проклятый пес призван спасать собак, почему он помогает вам? Ведь вы человек? А, может быть, это вы помогаете ему?

Зря он задал этот вопрос. Вопрос, на который я сам только недавно нашел верный ответ.

– Что тут непонятного, Алексей Павлович? Он такая же сука, как и эта тварь. Шелудивый пес, которому самое место гнить на чердаке в компании себе подобных.

«Гость» смотрел на меня с выражением брезгливого презрения на лице, даже не догадываясь, насколько недалек он оказался от истины.

– Ладно, – старик встал из-за стола. – Хватит пустой болтовни. Дело сделано, маховик запущен. Мы вас не задерживаем, Александр Викторович. Можете уйти, можете, если хотите, остаться. У меня достаточно виски. Только не пропейте свою жизнь, как пропили жизнь близких вам людей.

– Вы думаете, что я пришел сюда только для того, чтобы вот так просто уйти? – я покачал головой. – Напрасно.

Я неторопливо полез под куртку и вытащил пистолет. Второй пистолет, который я подобрал рядом с телом казненного мной прыщавого спецтрансовца. Старик и его седой гость ошарашено смотрели то на меня, то на лежавшую на столе «Беретту». Я не впервые видел людей, на которых столь наглая ложь офицера милиции, подполковника, производит подобное впечатление.

– Вы не посмеете меня арестовать! – крикнул старик и схватил «Беретту», забыв, что в ней не было патронов.

– А кто вам сказал, что вас арестуют?

Я пожал плечами и, не вставая с дивана, несколько раз выстрелил в сидевшего в кресле «Гостя». Схватившись за живот, он согнулся пополам, медленно сполз на пол и, неестественно вывернув ногу, застыл. Я перевел пистолет на старика и замер, прислушиваясь к доносившимся из прихожей звукам, на которые я, оглушенный грохотом выстрелов, не сразу обратил внимание. В коридоре раздавался топот бегущих людей. Отчетливо было слышно, как несколько раз передернули автоматный затвор.

Я усмехнулся. Длинноногая Ниночка оказалась не такой простушкой, какой казалась на первый взгляд. Она не только позвала на помощь «кавалерию», но и, когда уходила, оставила входную дверь незапертой.

У меня еще было несколько секунд, чтобы выстрелить. Я понимал, что могу успеть. Как понимал это и старик. Положив на стол бесполезную «Беретту», он ждал. Но я не выстрелил. Это была моя война, но не моя жертва.

Я все еще держал пистолет нацеленным в грудь стоявшего передо мной человека, когда дверь в кабинет распахнулась, и знакомый до боли голос отчаянно закричал:

– Не стрелять!

Я узнал голос шефа. Не знаю, кому он кричал. Наверно, сразу и мне, и сопровождавшим его омоновцам, ввалившимся в кабинет вслед за ним и тут же наставившим на меня автоматы.

Шеф приблизился, осторожно взял из моей руки пистолет и вопросительно посмотрел мне в лицо. Я улыбнулся ему сквозь слезы.

– Все в порядке. Я не выстрелил.

Он достал наручники и защелкнул их на моих неоднократно истерзанных оковами руках.

– Только без глупостей, Саша. Ты арестован.

«Дремлет притихший, северный город. Низкое небо над головой…»

Мы молча слушали, как пронзительно тонкий мальчишеский голос поет старую, знакомую с детства песню. Я сидел на своем обычном месте, – второй стул у приставного стола для совещаний напротив окна, а шеф, по привычке, стоял ко мне спиной и курил в форточку. На улице подморозило, несколько дней с темного, словно налитого свинцом неба срывался мелкий снег, но мы не обращали на гулявший по кабинету сквозняк внимания.

Шеф докурил, закрыл форточку и выключил приемник.

– Хорошие были раньше песни. Сейчас так не поют.

– Я помню этого мальчика. Советский Робертино Лоретти, как его называли. Солист Большого детского хора. Милый такой, нежный мальчик.

– Да, – шеф, усаживаясь за стол, устало потер глаза. – «Нежный мальчик». Давай продолжим.

Я угрюмо кивнул. Нашу беседу трудно было назвать допросом, поскольку шеф не стал соблюдать формальности, да и, к тому же, официально мое дело вел молодой следователь из второго отдела. Но все-таки это был именно допрос. Шеф расспрашивал, выяснял детали, кое-что записывал у себя в блокноте и постоянно курил. При этом ни он, ни мой следователь за эти дни так и не предъявили мне обвинения. Но я не жаловался. Не в моей ситуации было жаловаться на несоблюдение процессуальных норм.

– При задержании у тебя обнаружили пистолет системы «Макаров». Это твое табельное оружие?

– Да.

– А второй пистолет? «Беретта»?

– Понятия не имею. По-моему, это пистолет застреленного мной мужчины. Хотя целился в меня из него твой отец.

– На нем есть и твои отпечатки пальцев, а при обыске у тебя нашли от него обойму.

– Перед началом разговора мы договорились, что оружие будет лежать на виду. А обойму я вытащил для подстраховки.

– Зачем же ты тогда стрелял, если знал, что нацеленный в тебя пистолет не заряжен?

– Забыл, испугался, был в состоянии аффекта. Пиши, что хочешь. В конце концов, у него могла быть вторая обойма. Он мог ее вставить в тот момент, когда я подходил к бару.

– Не сомневаюсь, что ты делал это часто, – шеф что-то чертил у себя в блокноте. – Ты думаешь, что все правильно рассчитал?

– О чем ты?

– Ты прекрасно знаешь, что мой отец попал в больницу с инсультом, и поэтому не может ни опровергнуть, ни подтвердить твои слова. У тебя нет свидетелей. Есть только труп.

– Допустим, в больницу старика упрятал ты сам. Ни ему, ни тебе скандал не нужен.

– Только не шантажируй меня, – шеф сердито посмотрел на меня поверх очков. – Не надо! Я прекрасно смогу обойтись и без привлечения отца к делу. Ты меня знаешь. Под твои похождения в уголовном кодексе наберется не один десяток статей. Выбирай любую.

– Можно с пожизненным? Отоспаться хочу.

Шеф фыркнул и достал из стола очередную папку.

– Вот это отчет патологоанатома по результатам вскрытия обнаруженного в подъезде дома № 16 по Советской улице трупа неизвестного мужчины. А это заключение баллистической экспертизы. Пуля, убившая этого мужчину, выпущена из пистолета системы «Макаров». Твоего пистолета.

Я закинул руки за голову и уставился в потолок.

– Не сомневаюсь, что наш новый начальник лаборатории подпишет любую херню, которую ты ему подсунешь. Это не Смолин.

Я думал, что шеф взорвется, но он молчал. Посмотрев на него, я увидел, что он смотрит на меня как-то странно, задумчиво и отстраненно, словно видит впервые.

– Я никого не убивал. Ни на Советской улице, ни где-либо еще. Действительно, я слышал выстрелы, в подъезде наткнулся на тяжело раненого мужчину, попросил соседей вызвать «скорую помощь». Товарищ, с которым я был, в это время уже вызвал милицию.

– Один из жильцов пятого этажа видел вас в дверной глазок. Двух мужчин и огромную собаку. Дать тебе почитать его показания?

– Ты уверен, что сможешь убедить прокурора в том, что можно безошибочно опознать человека после того, как видел его в течение пары секунд ночью в неосвещенном подъезде через отверстие размером с воробьиную жопу? Смешно.

Шеф затушил сигарету и полез за новой.

– Когда ты сам вел допросы, ты позволял, чтобы тебе хамили?

– Я не хамлю. Я до сих пор не могу поверить, что мой лучший друг пытается отправить меня на нары. Дай-ка мне лучше вон те фотографии.

Я еще раз внимательно просмотрел фотографии застреленного мной антидоггера. Я прекрасно помнил, что выстрелил ему в спину. Один раз. Но на нескольких снимках отчетливо было видно, что у мужчины был прострелен затылок.

– Когда я видел его в последний раз, он был жив. Это честно.

Впервые после начала нашего разговора я посмотрел шефу в глаза с чувством полной уверенности в своей правоте.

– Ты можешь говорить сейчас любую херню.

Я обиженно вздохнул.

– Это твое право мне не верить. Ты мне лучше скажи одну вещь, если, конечно, это не является тайной следствия. Когда его нашли, у него было оружие?

– А должно было быть?

– У него был пистолет. По-моему, «Стечкин».

– Нет, – шеф покачал головой. – Он был безоружен. Если ты надеешься, что в данном случае можно рассчитывать на самооборону, то я вынужден тебя разочаровать.

– Спасибо за откровенность. Сначала вы уничтожаете все улики, а теперь пытаетесь повесить на меня убийство.

– Двойное убийство. Не забывай, что второго человека ты застрелил при свидетелях.

– Он напал на меня, – я понизил голос и придвинулся к шефу. – Мы же оба понимаем, что так все и было в действительности?

Шеф смотрел на меня как на какого-то уродца из Кунсткамеры, не замечая, что сигаретный пепел сыпется на бумаги.

– Зачем ты это сделал?

– Он мучил животных, – ответил я честно.

– За это не убивают.

– А за что тогда можно убить? За сто рублей, которых не хватает на дозу? За несколько квадратных метров жилплощади? За непредвиденное рождение ребенка? У меня был не самый плохой мотив.

– Ты невменяем. Ты знаешь об этом?

– Так отправь меня на обследование. Я так понимаю, что мне очень скоро может пригодиться положительное заключение о невменяемости.

– Непременно отправлю, – пообещал шеф. – Ты даже не представляешь, насколько мне необходимо знать правду о твоем психическом состоянии.

Он бросил истлевший до фильтра окурок в пепельницу и встал из-за стола. Я обратил внимание, что он начал заметно прихрамывать. Возможно, с изменением погоды стали сильнее проявляться последствия перенесенной им полгода назад операции.

– Ну что ты мучаешься? – проговорил я ему в спину. – Он же у нас проходит по делу. Покажи его фотографию соседям Сосновской по подъезду. Той женщине, наконец. Хозяйке таксы. Я уверен, что они его опознают.

– Ты действительно думаешь, что тебе это поможет?

Он остановился почти у самой двери, там, где заканчивалась ковровая дорожка, и полез в карман, забыв, что пачка с сигаретами осталась на столе.

– Почему нет? Застреленный преступник, оказавший сопротивление при задержании, и случайно погибший ни в чем не повинный человек, – это разные вещи. Не мне тебе рассказывать, как все это можно преподнести прокурору.

– Случайно? – шеф смотрел в окно на сумрачный, застывший в ожидании приближающейся зимы город. – Это мы здесь с тобой случайно. В этом мире. А все остальное – следствие наших или чужих намерений и поступков. Это хорошо, что ты сам вспомнил об этой женщине. Ходят слухи, что ты был у нее в гостях вместе с участковым уже после того, как тебя отстранили от следствия. Это правда?

– Я должен был проверить ее показания насчет машины.

– Проверил?

– Она утверждает, что это был белый «Лексус».

– Ты уверен? – интонации его голоса не предвещали ничего хорошего. – А вот нам она рассказала совсем другое. По ее словам, именно ты настойчиво пытался убедить ее в том, что она видела машину помощника вице-губернатора Ждановича. Сама же она помнит совсем другой автомобиль. «Опель Кадет Караван». Мы запротоколировали ее показания.

– Ну и что?

– Не понимаешь? 12-го октября в лесу под Ольгино был обнаружен разбитый «Опель Кадет Караван» белого цвета, на приборной панели, рулевом колесе и передних дверцах которого оказалось полно твоих отпечатков. Номерной знак, который был замазан грязью, по базе данных ГАИ числится за «Москвичом 412», принадлежащим прикованному к постели инвалиду 2-й группы.

– Ты же прекрасно знаешь, что я делал в этом лесу…

– Более того, – шеф меня даже не слушал. – В процессе повторного обследования автомобиля на бампере были обнаружены пятна крови, группа которой совпадает с группой крови погибшего 11-го октября майора Михаила Смолина. Возможно, там были и другие следы столкновения, но после того, как ты врезался в дерево, этого уже не установишь. Ты мастерски изуродовал капот и левое крыло. Как раз в том месте, которым автомобиль сбил Мишу.

Стало непривычно тихо. Щелкнула зажигалка, и шеф, отвернувшись от меня, снова подошел к окну. Все, что он говорил, и, тем более, все, что он недосказал, было чудовищно, но недоказуемо.

– Я… Ты не имеешь права так думать. Почти весь тот день я провалялся парализованный протарголом за двадцать километров от того места где погиб Смолин.

– У тебя нет алиби, – задумчиво пробормотал шеф. – Кстати, я хотел спросить насчет твоих водительских прав.

– То есть?

– Сколько я тебя знаю, ты всегда утверждал, что не умеешь водить машину. Тем не менее, права у тебя есть.

– И что тут такого? Начальник МРЭО мне их сделал по блату несколько лет назад. У половины управления права оформлены без экзаменов.

– А как тогда быть с этим? – шеф вернулся к столу и вытащил из папки какую-то бумагу. – Здесь черным по белому написано, что Александр Викторович Мальцев, 1965-го года рождения, в 1992-м году успешно закончил курсы вождения автомобилей и сдал экзамен на права категории «В».

– Я смотрю, ты основательно покопался в моем прошлом.

– Я только начал.

– Послушай. Я действительно когда-то учился на водительских курсах. И поэтому могу отличить педаль газа от педали тормоза. Но это еще не делает меня профессиональным водителем.

– Для того, чтобы проехать по улице, сбить человека и скрыться, не обязательно быть Шумахером.

– Ты говоришь страшные вещи.

– Страшные? – шеф внимательно смотрел на меня через стелившийся над столом дым. – Ты даже не представляешь, какой тебя ждет ужас. Когда ты в последний раз видел Татьяну Волович?

– Прости?

– Ты что, оглох? Когда и где ты в последний раз видел журналистку Татьяну Волович?

– Подожди, – я наморщил лоб. – По-моему… Да, точно. В последний раз мы с ней говорили в тот же день, когда ее отпустили из «обезьянника» 5-го отдела. Она поехала домой, а мы с Андреем, Андреем Клопотовым, поехали по своим делам. После этого она пропала. Если ты помнишь, на следующие сутки началось наводнение. Я пытался искать ее, но безрезультатно. До сих пор сотни человек числятся пропавшими без вести.

– Она не пропала. Труп гражданки Волович несколько дней назад нашли возле сгоревшего дома № 58 по Свердловской набережной. По всей видимости, он застрял в проеме выбитого окна, поэтому и не был унесен в Неву. Взгляни-ка на это.

Он бросил передо мной пачку фотографий. Снимки, на которых в разных ракурсах были запечатлены распухший труп, потерявшее человеческий облик лицо, мокрые пряди каштановых волос, разлетелись по столу. Я не притронулся ни к одному из них.

– Узнаешь? Нет? После того, как труп находился столько времени в воде, опознать его достаточно сложно. Но не невозможно. Мы вызвали из Витебска ее мать. Она подтвердила, что это ее дочь.

– Мне жаль, – у меня так пересохло во рту, что я с большим трудом мог ворочать языком, – что она утонула.

– Она не утонула, – шеф полез в очередную папку. – Ее убили. Из-под левой лопатки была извлечена пуля, выпущенная из пистолета системы «Макаров». Вот результаты вскрытия и заключение экспертизы.

Заполненные машинописным текстом бумажные листы упали на фотографии. Черные строчки слились у меня перед глазами в сплошную мешанину букв и цифр. Я опустил голову, чтобы не было видно, как в очередной раз за эту проклятую осень на мои глаза навернулись предательские слезы.

– Что ты молчишь?

Что я мог ему сказать? Как объяснить, что мое личное оружие, которое, в конце концов, оказалось у приехавшего меня убивать прыщавого спецназовца, за это время перебывало в нескольких руках? У того же шефа, который вернул мне его накануне моей последней встречи с Татьяной, потом у меня, потом у избившего меня «Гостя». Этот пистолет, который при аресте, естественно, у меня опять отобрали, обладал мистическим свойством томагавка постоянно возвращаться обратно к своему владельцу. Если бы я стал рассказывать все, мне бы пришлось рассказать и о погребенных под развалинами дома Сосновской трупах.

– Где ее похоронили?

– Она пока в морге. Мать хочет забрать тело, но, боюсь, ни денег, ни нервов для отправки гроба через границу у нее не хватит.

– Если ты думаешь, что это я ее убил, ты ошибаешься. Это был единственный человек, которого хоть как-то интересовало мое существование. Я любил ее.

– Я тоже периодически люблю свою жену. В последние годы все реже и реже, – шеф опорожнил в мусорное ведро переполненную пепельницу. – Давай без лирики. Мы с тобой профессионалы, и интересовать нас должны только факты. В конце концов, ты должен понимать, что я не имею права разговаривать с тобой так, как я это делаю сейчас. Я тебя не подлавливаю, не загоняю в ловушки, не давлю фактами, не требую пересказывать все по несколько раз, чтобы потом уличить тебя во лжи. Несмотря ни на что, ты все-таки человек, который был мне когда-то дорог. Я просто хочу показать тебе всю бездну твоего падения. А выводы ты сделаешь сам. Для формальных бесед у тебя есть твой следователь.

Я не верил ни одному его слову. Впрочем, как и он, наверняка, не верил тому, что говорил ему я.

– У нас есть показания Зинаиды Силиной и ее четырнадцатилетней дочери, проживавших в доме № 58 по Свердловской набережной, подтверждающие, что во время наводнения ты все время находился в этом же доме, – продолжил шеф. – То есть, в то же самое время, когда, по заключению экспертов, и наступила смерть гражданки Волович. И пуля, из-за которой она получила смертельное ранение, предположительно могла быть выпущена из твоего пистолета.

– Черт возьми! – мои нервы начали сдавать. – Да я все время находился у них на виду, пичкая антибиотиками ее девчонку! Кто, как не я, привел им помощь, когда они горели в этом аду?!

– Успокойся! – прикрикнул на меня шеф. – Нет никаких доказательств, что именно ты убил свою сожительницу. Есть кое-что другое.

– Что?

– Дом подожгли специально, – каждый раз, когда он, словно вколачивая очередной гвоздь в крышку моего гроба, говорил нечто подобное, я чувствовал на себе его пристальный, испепеляющий душу взгляд. – Пожарники обнаружили два очага возгорания. Ни одно здание в мире не может самовозгореться одновременно в двух местах. И если бы не случайность или божье провидение, твоя хваленая помощь, которая, как выяснилось, пришла достаточно поздно, никому бы не помогла, и в огне бы погиб не один, а три человека. Тебе не кажется, что некто методично избавляется от ненужных свидетелей, так или иначе связанных с тобой и с твоими дохлыми зверьми? Что узнал Смолин, о чем подозревала Волович, кому помешали Гринберг и Силина? Когда твой следователь ответит на эти вопросы, он сможет дать ответ и на вопрос, по какой статье тебя будут судить.

Шеф раздраженно скомкал и отшвырнул пустую сигаретную пачку.

– Если ты так ставишь вопрос, я вряд ли смогу помочь следствию. Все эти домыслы высосаны из пальца. Мне нужен адвокат.

Прежде чем ответить, шеф снова подошел к окну, за которым нависшая над городом серость стала принимать фиолетово-синий оттенок. Сумеречный Санкт-Петербург постепенно загорался огнями.

– Тебе нужен не адвокат, а врач, – произнес шеф. – Или священник, чтобы изгнать из тебя беса. Надеюсь, ты еще помнишь Уголовный кодекс? Статьи 119 и 163. Но больше всего нас интересует 134-я статья и статья 126, часть третья.

Мне не нужно было обладать феноменальной памятью, чтобы вспомнить содержание одних из самых часто встречающихся уголовных статей, по которым мой отдел работал в последние годы. Статья 119 Уголовного кодекса Российской Федерации «Угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью» предусматривала лишение свободы на срок до двух лет. Статья 163 «Вымогательство» – до пятнадцати лет в зависимости от степени отягчающих обстоятельств. Третья часть статьи 126 «Похищение человека», предусматривавшая, что совершенные в соответствии с этой статьей деяния повлекли по неосторожности смерть потерпевшего или иные тяжкие последствия, увеличивала срок лишения свободы до двадцати лет.

134-я статья устанавливала в виде наказания всего лишь четыре года лишения свободы, но для меня это была самая страшная статья. В потрепанном экземпляре Уголовного кодекса, лежавшем в верхнем ящике моего письменного стола, название этой статьи было выделено красным маркером. «Половое сношение и иные действия сексуального характера с лицом, не достигшим шестнадцатилетнего возраста». Я вдруг понял, куда клонит шеф.

– Хочешь предъявить мне обвинение в непрофессионализме?

– Нет. Это статьи, по которым против тебя возбуждено уголовное дело.

До меня не сразу дошел смысл сказанной им фразы.

– Смешно, – только и смог выдавить я. – Меня обвиняют в педофилии?

– От гражданки Зароковой Елены Георгиевны поступило заявление о возбуждении уголовного дела в связи с нападением неизвестного мужчины на ее малолетнюю дочь и сопровождавшую ее гувернантку и вымогательством им под угрозой смерти двухсот тысяч долларов США. Камеры видеонаблюдения, установленные над входом в дом, в котором проживает гражданка Зарокова, зафиксировали, как этот человек входил и выходил из подъезда. В материалах следствия имеются протоколы опроса пострадавшей гувернантки и личного водителя отца потерпевшей, которые по фотографии опознали в этом человеке начальника первого отдела Главного управления внутренних дел, подполковника милиции Мальцева Александра Викторовича. Насколько мне известно, на завтра назначена очная ставка с подозреваемым, во время которой, думаю, свидетели подтвердят свои первоначальные показания.

– У меня не было другого выхода. Этот «отец», как ты его называешь, пальцем о палец не ударил для того, чтобы обеспечить девочке безопасность. Я просто хотел припугнуть их, чтобы к ребенку приставили охрану.

– Это не помогло.

– Что ты имеешь ввиду?

– Помнишь 2005-й год? – шеф проигнорировал мой вопрос. – Если мне не изменяет память, твоя командировка в Волгоград совпала со зверским убийством двух школьниц. Мы запросили материалы этого дела, и в результате выяснились любопытные подробности. Характеры ран и обстоятельства смерти детей удивительным образом совпадают с обстоятельствами преступления, совершенного в поселке Ольгино несколько дней назад. В сгоревшем доме по улице Лесной пожарные обнаружили обгоревшие трупы пяти человек, один из которых, как удалось установить, принадлежал женщине. Ее череп был проломлен в нескольких местах тяжелым тупым предметом. После того, как был вызван наряд милиции, в подвале обнаружили практически не пострадавший при пожаре труп ребенка. Преступник не предусмотрел, что после наводнения цокольная часть дома полностью отсырела. К тому же ведущая в подвал железная дверь помешала распространению огня. На теле имеется несколько колотых и резаных ран, нанесенных ножом или заточкой. На сегодняшний день этот труп уже опознан. Не догадываешься, кому он принадлежит? Зароковой Ольге Олеговне, 2002-го года рождения.

Шеф пристально смотрел мне в глаза, словно надеялся увидеть в них ответы на все мучившие его вопросы. Может быть, он рассчитывал на то, что после таких заявлений и невысказанных обвинений я дрогну и выдам себя, но я его разочаровал. Ничего из того, что он только что сказал, не было для меня неожиданностью. Поэтому я спокойно выдержал его взгляд, и только по тому, как заиграли на моем лице желваки, он мог получить отдаленное представление о силе обуревавших меня чувств.

– Это еще не все, – шеф достал носовой платок и вытер неожиданно вспотевшее лицо. – Перед смертью девочка была изнасилована. Необходимые анализы уже отправлены на экспертизу. Молись, чтобы это была не твоя сперма.

– Мне нужно…, – начал я и закашлялся, захлебнувшись насквозь пропитанным сигаретным дымом воздухом. – Мне нужно позвонить.

– Нет, – отрезал шеф. – Я не имею права.

– Я прошу тебя. Только один звонок. Ты же будешь присутствовать при разговоре. Можешь сам набрать этот номер. Это всего лишь десять цифр.

Шеф какое-то время смотрел на меня, после чего вздохнул и с видом человека, выполняющего последнюю просьбу приговоренного к смертной казни, придвинул к себе телефон.

– Диктуй номер.

Когда-то я, по наивности, думал, что это дело попало ко мне случайно. Тонкая картонная папка с несколькими листами формата А4 и вырванным из школьной тетради листом, которая со временем превратилась в пару толстых томов уголовного дела, возбужденного по статье 245 Уголовного кодекса «Жестокое обращение с животными». Лежа на нарах в одиночной камере СИЗО, я закрывал глаза и отчетливо видел перед собой текст этой статьи.

«1. Жестокое обращение с животными, повлекшее их гибель или увечье, если это деяние совершено из хулиганских побуждений, или из корыстных побуждений, или с применением садистских методов, или в присутствии малолетних, – наказывается штрафом в размере до восьмидесяти тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период до шести месяцев, либо исправительными работами на срок до одного года, либо арестом на срок до шести месяцев.

2. То же деяние, совершенное группой лиц, группой лиц по предварительному сговору или организованной группой, – наказывается штрафом в размере от ста тысяч до трехсот тысяч рублей или в размере заработной платы или иного дохода осужденного за период от одного года до двух лет либо лишением свободы на срок до двух лет».

Смешное наказание для группы садистов, замучивших до смерти десятки животных. К тому же эта статья не предусматривала увеличение меры ответственности за преступление в том случае, если оно было совершено по мотивам религиозной ненависти или вражды. А в том, что именно такими мотивами руководствовалась организация антидоггеров, я ни секунды не сомневался.

Я хорошо понимал, к чему все идет. Очередное громкое дело по поимке «оборотня в милицейских погонах» развивалось по заранее спланированному сценарию, отработанному моими коллегами еще за два года до этих событий.

Несколько лет назад имя федерального судьи Приморского района Санкт-Петербурга Владимира Казакова было известно практически каждому милиционеру. Он специализировался на так называемых «милицейских» делах, связанных со злоупотреблениями и преступлениями, совершенными сотрудниками органов внутренних дел. Правосудие Казаков вершил решительно и беспощадно. Дважды в него кидали гранату, причем один раз прямо в зале суда во время оглашения приговора, но судья выжил. А через некоторое время его обвинили в убийстве собственной жены, обгоревший труп которой нашли в лесополосе.

Судя по всему, мне предъявят аналогичное обвинение. Убийство сожительницы, плюс похищение, изнасилование и убийство шестилетней девочки. Этого будет достаточно, чтобы не передавать в суд материалы, связанные с другими преступлениями, такими как незаконное хранение оружия и убийство членов антидоггеровской группировки. По этим эпизодам прокуратура наверняка бы потребовала провести дополнительное расследование, а в этом никто не был заинтересован. В том числе и я.

Впервые за последнее время я мог отключиться от повседневности и спокойно поразмышлять о своем предназначении. Впервые за эти месяцы незатуманенная алкоголем память напомнила мне слова чужой мудрости, которые мои учителя преподносили как истину в последней инстанции, но среди которых я искал свою, отличную от других истину.

«К какому богу взывать нам о помощи? Это Анубис, страж сумерек, бог на пороге, бог-шакал Хема, в своей двойной форме стоящий между Путями. У его стоп, настороже, ждут сами шакалы, готовые пожрать туши тех, кто не видел Его или не знал Его Имени.Это порог жизни; это порог смерти. Все сомнительно, все таинственно, все пьянит… Какие бы ужасы ни терзали душу, какие бы гнусности ни отвращали сердце, какие бы страхи ни нападали на разум, ответ один и тот же на каждой стадии: «Как великолепно это Приключение!»

Несмотря на то, что изо дня в день долгие годы я пытался убедить себя в истинности этой сентенции, в глубине души я все равно был далек от мысли считать свою проклятую Богом жизнь приключением. Тем более «Приключением» с большой буквы. Виной этому, может быть, был мой врожденный цинизм, исподволь опровергающий даже постулаты внушенной самому себе веры. Но только какую еще веру мог принять такой человек как я, добровольно возложивший на себя шакалью миссию?

Как никто другой, я ощущал, насколько приютивший меня город заражен духом древнего Хема. Энергетика иссушенной временем и солнцем египетской земли, источаемая бесчисленными сфинксами, обелисками и выкраденными сокровищами, веками впитывалась в эту землю и воздух, и так уже до самого края пропитанных болотными испарениями и трупной гнилью построившей и воевавшей за этот город человеческой массы. Где, как не здесь, надлежало возродиться древнему учению, нуждающемуся в безоговорочно преданных адептах?

Поклонником творчества Джона Рональда Руэла Толкиена я стал еще до того, как в продаже появились его первые, переведенные на русский язык произведения. Насколько мне помнится, году в 1990-м в одном из журналов я увидел иллюстрации американских художников к «Властелину колец», которые произвели на меня неизгладимое впечатление. А уже через несколько месяцев я дрожащими руками нес домой купленные по баснословной по тем временам цене первые два тома трилогии.

Со временем я узнал, что в мире, придуманном английским профессором, живут тысячи человек. Я никогда не участвовал в ролевых играх и рыцарских турнирах и не переписывался с фанатами. Я просто читал. И верил, что этот мир существует. И рядом со мной оказались такие же внешне непримечательные люди, которые верили в свое Средиземье.

В середине 1990-х, когда разгул преступности в стране достиг небывалого пика, я, в то время еще холостой, подающий надежды сотрудник органов внутренних дел, вместе со своим новым товарищем, таким же «тихим» толкиенистом, пришел в один из домов на проспекте Энгельса. Приобретенный за символическую плату абонемент давал возможность посещения вводного курса не так давно появившейся в Ленинграде так называемой «просветительской организации нового толка». Я без особого воодушевления посетил несколько лекций, во время которых мне настойчиво пытались внушить мысль об исключительности моего существования в этом мире, пообщался с преподавателями, увлеченно рассказывавшими о чудесах и тайнах Тибета и Древней Индии, и уже собирался плюнуть на все и отказаться от возложенной на меня миссии, когда вдруг попал на лекцию по истории Египта. Возможно, сработала магия окутывающей эту древнюю цивилизацию тайны. Возможно, я вдруг просто почувствовал искренний интерес к порученному мне заданию. Так или иначе, но я остался.

Довольно скоро я стал одним из рядовых членов братства. Принимал посильное участие в жизни школы, помогал организации благотворительных акций и продолжал ходить на лекции, названия которых – «Мудрость Древнего Египта», «Сокровенный мир символов», «Египетские боги и чудеса» – будоражили мое любопытство и воображение.

Я знал, что ко мне присматривались. Сам факт появления в школе сотрудника правоохранительных органов не мог остаться незамеченным. Я ждал неминуемой беседы с кем-то из старших руководителей и всячески демонстрировал свою лояльность и благонадежность. А когда начались разговоры об отступничестве некоторых членов братства и их уходе из школы, я публично осудил их за предательство.

Я помню, как, запершись со мной в уборной, мой старый товарищ, который и привел меня сюда, со слезами на глазах жаловался мне на то, что один из руководителей заставляет его отказаться от девушки, которая в категорической форме потребовала от него уйти из школы. Мне было больно смотреть, как он, запутавшийся, слабый парень, откровенно мне врет, но, тем не менее, я обвинил его в измене, после чего открыл дверь и на весь коридор заявил, что отказавшемуся от истины легко перепутать любовь и похоть. Через несколько дней я увидел, как один из членов ядра с благожелательным выражением лица что-то говорит моему товарищу, а тот кивает в ответ и улыбается подобострастной улыбкой. И я продолжал улыбаться своему другу, предупредительно здоровался с ним за руку и прилюдно восхищался его мужеством и выбором истинного пути.

Мой первый разговор с Андреем, тридцатипятилетним руководителем нашей группы, состоялся только через полтора месяца. Он тактично расспрашивал меня о родителях и моих отношениях с женщинами, интересовался моими успехами в познании истории и мифологии Древнего Египта, после чего непринужденно спросил о том, как относятся к моим посещениям школы на службе.

– Я не обязан докладывать начальству о том, как я распоряжаюсь своим свободным временем, – резким тоном ответил я. – Это мое личное дело. Могу сказать только, что навыки самоорганизованности и дисциплины, которые мне прививают в школе, оказывают неоценимую помощь в моей работе. Я только сомневаюсь, что смогу задержаться на службе надолго. Я не могу быть настолько оторванным от братства.

Андрей пристально посмотрел на меня, пытаясь, очевидно, уличить в неискренности, после чего одобрительно кивнул и похлопал меня по плечу.

– Я доволен вами. Ваша активная позиция должна быть хорошим примером для ваших товарищей. А службу не бросайте. Один Учитель знает, где завтра может потребоваться помощь братству.

Со временем я стал вести даже не двойную, а тройную жизнь. В Главном управлении внутренних дел, куда меня перевели через полтора года, не знали не только о школе, но и об истинных причинах моего появления в ней. В иерархии братства я продвинулся достаточно высоко, и уже имел право носить коричневую форму и атрибуты выполнявшей особые поручения спецкоманды. А по ночам я писал подробные сводки о каждом прожитом дне и продолжал изучать мистерии Древнего Египта, отдавая себе отчет, что проповедуемая учителями «истина» и настоящее знание – суть разные вещи.

А когда под утро я проваливался в зыбкий сон, населявшие египетский пантеон зооморфные существа являлись ко мне, водили по запутанным лабиринтам, сопровождали в бездны гробниц и подземных хранилищ. В колеблющемся свете истекающих жидким огнем факелов я видел хищные, покрытые шерстью и перьями морды, из открытых пастей и клювов которых шло зловоние и невнятное бормотание. То ли руки, то ли когтистые лапы отодвигали склонявшиеся передо мной в глубоком поклоне фигуры и вели меня все глубже и глубже.

Хозяин священной страны, страж мертвых, великий шакалоголовый Инпу посвящал меня в обряд перехода. На моих глазах он вырезал полукруглым ножом, рукоятка которого сверкала красными стразами, сердце умершего и бросал его на весы, на другой чаше которых покоилось перо Справедливости богини Маат, а рядом дымящейся слюной истекал пес Ануд, готовый немедленно пожрать отягощенное злом сердце.

Я знал, что я был нечистым. Что кровью своей принадлежал к другому народу, религия которого требовала проклинать таких как я и моя мать. Только совсем недавно я узнал, что такие как мы были гоями. Но мне дали шанс. Как братство дало мне шанс, не подозревая, что я не тот, за кого себя выдаю, так и великий Инпу, по-гречески Анубис, дал мне шанс, призвав в свою свиту.

Я догадывался, что был ненормален. Мои грезы и сны проникали в реальность, и я не в силах был этому сопротивляться. Возможно, сказывались неимоверное напряжение и непроходящая усталость. Возможно, виной всему были успокоительные, которыми меня снабжали в братстве. Я, не задумываясь, принимал эти таблетки, с нетерпением ожидая, когда их воздействие поможет забыть об очередном истлевшем, смрадном трупе, который мне сантиметр за сантиметром приходилось осматривать на месте очередного преступления.

Я не сразу догадался, что в образе зеленоглазого пса в Санкт-Петербург явился великий Инпу. И только ныне покойный преподаватель истории, иудей, открыл мне глаза на истину. Только тогда я понял истинные побудительные мотивы и этого зверя, и сопротивляющихся ему. Только тогда я осознал свое предназначение, отождествив себя с жестоким Исдесом, повелителем Западной пустыни и верным спутником Инпу.

В библиотеке Гринберга я нашел несколько книг по истории и мифологии Древнего Египта, в одной из которых заново открыл для себя легенду о противостоянии Анубиса и Сета. Читая о нем и об Исдесе, я невольно сравнивал себя с ними и думал о том, что миссия этих псов каким-то образом неразрывно связана с моей жизнью и с моей целью.

«При жизни Осириса его свиту возглавлял добрый демон Имахуэманх – человек с головой сокола, вооружённый двумя огромными, остро отточенными ножами. Ему подчинялся другой демон – Джесертеп, защитник Осириса. Упуаут и Анубис были верными друзьями Имахуэманха и Джесертепа. После гибели Осириса вся четвёрка вступила в непримиримую борьбу с Сетом.

Однажды Джесертеп следил за главой сообщников Сета – демоном Демибом, который рыскал по болотам Дельты в поисках мумии Осириса: он хотел уничтожить её по приказу своего хозяина Сета. Но, почуяв слежку, Демиб бежал. Тогда четвёрка во главе с Имахуэманхом пустилась в погоню. Демиб был схвачен, и Имахуэманх отрубил ему голову своим острым ножом – так, что Демиб омылся кровью.

Сет решил вызволить останки своего друга и предать их почётному погребению. Чтобы не быть узнанным, он принял облик Анубиса и в таком виде проник в болота Дельты. Стражу он миновал беспрепятственно; собрал в мешок разрубленное тело Демиба и хотел уже было так же незаметно скрыться, но его увидели Анубис и Хор. Они бросились в погоню и настигли Сета. Завязалось сражение, – и неизвестно, чем бы оно закончилось, если б на помощь Анубису и Хору не подоспел Тот. Бог мудрости и колдовства произнёс магическое заклинание и поверг Сета на землю. Анубис связал Сету руки и ноги и поместил под Осирисом как сиденье. Затем Исида расчленила Сета, вонзив свои зубы в спину его. И сказал Ра:

– Пусть будет предназначен Сет как сиденье. Воистину из-за зла, какое он причинил телу Осириса.

В другой раз чёрный пес Исдес распознал Сета по злу, которое тот совершил. Но ему удалось бежать в пустыню. Анубис, Исдес и Хор кинулись в погоню и настигли Сета и ввязались в бой. Исдес убил всех, не пощадив никого.

Когда кровавая сеча утихла, боги присели отдохнуть, но тут Исдес заметил божественные соки тела Осириса над ними. Хор тотчас собрал эти соки в сосуды, и боги захоронили их в склепе на той самой горе, где был убит Сет. У входа в склеп поставили стража – огнедышащего змея.

Но пока боги совершали похоронный ритуал, Сет воскрес, превратился в пантеру и бежал. Анубис бросился в погоню, разыскал Сета и с помощью Тота поверг его на землю.

Связанного Сета было решено предать мучительной казни. Боги развели костёр и сожгли Сета в огне с головы до ног со всем его телом. Запах жира достиг небес и был он приятен Ра и богам.

После казни Анубис разрезал шкуру Сета, содрал её и надел её на себя. Затем он отправился в святилище Осириса и каляным железом выжег на шкуре Сета свой знак.

Узнав о том, что их предводитель убит, демоны мрака и тьмы собрали огромную армию, вооружились и выступили в поход – выручать своего владыку. Анубис решил отразить натиск в одиночку. Одним взмахом ножа он отрубил головы всем бойцам вражеского войска. Кровь демонов впиталась в землю и превратилась в красный минерал шесаит».

И Сосновская, и седоволосый «Гость» были недалеки от истины, когда назвали меня псом. Тем не менее, я еще не настолько свихнулся, чтобы на самом деле считать себя реинкарнацией древнего божества в собачьем обличье. Я по-прежнему оставался человеком. Вот только поступки мои тяжело было объяснить с точки зрения человеческой логики. Вольно или невольно, но я встал на путь отмщения, и мне уже неважно было, за кого я мщу – за зверя или за человека. Меня лишь терзали бесконечные вопросы, времени для раздумий над которыми у меня теперь было больше чем достаточно.

Смогу ли я подобно Исдесу распознать истинного врага по совершенному им злу? Не ошибаюсь ли, принимая за настоящего предводителя всего лишь его подручных? И что есть зло в моем понимании? Прав ли я, заставляя расплачиваться жизнью за совершенные против животных преступления, если написанный людьми и для людей закон низводит такое зло в разряд незначительных правонарушений?

Я закрывал глаза, и перед моим внутренним взором появлялись распухший труп рыжеволосой женщины и истерзанное тело невинной девочки, которую даже в самом страшном сне я бы не решился назвать своей дочерью. И тогда я до крови закусывал губы и отчаянно колотил распухшим, не чувствующим боли кулаком в бездушную стену. В такие моменты я был твердо уверен в своем праве наказывать за свершенное зло. В своем праве отнимать жизнь.

Мне оставалось только одно. Если и не спастись самому, то хотя бы покарать носителей зла. Если и не вернуть к жизни тех, кто этого был достоин, то хотя бы совершить возмездие. Мудрый Гэндальф как-то сказал Фродо: «Ты можешь возвращать к жизни? Тогда не спеши осуждать на смерть».

К сожалению, я не мудрец. Я всего лишь потерянный, Богом проклятый, запутавшийся в себе человек. Подполковник милиции. Боевик одной из самых мощных в стране тоталитарных сект. Работающий под прикрытием осведомитель, завербованный в 1988-м году сотрудником Комитета государственной безопасности СССР.

Телефонный номер, который я продиктовал шефу во время нашей последней встречи, принадлежал полковнику ФСБ Зимину. Я не собирался все рассказывать ему по телефону, который к тому же, по всей видимости, мог прослушиваться. Я только сообщил о своем аресте и попросил поднять из архива личное дело агента Язова. В 1988-м году маршал Дмитрий Тимофеевич Язов был министром обороны СССР. Сделать его фамилию своей агентурной кличкой, псевдонимом, которым я бы смог подписывать донесения, мне предложил склонивший меня к сотрудничеству вежливый, постоянно улыбавшийся майор КГБ.

Судя по всему, шеф догадался, кому я звонил. Но ничего не сказал. Когда я в сопровождении конвоира покидал кабинет, он смотрел на меня исподлобья, задумчиво и серьезно, словно догадывался о том, что это не последний сюрприз, который я собираюсь ему преподнести.

Я поднялся с нар, подошел к окованной железом двери и загрохотал по ней кулаком. Через минуту открылся смотровой глазок, и молодой лейтенант, который в свое время сам водил подследственных ко мне на допрос, недобро сощурившись, выматерил меня и недовольно поинтересовался, что мне приспичило.

– Сообщи следователю, чтобы вызвал меня на допрос. Я хочу дать признательные показания.

На следственный эксперимент шеф распорядился выделить две машины. В одной был сам шеф, ведущий мое дело следователь и я, собственной персоной, зажатый на заднем сиденье между следователем и оперативником из второго отдела. Вторую машину заняли вооруженные автоматами омоновцы.

– Не много ли чести для обычного педофила? – спросил я у шефа, когда автомобили выехали на проспект. – Думаешь, я устрою побег?

– Отец убитой девочки заявил, что заплатит любые деньги, чтобы тебя отправили на тот свет, – не оборачиваясь, ответил шеф.

– Так возьми эти деньги. Ты же всегда жаловался на нехватку средств.

– Я подумаю.

Впервые за эти недели небо над городом очистилось до прозрачной, радующей глаз синевы. Холодное солнце отражалось в витринах и окнах и золотило выпавший ночью неглубокий, еще не полностью вытоптанный прохожими снег.

– Каково это? – вдруг спросил шеф, когда мы осторожно двигались по накатанной, скользкой набережной вдоль вернувшейся в свое русло Невы.

– О чем ты?

– Каково это оказаться в таком положении? Без семьи, без друзей, без работы? Без будущего? Разве оно того стоило?

– Не знаю, – несмотря на тесноту, я умудрился пожать плечами. – У меня и раньше было не много поводов наслаждаться жизнью. Нормальной семьи я не знал, назвать друзьями большинство из тех, с кем я общался, у меня язык не повернется. А что касается работы… Ты всерьез полагаешь, что о потере такой работы как наша можно жалеть? Давай хотя бы себе не врать.

– Профессиональный долг! Дело всей жизни! – в голосе шефа сквозило презрение. – Разве не этому тебя учили?

– О долге рассказывай кому-нибудь помоложе, – я кивнул в сторону отвернувшегося к окну следователя. – У меня другие приоритеты.

– Знаем мы твои приоритеты, – шеф помрачнел. – Ребенок помладше, да попка пошире.

– У вас уже есть заключение экспертизы? – спокойно поинтересовался я.

И шеф, и следователь промолчали.

– Тогда не разбрасывайся словами. Изнасилование девочки вам на меня не повесить.

– Куда ты денешься, – пробормотал шеф и надолго замолчал.

Возле дома № 58 по Свердловской набережной нас уже ждали. Два черных джипа было припарковано у металлического забора, которым строители обнесли полностью выселенное и готовое к сносу здание. Рядом курило трое мужчин, в одном из которых я узнал Зимина.

Перед тем как свернуть с проспекта в проулок наш водитель притормозил, и машина с омоновцами, обогнав нас, первой подъехала к зданию. Распахнув дверцы, бойцы высыпали на снег и, демонстративно сдвинув автоматы на живот, оцепили специально оставленный в сплошном заборе проход, возле которого дежурил пожилой, до смерти перепуганный нашим появлением сторож. Непримечательное лицо Зимина расплылось в кривой ухмылке.

– А эти что здесь забыли? – шеф, разглядывая через окно фсбэшников, полез за сигаретой.

– Сегодня шоу педофилов, – напомнил я со своего места, и в ту же секунду прикованный ко мне наручником оперативник со злостью дернул меня за запястье. – Это парни из ФСБ.

– Спасибо! – шеф затянулся и выдохнул дым в салон. – Я уже догадался. Какого черта мы им понадобились?

До него вдруг дошло, и он резко обернулся ко мне.

– Это ты? Как ты смог им сообщить?

– Донести мог кто угодно. О месте и времени проведения следственного эксперимента знали не только в Управлении, но и в прокуратуре. Откуда я знаю, может это ты настучал?

– Смешно, – шеф опустил стекло и сплюнул на снег. – Пойду, потолкую.

Не выпуская из плотно сжатых губ сигареты, он вылез из машины и вразвалочку пошел к фсбэшникам. Со своего места мы видели, как они поздоровались, показали друг другу удостоверения и стали беседовать. Зимин что-то рассказывал с равнодушным выражением лица, а когда шеф несколько раз посмотрел в нашу сторону, я понял, что говорят они обо мне.

Я не питал иллюзий, что сейчас меня пересадят из машины в машину, и все закончится. Такие дела так не делаются. К тому же еще шла торговля, а я не был уверен, что кто-то захочет купить залежалый товар.

Через несколько минут шеф и Зимин, продолжая о чем-то говорить, направились к нашей машине. Я смотрел, как парует в морозном воздухе их дыхание, и вдруг поймал себя на мысли, а не заодно ли они друг с другом? Замкнутая цепочка из звеньев «ФСБ», «шеф», «Смольный», «президентские выборы», «ФСБ» выглядела вполне логично. И так же логично на этой цепочке смотрелись такие подвески как «антидоггеры», «массовые убийства животных», «эпидемия бешенства» и «беспорядки».

Я все еще размышлял о том, на кого из этих двоих сделать ставку, а кого пора списывать со счетов, когда шеф открыл дверцу и приказал выйти всем из машины.

– Кроме Мальцева, – добавил он. – С ним хотят побеседовать.

– А с этим как быть? – оперативник показал на наручники.

– Снимай. Куда ему бежать?

Зимин уселся на переднее сиденье, на место шефа, подождал, пока мои бывшие коллеги не отойдут на приличное расстояние, и только после этого повернулся ко мне.

– Ну, здравствуйте, Александр Викторович.

– Спасибо, что пришли.

– Пустяки. Все равно другой возможности встретиться у нас не было. Если бы не следственный эксперимент, вряд ли бы вас выпустили из Крестов.

– Для этого мне пришлось сознаться в убийстве.

– Насколько я знаю, вам предъявили обвинения и по некоторым другим статьям?

– Вы очень тактичны. Меня обвиняют в изнасиловании и убийстве малолетней девочки.

– Да…, – нахмурив брови, он полез во внутренний карман за неизменной зубочисткой. – Хорошего мало. Впрочем, у меня есть новость, которая поможет облегчить ваши страдания.

– По этим статьям ввели смертную казнь?

– Пока нет, – он не разделял моей иронии. – Есть результаты анализа ДНК.

– Какого еще, к черту, ДНК?

– Вашего и убитой девочки. Это не ваша дочь.

Ковыряясь в зубах, он ждал, пока я переварю эту новость.

– И что теперь? – я не собирался доставлять ему удовольствие поковыряться и в моей душе тоже. – Прыгать от радости, потому что убили не того ребенка? И что, по-вашему, для меня должно быть страшнее? Знать о том, что у меня была дочь, или знать, что у меня ее никогда не было?

– Не знаю, – честно ответил Зимин. – Пусть это будет на вашей совести. По крайней мере, этим можно объяснить совершенное вами преступление. Неудачный брак, ненависть к бывшей жене, смертельная обида на то, что ребенка она родила не вам, а другому, более достойному мужчине. Добавьте в качестве отягчающего обстоятельства злоупотребление алкоголем, и обвинительный приговор вам обеспечен.

– Смешно. Вы тоже считаете, что это я сделал?

– А вы этот вопрос задайте себе. Честно говоря, меня он волнует в последнюю очередь. Я согласился на встречу с вами не для того, чтобы разбираться в мотивации вашего поведения. Если виновны – вас посадят, нет – оправдают. Все просто.

– Я не хочу сидеть. С такой статьей как у меня с той стороны забора долго не живут. Вы должны вытащить меня.

– Должны? – Зимин криво усмехнулся. – Мы вам ничего не должны, Александр Викторович. И, если говорить откровенно, я здесь не ради вас. Моя задача заключается лишь в том, чтобы определить, насколько реальную угрозу вы представляете в плане утечки информации. Да, когда-то, наверно, вы действительно были ценным агентом. Но сейчас, извините, никакой ценности для нас не представляете.

– Я много знаю.

– Вот это меня и пугает, – Зимин посмотрел на часы. – Поймите, Александр Викторович. Даже если вам каким-то чудом удастся избежать наказания, с вашей службой в органах внутренних дел покончено. От человека с такой репутацией избавятся в мгновение ока. Или переведут в постовые. Что вы тогда сможете нам предложить? Отчеты о том, кто и когда перешел улицу в неположенном месте?

– Я столько лет работал на вас, а теперь вы решили вытереть об меня ноги?

– Это еще вопрос, на кого вы работали. Руководство завербовавшей вас секты было чрезвычайно заинтересовано в том, чтобы иметь такого человека как вы в Главном управлении внутренних дел. Не меньший интерес у него должно было бы вызвать и ваше сотрудничество с Федеральной службой безопасности. Ознакомившись с вашим личным делом, я допускаю, что необходимую информацию вы могли передавать как нам, так и им. Знаете, как это называют в разведке? Перевербовка.

Он продолжал говорить, а мне вдруг до смерти стало тоскливо. Я понял, что помощи, на которую я рассчитывал, мне не дождаться. Обманывать можно долго, но не бесконечно. Тем более, невозможно обмануть самого себя. Особенно призрачными надеждами и мертворожденной верой.

– Простите, что вы сказали?

– Я говорю, – со вздохом повторил Зимин, – что вам может помочь только откровенность и безоговорочная готовность к сотрудничеству. Вы передаете нам списки всех членов руководства питерского и московского отделения вашей секты, в том числе и лидеров боевых групп, а также лиц, ответственных за координацию финансовых потоков и распределение полученных из-за границы средств. Кроме того, нам нужна вся информация о подготовке и организации осенью этого года антиоппозиционных мероприятий. Все материалы, диктофонные записи, файлы из ноутбука вашей знакомой журналистки Волович, тексты распоряжений, которые ваше руководство получало из Смольного, и, самое главное, все, я подчеркиваю, абсолютно все сведения, касающиеся советника вице-губернатора по общим вопросам Клопотова. В случае вашего согласия, я обещаю, что приложу максимум усилий, чтобы до суда вы дошли с одной, максимум, с двумя статьями. Возможно, убийство по неосторожности или превышение допустимой самообороны. Естественно, никаких мертвых девочек и сексуальных зверств.

– Думаете, я вам поверю?

– А что вам еще остается? У вас нет выбора.

Я задумался.

– Решайте быстрее, – резким тоном произнес Зимин. – Через пять минут я уйду и больше никогда вас не увижу. А вас отвезут обратно в тюрьму, прилюдно осудят, а через месяц, опозоренного и опущенного, пришьют заточкой на какой-нибудь зоне и бросят в выгребную яму.

– Дайте телефон.

Зимин, ничего не спрашивая, протянул мне мобильный. Я набрал номер Клопотова.

– Да? – в голосе Андрея чувствовалась боль и растерянность.

– Привет, это я.

– Ты еще жив? – равнодушно поинтересовался он. – Когда привезли твоего кота, я, признаться, подумал, что с тобой кончено.

– Ты не ошибся. Как там Мурч? Надеюсь, на улицу ты его не выкинул?

– Зачем? Мне товарищ по несчастью не помешает.

– Что случилось?

– Марина уходит. По-настоящему. Говорит, что устала. И Тема… В общем, он сказал, что до института будет жить с ней. Будь они прокляты! – он всхлипнул, и я понял, что он пьян. – Приедешь ко мне?

– Не сегодня, Андрей. Прости. Мне очень жаль.

– Ладно, черт с ними. Ты-то хоть меня не предашь?

– Конечно нет, – буркнул я и посмотрел на Зимина. – Тебе должен был позвонить один человек.

– Да, звонила какая-то дама. Просила передать, что все в порядке.

– Спасибо. Ладно, Андрей, до встречи. Держись.

Я отключился и протянул телефон полковнику.

– Ну, что вы решили? – спросил он после того, как проверил номер, по которому я звонил.

– Я согласен.

Зимин кивнул и вылез из машины.

– У вас, кажется, нет понятых? – крикнул он шефу. – Мы с коллегой можем поприсутствовать.

Шеф недовольно поморщился, но ничего не сказал.

Мы пошли к ярко освещенному солнцем дому, опаленные стены которого зияли пустыми проемами выбитых окон. Окна первого этажа были заколочены фанерными листами, очевидно для того, чтобы в здание не могли проникнуть бомжи или чердачники, но только вряд ли это было эффективной мерой. Несмотря на присутствие сторожа, запертая дверь в подъезд оказалась взломана. На лестничных площадках валялся мусор, пустые бутылки и обугленные обломки сгоревшей мебели.

Я на секунду задержался перед знакомой дверью на третьем этаже и стал подниматься выше.

– Разве вы ее убили не в квартире? – спросил шагавший за мной следователь.

– Нет, – я покачал головой. – На крыше.

Они недоуменно переглянулись.

– Ты что же, сбросил ее потом вниз? – шеф полез за сигаретой. – Насколько я помню заключение судмедэксперта, ни переломов, ни характерных травм, которые можно было бы получить при падении с такой высоты, у убитой не было.

– На руках спустил, – огрызнулся я. – Тебе-то какая разница?

– Не хочу, чтобы из-за таких нестыковок прокуратура нам завернула дело, – было видно, что шефу все это не нравится, но, тем не менее, он вместе со всеми полез на чердак.

Девственно чистая, искрящаяся на солнце белизна покрывавшего покатую крышу снега слепила глаза. Морозный ветер трепал волосы и проникал под одежду. Зимин вместе со следователем и вторым фсбэшником спрятались от ветра за кирпичной стеной дымохода и закурили. Оперативник достал из чехла видеокамеру и пошел вперед, но поскользнулся и неуклюже упал. Чертыхаясь, он подобрал камеру и принялся очищать ее от налипшего снега. Мы с шефом остались одни.

– Хороший день.

Внизу раскинулась панорама заснеженного Санкт-Петербурга. Купола Смольного собора горели на солнце золотым огнем. Невские воды, успокоившиеся и обманчиво тихие, медленно текли прямо под нами в Финский залив. На душе было горько, но я все равно улыбался.

– Чему ты радуешься? – шеф щелкнул пальцами, и очередной окурок полетел за хлипкое ограждение на краю крыши. – Думаешь, эти тебе помогут? Тебя используют и выбросят как рваный гондон. И никто не позволит тебе переехать с Арсенальной набережной на Литейный проспект. Чудес не бывает.

– А омоновцев ты, тем не менее, взял. Неужели действительно испугался, что ФСБ попытается отбить своего агента?

– Нет, – шеф равнодушно покосился на курившего в стороне Зимина. – Зачем им нужен подозреваемый по делу, которое может прогреметь на весь город? От таких грязных дел надо держаться подальше. А что касается тебя… То, что ты ссучился, я понял давно. Думаешь, мне было не больно? Знать, что человек, которого ты считал другом, позорный стукач.

Он угрюмо смотрел куда-то вниз, и я вдруг заметил, как сильно он постарел за эту осень. Как поседели волосы на затылке, как глубоки стали прорезавшие высокий лоб складки, какой морщинистой стала дряблая кожа под слезящимися глазами. Мне было страшно в своем аду, но его собственный ад был намного страшнее.

– Почему ты не спрашиваешь про нож?

Шеф недоуменно посмотрел на меня, и в это время замерзший следователь крикнул ему, что пора бы уже и начать.

– Подожди! – рявкнул шеф и повернулся ко мне. – Что ты сказал? Какой нож?

– Полукруглый кинжал с инкрустированной красными стразами рукояткой. В кожаном чехле. Когда месяц назад ты запирал его в своем сейфе, на нем должны были оставаться несколько отпечатков моих пальцев.

В глазах шефа метались искры бешеного огня. Забыв обо всем, он встал прямо напротив меня, вынужденный широко расставить ноги, чтобы не заскользить вниз.

– Что за бред ты несешь?

– Я отдал его тебе после того, как стал получать угрозы в отношении близких мне людей. А через две недели этот же нож я нашел валявшимся под верстаком в подвале дома Софьи Сосновской. Под тем самым верстаком, на котором распяли семилетнюю девочку. Подстроено было все замечательно. Есть мотив – слепая ревность отвергнутого мужа, есть орудие убийства с отпечатками пальцев подозреваемого, есть возможность доказать связь убийцы с тоталитарной сектой. Думаю, идея избавиться от меня таким способом пришла к тебе в голову после того, как моя бывшая жена обратилась в милицию.

– Ты спятил, – шеф сунул руку под куртку, но достал не пистолет, как я подумал, а сигаретную пачку. – В этот бред никто не поверит.

– Наверное, ты прав. Но я не собираюсь кому-либо что-то доказывать. В этом нет необходимости. Достаточно того, что я это знаю. «Пес Исдес распознал Сета по злу, которое тот совершил». И теперь я вправе сам решить, как быть дальше. Поверь, мне тоже больно. Больно знать, что человек, которого я считал своим другом, практически умер.

Я сжал пальцами его плечо и посмотрел вниз. В полуметре от того места, где мы стояли, наклон кровли резко менялся, образовывая угол не менее сорока пяти градусов. Достаточно было лишь легкого толчка, чтобы сбросить с крыши стоявшего передо мной человека.

Шеф посмотрел мне в глаза и все понял.

– Ты все спланировал.

– Разумеется. Будет очень похоже на несчастный случай. Скользкая обувь. Обледеневшее железо. Потерявший равновесие пожилой, больной мужчина. Почти старик. И пытавшийся удержать его бывший коллега, вынужденный оговорить себя после полученных в камере побоев.

Я показал ему распухшие, избитые в кровь о бетонную стену кулаки. Синяков под одеждой у меня тоже было достаточно. Плюс следы от экзекуции «Гостя» и его подручных.

– Зря ты это затеял.

– Нет.

– С тобой все равно все кончено. Если я не помогу, тебя посадят за убийство Волович.

– Нет, – повторил я с усмешкой. – Я ее не убивал. Труп, который прибило к дому во время наводнения, принадлежит неизвестной мне женщине. Я подложил в карман ее плаща журналистское удостоверение Волович, чтобы вы убедились, что она мертва. Ее мать, которая приезжала на опознание, знала, что ее дочь жива, и очень хотела ее спасти. Поэтому и дала ложные показания. А пулю, которую вы, якобы, нашли, мог выпустить в мертвое тело кто угодно. Возможно именно для того, чтобы повесить на меня очередное убийство.

– Я тебе не верю.

– Как хочешь, – я пожал плечами. – По крайней мере, сейчас Татьяна уже выехала из России. Вместе со всеми материалами, файлами и документами, которые касаются октябрьских событий. Мне только что сообщили, что с ней все в порядке.

Шеф, внимательно слушавший каждое мое слово, неожиданно улыбнулся и махнул рукой наблюдавшему за нашим разговором Зимину. Я резко обернулся, оступился на поврежденную ногу и вдруг почувствовал, что мои ботинки скользят по липкому снегу.

– Держись!

Шеф схватил меня за рукав, я попытался оттолкнуть его, и мы оба, упав на крышу, медленно заскользили к краю.

Следователь и Зимин, бросившись на колени, протянули руки, но дотянуться до нас уже не смогли. С каждой секундой расстояние между нами неуклонно росло. Я оглянулся. Периметр крыши ограждала невысокая решетка, но она выглядела такой ненадежной, что, казалось, могла бы проломиться от малейшего прикосновения. Вряд ли бы она выдержала двух крупных мужчин общим весом не менее четверти тонны.

– Это конец, – тихо пробормотал шеф.

Я был с ним согласен. Он удивительно точно обрисовал сложившуюся ситуацию.

Раскинув широко руки, я попытался застыть, вжаться в крышу, но все было напрасно. Мокрый, рыхлый снег только крошился в судорожно пытавшихся зацепиться за него пальцах. Я почувствовал, как мои ноги коснулись решетки, как она прогнулась и задрожала, как вдруг возникло ощущение пустоты. Я выдохнул и зажмурил глаза…

Мы не упали. По краю шел водосточный желоб, узкий и ржавый, в который и уперлись наши ноги. Мы стояли, боясь пошевелиться, над двадцатиметровой пустотой и молча смотрели друг на друга. Несмотря на то, что внизу сигналили проезжавшие по проспекту машины, а сверху Зимин что-то кричал про веревку, нам казалось, что в целом мире никого кроме нас нет.

– Вместе умрем, – наконец произнес шеф.

Я кивнул. Я не планировал умирать сегодня, но другого исхода, похоже, не было.

– Как думаешь, если они успеют принести веревку, кому из нас они кинут ее первой?

Шеф усмехнулся краешком губ, но не ответил.

И в этот момент прямо под нами раздался собачий лай, пронзительно громкий, надрывный, переходящий в протяжный, замогильный вой. Мы переглянулись. Судя по посеревшему лицу шефа, он тоже понял, кто пришел взглянуть на нашу смерть.

Шеф оторвался от покрытой снегом кровли и осторожно повернул голову, чтобы посмотреть на то, что происходит внизу. Водосточный желоб задрожал и стал прогибаться.

– Не смотри вниз! – голос мой сорвался на крик. – Мы сейчас рухнем!

– Руки замерзли, – прошептал шеф.

Он осмотрелся и медленно, сантиметр за сантиметром, стал перемещаться в противоположную от меня сторону. Прямо за ним я увидел уцелевшую секцию металлического ограждения, а чуть дальше, через несколько метров от того места, где мы стояли, край крыши поворачивал под углом девяносто градусов, нависая над боковым четырехэтажным крылом здания. Если бы нам, придерживаясь за ограждение, удалось обогнуть этот угол по водосточному желобу и спрыгнуть на соседнюю крышу, через несколько минут мы бы оказались в безопасности.

– Я помогу тебе! – крикнул шеф, не поворачивая головы. – Подам руку!

Ему осталось преодолеть не более метра. Собачий вой становился все громче и громче, заглушая все звуки, парализуя, поднимаясь в своем звучании до неподвластных человеческому уху тональностей. В этих звуках мне чудились завывания то ли снежной поземки над заледеневшей крышей, то ли песчаных вихрей над безжизненной пустыней. И еле слышные отзвуки далекой битвы.

– Стой!

Шеф замер и оглянулся. На неуловимый, бесконечно короткий и одновременно бесконечно длинный миг наши глаза встретились, и я впервые понял, что разделявшая нас пропасть в тысячи раз глубже и страшнее, чем разверзнутая под нашими ногами пустота.

– До встречи в аду, – прошептал я одними губами, поднял ногу и, собрав все силы, ударил каблуком по хрупкому, дрожавшему словно живое существо железу.