Перевод телеграм-канала:

Dark Dream

ϮϮϮ

Минутку внимания, пожалуйста.

Данный перевод выполнен исключительно в ознакомительных целях, не несёт никакой коммерческой выгоды и предназначен для аудитории старше 18 лет.

Все права принадлежат законному правообладателю. Мы не претендуем на авторство оригинального произведения и не получаем никакой финансовой выгоды от публикации данного перевода.

Если вы являетесь правообладателем данного произведения и считаете, что этот контент нарушает ваши права — просьба связаться с нами (через сообщения каналу) — и мы удалим файл из доступа.

Большая просьба не распространять в социальных сетях (Facebook, Instagram, TikTok, Pinterest) русифицированные обложки и не публиковать файл без указания ссылки на наш канал.

ОТ АВТОРА

ТРИГГЕРЫ

ПИКАНТНЫЕ ГЛАВЫ

перенесены в конец книги,

потому что они могут для кого-то содержать спойлеры

Дорогой перезаряжаемый

клиторальный стимулятор Satisfyer Pro2,

Наше время вместе было одним сплошным

великолепным и страстным романом.

За ещё много прекрасных лет вместе, красавчик.

ГЛАВА 1

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 51

Морковка не стоит твоей жизни.

Ветки хлещут меня по щекам, пока я бегу, оставляя царапины на перепачканном слезами и грязью лице. Лёгкие горят с каждым тяжёлым вдохом.

Нельзя останавливаться. Не останавливайся.

Босые ступни шлёпают по земле — свои хлипкие туфли я бросила несколько часов назад, когда порвался ремешок. Я почти не останавливалась, чтобы поесть, и уж точно не спала. Поправляю очки, сползшие на переносицу, и, петляя между деревьями, рискую оглянуться через плечо, но их не вижу. Кустарник слишком густой, а они куда привычнее к охоте, чем я к бегу.

— Почти поймал тебя, шлюха!

Крик эхом разносится по лесу, и я не могу понять, насколько они близко. Я думала, что оторвалась от них добрых минут на пятнадцать, а может, и больше.

Но, судя по звуку, гораздо меньше.

Паника впивается в меня когтями, и я ещё быстрее продираюсь сквозь подлесок.

Четыре года я избегала внимания. У меня была одинокая пещера и маленький огород, и я как-то справлялась.

Но потом я услышала голоса.

Как же дурманяще, как невероятно опьяняюще было услышать людей после стольких лет. Я не смогла удержаться и выскользнула наружу, чтобы посмотреть. Всего лишь посмотреть, я же не идиотка. Я думала, что действую незаметно.

Крадусь тихо.

Но, очевидно, чем-то всё-таки привлекла их внимание.

Может, я ошибаюсь. Может, я и правда идиотка.

Когда я вернулась после проверки ловушек, то обнаружила, что мой огород разорён, скудные пожитки разграблены и разбросаны повсюду… а у входа в мою пещеру ждали двое мужчин, пожирая выращенную мной с таким трудом морковь. Это не должно было причинить столько боли. В конце концов, это всего лишь место. Они никогда ничего не значат. Но я была так ошеломлена — так разъярена, — что просто стояла и смотрела.

И они меня увидели.

Одного взгляда на голод в их грубых лицах, на хищный блеск в глазах хватило, чтобы убедить меня: с этими мужчинами я совершенно не хочу знакомиться поближе.

Поэтому я побежала, а они погнались за мной.

Вскоре к первым двоим присоединились ещё мужчины. Они входят в большую группу, из тех, которых я всегда избегаю, потому что такие толпы — идеальная приманка для дронов. Впервые с начала Последней Войны я действительно молилась о том, чтобы увидеть одну из этих смертоносных машин, рассекающую небо, и посмотреть, как она сбрасывает очередной разрушительный заряд на скопление тепловых сигнатур позади меня.

Но я уже много лет не видела ни одного дрона и не могу рассчитывать на чудо.

Поэтому продолжаю бежать.

— Ну же, детка, становится ску-у-учно!

Этот голос звучит ближе. Он правда ближе?

Я перебираюсь через поваленное дерево, обдирая ладони и колени о кору. Нужно двигаться дальше.

Две ночи назад я думала, что оторвалась от них. Я оставила два ложных следа и спряталась на дереве, дрожа, пока подо мной рыскали около двадцати тяжеловооружённых мужчин. Мне потребовалась вся моя смелость, чтобы спуститься после их ухода и найти новое укрытие. В ту ночь я плакала от облегчения. Начала строить планы насчёт новой пещеры и переживать о семенах овощей, которые оставила, когда бежала.

Но они нашли меня, свернувшуюся под моим дурацким кустом, который внезапно перестал казаться хоть какой-то защитой, когда их главарь, Сэм, вытащил меня оттуда. От него несло грязными мыслями и кислым по̀том, но он так отвлёкся, зовя остальных, что его хватка ослабла, и я рванула прочь. Я сбежала.

Ты ещё не сбежала, — напоминаю я себе, подавляя тошнотворный страх, когтями впивающийся в живот. Рука в крови, горячая и ноющая там, где меня задела пуля, — я видела и похуже, но раной нужно заняться.

Вой и улюлюканье преследуют меня. Очки подпрыгивают на носу, а прикреплённая к ним цепочка на шее грозит задушить меня, когда я пригибаюсь под веткой. То, что я вообще не потеряла их во время бегства, — ещё одно чудо.

Где-то совсем рядом плещется и журчит проточная вода. Быстро приняв решение, я огибаю дерево и сворачиваю с тропы, по которой бежала. Мне нужна вода. Отчаянно. Я потею, истекаю кровью и бегу, а пила только то, что удавалось наспех зачерпнуть ладонями из крошечных ручьёв, попадавшихся мне по пути.

Моё тело сдаёт.

Я снова оглядываюсь, и это движение дорого мне обходится. Острый камень впивается в подошву, и я вскрикиваю, спотыкаясь.

Да чтоб всё провалилось!

Останавливаюсь, хватаясь за ступню. Поправляю очки и вижу, как злополучный камень невинно опрокидывается рядом со мной, его острый, словно кинжал, кончик заваливается набок. Проступает кровь, а на чувствительной коже начинает набухать болезненный синяк.

Хрустит ветка.

Я резко поворачиваю голову и всматриваюсь в окружающую меня зелёную чащу. Птица? Охотник?

Нет-нет-нет.

Они не могут быть так близко.

Прикусив губу, я отрываю полоску ткани от низа своей грязной блузки и торопливо обматываю ею ступню. Тяжело дыша сквозь стиснутые зубы, ковыляю к звуку воды так быстро, как только могу, и пытаюсь не позволить паническим мыслям захватить меня. Но как бы я их ни подавляла, каждый пронзающий болью шаг подтверждает простую истину: всё плохо. Мне нужно бежать. Только бег пока позволяет мне оставаться на свободе.

При виде сверкающей реки боль на мгновение отступает, и я, спотыкаясь, выбираюсь между деревьями.

И тут же останавливаюсь.

Желудок ухает куда-то в пятки.

Трое высоких, мускулистых — и очень хорошо вооружённых — мужчин наблюдают за мной из русла реки. Один из них, собрав половину светлых волос в узел на макушке, закидывает винтовку за спину. Яркие карнавальные сцены, вытатуированные вдоль его рельефных рук, ловят пятнистый свет, и он ухмыляется из-под короткой бороды.

— Ну здравствуй, милая.

ГЛАВА 2

ДОМИНИК

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 220

Не рискуй своими людьми.

Какой бы красивой она ни была.

Я наблюдаю, как на лице женщины сменяются эмоции в ответ на поддразнивания Лаки. Её большие серо-голубые глаза, кажущиеся ещё больше из-за очков в чёрной оправе, расширяются. Румянец исчезает с её бледных, перепачканных грязью щёк. Эти огромные глаза мечутся между нами троими, и, прежде чем я успеваю пошевелиться, она разворачивается, чтобы броситься прочь.

По крайней мере, пытается.

Когда поворачивается, перевязанная нога подкашивается под ней, и она издаёт приглушённый вскрик. Бо тут же бросается к ней, пригибаясь, пока идёт вперёд, словно от этого его размеры станут менее пугающими.

Лаки двигается помочь, но я качаю головой и киваю в сторону реки. Когда он медлит, я сдерживаю ругательство. Я понимаю, что дело плохо, если Лаки испытывает мой авторитет. Но, чёрт возьми, мы здесь не просто так — нам нужно пополнить запасы воды и двигаться дальше, иначе до темноты мы не вернёмся. Годы после Последней Войны были суровыми, и нас осталось слишком мало. Я не собираюсь рисковать своими людьми, проводя ещё одну ночь под открытым небом. Что бы ни происходило с этой женщиной, у нас нет на это времени.

Лаки дуется, но, бросив на девушку полный сожаления взгляд, делает, как ему велено.

Я подхожу к женщине. Она отползает, пока не оказывается сидящей спиной к дереву, и смотрит на присевшего перед ней Бо так, словно тот завтракает младенцами.

— …не собираюсь причинять тебе вред. Просто хочу взглянуть на твою руку, хорошо, дорогая? Нехилая у тебя там ссадина.

Я едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Ублюдок нарочно ещё сильнее растягивает свой слащавый акцент. Он всегда так делает, когда ему кто-то нравится, — пусть прошло уже немало времени, но этот тон я узнаю где угодно. Господи, блядь. Ну конечно, именно мне пришлось отправиться с двумя добряками из нашей ебанутой маленькой компании. Почему вместо них со мной не Джаспер? Бля, да даже Джейкоб? Он бы просто ради забавы её спугнул.

Бо понемногу приближается. Женщина вжимается в дерево.

Он останавливается и поднимает руки, словно перед ним испуганная кобыла.

— Этой ногой тоже нужно заняться, да? Меня зовут Бо, милая. Я врач. Тебе не нужно меня бояться.

Её надменные черты наполняются мрачной подозрительностью. Она приподнимает подбородок, а из-за худых щёк её скулы кажутся неестественно высокими. Готов поспорить, она уже давно нормально не ела. В последнее время мало кто ест. Хотя женщин теперь тоже нечасто встретишь, тем более в одиночку, и всё же вот она.

Проблема в бесформенном мешке вместо одежды.

Когда подхожу ближе, её внимание переключается на меня, оценивая новую угрозу. Эти серо-голубые глаза бьют меня словно кулаком под дых. Проницательные, умные — за считаные секунды этот взгляд будто раздевает меня догола и оценивает с ног до головы. Её глаза казались бы слишком светлыми для её лица, если бы не поразительное тёмно-синее кольцо вокруг радужки и густые угольно-чёрные ресницы, обрамляющие их. Они такие длинные, что касаются стёкол очков, когда она моргает.

Я твёрдо ставлю ноги и приподнимаю бровь, встречаясь с ней взглядом и так же оценивая её с головы до ног, отчего сам почему-то чувствую себя не в своей тарелке. Перед лицом её испуганной гордости кожу будто обдаёт жаром и стягивает.

Густые тёмные волосы собраны в тугой пучок, хотя влажные от пота вьющиеся пряди выбились и рассыпались вдоль челюсти. У неё царственное лицо, но полные, чувственные губы никак не сочетаются с суровым выражением. Сейчас эти губы дрожат, хотя она пытается плотно сжать их.

И это проблема.

Её нервозность возбуждает меня — сильно задевает мои инстинкты, — и неприкрытая, неожиданная картина этих губ, влажно обволакивающих мой член, всплывает в моём разуме.

Ебать. У нас нет на это времени. Будь проклята её нервозность.

Будь я проклят за то, что хочу распробовать её страх.

Я заставляю себя перевести взгляд на мужчину рядом с ней.

— Бо, забудь. Пошли.

Мой друг фыркает, даже не оборачиваясь на меня. На этот раз мне не удаётся сдержать хмурый взгляд. Остальные почти всегда слушаются меня без вопросов — даже Джаспер, что бы он там ни изображал, — но трудно командовать человеком, который вытаскивал осколки из твоей задницы.

Внимание девушки возвращается к Бо, когда тот осторожно берёт её за лодыжку. Её мешковатые штаны столько раз рвали и зашивали, что штанины вокруг икр теперь разной длины.

— Не надо, — шепчет она.

Я стискиваю челюсти. Её голос ниже, чем я ожидал, насыщенный и чертовски хриплый. Голос, созданный для секса.

Бо тоже напрягается.

Нет. У нас определённо нет на это времени.

— Бомонт, — предупреждаю я.

Он оглядывается на меня с невозмутимым выражением.

— Доминик, — передразнивает он.

— Этого не будет.

— Просто приведу её в порядок, и всё, — Бо не меняет своей расслабленной позы на корточках, хотя его большой палец начинает мягко выводить круги на напряжённой икре девушки.

Если мой друг не пошевелится, я буду пинками гнать его южную задницу отсюда до самого дома.

Медленно вторая рука Бо тянется к тяжёлой сумке у его бока и роется внутри. Он достаёт маленький коричневый пузырёк, а затем поворачивает его так, чтобы она могла увидеть этикетку. Она следит за каждым его движением.

— Йод, дорогая. Ничего, что могло бы тебе навредить, — он делает паузу. — Ну, щипать эта штука может как сука, но, думаю, тебе доводилось переживать и похуже, — его голос тихий и успокаивающий, пока он разматывает грязную ткань вокруг её ступни. Девушка вздрагивает, но он не замедляется. — Ну же. Инфекция куда хуже, чем я, уж поверь.

Она не расслабляется, но и не останавливает его. Смочив рану, он чистой тканью вытирает грязь вокруг неё, а затем пропитывает свежий кусок ткани.

Бо всегда умел обращаться с женщинами.

И с лошадьми.

И с детьми.

Его спокойная манера держаться располагает людей. В отличие от меня, — рядом со мной люди напрягаются. Хизер была единственной, кто никогда передо мной не отступал — на каждую вспышку моего гнева она отвечала собственной, ничуть не менее впечатляющей.

Неожиданная боль пронзает меня, и я хмурюсь. Какого хуя? Я уже несколько месяцев не вспоминал о Хизер.

Моё выражение лица снова пугает нашу маленькую полевую мышку, и она отшатывается так, словно собирается раствориться в дереве. Эта уж точно не дикая кошка, это факт.

— Хватит пугать мою пациентку, — бросает на меня злой взгляд Бо.

Слова звучат легко, но в них есть нотка, ясно дающая понять: идея об этой «пациентке» нравится Бо слишком уж сильно. И забавно, как его акцент тут же сглаживается до едва заметной растяжки, стоит ему начать огрызаться на меня. Мелочная часть меня хочет указать на это мышке.

Показываю ему средний палец, но замираю, когда мой взгляд снова цепляется за девушку.

Ну заебись. Просто прекрасно.

— Что случилось с твоей рукой? — резко спрашиваю я. Рана свежая, из неё всё ещё сочится кровь.

Женщина вздрагивает, а затем инстинктивно ищет помощи у Бо. Тот хмурится на меня, потом колеблется и сам разглядывает её окровавленную руку. Тревога и злость омрачают гладкое загорелое лицо моего друга.

— Кто в тебя стрелял, дорогая? — мягко спрашивает он.

Она медлит, вся напряжённая. Потом делает глубокий, дрожащий вдох и закрывает глаза.

— Мне нужно идти. Я должна идти, — голос неуверенный, словно она редко им пользуется. Она смотрит на Бо, старательно избегая моего яростного взгляда. — Вам тоже нужно уйти. Здесь… небезопасно.

— Милая, теперь нигде не безопасно. Ты что, уведомление не получила? — Лаки неспешно подходит от реки, бросая на меня широко распахнутый взгляд в духе «не злись, я уже закончил».

Когда он улыбается ей, на щеке появляется ямочка, заметная даже под короткой бородой. Женщины всегда обожают ямочки Лаки.

Придурок.

— Но ты свою хорошенькую головку не забивай. Теперь мы о тебе позаботимся. Я Лаки¹ — и, похоже, ты тоже везучая, раз нашла нас.

Лаки, кажется, совершенно не замечает её недовольной гримасы, пока одобрительно её разглядывает.

Нет, хватит.

— Заткнись, Люсьен, — при звуке полного имени он морщит нос и бросает на меня оскорблённый взгляд, который я игнорирую. — Мы никуда её не берём. Держимся плана. Бо, заканчивай. Мы уходим.

Бо открывает рот, собираясь возразить, когда по лесу прокатывается оглушительный треск выстрела. И внезапно её страх обретает смысл.

Дерьмо. Они выслеживают её.

Взгляд женщины мечется ко мне, эти необычные глаза полны ужаса, и я застываю под этим взглядом, будто он поймал меня на месте преступления. Её неприкрытый страх дёргает за все мои защитные инстинкты — но это уже не старый мир, и я не стану рисковать своими людьми ради незнакомки. Мы больше так не делаем.

Бо поднимается. Я всего на пару сантиметров выше, но использую это преимущество, чтобы смотреть на него сверху вниз.

Он качает головой, не ведясь.

— Остынь. Как далеко?

Мне хватает всего мгновения на раздумья.

— Пять минут, может, меньше, — стискиваю челюсти и встречаюсь взглядом с другом. — Бросай её, и пошли.

— Ёбаный Иисус, Дом, — бормочет Лаки, но я не отвожу глаз от Бо.

Бо колеблется. На его челюсти дёргается мышца. Потом он проводит рукой по коротким каштановым волосам и снова смотрит на меня. В его глазах мягкое понимание.

— Не могу, друг мой. И не стану. Она нам нужна.

Только. Блядь. Не. Снова.

Не успеваю я заговорить, как мой друг, которого я знаю больше пятнадцати лет, говорит:

— Иди дальше, если тебе надо. Я понимаю, правда. Но остальные из нас смотрят на это иначе. Мы этого ждали.

Раздаётся ещё один выстрел.

Близко.

ГЛАВА 3

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 12

Морщинки от смеха могут быть обманчивы.

Конечно, возможно, этот человек добродушный и заслуживает доверия.

А может, он смеётся, пока расчленяет трупы.

Соблюдай осторожность.

Второй выстрел заставляет меня снова вскочить на ноги, к чёрту йод и симпатичных докторов. Земля особенно больно впивается в теперь уже ничем не прикрытую рану. Трое мужчин возвышаются рядом со мной, споря между собой. Тёмные брови крупного мужчины сердито сведены над глазами карамельного цвета. Дом. Его короткая армейская стрижка чуть длиннее сверху, а широкие плечи напрягаются, когда он жестикулирует.

Хотя я не совсем понимаю, чем заслужила раздражение в его глазах, в одном я с ним согласна: пора уходить.

Осторожно переношу вес на ногу, осматривая поляну в поисках лучшего пути для отступления или места, где можно спрятаться. В этот момент я уже начинаю задумываться, не будет ли лучшим вариантом прыгнуть в реку и молиться. Стиснув зубы, я поворачиваю на юг, пока ещё не решаясь рискнуть и сунуться в стремительную ледяную воду — пока нет, — но мне придётся поторопиться, чтобы наверстать потерянное время.

Мне приходится заставлять дрожащие ноги двигаться, они умоляют меня снова сесть.

— Воу, дорогая, полегче, — Бо обхватывает мою невредимую руку. Его ладонь полностью охватывает мой бицепс.

Резкие черты его лица по-своему привлекательны, челюсть квадратная. От уголков его карих с зеленью глаз расходятся лёгкие морщинки от смеха, и почему-то это немного меня успокаивает. Как давно я сама смеялась? Как часто смеётся этот мужчина, если смех оставил следы на его лице?

— Мне нужно идти, — повторяю я, на этот раз настойчивее.

Теперь я отчётливо слышу их, — треск веток и крики звучат слишком близко. Но… он был добр ко мне. Чёрт, почему они тоже не бегут? Чувство вины и нерешительность заставляют меня снова замешкаться, хотя я и ругаю себя за это. Так я себя в живых не сохраню. Бросить их и уйти — как бы жестоко это ни звучало, не могу не думать, что в этом Дом прав.

— Их слишком много, — я уже опасно близка к тому, чтобы начать умолять. — Просто бегите. Уходите.

— Сколько их? — Бо внимательно смотрит на меня.

Я дёргаюсь, пытаясь вырвать руку, но он не отпускает.

— Скажи мне, сколько их, дорогая.

Тихий приказ в его голосе заставляет меня нетерпеливо ответить прежде, чем я успеваю подумать:

— Пятнадцать? Двадцать? Я не знаю.

Длинноволосый с порочной улыбкой — Лаки? Люсьен? — стонет.

— Двадцать? Милая, есть много слов, которые я хотел бы услышать из этих губ, но это точно не одно из них.

Я бросаю на него невозмутимый взгляд, не оценив его легкомыслия. Он мне подмигивает.

Ещё один выстрел эхом прокатывается по лесу.

— Теперь уже поздно бежать, — говорит Бо совершенно невозмутимо. — Дом?

— По пути вниз с горы был уступ, в двух километрах к северо-западу, — Дом бросает на меня быстрый раздражённый взгляд. — Тогда бери её. Но только пока мы с этим не разберёмся. Потом поговорим.

Не успеваю понять, что он имеет в виду, как Бо подхватывает меня на руки, словно невесту. Я издаю позорно испуганный вскрик.

— Что вы делаете? Поставьте меня!

— Тише, — лёгкая улыбка смягчает это слово. — Ты не можешь бежать, позволь нам помочь.

— Вы не сможете с ними справиться, — меня пронзает тревога, и теперь я действительно начинаю вырываться.

Все мои попытки, кажется, он едва замечает. Просто крепче сжимает руки, прижимая меня к своей твёрдой груди.

— Они выследят нас. Вы не сможете.

— Просто подожди и увидишь, красавица. Тебе разве никто никогда не говорил, что иногда людям нужно доверять? — смеётся Лаки.

Я поджимаю губы. Я всегда была много какой — умной, вежливой, доброй, но никогда не красивой. А доверие? Если бы люди были такими хорошими, как он говорит, мне бы не пришлось бежать до крови на ногах.

Мужчины быстро идут вперёд, их длинные ноги с лёгкостью преодолевают большее расстояние, чем смогла бы я. Улюлюканье позади заставляет желудок скручиваться, но… я так устала. Хорошо наконец перестать бежать. Может быть, это конец. Мужчины вокруг меня хорошо вооружены и выглядят почти непринуждёнными, пусть и раздражёнными, при мысли о предстоящей драке. Но я видела своих охотников. Они опасны, терпеливы и не собираются сдаваться.

Я шевелюсь, чтобы коснуться маленького ножа у себя на талии. Хватит ли мне смелости покончить с этим самой? Лучше так, чем позволить им заполучить меня. Мои пальцы дрожат на потёртой рукояти.

Бо ободряюще сжимает моё бедро. Через мгновение я кладу голову ему на грудь, от него пахнет чистотой, мылом и свежим мужским по̀том. Я могу позволить себе подождать ещё немного. Если будет похоже, что они схватят меня, тогда я воспользуюсь ножом.

Через несколько минут мы оказываемся перед отвесной скалой у самой воды. Между деревьями и камнями есть небольшая поляна, но я не вижу ни одного места, где можно было бы спрятаться.

— Лаки, деревья.

Лаки демонстративно отдаёт Дому честь, улыбается мне и сбрасывает обувь. Он прячет её за кустом у основания большого дерева и начинает карабкаться вверх с непринуждённой уверенностью. Хотя он стройнее двух других, его яркие татуированные руки перекатываются мышцами, а сам он весело насвистывает, поднимаясь всё выше. Длинная винтовка раскачивается на ремне у него на шее.

Бо направляется к скале. Я задираю голову.

Дом карабкается по почти незаметному маршруту вдоль отвесной скалы, направляясь к уступу, которого я не заметила снизу. Отсюда мне прекрасно видна его подтянутая задница, пока он лезет наверх.

Нет, плохая Иден. Он сам та ещё задница. Не надо пялиться на его.

Стоп! Лезет наверх?

Я передумала. Называть это «тропой» просто смешно.

Это маршрут для скалолазания.

— Здесь мне понадобятся обе руки, дорогая, — бормочет Бо.

Сердце падает. Я ни за что туда не заберусь, не с рукой, которая сейчас онемела и практически бесполезна, не говоря уже о раненой ступне. Бо ставит меня на землю, а затем мозолистыми пальцами приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

Я отстраняюсь от этого слишком интимного прикосновения. Возможно, он был добр ко мне, но это не даёт ему права прикасаться ко мне как ему вздумается.

— Забирайся.

Я моргаю и приподнимаю бровь.

В его красивых глазах пляшет веселье.

— Руками обхвати меня за шею, ногами — за талию. Повисни на мне, как обезьянка.

— Ты не сможешь нести меня и одновременно карабкаться, Бо, — отвисает у меня челюсть.

В его глазах что-то вспыхивает, заставляя меня отступить на шаг.

После напряжённой паузы он бормочет:

— Мне нравится, как ты произносишь моё имя, дорогая, — я не знаю, что на это ответить, но он избавляет меня от необходимости. — А теперь перестань говорить мне, чего я не могу, а то я ещё обижусь. Забирайся, ты вообще ничего не весишь.

И всё же я колеблюсь.

— Ты ведь не думала, что я оставлю тебя здесь?

Качаю головой. Не потому, что не согласна, просто… он совсем меня не знает. С чего мне вообще что-то от него ожидать?

Громкий выстрел эхом разносится среди деревьев слишком близко от нас, и я решаю, что сейчас не лучшее время для скромности. Обвиваю руками его шею, шипя от обжигающего укола боли в раненом бицепсе, и меняю положение так, чтобы бо̀льшая часть моего веса приходилась на другую руку. Он наклоняется и поднимает меня, горячие ладони оказываются у меня под задницей. Я обхватываю ногами его подтянутую талию, избегая его взгляда, пока мои щёки вспыхивают. Мы близко — ближе, чем я была к мужчине за последние годы. Даже за годы до того, как удары уничтожили наш мир.

— Держись крепче, дорогая, — этот южный акцент густой и сладкий, как мёд. — Не хочу, чтобы ты свалилась на полпути.

Я киваю, прижавшись к его шее, и обхватываю его крепче.

Бо взбирается по маршруту на удивление быстро, несмотря на мой неудобный вес. Когда мы добираемся до уступа, он выпрямляется настолько, чтобы я могла опустить ноги, но его руки задерживаются на моих бёдрах, удерживая меня рядом с собой на мгновение дольше, чем нужно. Я не в силах не заметить его интерес — он настойчиво давит на меня.

Ошеломлённо отшатываюсь назад, а он криво улыбается мне.

— Девочка, — в грубом голосе Дома ещё больше резкости, чем прежде. Он стоит на коленях за большим валуном и смотрит вниз на поляну. Тяжёлое оружие лежит у него в руках. — Пригнись. Сядь за этим камнем и не двигайся.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он обращается ко мне.

— Иден, — бормочу я, но быстро делаю, как он говорит. Девушка? Мне двадцать семь. Я уже много лет не девочка. Это даже хуже, чем «милая».

Бо устраивается за камнем поменьше, разворачивая оружие и приводя его в положение для стрельбы. Я выглядываю из-за камня, осматривая деревья. Ничего. Всматриваюсь в верхние ветви, но не вижу Лаки. Надеюсь, это значит, что они тоже его не заметят. Он перестал насвистывать, и мне не хватает этой бодрой мелодии. Как бы нелепо она ни звучала среди выстрелов и выкрикиваемых оскорблений, почему-то рядом с ней я чувствовала себя в безопасности. Теперь я слышу только приближающийся грохот моих преследователей, их крики становятся всё громче и громче.

Тревога усиливается. Я вытягиваю шею из-за камня, словно новый угол обзора внезапно подарит мне рентгеновское зрение. Всё внутри меня требует бежать.

— Какую часть фразы «не двигайся» ты не поняла?

Я отдёргиваюсь, хмурясь, а затем жалею, что подчинилась так быстро. Янтарные глаза, расплавленные от злости, сверлят меня. Кожа Дома смугло-коричневая, а сильную челюсть покрывает щетина. Он действительно красивый мужчина. Или был бы, если бы не был таким раздражительным.

Шум прекращается.

— Давай, сука. Хватит игр, — кричит снизу громкий гнусавый голос.

К нему присоединяется другой:

— Выходи, выходи, где бы ты ни была!

Тяжело сглатываю, рука тянется к ножу. Следом раздаются новые улюлюканья и насмешки. Я знаю, что случится, если они меня поймают. Видела, что оставалось от других, попавших в руки таких мужчин, и эти картины до сих пор преследуют меня в кошмарах. К сожалению, большинство людей, переживших беззаконные годы после ударов, совсем не те, к кому я хотела бы попасть в руки, — именно поэтому я четыре года пряталась в своей пещере. Одинокая женщина слишком уязвима.

Из своего положения на корточках я смотрю на Дома. Всё его внимание сосредоточено на поляне перед ним. Почему он ничего не делает?

— Я знаю, вы, пёзды, любите ломаться, но это уже становится смешно! — снова выкрикивает первый голос. Снизу доносится разрозненный смех. — Ты заплатишь за наши хлопоты, шлюха. Ты получишь во все, блядь, дырки.

Губа Дома напрягается, почти изгибаясь, его брови опускаются с нечестивой яростью.

Я дрожу. Я воспользуюсь своим ножом. Всё лучше, чем быть захваченной ими. Потираю рукоять между пальцами в немом, горячем обещании.

— Закрой уши, — бурчит Дом.

Я игнорирую его. Ранее я слышала от этих людей и похуже. Не их слова вызывают тошнотворный бунт у меня внутри. Это безнадёжно. Смешно. Их слишком много, они…

Бабах!

Звук выстрела рядом со мной оглушителен. Затем следует шквал новых выстрелов. В ушах звенит. Я поворачиваю голову, затем возвращаю съезжающие очки на место. Широкое тело Дома ритмично дёргается, пока он ведёт огонь, но я ничего не слышу. Выпустив нож, я наконец прижимаю ладони к ушам.

Слишком поздно.

Звон отзывается эхом в моём черепе, пока не глушит даже сами выстрелы.

Мой взгляд переходит на Бо, который выглядит мрачным, но спокойным, продолжая стрелять. Прикусив губу, закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться на своём дыхании.

Вдох.

Выдох.

Всё будет хорошо.

Вдох.

Выдох.

Я воспользуюсь ножом, если до этого дойдёт.

Вдох.

Выдох.

Одного быстрого, глубокого надреза по горлу будет достаточно.

Вдох.

Выдох.

Грубая рука трясёт меня за плечо, и я пытаюсь нащупать нож. Мне требуется лишь мгновение, чтобы понять: в этом нет необходимости.

Всё… кончено.

Дом отступает, когда мои глаза открываются, и поднимается на ноги. Он выжидает минуту, наблюдая за поляной, затем кивает и смотрит на меня сверху вниз. Он что-то говорит, но я качаю головой, в моих ушах всё ещё звенит. Он хмурится.

Я плыву от шока. Не могло всё быть так просто. Их было так много.

Дом одаривает меня досадливым взглядом и шагает к «тропе», ведущей обратно вниз по утёсу. Затем передо мной появляется Бо, его лоб сморщен от беспокойства.

Снова зажмуриваюсь. Это уж слишком. Облегчение, страх и смятение забивают моё горло горячими слезами. Они просачиваются сквозь веки. Как всё могло закончиться так быстро? Я бежала днями. Как минимум днями. Всхлип вырывается наружу, а за ним быстро следуют другие, которые я не могу сдержать.

Сильные руки поднимают меня, и я снова обнимаю Бо, не задумываясь. Я плачу в его пыльную футболку по пути вниз с утёса. Когда мы достигаем низа, я понимаю, что слышу своё собственное тихое рыдание, а оглушительный звон в ушах наконец утихает до мягкого фонового гула.

ГЛАВА 4

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 38

Сыр = безопасность.

Я знаю, что трое моих спасителей ждут меня, но мне нужно немного времени, прежде чем я смогу заставить себя посмотреть на то, что осталось на поляне. Моя свобода. И вопрос о том, что делать дальше. Слишком много всего, о чём нужно думать, а я просто… больше не хочу думать. Не хочу тревожиться.

Сейчас я просто хочу, чтобы меня обняли.

Словно почувствовав мои мысли, Бо не ставит меня на землю.

— Она ранена? — встревоженно спрашивает Лаки.

— С ней всё в порядке. Не знаю, чего она плачет, мы только что решили за неё все её проблемы, — направляется Дом к поляне.

Его недовольство пробивается сквозь мой приступ жалости к себе. Я поднимаю голову, но руки Бо лишь крепче сжимаются вокруг меня.

— Отъебись, Дом, — спокойно говорит Бо. — Ей пришлось через многое пройти.

Крупный мужчина скрещивает руки на груди. Я стараюсь не замечать, как от этого его футболка с V-образным вырезом натягивается на широкой груди.

— Мы не можем взять её с собой, — напряжённо говорит он. — Она обуза.

— По мне так, весит она совсем немного. Эй, Бо, дай мне попробовать! — дёргает меня за блузку Лаки.

Качаю головой, словно это может помочь привести мысли в порядок. Что я вообще делаю? Безумная паника отступает, но на её место приходит новое беспокойство. Чего этим мужчинам от меня нужно?

Взять меня с собой? Куда?

Когда немного отстраняюсь от Бо, он нехотя ставит меня на землю. Осторожно опираясь на больную ногу, я поворачиваюсь к двум другим мужчинам и тут же жалею об этом. На поляне повсюду лежат тела. Я видела ужасные вещи за последние четыре года, но это зрелище одно из худших.

Дом наклоняется, чтобы осмотреть руку одного из охотников, на ней вытатуирована свернувшаяся кольцами змея. Он переходит к другому и замечает такой же символ.

На мгновение мне кажется, что меня сейчас стошнит, хотя в желудке почти ничего нет, и, когда Дом выпрямляется и оглядывается на меня, по его скучающему выражению я понимаю: он именно этого и ждёт. Одного этого достаточно, чтобы я судорожно сглотнула и отвернулась.

— Я… — глубоко вдыхаю, пытаясь вернуть хотя бы часть своей прежней выдержки. Когда-то давно я славилась хорошими манерами. — Спасибо. Я очень ценю вашу помощь, но вам больше незачем утруждаться ради меня. Я просто… оставлю вас.

С каждым моим словом лицо Бо становится всё мрачнее, и, поворачиваясь, чтобы уйти, я невольно замедляюсь.

Лаки качает головой, тревожно нахмурившись.

— Мы не всех уложили, милая. Остальные сбежали, когда поняли, что потеряли половину своих. Здесь небезопасно. Тебе стоит пойти с нами.

Лаки кажется моложе двух остальных, по возрасту он ближе ко мне, чем Дом и Бо, которым, я бы предположила, немного за тридцать. Но, несмотря на всю лёгкость его поведения, даже в этом дразнящем голосе слышится властность, которая мне не слишком нравится.

На челюсти Дома дёргается мышца.

— Лаки, мать твою. Это не сработает. Каждый из нас вносит свой вклад, — таково правило. Она даже о себе позаботиться не может.

Впервые я замечаю в нём беспокойство. У другого мужчины я бы назвала это паникой.

— Ещё как может. Она внесёт свою лепту, — фыркает Бо.

Уверенный намёк в его голосе заставляет мой желудок одновременно перевернуться и ухнуть вниз. Они что, спорят о том, оставить ли меня у себя?

Одного взгляда на выражение лица Бо достаточно, чтобы понять: мои подозрения верны. А Дом… что ж, совершенно очевидно, что Дом меня не хочет. Даже если бы постарался, он вряд ли смог бы смотреть на меня с ещё бо̀льшим отвращением.

Не то чтобы это имело значение, я всё равно не хочу идти с ними. Конечно, не хочу. Правда, совершенно искренне не хочу. Это была случайность. Одна ошибка за четыре года. В следующий раз я просто буду осторожнее. Они мне совсем не нужны. Мне никто не нужен.

Так почему же это так больно? — насмехается голос, который, как мне казалось, я изгнала много лет назад. Единственная женщина на бог знает сколько километров вокруг, а ты всё равно недостаточно хороша.

Я морщусь.

Нет. Мне нужно уйти. Эти мужчины, может, и не повалили меня на землю и не изнасиловали, но раз уж они сумели выживать так долго, наверняка они не так уж отличаются от тех мужчин, от которых я убегала. Верно? Ни один из них, даже весело насвистывающий Лаки, не удостоил более чем мимолётным взглядом части тел, разбросанные по поляне, словно на картине Джексона Поллока.

Но…

В памяти всплывает нежное прикосновение Бо, когда он обрабатывал мою ступню. То, как он прижимал меня к груди, пока я плакала.

Мои чувства разбросаны и размазаны, мысли спутаны.

— Она внесёт свою лепту, — повторяет Бо.

— В этом нет необходимости, — вмешиваюсь я, отгоняя внутренний хаос и заставляя голос звучать со строгостью библиотекаря. — Дальше я справлюсь сама. Правда.

Но справлюсь ли? Я так долго бежала, что уже даже не знаю, где нахожусь, не говоря уже о том, как добраться до ближайшего города и пополнить припасы. Я сохраняю невозмутимое выражение лица, но мысль о том, чтобы снова начинать всё с нуля, в одиночку, имея при себе лишь нож на поясе и одежду на теле, совсем не радует.

Лаки, кажется, замечает мои сомнения и подходит ближе, заговорщически обнимая меня за плечи и поочерёдно загибая пальцы.

— У нас есть душ и свободные кровати. Нормальное кухонное оборудование. Место полностью скрыто и оснащено очень продвинутой техникой, так что мы защищены от муда… — он кашляет. — Э-э, людей, обделённых обаянием, вроде твоих здешних друзей. И никакой дрон нас не заметит, даже если вдруг снова появится. У нас есть одежда, еда. Я могу продолжать.

Он так близко, от него исходит обжигающее тепло, весь он твёрдый и сбивающий с толку, а от одной мысли о еде всё моё тело болезненно сжимается от голода. Я сбрасываю его руку, чувствуя, что меня всё это подавляет. Он, всё остальное.

Как только я отстраняюсь, Лаки виновато морщится.

— Прости, милая. Не давлю, обещаю, — он медлит, оглядывая меня, а потом хмурится. — Готов поспорить, ты почти ничего не ела, да?

Он открывает рюкзак, достаёт завёрнутый в ткань свёрток и протягивает его мне. Немного поколебавшись, я отгибаю уголок ткани… и обнаруживаю большой кусок твёрдого сыра. Сыра! Во рту тут же скапливается слюна.

— Не бог весть что, но есть можно. Я его сделал. Вроде как. Коза помогла, — он нервно улыбается мне, но я всё ещё не могу оторвать взгляд от великолепного куска в своих руках. Настоящий сыр. Наверное, он принимает мой восторг за сомнение, потому что добавляет: — В смысле, у меня ещё есть вяленое мясо, но…

Мы оба избегаем смотреть на омерзительную поляну.

Несмотря на мою решимость уйти, именно его доброта — не меньше, чем сыр, — заставляет меня остановиться.

— Спасибо, — бормочу хриплым, сдавленным голосом. — Это чудесно.

Было бы вежливее дождаться, пока я останусь одна, прежде чем есть, но желудок уже несколько дней грызёт мне нервы. Я отламываю кусочек и кладу его в рот… и едва успеваю приглушить тихий стон удовольствия. Быстро съедаю ещё два кусочка. Это невероятно. Почти как оргазм.

И именно сыр сильнее всего заставляет меня задуматься, каким должно быть их жилище. Чтобы делать сыр, нужны ресурсы. Время. Безопасность. Терпение.

Заставляя себя остановиться, я одариваю Лаки маленькой благодарной улыбкой, и его лицо расслабляется от облегчения.

— Пойдём с нами, милая. Мы тебя защитим, — говорит он так тихо. — Тебе больше никогда не придётся беспокоиться о таких вещах, — он кивает в сторону трупов, украшающих окрестности, — никогда.

Это звучит как обещание.

Сглотнув, я делаю успокаивающий вдох. Как мне сохранять решимость, когда он так на меня смотрит? Я не могу всерьёз это обдумывать.

Всегда есть подвох.

— В обмен на…? — вскидываю подбородок и холодно приподнимаю бровь.

— На лучшие оргазмы в твоей жизни? — Лаки одаривает меня нахальной улыбкой с ямочками.

У меня невольно перехватывает дыхание, а по коже пробегает покалывание, словно он только что покрывал поцелуями мой позвоночник сверху донизу.

Эта улыбка смертельно опасна.

Я знаю, что должна перестать на него пялиться, но никак не могу придумать подходящего ответа.

Дом фыркает, и в его голосе появляется раздражение:

— Она даже на это не способна, Бо. Её Лаки пугает. Как, по-твоему, она справится с Джаспером? — Бо кривится, но Дом продолжает: — Господи. Или с Джейкобом? В этом. Нет. Смысла.

Он смотрит на меня сверху вниз, и мне наконец удаётся оторвать взгляд от ямочек Лаки.

— Ты умеешь охотиться? Разделывать оленя? Чинить водопровод? — спрашивает Дом. — Ты учёный? Врач? Инженер?

Я поджимаю губы.

— Я была библиотекарем. У меня степень магистра в области информационных наук и библиотечного дела.

Кончик языка Лаки скользит по нижней губе. Он прикусывает её и издаёт мучительный стон.

— Библиотекарь? Ты ведь шутишь, да? — к озорному блеску в его глазах примешивается что-то более жаркое, более сосредоточенное. — Это… Охренеть, Дом. Я её хочу. Отдай мне.

Бо согласно кивает.

Дом переводит сердитый взгляд с одного на другого, а затем останавливает его на мне, словно заметив возможность.

— А ты, маленькая библиотекарша? Хочешь пойти с нами?

Хочу ли? За последний час рядом с этими мужчинами я чувствовала себя в большей безопасности, чем за последние годы. Да, они убивали людей, но делали это, защищая меня. Если честно, я совсем не склонна их за это осуждать.

А кровать? Как давно я спала в настоящей кровати?

— В душе есть горячая вода? — нерешительно спрашиваю я.

Глаза Лаки весело вспыхивают от моей жалкой шутки, но Дом не отступает.

— Если они оба хотят, чтобы ты пошла с нами, я не стану возражать, но есть правила, Иден. Правила, на которые, думаю, ты не так уж быстро согласишься.

Я резко смотрю на Дома, не понимая, что тревожит меня больше: эта идея с «правилами» или то, что он всё-таки услышал моё имя раньше.

— Это действительно необходимо? — ёрзает Бо.

— Ты сможешь держать от неё руки подальше? — одна из угольно-чёрных бровей Дома приподнимается.

Мои глаза расширяются. Адамово яблоко Бо дёргается, когда он сглатывает. Он ничего не говорит. Когда он смотрит на меня, в его взгляде читается раздумье. Стоп. Погодите. Он действительно хочет…

Я рассматриваю его, теперь уже как следует. Мужчина огромный, намного выше ста восьмидесяти сантиметров, и красивее, чем вообще позволительно быть мужчине. Если Лаки по-мальчишески прекрасен со своими длинными ресницами, дьявольской улыбкой и великолепными волосами, то Бо золотисто-загорелый и чисто выбритый, сплошь резкие линии и углы. А Дом… Дом тёмный и опасный. Щетина, широкие плечи и смертоносность.

Держать от меня руки подальше? Сладкие малиновые леденцы. Кажется, я сейчас упаду в обморок.

— Нас в Бристлбруке пятеро, дорогая. Раньше у нас уже бывали женщины, и это… Что ж, получалось не очень. Особенно когда есть вероятность, что она последняя женщина, которую мы вообще когда-либо увидим, понимаешь? Слишком много ревности. Целая куча драмы. Сможешь ты вносить свой вклад или нет — на самом деле проблема не в этом, — голос Бо снова приобретает этот медленный, уговаривающий тон, словно он боится, что я сорвусь с места и убегу. Я и сама не до конца уверена, что не убегу. — После прошлого раза мы решили: если под нашей крышей снова появится женщина, она будет принадлежать всем нам. В равной степени. Иначе остаться не сможет.

Мой рот приоткрывается маленькой буквой «о», а мысли несутся вскачь.

Принадлежать? Какое неприятное слово. И, к сожалению, сама эта концепция мне знакома.

Только… они хотят, чтобы я принадлежала им всем?

Вот это уже что-то новое.

Вмешивается Дом, на его лице мрачное, знающее выражение:

— Ты хоть раз вообще была под мужчиной? Ну а как насчёт пятерых? Не то чтобы мы все возьмём тебя одновременно… — он наклоняет голову, словно обдумывая это, затем пожимает плечами. — Во всяком случае, вряд ли. Но никто из нас не был с женщиной уже почти три года. Думаешь, готова удовлетворить такой спрос?

Дом наклоняется достаточно близко, чтобы я могла почувствовать его тёплый, землянистый запах.

— Думаешь, ты готова поспевать за мной? — голос полон упоительной угрозы.

Картинка всплывает в моём разуме: Дом проталкивается между моих бёдер, с тем же самым опасным взглядом в глазах. Он наказывает мой рот своим языком и зубами. Наши тела влажные от пота, борющиеся, ноющие, пока я не начинаю визжать и извиваться под ним.

Жар скручивается внизу моего живота с жестокой внезапностью, которую я никогда раньше не чувствовала.

Дом отстраняется, и по его лицу пробегает хмурое выражение, пока он изучает меня.

Я отвожу глаза и делаю дрожащий вдох. Он прав. Я ни за что на такое не способна. Я спала только с одним мужчиной — своим мужем Генри, — и его всегда мало впечатляла собственная фригидная жена. Проще говоря, секс мне не нравится. Даже сама мысль о том, чтобы спать с пятью разными мужчинами, это… ну, это…

Сердце снова бешено колотится.

— Это должен быть твой выбор, дорогая, — протягивает Бо. — Мы не возьмём никого, кто сам этого не хочет.

Я смотрю на него. По какой-то странной причине ноги не двигаются с места.

Молчание затягивается чуть дольше, чем нужно, и тогда Дом пожимает плечами.

— Значит, решено. Проводим тебя обратно к реке и попрощаемся.

Его облегчение оскорбительно, но заодно он напоминает мне о мучительной жажде. Я один раз киваю, мысли мечутся, и слышу, как Бо тяжело, разочарованно выдыхает. Щёки горят, и я не смотрю на него.

Это только потому, что они месяцами не видели женщины, — напоминаю я себе, пока мы медленно обходим поляну и возвращаемся в лес, направляясь к реке. Почти три года, как они сказали. Всего лишь вопрос спроса и предложения. На самом деле это даже грубо. Моя единственная ценность не в моём теле. Я ведь всё это время сама сохраняла себе жизнь, разве нет? А столько других не смогли.

Снова я стараюсь не смотреть на разлагающиеся трупы. На такой жаре они быстро начнут портиться, а птицы уже слетаются на свежую добычу. Остатки сыра я пока прячу в карман. Не думаю, что они попросят вернуть его, но рисковать не собираюсь.

Бо идёт совсем рядом позади меня, и от его близости волоски на коже встают дыбом, словно от статического электричества. Лаки шагает слева, то и дело бросая на меня взгляды, явно пытаясь поймать мой. Вместо этого я смотрю себе под ноги. Он идёт как-то музыкально, словно в любой момент может пуститься в танец.

Ступня пульсирует от каждого прикосновения травы, и я думаю, вправе ли попросить ту полоску ткани, пропитанную йодом, которая раньше была у Бо. Пот увлажняет спину и руки, щиплет рану от пули. Стоит ли мне беспокоиться из-за того, что теперь я почти не чувствую эту руку? Бо ведь сказал, что он врач, да? Но я просто не могу просить о ещё большей помощи. Не сейчас.

Я думаю об оставшихся охотниках, которые где-то там, в лесу. Они всё ещё поблизости? Разбежались? Я не в том состоянии, чтобы продолжать бежать, а мой маленький нож кажется жалким как никогда.

К тому времени, как мы добираемся до поляны, я дрожу с головы до ног. Дни страха, бегства и поисков хоть какой-то еды разом наваливаются на меня, и мне приходится опереться на мускулистую руку Лаки. Он помогает мне дойти до берега реки, и я с благодарным вздохом сажусь, шевеля пальцами ног в прохладной, шелковистой воде.

Подвинувшись ближе, я смываю грязь с рук, а затем складываю ладони лодочкой, чтобы зачерпнуть воды. Она слишком быстро просачивается сквозь складки между пальцами, но я слизываю каждую каплю, до которой могу дотянуться. Если бы я была одна, то, наверное, просто сунула бы туда голову.

Чья-то рука касается моего плеча. Лаки протягивает мне пустую жестяную бутылку с лёгкой грустной улыбкой. Со своими длинными светлыми волосами, собранными сзади, он похож на викинга, пусть и очень чистого. Я с благодарностью киваю, беру бутылку и наполняю её до краёв.

Когда заканчиваю пить, Бо садится рядом и открывает свою сумку.

— Тебе не обязательно… — начинаю возражать, но он перебивает меня, обхватывая мой локоть и осторожно подтягивая раненую руку ближе.

— Я не закончил, — грубовато говорит он, — и эту руку нужно осмотреть.

Закрываю рот, пока он занимается мной, и решаю не мешать. По правде говоря, я рада помощи.

За последние несколько лет я несколько раз тайком выбиралась в библиотеку — почему-то никому никогда не приходит в голову грабить библиотеку — и раздобыла несколько книг по травничеству, чтобы освоить основы лечения, которые могут мне понадобиться. Я прекрасно понимаю, что искать лекарства в наше время бессмысленно. Места, где их когда-то можно было найти, либо давно разграблены подчистую, либо превратились в зоны боевых действий. Книг мне хватало, и я выучила достаточно, чтобы справляться, но ничто не могло заменить современную медицину.

Или, по крайней мере, то, что раньше называли современной медициной.

Я стискиваю зубы, пока он очищает и дезинфицирует рану.

— Здесь нужны швы, — вздыхает он и проводит рукой по лицу. — У меня нет ничего, чтобы обезболить.

— Просто делай. Лучше уж со швами, — морщусь я.

Глаза Бо встречаются с моими, оценивая мою реакцию. Затем он достаёт что-то похожее на маленький швейный набор, хотя игла сильно изогнута и совсем не похожа на те, которыми я чиню одежду. Он притягивает меня ближе, а другой рукой крепко удерживает на месте. В его зелёных глазах мерцают маленькие золотисто-карие крапинки. Волосы растрёпаны, а у линии роста волос из-за душной дневной жары выступили мелкие капельки пота.

Первый стежок мгновенно выбивает из моей головы все мысли о его лице, и я невольно вскрикиваю от боли. Его губы сжимаются, брови опускаются, но он продолжает.

— Бо, ты не можешь пытать её за то, что она не пошла с нами, — окликает Лаки. — Ты ведь это понимаешь, да?

Мой взгляд цепляется за Дома. Я могла бы поклясться, что он наблюдал за мной, но он так поглощён перезарядкой оружия, что, должно быть, мне показалось.

Стараюсь дышать через нос, пока Бо не отстраняется, чтобы осмотреть тугие, ровные швы. Когда он заканчивает, я резко выпускаю сдерживаемый воздух, а он быстро обматывает это место чистой повязкой. Он не уходит, словно борется с чем-то внутри себя.

— Бо… — начинаю я.

— Неужели сама мысль об этом настолько ужасна для тебя? — спрашивает он низким, требовательным голосом. Его взгляд поднимается ко мне, и в глазах горит огонь, вся прежняя мягкость исчезла. — Неужели тебе было бы так трудно отдаться мне?

У меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего. Хочу отвернуться, но его взгляд не отпускает меня.

— Я… Я просто… всё не так прос… — жар заливает мои щёки. — Я никогда…

Тогда выражение его лица меняется, в его лесных глазах появляется расчётливый блеск.

— Бо… — вздрагиваю я.

Его рука скользит с моего плеча вверх по шее в мои собранные волосы. Давление заставляет мою голову откинуться назад, и, прежде чем я успеваю среагировать, его рот накрывает мой.

Я замираю, затем размякаю в его руках. Жарко. Его губы обжигают, лаская мои, и моё дыхание прерывается. Мои губы приоткрываются на этом звуке, и он проталкивает свой язык ко мне в рот, скользкий жар ласкает мой язык. На вкус он потрясающий — лёгкий, терпкий и вкусный, — и его разоряющий поцелуй требует ответа. Неуверенно я ласкаю его язык своим в ответ, и он стонет мне в рот.

Стальная сила его руки смыкается вокруг моей талии, и он утягивает меня к себе на колени. Я не могу протестовать. Не хочу… не могу связать воедино мысль, достаточно цельную, чтобы понять, с чего бы я вообще начала, если бы попыталась. Меня захлёстывает желание, я теряю над собой контроль. Он горячий и твёрдый между моих бёдер.

Моя блузка задирается от его хватки, ненадёжно запутываясь под моей грудью, пока Бо притирается ко мне, в пародии на ту тесную хватку, которой мы делились ранее. Я смещаюсь поверх его твёрдости, содрогаясь от шока от ощущения того, как он давит на моё нутро. Между нами почти ничего нет, всего пара слоёв ткани, и мы бы…

Жидкий жар затапливает меня. Я цепляюсь за его твёрдые плечи, пока давление на мои волосы заставляет мою спину выгибаться. Прижимаюсь грудью к нему, бёдрами вниз на него, вздрагивая от трения, пока он проводит языком по моему. Его зубы цепляют мою нижнюю губу, и я ахаю, выгибаясь ещё сильнее навстречу.

Я горю. Ною. Я должна сделать хоть что-то, чтобы облегчить это ужасное, невероятное напряжение внутри меня. Потеряв разум, я снова смещаюсь, чтобы потереться о Бо, тяжело дыша прямо в его наказывающий рот.

— Ёбаный ад. Остынь, идиот. Я не собираюсь смотреть, как ты трахаешь её прямо на берегу.

Резкие слова не сразу доходят до меня, мои пальцы впиваются в его плечи. Он намного крупнее меня. Как его губы могут быть одновременно такими мягкими и такими твёрдыми?

Мысли, которые толком и не складываются в цельные, смутно плывут в моей голове. Наши рты расцепляются лишь на мгновение, и я с тихонько повизгивающим стоном провожу языком по его нижней губе.

— Бо! — рявкает голос.

— Блядь, — ругается Бо, разрывая поцелуй. Его рука высвобождается из моих волос, успокаивающе поглаживая мне спину.

Моё дыхание сбивается на короткие, рваные вдохи. Голова кружится. Мне требуется огромное усилие, чтобы поднять тяжёлые веки. Рассеянно поправляю очки на переносице. Сладкое солнышко, что, чёрт возьми, только что произошло?

Я хочу сжать ноги, чтобы унять пульсирующую, влажную боль между ними, но это лишь заставляет моё нутро снова прижаться к нему.

Взгляд Бо сталкивается с моим, опасное желание окрашивает его глаза в более тёмный изумрудный оттенок, затмевая золотистые крапинки. Я потрясённо смотрю на него в ответ, слишком ошеломлённая, чтобы краснеть, и часть меня задаётся вопросом, не будет ли невежливо разорвать на нём брюки и умолять закончить то, что он только что начал? Я никогда в жизни не чувствовала ничего подобного, и это пугает меня так же сильно, как и будоражит.

Он прижимается лбом к моему, пока мы оба пытаемся отдышаться.

— Пойдём со мной, дорогая. Тебе не место здесь, — бормочет он низким, уговаривающим голосом. — Ты сможешь уйти в любой момент. Что плохого в том, чтобы попробовать, м-м?

— Бо, — на этот раз суровый голос звучит предостерегающе.

Я пытаюсь снова взять свои мысли под контроль. Я всегда так хорошо умела думать. Как ему удалось своим языком устроить короткое замыкание в моём мозгу?

— Но это… дело ведь не только в тебе.

Это слишком. Разве нет? Как я вообще смогу делать это со всеми ними? Я не девственница, у меня уже был секс, но такая химия не возникает просто так. Обычно секс просто отстой.

Бо прижимается губами к моему лбу.

— Что плохого в том, чтобы попробовать? — повторяет он, касаясь губами моей кожи.

Я дрожу. Каково это — быть с таким мужчиной, как Бо? Смогу ли я действительно уйти, так и не узнав?

Эта мысль окончательно решает всё за меня.

Желудок скручивает от нервов, и я киваю.

По его лицу медленно расползается улыбка, и он легко целует меня в нос.

— Ты не пожалеешь, дорогая, — подняв нас обоих на ноги, он окликает остальных: — Она идёт с нами.

— Я так и знал! — ухмыляется Лаки, в его глазах вспыхивает греховный огонёк. — Иден никогда не могла устоять перед искушением².

— Ева, идиот. Твоя мама тебя что, никогда в воскресную школу не отправляла? — фыркает Бо на Лаки.

Он помогает мне с равновесием и ведёт к остальным.

— У моей мамы в студии висел перевёрнутый крест. Это считается? — отмахивается Лаки от закатившего глаза Бо. — Ладно, похоже, мы собираемся разграбить её тайный сад…

Бо легонько хлопает его по затылку, и Лаки хихикает. Потом, покосившись на Дома, осторожно делает шаг и прячется за Бо.

Выражение лица Дома напоминает грозовую тучу, тёмную и готовую вот-вот разразиться молнией.

— Надеюсь, вы понимаете, во что ввязываетесь, — он направляется на юг. — Если она не сможет держать темп, мы её бросим.

Бо игнорирует его и протягивает мне руку, а его улыбка полна обещаний. Я нерешительно принимаю её. Голова кружится, и я до сих пор ощущаю отпечаток его губ на себе, словно клеймо.

На что, божечки, я только что согласилась?

ГЛАВА 5

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 2

Не жди, пока случится очередная беда.

Сваливай раньше, чем это произойдёт.

После нескольких изнурительных часов пути в беспощадном темпе я начинаю беспокоиться. Если так пойдёт и дальше, меня действительно придётся бросить. Темнота просачивается сквозь лес, погружая всё вокруг в прохладные тени. Лаки не перестаёт насвистывать, и этот беззаботный звук начинает действовать мне на нервы.

Я совершенно вымотана. Даже перспектива кровати уже не помогает моим дрожащим ногам двигаться дальше. А может, они до сих пор дрожат из-за того поцелуя. С тех пор как мы покинули поляну, я так и не смогла посмотреть на Бо. Я никогда в жизни так себя не вела. Ни один поцелуй прежде не заставлял меня чувствовать себя подобным образом. Да что там поцелуй, даже полноценный секс никогда не вызывал у меня таких ощущений.

Наверное, всё дело в истощении. На грани срыва одни люди приходят в ярость, другие плачут, а я, похоже, начинаю дико возбуждаться. В этом определённо есть смысл. Это наука. А если добавить к этому тот факт, что я четыре года даже не разговаривала с другим человеком, неудивительно, что я так отреагировала.

Ноги подкашиваются, и я останавливаюсь, прислонившись к дереву. Мне нужно передохну̀ть, всего минутку. Веки опускаются.

— О-о-о, нет уж.

Свист прекращается. С облегчением я заставляю себя снова открыть глаза.

— Так просто ты от нас не отделаешься. Давай, осталось совсем немного. Едва ли час, — смеющиеся голубые глаза встречаются с моими.

— Я искренне не думаю, что мы одинаково понимаем выражение «совсем немного», Лаки, — плечи мои поникают.

— Ладно, тогда запрыгивай, — тихо фыркает он.

В голове тут же вспыхивает воспоминание о том, как мои ноги обхватывали Бо.

— Нет, всё нормально, — поспешно говорю я. — Я могу идти.

Не слишком ли быстро я это сказала?

Лаки смеётся, а затем поворачивается ко мне спиной.

— В отличие от Доктора Соблазнителя вон там, хочу заметить, у меня есть хоть немного приличий. Только целомудренные, католические и исключительно практичные поездки на спине, какие бы похотливые чары сирены ты ни пыталась на меня наслать, — он оглядывается через плечо, и мой приоткрытый рот тут же захлопывается. — Я, между прочим, уважаемый джентльмен. Меня сначала нужно напоить вином и накормить ужином.

Я фыркаю от смеха, а он жестом предлагает мне запрыгнуть. Хотела бы я быть достаточно сильной, чтобы отказаться — меня никто не носил на руках с самого детства, а теперь это происходит уже второй раз за один день, — но моё измученное тело не позволяет упустить такую возможность.

Положив голову Лаки на спину, я позволяю ровному ритму его шагов убаюкивать меня, не обращая внимания на то, как из-за этого подпрыгивают мои очки. От него исходит чудесное тепло, и я прижимаюсь ближе, надеясь, что он не заметит.

Когда он снова начинает насвистывать, я стону.

— Пожалуйста, только не снова. Что угодно, только не это.

— А я-то как раз сочинял шедевр специально для тебя, — его голос звучит до крайности оскорблённо.

— Уверена, ты переживёшь.

— Ладно, тогда будем играть, — цокает языком Лаки.

— Во что-то вроде «Я вижу»? — деревья, деревья и ещё больше деревьев!

— Скорее в «Двадцать вопросов». Правила такие: я задаю тебе двадцать вопросов, а ты на них отвечаешь.

Теперь, когда я больше не торможу нас, он быстро догоняет остальных. Услышав последнее замечание, Дом кривится и ускоряет шаг, уходя вперёд, чтобы нас не слышать. Бо, наоборот, отстаёт и идёт рядом с нами. Несправедливо, что они даже не выглядят уставшими. И тот факт, что совсем недавно они втроём убили больше десяти человек, похоже, тоже ничуть их не беспокоит.

— Может, пять вопросов? — вздыхаю я.

— Почему ты решила стать библиотекарем? — не колеблется он.

— Мне нравится, когда всё организовано, — отвечаю спустя мгновение. — Мне нравится порядок и логика. Я люблю учиться и помогать другим учиться. Знания — это то, благодаря чему развивается наш мир и развиваются люди. За одну жизнь невозможно пережить столько всего или увидеть мир таким количеством чужих глаз, сколько можно, читая то, что написали другие. Если что-то и способно снова склеить наш мир воедино, то это книги.

— Хм-м, — произносит он задумчиво. Потом добавляет: — Видишь ли, с книгами у меня никогда особо не складывалось. По-моему, они слишком долго добираются до сути. Всё: информация то, информация это. Музыка наполняет душу. Фильмы заставляют смеяться. А книги кажутся такими… Не знаю. Скучными.

— Что?! — восклицаю в полном неверии. Я дёргаюсь так резко, что ему приходится перехватить меня, чтобы я не соскользнула с его спины.

Не уверена, что когда-либо в жизни слышала что-то настолько оскорбительное… настолько, что даже не могу сформулировать ответ. После Последней Войны мои дни, как и у всех остальных, поначалу были посвящены выживанию. Первые удары произошли совершенно неожиданно. Межконтинентальные баллистические ракеты уничтожили десяток ключевых стратегических объектов по всей территории США, от крупных городов и военных баз до Пентагона.

День Смерти, так его назвали.

Поражало, как быстро всё произошло. Как быстро всё замерло. Международная напряжённость с каждым годом росла, отношения между крупнейшими государствами рассыпались под тяжестью бесконечных санкций, предупреждений и производства оружия… но никто всерьёз не думал, что кто-то зайдёт настолько далеко.

Все отчаянно ждали подробностей, подтверждения того, кто это начал, почему и что предпринимается в ответ. Но ничего так и не последовало. Люди, разумеется, не явились на работу, чтобы подготовить семичасовой выпуск новостей, а до общественности дошло лишь ничтожное количество экстренных радиопередач.

Мы услышали бесстрастное перечисление городов и военных баз, которые теперь лежат в руинах. Заверение, что вскоре будет приведён в действие национальный план реагирования. Объявление о введении военного положения. Указание следовать распоряжениям местных властей.

Я знаю, люди отчаянно ждали дополнительной информации. Я видела, как они замирали на месте, ожидая её. Но с самого начала мне было всё равно, кто это начал и почему они решили закончить всё именно так. Знание ничего бы не изменило.

И знание не помогло бы мне выжить.

После всей оставшейся бойни настоящую угрозу представляли не враги за океаном. А люди вокруг меня. Как только я услышала о первых ударах, я выбралась из города и спряталась глубоко в лесу. Это было единственное место, которое, как мне казалось, не станет мишенью для мародёров или обезумевших от страха людей. Единственное место, достаточно уединённое, чтобы я могла остаться незамеченной.

И поэтому к тому времени, когда День Смерти подошёл к концу, я уже была надёжно спрятана. Я оставалась в безопасности, пока больницы разносили в поисках припасов, а супермаркеты опустошали подчистую. Пока на людей нападали из-за оружия, которым они владели, или еды, которую прятали.

И я всё ещё скрывалась, когда всего через несколько дней после первой атаки пришла вторая волна. Смертоносные дроны рыскали по нашей стране — насколько я могла понять, они были запрограммированы на скопления тепловых сигнатур. Оставшиеся крупные города и военные базы были уничтожены. Телекоммуникационная инфраструктура рухнула. Электричество отключилось. Небольшие города начали падать один за другим, словно костяшки домино.

Через шесть дней экстренные радиопередачи прекратились.

Да и вообще почти ничего больше не осталось.

Я понятия не имела, когда произойдёт следующий удар и какие места, если такие вообще существовали, оставались безопасными. Я не знала, придёт ли помощь или вот-вот начнётся наземная война. Не было никакого обращения президента, которое могло бы подтвердить, что произошло в остальном мире.

Не осталось и президента, который мог бы выступить с обращением.

В конце концов это не имело значения. Наш час расплаты закончился, и погубили нас не мор, не смерть и не голод.

Это была война.

После первого года я перестала видеть дроны, прочёсывающие небо. Паника немного утихла. Я выжила, и моей ежедневной проблемой, по-своему коварной, стала скука. Скука и одиночество. Книги были моей единственной настоящей радостью. Единственным, что помогало мне не сойти с ума.

А Лаки называет их скучными!

Бо смеётся.

— Не заводись так, дорогая. Он тебя дразнит. Я видел у нашего циркача немало книг. Конечно, не столько, сколько у Джаспера, но всё же.

Тихо фыркнув, я устраиваюсь поудобнее. Наверное, в нём и правда есть что-то от бесёнка. Шутить о книгах, из всех возможных вещей.

Я хочу спросить о двух других, с которыми ещё не познакомилась, но…

— Циркач?

— Это мы задаём вопросы, не перехватывай игру, — жалуется Лаки.

— Ты правда работал в цирке? — настаиваю я, заинтригованная.

— Ты вообще не понимаешь, как играть в игры. Придётся над этим поработать. Но да, конечно. Где, по-твоему, я научился жонглировать, глотать огонь и выступать на трапеции?

Я хмуро смотрю ему в затылок. Из резинки выбиваются роскошные пряди длинных светлых волос. Я замечаю несколько тонких косичек среди всей длины и гадаю, заплетал ли он их сам.

— Он опять шутит? — спрашиваю у Бо. — Я вообще не могу понять, когда он шутит, а когда нет.

Бо бросает на меня довольный взгляд.

— Шучу? Я? Нет-нет, красавица, я всегда смертельно серьёзен. Иначе как бы я смог укрощать львов? — возмущается Лаки. — Они уважают силу, понимаешь. Дисциплину.

Я не могу сдержать смех.

Поправляя меня у себя на мускулистой спине, он продолжает:

— Между прочим, я был лучшим акробатом в нашей труппе. Это было одно из лучших и самых красивых шоу в США. А ещё я отлично танцую и довольно неплохо делаю животных из воздушных шариков.

— Не принимай близко к сердцу. На выездах он так всех нас заёбывал, что мы уже почти были готовы открыть по нему «дружественный» огонь. — фыркает Бо.

— Вы… все были в цирке?

Дом идёт впереди, я пытаюсь представить его выступающим перед толпой и не могу. Может, крутящим какие-нибудь жезлы или что-то вроде того.

Лаки начинает смеяться так сильно, что ему приходится поставить меня на землю. Озадаченная, я смотрю на Бо, а тот закатывает глаза.

— Группа быстрого реагирования, дорогая. Мы были рейнджерами.

А. Я внимательно смотрю на них обоих.

— Так гораздо логичнее, — бормочу я.

— Бо, ты можешь представить Джейка в трико? Может, мне стоит раздобыть ему одно во время следующей вылазки, — вытирает Лаки слёзы, согнувшись пополам.

— Он тебе задницу надерёт.

— Оно того стоит, — в глазах Лаки появляется восторженный блеск.

Когда он наконец успокаивается, то снова помогает мне забраться к нему на спину. Через несколько минут я расслабляюсь, прижавшись к нему, успокоенная покачивающим ритмом его шагов и его непрерывной лёгкой болтовнёй. Усталости требуется совсем немного времени, чтобы утянуть меня в сон.

ГЛАВА 6

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 230

Красивые мужчины затуманивают мозги.

А думать важно.

Отступаем!

Просыпаюсь медленно и неохотно. Я будто окружена облаками — белыми, пушистыми и тёплыми. Моргаю, давая глазам привыкнуть. Кровать. Я лежу в настоящей, самой что ни на есть настоящей кровати. Когда двигаюсь, пытаясь найти очки, простыни шелковисто скользят по коже.

По моей голой коже.

Замираю, а затем резко отбрасываю одеяло. На мне всё ещё длинная блузка на пуговицах, но грязных брюк нет. Щёки вспыхивают.

Проклятье. Кто из них меня раздел?

Пошарив рукой, нахожу очки на прикроватной тумбочке и надеваю их. Комната большая, на удивление большая. Меня это нервирует. Большая комната означает большой дом, а большой дом — во всяком случае, такой, которым явно постоянно пользуются, — всегда становится мишенью.

Но сквозь сонный туман в голове я вспоминаю, как они говорили, что их дом скрыт от дронов. Как им это удалось? От этого воспоминания тревога немного отступает.

В комнате всё из тёмного дерева и выдержано в глубоких, роскошных оттенках. В дальнем углу стоят книжный шкаф и письменный стол, а чуть ниже, у потрескивающего камина, великолепно устроена небольшая зона отдыха.

Боже. Здесь потрясающе.

После нескольких лет жизни в пещере эта роскошь кажется почти непристойной.

Плотные тёмно-синие шторы тянутся от потолка до пола и наполовину раздвинуты на больших окнах. Яркий свет говорит о том, что уже давно перевалило за полдень. Должно быть, я проспала почти сутки.

Слева от меня есть дверь, и, на мгновение закрыв глаза в короткой, полной надежды молитве, я выскальзываю из кровати и направляюсь к ней. Я стону от восторга, увидев роскошную ванную комнату с подогреваемым полом, душем, в котором поместился бы небольшой слон, и отдельно стоящей фарфоровой ванной, которая так и просит в неё погрузиться.

Справив нужду — туалет работает, — я мою руки, хотя по привычке не поднимаю головы. Зеркало большое и словно требует моего внимания, но я даже не хочу знать, как выгляжу. Пока нет. Прошло много времени с тех пор, как я видела себя чем-то бо̀льшим, чем размытое отражение в озере, и я хочу сначала привести себя в порядок, прежде чем знакомиться с собой заново. Слишком долго я жила в тяжёлых условиях, почти без еды. Красавицей я никогда не была, но всё равно боюсь увидеть, какой урон нанесла мне такая жизнь.

Я замечаю большую мужскую рубашку на пуговицах, висящую на вешалке рядом с раковиной, и морщусь. Носить их одежду кажется странным, но это всё же лучше моего собственного грязного, испачканного кровью наряда. С тоской посмотрев на ванну, оставляю очки возле раковины и, прихрамывая, иду к душу. Я не знаю, сколько именно проспала, но хочу выйти из ванной и одеться до того, как они придут меня искать.

Быстро раздеваюсь и включаю душ, расплываясь в улыбке, когда из него с силой обрушивается вода. Поскольку заменить повязки мне нечем, я оставляю их на месте. Надеюсь, позже Бо поможет их поменять.

Войдя в клубящийся пар, я ахаю, когда обжигающе горячая вода касается кожи, а затем смеюсь — звук выходит хриплым и непривычным. Мне требуется несколько минут, чтобы достаточно успокоить восторг и осмотреть всё, что здесь есть. Ароматные шампунь и кондиционер, роскошные гели для тела, совершенно новая бритва, средства для отшелушивания… Я довольно вздыхаю.

Знакомый голод, грызущий меня изнутри, наконец вынуждает покинуть это горячее блаженство. Интересно, есть ли у них ещё сыр? А может, даже какая-нибудь другая еда. Настоящая еда. Ни один из мужчин точно не выглядел измождённым. Все трое были крепкими, сильными и явно здоровыми. Чтобы поддерживать такую мышечную массу, требуется немало еды. Я жила на фруктах и овощах, которые удавалось выращивать в своём огороде, и на редкой рыбе или кролике, которых получалось поймать. Со временем у меня выходило всё лучше, но мяса всё равно почти не было.

Вытерев волосы полотенцем, я натягиваю белую шёлковую рубашку. На мне она длинная, но всё равно едва доходит до середины бедра. Чистого бюстгальтера или нижнего белья нигде нет, но я не собираюсь снова надевать грязное бельё после того, как наконец-то помылась. Наверное, его вообще лучше сжечь. Я нервно прикусываю губу, чувствуя себя слишком открытой.

Прекрасно.

Впрочем, вряд ли это их вина, — нервно убеждаю я себя. Они ведь не ждали гостей.

Беру очки с раковины и, немного поколебавшись, стираю запотевшую дымку с зеркала.

Длинные тёмно-каштановые мокрые волосы спутанными прядями обрамляют лицо, настолько бледное, что оно кажется почти прозрачным. Влажные кончики делают непристойные вещи с моей белой рубашкой, поэтому я быстро скручиваю волосы в небрежный пучок и закрепляю последней резинкой, досадуя, что здесь нет ни щётки, ни расчёски, чтобы укротить эту копну.

Скулы и линия челюсти резко выступают, и я морщусь. За последние несколько лет я сильно похудела — слишком сильно, чтобы это можно было назвать здоровым. Мой и без того довольно широкий рот теперь кажется мне просто нелепым. Я вздыхаю. Я всегда гордилась тем, что хотя бы выгляжу аккуратно и опрятно, но теперь из-за волос и одежды не могу добиться даже этого.

Не то чтобы это имело значение, верно? — язвит внутренний голос. Ты здесь, и у тебя есть нужные части тела — галочка поставлена.

От этой мысли скручивает желудок.

Зато теперь я больше не рыхлая и не в плохой форме. Я уже вижу эту рекламную кампанию. «Худейте с помощью голода: Апокалиптическая диета».

Бросив последний раздражённый взгляд на своё отражение, я решительно возвращаюсь в спальню и тут же врезаюсь в высокую тёплую стену из мужчины. Сильные руки удерживают меня на ногах, и, хотя я его не узнаю̀, его запах — книги, чернила и пергамент — мгновенно меня успокаивает.

— Осторожно.

Голос тихий и сдержанный. Я пытаюсь отступить, но его хватка, хоть и мягкая, не оставляет мне такой возможности.

Через мгновение он негромко произносит:

— Посмотри на меня. Хочу увидеть твоё лицо.

Вздрогнув, я поднимаю взгляд. В мерцающем свете камина различаю капризно изогнутый рот с почти женственно мягкими очертаниями. Второе, что я понимаю: этот мужчина поразительно, совершенно красив. В его угловатых чертах есть скрытая мужская сила, резко контрастирующая с густыми ресницами и мягкостью губ.

Его глаза скрыты глубокими тенями и смотрят на меня с напряжённым, проницательным вниманием. От их уголков расходятся тонкие морщинки. Он старше остальных троих, возможно, немного за сорок, и эта спокойная зрелость одновременно тревожит и успокаивает.

С этим мужчиной определённо не стоит шутить, но его тихая властность кажется мне ещё более значимой и интересной именно потому, что от него не исходит грубая физическая сила. Всё дело в его очевидной уверенности в себе. В том, как от него одновременно веет необъяснимой угрозой и безопасностью.

Чего я не могу объяснить, так это почему от этого по мне медленно разливается тяжёлое тепло.

Его глаза блестят в свете огня, когда он оглядывает влажную, прилипшую к телу рубашку, задерживая взгляд на моей груди. На нём элегантные брюки и похожая шёлковая рубашка на пуговицах, и я задаюсь вопросом, не ему ли принадлежит та, что сейчас на мне? Внезапно мысль о том, что я ношу чужую одежду, больше не кажется странной. Мне это нравится.

Очень нравится.

После долгой паузы он кивает, словно что-то для себя решив. Его ладонь скользит от моего плеча к подбородку, и большим пальцем он проводит по моим губам, очерчивая резкую впадинку над верхней. От этого движения меня пробирает дрожь, и я резко отдёргиваю голову, внезапно чувствуя себя уязвимой и слишком разгорячённой. Он позволяет мне отступить, хотя в его взгляде при этом мелькает что-то хищное. На губах появляется едва заметная улыбка, словно я сделала что-то любопытное. Она совсем не похожа ни на восторженную ухмылку Лаки, ни на тёплую, медленную улыбку Бо. Эта улыбка сдержанная. Едко довольная.

Неуютно разгорячённая и не понимая, что означает этот взгляд, я отворачиваюсь.

— Я Джаспер Дуглас. Рад познакомиться, Иден, — произносит он мягким, утончённым голосом. — Пожалуйста, пойдём со мной. В игровой комнате уже приготовлены напитки, и, насколько я понимаю, с Джейкобом ты ещё не знакома. С удовольствием его представлю.

Желудок дёргается. Именно то, что мне нужно, — ещё больше мужчин.

Джаспер ведёт меня по дому, целиком построенному из богатого тёмного дерева и камня и залитому тёплым золотистым светом. Я бы назвала его бревенчатым домиком, если бы он не был таким огромным. Здесь всё буквально сочится роскошью: артефакты, ковры и картины выглядят настолько очевидно дорогими, что хозяин с тем же успехом мог бы просто обклеить стены деньгами и на этом закончить. Интересно, азиатские мотивы — это заслуга Джаспера? Что-то в них меня притягивает. В оформлении чувствуется столько заботы и тепла, что они смягчают эту непристойную роскошь.

Джаспер выводит меня на внутренний балкон в конце коридора, откуда открывается вид на просторный нижний этаж. С высокого потолка через самый центр дома свисают сияющие светильники. Величественная парадная лестница двумя симметричными пролётами изгибается вниз к первому этажу.

Спускаясь по левому пролёту, я останавливаюсь возле изысканной картины. На ней изображены три силуэта под ярко цветущей сакурой, а в углу выведены искусные каллиграфические символы, которые, кажется, написаны хангылем³. Меня завораживает то, как женский силуэт тянется к маленькому мальчику, который играет чуть дальше, чем она может достать. И то, как мужчина запустил руку в её волосы, наблюдая за ними обоими. В этих силуэтах есть что-то настолько тёплое и уютное, что у меня начинает щемить в груди.

— Здесь написано: «Семья всегда рядом». Ну, примерно так, — Джаспер становится позади меня, и его дыхание шевелит мелкие волоски у меня на затылке.

К боли в груди примешивается лёгкий холодок, и я отворачиваюсь от картины.

— Красивая мысль, — говорю с натянутой лёгкостью.

— Моя мать была сентиментальной женщиной.

В его голосе столько нежности, что я поднимаю на него взгляд — и, возможно, это ошибка. Джаспер буквально впитывает меня глазами, поглощает своим взглядом, пока у меня не начинает кружиться голова и я словно не оказываюсь внутри него, невесомая. Не уверена, что здесь, в пространстве его глаз, вообще есть воздух. А если есть, то сейчас я точно не могу его найти.

— Семья — это те, кого ты сама выбираешь своей семьёй, Иден, — его лицо смягчается.

Мои губы приоткрываются, в горле встаёт небольшой ком. Он будто запер меня внутри себя и всего за несколько мгновений разобрал по ниточке. Не знаю, как ему удалось так быстро меня разгадать, но уверена, что удалось. Уверена, что он только что выпил все мои секреты. Все мои страхи. И смысл, скрытый в его словах, почти пугает меня.

Семья. И правда красивая мысль.

Я осторожно выскальзываю из-под его взгляда и делаю шаг вниз по лестнице, жадно втягивая необходимый мне воздух и проводя ладонью по вставшим дыбом волоскам на руках. Он позволяет мне уйти, но его проницательный, любопытный интерес следует за мной.

В поисках хоть какого-нибудь отвлечения я перевожу взгляд на широкие прозрачные окна, занимающие всю переднюю стену гостиной и словно приглашающие меня выйти на солнечный свет. Большая одинокая яблоня протягивает к дому тяжёлые от плодов ветви.

— Как это вообще может быть скрыто от дронов? — спрашиваю я, меняя тему, когда мы проходим мимо окон.

Джаспер позволяет мне перевести разговор, направляя меня твёрдой ладонью, лежащей на спине поверх рубашки чуть ниже, чем прилично. От этого собственнического прикосновения, такого тёплого даже сквозь тонкую ткань, меня пробирает дрожь.

— Дом встроен в склон утёса, который нависает над нашей долиной. С трёх сторон его защищает гора, а четвёртая скрыта лесом. Сверху его невозможно увидеть ни под каким углом, а с земли ты найдёшь его, только если точно знаешь, куда идти, или если тебе невероятно повезёт.

— А тепловые сигнатуры? — хмурюсь я, позволяя новой загадке вытеснить мою неловкость.

Он один раз качает головой.

— Мы слишком глубоко внутри скалы. Но даже если бы это было не так, мы не видели никаких признаков дронов с первого года после первоначальной атаки. Кто бы их ни отправлял, теперь он либо больше не способен это делать, либо отказался от попыток.

— Вы не знаете, кто их отправил? — спрашиваю я. — Я думала, возможно, раз вы служили в армии…

— Когда всё произошло, мужчины были в отпуске. Я незадолго до этого вышел в отставку. После первых ударов их вызвали обратно на базу, но к тому времени, когда мы добрались туда, было уже слишком поздно. Нашей базы больше не существовало, как и ещё дюжины других, — Джаспер слегка пожимает одним плечом, а его мягкие губы сжимаются в жёсткую, мрачную линию. — В конце концов наша команда разыскала один из их спутниковых телефонов, но к тому времени, когда нам удалось связаться с нашими посольствами за рубежом, никто не ответил. Поскольку, насколько нам известно, сухопутного вторжения здесь не было, как не было и никакой помощи от наших союзников, нам остаётся лишь строить предположения о положении в других странах. Несомненно, разрушения были колоссальными. Увязли ли они в Последней Войне или были уничтожены так же основательно, как и мы, — молчание говорит само за себя. Не думаю, что у них дела обстоят лучше наших.

От этого подтверждения у меня всё внутри обрывается. Именно это я и предполагала, именно этого боялась. По сути, ничего не меняется, но всё равно больно слышать, насколько безвозвратно разорван наш мир.

Я глубоко вдыхаю.

Он останавливается. Мягко взяв меня за руку, заставляет остановиться вместе с ним.

— Прости, Иден. Такие новости не стоило сообщать настолько буднично.

Я не могу удержаться и немного прижимаюсь к нему. Совсем чуть-чуть. Он позволяет мне, но роскошное соприкосновение шёлка с шёлком, когда моё тело касается его, оказывается вовсе не таким успокаивающим, как я ожидала. Джаспер слишком тёплый. Слишком твёрдый. И слишком сильно пахнет книгами, которые помогали моему воображению оставаться живым и бодрствующим все эти последние четыре одиноких года.

— Нет, всё в порядке, — голос звучит слишком уж с придыханием. — Просто… оказалось неожиданно тяжело это услышать, но я ведь и не ждала, что спустя столько времени вдруг придёт помощь. Я всё-таки не настолько наивна, — качаю головой. — Я в порядке. Прости.

— Хм, — он обхватывает мой подбородок длинными, изящными пальцами, но я не могу снова попасться в ловушку этих глаз. Пытаюсь отвернуть лицо, но вместо этого лишь прижимаюсь щекой к его ладони.

— А разве помощь не пришла? — тихо спрашивает он, медленно выдыхая.

Джаспер проводит большим пальцем по линии моих губ. Мои глаза на мгновение закрываются, когда дрожь пробегает по коже головы и вниз по позвоночнику, и мне приходится заставить себя снова их открыть. Я краснею от того, насколько пристально он меня разглядывает. Не думаю, что когда-либо встречала человека, способного сосредоточиться на ком-то настолько безраздельно. Словно весь остальной мир просто исчез, а мы остались вдвоём в каком-то туманном, сонном пространстве.

— Я… — прочищаю горло, когда его большой палец на мгновение касается внутренней стороны моих губ, а затем он убирает руку. Мне едва удаётся сохранить ровное дыхание. — Полагаю, что пришла.

Его красивые губы изгибаются в мягкой полумесячной улыбке, а затем он снова ведёт меня дальше по коридору. Я вспоминаю, что вокруг нас, вообще-то, существует целый мир. И ещё четверо мужчин, которые меня ждут. Четверо мужчин, рассчитывающих заключить со мной нелепый сексуальный договор, который с каждой минутой, проведённой рядом с Джаспером, кажется мне всё менее и менее нелепым.

Он ведёт меня за угол, глубже в дом. Просторный коридор освещён розоватым светом. Джаспер терпеливо подстраивается под мои медленные шаги и молчит, пока воздух между нами не становится плотным, тяжёлым и наэлектризованным.

Мне приходится сдерживаться, чтобы не начать перебирать пальцами, всё тело покалывает и пульсирует от… нервов? Наверняка это просто нервы.

— У вас прекрасный дом, — выпаливаю я.

Изгиб его губ становится заметнее, но он ничего не отвечает.

Обычно я не из тех, кому обязательно нужно заполнять тишину, но мой пульс дёрганый. Газированный. И из меня из-за этого буквально пузырями вырываются слова.

— И давно вы здесь живёте? — просто замолчи, Иден. Пожалуйста, ради всего святого.

Джаспер приподнимает бровь и какое-то время позволяет мне вариться в собственном смущении, чтоб его.

— Да, давно, — наконец отвечает он, а затем добавляет: — Раньше это был дом моей семьи, а позже моё личное убежище, ещё до того, как мир исчез. Моя мать была родом из Каннам-гу⁴, в Сеуле. Она влюбилась в американского бизнесмена, моего отца, хотя всегда настаивала, что сначала влюбилась в здешние пейзажи. Они построили Бристлбрук, и долгие годы он был их убежищем, прежде чем они вышли на пенсию и переехали в Сеул.

Мы останавливаемся перед тяжёлой дверью.

— Они оставили этот дом мне, и как раз перед тем, как всё рухнуло, я собирался окончательно сюда переехать после выхода в отставку. Когда стало ясно, что там, где мы находились, уже ничем не можем помочь, я предложил рейнджерам присоединиться ко мне.

Я сжимаю губы. В его голосе слышится горькая нотка. Мне хочется прикоснуться к нему, хоть немного утешить, но боюсь, что, если сделаю это, снова начну куда-то уплывать.

Сейчас мне нужно твёрдо стоять на земле.

— Ты слишком молод, чтобы быть на пенсии, — говорю я вместо того, чтобы расспрашивать дальше.

— Это было глупо с моей стороны, но существовало кое-что, от чего, как мне казалось, я смогу убежать. В итоге оно просто последовало за мной сюда, — улыбка на его губах становится холодной, насмешливой по отношению к самому себе, но затем он кривится. — Довольно об этом.

Складка между моими бровями становится глубже, и я растерянно открываю рот, но Джаспер не даёт мне ничего сказать и распахивает дверь.

— Добро пожаловать в Бристлбрук, Иден.

Тихие разговоры в комнате стихают, когда дверь открывается, и мне требуется мгновение, чтобы набраться смелости и войти. Комнату устилают тёмные половицы, а в центре лежит мягкий ковёр. Стены и потолок большого помещения, похожего на пещеру, образованы естественной серой породой утёса, и это напоминает мне о моём прежнем доме.

Золотистый свет заливает длинные кожаные диваны, расположенные вдоль трёх стен. Четвёртую занимает огромный телевизор от пола до потолка с игровыми приставками и контроллёрами. На противоположной стороне комнаты, на приподнятой платформе за одним из диванов, устроен хорошо укомплектованный бар. Настоящая мужская берлога, пусть и весьма стильная.

Лаки развалился слишком близко к огромному телевизору, рядом с ним стоит открытая бутылка виски, а в руке зажат игровой контроллёр. Когда я вхожу, он подмигивает мне, затем его взгляд скользит по моей шёлковой рубашке, и щёки его слегка краснеют. Он смотрит на Джаспера, но игра быстро снова перетягивает его внимание.

Дом и Бо сидят, подавшись вперёд на диванах, склонив головы друг к другу, словно их застали посреди разговора. На коленях у Дома лежит раскрытая и забытая недочитанная книга. Когда я вхожу, оба поднимают головы. Что-то вспыхивает в глазах Дома, когда он замечает мою короткую влажную рубашку.

Мужчину у бара я не узнаю̀, но это, должно быть, тот самый загадочный Джейкоб. У меня на глазах он открывает бутылку о пряжку ремня своих джинсов, позволяя крышке упасть на пол, и делает глоток.

Я поджимаю губы. Надеюсь, он собирается её поднять.

Мужчина высокий, примерно одного роста с Бо, но более коренастый. Черты его лица грубые — он скорее сурово привлекательный, чем классически красивый. Обе его мощные мускулистые руки покрыты сложными татуировками от плеч до запястий, а некогда белая футболка натянута на груди и испачкана какой-то чёрной краской. Хотя на художника он совсем не похож. Несмотря на неподвижность, в его глазах таится какое-то опасное смятение, от которого мне становится не по себе… даже когда я задаюсь вопросом, каково было бы его поцеловать.

И, возможно, не только поцеловать.

Эта мысль заставляет меня резко остановиться. Да что со мной вообще творится? С каких это пор я думаю о… ну, о чём-то большем, чем поцелуи?

Словно Бо высек искру у реки, Джаспер раздул пламя, а теперь Джейкоб, Лаки и Дом просто сидят вокруг, как сексуальные поленья для костра.

Это нужно прекратить, прямо сейчас, — иначе я в конце концов выставлю себя полной дурой.

Я вздрагиваю и снова смотрю на игру Лаки, которая сейчас кажется самым безопасным вариантом. Со стороны пугающего художника доносится насмешливое фырканье.

— Мышка? — презрительно бросает он. Его голос грубый, словно гравий и обветренная кожа. — Да без разницы. Сойдёт.

Я вздрагиваю, а Джаспер тихо ругается у меня за спиной. Резко оборачиваюсь и вижу, как Джейкоб направляется ко мне. Я едва успеваю заметить мрачное намерение в его тёмно-синих глазах, прежде чем он хватает меня за подбородок и грубо целует. Я издаю удивлённый звук, а он удерживает меня за затылок, почти причиняя боль, и второй рукой резко притягивает к себе.

Вздрагиваю вновь, ошеломлённая его напором. С тихим всхлипом поднимаю руки к его груди, не понимая, хочу ли оттолкнуть его или притянуть ближе. Никто ещё не обращался со мной так грубо.

И тут его резко оттаскивают, а чья-то рука хватает меня за локоть, помогая удержаться на ногах.

Я судорожно втягиваю воздух, тяжело и неровно дыша, щёки пылают, пока пытаюсь осмыслить происходящее передо мной. Джаспер, стоявший ближе всех, оттащил Джейкоба от меня, а Бо помогает ему удерживать теперь уже матерящегося мужчину. Лаки бросил игру и встал между ними и мной, а Дом… Дом держит меня за локоть. Я смотрю на него широко раскрытыми глазами, а он отвечает строгим, изучающим взглядом.

— Какого хрена это было? — резко спрашивает Бо.

Джейкоб ухмыляется ему, тяжело дыша и без особого рвения пытаясь стряхнуть с себя обоих мужчин.

— Она ведь для этого сюда и пришла, разве нет?

Мои щёки горят. Была ли я растеряна до этого? Я определённо оттолкнула бы его.

В конце концов.

Не успев подумать, что делаю, я подхожу к троице и со всей силы бью Джейкоба ладонью по лицу. Его щека почти не двигается, зато мою ладонь обжигает болью от удара. Я сгибаю пальцы, прижимая их к ладони, чтобы унять внезапную боль.

Все замирают. Коренастый мужчина смотрит на меня с нарастающим неверием.

Меня тут же начинает грызть чувство вины. Даже не грызть — пронзать. Женщине так же недопустимо бить мужчину, как и наоборот, но воспоминания о мужчинах в лесу до сих пор слишком свежи, чтобы его грубость не вызвала во мне холодный страх, пусть этот страх и накрыл меня лишь сейчас. И всё-таки первым схватил меня он.

— На что бы я ни согласилась, ты не имеешь права так со мной обращаться, если я не дала тебе разрешения!

Мой голос звучит лишь вполовину так строго, как мне хотелось бы, а тело всё ещё бурлит от… Я поджимаю губы. Даже если он меня привлекает, это не значит, что он может вот так меня лапать. Я этого мужчину не знаю.

— Ты будешь… Будешь обращаться со мной как с леди! — добавляю, стараясь сохранить возмущение в голосе и жалея, что звучу как Скарлетт О’Хара⁵, готовая вот-вот лишиться чувств.

У меня снова всё падает внутри, когда я замечаю, как на его щеке наливается сердитое красное пятно. Я никогда прежде никого не била. Даже испугавшись, я должна быть выше этого. И уж точно умнее. Из-за чувства вины мне всё труднее сохранять злость.

Я уже собираюсь извиниться, когда его взгляд нагло скользит по мне, задерживаясь на груди. Мне даже не нужно опускать глаза, чтобы понять, что соски затвердели под тонким шёлком.

Предатели.

Желание извиниться тут же исчезает, и я вскидываю подбородок.

— Леди, значит? — Джейкоб встречается со мной взглядом и презрительно кривится.

От презрения на его лице я невольно съёживаюсь, хотя в опущенных уголках его рта мелькает что-то едва заметное и горькое, заставляющее меня задуматься. С чего бы ему расстраиваться?

Но затем он проводит ладонью по покрасневшей щетинистой щеке, и это выражение исчезает.

— У тебя определённо есть типаж, ха? И чтобы всё было зафиксировано: лицемерная сука — точно не мой, — смотрит он на Дома.

Брови Бо опускаются в угрожающем выражении, которым мог бы гордиться сам Дом, но Джейкоб вырывает руку из его хватки и направляется к двери. Прежде чем уйти, он оборачивается.

— Если она остаётся, то будет выполнять свою часть для всех нас. Или пусть уёбывает.

Дверь за ним с грохотом захлопывается.

ГЛАВА 7

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 238

Ты на самом деле не упадёшь в обморок от смущения.

Это не лучший защитный механизм.

Я дрожу, глядя себе под ноги. Их взгляды обжигают меня, и я сглатываю, стараясь не дать панике разрастись. Я не могу и не буду заниматься сексом с этим мужчиной. Моё внимание привлекает тёмное пятно на новой рубашке, и я присматриваюсь. Не краска, — понимаю я. Мазут. Его футболка была испачкана машинной смазкой.

Чья-то рука берёт мою, мягко переплетая наши пальцы. Лаки притягивает меня к себе в непринуждённые объятия. Макушкой я едва достаю ему до плеча. Он кладёт подбородок мне на голову, и в его груди рокочет нервный смешок.

— Знаешь, всё прошло лучше, чем я ожидал.

И напряжение в комнате тут же спадает.

— Хочешь выпить, Иден? — спрашивает Джаспер с кривой усмешкой.

Дом снова садится на другом конце комнаты и раскрывает книгу, каким-то образом умудряясь проделать всё это, ни разу не посмотрев в мою сторону, словно только что не поддерживал меня за локоть.

Бо плюхается на диван рядом с тем местом, где стоим мы с Лаки.

— Лучше, чем ты ожидал? А чего ты вообще ждал? — недоверчиво спрашивает он. — Ещё виски, Джаз? И двойной.

— А мне двойной «Обезьяний микс»! Сделай два! — кричит Лаки Джасперу.

Свет падает на Джаспера, когда тот смотрит на нас сверху с приподнятой площадки у бара, превращая его тёмные волосы в подобие нимба, а изящные черты лица — в нечто порочное.

К моему удивлению, под этим взглядом Лаки полностью замирает — впервые с момента нашего знакомства, я в этом уверена. Я поворачиваюсь, чтобы рассмотреть его выражение, но он моргает, а затем расплывается передо мной в улыбке, словно секунду назад не натянулся как тетива.

Уже более непринуждённо улыбаясь, Лаки отмахивается от вопроса Бо и обращается ко мне:

— Да ладно, Джейки нормальный, он просто нервничает рядом с красивыми девушками. Поверь, он боится тебя сильнее, чем ты его. В глубине души он настоящий лапочка.

— Он её лапал, — спокойно вмешивается Джаспер. — Это непростительно.

Лаки втягивает нижнюю губу, обдумывая это.

— В очень, очень большой глубине.

Джаспер бросает на него неодобрительный взгляд, но мне кажется, я замечаю намёк на юмор в слишком уж старательно сжатых губах. Он с педантичной точностью наливает виски и себе бокал красного вина.

— Я не знаю, как готовить твой дурацкий напиток, Люсьен. Сделай его сам.

Лаки фыркает и отпускает меня.

— Вот увидишь, всю важную работу здесь выполняю я, — это всё-таки вызывает у меня улыбку, и Лаки присоединяется к Джасперу у бара. — И он всё равно собирался её лапать, он же животное. Это всё первобытные инстинкты — феромоны, понимаешь.

— А он бы…? — переминаюсь я с ноги на ногу.

— Нет, — говорит Доминик, наконец поднимая взгляд от книги. — Джейкоб может быть грубым, но он не причинит женщине вреда без пиздец какой веской причины. Иначе мы бы не держали его рядом. Он бы вообще тебя не тронул, если бы мы заранее не сказали ему, что ты на всё это согласилась. Но он действительно грубый. Ему так нравится. Он такой и есть, — Дом морщится. — Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что это была проверка.

— Полагаю, проверку я провалила? — скрещиваю руки на груди, с облегчением понимая, что так прикрываю её. Шёлковая рубашка на самом деле почти ничего не скрывает.

— Он сделал тебе больно? — смотрит он на меня без всякого выражения.

Когда я молчу, Дом пожимает плечами и снова возвращается к книге.

— Тогда это не слишком отличается от того, что Бо сделал у озера, разве нет?

Бо хмурится на друга, а моя спина напрягается.

— Это вообще даже рядом не стояло, — бормочу я.

Когда Доминик снова поднимает взгляд, я стараюсь не ёрзать. Он напоминает мне средневекового короля. В нём есть что-то настолько суровое, настолько исполненное грубой силы, что каждый раз, когда вся тяжесть его внимания обрушивается на меня, мне хочется опуститься на колени и просить пощады. Его присутствие ощущается почти физически.

Он изучает моё лицо. Я знаю, что Бо тоже смотрит на меня, но не могу заставить себя встретиться с ним взглядом. Я достаточно долго прожила в дикой природе, чтобы знать: нужно следить за самым крупным хищником в комнате, особенно когда кажется, будто он вот-вот набросится.

Доминик задумчиво поджимает губы и с пугающей окончательностью захлопывает книгу.

— Тебе понравилось, как Бо к тебе прикасался?

Его золотистый взгляд ловит мой и не отпускает. Меня охватывает жгучее смущение.

— Ответь мне, маленькая библиотекарша. Это только начало допроса.

Допроса. Ну да. Я уже представляю его на троне, отдающего распоряжения. Требующего наручники, цепи и орудия наказания. Наблюдающего из-под тяжёлых век за тем, как его инквизитор допрашивает меня ради короля. Как они вдвоём доводят меня до предела, пока я не выкрикиваю все свои тайны. Не раскрываю всю себя и… и…

Дыхание становится частым и поверхностным. Я пытаюсь это скрыть, но знаю, что он замечает.

Со стороны бара доносится тихий смех Лаки. Джаспер спускается к нам, протягивает по стакану виски Бо и Доминику, а затем садится рядом с королём.

Из Джаспера получился бы отличный инквизитор, — думаю я прежде, чем успеваю остановить эту нелепую фантазию.

Доминик всё ещё ждёт ответа, но смущение заставляет меня огрызнуться:

— Я ведь здесь, разве нет?

Загорелая золотистая рука цепляется за край моей шёлковой рубашки и тянет. После секундного колебания я позволяю Бо усадить меня. В последний момент он притягивает меня к себе на колени вместо места рядом, и я бросаю на него возмущённый взгляд. Он лениво улыбается и снова берёт напиток с приставного столика. Другая его рука остаётся на краю рубашки. Я очень, очень остро осознаю, что под ней на мне ничего нет.

Лаки спускается от бара с двумя большими ярко-оранжевыми коктейлями в руках.

— Да ладно тебе, Дом, ты же сам видел. Она там на берегу практически на него набросилась, — он протягивает мне один из пенистых напитков. Когда я медлю, с сомнением разглядывая вызывающий цвет, он говорит: — Лучше возьми, милая. Босс захочет обсудить всё как следует, а мне кажется, тебе пригодится старое доброе жидкое мужество. Двойной «Обезьяний микс» мигом тебя подбодрит.

Я быстро смотрю на Дома и беру напиток. Лаки снова устраивается перед игрой, лишь наполовину повернувшись в нашу сторону. Его собственный стакан опасно балансирует на высокой подставке рядом. Длинные светлые волосы выбились и спускаются по спине, и я никак не могу решить, выглядит ли он нелепо или совершенно естественно.

После нескольких секунд натянутой тишины Лаки смеётся и тише добавляет:

— Он с тобой всё разберёт. От первого пункта до последнего…

Бо швыряет в него подушку.

Ища хоть какое-нибудь отвлечение, я отпиваю коктейль и тут же морщу нос. Он приторно-сладкий, почти как сироп, и очевидно убийственно крепкий. К тому же желудок у меня пустой, но я не хочу выглядеть так, будто жалуюсь. Просто буду пить понемногу.

— Со сколькими мужчинами ты спала? — прямо спрашивает Доминик, заставляя меня оторваться от холодного стакана.

— Это действительно необходимо? — спрашиваю в ответ, чопорно поджав губы.

К моему удивлению, отвечает Джаспер, сидящий рядом с Домом. Вокруг его потрясающе красивого лица ни один волосок не выбился из причёски.

— Нам нужно понимать, с кем мы имеем дело и какой у тебя опыт. Мы не станем обращаться с девственницей так же, как с человеком, который годами знаком с подобными отношениями.

— Подобными отношениями? — непонимающе склоняю голову набок.

Бо тянется к резинке в моих всё ещё влажных волосах.

— Кинки, дорогая. Человек, у которого есть опыт в БДСМ.

Я пытаюсь высвободить волосы из его хватки, но она лишь крепнет. Его губы изгибаются в довольной улыбке, и я вздыхаю, решая, что лучше не бороться. Стоит мне расслабиться, как он продолжает вытаскивать резинку из волос, пока пряди не рассыпаются по моей спине. Смотреть на Бо сейчас кажется самым безопасным вариантом, раз уж я устроилась у него на коленях, по крайней мере пока Лаки лишь вполуха следит за происходящим. Или делает вид, что следит.

— Так вы все… эм… увлекаетесь подобным…? — облизываю я губы.

Его рука скользит вниз по моей спине, затем по бедру, после чего Бо снова принимается медленно водить пальцами по внутренней стороне моего бедра, вызывая дрожь.

— Мм-хмм. В той или иной степени и по-разному. Когда начались первые удары, мы все находились в закрытом кинк-клубе неподалёку от базы. Некоторые из нас ходили туда выпустить пар, когда получали увольнительную. Мы рванули обратно на базу, но к нашему приезду её уже разнесло в клочья. Мы какое-то время оставались там, пытаясь понять, можем ли хоть чем-нибудь помочь, но вокруг царил хаос. Мы не смогли найти остальных из нашего взвода. Вернее… почти ничего от них не осталось.

Пока он говорит, его лицо становится всё мрачнее. Мне кажется, я почти вижу воспоминания, выжженные в его глазах. Не задумываясь, поднимаю руку и провожу пальцами по его щеке, желая, чтобы боль можно было стереть так же легко.

Бо на мгновение прижимается к моей ладони и хрипло продолжает:

— Джаспер предположил, что его убежище может оказаться безопасным. Он был нашим психологом и другом до того, как вышел в отставку. Мы с Домиником несколько раз бывали здесь раньше и согласились, что это наш лучший вариант.

— Ты знаешь, что мне не нравится это слово, Бо, — говорит Джаспер, и в его голосе остро звучит неодобрение. Он слегка опускает подбородок, отчего черты его лица кажутся ещё резче, а во впадинах сгущаются тени.

— Ага, мы вообще не друзья, — изображает Лаки потрясённый вздох.

— Не испытывай моё терпение, Люсьен, — теперь в Джаспере нет ничего тёплого и книжного. — Я не нахожу уничижительные выражения забавными.

Лаки отрывается от игры и смотрит на Джаспера, а когда замечает выражение его лица, щёки его тут же заливает краска.

— Наш психолог, — исправляется Бо, виновато склонив голову.

— Прости, Джаспер, — бормочет Лаки.

Я благодарна за эту короткую передышку, потому что мыслями до сих пор застряла на словах «кинк-клуб» и «БДСМ». Уткнувшись лицом в стакан, я делаю большой глоток, пытаясь собраться. Ладно. Я не просто соглашаюсь на безумный сексуальный договор с пятью незнакомцами, так они ещё и пятеро незнакомцев, увлекающихся такими кинками, которые мне даже трудно представить из-за полного отсутствия опыта.

Ну да.

Вообще никаких проблем.

То есть, конечно, я иногда заглядывала в более пикантные разделы любовных романов, но воспоминания о тех нескольких страницах, которые мне всё-таки удавалось заставить себя прочитать, сейчас совершенно не помогают мне чувствовать себя спокойнее. Да чтоб всё провалилось!

Доминик прочищает горло, и его раздражение куда менее сдержанное, чем у Джаспера.

— Если вы закончили отклоняться от темы, она так и не ответила на вопрос.

Я хмурюсь.

— Ты девственница? — требует он.

— Один, — бормочу я, понимая, что от его расспросов мне не отвертеться. Похоже, орудия пыток и не понадобятся. У меня хребет как у кухонной губки. — Я спала с одним человеком.

На мгновение воцаряется тишина.

— Пожалуйста, скажи, что я ослышался, — наклоняется вперёд Джаспер, нахмурившись от беспокойства.

Я вздыхаю, щёки розовеют, и снова опускаю взгляд на свой напиток. Как я вообще умудряюсь даже при таких обстоятельствах оказаться никому не нужной? Это молчаливое отвержение по-своему ранит сильнее, чем резкое осуждение Джейкоба.

— Мой муж — единственный мужчина, с которым я когда-либо спала. Мы познакомились ещё подростками.

Когда я так отчаянно нуждалась в друге. Когда он так отчаянно хотел стать чьим-нибудь героем. Ещё до того, как потерял всё и понял, что я не сто̀ю такой цены.

— Жаль, что ты его потеряла, красавица, — говорит Лаки, отворачиваясь от игры и серьёзно глядя на меня.

Я натянуто улыбаюсь и неловко пожимаю плечами.

— Всё нормально. То есть не нормально, конечно, но… ну, прошло уже много времени.

В конце концов, хотя его гибель во время ударов, безусловно, была печальной, моё сердце не было разбито. Но сейчас я точно не собираюсь во всё это вдаваться.

— Анал.

Я резко поворачиваю голову к Доминику.

— Прошу прощения? — мой голос леденеет.

Он закатывает глаза к потолку с таким видом, будто молится о терпении.

— У тебя раньше был анальный секс? — он проводит ладонью по челюсти. — Неважно, и так вижу, что нет. Тогда что-нибудь попроще. Тебе когда-нибудь лизали? А сама ты отсасывала мужчине?

Мой рот приоткрывается, и его порочные губы изгибаются, хотя в глазах почти нет веселья.

— Да, общий принцип примерно такой, но я предпочёл бы услышать ответ словами.

Захлопываю рот и прищуриваюсь. Моя единственная попытка устроить грандиозное оральное соблазнение закончилась секунд через пять, когда Генри отстранил меня и сказал, что я красивее, когда веду себя как леди.

Впрочем, я не особо возражала. Стойкий запах мочи вывернул мне желудок, и я гадала, не опозорюсь ли ещё сильнее, если меня вырвет прямо на него.

Наверное, это тоже было бы не слишком уж в стиле леди.

— Нет, — бормочу я, решив не делиться этой подробностью со всем «классом». Я снова делаю большой глоток сладкого напитка, и по языку растекается сиропный вкус «Skittles». Как ни странно, он начинает мне нравиться.

— Может, быстрее будет выяснить, что ты вообще делала. Сколько примерно раз у тебя был секс? И кроме миссионерской позы вы что-нибудь пробовали?

Он звучит раздражённо. Пфф. Королям обычно не приходится спать с глупыми неопытными женщинами. Он привык выбирать кого захочет. Насколько же он, должно быть, разочарован?

Джаспер снова откинулся в кресле, но с каждым моим ответом складка между его бровями становится всё глубже.

Я прочищаю горло.

— Он… То есть мы делали это сзади. Один раз, — в ответ на молчание я облизываю губы и шумно выдыхаю. — Через год после свадьбы его отправили на службу, а примерно через два года после этого я от него ушла. Но мы… ну… были вместе… не так уж много раз. Он так часто находился за границей… Там всё было очень тяжело. И я думаю, то есть я знаю, что он на самом деле не… Я была не той, кого он…

Я не могу выговорить эти слова.

Доминик напрягся во время моей речи.

— Ты бросила своего мужчину, пока он был на службе? — теперь на его царственных чертах проступает презрение.

Я напрягаюсь, и моя нервозность перед ним на мгновение отступает из-за отвращения в его голосе. Моё лицо каменеет, и я говорю:

— Я не собираюсь отвечать ни на какие вопросы о том, почему закончились мои отношения с Генри. Это не имеет к данной ситуации никакого отношения, и я не обязана перед тобой объясняться или оправдываться.

Доминик смотрит на меня с тенью удивления, и тишину нарушают лишь фоновые звуки игры Лаки. Его губы сжимаются, затем он раздражённо спрашивает:

— Тебе вообще нравилось заниматься сексом?

Джаспер лишь один раз качает головой, даже не дожидаясь моего ответа.

— Она слишком неопытная. Это нам не подходит.

Лаки фыркает, всё ещё не отрывая глаз от игры, пока пробивает себе путь выстрелами через заброшенный аэропорт:

— У неё было сраное дерьмо полдюжины раз в подростковом возрасте. Скорее всего, в одной позе, без прелюдии и с выключенным светом. Целоваться с Бо, вероятно, было главным событием в её сексуальной карьере. С ней всё будет в порядке. Ей просто нужно трахнуться с Лаки.

Я издаю писк от полнейшего унижения.

Хотя вынуждена признать… в целом он довольно точно всё подытожил.

Смешок Бо пробирает меня насквозь. Раздаётся звяканье, когда он ставит стакан на приставной столик. Он наклоняется вперёд, пока его губы не касаются края моего уха, а тепло его груди прижимается к моей спине.

— Это правда, дорогая?

Его тёплое дыхание у меня в ухе заставляет меня вздрогнуть. Нервы трепещут так, как я совсем не привыкла.

— Я… — мой голос ниже, сиплее, чем должен быть.

Рука огибает меня и осторожно забирает напиток из моих пальцев, затем ставит его рядом со своим. Затем его рука снова обвивает мою талию, прижимая к себе. Я слегка извиваюсь в знаке протеста, но Бо исправляет моё положение уверенными движениями, пока только лицо не оказывается повёрнуто вверх к нему. Его другая рука, до сих пор лежащая на моём бедре, поднимается выше, задирая шёлковую рубашку в опасную зону.

— Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя?

От непристойных слов у меня от шока перехватывает дыхание, но мой взгляд опускается к его губам.

— Я хочу… — слова застревают у меня в горле. Я дышу постыдно тяжело.

— Скажи «да», питомец.

Питомец? Мне кажется, это слово должно меня возмутить.

Бо прижимается лбом к моему, и его близость упоительна. Пьяняща.

Возможно, позже меня это возмутит.

— Я… — на вкус его рот был похож на обещание. На грех. Но это наверняка просто от недосыпа. Наверняка всё было не настолько хорошо.

Мне, вероятно, стоит перепроверить.

— Да.

Слово вырывается из меня как вздох, как мольба, и губы Бо изгибаются в ухмылке, когда его ладонь плотно ложится на моё бедро, скользя вверх и внутрь. Напрягшись, я пытаюсь сжать ноги, чтобы зажать его руку, но его колени находятся между моими, и быстрым, грубым движением он раздвигает мои ноги в стороны. Слишком широко. Его другая рука крепко удерживает мою талию.

Я в ловушке. Я обнажена. Доминик наблюдает за мной из-под полуприкрытых век, невозмутимый и уверенный на своём троне. Выражение его лица отстранённое, почти равнодушное, пока со мной так грубо обращаются и раздевают прямо перед ним.

Почему это заводит меня ещё сильнее?

— Охуеть, — хриплое ругательство Лаки заставляет меня повернуться. Он полностью забросил телевизор, и вся ирония исчезла с его лица. Напряжение сжимает его челюсти, пока он смотрит между моих теперь уже раздвинутых бёдер. Без нижнего белья я совершенно обнажена перед ним.

Мои щёки вспыхивают, но, прежде чем успеваю вырваться, рука Бо перемещается, чтобы накрыть мою влажную, шелковистую плоть, и вопреки себе я издаю низкий, прерывистый вздох. Он опускает голову, и его губы скользят по боковой стороне моей шеи, по мягкой коже под ухом. Мои глаза зажмуриваются. Рука на моей талии смещается вверх, сжимая мою тяжёлую грудь через рубашку.

Остановись, остановись, остановись, — скандирует один голос. Они же все смотрят!

Другой голос — более приятный голос, решаю я — хрипло ахает: Знаю. Горячо, правда?

Пальцы Бо сжимаются, чтобы щипнуть мой сосок, скручивая затвердевшую вершину, перекатывая её между пальцами, и мои слабые внутренние протесты умирают в горловом стоне. Это движение причиняет боль. Лёгкая боль и тяжёлое наслаждение пронзают меня. Он подвергает другой сосок той же обработке, и электрические искры заряжают и нагревают мою кровь, пока всё тело не начинает покалывать.

Я извиваюсь — на этот раз не для того, чтобы сбежать, а чтобы прижаться к руке, которая просто покоится на моём обжигающем лоне. Этого мало. Мне нужно гораздо больше. Даже просто удерживая меня в своей ладони, как сейчас, — я знаю, что наверняка покрываю его ладонь своей влагой — я постыдно мокрая. Истекающая соком. Но я хочу, чтобы его пальцы скользили по моим промокшим складкам, мне нужно, чтобы они поглаживали мой клитор.

От моего ёрзания нежные губы на моей коже размыкаются, и зубы въедаются в чувствительную плоть между шеей и плечом. Больно. Жар пронзает меня. Я прогибаю спину со вздохом, когда Бо облизывает след от укуса.

— Сиди спокойно, дорогая, — его голос звучит глубже обычного, с ярким акцентом. — Скажи мне остановиться, если тебе это нужно.

Я замираю. Всё во мне хочет дрожать и тереться об его руку, пока я не кончу, но, боже, я хочу сделать всё правильно для него. Хочу быть хорошей. И я действительно, действительно не хочу, чтобы он останавливался.

Поэтому я подчиняюсь, но не могу сдержать своей дрожи.

Бо сжимает руку на моём лоне, и я скулю, но не двигаюсь. Не двигаюсь, даже несмотря на то, что мне отчаянно нужно, чтобы он прикоснулся ко мне как следует. Моё тело пульсирует, умоляя наполнить его. Я не из тех людей, кто часто выдвигает требования, но сейчас я хочу требовать. Или умолять. Я поползу голой через всю комнату к нему, если он только пообещает прикоснуться ко мне.

Лихорадочно снова перевожу взгляд на Дома, желая увидеть, всё ли он так же невозмутим. Достаточно ли я хороша. Нравлюсь ли я ему такой — мокрой и извивающейся на коленях его друга. Но когда я смотрю на него, он вовсе не смотрит на меня. Он смотрит вниз на свою книгу, сжав челюсти.

— Дом, — произносит Бо напряжённым, грубым голосом.

Его колени между моих раздвигают меня ещё шире, пока мои бёдра не напрягаются, и я уже практически не капаю на пол. Он наклоняет меня к Дому, словно девственную жертву. Подношение нашему королю.

Но золотистые глаза не поднимаются. Он переворачивает ещё одну страницу.

Стыд переплетается с похотью, острый и колючий, пока грудь Бо вибрирует. Звук, который он издаёт, подозрительно похож на рычание.

Прежде чем обида успевает охватить меня, я слышу шаги и замечаю кого-то, стоящего передо мной. Мои глаза широко раскрываются, и дико красивое лицо Джаспера пристально смотрит на меня сверху вниз.

Рука вокруг меня сжимается в предостережении, но я полностью замираю. Стальные бёдра, раздвигающие меня, напрягаются, доводя меня до предела и освобождая место для другого мужчины, чтобы он встал между ними.

— Прекрасная жертва, — мурлычет Джаспер с одобрением, вторя моим мыслям. Его пальцы проводят по моим волосам, и он холодно добавляет: — Такая, от которой откажется только глупец.

На заднем плане раздаётся глухой удар, но в своём дурмане возбуждения я теряюсь в догадках, каков на вкус рот Джаспера… и каково это будет, если его язык заменит руку Бо между моих скользких бёдер.

Прикусываю губу зубами, чтобы сдержать очередной стон от этой картины. Плохая. Плохая библиотекарша.

Веки тяжелеют от похоти, мне стоит трудов держать глаза открытыми.

— Интересно, — задумчивый тон Джаспера слишком уж плавен и прохладен по сравнению с бушующим во мне жаром. Пар. Вот что мы создаём вместе. Горячий, влажный, густой пар. Он опускается на одно колено между моими и Бо бёдрами, и его изящные пальцы поглаживают мой подбородок.

— Это было интересно, пока ты не испортил такой охуенный вид, — в голосе Лаки слышится более чем явная колкость.

Однако, когда я набираюсь храбрости взглянуть на него, он не выглядит раздражённым. В его глазах, смотрящих на меня и Джаспера, читается такая боль, что от этого моё дыхание снова сбивается.

Моя голова бессильно откидывается на плечо Бо, и его губы возобновляют свои влажные, восхитительные движения вдоль моей шеи. Пальцы Джаспера скользят по моему уязвимому горлу вниз, к вырезу рубашки.

Прежде чем успеваю понять, что происходит, он расстёгивает одну пуговицу за другой. Я дёргаюсь в протесте, но затем решительный палец — Бо? — скользит между моих складок, задевая клитор, и я вскрикиваю, пока чистая жажда выметает из моего разума все мысли и неуверенность.

— Бо.

— Ебать, — ругается он, его бёдра дёргаются вверх, прижимая его твёрдую длину к моей попе.

— Если ты не против, — иронично произносит Джаспер, когда это движение мешает ему расстёгивать мою рубашку, которая теперь уже почти полностью расстёгнута.

Как он сделал это так быстро?

Бо облизывает край моей ушной раковины, обдавая меня горячим, тяжёлым дыханием, и шепчет:

— Я говорил тебе, что обожаю, когда ты произносишь моё имя, дорогая. Такая хорошая девочка.

Палец между моих ног уверенно гладит сначала вверх и вниз, затем кругами, выясняя, что именно заставляет меня содрогаться. Одобрение Бо лишает меня сил. Дыхание становится всё более частым, прерывистым. Я крепко зажмуриваюсь, пытаясь перекрыть хотя бы один источник этого ошеломляющего, буйного потока чувств, и едва замечаю, как шёлковая рубашка сдвигается в сторону, обнажая моё голое тело перед всей комнатой.

Раздаётся резкий вдох, и я смутно слышу, как кто-то спрашивает:

— Эм, а Джейк должен присутствовать при этом?

И кто-то на другой стороне комнаты отвечает с рычанием:

— Он ушёл. Сам, блядь, виноват.

Прохладные пальцы проводят по моей груди. Напряжение скручивается внизу живота, пока кто-то ещё трёт и гладит мой клитор. Моё собственное возбуждение непристойно смазывает мои бёдра. Я слышу каждое влажное движение, но слишком далеко зашла, чтобы обращать на это внимание. Хочу, чтобы они знали, как сильно я этого хочу. Знали, как они на меня действуют.

Губы сменяют руки на моей груди, и мои собственные руки поднимаются, запутываясь в густых волосах. Раздаётся обжигающее, влажное скольжение рта к моему уху, заставляя меня прогнуться навстречу другой паре губ, когда они смыкаются вокруг моего левого соска и втягивают его.

Мои пальцы сжимают эти густые волосы, и я издаю рыдающий крик, потерявшись в ощущениях, зажмурив глаза. Рот перемещается к моему другому соску, пока сводящий с ума палец снова щёлкает по моему клитору, заставляя меня вздрогнуть. Палец скользит вниз, дразня мой вход, кружа вокруг него и погружается внутрь. Затем ещё один палец проникает в меня, присоединяясь к первому, наполняя меня.

Я пытаюсь тереться о давящие пальцы, но внезапно возникшие руки на моих бёдрах крепко удерживают меня.

Эти пальцы продолжают двигаться внутрь и наружу из моего узкого отверстия, растягивая меня, наказывая. Зубы присоединяются к влажным, решительным губам на моей груди, и острая боль шипит по моей коже, словно оголённый провод, ведущий прямо к моему центру.

Слёзы вытекают из уголков моих глаз. Я не могу отследить, кто и что делает, — всё это просто сплошное наслаждение. При очередном резком, влажном рывке за сосок я сжимаюсь вокруг толстых пальцев внутри меня. Это ощущение чужеродно, вторгающееся, восхитительно. Со мной никогда в жизни так не обращались.

Бо стонет мне в шею.

— Ты хоть представляешь, насколько хороша твоя киска, дорогая? — хрипло шепчет он. — Такая узкая. Капаешь на мои пальцы, грязная девочка. Ты ведь кончишь прямо у меня на коленях, правда? Мы с Джаспером позаботимся о тебе.

Я хочу его грязный рот на своём. Хочу проглотить эти звуки. Мои руки действуют хаотично, но я не могу дотянуться до его кожи.

И как раз когда кажется, что давление внутри меня больше не может расти, пальцы изгибаются, потирая волшебную точку, которая заставляет огни плясать перед глазами. Всё во мне напрягается. Мне кажется, я перестаю дышать. Большой палец влажно описывает круги по моему клитору, всё быстрее и быстрее. Я балансирую на грани, бездыханная и задыхающаяся. Нарастание внутри меня странное и отчаянное, на глазах слёзы, и я не знаю точно, что это такое, но знаю, что я так близка.

— Будь хорошей девочкой, дорогая. Кончи для меня, — приказывает Бо.

Затем эти скребущие зубы больно въедаются в мою грудь, пока рука грубо сжимает сосок на другой. Укол боли, мучительная наполненность от пальцев в моей киске и голодный приказ Бо срабатывают как чистый динамит, и я взрываюсь. Разлетаюсь на куски. Я несусь через край, утопая в экстазе, охватившем всё тело. Обжигающий рот встречается с моим, проглатывая мой дикий крик, и пальцы внутри меня неумолимы, — выжимают каждую последнюю волну наслаждения. Каждую извивающуюся дрожь.

Пальцы у меня на ногах буквально поджимаются. Я всегда думала, что это просто миф.

Жестокий рот на моей груди становится нежным, успокаивающим. Боль перерождается во что-то восхитительное. Моя голова повёрнута, и новая пара губ слизывает и покусывает мои, подталкивая мои тихие стоны. Я расслабляюсь в этих ленивых поцелуях, пока, наконец, не издаю последний дрожащий вздох, бессильная и изнурённая.

Рот на моих губах собирается отстраниться, но я слабо присасываюсь к этим восхитительным губам, не готовая отпустить их. Дразнящий смех, приглушённый на моих губах, кажется незнакомым, и мои веки, тяжёлые от наслаждения, подрагивая, открываются.

Джаспер разглядывает меня, и за его глазами кроется тлеющее удовлетворение, от которого я сглатываю слюну. Боже, он действительно прекрасен.

Рука Бо поднимается из-за моих ног, притягивая мой взгляд. Он облизывает свои блестящие пальцы и ухмыляется, когда мой рот приоткрывается при виде того, как его розовый язык слизывает мои соки, хотя моё дыхание ещё слишком рваное, чтобы протестовать. Я прикусываю губу. Сильно.

— Я изменил своё мнение; она идеально подходит. Я буду рад принять её, — произносит Джаспер низким, шелковистым голосом.

Я вспыхиваю, и мой взгляд цепляется за весьма заметную выпуклость между его ног. Чувство вины охватывает меня.

— Я… — начинаю, а затем откашливаюсь. Мой голос настолько сиплый, что его не узнать. — Я могу…

Могу… что именно?

Я даже не знаю, с чего начать. Сдержанный жар на лице Джаспера немного смягчается, и он наклоняется, чтобы подарить мне ещё один короткий поцелуй в губы.

— Очень мило, но в этом нет необходимости. Думаю, на сегодня достаточно.

Он поворачивается и одаривает Доминика холодным взглядом. Увидев его, я отчётливо осознаю, что полностью беззащитна.

Моя грудь влажно блестит в тёплом, приглушённом свете, соски непристойно набухли и покраснели, а на правой груди красуется отчётливый след от укуса. Ноги всё ещё разведены над бёдрами Бо, а моя щель — влажная, разбухшая и обнажённая — находится прямо на виду. Мои длинные, до сих пор влажные каштановые волосы путаются на моих руках и плечах Бо. Я даже чувствую тёмный румянец на своих щеках.

Когда Джаспер уходит с дороги, я с облегчением замечаю, что Дом наконец отложил свою книгу. Его золотистый взгляд скользит по мне, а Лаки беззастенчиво наблюдает, переводя глаза с меня на Джаспера. Джаспер изгибает одну бровь, глядя на него, затем покидает комнату.

Я сжимаю края своей рубашки и запахиваю их на груди. От этого движения смещаюсь на коленях Бо, и он стонет, а его рука сильнее сжимает мою талию. Его твёрдость настойчиво упирается в шов моей попы, прикрытая лишь натянутой джинсовой тканью его брюк. Я борюсь с желанием повернуться и прижаться к нему. Восхитительные маленькие афтершоки ещё покалывают под моей кожей, но между бёдер остаётся пустая, ноющая боль. Как бы ни были прекрасны его пальцы, на самом деле я хочу, чтобы эта толстая длина погрузилась внутрь меня.

Соскакиваю с колен Бо, пульс бьётся хаотично. Что, чёрт возьми, со мной не так? Такие мысли мне никогда не приходят в голову.

Доминик медленно встаёт и подходит ко мне.

— У тебя есть неделя, чтобы освоиться здесь, а потом мы будем тянуть жребий и составим график. Два дня «работы», один день отдыха, и так по кругу — если только ты и те, кого это касается, не договоритесь поменяться днями или провести вместе больше одного дня подряд, но это уже решайте между собой.

Он уходит, пока я стою, вытаращившись ему вслед.

ГЛАВА 8

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 124

У каждого есть прошлое.

Убедись, что их прошлое не вернётся,

чтобы цапнуть тебя.

Больше одного из них в день? Как, чёрт возьми, он представляет себе это? Хотя, я имею в виду, кажется, только что именно так всё и произошло.

Я поёживаюсь, опуская взгляд. На уроках этикета подобного не проходили, и смущение быстро поглощает мой краткий миг раскованности.

Бо стоит позади меня. Щёки мои горят. Он только что… Его руки только что…

Он наклоняется и крепко целует меня в губы. Удивительно целомудренно, учитывая то, что он только что со мной делал. Я ощущаю вкус самой себя на его губах. Он отстраняется и собирается уйти, а я хватаю его за руку, чувствуя, что должна что-то сказать — поблагодарить, может быть? Потребовать объяснений? — но язык кажется неловким во рту.

Бо понимает меня неправильно.

— Мне нужно остыть, милая. Лаки поможет тебе привести себя в порядок.

Медленно выдыхая, я киваю.

В последний раз сжав мою руку, он уходит.

Не в силах посмотреть прямо на Лаки, я смотрю на его плечо и писклявым голосом прошу показать мне ванную. С чересчур уж бодрой пружинистостью в шаге он провожает меня и говорит встретиться с ним на кухне, когда закончу, коротко объясняя дорогу, которую, молюсь, я запомню.

Запершись в ванной, быстро справляю нужду и привожу себя в порядок.

Голова слегка кружится — то ли из-за нелепого напитка, который дал мне Лаки, то ли из-за моего сногсшибательного оргазма, не уверена.

Вымыв руки, я рассматриваю своё лицо в зеркале. Щёки, которые меньше часа назад были мёртвенно-бледными, теперь залиты румянцем, серо-голубые глаза блестят и кажутся затуманенными, губы припухли и раскраснелись.

Провожу пальцем по розовому следу на шее, рассматриваю укус на груди — одновременно пытаясь не задумываться, почему я чувствую тайную гордость, глядя на них. Волосы спутанным комом обрамляют лицо, замявшись сзади там, где они тёрлись о плечо Бо, пока он…

Кран всё ещё открыт.

С ругательством перекрываю воду и глубоко вдыхаю, опираясь руками о раковину.

Не могу вспомнить, когда в последний раз выглядела такой… удовлетворённой. Выглядела ли я так когда-нибудь прежде? Почему от этого я чувствую себя отчасти немного… красивой?

Я хмурюсь. Что со мной не так?

Годы приличий и сдержанности растаяли за мгновения под прикосновениями Бо. Губами Джаспера. Королевским, тяжёлым взглядом Доминика. Интенсивным, игривым жаром Лаки.

Мои бёдра сжимаются.

Если буду предельно честна с собой, я даже ответила на грубое обращение Джейкоба — хотя это наверняка была какая-то посттравматическая реакция, я уверена в этом.

Встречаюсь в зеркале со своим затуманенным от желания взглядом.

— Ты ведёшь себя как шлюха, — отчитываю я.

Да уж, ну, судя по всему, быть шлюшкой — это действительно весело, — мурлычет моё отражение с тяжёлыми веками. — Давай снова побудем шлюшкой. Прямо сейчас.

Несмотря на ликование моей распутной двойницы в зеркале, многолетний опыт разочарований предупреждает меня не слишком-то радоваться. В конце концов, моё положение не так уж просто. То, чего они от меня хотят, чего ожидают… это ошеломляет.

Сомнения ложатся тенями на моё лицо, приглушая часть румяного сияния.

Как я вообще смогу справляться с потребностями и желаниями пятерых мужчин, если мне никогда не удавалось удержать внимание даже одного?

Я сглатываю, обдумывая это. Не смогу. Вот и весь простой ответ. Я не справлюсь, даже если сумею заставить себя сделать всё, о чём они просят. Кто вообще смог бы?

Это должно быть сверхспособностью, предназначенной исключительно для шикарных сексуальных сирен с мистической амброзией вместо киски и харизмой на уровне Санта-Клауса.

Но как я могу уйти?

Прошлой ночью я спала в настоящей кровати. У них есть нормальные напитки, и сейчас я собираюсь съесть нормальную еду. Приготовленную на кухне. Удобства, о которых я годами заставляла себя забыть, теперь стали вполне реальной возможностью.

В памяти всплывает, с какой лёгкостью они расправились с мужчинами, которые охотились на меня.

Мне больше не пришлось бы постоянно оглядываться через плечо, вздрагивать от каждой сломанной ветки, гадать, не слишком ли подозрительно тихо ведут себя животные.

Мне больше не пришлось бы быть одинокой.

Тяжёлый ком застревает в горле.

Как же, чёрт возьми, приятно иметь кого-то, с кем можно поговорить. День за днём именно это грозило утянуть меня на дно. Для человека, который бо̀льшую часть жизни был одиночкой, меня поразило, насколько сильно я тосковала по обычным разговорам. Мимолётному прикосновению. Всем тем мелочам, которые раньше всегда воспринимала как должное. Тем вещам, которые оставила позади, даже не задумавшись.

С годами, когда тишина становилась всё глубже и холоднее, бывали моменты, когда я подумывала разыскать одну из групп вооружённых, осторожных мужчин, которые время от времени рыскали поблизости. Я почти готова была рискнуть и поверить, что именно эти окажутся хорошими и порядочными, лишь бы больше не терпеть это кусачее, зимнее одиночество. Если бы среди них были женщины, я, вероятно, рискнула бы.

Особенно сильным было искушение, когда примерно через год после того, как всё рухнуло, я увидела в городе группу человек из пятидесяти — дети, мужчины и женщины, все держались вместе. Они вели себя непринуждённо. Почти не были вооружены. Какое-то время я шла за ними, впитывая то тепло, с которым они относились друг к другу. Они смеялись. Дети играли прямо на улице, пока все шли вперёд. Мужчины и женщины флиртовали.

Но в глубине души я не верила, что они выживут. Они слишком бросались в глаза. Они были слишком медленными. Слишком шумными.

Они были добычей.

Хуже того, они были тупой добычей. В любом случае они погибли бы.

Так что в конце концов, одна, измученная горем, я уползла обратно в свою пещеру. Ещё несколько месяцев после этого, терзаемая одиночеством, я проклинала себя. Может, я ошибалась. Может, с ними всё было в порядке. Может, я могла бы их убедить, показать им, как быть осторожнее. Может, я всё ещё могла бы их выследить. Меня тошнило от себя, и мне было стыдно.

Но я так и не пошла за ними.

От одной мысли о возвращении к тому тихому, голодному существованию у меня внутри всё пустеет. Я не могу начать сначала, не одна. Не снова. Даже если у меня будет дом лишь на какое-то время — пока я им не надоем, — это всё равно должно быть лучше, чем возвращаться к прежней жизни, правда? Моё тело кажется такой небольшой платой за компанию. За безопасность. Особенно если именно это они и собираются с ним делать.

Я всегда смогу уйти, если всё станет слишком тяжело. Если одиночество когда-нибудь покажется лучшим вариантом, я выберу его.

Но я должна дать этому шанс.

Расправив плечи, я снова как могу расчёсываю волосы пальцами и отправляюсь на поиски кухни.

Три неверных поворота спустя я наконец её нахожу. Она находится на первом этаже — и она огромная. Просторная, оснащённая всеми современными удобствами, настоящая мечта шеф-повара. Я всегда готовила скорее по необходимости, но даже я начинаю прикидывать, что смогла бы приготовить на этой плите.

Лаки разогревает на сковороде запечённую фасоль, и аромат чеснока и лука едва не заставляет меня застонать от удовольствия. На соседней конфорке нагревается чайник, а на столешнице стоят две кружки, словно маленькие соблазнительницы. Он одаривает меня улыбкой с ямочками на щеках, и от одного их вида у меня сжимается горло.

Эти ямочки способны причинить мне больше вреда, чем любая из их навороченных винтовок.

— Фирменное блюдо Лаки, — объявляет он, и я готова расцеловать его за то, что он не вспоминает о том порн-шоу, которое мы устроили раньше.

Заходя дальше в комнату, я любуюсь тем, как окна от пола до потолка открывают вид на яблоню и тёмный, возвышающийся сразу за ней лес. Но про себя признаю, что лучший вид находится у меня за спиной. Сажусь за барную стойку для завтраков напротив Лаки и наблюдаю, как напрягаются его предплечья, пока он помешивает содержимое сковороды. Подмигнув, он подходит к холодильнику, достаёт кусок сыра и натирает его поверх дымящейся еды.

Грешно, декадентски, он плавится в соусе, словно жидкое золото.

Мой желудок громко требует еды.

Очень громко.

— А, чёрт, — ругается он, виновато глядя на меня. Его полные губы складываются почти в надутую гримасу, и у меня возникает безумное желание их покусать. — Надо было сначала этим заняться.

Лаки разворачивается, выключает конфорку и разливает горячую воду из чайника по кружкам. По комнате плывёт аромат кофе, и я на мгновение закрываю глаза от греховной волны удовольствия, почти сравнимой с моим недавним оргазмом. Кофе. Настоящий, самый настоящий кофе. Ну, то есть он наверняка растворимый, но всё же.

Я не могу сдержать улыбку, расцветающую на моём лице, и, когда Лаки замечает её, тревога, прочертившая мелкие морщинки на его лбу, отступает.

Через несколько минут он ставит еду передо мной.

Кофе и сыр. Может, я ошибаюсь насчёт всего этого. Может, я истощилась от тоски и непогоды там, в лесу, и каким-то образом попала в рай.

— Не ешь слишком быстро, — твёрдо предупреждает он. — Твоё тело к этому не привыкло.

Я приподнимаю бровь.

— Ага, конечно, вот теперь это вдруг стало важным.

Глаза Лаки светлеют, превращаясь в солнечное небо.

— Это всегда важно. Мы очень заботливые люди, — ямочка снова кокетливо появляется на его щеке. — Особенно я.

Качая головой, фыркаю от смеха.

Я никогда не была игривым человеком, но не проникнуться теплом к Лаки невозможно. Он — настоящее солнышко.

Больше не в силах сопротивляться, я погружаю ложку в ароматную, пикантную смесь и подношу её к губам, лишь в последний момент вспоминая, что нужно сначала подуть, прежде чем запихнуть всё в рот. Чеснок, расплавленный сыр и томат взрываются вкусом на языке. Я стону, слегка закатывая глаза. Я так давно не пробовала ничего настолько вкусного.

Смущение исчезает под натиском аппетита, и, несмотря на предупреждения Лаки, я быстро расправляюсь со всей миской. Схватив кружку с кофе, делаю большой глоток. Богатый, когда-то такой привычный вкус заставляет меня расплыться в улыбке.

Боже. Да.

Допив последние восхитительные капли, я вспоминаю о приличиях и поднимаю взгляд на Лаки. Он пристально наблюдает за мной, и сквозь его короткую бородку проглядывает весёлая улыбка.

— Прости, — бормочу я.

Блин. Что я творю? Может, мы и жили в убогом, потрёпанном трейлере, но бабушка воспитала во мне безупречные манеры за столом. Она была бы в ужасе. Я прямо слышу её сейчас: мало денег — не значит малый класс, Иден!

— Давно такого не было, да? — невозмутимо замечает он.

Я прищуриваюсь, глядя на него, но решаю ничего не отвечать. Поднявшись, отношу миску к раковине и включаю воду.

— Просто поставь её в посудомойку, — небрежно говорит он.

Помедлив, открываю деревянную панель под раковиной и обнаруживаю посудомоечную машину. Невероятно. У них есть работающая посудомойка? Как, чёрт возьми, им это удалось?

— Генератор на весь дом. Родители Джаспера построили его так, чтобы дом был полностью автономным, — ухмыляется Лаки.

Я несколько секунд смотрю на него, затем ставлю миску в посудомойку, качая головой. Выпрямившись, прикусываю губу, не зная, что делать дальше.

— Что такое? — спрашивает он.

— И что теперь? — кладу ладони на прохладную мраморную столешницу.

Он вопросительно склоняет голову набок. Несколько прядей выбиваются из его небрежного пучка и длинными линиями скользят вдоль шеи, так и маня провести по ним пальцами.

— Я могу чем-нибудь помочь? Чем вы вообще занимаетесь целыми днями? Нам нужно пойти на охоту или что-то вроде того?

На его лице появляется понимание, а затем он смеётся.

— Тебе ничего не нужно делать. С ежедневной обязанностью ты уже справилась.

Тон шутливый, но то, как в его глазах вспыхивает голубой огонь, не оставляет у меня сомнений: он прокручивает в голове произошедшее ранее.

Мои щёки вспыхивают, но лишь отчасти от смущения. Я сто̀ю большего, чем просто секс.

Раздражение делает мой голос резким, когда я говорю:

— Ну, я же не собираюсь весь день разгуливать и раздавать оргазмы направо и налево. Мне нужно чем-то заниматься.

— Жаль, — Лаки ухмыляется, затем встаёт и подходит ко мне. — А чем ты занималась раньше, когда была одна?

Чем занималась? Дни и месяцы слились воедино, превратившись в мутную смесь голода, страха и скуки. Я пожимаю плечами.

— Обычно проверяла и заново устанавливала ловушки. Если везло, могла что-нибудь поймать. Чаще мне не везло. Собирала травы и овощи на день. Стирала одежду. Очень редко приходилось ходить в город за припасами, — я морщусь, вспоминая сковывающий горло страх, который почти парализовывал меня во время каждой такой вылазки. — В основном читала. Приносила книги из библиотеки. Брала что-нибудь документальное — на темы, которые могли помочь мне выжить, разумеется, и немного художественной литературы, чтобы не свихнуться. В общем, всё, что попадалось под руку.

— Я бы лучше пустил себе пулю, чем жил так, — ужас искажает черты Лаки.

— Не у всех нас были такие удобства, — тихо говорю я ему.

Его глаза расширяются, и он качает головой.

— Я не это имел в виду. То, что ты вообще смогла выжить, — потрясающе. Просто я не выношу одиночества. Мне нужны люди. Даже эти идиоты лучше, чем вообще никого. Ты сильнее меня, вот что я хотел сказать.

В его голосе столько искренности, что я смягчаюсь.

— Я не чувствую себя особенно сильной, — криво смотрю на него, прекрасно осознавая, какое сейчас представляю собой растрёпанное бедствие.

Лаки притягивает меня в объятия прежде, чем я успеваю возразить, точно так же как после того, как меня поцеловал Джейкоб. Надо было догадаться, что он из тех, кто любит обниматься. Первым порывом я напрягаюсь, но в том, как он держит меня, нет ничего двусмысленного или намекающего на что-либо. Скорее кажется, будто он просто впитывает само ощущение близости, и я не могу удержаться от желания тоже немного им насладиться.

Кладу голову в изгиб его шеи и, помедлив, нерешительно обвиваю руками его талию. Его короткая бородка щекочет мне лоб, и я ловлю себя на том, что наслаждаюсь этим непривычным ощущением.

Через мгновение Лаки говорит:

— У Джаспера куча книг. Уверен, он поделится, если вежливо попросишь. Что касается работы в Бристлбруке, мы вроде как делим обязанности. Дом и Бо в основном занимаются разведкой и вылазками за деталями и всем необходимым. Иногда я их подменяю, но за пределами дома всегда находится как минимум двое из нас. Мы стараемся брать Бо на случай, если всё пойдёт по пизде. Он одинаково хорошо обращается и с винтовкой, и с аптечкой. Если я не с остальными, то обычно охочусь. Мы втроём отсутствуем то тут, то там примерно половину недели.

— Хм. А Джаспер и Джейкоб?

Его руки скользят по моим волосам, переплетая пряди и поглаживая их между пальцами.

— Джейк — дополнительная грубая сила, если понадобится, но руки у него растут откуда надо, так что в основном он приводит всякое де… Эм, всякое в порядок. Занимается почти всей механикой, проводкой, оружием и тому подобным. А Джаспер у нас домработница. Убирает дом, следит за безопасностью Бристлбрука и окрестностей, занимается фермой, вправляет нам мозги и в основном готовит. Он, конечно, не так хорош, как я, но даже ему не может достаться всё.

Я не улыбаюсь, мысли цепляются за одну его фразу.

— Ты сказал «фермой»?

Лаки отпускает меня с явной неохотой.

— А. Джаспер не провёл тебе полную экскурсию, да? Обычно он идеален, — его щёки окрашиваются, и он прочищает горло, избегая моего взгляда. — Я имею в виду, идеален в такого рода… Знаешь что, забудь. Идём за мной.

Схватив меня за руку, он тянет меня из кухни в гостиную, идя медленно из-за моей травмированной ноги. Огромный каменный камин не горит, зато снаружи пляшет солнечный свет, согревая комнату. Лаки открывает раздвижные двери, позволяя мне увидеть код для запирания и отпирания дома. На опоясывающей дом террасе стоит уютное подвесное кресло, набитое мягкими подушками.

Большой передний двор огибает дом и тянется до самой кромки леса. Далеко слева стоит амбар, а примерно в тридцати метрах за ним — небольшой сарай. Две огромные двери амбара плотно закрыты.

Я делаю шаг в его сторону, но Лаки кладёт руки мне на плечи, разворачивает и направляет в противоположную сторону.

— Если только тебе не хочется ещё одной встречи с Джейкобом, лучше пойдём сюда, — он прикусывает уголок нижней губы, но ухмылку сдержать не может. — Он работает в амбаре. И спит. И проводит бо̀льшую часть времени, потому что он, блядь, отшельник. Сарай используется для разделки, сушки и хранения мяса, и там же у нас шкаф для тяжёлого оружия. Не то чтобы у меня был ключ.

Он надувает губы.

— У Дома есть этот его «пунктик» насчёт хранения взрывчатки в доме.

Оружие меня особо не волнует, кроме разве что радости от того, что я не сплю прямо на пороховой бочке, но воспоминание о презрительной гримасе Джейкоба заставляет меня прибавить шаг.

Я старательно игнорирую смешок Лаки.

Он замедляется, когда мы проходим мимо яблони, и срывает спелый плод между листьями. Проводит большим пальцем по его хрустящей рубиново-красной кожице, и я так увлекаюсь этим провокационным движением, что на долю секунды запаздываю, когда он бросает яблоко мне.

— Хочешь откусить, Иден? — спрашивает он, и, когда мне наконец удаётся неловко поймать яблоко, на его лице снова появляется улыбка.

— Не слишком ли очевидная шуточка? — приподнимаю я бровь.

Лаки смеётся, а затем ведёт меня к правой стороне дома, пока мы не добираемся до скрытого тоннеля, уходящего в скалу. Тайный вход спрятан между складками камня и виден только под определённым углом. Камень шершавит ладонь, пока я осторожно пробираюсь внутрь. Здесь пахнет сыростью и прохладой. Темнота поглощает нас всего на несколько мгновений, а затем тоннель раскрывается в поросшую травой пещеру.

В скале над нами есть отверстия, через которые с нескольких сторон проникает солнечный свет, а вдоль одной каменной стены журчит подземный ручей, текущий из глубины сети пещер. Пространство аккуратно огорожено проволочными заборами, отсекающими несколько тёмных, извилистых проходов.

Но по-настоящему моё внимание привлекает множество животных, снующих по огромному пространству. Куры, козы и свиньи делят между собой эту поляну, примерно по два десятка каждого вида, спокойно бегая бок о бок. Осознав, что стою с открытым ртом — совершенно неприлично, — я захлопываю его.

— Как…? — слабо спрашиваю я.

Лаки довольно потирает руки.

— Это было непросто. Потребовалась целая вечность, прежде чем нам удалось набрать столько. Особенно плохо было с петухами — они постоянно дрались друг с другом, пока мы не начали держать их отдельно. Из-за куриц, понимаешь? — он указывает на несколько небольших загонов в глубине. Ямочки снова появляются на его щеках, и я замечаю, что на левой она особенно глубокая.

Он открывает стоящий рядом контейнер с кормом и достаёт совок со смесью овощей и объедков.

— Видела бы ты Дома и Джейка, когда они пытались притащить свиней с ферм. Им пришлось ехать на джипе, и к тому времени, как они вернулись сюда с первой партией, всё сиденье было в дерьме, а Дом уже почти был готов начать забой пораньше — начиная с Джейка, — ухмыляется Лаки. — Джаспер отказался это убирать.

Он начинает смеяться, и мои губы подрагивают от промелькнувшей картины. Трудно представить сурового, властного Дома, борющегося со свиньями, измазанными навозом.

Лаки открывает защёлку на проволочной ограде и заходит на поляну, кивком предлагая мне следовать за ним. Я осторожно делаю шаг внутрь, и животные тут же словно оживляются, направляясь к нам.

— Потребовались месяцы, чтобы собрать здесь всё необходимое. Я хотел коров, но Дом сказал, что, если я не смогу въехать сюда верхом на одной из них, ничего не выйдет. Всегда был занудой, — он вздыхает и начинает разбрасывать корм. — Солнечный свет сюда попадает только в определённые часы, но, похоже, их это не особо беспокоит. Всё равно продолжают размножаться.

— Так вы их едите? — спрашиваю, наблюдая, как козлёнок тычется мордочкой в свою мать.

Лаки внимательно смотрит на меня.

— Ты вегетарианка? Ты же говорила, что ловила кроликов и рыбу, верно?

— Нет, не вегетарианка, просто они такие… — милые. Чёрт. Я замолкаю, понимая, насколько глупо это звучит. Я уже давно не видела ничего настолько мягкого и милого — невинные создания сейчас долго не живут. Мир и раньше не отличался сентиментальностью, а после ударов стал только хуже.

Укол вины скручивает внутренности.

Воспоминания о маленьких, голодных лицах людей из той группы преследуют меня, как и каждые несколько дней. Что бы они отдали за такой дом?

Маленький поросёнок прижимается влажным пятачком к задней стороне моих голых ног, похрюкивая, и я наклоняюсь, чтобы почесать его розовые ушки, пряча лицо.

Лаки улыбается, не замечая, в какую мрачную сторону свернули мои мысли.

— Обычно мы этих ребят не убиваем. В основном берём яйца у кур и молоко у коз. За сыр можешь благодарить Билли и её сестру Баа-бару вон там. Когда я хожу на охоту, обычно добываю достаточно мяса, чтобы нам не приходилось переживать. Кролики и рыба почти гарантированы, иногда попадаются индейки или фазаны, но в основном я охочусь на оленей. Хороший крупный олень может кормить нас неделями, даже месяцами, если действительно экономить. Свинину и бекон мы достаём только тогда, когда запасы подходят к концу, или по особым случаям.

Я хмурю лоб и снова выпрямляюсь, когда поросёнок отвлекается на овощи.

— Но одно только их кормление должно требовать кучу работы. Откуда вы вообще берёте столько еды?

Лаки подхватывает особенно пушистую чёрную курицу и прижимается к ней лицом.

— Это Генриетта. Она требует много внимания, — объясняет он. Затем пожимает одним плечом, снова сосредотачиваясь на мне. — Они справляются. У нас было несколько хре… прости, ужасных лет, когда ничего толком не росло. Огород у нас возле мастерской Джейкоба. Ягоды, капуста, тыква, помидоры, кукуруза. Много кукурузы. Ещё мы почти не вмешиваемся в то, что растёт здесь, так что они получают насекомых, червей и всякое дер… э-э, прочее… тоже. Я уже думал, Джаспер пристрелит кого-нибудь из нас и скормит труп свиньям, пока наконец разберётся, как всё это делать.

Боже. Как у них может быть так много? Я молчу, просто наблюдая за животными и размышляя, пока Лаки не начинает переминаться рядом со мной, а его улыбка не тускнеет.

— Иден…

— Просто… Вы никогда не чувствуете себя виноватыми? — не могу остановить слова, они выплёскиваются из какого-то тёмного, завистливого хранилища внутри меня. Я годами голодала и едва сводила концы с концами, пока у них было всё это? — Люди убили бы за то, что есть у вас. Буквально убили бы. Люди умирали от голода, хорошие люди, которым нужны были дом, безопасность и еда, — а у вас было всё это! Как это вообще справедливо? Почему вы не могли поделиться? Здесь есть место. Здесь столько места. С этими пещерами… Сколько людей вы могли спасти? Вы же были в армии, верно? Разве это не значит, что вы должны защищать и служить?

Мои пальцы сжимают ткань рубашки, скручивая её. События последних нескольких дней, недель — да чёрт, лет — выплёскиваются наружу вместе с эмоциями. Я отчаянно хочу понять. Мне необходимо понять.

От моих слов лицо Лаки становится мрачным, вся игривость исчезает. Генриетта тревожно кудахчет, и он опускает её на землю, рассеянно успокаивающе проводя рукой по перьям.

— Это полиция, кажется. А у нас «Рейнджеры ведут за собой», — бормочет он, засовывая руки в карманы. Его взгляд избегает моего. — Может, тебе лучше поговорить об этом с Домом, я…

Я вскидываю подбородок и заставляю пальцы разжаться, и он обрывает себя с гримасой. Мне нравится Лаки. С ним легко, и он дал мне почувствовать себя желанной и принятой, без того скрытого давления, которое я ощущаю от остальных. Но это просто несправедливо, и я не могу притворяться, будто мне всё равно.

Если уж быть честной, я бы не просто убила за то, что есть у них — за вещи или предметы. Особенно в первые дни я отчаянно хотела чувствовать себя в безопасности. Я не боец. У меня нет никаких безумных, особенных навыков выживания. Даже когда всё так внезапно погрузилось во тьму, даже когда трансляции прекратились, я была абсолютно уверена, что армия, полиция, кто-нибудь в конце концов организуется. Что рано или поздно они пройдут по территории, возьмут всё под контроль и защитят нас. Что мы вернём хоть какое-то подобие правительства и порядка.

Но этого так и не произошло.

Я научилась защищать себя, и это сделало меня сильнее. Не с помощью оружия и кулачных драк, а благодаря знаниям и терпению. Но сколько других погибло, хотя им действительно нужна была помощь, которую эти мужчины — обученные и куда более способные — могли бы оказать?

Конечно, армия была рассеяна, уничтожена. Но наверняка даже они впятером могли сделать хоть что-то в небольших масштабах. Разве они не могли помогать невинным людям там, внизу, вместо того чтобы забиться сюда вместе и заботиться только о себе?

Я не могу это отпустить.

Поэтому вместо того, чтобы отступить от конфликта, как обычно подсказывает мне инстинкт, я глубоко вдыхаю.

— Нет. Ты привёл меня сюда. Объясни мне. Заставь меня понять, почему вы все решили, что нормально прятаться в раю, пока невинных людей убивали?

Лаки потрясённо моргает, глядя на меня.

— Ну нихрена себе, милая. А я-то думал, ты тихая и застенчивая, — он запускает руку в волосы, похоже, забыв, что они собраны в пучок. Хмурится, когда тот распускается, и опускает руку. — Мы пытались, ясно? Пару раз в самом начале пытались.

Он на мгновение замолкает, словно пытаясь подобрать правильные слова. Выглядит так, будто предпочёл бы сейчас находиться где угодно, только не здесь.

— Когда мы только пришли сюда, мы собрали почти двадцать человек, ещё до того, как у нас вообще появились ресурсы, чтобы их обеспечивать. Несколько семей, несколько пар, горстка одиночек. Четверых мы потеряли по дороге — на нас напали ублюдки-мародёры вроде твоих приятелей пару дней назад. Видимо, их привлекла большая группа лёгких целей. Мы отбились, но нас было слишком мало, чтобы защитить столько людей на открытой местности. Погибла женщина, двое мужчин… и ребёнок. Ему и восьми лет не было.

У меня всё внутри проваливается, и я прикусываю губу.

Курица с коричневыми перьями клюёт ботинки Лаки, и он хмуро смотрит вниз, но я не уверена, что он вообще её видит. В опущенных уголках его губ есть какая-то уязвимость. Это воспоминание явно причиняет ему боль.

Мой самодовольный гнев тает, уступая место беспокойству. Осторожно я снова беру его за руку и тяну, пока он не позволяет вывести себя с поляны. Лаки роняет совок, но, когда я пытаюсь отпустить его руку, он сжимает мою. Избегая моего взгляда, он смотрит на наши сложенные вместе ладони. Мы стоим слишком близко, но я больше не отстраняюсь. Рассеянно провожу большим пальцем по его запястью.

Когда он продолжает, голос у него уже ровный. Сухой, деловой, словно он зачитывает отчёт:

— После этого всё стало напряжённо. Некоторые начали думать, что справились бы лучше, захотели, чтобы мы поделились оружием.

Он фыркает, и этот звук холоднее, чем я вообще могла от него ожидать.

— Будто мы станем отдавать оружие гражданским, которые нихрена не понимают, где у винтовки нужный конец. Особенно тем, кто уже бормочет, что сам лучше справился бы с руководством. К тому времени, как мы добрались до Бристлбрука, всё уже кипело и вот-вот должно было рвануть. Остальные начали выбирать стороны, решать, кто, по их мнению, победит. Большинство было за нас, но Сэм — самый громкий из ублюдков — собрал вокруг себя тех, кто был готов устроить проблемы, — он морщится. — Первую неделю или две все были слишком заняты, но им не понадобилось много времени, чтобы попытаться устроить переворот.

Последние остатки моего гнева съёживаются, словно пергамент в огне. Я такая идиотка. Явно сейчас во мне слишком много эмоций. О чём я вообще думала, обвиняя его в безразличии? Первой реакцией Бо, когда он увидел меня, было успокоить меня и заняться моими ранами, а Лаки мгновенно захотел закутать меня и утащить с собой. Конечно, они пытались. Стоит представить, как они спят, беспомощные, а люди, которых они защищали, идут против них…

Начинаю догадываться, почему они живут одни.

— Но Дом их раскусил, — продолжает Лаки, почти не двигаясь. Это пугает. Словно его выключили, а вся его радость и живость исчезли в какой-то тёмной, зияющей чёрной дыре. — Он внимательно следил за группой Сэма, так что им не удалось застать нас врасплох и прикончить во сне, как они надеялись. Мы поймали их на месте. Скрутить их оказалось легко, по крайней мере — забавно. Но драться с нами, когда мы не спали и были вооружены, им уже не так хотелось, и вскоре мы красиво и аккуратно всех связали. Но потом пришлось решать, что с ними делать.

Лаки смотрит обратно на поляну, мышцы на его шее напряжены. Генриетта прижалась к проволочной ограде настолько близко к нему, насколько может. Маленький чёрный глаз-бусинка изучает меня с головы до ног. Будь я более склонна к фантазиям, решила бы, что её взъерошенные чёрные перья направлены именно на меня за то, что я расстроила её друга.

Сдвинув руку, я переплетаю наши пальцы так, чтобы наши голые ладони плотно прижались друг к другу.

— На следующий день мы рассказали обо всём остальным гражданским и спросили, как, по их мнению, нам следует поступить, — мрачное выражение на его лице настолько не похоже на того Лаки, которого я видела до сих пор, что мне хочется прижаться к нему. — Разумный выход был только один. Они знали, где мы живём, были полны ненависти и хотели заполучить то, что было у нас. У нас не было ресурсов, чтобы держать их в плену, так что… группа хотела, чтобы мы… чтобы мы их ликвидировали, — он сглатывает, затем опускает взгляд на свои ноги. — То есть в этом был смысл. Так было бы безопаснее, понимаешь? Убить их.

Холод просачивается под кожу, и последние слова я почти не слышу. Он сказал «ликвидировать»?

Я делаю вдох. Смогла бы я отпустить тех мужчин, окажись они в моей власти? Зная, что им известно, где я нахожусь и когда буду наиболее уязвима? Зная, что они могут — и, скорее всего, так и сделают — однажды вернуться за мной?

Он замечает выражение моего лица, и его черты смягчаются.

— Мы не смогли этого сделать. Одно дело — убить кого-то в бою, и совсем другое — хладнокровно казнить гражданских, даже тех, кто первым напал на нас. Мы не убийцы, — потирая затылок, он вздыхает. — Мы их изгнали. Не знаю, известно ли тебе это о рейнджерах, но нас довольно серьёзно обучают наблюдению. Мы ясно дали им понять, что им запрещено приближаться к Бристлбруку ближе чем на восемьдесят километров, и потратили недели на установку камер с датчиками движения, дистанционно управляемых камер и всего остального на случай, если они вернутся.

— И они вернулись? — спрашиваю я.

Лаки качает головой.

— Мы видели других и останавливали их, прежде чем они подходили слишком близко. Но нет, те так и не вернулись.

Киваю, обдумывая это, и какое-то время мы молча наблюдаем за животными.

— А что случилось с остальными? С семьями, которые здесь жили, — тихо спрашиваю я.

Лаки пожимает одним плечом, но движение выходит медленным, словно он вдруг стал слишком тяжёлым, чтобы пошевелиться.

— После этого всё развалилось. Примерно половина оставшихся гражданских решила уйти — как раз те две семьи. Сказали, что мы не можем их защитить, что не готовы делать то, что необходимо. Они хотели попробовать обосноваться где-нибудь самостоятельно, — в его голосе появляется лёгкая горечь. — Дом тяжело это воспринял. Но большинство женщин остались и ещё пара мужчин. Какое-то время всё работало, но потом начались проблемы. Люди не хотели выполнять свою часть работы. Ревность. Кто-то прятал припасы. А потом ещё вся эта история с Хизер и, конечно, драма с Томасом.

Томасом? И это та женщина, о которой они упоминали раньше? Последняя женщина, которая жила здесь? Стараясь говорить как можно небрежнее, я спрашиваю:

— Хизер?

Наконец на губах Лаки снова появляется улыбка.

— Не-а. Это совсем другая история. И не мне её рассказывать. Тебе ещё придётся заслужить право её услышать.

Я надуваю губы, и настроение снова становится легче. Он посмеивается.

— Тогда чья это история? — осторожно спрашиваю я.

— В основном Дома. Отчасти Бо, — он снова становится серьёзным. — Слушай, скажу только, что там было до хрена драмы. Последствия тех отношений сильно ударили по всей нашей группе, уничтожили немало доверия. Так что просто будь с нами пока помягче, ладно? Скоро они сами увидят, что ты другая.

Ну да, совсем не запутанно.

— Откуда ты уже можешь знать, что я другая? Что я не такая, как Хизер, — искоса смотрю на него.

— Ох, милая, вы не могли бы быть более разными, — смеётся Лаки.

— Джейкоб сказал…

— Да не слушай ты его. Джейк не видит дальше собственных предубеждений. Единственное, что у вас с Хизер общего, — вы обе разговариваете немного манерно.

Я качаю головой, не веря своим ушам. Манерно? Если бы он только знал. Может, они видят меня насквозь не так легко, как мне казалось.

— Эй, — Лаки толкает меня плечом, привлекая внимание. — Я хочу, чтобы ты знала: за эти годы мы помогали людям. Мы всегда присматриваем, не нужна ли кому помощь, но всё правда не так просто. Большинство групп не хотят иметь с нами ничего общего. Те, кто сумел прожить так долго, осторожны — они не побегут к нам с распростёртыми объятиями, — он приподнимает бровь. — А если и побегут, то обычно это не те люди, которых нам хотелось бы привести домой на ужин, если понимаешь, о чём я. Если где-то и есть такие женщины, как ты, они, должно быть, избегают нас как чумы.

Разве я сама не делала именно это? За эти годы я видела несколько групп мужчин и ни разу не набралась смелости подойти хотя бы к одной из них.

А может, мне просто хватало ума этого не делать.

Были признаки того, что другие женщины выжили: тампоны, разграбленные с полок супермаркетов, исчезающие запасы подгузников, но собственными глазами я встречала их крайне редко. Те большие группы семей и мягких, улыбающихся людей исчезли ещё много лет назад.

Лаки морщится, замечая выражение моего лица, словно подтверждение причиняет ему боль.

— Бо зашивал людей, когда мы были на вылазках, мы обменивались новостями или припасами, но теперь у большинства свои планы. Они доверяют только своим, и всё. И мы тоже не собираемся развешивать указатели с нашим местоположением, чтобы нас мог найти кто угодно, — он смотрит мне прямо в глаза. — Одного желания помочь недостаточно. Люди должны эту помощь принять.

Это напоминает мне слова Джаспера о том, что семья — это те, кого я сама выбираю ею сделать.

Мы оба замолкаем, погружённые каждый в свои мысли.

— Я уже успел тебя отпугнуть? — я чувствую, как взгляд Лаки словно просит меня понять. Он явно пытается говорить легко и непринуждённо, но терпит в этом сокрушительный провал.

И в этот момент я вижу это в нём. Под всей его яркостью скрывается меланхолия, которую я чувствую до самых костей.

Интересно, что заставляет такого тёплого человека, как Лаки, так тихо гореть холодом?

Интересно, замечает ли это кто-нибудь из остальных?

Помедлив, я поднимаю на него взгляд.

— Это много. Всего было слишком много. Но я не уйду, пока не дам себе время всё переварить.

Я вообще не хочу уходить. Лес — страшное место, когда живёшь там одна, и мне трудно проводить для себя границы, когда всё, чего я хочу, — спрятаться под новыми шёлковыми простынями, читать, есть восхитительный сыр, требовать объятий и позволить им стереть последние четыре года из моей памяти.

Но мне нужно быть сильнее.

Опыт научил меня, что дарёному коню нужно не только смотреть в зубы, но ещё проверять его на блох, дурной характер и спрятанные на седле мерзкие сюрпризы.

То, что я этого хочу, ещё не значит, что я смогу это получить.

И уж точно не значит, что мне позволят это сохранить.

— Тогда пойдём. Вернёмся в дом, и ты сможешь отдохнуть, — на его лице проступает облегчение. Он шумно выдыхает, затем протягивает мне руку.

Он провожает меня обратно и отпускает, когда мы добираемся до дома. Я поднимаюсь в свою комнату, а мысли спотыкаются друг о друга десятками разрозненных обрывков. Я уже готовлюсь снова погрузиться в глубокий, мягкий как подушка сон, когда замечаю у двери книгу.

Наклонившись, я поднимаю её. Это великолепное издание «Маленьких женщин» в твёрдом переплёте. Я захожу в комнату, продолжая рассматривать книгу, и сворачиваюсь в одном из мягких кресел возле догорающих оранжевых углей камина. Открываю обложку, и оттуда выскальзывает записка.

ГЛАВА 9

БО

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 85

Разбирайся со своим бардаком сразу,

как только его устроил.

Чем дольше его оставляешь, —

тем труднее потом всё разгребать.

Ещё один зевок едва не выворачивает мне челюсть, пока я пробираюсь через густой лес, вооружённый и готовый ко всему. Но мне приходится изо всех сил сдерживаться, чтобы не прожечь взглядом дыру прямо в затылке Дома. Вообще-то я считаю себя человеком, которого трудно разозлить, но было несколько не самых славных случаев, когда я всё-таки закипал до предела. А сегодня утром? Сегодня я с трудом удерживаюсь от того, чтобы не вскипеть.

Сначала он пытался отпугнуть Иден, чтобы она не ехала домой с нами, потом демонстративно игнорировал её в игровой комнате, а сегодня на рассвете вытащил меня из дома, прежде чем я успел хотя бы урвать утренние обнимашки. Дом действует мне на последний нерв.

Ему повезло, что я такой уравновешенный.

Не из тех, кто держит обиду. На самом деле только благодаря моему профессионализму я до сих пор не устроил ему старую добрую взбучку. Не-а, можешь не сомневаться, я всё это время думал исключительно о задании и смотрел на деревья — а не на Иуду справа от меня.

Хотя я благодарю каждую свою счастливую звезду за то, что он не идёт у меня за спиной.

Потому что у меня уже почти не осталось мест, куда он ещё не успел воткнуть нож.

— Итак, — начинает Дом, нарушая четырёхчасовое молчание между нами. Он кивает на реку полевых цветов, текущую между деревьями. — Мне стоит нарвать тебе красивый букет, чтобы вытащить твою задницу из собачьей будки? — смотрит он на меня и приподнимает бровь. — Или тут уже дело тянет на дорогой браслет с бриллиантами?

Я моргаю, фыркаю от смеха, а потом не могу удержаться и закатываю глаза.

— Ты прекрасно знаешь, что я не стану носить браслет с бриллиантами, — проверяя свой MK 16, я с чопорным фырканьем добавляю: — Без подходящих серёжек.

Уголок его рта ползёт вверх в полуулыбке, и я хмурюсь… потому что от этого мне тоже хочется улыбнуться. Проклятье. Ненавижу, что он так умеет — заставляет меня смеяться, хотя ещё даже не извинился. Но нет, для этого капитану Слэйду пришлось бы действительно признать свою неправоту, а я никогда не встречал человека, который был бы настолько убеждён, что всегда прав. Или настолько жесток к себе, когда выясняется, что всё-таки ошибался.

Но, прежде чем до него это дойдёт, суровой реальности обычно приходится как следует врезать по его толстой башке.

Я опускаю винтовку и одновременно поднимаю укоризненный палец, точь-в-точь как когда-то делала моя мама.

— Даже не пытайся просто замять всё, что произошло за последние несколько дней, я… — обрываю себя, стиснув зубы.

Не-а. Нет смысла так заводиться. Я спокоен. Ветерок над кукурузным полем.

Сегодня вечером я вернусь в Бристлбрук и помогу Иден освоиться. Не имеет значения, что Дом, похоже, из кожи вон лезет, лишь бы держать нас подальше друг от друга. Не имеет значения, что он ведёт себя с ней грубо, злобно и мелочно и совершенно не хочет даже задуматься о том, что она могла бы значить для нас.

Это. Не. Имеет. Значения.

Вообще.

Я резко разворачиваюсь и иду вперёд через подлесок.

Дом вздыхает. Вздыхает так, будто это я тут проблема.

— Слово называется «злой», Бо. Повтори за мной: «Я. Злой». Мир от этого не рухнет.

— Может, просто сосредоточимся на том, чтобы замести следы? Я не против тишины. Очень даже не против, — пригнувшись под низкой веткой, я вглядываюсь в зелень.

Дом идёт следом, прикрывая мне спину.

— Нет? Тогда попробуем что-нибудь попроще. Например: «Ой, Дом, я вот-вот тебе ебало перекрою̀», — передразнивает он меня с самым отвратительным акцентом, который я слышал в жизни. — «Господи боже, да я за всю свою жизнь ещё ни разу так не бесился».

— Я так не разговариваю. Я никогда так не разговаривал, — останавливаюсь и ошарашенно смотрю на него.

Дом закатывает глаза, а потом продолжает тем же преувеличенным протяжным говорком:

— «Ну здрасьте, мисс Иден. А вы румяная, как спелый персик. Давайте-ка отведём вас на ферму, и ещё до конца этой ночи я сделаю так, что вы будете босая и беременная».

При упоминании Иден я снова стискиваю зубы.

— Вообще-то «румяная, как выпечка», и ты ни капельки не смешной.

Дом ничего не отвечает, только бросает на меня сухой взгляд искоса, и я добавляю:

— Я не злюсь.

— Ну да, — бормочет он себе под нос, затем останавливается. Приседает, чтобы изучить землю. Стирая ладонью отпечаток ботинка в грязи, он поджимает губы.

Беспокойство вытесняет моё раздражение.

— Они не выследили нас, Дом. Мы бы уже их увидели. Или хотя бы какие-нибудь их следы.

Он поднимается и продолжает идти, тщательно следя за тем, чтобы не оставлять следов, но его пальцы сжимаются в кулак. Я иду следом, пока не оказываюсь рядом, как и последние четыре часа. Как и половину своей жизни. Мы снова находим привычный ритм, шагая в ногу, словно старая супружеская пара — только без секса между мужиками.

И без умения разговаривать друг с другом.

Наконец мрачная линия его губ подрагивает.

— Это было неосторожно. Мы должны были понять, что остались выжившие — Иден ведь сказала нам, сколько их было, а я повёл нас прямиком обратно в Бристлбрук. Даже не попытался замести следы, — резко выдыхает он. — Нам просто повезло, что они за нами не пошли.

Дом резко, сердито качает головой, и я почти воочию вижу, как он мысленно занимается самобичеванием. Таким он был ещё со времён военной школы. Он предпочитал заранее начать грызть себя за свои так называемые провалы, пока его отец, полковник Слэйд — легендарный командир 75-го полка рейнджеров, настолько устрашающий, что рядом с ним можно обоссаться от страха, — не успеет высказать своё неодобрение. Я почти уверен, что Дом не столько родился, сколько был вырезан из «Справочника рейнджера», а затем одной только силой воли полковника обрёл плоть.

А в справочнике ошибок не бывает.

— Не думаешь, что возможных отставших могло отпугнуть то, что там лежит огромная куча трупов их дружков? — спрашиваю я.

— Возможно, — тёмные брови Дома опускаются.

— Там было трое из нас. Не только ты. Мы все облажались, — говорю, хотя знаю, что это бесполезно. Для Дома ответственность за всё лежит на нём.

Он издаёт неопределённый звук, а его плечи рядом со мной по-прежнему напряжены, словно валуны. Мы осторожно пробираемся через лес, возвращаясь к той самой поляне смерти. Продвигаемся медленно — приходится останавливаться и уничтожать каждый след нашего прохода двухдневной давности. Тут Дом, по крайней мере, прав: мы не хотим, чтобы выжившие охотники выследили нас и добрались до Бристлбрука.

Через тридцать минут он до сих пор продолжает мысленно пинать себя под зад, и это помогает мне подавить собственную колючую обиду. Успокаивать чужой гнев у меня всегда получалось лучше, чем разжигать его.

— Мы неплохо продвигаемся, — снова пробую я. — Если так пойдёт и дальше, к ужину уже будем дома.

Дом резко поворачивает ко мне голову.

— Мы идём в город, а потом вернёмся домой через пещеры, — он фыркает и качает головой, продолжая идти. — Я не собираюсь сводить на нет полдня работы только ради того, чтобы ты мог строить глазки новенькой.

Я хватаю его за плечо и дёргаю, разворачивая к себе, прежде чем вообще успеваю осознать этот порыв. Дом переводит взгляд на мою руку у себя на плече, затем смотрит на меня, любопытно склонив голову. Его это забавляет.

— На это уйдут дни, — выдавливаю я сквозь зубы.

— Три, скорее всего. Может, четыре, — Дом снимает мою руку со своего плеча и пожимает плечами. — Но это ведь не проблема, правда? Ты же не злишься, в конце концов.

Он ухмыляется, а я так сильно прижимаю язык к зубам, что, кажется, могу один из них выдавить. Дни. Иден пугливая. Через несколько дней она уже может уйти.

Ветер закручивается вокруг нас, словно пытается остудить пока мы окончательно не вскипели.

— Я в порядке, — автоматически отвечаю я, но слова звучат натянуто… и оставляют во рту лёгкий привкус кислоты. Мама бы вымыла мне рот с мылом за такую наглую ложь.

— В порядке? — проводит Дом рукой по лицу.

— В полном, — натянуто заверяю его.

— Ну да. Слышно же.

Мы несколько мгновений смотрим друг на друга, а я изо всех сил стараюсь сдержать слова, рвущиеся с губ. Дом снова вздыхает, затем поворачивается, словно собираясь идти дальше, и тут меня наконец прорывает:

— Слушай, просто мне кажется чертовски забавным, как…

— Ну вот, началось, — запрокидывает Дом голову.

— Как, — продолжаю, игнорируя его, — тебе удалось найти причину вытащить нас обоих из Бристлбрука в ту же секунду, как она туда прибыла. Потому что лично я собирался посмотреть, как выглядит наша хорошенькая новая гостья, запутавшись в простынях. Помочь ей освоиться. Приготовить завтрак. Ну, знаешь, действительно дать ей почувствовать себя желанной гостьей, вместо того чтобы сбросить её на остальных и съебать.

— Может, ты ещё и задницу ей подтирать собирался?

Я стискиваю зубы. Вчера вечером я даже не успел её увидеть до того, как она ускользнула спать, — а мне больше всего на свете хотелось забраться к ней в постель. Вместо этого он вытащил меня сюда на рассвете, будто не может вынести самого факта, что находится с ней под одной крышей.

Закидываю оружие на плечо, пока меня не потянуло применить его против него.

— Ты не имел права тащить меня сюда на какую-то бесполезную прогулку только потому, что не можешь вынести, что от неё у тебя приятно покалывает в самых счастливых местах.

Дом бросает на меня предупреждающий взгляд.

— Даже не начинай эту хрень, Бо. Мне нужно, чтобы ты думал о деле, так что вытащи голову из задницы. У нас есть проблемы поважнее какой-то девчонки. Иди на запад, поляна была в той стороне.

Он разворачивается и решительно идёт прочь, а я прибавляю шаг, чтобы идти рядом. Мы не станем избегать этого разговора, как избегаем всех остальных. Уже давно пора разобраться с нашим дерьмом.

— Ты специально держишь меня подальше от Иден, так что, пожалуй, можно смело сказать, что это ты всё начал, — огрызаюсь я. — Со мной ей спокойнее всего. Утащить меня отсюда ещё до того, как она успела освоиться, было мудацким поступком.

Дом даже не смотрит в мою сторону, всем своим видом изображая сурового командира, совершенно не тронутого моим раздражением. Он переступает через бревно, проверяет компас на снаряжении и продолжает идти.

— Нам нужна разведка. Уверен, что здесь остались другие, и могут возникнуть проблемы. Я не собираюсь ставить под угрозу нашу безопасность только потому, что тебе приспичило намочить член.

Намочить член?

— Ты специально пытаешься меня взбесить? — спрашиваю сквозь стиснутые зубы. — Поцелуй меня в задницу, Дом. Тебе нужен здесь кто-то… ладно, может, ты даже прав насчёт этого, но нет ни одной причины, почему этим кем-то должен был быть именно я. Я привёл её сюда. Я убедил её остаться. Она…

— Твоя? — его спокойствие наконец трескается, и Дом впивается в меня своим золотым взглядом. — Она не твоя, Бо. Она принадлежит всем. Она не принадлежит никому. Она просто какая-то девка, которую мы подобрали. Два дня назад. Что это за хрень с любовью с первого взгляда?

— Она наша, Дом, — цежу я. — Может, ты уже забыл, каково это, но я точно помню. И, к твоему сведению, необязательно быть в кого-то влюблённым, чтобы проявить немного старого доброго гостеприимства.

— К твоему сведению, не думаю, что твоя мама согласилась бы с твоим представлением о «старом добром гостеприимстве», — закатывает глаза Дом.

Закатывает. Блядь. Глаза.

Он правда пытается притвориться, будто его это совершенно не задевает?

— Если она просто какая-то девка, тогда почему ты не можешь находиться с ней в одной комнате? — мы проходим мимо ручья, где я оказывал Иден помощь. Где она целовала меня так, словно хотела утонуть в моих объятиях. Я заставляю его остановиться у самой кромки леса. — Если она всего лишь какая-то девка, тебе должно было быть проще простого обработать её вместе со мной вчера и сбросить хотя бы немного то напряжение, скопившееся за последние три года.

— Ты не спровоцируешь меня трахнуть её, идиот, — фыркает Дом.

— Как будто мне это нужно. Ты можешь тянуть сколько угодно, но рано или поздно всё равно сорвёшься — ты всегда срываешься.

Он мрачно смотрит на меня, а я отвечаю таким же взглядом, пытаясь понять, как до него достучаться. Я хочу спросить, связано ли это с Хизер, но, если спрошу, разговор на этом закончится. Мне едва ли не пришлось бы достать наручники и застать его врасплох, чтобы заставить заговорить об этом. И вообще, я не хочу сводить всё к ней, когда речь должна идти исключительно об Иден.

— Неужели тебе вообще не интересно зажать эту девчонку между нами и посмотреть, сколько раз мы сможем довести её до оргазма? Не хочешь посмотреть, как эти хорошенькие глазки умоляют о большем? Ты правда хочешь сказать, что не скучаешь по тому, как просыпался с тёплой, красивой девчонкой, прижавшейся между нами? — мускул дёргается на его челюсти, и я продолжаю давить: — Ты знаешь, насколько одинока она была. Хочешь сказать, ты не желаешь дать ей друга, на которого она может положиться? Ты правда хочешь, чтобы я сделал это без тебя?

— Мне не нужна мышь в качестве питомца! — взрывается он, глаза вспыхивают от злости. — Чёрт подери, я хочу…

Дом резко захлопывает рот, а мои губы горько кривятся, и я решаю пока проигнорировать тот факт, что он уже дважды оскорбил Иден.

В третий раз я этого не спущу.

— Она ушла, Дом.

Он резко качает головой, словно вовсе не это собирался сказать, хотя мы оба знаем, что именно это.

— Ты хочешь её только потому, что она здесь, — тихо говорит он. — Это недостаточно веская причина. Не для такого. Не для нас.

Нас. Ну да, конечно. Наше «мы» уже давно трещит по швам.

Но гораздо дольше, мать его, Дом был мне братом. И в форме, и без неё. Мы познакомились в военной школе и быстро сблизились. Мы вместе неумело учились быть доминантами на очень терпеливых сабах. У нас вместе появилась первая девушка. И эта же девушка бросила нас — тоже обоих сразу. Мы вместе выпустились, вместе проходили подготовку рейнджеров. Даже когда я занялся хирургической подготовкой, а он начал продвигаться по служебной лестнице, мы оставались напарниками. А как только я закончил обучение, мы задействовали все возможные связи, чтобы попасть в один отряд.

Я всегда думал, что до самой смерти будем мы с ним, желательно с какой-нибудь хорошенькой сабби между нами — вплоть до того самого дня, пока нас не развеют в прах. Таков всегда был План.

Потом появилась Хизер, и внезапно Дом ясно и недвусмысленно дал мне понять, что в его новой версии «долго и счастливо» для меня места нет. Что теперь это будем не я, он и наша девушка — только он и его девушка, а Бо, может быть, иногда сбоку, — каждый раз, когда Хизер хотелось приключений. Словно я был просто ещё одним дилдо в форме мужика, который они доставали, когда я оказывался нужен. Он любил её больше, чем меня, и поэтому пятнадцать лет дружбы и весь наш План были уничтожены одним жестоким разговором.

Когда Хизер ошарашила нас всех и вместо этого сбежала с Томасом, я всё равно был рядом с ним, несмотря ни на что. Но эта обида никак не оставит меня в покое. На этот раз я уже не могу затолкать её достаточно глубоко. И в то же время я так и не смог заговорить об этом, не тогда, когда наша дружба настолько хрупкая. Будто у неё больше нет прежнего фундамента — неправильно сросшаяся кость, всё ещё слишком болезненная, чтобы выдержать весь наш вес. С тех пор как Хизер ушла, мы бережно относились к нашей дружбе, стараясь лишний раз не испытывать её на прочность.

Но с этим пора заканчивать.

Иден может стать нашим последним шансом быть счастливыми вместе. И на этот раз я знаю, что должен сказать ему всё прямо — он уже на грани того, чтобы всё испортить для нас обоих.

— Всё не так, Дом. Дело не только в том, что она оказалась здесь. Она для меня больше, чем просто удобный вариант. Я хочу узнать её получше. И ты не имеешь права решать за меня, что я этого не хочу только потому, что боишься, что я выберу её вместо тебя, как ты выбрал Хизер вместо меня.

Он напрягается.

— Я не…

— Не надо. Не ври мне, — предупреждаю я, чувствуя, как сжимается грудь.

Джаспер годами пытался заставить меня поговорить об этом с Домом, но я никак не мог подобрать слова.

— Дом…

— Да блядь, ты можешь просто…

Пуля врезается в дерево рядом с моей головой. Щепки коры разлетаются вокруг нас, а Дом дёргает меня вниз, под себя, утаскивая нас обоих за дерево. Он быстро осматривает моё лицо, пока пули с тяжёлыми глухими ударами бьют по деревьям вокруг, а я отстраняюсь, чтобы осмотреть его, и дышать становится легче, когда я не замечаю крови.

— Я в порядке, — быстро заверяю его.

Бля, моя винтовка подо мной. Нахрена я вообще закинул её на плечо?

Он сжимает мою руку, затем отпускает и выглядывает из-за ствола.

— Стреляют с семи и десяти часов. Полуавтоматическое. Не против разделиться?

Атаковать через густые заросли сложно. Оказаться застигнутыми врасплох перестрелкой — ещё сложнее. Придётся действовать быстро и использовать местность как укрытие, чтобы снова получить преимущество. По возможности сбить их с толку. Сердце ускоряется, и я киваю. Все мысли о Хизер, Иден и наших ебанутых проблемах исчезают.

Вот в чём мы действительно хороши.

— Хорошо. Выдвигайся, — он с ругательством снова прячется за стволом, когда в нашу сторону летит новая очередь. — И будь осторожен, не хочу, чтобы тебя превратили в швейцарский сыр.

Я выдыхаю смешок и киваю, чувствуя, как по венам разливается адреналин.

— Сегодня без новых дырок. Обещаю.

Дом ухмыляется в ответ, его смуглые щёки раскраснелись. Я отталкиваюсь от дерева и готовлюсь к паршивой драке.

Дом сбрасывает ещё одно тело на кучу, затем потирает челюсть. На месте, куда один из них ему врезал, расплывается здоровенный синяк, и его бесит, что тому вообще удалось попасть. И всё же он отделался лучше меня. Меня полоснули ножом по груди и левой руке. Ничего слишком серьёзного, но жжёт так, будто меня ужалила разъярённая медуза.

Мы снова на той поляне, где два дня назад расправились с охотниками Иден, и складываем здесь останки выродков, которые открыли по нам огонь. Ещё пятеро охотников прятались в лесу вокруг этого места, и нам понадобилось несколько часов игры в «кошки-мышки», пока мы не добрались до всех.

И эти пятеро, должно быть, усердно трудились последние два дня, потому что теперь на поляне вырыта глубокая яма, и больше половины старых тел уже лежит там. Одна большая смердящая куча.

Мы сбрасывали сверху сегодняшние тела, но на этот раз, когда последнее с глухим стуком падает поверх остальных, раздаётся стон.

Дом хмурится. Приседает и хватает мужчину за волосы, когда тот приоткрывает глаза.

— Вообще-то ты должен оставаться мёртвым, знаешь ли, — мягко отчитывает его мой друг.

— Наверное, выстрел получился не самым удачным, — кладу винтовку поперёк плеч и откидываю голову назад.

Не поднимая взгляда, Дом показывает мне средний палец.

На губах мужчины выступает кровь.

— П… помогите.

Бедняжка.

— Хм. Похоже, тебе отчаянно нужна медицинская помощь, — задумчиво произносит Дом, и в его глазах появляется жёсткий блеск. Но этот едва живой мужчина из той самой группы, которая преследовала Иден — на его руке такое же клеймо в виде свернувшейся змеи. Нравится ему Иден или нет, к хищникам у Дома терпения нет. — Как думаешь, Бо? Знаешь кого-нибудь, кто мог бы с этим помочь?

Я разочарованно цокаю языком.

— Вот ведь незадача, из-за всей этой суматохи мои медицинские знания словно напрочь вылетели из головы.

— Какая жалость.

— Пиздец какая, — соглашаюсь я.

Как оказалось, у меня к хищникам тоже не так уж много терпения.

Взгляд мужчины сдвигается в сторону, и, кажется, до него доходит, что он лежит в яме среди тел своих товарищей. Он зажмуривается и начинает дрожать.

— Они в-в-вас… найдут, — его дыхание становится хриплым. — О-они… и-и-идут.

— Вас ещё больше? — мгновенно настораживается Дом.

— Больше, чем вы… сможете остановить, — шепчет он, а затем кашляет.

Мужчина обмякает, и мы с Домом переглядываемся.

— Сука! — он встаёт и качает головой. — Надо было взять кого-нибудь в плен.

— Да ну? А у тебя была такая возможность? Потому что у меня, блядь, точно нет. Ты не хуже меня знаешь, что на такой местности нельзя валять дурака. Есть возможность выстрелить — стреляешь.

Дом проводит рукой по рту, сверля взглядом яму, словно одной силой злости способен оживить кого-нибудь из них.

Я морщусь.

— Слушай, остальные должны об этом знать, нам нужно вернуться в Бристлбрук.

— Примерно в километре отсюда у нас установлена камера. Я сказал Джасперу следить за ней — поставлю знак, чтобы они понимали, что нужно высматривать ещё одну группу.

Раздражение снова вспыхивает во мне, подпитываемое всё ещё гудящим адреналином.

— В этом нет необходимости. Мы можем замести следы, Дом. На этот раз будем осторожны. Нет никакой причины идти длинным путём.

Чёрт возьми, я хочу вернуться домой и снова поцеловать нашу девочку, а не торчать здесь с его вечно недовольной задницей.

Дом лишь поднимает тёмную бровь с той снисходительностью, которую, как он прекрасно знает, я ненавижу.

— Они могут направляться прямо к этой поляне — мы не знаем, как эти группы связывались между собой и где у них точки сбора. Безопаснее оставить ложный след. Если мы пойдём через город и пещеры, у них не будет никаких зацепок, ведущих к Бристлбруку. К тому же твоя любимица, возможно, будет рада получить собственную одежду. Заодно пополним запасы.

Вот… Бля. А ведь она наверняка и правда этому обрадуется.

Теперь в уголке его улыбки прячется самодовольство. Мудак. Он знает, что поймал меня.

Но на самом деле шутка как раз над ним, потому что этим он лишь подтверждает мою правоту. Даже если он использует это, чтобы мной манипулировать, он всё равно думает о ней. Делает вид, будто он отстранённый, всегда держащий всё под контролем командир, но на самом деле он гораздо заботливее, чем сам себе приписывает. Он всё ещё думает о том, что ей нужно.

Он ведёт себя как её доминант.

Так что ладно, Дом может сколько угодно притворяться, будто ему плевать, но я знаю его вдоль и поперёк. Он попался в ту же секунду, как она посмотрела на него своими большими глазами, прося о помощи, а окончательно пропал в тот момент, когда прямо у него на глазах она подчинилась мне и Джасперу.

Уверен, Дома взбесило, что я разделил её с садистом, а не с ним.

Так и было задумано.

Пусть этот гордый мудак подавится своей обидой за то, что вёл себя как козёл с нашей девочкой.

— Ладно. Идём через город. Но через пять минут мне нужен перерыв, — тяжело вздыхаю я.

Отойдя от вонючей поляны с наветренной стороны, я сажусь, привалившись спиной к покрытому мхом дереву. К моему удивлению, Дом садится рядом, прижимаясь плечом к моему. Я достаю флягу, собираясь сделать глоток, и тут замечаю сквозную дыру. Отбрасываю её в сторону.

Не говоря ни слова, Дом протягивает мне свою, и через мгновение я беру её и делаю несколько больших глотков.

— Спасибо, — бормочу, возвращая её.

Закручивая крышку, он напрягает челюсть.

— Наша дружба не выдержит ещё одного удара, Бо, — он поднимает на меня серьёзные золотистые глаза. — Мы и без того все в дырах.

— Не я нас сломал, Дом, — улыбаюсь ему, немного горько. — Это сделал ты.

— Знаю, — он болезненно зажмуривается и откидывает голову на дерево.

Эти слова повисают между нами, словно затхлая старая тайна, которую наконец выпустили на свежий воздух. Одного того, что он наконец это признал, хватает, чтобы немного успокоить тупую ноющую боль у меня внутри. Но одновременно рождается новая. Потому что он тоже так думает. Мы сломаны, изрешечены ранами, и такими остаёмся уже три года.

— Может… — начинаю я, затем замолкаю, пытаясь подобрать правильные слова. — Может, нам не стоило позволять этим ранам гноиться. Может, стоит найти кого-то, кто поможет нам их залечить. Нам всегда было лучше втроём.

— А может, сначала стоит починить самих себя, прежде чем втягивать во всё это кого-то ещё, — в голосе Дома звучит упрёк. — Я не буду этого делать, Бо. Даже если бы мы были к такому готовы, эта девушка нам не подходит — она слишком робкая. Через неделю её здесь уже не будет.

В памяти возникает Иден: как она вскидывает подбородок, её умный, спокойный взгляд, — и я серьёзно смотрю на Дома.

— Ты ошибаешься насчёт неё. И если будешь тянуть слишком долго, она уйдёт раньше, чем ты поймёшь, насколько сильно ошибался.

— Они всегда уходят, Бо. Поэтому ты мне и нужен, — его губы складываются в полуулыбку, а глаза полны призраков прошлого.

— Я всегда буду у тебя, Дом. Всегда, — всматриваюсь в его лицо, и мне больно от его боли.

Он тяжело сглатывает и опускает голову, разглядывая компас чуть дольше, чем требуется.

У меня самого сжимается горло, и я встаю. Протягиваю руку, и он некоторое время смотрит на неё, затем принимает. Я поднимаю его на ноги, а потом крепко обнимаю. Он сжимает меня в ответ, утыкаясь лицом мне в плечо, и кажется, будто вместе со мной сдавливает и моё сердце.

Я скучаю по своему другу. Я не хочу отказываться от Плана.

Когда он наконец берёт себя в руки, то отступает и кивает в сторону города.

Я иду за ним… и начинаю строить планы.

Мне нужно придумать, как заставить этого мудака влюбиться в Иден. Что бы он там ни думал, нам нужен третий. Кто-то умный, кто-то добрый — кто-то, кто сможет сгладить рубцовую ткань, которая разрастается между нами.

Нам нужна Иден.

Но мне нужно убедить Дома, потому что, чего бы он ни боялся, я никогда не смогу выбрать кого-то вместо нашей дружбы.

ГЛАВА 10

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 166

Не зли крупных хищников.

Смотри, слушай и учись…

и, может быть, они не сожрут тебя заживо.

Следующая неделя пролетает быстро, и бо̀льшую часть времени я предоставлена сама себе. Дом и Бо ушли на следующий день после моего прибытия, чтобы раздобыть кое-какие необходимые вещи, а Лаки, кажется, проводит бо̀льшую часть времени на охоте. Однажды он даже вернулся, ухмыляясь, таща за собой тушу оленя весом около пятидесяти килограммов, и затащил её в вонючий сарай для мяса, который я стараюсь избегать. Джейкоб прячется в своей мастерской в большом амбаре, и лишь редкий лязг да громкое ворчание напоминают мне о его присутствии.

После того как остальные ушли, Джаспер был по-деловому услужлив: показал мне, где найти свежие бинты для руки, и устроил короткую экскурсию по саду, уход за которым я предложила взять на себя. После этого он в основном держался на расстоянии… за исключением того, что через день я получаю новую книгу с аккуратными рукописными пометками на полях. Библиотекарю во мне захотелось плакать, когда я впервые их увидела, но почему-то я ничего не сказала.

Возможно, потому что в аккуратных завитках его почерка сквозь страницы проступает острый, озорной юмор. Видеть моих старых друзей — «Франкенштейна», «Хоббита», «Гордость и предубеждение» — глазами Джаспера оказалось соблазнительно интимным опытом.

Я узнала, что он сочувствует недостаткам Виктора Франкенштейна и что его сердце разбивается из-за нескончаемого отвержения существа, которое он ненавидит с какой-то почти болезненной, затягивающей силой, не совсем понятной мне, но бесконечно меня завораживающей. Я знаю, что он не разделяет безрассудной тяги Бильбо к приключениям, предпочитая размеренный ритм и тихую жизнь хоббитов Шира. А ещё я выяснила, что он обожает слово «пылко» и считает Элизабет Беннетт «дерзкой плутовкой» — эта приписка заставила меня расхохотаться.

Иногда по вечерам я даже устраиваюсь клубочком в гостиной внизу перед потрескивающим огнём, и он присоединяется ко мне, элегантно расположившись в большом кресле напротив. Мы молча перелистываем страницы и потягиваем горячий чай, а я изо всех сил стараюсь не пялиться на него в мерцающем свете огня. И ещё сильнее стараюсь не замечать скрытого намерения в его тёмных глазах, когда он смотрит в ответ. Мужской потребности под его холодной сдержанностью.

Несмотря на своё любопытство, я благодарна за его молчание — за пространство, которое они все мне дали. Мне нужно было перевести дух. Несмотря на их дистанцию, я всё ещё чувствую себя ошеломлённой. Ошеломлённой этим новым миром, их историей, внезапным и резким смешением горя и облегчения из-за потери моего убежища последних четырёх лет.

Но больше всего меня ошеломляют они.

Мужская энергия ощущается в каждом уголке и каждой линии этого места: в инструментах, оружии и строгой системе безопасности, в изобилии мяса и размере всей их одежды в корзине для стирки, вплоть до чистых, приятно мужских запахов, которыми пропитан дом.

Всё это может быть подано элегантно.

Аккуратно. До неприличия дорого. Но ошибиться невозможно.

От этого я чувствую себя странно. Подчёркнуто женщиной. Каждый пример их жёсткой дисциплины заставляет меня особенно остро осознавать собственную мягкость. Высота, на которой они держат душевую лейку, напоминает мне, какая я маленькая. Даже размер и вес тяжёлых дверей заставляют меня чувствовать себя хрупкой. Это мужской дом, и совершенно невозможно не заметить, что это пространство принадлежит мужчинам.

Меня вырастила бабушка, а за весь свой брак я прожила с мужчиной едва ли больше года в общей сложности, и в нём не было ни капли такого мужественного присутствия. Я никогда не чувствовала ничего подобного. И после нескольких лет, когда мне приходилось рассчитывать только на себя, нести бесконечную ответственность, жить среди грязи и тяжёлого труда, так приятно позволить себе быть мягкой. Совсем немного. Хотя бы ненадолго.

Дни идут, и, получив возможность подумать и расслабиться, я прихожу к неприятному осознанию: несмотря на ошеломляющий натиск всего нового, я не чувствую здесь угрозы. А если и чувствую, то каким-то тайным, восхитительным образом, в котором с трудом признаюсь даже самой себе. Я чувствую себя защищённой. Податливой. Мне хочется уступить окружающей меня силе. Хочется смягчить часть этой суровости, как-то уравновесить её, хотя я пока не знаю, с чего начать.

Или вообще позволено ли мне оставлять здесь подобный след при строгих, подчинённых условиях нашей сделки.

То, что я связана их правилами, беспокоит меня, но я никак не могу понять почему. Между строгой бабушкой и мужем-перфекционистом я должна была привыкнуть жить по чужой прихоти. Почему теперь это кажется таким странным? Возможно, я просто отвыкла. В конце концов, я уже давно сама принимаю решения.

Словно за последние несколько лет у меня выросла новая кожа — толще и крепче прежней, почти стальная. Возможно, моя старая кожа теперь просто слишком тонкая, слишком мягкая, чтобы удержать меня внутри.

Смогу ли я заставить себя снова стать той, кем была раньше?

Хочу ли?

Эти мысли неприятны, но в конечном счёте бесполезны. Я знаю, на что согласилась, и мои чувства не имеют значения. Имеет значение выживание. И, может быть, если мне очень повезёт, у меня появится шанс больше не быть одной. Думаю, ради этого я могу отказаться от своей независимости.

Я должна.

Я не выдержу ещё одного года в одиночестве.

Со временем мои дни обретают спокойный ритм. Я с головой ухожу в работу в огромном огороде, наслаждаясь знакомым занятием среди всей суматохи последних недель. Ухаживаю за своими уже почти зажившими ранами и развлекаюсь на этой нелепо роскошной кухне. Великолепие моей комнаты до сих пор не перестало меня поражать, и каждый вечер я отмокаю в обжигающе горячей воде, наслаждаясь мягким мылом и ароматными маслами.

И терплю свою самую нелюбимую обязанность, которую сама на себя взвалила, — стирку и починку одежды. Сегодня я решила перетащить большую лохань к яблоне, чтобы работать на улице. Занятие это грязное, а мне надоело отмывать мыльную пену с пола прачечной.

Так что теперь я сижу на улице, по локоть в мыльной воде, пока сумерки окрашиваются в пурпур и лунный свет. За дымкой над высокими деревьями начинают подмигивать яркие звёзды, а температура опустилась достаточно, чтобы яблочный ветерок ощутимо кусал кожу.

Я надеюсь, Джейкоб скоро сможет починить сломанную стиральную машину, о которой упоминал Лаки, хотя то, как Джейкоб нахмурился, увидев меня несколько дней назад за стиркой, не особенно внушает надежду, что он захочет мне помочь. Одно воспоминание о том, как я неловко помахала ему рукой, а он резко прошагал мимо, до сих пор заставляет меня съёживаться.

Подавив вздох, я вытаскиваю из корзины последнюю вещь — и краснею, обнаружив пару чёрных боксеров.

Мне правда нужно перестать так реагировать.

Но как бы я ни старалась погрузиться в работу, незнакомое напряжение внутри закручивается всё туже и туже.

Сегодня моя передышка закончилась.

Дом и Бо вернулись около часа назад. Лаки готовит большой ужин из оленины. Никто не сказал об этом прямо, но я знаю, что пора определяться с расписанием.

Сегодня ночью мне придётся спать с одним из них.

Боже. Я когда-нибудь так нервничала? Не могу понять, возбуждена я или напугана. Или и то и другое. Или, может быть, каким-то образом меня возбуждает именно то, что мне страшно. Эту мысль я тут же закапываю поглубже, потому что она слишком скандальна, чтобы о ней размышлять.

И чем больше я зацикливаюсь на своей нервозности и стыде из-за того, что собираюсь сделать, тем более влажной и ненасытной становлюсь — что ж, это я тоже могу проигнорировать.

Прижав ладонь к животу, я решаю, что пора наконец набраться смелости и, хотя сделать это было бы проще, будь у меня сейчас хотя бы какие-нибудь трусики, тянуть дальше уже нельзя.

Я и без того провела с этими боксерами откровенно пугающее количество времени.

Сложив выстиранные вещи в стопку, я тихо пробираюсь внутрь и пытаюсь убедить себя, что вовсе не крадусь. Но, завернув за угол, врезаюсь в Дома.

Он быстро перехватывает мою корзину, удерживая меня на ногах. Я мысленно ругаю себя, когда мой взгляд взлетает к его глазам, и с удивлением замечаю, что он выглядит таким же застигнутым врасплох, как и я. Он только что из душа, кожа ещё влажная и разгорячённая. Затем его взгляд скользит по моей мокрой рубашке и испачканным в грязи коленям, и весь тот мимолётный прилив уверенности, который я ощущала, тут же съёживается.

И тут я замечаю синяк, темнеющий на его челюсти, злой на вид и слегка припухший.

— Ты в порядке? Как ты…?

— Ужин будет готов через десять минут, — перебивает он меня. — Переоденься.

Тяжело сглатываю и один раз киваю. Обхожу его и захожу в прачечную, больше не глядя на него. Придурок. Не дай бог мне проявить хоть каплю беспокойства.

Как ни странно, его тон возвращает меня на знакомую почву. Бабушка посмотрела бы на меня с точно таким же неодобрением, увидев в таком виде.

Часть моих нервно-взволнованных бабочек затихает, и, оказавшись наконец в безопасности за закрытой дверью, я бросаю корзину и запихиваю мокрую одежду в сушилку. Даже не сортирую её.

Пусть Дом сам разбирается с катышками, мне плевать.

Глаза начинает щипать от слёз, пока я иду в свою комнату. Чёрт. Это будет катастрофа. Я ещё даже не разделась, а одного его разочарования уже достаточно, чтобы пробрать меня до костей.

И тут я вижу одежду.

По всей кровати разложены джинсы, блузки, свитера, спортивная одежда, домашняя одежда, сапоги и красивые платья, в которые мне так и хочется тут же влезть. Интересно, смогу ли я позволить себе носить здесь такие платья? Уже много лет я не носила ничего, кроме самой практичной одежды.

Рядом с новой одеждой лежат целые груды кружевного, греховно красивого белья, настойчиво требующего моего внимания.

С лёгким изумлением я провожу пальцами по краю атласного лавандового бюстгальтера с застёжками вокруг шеи. Я никогда в жизни не носила ничего подобного. Посмотрев на бирку, понимаю, что они даже умудрились правильно подобрать размер. Хотя чему я удивляюсь. В ту первую ночь они успели рассмотреть меня более чем достаточно.

Помня о времени, я быстро принимаю душ, радуясь, что волосы вымыла ранее. Снова оказавшись перед целой горой нижнего белья, вытаскиваю из неё самый скромный комплект. Он мерцающего кремового цвета с металлическим отливом, шелковисто-мягкий и с низкой посадкой. Прозрачное кружево по бокам приоткрывает голую кожу на бёдрах.

Застёжка бюстгальтера — простая передняя сцепка в форме блестящей буквы «S», и только застегнув её, я понимаю, насколько головокружительно высоко она приподнимает мою грудь.

Немного поколебавшись, я прохожу мимо спортивной одежды. Надеваю короткое кокетливое синее платье и выхожу из комнаты прежде, чем страх успевает убедить меня сделать какую-нибудь глупость.

Например, запереться в ванной и отказаться выходить.

Боже. А что, если первым будет Дом? Если он посмотрит на меня с таким же отвращением, когда я буду с ним, как я после этого вообще смогу себя уважать? Что, если я распла̀чусь? Что, если окажусь настолько плоха, что они тут же потребуют, чтобы я ушла? Мне хотя бы дадут время на выселение? Мне за это ещё и оценку поставят?

Я останавливаюсь перед дверью кухни, часто дыша. Почему я не могу сама выбрать, кто будет первым? Бо был бы не так страшен. Воспоминания о его пальцах и непристойных губах ещё свежи. Он внимательный и сексуальный. Думаю, если это будет он, я справлюсь. Или, может быть, Лаки. Уверена, он будет со мной нежным, хотя он настолько подчёркнуто дружелюбен, что я не знаю, вызовет ли он во мне такой же трепет.

И до сих пор я действительно испытывала этот трепет.

Каким-то образом. Несмотря ни на что.

Джаспер. Он касался меня губами везде, его зубы довели меня до пика, а его доброта с книгами расположила меня к нему… но что-то в этом его тёмном, опасном контроле заставляет меня не сомневаться: я увязла слишком глубоко. А потом ещё…

Дверь кухни распахивается.

— Заходи, дорогая. Мы ждём, — голос Бо добрый, приглашающий.

Мне пиздец.

ГЛАВА 11

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 200

Безопасное место стоит любой цены.

Даже твоей гордости.

— Твою мать, Бо! — жалуется Лаки из-за спины красавчика-доктора. — Я поставил неделю дежурств на то, что она войдёт сама!

Поправив очки на носу, я захожу внутрь. Все пятеро стоят в комнате. Лаки и Джаспер возятся с блюдами на столешнице. На Лаки фартук с надписью «Kiss the Cock»⁶, от чего мои щёки чинно краснеют.

— Она не собиралась заходить, идиот. Она стояла снаружи и гипервентилировала, — Джейкоб развалился возле небольшого стола, вертя в пальцах складной нож. На меня он не смотрит.

Игнорируя его, я встречаюсь взглядом с Домом. Он возвышается у двери в столовую, и я ничего не могу прочитать в царственных линиях его лица. Бесстрастный и оценивающий, он внимательно меня разглядывает. С досадой решаю, что в покер он, должно быть, играет великолепно.

— Ты опоздала, — говорит он. — Лаки, бери тарелки.

Когда он разворачивается и проходит в столовую, Лаки закатывает глаза. Подхватив две тарелки, он бормочет:

— Да, о господин и повелитель. Может, ещё и ботинки тебе начистить, ваше высочество? Или, может, шею помассировать?

Мои губы подрагивают, и часть тяжёлого свинца в животе исчезает. Джаспер пристально наблюдает за Лаки из-за его спины, а вокруг его губ играет почти-улыбка.

Лаки подмигивает мне и повышает голос, направляясь в столовую:

— Добрый господин, может, мне ещё нарезать твою оленину на крошечные кусочки? — он толкает дверь бедром и напевно продолжает: — О нет, не напрягайтесь, сир. Позвольте мне вас покормить!

Раздаётся громкий стук, за которым следует приглушённое ругательство. Бо сжимает мою руку и забирает две тарелки, а Джейкоб проходит мимо меня, чтобы взять последние две.

Джаспер из-за стойки переводит внимание на меня, и меня снова поражает, насколько он красив. Остальные одеты достаточно хорошо, хоть и непринуждённо, но Джаспер, кажется, вообще не носит ничего, кроме своих элегантных шёлковых рубашек на пуговицах. Эта чёрная, расстёгнута у воротника, а рукава закатаны до локтей. Мышцы его подтянутых предплечий напрягаются, когда он наклоняется вперёд, опираясь на стойку.

— Ты прекрасно выглядишь, Иден, — тихо произносит он, и несколько прядей соболиных волос падают ему на лоб.

Его тёмные глаза пожирают меня. Раздевают догола. Но простые слова одобрения неожиданно успокаивают, и мои плечи совсем немного расслабляются.

— Спасибо, — шепчу в ответ.

— Хочешь вина за ужином?

— Да. Я бы с удовольствием выпила вина, — фыркаю, смеясь.

Он не улыбается, но лицо смягчается.

— Тебе лучше пройти в столовую. Я принесу. С Дома станется послать за тобой Джейкоба, а тебе, думаю, это не понравится.

Я киваю и иду в столовую, устраиваясь за чудовищно огромным столом рядом с Лаки, напротив Бо и Джейкоба. Дом сидит по другую руку от меня, во главе стола.

Расставленная перед нами еда выглядит невероятно.

— Спинная вырезка оленя с ежевичным соусом, жареный картофель, тыква и спаржа, — гордо объявляет Лаки.

Сегодня половина его длинных волос заплетена в косы викингов, а не собрана в привычный небрежный пучок. Из-за этого угловатые черты лица кажутся ещё более выраженными. Он даже привёл в порядок коротко подстриженную бороду.

— Ты сегодня очень хорошо выглядишь, Лаки. Спасибо, что приготовил ужин, — улыбаюсь я ему.

Он моргает, будто комплимент застал его врасплох. Затем его лицо расцветает улыбкой.

— Я не хотел тебя затмевать, но мою природную красоту трудно скрыть. Надо было догадаться, что ты снова меня переплюнешь. Потом придётся обменяться секретами ухода за собой.

Бо фыркает, когда я смеюсь, и из-за нервов мой смех выходит хрипловатым. Я замечаю, что Дом смотрит на меня, нахмурив лоб, и поправляю очки на переносице. Стоит мне рискнуть и взглянуть на него, как он тут же снова сосредотачивается на своей тарелке.

Джейкоб — единственный, кто уже ест, даже не потрудившись дождаться остальных. Его эффектные татуировки особенно тёмными пятнами выделяются на мощных руках. С такого расстояния я могу рассмотреть тяжёлые черепа, спрятанные среди чёрных листьев и цветов, а лозы змейками прорастают сквозь пустые глазницы и рты. Рисунки красивые… но тревожные.

Джаспер входит с двумя бутылками вина и наливает каждому по бокалу. Я стараюсь не выглядеть слишком уж нетерпеливой, делая глоток. После короткого кивка Дома все начинают есть, и я тоже принимаюсь за ужин, вздыхая от невероятных вкусов.

Я замечаю, что Бо бережёт левую руку, а под воротником его рубашки виднеется повязка.

— У вас по дороге были неприятности? — с беспокойством спрашиваю, промокнув уголки губ салфеткой.

Через мгновение Бо осторожно переспрашивает:

— Неприятности?

Перевожу взгляд с его плеча на синяк Дома и не могу не заметить тяжёлое молчание, опустившееся на стол.

— Ничего серьёзного, — вмешивается Дом, хотя смотрит он на Бо, а не на меня. — Просто обычная стычка из-за припасов.

Стычка. Перестрелку на поляне он тоже назвал бы стычкой? Я делаю ещё один глоток вина.

Я не могу позволить себе забыть, что их система жестокая и кровавая. У меня почти нет сомнений, что рано или поздно будут и другие столкновения. Драки. Смерти. У них слишком много того, чего могут захотеть другие. Слишком многое приходится защищать. Насилие мне не свойственно, но, если речь идёт о моей безопасности, я достаточно прагматична, чтобы не придираться к их методам. Отчасти именно поэтому я здесь.

Мне хочется спросить подробности, погрузиться в их проблемы так, как это делают друзья. Как делает семья. Такое начало мне бы понравилось — такое, где я помогаю облегчить их бремя. Возможно, тогда вся эта грязная сделка казалась бы менее… деловой.

Вот только тон Дома не располагает к дальнейшим вопросам, а то, как остальные избегают моего взгляда, достаточно ясно говорит о том, что многое они собираются оставлять между собой.

Осознание приходит внезапно, прямо посреди дружеского ужина, и режет болезненно остро. Я не одна из них, и они вовсе не собираются позволять мне попытаться ею стать. Джаспер ввёл меня в заблуждение, и Бо тоже.

Я им не ровня… я всего лишь их питомец.

И глупая, тупая девчонка.

Обида распускается в груди, но вместе с ней появляется что-то ещё. Что-то новое. Горячее, упрямое, будто подпалённое по краям. Что-то, что маленькими злыми когтями царапается сквозь мою привычную мягкость.

К счастью, вбитые в меня манеры спасают ситуацию, и я сглатываю ком в горле, почти машинально меняя тему всего на удар сердца позже, чем следовало:

— В любом случае спасибо за одежду. Приятно снова носить вещи, которые мне подходят.

На лице Бо вспыхивает раздражение, но его черты быстро снова разглаживаются, и я успеваю лишь на мгновение задуматься, не сказала ли чего-то не того, как он улыбается мне.

— Всегда пожалуйста. Вообще-то мне понравилось больше, чем я ожидал, выбирать все эти… вещицы.

В его улыбке появляется озорная нотка, от которой у меня всё переворачивается внутри и которая помогает запихнуть обиду в маленькую коробочку. Таких коробочек у меня внутри уже десятки, плотно утрамбованных и намертво закрытых.

— На какие из них ты нацелилась? — подталкивает он.

Я прочищаю горло, осознав, что все смотрят на меня. Сосредотачиваюсь на еде перед собой и разрезаю мясо.

— Ну, полагаю, кто-то из вас это выяснит, — бормочу я немного язвительнее, чем собиралась.

Джаспер откидывается на спинку стула с тихим:

— Хм-м.

К счастью, Лаки меняет тему, болтая об олене, которого подстрелил, и о том, как показывал мне ферму. Разговор переходит на то, чем я занималась, нравится ли мне огород и животные — лёгкую беседу в основном ведут Бо и Лаки, а Джаспер время от времени вставляет пару слов, когда возникает пауза. Дом по большей части наблюдает за нами с места во главе стола, но неожиданно тепло шутит с этими троими, хотя мне не говорит ни слова. Джейкоб молчит, первым заканчивает есть, а затем снова принимается играть со своим складным ножом, ловко перебрасывая его между пальцами.

Благодаря бокалу вина, восхитительной еде и безобидному разговору к концу ужина бо̀льшая часть моего страха отступает, а боль от отвержения — вместе с тем странным всплеском гнева — угасает. Но когда последняя вилка опускается на тарелку и разговор затихает, я понимаю, что пришло время расплаты.

Я глубоко вдыхаю.

— Маленькая библиотекарша, ты всё ещё уверена, что хочешь остаться? — спрашивает Дом глубоким, тщательно нейтральным голосом. Его глаза пронзительные и хищные, словно у загнанного в угол волка.

Облизнув пересохшие губы, я один раз киваю.

Бо подаётся вперёд, совсем немного бережёт травмированную руку и одаривает меня облегчённой улыбкой. Сегодня он выглядит великолепно в простой тёмно-синей рубашке и джинсах.

— Ну, в таком случае нам стоит кое-что обсудить, прежде чем начнём, — говорит он медленно и осторожно, внимательно следя за моей реакцией. — До ударов мы все регулярно сдавали анализы на инфекции, передающиеся половым путём, потому что этого требовали в клубе, но с тех пор прошло много времени, и у нас были другие партнёры.

— Не у всех нас, — холодно вмешивается Джаспер, делая глоток вина.

Лаки рядом с ним сидит напряжённый и явно чувствует себя неловко. Поймав мой взгляд, он ёрзает на стуле и улыбается мне, хотя улыбка больше похожа на гримасу.

— Так вот, дорогая, я регулярно осматривал всех нас и, насколько могу судить, мы здоровы, но современных анализов у нас нет, поэтому быть уверенными невозможно. Некоторые заболевания протекают бессимптомно, так что риск всегда остаётся. И ещё нужно учитывать возможность беременности.

Я благодарна ему за то, что он поднял эту тему, даже если от всего разговора мне хочется сбежать в противоположном направлении.

— У меня стоит ВМС⁷, медная. Кажется, срок её действия закончится только через пять лет. И анализы у меня были чистые. Я сдавала их после… ну, после Генри. С тех пор никого не было, как я уже говорила. Но никаких осмотров или чего-то подобного у меня, разумеется, тоже давно не было.

Я запинаюсь и замолкаю, затем делаю большой глоток вина, чтобы не смотреть ни на кого. Похоже, все вполне довольны тем, что в этом разговоре инициативу взял на себя Бо.

— Если ты сдавала анализы и всё было чисто, скорее всего, тебе не о чем беспокоиться, но общий осмотр всё равно не помешает. Скоро мы этим займёмся, — обещает Бо. — Презервативы у нас, конечно, есть, и мы хранили их в максимально подходящих условиях, но срок годности уже подходит к концу. Осталось несколько коробок, которые будут годны ещё пару месяцев, а у остальных срок недавно истёк. Это лучше, чем ничего, но, зная этих придурков, тех нескольких коробок нам надолго не хватит. Скоро я тебя осмотрю, дорогая, но, возможно, нам придётся снова вернуться к этому разговору, когда нормальные запасы закончатся.

Вернуться к этому разговору. То есть, возможно, решить больше не использовать защиту?

— Ох, — пищу я.

Мысль о том, что они будут без защиты, о том, как они заполнят меня и оставят стекающей и скользкой от их спермы, обдаёт меня волной дикого, неожиданного жара. Я снова утыкаюсь лицом в бокал с вином, надеясь, что успела скрыть дрожь. Я никогда раньше этого не делала… но сама идея — грязная. Эротичная.

И потрясающе заманчивая.

— Всех устраивает? — спрашивает он, и вокруг стола раздаются согласные голоса.

Я тоже киваю.

— Если с этим закончили… — Дом встаёт и поднимает небольшую сумку, лежащую у стены. Достаёт из неё пять игральных карт. — Пора составить расписание, начиная с сегодняшнего вечера. От туза до пятёрки, туз — первый. Ты тасуешь.

Пять тонких карт кажутся тяжёлыми в моей руке, когда он передаёт их мне. Я неловко тасую колоду, — никогда особо не любила карточные игры. Да и вообще игры.

Колеблюсь лишь мгновение, затем раздаю их рубашкой вверх. Сердце колотится, и нервы снова оживают.

— Я… Ладно. Можете, эм, переворачивать.

Они смотрят на свои карты, но ни у одного не хватает приличия повернуть её так, чтобы я могла увидеть.

— Пять, — безразлично говорит Дом.

— Два, — говорит Лаки, и Джаспер бросает на него взгляд, который я не могу расшифровать.

Бо смотрит на меня с кривой улыбкой и говорит:

— Четыре.

У меня сводит живот. Ухмылка на лице Джейкоба говорит всё, что мне нужно знать. Он шлёпает карту на стол, и пиковый туз будто подмигивает мне.

— Похоже, у нас свидание, сладкая. Пора раздеваться.

У меня перехватывает дыхание. Я вспоминаю, как Джейкоб схватил меня, когда целовал. Лицемерная сука, — назвал он меня.

Из всех них почему первым должен быть именно он?

Словно читая мои мысли, он кривит рот.

— Или уходи. Мне без разницы.

— Возможно, ты мог бы дать ей минуту, Джейкоб, вместо того чтобы вести себя как зверь. Тебе не помешало бы вспомнить некоторые наши разговоры о пользе цивилизованного поведения, — холодно произносит Джаспер.

Из-под ресниц я не могу перестать смотреть на Джейкоба. Он слишком большой, просто чересчур большой. Огромный. А я надеялась на мягкого Лаки? Джейкоб переломит меня как веточку.

— Может, это была плохая идея. Нельзя дать ей выбрать? Хотя бы в первую ночь? Ну, чтобы ей было проще начать? — спрашивает Лаки у Дома, хмуро глядя на Джейкоба, чьё лицо мрачнеет с каждым словом.

— Ну да, всё честно, пока это не касается тебя. Жулик цирковой.

Лаки резко встаёт, отбрасывая стул назад.

— Никаких любимчиков. Таково правило, — резко говорит Дом, но смотрит при этом на меня.

Трудно дышать.

— О чём думаешь, милая? — мягко спрашивает меня Бо, игнорируя остальных.

Мой взгляд цепляется за его глаза, а затем снова мечется к Джейкобу, который всё ещё сверлит Лаки взглядом. Джейкоб снова переворачивает нож в пальцах, нарочито, весь в татуировках, шрамах и презрительной злости.

— Я…

Оторвав взгляд от Лаки, Джейкоб смотрит на меня, замечая, как побелели кончики моих пальцев, вцепившихся в стол. Затем хмурится, разворачивается и направляется к двери.

— Подожди! — зову я сдавленным голосом, но он не останавливается.

Дрожа, я вырываюсь из-за стола и, спотыкаясь, бросаюсь за ним.

— Иден, всё нормально… — начинает Бо.

— Нет, не нормально, — резко обрываю его и выхожу следом за Джейкобом, догоняя его сразу за дверью кухни и хватая за руку.

Это не нормально. Я согласилась. Всю последнюю неделю я думала над тем, что сказал Лаки. Я обещала равенство. Я не могу просто выбрать безопасный вариант с Лаки и Бо. Остальных это не устроит, и тогда меня выставят.

И ещё это действительно не нормально. Потому что прямо перед тем, как он отвернулся и ушёл, мне показалось, будто в глазах Джейкоба промелькнула тень неуверенной горечи — а это чувство я слишком хорошо знаю. Может, я просто проецирую собственные эмоции, но не могу позволить ему вот так уйти от меня, даже если он всё это время был со мной полным мудаком.

Когда хватаю его за руку, он разворачивается так резко, что я невольно отшатываюсь. Он нависает надо мной, прижимая меня к стене. Если я и правда заметила в его глазах хоть какую-то уязвимость, теперь от неё не осталось и следа.

— Подожди, — повторяю я едва слышным шёпотом.

— Нужно время, чтобы пережить разочарование, да? — его голос хриплый, грубый и резкий.

Это пробуждает во мне что-то вызывающее, похожее на то горячее чувство, которое вспыхнуло, когда они все отмахнулись от меня.

— У тебя и правда вечная обида на весь мир, да? — спрашиваю, пытаясь говорить с ним в том же тоне.

Он ничего не отвечает, только хмурится ещё сильнее.

— Я… — начинаю, потом прочищаю горло и пробую снова. — Я не знаю, что делаю.

— Это, блядь, и так очевидно, принцесса, — фыркает он.

Тяжело сглотнув, я поднимаю руку и кладу её ему на грудь — не чтобы оттолкнуть, а просто позволяя и себе, и ему привыкнуть к моему прикосновению. Однажды я каталась верхом, и мне сказали не убирать руку с лошади, когда обходишь её, чтобы не напугать. Может, здесь это тоже сработает.

Через мгновение я медленно приподнимаюсь на носки и легко касаюсь губами его губ, прекрасно осознавая, что этот мужчина способен закинуть меня себе на плечо, даже не вспотев. Его полные губы остаются жёсткими и неподатливыми, и я мягко целую их ещё раз, чувствуя, как от страха пульс отдаётся во всём теле.

Я ещё не успеваю полностью опуститься на пятки, как он снова разворачивается и уже оказывается на полпути к раздвижным дверям, ведущим наружу. Смущение только начинает накрывать меня, когда он оглядывается через плечо.

— Если идёшь, — шевели задницей.

Воспитанная девочка внутри меня хмурится из-за его выражений, но это не мешает мне быстро подбежать к нему и последовать за ним в темноту.

ГЛАВА 12

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 278

Когда манеры не помогают,

доверься первобытным инстинктам.

Мастерская Джейкоба огромна. В дальнем углу припаркован большой джип, а по всей комнате как попало расставлены машины самых разных форм и размеров. Пространство загромождено деревянными балками и грудами металла, а стены увешаны всевозможными инструментами. С того места, где я стою, едва видна небольшая кухня. Даже при включённом свете в помещении довольно сумрачно.

Я оглядываюсь в поисках кровати.

Он меня не ждёт, пригибается под свисающей балкой и направляется в дальнюю часть мастерской. Я плетусь следом. В глубине мастерской есть дверь, которую я замечаю, только обогнув наполовину починенную стиральную машину. Я с тоской смотрю на неё, мечтая прилепить спереди какую-нибудь наклейку «СРОЧНО».

Он открывает дверь, включает свет и кивает мне, велев заходить.

Комната довольно маленькая, почти всё пространство занимает большая кровать и небольшая прикроватная тумбочка. Как только я захожу внутрь, он закрывает за нами дверь.

Развернувшись, открываю рот, чтобы спросить, найдётся ли у него какие-нибудь напитки, но он прижимает меня к закрытой двери. Запустив руку в мои волосы, он тянет мою голову назад и завладевает моим ртом в грубом, карающем поцелуе. Его язык сплетается с моим — вторгающийся, требующий. Колени подгибаются, но он вклинивает массивное бедро между моими ногами, прижимая меня к двери. Весь его вес давит на моё лоно.

Я тихо скулю от шока прямо Джейкобу в губы, и его язык подхватывает этот звук, впитывая в себя. Вопреки самой себе, я дрожу от удовольствия. На вкус он как ежевика и вино, которое он пил за ужином. Мои руки взлетают к его плечам и сжимаются на рубашке, цепляясь как за спасательный круг.

Голова идёт кругом от его поцелуя и вина, но моя нервозность постепенно угасает. Однако искра раздражения, которую я питала к нему, разгорается всё сильнее с каждым требующим движением его языка, с каждым толчком возбуждения, пульсирующим внутри меня.

— Подожди, — пытаюсь выговорить ему в губы, но он проводит языком по чувствительной внутренней стороне моих губ, унося мысли к плотским желаниям и заставляя меня содрогаться.

Я вжимаюсь спиной в дверь, подальше от него, нуждаясь в воздухе, нуждаясь в возможности подумать, даже когда мои бёдра подаются навстречу его бёдрам.

Предатели.

Он теснит меня ещё ближе, не давая сбежать, вторая рука обнимает мою талию, а затем поднимается к груди.

Перехватив дыхание от шока, я кусаю его за губу.

Джейкоб отдёргивает голову, и если бы я не была в полном замешательстве, я бы расхохоталась от изумления на его лице. Но затем он ухмыляется, и в его выражении проступает что-то похожее на удивлённое удовольствие. Он касается губы в том месте, где выступила капелька крови. Желание превращает его глаза в бушующее штормовое море.

— Если ты хочешь пожёстче, принцесса, — растягивая слова, произносит он, — всё, что тебе нужно сделать, это попросить.

Мои глаза расширяются, и я дёргаюсь, инстинктивно пытаясь вырваться из его хватки. Но от этого я лишь трусь о его твёрдую, настойчивую плоть, пока его челюсть не сжимается.

— Просто… помедленнее! Нет никакой необходимости т-так швырять меня.

— Ты хочешь, чтобы я остановился?

Он везде. Большой, широкий и… Боже, неужели он должен ощущаться настолько хорошо?

— Я… Н-нет.

Он фыркает, и мои щёки вспыхивают. Я гневно смотрю на него.

— Тебя никто никогда не учил элементарным манерам? И… и мы можем выключить свет? Пожалуйста? — хриплые нотки в моём голосе портят всё моё негодование.

— Манерам, хмм? — его ухмылка становится шире.

Он отступает на шаг, и я уже собираюсь наградить его одобряющей улыбкой, когда он хватается за бретельки моего платья и рвёт их вниз до самой талии, полностью обнажая верхнюю половину моего тела. Моя грудь бесстыдно выпирает из чашечек бюстгальтера.

Я подавляю судорожный вдох, широко распахнув глаза от злости.

— Ты…

Слова застревают у меня в горле, когда он сдёргивает с себя рубашку. Он возвышается надо мной, и я жадно впитываю взглядом километры плотных, жилковатых мышц, теперь обнажённых передо мной. Татуировки покрывают его грудь, а замысловатые черепа и лозы на его руках выделяются чётким рельефом.

Его кожа упругая и гладкая поверх мощной мускулатуры, за исключением россыпи круглых шрамов, усеивающих верхнее левое плечо, и толстого белого шрама, пересекающего живот по горизонтали. Мой взгляд опускается ниже, когда его грубые, мозолистые руки хватаются за ремень и расстёгивают его. Невозможно не заметить плотное, внушительное натяжение под бляшкой.

Я хватаюсь за дверную ручку, боясь, что ноги снова откажут. Пытаюсь смахнуть сухость во рту, но слюна не подступает. Хотя я знаю, что мужчины, с которыми живу, в хорошей форме, я никогда раньше не видела настоящих восемь кубиков пресса. Какая-то глубокая, погребённая часть меня хочет провести языком по этим рельефам.

— Ну вот, — с насмешкой говорит он. — Всё честно. Взаимно. видишь? Я, блядь, настоящий джентльмен.

Его рука оставляет ремень и властно обхватывает моё горло, а затем скользит вниз по моей груди.

— А у тебя тут тоже отличные манеры, принцесса.

Моя грудь слишком учащённо вздымается под его широкой, тёплой ладонью. Его честно заработанные мозоли царапают мою шелковистую, мягкую кожу, когда он проводит пальцем по краю бюстгальтера.

— Я… я нет… Может, мы сначала просто поговорим? — заикаюсь я.

Штормовые глаза Джейкоба сужаются.

— Сладкая, я не твой парень. Хочешь поговорить по душам? Беги к Бо.

У меня перехватывает дыхание, и когда поднимаю на него взгляд, в его глазах читается не просто вызов. В них сквозит некое знающее, самокритичное недовольство. Он провоцирует меня нарочно.

Думает, что я сбегу.

И я понимаю: несмотря на всю свою грубость, Джейкоб даёт мне достаточно пространства, чтобы уйти от него.

Я поправляю очки, пытаясь соображать, пока его пальцы подбираются всё ближе и ближе к застёжке бюстгальтера. Поднимаю руку и прижимаю её к нему, но вместо того чтобы оттолкнуть, как планировала, моя ладонь сжимается на его подтянутом прессе. От него приятно пахнет, — с опозданием осознаю я. Машинами, ветром и диким мужиком.

— Давай сыграем в другую игру, — говорит он без той доли юмора, с какой со мной мог бы дразниться Лаки, — потому что мне не хочется всю ночь играть в «буду я или не буду».

Мои щёки вспыхивают. Он снова делает шаг ближе и носком своего сапога подсекает мои ноги, заставляя расставить их шире и лишая меня равновесия. Его рука опускается к подолу платья, а затем скользит вверх по внутренней стороне бедра.

— Три варианта, сладкая, — блестят его глаза. — Первый. Разворачиваешься и уходишь прямо сейчас, а завтра собираешь свои вещи и выметаешься отсюда.

Гневно смотрю на него. Я уже всё для себя решила, придурок. Я ни за что не сбегу теперь.

Он продолжает, и его дыхание обжигает мои губы:

— Второй вариант. Ты можешь выйти за эту дверь, и я даже буду джентльменом и скажу остальным, что мы трахались. Без лишних вопросов, — он ухмыляется. — Если сможешь доказать, что на самом деле не хочешь, чтобы я засадил свой член глубоко в эту твою блядскую пиздёнку принцессы.

Его рука поднимается выше, и я дёргаюсь. Я уже влажная, скользкая и гадаю, чувствует ли он исходящий от меня жар. Мои щёки краснеют от этой мысли. Что-то в его грубой, насмешливой улыбке начинает задевать меня за живое. Его пальцы шершавые на чувствительной коже моего внутреннего бедра. Настолько мужские по сравнению с моей женственностью.

Голос Джейкоба понижается, когда он приближает своё лицо, и его губы оказываются в паре сантиметрах от моих.

— Или же, если ты насквозь промокшая, как я и думаю, ты заткнёшься со своими протестами хорошей девочки и дашь мне трахнуть тебя. Без выключения света, без «пожалуйста», «спасибо» и семи часов прелюдии. По моему, — его губы касаются моих, когда пальцы зацепляются за край моих трусиков. — Быстро, грубо и грязно.

О Боже. Иисус, самое время отвести глаза.

Я тяжело дышу прямо ему в губы и ничего не могу с этим поделать.

Я знаю, что он обнаружит, если его пальцы двинуться хоть немного глубже.

Когда не двигаюсь, он отводит мои трусики в сторону и затем погружает два пальца в моё скользкое, влажное лоно. Я сжимаюсь вокруг этого плотного, внезапного давления с судорожным вдохом и настойчиво подаюсь бёдрами вперёд, вжимая его глубже.

Когда встречаюсь с ним взглядом, он впервые улыбается мне по-настоящему. Это скупая, медленная улыбка, полная мужского удовлетворения. Не в силах сдержать себя, я расставляю ноги ещё шире, давая ему лучший доступ. Шершавые пальцы заполняют меня, растягивают. Я буквально стекаю вокруг них.

— Грязная сучка, — прижимается он своим лбом к моему.

Я ненавижу то, что в его голосе слышится одобрение. Ненавижу то, что мне не всё равно. Ненавижу то, как оттого, что он так использует меня и так со мной говорит, во мне всё горит, плавится и доходит до опасного отчаяния.

Смущённая, раздражённая и взвинченная до нереальной степени возбуждения, я сокращаю короткое расстояние и прижимаюсь своими губами к его, желая стереть это насмешливое выражение с его лица.

Он глухо ворчит, губы приоткрываются. Его большой палец сдвигается, растирая мой клитор, пока пальцы двигаются внутрь и наружу в моей насквозь промокшей глубине. Голова идёт кругом, я издаю рыдающий стон и скребу ногтями по его груди до самого верха джинсов, вздрагивая от ощущения упругой кожи под кончиками пальцев. Он втягивает мой язык в свой рот и сильно сосёт.

Инстинктивно я раскачиваюсь навстречу его пальцам, ощущая, как меня накрывает волна удовольствия. Это не то размеренное нарастание, которое я чувствовала с Бо и Джаспером. Это дикая, необузданная страсть. Я так близко. Моё предательское тело кажется мне неподконтрольным, оно гонится за наслаждением с отчаянием, которого я никогда раньше не испытывала.

Соски болят, натираясь о бюстгальтер. Меня это бесит. Это оставляет меня без дыхания. Наши рты разъединяются, и мой прижимается к его горлу — я покусываю и лижу солёную, восхитительную плоть.

Пуговица на штанах не поддаётся, когда я пытаюсь её расстегнуть, застряв из-за давления его напряжённого члена. Всхлипываю от досады, уткнувшись в его шею, и пальцы Джейкоба покидают меня. Он отбивает мои руки и мгновенно расстёгивает пуговицу, затем сбрасывает штаны и сшибает сапоги.

На нём… нет нижнего белья.

Воздух со свистом проходит сквозь мои зубы. Он толстый и огромный — намного крупнее всего, что когда-либо было внутри меня. Моё нутро голодно пульсирует, скучая по его пальцам и протестуя против потери той быстрой грани, к которой он меня подвёл. Его глаза блестят, когда он впитывает выражение моего лица, и он грубо стягивает моё платье до самого низа. Мои волосы выбиваются из пучка, пряди щекочут грудь и плечи.

— Вниз, — говорит он, хриплый голос восхитительно царапает слух.

Вниз?

Видя моё замешательство, Джейкоб фыркает, хватает подушку с кровати, бросает её на пол перед собой и тянет меня вниз.

Оу.

Его толстая, внушительная плоть оказывается прямо перед моим лицом. На самом кончике блестит влажная капля, и я не могу отвести взгляд, невольно завороженная. Моя грудь кажется зажатой и чувствительной, а тело всё ещё ноет, дрожа от потребности. Но меня охватывает трепет. Единственный раз, когда я пробовала это, меня чуть не вывернуло.

— По моему, — напоминает он мне, и его голос едва громче рычания. Я поднимаю глаза, и он снова смотрит на меня с этой злой, знающей ухмылкой. — Остальные могут вестись на эти твои большие глазки «спаси меня» и чушь про «сначала дамы». Но настоящий феминист здесь я, принцесса. Равные возможности.

Он обхватывает себя у основания, а второй рукой запутывается в моём пучке. Проводит головкой по моим губам, размазывая капельку росы. Но не пытается прорваться сквозь мою защиту — вопреки всем своим словам, он даёт мне секунду. Вдыхая носом, я понимаю, что от него совсем не пахнет плохо, не так, как от Генри. Слегка мускусный, его естественный запах здесь сильнее, но он далеко не неприятный. Чистый и очень… Джейкоб.

Нерешительно мой язык высовывается, пробуя эссенцию, которой он меня метит. Она скользкая, немного терпкая, но удивительно лишена какого-либо выраженного вкуса. Вздрагивая, мои глаза взлетают вверх, и чистая, нескрываемая похоть на его лице снова превращает тлеющий во мне жар в бушующий шторм.

Колеблясь, приоткрываю рот, пока он подаётся бёдрами вперёд. Джейкоб даёт мне лишь мгновение, чтобы привыкнуть к его размеру — моя челюсть напрягается, — прежде чем заполнить мой рот ещё полнее. Очки сползают по носу, и с насмешливым звуком он сдёргивает их с моего лица и бросает на тумбочку. Я издаю протестующий писк, слегка задевая его зубами в качестве предупреждения. Его рука сжимается в моих волосах.

— А вот это не очень вежливо, мисс Манеры. Убери их.

Я издаю беспомощный звук, уткнувшись в него, и он стонет.

— Двигай языком, принцесса. Лижи меня. Аккуратно и чисто тут не сработает, сделай всё как следует мокрым, — его рычащие инструкции сопровождаются совсем короткими толчками, и я ломаю себя, подчиняясь.

Он горячий, твёрдый и полностью заполняет мой рот, и я с шоком понимаю, что вместо ненависти к этому вкусу он мне нравится. Трение его движений о мои чувствительные, мягкие губы заставляет меня извиваться, а веки трепетать и закрываться. Но мои губы всё равно и близко не подбираются к его двигающейся руке у основания члена.

— Открой глаза. Смотри на меня.

Я подчиняюсь, и сердитое наслаждение на его лице наполняет меня странной уверенностью. Это я заставила его так выглядеть. Он продвигается чуть глубже, но не настолько, чтобы вызвать рвотный рефлекс.

— Плюнь на руку.

Он резко вытаскивает член, оставляя след из моей слюны вдоль всей длины. Какая-то часть меня хочет пойти за мочалкой. Но куда бо̀льшая часть хочет тереться о него и умолять засадить в меня эту твёрдую, блестящую плоть, пока я не забуду, как разговаривать. Джейкоб хватает меня за руку и подносит ладонь к моему лицу.

— Плюй.

Скорчив ему мину, я выдавливаю небольшую капельку слюны на ладонь и сжимаюсь. Вращая глазами, он плюёт поверх моей капли, полностью покрывая мою ладонь. Я взвизгиваю от ужаса, но он тянет мою руку к своему члену, обхватывая его у основания. Положив свою ладонь поверх моей и откидываясь назад, чтобы наблюдать за мной, он сжимает мою хватку и начинает двигать вверх и вниз. Мышцы на его груди перекатываются, заставляя его татуировки оживать.

Я ошеломлённо смотрю на него. Не думаю, что когда-либо видела что-то настолько эротичное. Моя смазка стекает по бёдрам.

— Двигай рукой, пока отсасываешь мне, — приказывает он.

На этот раз с гораздо меньшим колебанием я снова приближаю к нему рот, вбирая так глубоко, как могу, и проводя языком по нижней стороне. Он упирается в заднюю стенку моего горла и издаёт приглушённое рычание, звук которого отдаётся прямо в моём клиторе. Я двигаю рукой, сжимая её плотно, как он мне показал, встречая скользящий рот пальцами. Слёзы выступают на моих глазах, и я напоминаю себе дышать носом, впитывая его мускусный запах и заводясь от нескрываемого наслаждения, которое Джейкоб получает от меня. Я подбираю ритм, нащупывая то, что заставляет его вздрагивать.

Это я делаю с ним.

И это делает меня настолько, настолько влажной.

Через несколько минут я начинаю ёрзать, трясь бёдрами друг о друга. Опустив вторую руку вниз, я раздвигаю налившиеся складки и касаюсь себя. Я делаю это нечасто — моё строгое воспитание заглушало удовольствие, которое я могла бы в этом найти, — но под голодным взглядом Джейкоба мои обычные правила вылетают в окно.

Мой неумелый ритм на горячем, мокром клиторе не приносит того же удовольствия, которое выжимали из моего тела Бо или Джаспер, но этих слабых волн достаточно, чтобы сбить ритм моего рта. Заметив моё отвлечение, Джейкоб сдёргивает мою руку со своего члена и вцепляется обеими руками в мои волосы. Мой пучок уже практически полностью распался.

— Постучи мне по ногам, если понадобится, чтобы я остановился.

Мои глаза расширяются, когда его скорость возрастает, и он начинает толчками входить в мой рот, контролируя угол руками. Он не заходит слишком глубоко, в основном отступая от задней стенки горла, но трётся об обжигающую мягкость моих щёк и нёба. Внутрь и наружу, пока мои губы не покрываются слюной, а каждый его толчок не сопровождается влажным шлепком.

Я не хочу его останавливать. Освободив руки, я касаюсь своей груди, расстёгивая застёжку спереди и сжимая болящие соски, перекатывая их, пока укол боли не заставляет моё лоно сжаться. Другая рука быстрее работает вокруг скользкого клитора, и я стону, обхватив губами его член.

Он отстраняется и подхватывает меня так, будто я ничего не вешу. Для него, вероятно, так и есть. Перевернув, он толкает меня лицом вниз на кровать, используя подушку, которая была у меня под коленями, чтобы приподнять мою талию. Ноги упираются в пол, а его рука на моей спине удерживает моё лицо прижатым к матрасу — задницей вверх и полностью доступной ему. Затем я понимаю, что моя рука зажата: из-за подушки я не могу дотянуться до себя.

— Засранец! — ругаюсь на него и даже не вздрагиваю от бранного слова. Я слишком распалена, промокшая, голодная и настолько близко. Мои бёдра беспокойно двигаются, но деваться мне некуда.

— Заткнись, сладкая, — рука тяжело опускается на мою правую ягодицу.

Обжигающая вспышка боли почти доводит меня до пика.

Прежде чем я успеваю извернуться в более доступную позу, Джейкоб хватается за мои трусики и с треском рвёт их с одной стороны. Они слетают на пол. Его руки раздвигают мои ноги ещё шире, и затем его рот оказывается на мне.

Обжигающе горячие, его губы раскрываются над моим болящим центром, а язык непристойно проникает сквозь мои промокшие складки. Прежняя я — до этой безумной, помешанной на сексе версии — хочет протестовать, сознавая, какой вид перед ним открывается, помня о своём запахе, своём вкусе, но всё, что из меня вырывается, — это рваный, жалобный крик. Его язык порхает по моему клитору, а затем толчками входит и выходит из самой интимной моей части. Его пальцы вонзаются в мою киску, а другой рукой он непристойно раздвигает мне ягодицы. Я дёргаюсь, но Джейкоб удерживает меня на месте.

— Засранец, говоришь? Любой каприз, сладкая.

Его мокрые пальцы переходят от моей киски, чтобы подразнить мой сжатый бутон, в то время как он наклоняет голову, втягивает мой клитор в рот и сосёт.

— Н… Джейк! — выкрикиваю я в шоке.

Не могу отстраниться от него, его вторая рука стальной полосой обхватывает мою талию, прижимая к себе.

Его палец медленно проталкивается сквозь тугое кольцо и плавно двигается, пока он быстро и уверенно ласкает языком мой клитор. Я чувствую это странное вторжение каждой клеточкой своего тела, не в силах сбежать. И не уверенная, что хочу этого. Моё тело пытается адаптироваться к ощущениям, переутомлённое, перестимулированное.

Давление внутри нарастает, пока перед глазами всё не размывается, и его рот, его пальцы становятся единственным, что существует — толкая, забирая и заявляя на меня права. А затем с ослепительной волной дикого, сшибающего с ног удовольствия я распадаюсь на части, рыдая в матрас и не понимая, проклинаю я Джейкоба или благодарю.

Я дрожу, пока отголоски удовольствия расходятся во мне волнами, заставляя всё тело покалывать. Моргая на пути к возвращению рассудка — моё зрение не самое лучшее без очков, — я понимаю, что теперь лежу на спине, а Джейкоб находится между моими бёдрами. В его движениях есть дикая жестокость, когда он надевает презерватив, что, вероятно, должно было бы заставить меня нервничать, но почему-то не заставляет. Только не тогда, когда удовольствие дурманит мои вены, а волнение снова заставляет сердце биться чаще.

Он сжимает мои волосы и тянет так, что я сажусь. С диким рычанием он захватывает мой рот, заставляя меня почувствовать вкус собственного оргазма, вталкивая свой язык между моими губами точно так же, как он вталкивал туда свой член несколькими минутами ранее. Веки становятся тяжёлыми. Не помню, чтобы я когда-либо в жизни получала такое удовольствие от поцелуя. Прямо сейчас есть только Джейк, Джейк, Джейк.

С приглушённым всхлипом я провожу руками по его теперь уже влажным плечам и груди. Когда он отпускает мой рот, всё ещё сжимая руку в моих волосах, я наклоняюсь вперёд и сильно кусаю его за грудную мышцу прямо рядом с витком татуировки в виде лозы, а затем облизываю след от укуса, прежде чем он отдёргивает меня назад. Не уверена, хочу ли наказать его за то, что он вытолкнул меня далеко за пределы моей зоны комфорта, или сделать так, чтобы он чувствовал себя так же чудесно, как только что чувствовала себя я. Насилие и желание сотрясают меня совершенно незнакомым образом.

— А вот это, блядь, не очень вежливо, мисс Манеры, — цокает он языком.

Джейкоб толкает меня обратно на кровать, не утруждая себя нежностью.

Шагнув вперёд, он равняется со мной, прижимая расширенную головку своего члена к моему входу. Но вместо того чтобы податься вперёд, его руки хватают меня под коленями, и он подтягивает меня к себе, насаживая на всю свою длину одним быстрым движением. Я ахаю, а затем извиваюсь с тихим стоном, пока моё узкое тело судорожно пытается привыкнуть к размеру Джейка. Его глаза на мгновение закрываются, челюсть сжимается, пока он слегка покачивается внутри меня. Я сжимаюсь вокруг этого вторжения, и его глаза снова широко распахиваются — тёмные, штормовые и пристальные.

— Не делай так больше, пока я не скажу. Обхвати меня ногами. Живо.

Мои пятки въедаются в его поясницу, прижимая его ещё глубже внутрь. Я вздрагиваю. Блядь, блядь, блядь. Я переполнена. Захвачена. Поглощена.

Он обхватывает ладонями мою грудь, сжимает её, заставляя меня стонать, а затем сильно хватает за бёдра обеими руками, словно не может больше ждать. Он встречается со мной взглядом из-под тяжёлых век. Насмешливая ухмылка исчезла, оставив только горячего, голодного мужчину.

— Держись.

Резко подавшись назад, он снова толкается внутрь, глубже, чем прежде, под таким углом, чтобы задеть каждую восхитительную точку внутри меня. Снова и снова, всё быстрее и быстрее, он находит ритм, который приводит меня к ошеломительно внезапному пику. Он вбивается в меня так сильно, что становится больно, но я всхлипываю, умоляя его не останавливаться. Я чувствую каждый сантиметр его тела, чувствую каждое скольжение плоти, чувствую, как он заполняет меня тёмной, восхитительной потребностью.

Мои руки, сжимавшие простыни, тянутся к его коже. Длинные ногти впиваются в его плечи, и он наклоняется надо мной, меняя угол и грубо вбиваясь. Я скребу ногтями по его спине, пока она не прогибается. Джейк шипит, а затем грубо хохочет. Я снова целую его, желая чувствовать его язык у себя во рту, пока он заявляет права на моё тело. Мы прижимаемся друг к другу, горячие, скользкие и покрытые нашими соками.

Он ускоряется как раз в тот момент, когда я снова вскрикиваю ему в губы, распадаясь на тысячу осколков вокруг его требующего, вторгающегося тела. С низким стоном и финальным, дрожащим толчком Джейкоб кончает глубоко внутри меня.

Проходит очень, очень много времени, когда я вспоминаю, как дышать.

ГЛАВА 13

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 150

Когда мужики начинают мериться хуями — пригнись!

Когда просыпаюсь на следующее утро, то не могу не испытать облегчения, обнаружив, что осталась одна. Джейкоб овладел мной ещё дважды за ночь, но, несмотря на восхитительную ломоту во всём теле, воспоминания обо всём, что я позволила ему сделать со мной — и о том, что я делала с ним, — заставляют меня уткнуться лицом в подушку.

Что на меня вчера нашло? Сначала я так нервничала, а потом так разозлилась на него. Мне хотелось надавить на него, выбить почву из-под ног, как он сделал со мной. Вместо этого я превратилась в какую-то распутную, разъярённую, помешанную на сексе… потаскуху!

И с Джейкобом, из всех возможных людей. Как я позволила ему пробудить во мне такое? Как я вообще смогу снова посмотреть ему в глаза? От одной мысли о его жёсткой, презрительной ухмылке мне хочется запереться в своей комнате и больше никогда не выходить. Надо мной и раньше издевались. Я должна была сохранять спокойствие и самообладание, быть выше этого. Мне следовало поговорить с ним разумно.

Я не должна была кончать на его члене полдюжины раз и умолять его о большем.

То, как он со мной разговаривал… И я не просто ему позволяла, я сама подначивала его. От воспоминания меня пробирает дрожь. Он более чем охотно пошёл мне навстречу.

Мне, наверное, придётся прочитать несколько «Аве Мария» или что-то в этом роде. Бабушка была бы так разочарована — она возлагала большие надежды на мою чистоту и благочестие. Именно она настояла на моём имени.

Но Иден никогда не была чистой.

Меня создали для того, чтобы развратить.

Сев и надев брошенные очки, я оглядываю комнату. Она разгромлена. Подушки разбросаны повсюду, одежда валяется на полу, покрывала смяты. Здесь пахнет сексом и грехом. От меня пахнет сексом и грехом.

Как странно.

И почему, чёрт возьми, мои губы так и норовят удовлетворённо дёрнуться от этой мысли?

Между ногами ощущается незнакомая боль — не пульсирующая потребность, как прошлой ночью, а ломота от интенсивного использования, которая при каждом движении посылает в мой разум яркие воспоминания о том, как именно я получила каждый этот чувствительный участок. Удивительно, но мой живот, руки и ноги тоже подрагивают от слабости, словно я провела долгие часы в тренажёрном зале.

В соседней комнате тихо. Должно быть, он ушёл в главный дом. У меня всё внутри падает. Он сейчас рассказывает остальным? Делится впечатлениями?

Я бледнею. Я скребла его ногтями. Я что, укусила его? Прошлой ночью я была совершенно сама не своя. Вела себя просто ужасно.

Хотя эхо удовольствия всё ещё разносится волнами по моему телу, что, если он не чувствует того же? Кто-то вроде Джейкоба, вероятно, бывал с десятками опытных, сексуальных женщин, которые точно знали, как снести ему крышу. Я же едва ли опытнее девственницы. Что, если он ушел так рано, потому что не хочет на меня смотреть? В конце концов, он ведь просто «обходился тем, что есть».

Все привычные сомнения и неуверенность в себе, которые каким-то образом исчезли прошлой ночью, теперь с рёвом возвращаются к жизни.

Хотя после того, как мы… сделали то, что сделали… он, по крайней мере, больше не смотрел на меня с насмешкой. Принёс мне воды и поесть, а потом грубовато втирал крем с арникой в мою спину, руки и ноги. Когда он закончил, мы так неловко уставились друг на друга, что я уже готова была залезть под кровать и спрятаться там от смущения, но тут он снова меня поцеловал.

И не только поцеловал.

Я подбираю одежду с пола, затем с сомнением отбрасываю порванные трусики. Уже собираюсь надеть платье, когда замечаю, что верхняя его часть тоже разорвана сбоку. Со вздохом бросаю и его. Не желая возвращаться в главный дом с голой задницей — с меня уже хватит того, сколько её успели увидеть, большое спасибо, — я подхожу к прикроватной тумбочке и ищу рубашку.

На аккуратно сложенной одежде лежит выцветшая фотография. Я беру её, не в силах сдержать любопытство. Два маленьких темноволосых мальчика сидят на раскладных ступеньках старого трейлера, а позади них стоит женщина в длинном платье. Мальчики обнимают друг друга за плечи, и у того, что поменьше, слева, не хватает зуба, когда он широко улыбается в камеру. На лице старшего — знакомая ухмылка, но в ней ещё нет той горечи, которую принесут годы. Они выглядят счастливыми.

Трейлер потрёпанный, но ухоженный, совсем как тот, который всегда содержала моя бабушка. Иногда в том, чтобы не иметь почти ничего, есть своя тихая гордость. Всё, что у тебя есть, становится драгоценным. Тем, что нужно защищать.

Мы с Джейком похожи больше, чем он думает.

Провожу пальцем по фотографии. Должно быть, это его семья. Они погибли в День Смерти? Или позже, во время второй волны? Грудь болезненно сжимает. К тому времени, когда всё окончательно пошло к чертям, у меня уже почти не осталось никого, кого можно было бы оплакивать.

Прикусываю губу. Ему не стоит хранить такую драгоценную вещь среди одежды — так её легко потерять. Я замечаю на его комоде большой металлический ящик для инструментов и кладу фотографию в одно из пустых отделений, решив позже сказать ему, куда её убрала.

Вытаскиваю синюю футболку, и она почти доходит мне до колен. Быстро выхожу из комнаты и направляюсь обратно к дому, неся туфли в руках. Мне никогда прежде не приходилось совершать утреннюю «прогулку позора», и больше всего на свете я не хочу с кем-либо столкнуться, пока не приму душ и не приведу себя в порядок.

Разумеется, мне так не везёт.

Дом и Джаспер стоят у большого каменного камина в просторной гостиной с высоким потолком и тихо спорят. С моего места у раздвижной двери я не могу разглядеть лицо Дома, но он активно жестикулирует — движения резкие, отрывистые, — а его мощные плечи расправлены. Сначала я решаю, что верх в споре берёт он, но, присмотревшись ещё раз, начинаю сомневаться, а затем вздрагиваю.

Движения Джаспера точные, осторожные и редкие. В его позе чувствуется напряжённое ожидание, какая-то неподвижность, напоминающая мне завораживающую угрозу свернувшегося хлыста. Его красота холодная, будто высеченная, с тонкой жестокостью в каждой черте.

Внезапно я уже не совсем уверена, кто из этих двоих опаснее.

Несмотря на любопытство, инстинкт самосохранения оказывается сильнее. Я смогу выяснить, из-за чего они спорят, позже — если, конечно, сегодня хоть кто-нибудь окажется более склонен делиться со мной информацией.

От этой мысли во мне снова вспыхивает та странная искра злости, но я качаю головой, не позволяя чувству разгореться. Мне нужно с этим смириться. Я знала, на что подписывалась. Я могу терпеть, когда меня принижают и разговаривают свысока. Ради комфорта и компании? Я готова стерпеть очень многое.

В памяти вспыхивает прошлая ночь, и мой горячий гнев превращается в совсем другой жар. Да уж. Пожалуй, я уже стерпела очень многое.

Если подумать, у этой сделки действительно немало преимуществ.

Как можно осторожнее я приоткрываю дверь — хотя с тем же успехом могла бы распахнуть её настежь, потому что вся моя хитрость оказывается бесполезной. Оба мужчины тут же замолкают и мгновенно смещаются так, что оказываются плечом к плечу. Ещё несколько секунд назад они спорили, а теперь выглядят как единая команда. Команда, на сто процентов сосредоточенная на мне.

Я натягиваю безразличную улыбку и направляюсь к лестнице, которая находится дальше всего от них.

— Стой, питомец, — приказывает Дом, прищурившись. — Куда так спешишь?

Я поджимаю губы и неодобрительно смотрю на него, стараясь не струсить.

— Знаешь, вообще-то очень невежливо меня так называть.

Дом просто смотрит на меня своими подёрнутыми дымкой, пылающими глазами, полными ожидания. Джаспер изучает меня слишком пристально, что мне совсем не нравится. Я знаю, как наверняка выгляжу. Мои волосы — это дикий хаос, ведь резинка осталась где-то на полу у Джейкоба, на мне его огромная рубашка, и если от меня пахнет хотя бы на пятую часть так же сильно, как из комнаты, в которой я проснулась, то от меня разит сексом на километр. Не говоря уже о том, что всё моё тело ноет, я с ног до головы в поту — и далеко не только своём — и прочих жидкостях, о которых мне совсем не хочется думать при осуждающем дневном свете.

Ни для кого не секрет, чем мы занимались, но я всё равно морщусь от их понимающих взглядов.

— Мне, эм, нужно в душ, — бормочу, пятясь назад, прежде чем они снова успевают меня остановить.

Я разворачиваюсь и тут же врезаюсь в грудь Бо.

Почему все эти мужчины такие высокие и вечно стоят у меня на пути?

— Доброе утро, дорогая. Хочешь позавтракать? — в одной руке он держит кружку кофе, а другой обхватывает меня за талию и притягивает к себе для быстрого объятия.

Не могу сдержать лёгкого вздоха от дискомфорта.

Бо резко отступает, улыбка исчезает с его лица, пока он внимательно всматривается в меня. Прежде чем я успеваю сбежать с остатками собственного достоинства, Дом оказывается позади и приподнимает один рукав футболки. Его лицо замирает. Каменеет.

— Ничего страшного, — начинаю, уже не впервые мечтая оказаться глубоко в своей старой пещере.

— Насколько всё плохо? — резко спрашивает Бо, и я вздрагиваю от жёсткости его тона.

Всего несколько синяков. У меня всегда легко появлялись синяки.

Но Дом не ждёт моего ответа. Он сжимает ткань футболки у меня на спине и задирает её вверх, обнажая меня до талии. Я вскрикиваю и пытаюсь стянуть её обратно, но безуспешно.

Бо дрожит от ярости. Я озадаченно смотрю на него, продолжая бороться с хваткой Дома на футболке.

— Я его убью, Дом, — от ярости карие с зеленью глаза Бо вспыхивают. — И пошёл ты нахуй со своим принуждением к этому. Я ещё мог бы ожидать, что она будет выглядеть так после Джаспера, но он хотя бы знает, когда остановиться.

Джаспера? Мой взгляд мечется к красивому мужчине, сердце колотится от смущения, раздражения и вновь проснувшегося страха. Тот самый мужчина, который с такой завораживающей, почти благоговейной осторожностью переворачивает каждую страницу? Этот Джаспер?

Джаспер одним оценивающим взглядом считывает мою реакцию и одаривает Бо лёгкой холодной улыбкой.

— Для моего вкуса это слишком грубо. Но я искренне благодарен тебе за то, что ты её напугал. Это, несомненно, значительно упростит всё для каждого из нас.

От его язвительных слов можно получить обморожение, а привкус насилия в воздухе становится гуще. Он словно сворачивается у меня на языке. Затем Дом твёрдо проводит рукой по моим голым, покрытым синяками бёдрам, будто я раненое животное, и я отшатываюсь.

— Отпусти! — требую, ненавидя дрожь в собственном голосе. — Я… я не какая-то игрушка, которую можно швырять как вздумается!

Позади меня сдвигается раздвижная дверь, но хватка Дома не позволяет мне обернуться.

— Тебя вчера ночью неплохо так пошвыряло, сладкая. Не думал, что ты уже готова ко второму раунду, — растягивая слова, произносит Джейкоб. — Или это получается уже четвёртый раунд, а?

Его взгляд обжигает мою задницу, и я вздрагиваю, вспоминая слишком уж многое из того, что было прошлой ночью.

Учитывая, насколько разъярённым выглядит Бо, я бы поставила деньги на то, что именно он набросится на Джейкоба, но, к моему удивлению, Дом отпускает мою футболку и стремительно направляется к другому мужчине. Я разворачиваюсь как раз в тот момент, когда он с силой впечатывает Джейкоба в стену.

— Ну конечно, блядь, как же иначе, — лицо Джейкоба мрачнеет, когда он поднимает мощные руки, чтобы оттолкнуть от себя Дома. Даже ошеломлённая внезапным нападением, я замечаю, что он без футболки.

Хватка Дома не ослабевает.

— Я знал, что ты любишь пожёстче, но думал, что даже у тебя, блядь, хватит самообладания сдерживаться с такой, как она. Ты вообще удосужился узнать её границы? Её стоп-слово? — он снова с силой впечатывает Джейкоба в стену и шипит: — Она не из клуба, мудак, она не знает, как тебя остановить.

Подождите, что?

У меня отвисает челюсть, но до того, как успеваю что-либо сказать, Бо заслоняет меня собой. Я пытаюсь оттолкнуть его, в ужасе не сводя глаз со сцены перед собой, но это всё равно что пытаться сдвинуть каменную стену.

— Похоже, она всё-таки неплохо постаралась, — замечает Джаспер со стороны, разглядывая исцарапанную грудь Джейкоба.

Мрачное одобрение озаряет его ангельское лицо, когда предплечье Дома давит Джейкобу на горло. Джейкоб хрипит, лишённый воздуха. Они примерно одного телосложения, но Дом застал его врасплох.

Затем Джейк наносит Дому сильный удар в рёбра, заставляя того немного ослабить хватку. Следом он замахивается ему в челюсть, но Дом уклоняется и в третий раз с силой впечатывает его в стену.

Красные полосы от моих ногтей тянутся по плечам Джейкоба, а след от укуса на груди уже покрылся синяком.

— Вашу мать, — шепчет Бо у меня над головой, и голос у него измученный. Я снова пытаюсь вывернуться из его рук, и он смотрит вниз, будто только сейчас вспомнил, что я здесь. В его каре-зелёных глазах застыло мучение. — Всё нормально, дорогая. Всё будет нормально. Блядь, я…

— Какого хрена здесь происходит? — Лаки выходит из кухни и окидывает взглядом происходящее.

Джейкоб резко дёргается под рукой Дома, и когда Дом вытаскивает из-за пояса охотничий нож, я наконец обретаю голос.

— Нет! — получается непривычно пронзительно. — Нет. Отпусти меня, Бо!

Он нехотя отпускает, и я бросаюсь мимо него к Дому.

— Стой там. Он больше тебя не тронет, Иден, — смуглая кожа Дома раскраснелась от ярости, он прижимает нож к горлу Джейкоба.

На лице Джейкоба борются смирение и злость, и у меня скручивает живот.

— Отпусти его! Он не… — слова застревают в горле. — Он меня не заставлял. Я сама позволила ему.

— Тебе не нужно его оправдывать. Он не должен был быть таким грубым. Ты не на это соглашалась. Мы бы не стали от тебя такого требовать… Мы бы так не поступили, — жёстко говорит Бо. — Отойди, Иден. Просто не вмешивайся. Дом с этим разберётся.

— Или, не знаю, может, вы всё-таки её послушаете, — вмешивается Лаки с такой ровной лёгкостью в голосе, что я понимаю, каких усилий ему это стоило. — Она и сама за себя сказать может.

Воодушевлённая словами Лаки, я касаюсь напряжённого плеча Дома.

— Я его не оправдываю. Он не сделал ничего, чего я сама не хотела, — настаиваю, стараясь говорить твёрдо, даже когда меня захлёстывает унижение. — Пожалуйста, сэр, отпустите его.

«Сэр», похоже, заставляет его остановиться. Дом оглядывается через плечо, внимательно изучая моё лицо. Я встречаю его взгляд и не отвожу глаз, несмотря на пылающие щёки. На его лице появляется удивление, и я вижу тот самый момент, когда он понимает, что ошибся. Он отводит нож от горла Джейкоба.

Я вскрикиваю и отступаю, когда Джейкоб пользуется моментом и с силой бьёт Дома в челюсть, заставляя того пошатнуться назад.

— Блядь!

Не позволяя себе задуматься, насколько это глупо, я встаю между ними.

— Хватит! — резко говорю я. Смотрю на Джейкоба. — Хватит.

Он потирает горло, хмурясь.

— Иден, — осторожно говорит Джаспер после напряжённой паузы, между его бровями залегает лёгкая складка, — объяснение могло бы помочь… немного остудить пыл.

Скрещиваю руки на груди, прищуриваясь. Лаки бросает мне сочувственную полуулыбку и пожимает плечами, а Бо выглядит противоречиво, тревожно наблюдая за мной.

Дом выпрямляется и проводит рукой по челюсти, глядя на Джейка исподлобья так, будто не знает, что сказать. Я не могу понять, хочет ли он ударить в ответ или это у Дома такой способ выглядеть потрясённым.

По крайней мере, нож он убрал.

Я возмущённо фыркаю.

— Что объяснять? Ему выпала карта на первую ночь. Мы делали… всякое. То самое, ради чего я здесь. По обоюдному согласию. Абсолютно по обоюдному согласию. Во всех смыслах по обоюдному согласию, — затем тише добавляю: — И это никого больше не касается, спасибо.

Почему так сложно говорить чопорно и прилично, когда речь идёт о… всяком?

Дом закрывает глаза на мои слова, стиснув челюсть. Один раз качает головой. На самого себя?

— Тогда какого святого пылающего хрена, дорогая, — сквозь зубы произносит Бо, переводя взгляд с меня на Джейка, — он выглядит так, будто вернулся из зоны боевых действий?

Я смотрю на грудь Джейкоба, и жар в щеках усиливается, затем добирается до ушей, а потом и до груди. Несмотря на горькую обиду в его глазах, на лице начинает расползаться самодовольная ухмылка. Он приподнимает брови, словно говоря: «Ну давай».

Засранец.

— Ну, я… эм… возможно, немного… Я, может быть… немногоперестаралась, — слова вылетают из меня одним потоком вместе с мучительным смущением. Я прикусываю нижнюю губу. — Наверное, мне стоит подстричь ногти, и… эм… прививка от столбняка у тебя ведь есть, да?

— Пожалуй, тебе ещё и намордник понадобится, — Джейкоб опускает взгляд на свою грудь.

Моё сочувствие тут же испаряется, и я хмурюсь.

— Я бы этого не сделала, если бы не разозлилась так сильно из-за того, что ты…

Резко прикусываю язык, обрывая себя прежде, чем успеваю при всех выпалить, что именно он сделал, чтобы так меня завести. Несмотря на возмущение, я невольно напрягаюсь, слишком ярко вспоминая прошлую ночь.

Он обходит Дома и вторгается в моё личное пространство.

— Разозлилась, хах? — его губы насмешливо изгибаются. — По этой причине ты кончила так сильно, что испоганила мне простыни?

— Т-ты… — выплёвываю я, не в силах выговорить остальное из-за злости.

А я ведь только что его защищала!

Он наклоняется ко мне так близко, что я вижу тёмное кольцо вокруг его насмешливых синих глаз.

— Но, конечно, если хочешь проверить, я могу повторить. Только в следующий раз так легко не отделаешься.

— Легко? — мои глаза расширяются.

У меня болит каждый сантиметр тела, а за последние двенадцать часов он шокировал меня сильнее, чем Генри за весь наш брак. Чем за всю мою жизнь.

— Это было легко? — голос срывается на пронзительный визг.

Губы Джейкоба изгибаются в нескольких сантиметрах от моих. В глазах вспыхивает искреннее веселье.

— Да, сладкая, легко. В следующий раз ты примешь гораздо больше, чем просто мои пальцы в свою…

Я в чистой панике вскидываю руки и зажимаю ему рот, не давая закончить эту ужасную фразу при всех. Лаки всё равно начинает хохотать, а Бо бормочет:

— Иисус, блядь, Христос.

Меня пронзает мучительное унижение. Сердце колотится, пока я широко раскрытыми глазами смотрю в самодовольные глаза Джейкоба. Затем он хватает меня за запястье, задерживая большой палец на бешено бьющемся пульсе, и отводит мои руки от своего рта.

Прежде чем он успевает снова меня поддеть, я сердито смотрю на него.

— И вообще, зачем ты ворвался сюда без футболки? Всего этого можно было избежать.

И теперь, когда Джейку больше не грозит опасность, что Дом вспорет его охотничьим ножом, мои предательские глаза не могут не скользнуть по восхитительным мышцам, с которыми прошлой ночью я познакомилась слишком уж близко. По позвоночнику пробегает дрожь.

Плохой библиотекарь. Он не кусок мяса. Его глаза находятся выше…

— Ты украла мою последнюю чистую футболку, — опускает он взгляд на мою грудь.

Ох.

— Ну, — бормочу я, — ты порвал мои трусики. И платье.

— Чёрт. А мне нравилось синее, — жалуется Лаки. Теперь, когда драма закончилась, он разворачивается обратно к кухне и бросает через плечо: — Завтрак будет ждать тебя, когда примешь душ, красавица.

С его уходом последние остатки напряжения и угрозы насилия покидают комнату.

Бо тяжело вздыхает.

— О, дерьмо. Прости, Джейк, я…

— Оставь, — презрительно бросает он. — Хорошо хоть она честная, а то, полагаю, меня бы уже вышвырнули за стены.

Дом ругается.

— Джейк, прости. Но какого хрена мы должны были подумать? Она не особо похожа на ту, что любит секс с расцарапанной спиной.

Я вздрагиваю и опускаю взгляд на свои ноги, его слова режут, словно мелкие осколки стекла.

— Поверь, кричит она ещё как, — насмешливо бросает Джейкоб.

— Любопытно. Возможно, со мной ей всё-таки понравится, — тихо смеётся позади меня Джаспер.

— Та-а-ак. Думаю, с Иден уже хватит, — вмешивается Бо, приходя мне на помощь, пока я изо всех сил пытаюсь превратиться в жидкость и просочиться сквозь пол. Широкая ладонь касается середины моей спины, и, подняв взгляд, я встречаю виноватые глаза цвета леса.

— Неважно. Вернёшь мне футболку, когда закончишь.

Дом вздыхает, и его голос смягчается.

— Джейк, я…

Джейкоб стремительно выходит, явно ещё злой.

Если честно, я не могу его винить. Они ведь вроде как его друзья. Или хотя бы соседи по дому. Боевые товарищи? Я не могу осуждать их стремление меня защитить, но как они вообще могли подумать, что он способен на такое? Да, он задница. Унижает, грубый и чертовски невоспитанный. Но ни на секунду он не заставил меня бояться за собственную безопасность — и пусть делал это вовсе не вежливо, но до того, как прикоснуться ко мне, убедился, что я этого хочу.

Хотя почему-то сомневаюсь, что сейчас он будет рад сочувственным объятиям.

Ещё раз внимательно осмотрев меня своими расплавленными глазами, Дом уходит на кухню, что-то бормоча себе под нос — я разбираю лишь слова «проблема» и «заноза в заднице».

Через мгновение я киваю Бо, соглашаясь чтобы он проводил меня наверх, и напряжение наконец покидает его, когда я позволяю ему взять всё под контроль.

— Иден, — произносит Джаспер, и я оборачиваюсь, мечтая лишь о том, чтобы он позволил мне спокойно спрятаться. Он осторожно продолжает: — Если захочешь поговорить, о чём угодно, — можешь поговорить со мной. Совершенно беспристрастным мне, очевидно, быть не удастся, но я постараюсь.

Я вспоминаю, что он психолог. Наверняка он желает добра, но завуалированные намёки и угрозы относительно характера его предпочтений заставляют меня нервничать. И ещё эта его неподвижность, — напряжённая и угрожающая, словно свернувшаяся пружина. Я заметила её ещё в первый день здесь, но теперь, видя его таким зловещим и непроницаемым, не могу поверить, что сумела убедить себя, будто он добрый, любящий книги и безопасный человек.

— О чём вы с Домом спорили, когда я вошла? — спрашиваю я.

Джаспер долго и размеренно смотрит на меня. Наконец, предельно вежливо отвечает:

— При всём уважении, это тебя не касается.

По позвоночнику пробегает холодок, и я ясно ощущаю проведённую им границу.

Нет, не проведённую — границу, которую он лишь укрепляет. Вчера за ужином первыми отмахнулись от меня Дом и Бо. Я судорожно втягиваю воздух, и от этого больно. Особенно больно слышать такое от Джаспера, который всего неделю назад так ласково меня успокаивал, говорил о семье и о том, что наши кусочки могут подойти друг к другу. Но они держат меня здесь не ради отношений. Если я вообще куда-то вписываюсь, то только между их простынями или у них под ногами.

Если я хочу сохранить хоть каплю гордости, мне нужно держать свои чувства при себе.

Ты здесь ради себя, Иден, а не ради них, — напоминаю я себе. Пока это устраивает тебя.

— Тогда нет, пожалуй, я отклоню твоё предложение, — отвечаю, заставляя голос оставаться ровным. Я смотрю на Бо. — Я сама доберусь до своей комнаты, спасибо.

Тревожное тепло на его лице тускнеет, но я прохожу мимо него, поднимаюсь по лестнице и скрываюсь в своей комнате прежде, пока он не успел что-либо сказать.

ГЛАВА 14

ЛАКИ

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 98

Садисты причинят тебе только боль.

Я подбрасываю блинчик в воздух, пытаясь заставить его сделать три оборота, пока тот снова не упадёт на сковороду.

— Ты можешь просто, блядь, жарить их, а не играться? — рявкает Дом, расхаживая по кухне у меня за спиной с напряжённой энергией пантеры, раздражённо хлещущей хвостом.

— Искусство. Это искусство, босс. Не мешай. И не срывайся на мне только потому, что на этот раз сначала врезал, а уже потом подумал, — прежде чем наш о-великий-вождь успевает откусить мне голову, я снимаю блинчик со сковороды на тарелку и ставлю её перед ним на край стойки. — Просто проглоти гордость и извинись. В этих малышах сахара достаточно, чтобы всё прошло полегче. Джейк поворчит, но отойдёт. Скоро нам всё равно понадобится, чтобы он был на нашей стороне.

Дом хмурится… но всё же подбирается ближе к блинчикам. Поест — успокоится.

— Дело не в этом. Я не должен был так на него набрасываться, — он протыкает вилкой пышный блинчик, и голос у него почти угрюмый. — У неё просто эти огромные, блядь, чопорные глаза. Она не из таких. Что я должен был подумать?

Он ещё сильнее вонзает вилку в блинчик, и тот разваливается пушистыми кусками.

Из меня вырывается смешок, который я не могу сдержать, несмотря на убийственный взгляд в ответ.

Примирительно поднимаю руки.

— Она была голой перед четырьмя из нас в свою первую же ночь здесь и кончила прямо на колени Бо, — везучий ублюдок. А должен был быть Лаки-ублюдок. — Она может понятия не иметь, какого хрена делает, и ещё способна от собственного поведения сбежать в монастырь, но она определённо из таких. Что бы это вообще ни значило.

И она милая. И умная. И у меня, мать его, сегодня с ней свидание.

Бо косится на меня, и я понимаю, что улыбаюсь как пятилетний ребёнок с карманами, набитыми конфетами. Да и плевать. Почему бы и нет? Я уже целую вечность ничему так не радовался, да и ей со мной будет хорошо. Я позабочусь о том, чтобы она немного повеселилась — девчонке нужно расслабиться.

Хотя вообще-то расслабиться не помешало бы им всем, но с парнями, по-моему, это безнадёжно. Я работаю над ними уже много лет, а добиться от них улыбки всё ещё удаётся от силы раз в месяц.

— Она вообще ничего от нас не захочет, если мы продолжим ей врать, — тихо говорит Бо.

Я сочувственно морщусь Бо через плечо Дома, когда на него обрушивается вся тяжесть недовольства здоровяка.

— С каких это пор мы объясняем свои решения гражданским?

Док — смелый парень — закатывает глаза.

— Мне кажется, этот корабль уже уплыл, а тебе нет? Она имеет право знать, если по этим лесам шатается ещё одна группа охотников. Я хочу, чтобы она осталась, не меньше остальных, но это вполне может повлиять на её решение, хочет она здесь оставаться или нет.

Выбирая на этот раз самосохранение, я запихиваю в рот кусок блинчика с шоколадной крошкой.

Разведывательная вылазка Бо и Дома принесла неоднозначные результаты. Парни замели следы, отправившись в город, но после того, как они сообщили, что где-то поблизости может быть ещё одна группа, Джаспер начал просматривать записи с наших камер. И точно: огромная группа охотников медленно движется в нашу сторону. Сейчас они примерно в пяти днях пути к югу от нас.

Так что, если претендовать на самое большое преуменьшение года, — дела не очень. Эти ребята всё ближе и ближе к Бристлбруку, вооружены до зубов, и если они ещё не знают, что их друзей прикончили, то скоро узнают. И я почему-то сомневаюсь, что новость их обрадует.

И хуже всего то, что из-за этого Дом становится раздражительным.

Гнев капитана почти осязаем, когда он прищуривается на Бо.

— Всё это вообще не стало бы нашей проблемой, если бы мы не подобрали её и не начали изображать для неё рыцарей в сияющем хаки. Она здесь всего неделю, а уже умудрилась устроить грызню между нами и привести нам на головы целое, мать его, ополчение.

Бо выдерживает взгляд Дома, и я бы отдал левое яйцо за способность сохранять такое спокойствие под яростью нашего командира.

— Иден не наставляла нож на Джейкоба, Дом, — он проводит рукой по голове. — Нам вообще не стоило ничего предполагать, это наша вина. Мы должны были понимать лучше. Джейк хороший дом. Хороший человек. Это мы облажались, а не Иден.

Дом недовольно ворчит, а я возвращаюсь к блинчикам, совершенно не стесняясь подслушивать.

Док непринуждённо откидывается назад и качает головой.

— Мне сложно поверить, что больше сорока мужчин стали бы так рисковать ради одной женщины, как бы сильно им её ни не хватало. Они уже были в наших лесах, рядом с нашим домом. Ты вообще задумывался, зачем они здесь изначально? Должно же быть дело в территории, верно? Может, их вытеснили из Цианида?

От этой мысли я морщусь. Цианид-Сити — ближайший к нам город, примерно в неделе пути к югу. Его прозвали Цианидом, потому что отправляться туда — чистое самоубийство. После того как последствия ударов немного улеглись, он превратился в зону боевых действий: каждая банда пыталась отхватить себе кусок территории, а каждый тупой мудак, сумевший раздобыть оружие, рвался грабить запасы.

Мы ещё в самом начале решили не рисковать и не ездить туда без крайней необходимости. Вокруг есть другие города, где припасов меньше, зато, мать его, намного безопаснее. Никому из нас не хочется получить пулю в зад только потому, что какой-то нервный гражданский решил помериться хуями.

Дом опускает голову, будто обдумывает сказанное, губы мрачно сжаты.

— Иден просто оказалась для них неожиданным бонусом, и ты это знаешь, Дом, — продолжает давить Бо. — Это не её вина. Насколько я могу судить, пещера нашей библиотекарши находилась примерно на окраине их территории, и она просто случайно побежала в нашу сторону. А группа такого размера? Идущая через наши леса? Рано или поздно они всё равно подошли бы к Бристлбруку. Лучше, что мы узнали о них сейчас, а не когда нас застали бы со спущенными штанами — мы и вполовину не так часто проверяли камеры, как следовало.

Дом качает головой, будто собирается возразить, но Бо продолжает:

— Просто дерьмовое везение, Дом. Не вини в этом девчонку.

Дверь распахивается, и я с надеждой поднимаю глаза, но Иден ещё слишком рано успеть принять душ и спуститься. Если она вообще наберётся смелости снова показаться нам после сегодняшнего утра.

Впрочем, при виде Джаспера меня пронзает знакомое чувство, и я перекладываю приготовленный салат из свежих фруктов в миску и ставлю перед ним. Из-под ресниц замечаю привычное ледяное раздражение в напряжённой линии его угловатой челюсти и молча кладу на тарелку горячий шоколадный блинчик, подвигая к нему и её. Он бы никогда не признался — всегда железно контролирует то, что ест, — но я знаю, что сладкое он обожает.

Мышцы спины напрягаются, когда я снова поворачиваюсь к плите. Воспоминания о жестокой заботе Джаспера, о той мучительно-совершенной боли, которую он способен причинять, слишком ярки — даже спустя всё это время, — чтобы я когда-либо мог нормально расслабиться в его присутствии. Вообще, в обычной ситуации я бы сказал, что позволить своему психологу отхлестать тебя кнутом до оргазма слегка выходит за рамки дружеских отношений, но обманывать себя — это не мой кинк.

Джаспер мучительно совершенен. Совершенно болезнен. И если бы он захотел уделывать меня каждую ночь с момента нашего самого первого «дня С», чтобы удовлетворить свои нереализованные садистские потребности, я бы сам застегнул на себе наручники.

Но не такой уж я и счастливчик⁸.

За долгие годы, проведённые здесь, на нашей новой базе, наши отношения изменились. Как бы он ни пытался утверждать обратное, теперь я для него больше, чем пациент. Больше, чем друг. Даже если он так ни разу и не принял удовольствия от меня. Даже если он выдаёт его настолько скупо, что я мог бы умереть с голоду в промежутках между ночами, когда он действительно смотрит в мою сторону.

И если у меня до сих пор скручивает живот каждый раз, когда он говорит о своей бывшей жене, или я всё ещё слишком долго смотрю на него, когда ресницы отбрасывают таинственные тени на его лицо, и если я всё ещё считаю его самым красивым мужчиной, которого когда-либо видел, что ж, мы оба уже неплохо научились игнорировать и это.

В голове вспыхивает образ Иден, облачённой в кожу и с кнутами в руках, и я не могу удержаться от фырканья над собственной фантазией. Может, втайне она и развратная, но почему-то я очень сомневаюсь, что в ней есть способность вот так брать контроль на себя.

Этот образ сменяется другим — как она стоит на коленях рядом со мной, пока наша дрожь и слёзы смешиваются, а мы ждём возможности послужить уже другому хозяину.

Я давлюсь шоколадными кусочками.

— Я что-то упускаю, Люсьен? Тебе здесь что-то кажется смешным? — сердито смотрит на меня Дом.

Выключаю плиту и разворачиваюсь за стойкой так, чтобы они не заметили, как внезапно натянулся мой фартук, а затем изображаю оскорблённый вид. От кого угодно, кроме Джаспера, «Люсьен» означает, что у меня неприятности.

Ну и ладно. Раз уж у меня неприятности, остальные шоколадные блинчики я оставлю себе. И Иден, пожалуй. Если она будет со мной милой.

Очень надеюсь, что она будет со мной милой.

— Не-а, босс. Решение полностью твоё.

Через плечо Дома я вижу, как взгляд Бо становится сухим, и практически слышу, как он называет меня трусом. Но плевать. Старина Доктор Порядочность и так знает, что я с ним согласен — просто у меня инстинкт самосохранения развит получше. Когда Дом снова отворачивается, я пожимаю одним плечом, а Бо закатывает глаза.

— А ты? — резко спрашивает Дом у Джаспера, который изящно устроился на высоком стуле у кухонной стойки так, будто это трон. — Думаешь, нам стоит рассказать ей об охотниках?

Прежде чем ответить, Джаспер делает глоток кофе, и размеренная пауза после требовательного тона Дома явно намеренная. Как военный психолог, Джаспер — единственный из нас, кто никогда напрямую не подчинялся Дому. Он проводил наши разборы после заданий, контролировал нашу реинтеграцию и, учитывая специфику нашей службы, у всех нас были регулярные и обязательные сеансы с ним, чтобы разгребать наше дерьмо. До того, как он ушёл в отставку и оставил нас, разумеется. Учитывая всё это и тот факт, что это по-прежнему дом Джаспера, он с самого начала ясно дал понять: его подчинение Дому — всего лишь жест вежливости.

— Нет, я не думаю, что нам стоит ей рассказывать.

Джаспер аккуратно нарезает блинчик на кубики, и у меня в груди разливается тихое удовольствие, хотя он даже не смотрит в мою сторону.

И всё же мне очень не нравится, что в этом вопросе он встал на сторону Дома. Ненавижу эту авторитарную хрень.

Ну… именно в таких вопросах ненавижу.

Джаспер продолжает:

— Она напугана и дёргается от каждого шороха, только-только начинает приходить в себя после нескольких дней бегства от этих людей. Мы пока даже не знаем, насколько серьёзна угроза — и существует ли она вообще. Они могут даже не знать, что их товарищи мертвы. Рассказать ей о них сейчас было бы преждевременно и, возможно, заставило бы её сбежать, а это лишь подвергло бы её ещё большей опасности. Нам нужно оценить угрозу, подготовиться соответствующим образом и спокойно сообщить ей, когда у нас будут факты и мы сможем быть уверены, что она не подвергнет риску ни себя, ни нас.

Дом один раз кивает, а Бо раздражённо шипит и качает головой.

— Абсурд, — бормочет он себе под нос.

Джаспер его игнорирует.

— Решено: никто ей ни слова, — твёрдо говорит Дом. — Ясно?

— Ясно, кэп, — отвечаю я с уколом сожаления, а Джаспер тихо выражает согласие.

После короткой паузы золотистый взгляд Дома снова перемещается к Бо. Их глаза встречаются.

Даже спустя столько лет я не уверен, что до конца понимаю их отношения. Какое-то время я думал, что, возможно, они такие же, как я. Но мне кажется, что за это время я уже научился довольно хорошо распознавать скрытое желание, а между ними я его просто не вижу.

Команда у нас достаточно сплочённая, но все мы знаем, что эти двое — напарники. Они уравновешивают друг друга, прикрывают друг другу спину и скорее бросят всех нас валяться в грязи, чем оставят друг друга.

Но после всей этой драмы с Хизер между ними что-то изменилось, и это странное напряжение мне совсем не нравится. От него мне не по себе.

Сейчас между ними снова чувствуется это перетягивание каната, эта неуверенность, которой никогда не было до Хизер, или СХ, Сучка Хизер, как я это называю, когда Дом повторяет:

— Ясно?

Наконец Бо опускает взгляд. Проводит рукой по щетине на подбородке, который обычно гладко выбривает.

— Ясно. Но, к сведению, она достаточно умная, чтобы понять, что что-то происходит. Если мы продолжим ей врать, доверять нам больше она точно не станет.

— Меня больше волнует, как не дать охотникам добраться до нас, чем необходимость нянчиться с её чувствами. Если она хочет здесь остаться, ей придётся стать крепче, — жёстко говорит Дом. — А теперь, если мы закончили, можем перейти в кабинет и придумать, как помешать этим мудакам прикончить нас во сне?

— Позвать Джейкоба? — спрашивает Бо, и все напрягаются. — Он должен участвовать в этом.

— Не… сейчас. Я поговорю с ним позже, — трёт лоб Дом.

— За исключением Люсьена, мы все там просчитались, — мрачно говорит Джаспер. — К сожалению, подозреваю, что этот инцидент усугубит некоторые из его наиболее проблемных моделей поведения. Я вскоре принесу ему свои извинения и настоятельно советую вам обоим сделать то же самое. А пока, Люсьен, было бы неплохо, если бы ты его навестил. С тобой он далеко не так враждебен, и нам нужно не допустить, чтобы он чувствовал себя слишком изолированным.

— Ага. То есть да. Конечно. Я могу.

Я закрываю рот и мысленно пинаю себя. Никто не обращает внимания на мой неуклюжий ответ, но я знаю, что Джаспер как минимум заметил. Проклятье. За эти годы я чертовски хорошо научился держать всё это под замком, но, с тех пор как появилась Иден, такое чувство, будто на мне открылась дюжина свежих порезов и эмоции хлещут наружу со всех сторон. Моё имя на его губах заплетает мне язык, а вид того, как он ест приготовленную мной еду, делает меня слабым. Кажется, я сломан.

И я знаю почему.

То, что я увидел их вместе на днях, меня просто уничтожило. Я до сих пор не понимаю, как это одновременно может быть самым возбуждающим зрелищем в моей жизни и при этом заставлять меня хотеть вырвать собственное сердце через рот, лишь бы оно перестало так болеть. С тех пор я кончил сам шесть раз, просто представляя, как он доставляет ей удовольствие, вспоминая её короткое, прерывистое дыхание и выражение её лица, когда кончила она, — и расплакался я от этого всего лишь раз.

Ладно, дважды.

Блядь. Я в полном раздрае. И он это увидит.

— Через пять минут в кабинете, — приказывает Дом.

Я отдаю честь в знак согласия и быстро собираю тарелки, пока Дом и Бо выходят из комнаты, не желая оставлять беспорядок, который потом обнаружит Иден. Когда тянусь за тарелкой Джаспера, его рука хватает меня за ремень под стойкой, и я замираю. Кажется, я забываю дышать.

Его тёмные глаза пронзают меня, но я не поднимаю своих, чтобы встретиться с ним взглядом. Не хочу, чтобы он увидел всё, что сейчас корчится у меня внутри.

Нахрен беспорядок, надо было уходить, пока ещё была возможность.

— Посмотри на меня, Люсьен, — тихо произносит он.

Неохотно я поднимаю взгляд.

Ледяное раздражение исчезло с его лица, и теперь он смотрит на меня своими глазами Сэра. Смотрит так, словно… Ебать, какой же красивый изгиб у его губ. Какой же он красивый. Никогда не видел таких мягких на вид губ — разве что у Иден.

Иден.

Дерьмо.

Тяжело сглатываю и обхватываю ладонью его запястье, слегка потягивая, чтобы он убрал руку.

— Джаспер, я не могу…

Его бровь удивлённо приподнимается. Рука не двигается.

Чёрт подери. Ещё минута — и ему будет за что держаться помимо моей пряжки.

Джаспер игнорирует мой протест.

— Сегодня твоя ночь с Иден, — задумчиво произносит он.

Ох. О-о-о нет. Нет уж, этот разговор я вести не собираюсь.

— Дом сказал через пять минут, верно? Нам пора. Я…

— Капитан Слэйд подождёт, — красивые губы сжимаются в строгую линию.

В его словах звучит угроза, предупреждение, и этот его тон действует на меня как звонок на собак Павлова.

Но мне не привыкать тосковать по Джасперу.

В ответ киваю, не доверяя собственному голосу, и линия его рта одобрительно смягчается. Ему нравится, когда ради него я не слушаюсь Дома. Знаю, что нравится. Хотелось бы только, чтобы Дом потом не надирал мне задницу каждый раз, когда я так делаю.

Прямо сейчас это кажется отличной сделкой. Ещё рано, но Джаспер уже ухожен и безупречен. Его рубашка безукоризненна, а сочетание шелковистой, мягкой ткани и горячего, твёрдого мужчины всегда выбивает у меня почву из-под ног. Во время одной из наших сцен, после того как он отхлестал меня кнутом до состояния полной опустошённости и слёз у его ног, он вознаградил меня, обернув одну из этих ношеных шёлковых рубашек вокруг моего распухшего члена и поглаживая меня до тех пор, пока я не излил всё, что во мне было, прямо в ткань. От одной мысли об этом мне снова хочется лишиться чувств.

Иногда я раздумываю, надевает ли он вообще ту рубашку? Может, именно она сейчас на нём.

Или я испортил её в тот день так же сильно, как он испортил меня.

Джаспер встаёт, оказываясь совсем близко. Он выше меня, и мне хочется выпрямиться — какая-то маленькая гетеронормативная часть меня, которую, как я думал, давным-давно рационально изжил, всё ещё хочет доказать, что я ничуть не слабее. Что моя покорность ему не делает меня хуже как солдата или как мужчину.

Смешно.

Он знает это не хуже меня. Дьявол, именно он помог мне разобраться со многими противоречивыми чувствами по поводу моей сексуальности. Но всё равно. Я выпрямляюсь, расправив плечи, и наши губы оказываются всего в нескольких сантиметрах друг от друга. Мы не были так близко почти полтора года. На мгновение мне кажется, что он наконец меня поцелует.

Но вместо этого он убирает руку с моего ремня и обхватывает ладонью мою щёку. Несколько прядей чернильно-чёрных, атласных волос падают ему на лоб. Теперь он не дразнит меня. И не выглядит строгим. Тёмные, серьёзные глаза ласкают моё лицо.

Внутри меня закручивается напряжение, и я дрожу под его рукой. Никогда прежде он не смотрел на меня так, даже в самые напряжённые моменты наших сцен.

— Похоже, она тебе очень понравилась, — тихо говорит он, и я чувствую его дыхание на своих губах.

Моя эрекция требует внимания, но между всеми частями наших тел остаётся сантиметровый зазор — везде, кроме того места, где его рука удерживает меня на месте. Где он не даёт мне уплыть. Я чувствую, как меня притягивает к нему, словно намагниченного, будто это расстояние невозможно сократить. Будто оно никогда и не сократится — во всяком случае, между нами.

— Как и тебе, — мои слова такие же тихие, как его, но они словно стекло у меня в горле. Больно, больно, больно. Он смотрел на неё так, словно был очарован. Покорён. Жив.

Но не на меня.

Не так.

Обычно я не ревнивый человек, но я ревную его. И её тоже ревную. Ревную к тому, что для них быть вместе так просто, а для нас почему-то это самое сложное на свете.

Наверное, дело в том, что я мужчина, но мы никогда об этом не говорили, а я был слишком труслив, чтобы спросить. Я никогда не хотел получить подтверждение тому, что для нас нет никакой надежды.

— Она может стать решением одной моей проблемы, — Джаспер прижимается лбом к моему, и от этого прикосновения у меня сбивается дыхание. Его большой палец скользит вдоль моей челюсти. Он медлит, и это настолько не похоже на Джаспера, что я начинаю думать, не перенесло ли меня в какую-то другую реальность? Наконец он тихо произносит: — Если я попрошу тебя о чём-то эгоистичном, ты это сделаешь?

По позвоночнику пробегает дрожь, поднимая мурашки на руках. Во рту пересыхает. Боже, как же я хочу, чтобы он был эгоистичен со мной. Хочу, чтобы он брал и брал, пока я не стану полностью опустошён и выжат до предела. Часть меня хочет отшутиться, разрядить обстановку, потому что он не может иметь в виду то, что, как мне кажется, имеет, — а если я ошибаюсь, это действительно меня уничтожит.

Потому что есть и другая часть меня, которой сейчас совсем не до шуток. Эта часть отчаянная, одинокая и уже столько лет жаждет, чтобы он прикасался ко мне вот так, что я давно сбился со счёта.

— Что угодно. Я сделаю для тебя что угодно, — шепчу, наконец встречаясь с ним взглядом.

Я дрожу, всё моё тело борется с поднимающейся волной надежды. Он ведь не смотрел бы на меня так, если бы ему было всё равно, правда?

Его хватка болезненно усиливается. Затем он едва заметно проводит лбом по моему.

— Ты ведь даже не знаешь, о чём я собираюсь попросить, — бормочет он, издавая звук, подозрительно похожий на стон.

Это бьёт прямо в мой член. Теперь он сбивает меня с толку. Впервые за всё время, что я его знаю, он кажется потерявшим контроль над собой.

— Джаспер? Сэр? — его взгляд снова встречается с моим, в нём тлеет жар, от которого меня пробирает дрожь. — Ты в порядке?

Он не отвечает, но подушечка его большого пальца касается моих губ. Я вздрагиваю, словно попав в ловушку. Каждая частица моего тела сосредотачивается на этой единственной точке соприкосновения.

Его большой палец сильнее проводит по моей губе, расплющивая её.

Присваивая.

— Не спи с ней.

Эти слова звучат наполовину как просьба, наполовину как приказ. Они слишком долго висят в воздухе.

— Почему ты вообще… просишь меня об этом? — желудок скручивает узлом. Я не понимаю, что чувствую сильнее: восторг или ужас. Кажется, и то и другое. Пытаюсь отвести голову назад, чтобы подумать, чтобы вдохнуть, но он крепко меня удерживает. — Ты меньше всех должен просить меня о таком.

— Знаю.

— Годы, Джаспер. Прошли годы. И я ей нравлюсь. Мне не придётся… Твою мать! Ты решил сделать это сейчас?

Нет. Ладно. Кажется, я разобрался.

Я определённо зол.

Отталкиваю его от себя и отхожу подальше, хотя сердце пытается прорубить себе путь наружу из моей груди и снова прыгнуть ему в объятия. Тупая штука — мазохист.

Ладно, весь я мазохист.

Но это не оправдание!

— Лаки, я знаю, — повторяет он.

От того, что он называет меня по прозвищу, я резко замираю. Я никогда не слышал, чтобы он его произносил. Ни разу.

— А ты пообещаешь то же самое? — требую я.

Я снова смотрю на него, и тонкая линия его горла дёргается. Он вздыхает, опуская взгляд в пол, что, в общем-то, уже само по себе ответ. Но…

Но.

В этот момент он до боли красив. Растрёпанный, уязвимый, обнажённый эмоционально. Интересно, многие ли вообще видели его таким?

Джаспер и раньше разбирал меня по частям, а я сворачивался у его ног и благодарил, но никогда не думал, что увижу, как разваливается он сам.

— Я знаю, что это жестоко. Знаю, что несправедливо. Но… всё равно прошу, — Джаспер сглатывает, и его голос дрожит, когда он добавляет: — Пожалуйста.

Пожалуйста.

Блядь.

Сделав дрожащий вдох, я вынужден спросить:

— Почему?

Голос у меня слишком хриплый. Возбуждение уже давно прошло, но дело вообще не в этом.

Он один раз качает головой, и я смеюсь, слегка удивившись тому, насколько сдавленно это звучит.

— Нет. Ты не можешь просить меня о таком и даже не объяснить почему. Даже я не настолько бесхребетный.

— Ты не бесхребетный, — резко отвечает он, и тёмные глаза вспыхивают, словно молния в ночи. — То, что ты покорен со мной, не означает то же самое.

И моё тупое мазохистское сердце от его мгновенной защиты едва не вышибает мне пару рёбер.

Его светлая челюсть сжимается, чёрные волосы растрёпаны. Запинаясь, он говорит:

— Мне нужно кое с чем разобраться. Боюсь… Боюсь, мне придётся принять несколько решений.

Будто это хоть что-нибудь объясняет.

— Решений, — повторяю я, чувствуя, как сердце падает. Он боится. Не очень похоже на мужчину, который готов разразиться безумным признанием в любви. — Насчёт меня?

Джаспер колеблется, и в его лёгкой гримасе мелькает что-то похожее на стыд.

— Понятно, — выдыхаю я. Внутри меня всё рвётся на части. В меня стреляли, и это болело меньше, чем этот разговор. Горячие слёзы жгут глаза, и я тру шею сзади, словно это каким-то чудом поможет вытолкнуть и горячий ком из горла. — То есть я должен просрать свой шанс с Иден и просто… ждать, пока ты решишь, стою ли я того?

Джаспер снова делает шаг вперёд. Я отступаю, но упираюсь в шкаф. И я ещё думал, что эта кухня большая? Да это спичечный коробок, а он — зажжённая спичка, пожирающая весь мой кислород.

— Люсьен…

— Вам, может, стоит пошевелить задницами, Дом уже начинает закип… — распашная дверь с грохотом отлетает назад от вытянутой руки Бо, когда он обрывает себя, увидев происходящее.

Джаспер поворачивается, вставая так, чтобы я не оказался полностью на виду. Вся уязвимость мгновенно исчезает с его лица, оставляя после себя лишь холодный, неприступный мрамор.

Вот кто он такой, — понимаю я. Бесчувственное, недосягаемое, прекрасное произведение искусства. И я могу смотреть на него хоть весь день, но он, по правде говоря, никогда не посмотрит в ответ.

Бо поднимает взгляд к потолку, словно внезапно обнаружил, что карнизы невероятно интересны.

— Я… Эм. Скажу ему, что вам понадобится ещё несколько минут.

Просто. Блядь. Великолепно.

Пока ни один из них не смотрит, я провожу рукой по глазам.

Каким-то образом Бо отступает ещё быстрее, чем появился. И прямо сейчас? Это кажется чертовски хорошей идеей.

Я обхожу Джаспера сбоку, прежде чем он успевает снова повернуться ко мне, и направляюсь к двери так быстро, как только могу, чтобы это нельзя было назвать бегством.

— Мы ещё не закончили, Люсьен, — говорит Джаспер, но нотка паники лишает его обычный скрытый приказ привычной силы.

Я останавливаюсь.

— А я думаю, что как раз закончили, — говорю, трескаясь в тысяче мест. — Мы закончили, Джаспер.

Теперь мне остаётся только пережить целое совещание и не рассыпаться окончательно.

Бонус-сцена Джаспера и Лаки:

СВОБОДНОЕ ПАДЕНИЕ

*перенесёт вас в конец книги (для возврата сюда там также будет ссылка)*

Эпизод, возможно, содержит спойлеры отношений данных персонажей, хотя спойлером это всё же сложно назвать, ведь там события задолго до данного момента.

В общем, решать вам, — читать сейчас или в конце книги.

ГЛАВА 15

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 183

Одинокий слишком поспешно протягивает руку каждому, кого встречает.

Оглядевшись, я наконец, хоть и неохотно, вынуждена признать, что больше убирать в комнате нечего. На завтрак я так и не спустилась, хотя кто-то — Лаки? — оставил у моей двери тарелку восхитительных блинчиков, политых растопленным шоколадом, и они хотя бы утолили мой голод.

До ударов я лишь изредка ела что-то с большим количеством углеводов или сахара, хотя я ужасная сладкоежка. Бабушка никогда этого не позволяла, ясно давая понять, что не может позволить себе такие расходы. А Генри… ну, он всё контролировал до мелочей. Поначалу ему нравилось давать мне пробовать всевозможные сладости и деликатесы, которые в детстве я не могла себе позволить. Но со временем они превратились в угощение, — награду, которую я получала лишь тогда, когда особенно его радовала, а случалось это всё реже и реже.

Блинчики Лаки достались мне без осуждения и каких-либо условий, и я смаковала каждый кусочек с почти плотским наслаждением.

Теперь я сияю чистотой, смыв с кожи липкие следы ночного греха. Волосы снова собраны в тугой пучок, а из одежды, которую принесли мне Бо и Дом, я выбрала самое консервативное. Глядя на узкую юбку-карандаш и шёлковую блузку, я скорее напоминаю карикатурную секретаршу, чем кого-то ещё, но по крайней мере создаётся иллюзия профессионализма.

Моя собственная версия защитной брони.

Хотя… то, как юбка сжимает мои ноющие ноги вместе, заставляет меня некомфортно остро ощущать своё тело и то, через что оно прошло за последние двадцать четыре часа. Воспоминания о том, как крепкая хватка Джейкоба впивалась в мои бёдра, заставляют жар завязываться в тугой узел внизу живота.

Смахнув с себя скандальное желание запустить пальцы между бёдер и снять это напряжение, я выхожу из своей комнаты, чтобы исследовать остальную часть дома. Пересекая внутренний балкон, я сворачиваю в коридор по левой стороне. Одна из комнат, зеркальная копия моей, открыта, и на возвышении стоит рояль. Уютные диваны и красивые картины украшают комнату, а из большого окна открывается великолепный вид на лес и горы.

Дальше по коридору, уходящему в каменную толщу горы, три двери закрыты. Их я оставляю в покое. Вполне возможно, это спальни, а я не хочу случайно наткнуться на кого-нибудь, если могу этого избежать. В конце коридора есть ещё одна открытая дверь, и, немного поколебавшись, я захожу внутрь.

Из меня вырывается довольный вздох.

Высоченные книжные шкафы из богатого тёмного дерева тянутся вдоль стен шестиугольной комнаты, а более низкие стеллажи делят пространство в центре. Комната заполнена книгами всех цветов, форм и размеров, а удобные, явно часто используемые кресла для чтения расставлены в продуманных местах. Меня окутывают запахи пыльных страниц, кожаных переплётов и тот ни с чем не сравнимый ностальгический аромат особого клея, которым скрепляют книги. Тёплый свет льётся из-под абажуров, погружая комнату в романтическое золотистое сияние.

Я брожу здесь уже минут двадцать и провожу пальцами по кожаному переплёту «К генеалогии морали» Фридриха Ницше, который, как ни странно, стоит рядом с «Ведьмами» Роальда Даля, когда шипящий механический звук у меня за спиной заставляет меня вскрикнуть и резко обернуться.

Джаспер выходит из металлической двери, а затем книжный шкаф за его спиной медленно возвращается на место.

У меня отвисает челюсть.

В тот короткий миг, прежде чем он замечает меня, в нём что-то кажется неправильным. В линии его рта есть жестокость, в глазах — несчастное выражение, а в медленных шагах — неуверенность. Его привычное самообладание нарушено, словно он балансирует на краю какой-то непостижимой пропасти.

— У тебя… У тебя и правда есть тайный проход. За книжным шкафом, — зажимаю переносицу под очками, пытаясь успокоить участившееся от испуга дыхание. — Я правда только что это увидела?

Джаспер резко вскидывает голову, и его взгляд с холодной точностью скользит по мне. Его лицо почти не меняется, но глаза едва заметно теплеют от веселья, и то странное ощущение исчезает. Он направляется ко мне с непринуждённой грацией танцора, словно замеченная мной неуверенность мне просто привиделась.

— Возможно, немного банально, но я не смог удержаться. Мой кабинет, — объясняет он, — и место, откуда я веду наблюдение.

Я слабо киваю. Пытаясь придумать, что сказать, оглядываю комнату.

— Не могу поверить, что ты не показал мне эту библиотеку, — улыбаюсь ему. — Она прекрасна.

— Мне нравилось делиться с тобой своими любимыми книгами, — один уголок его губ приподнимается. — И я боялся, что здесь тебя потеряю.

— Ещё можешь, — тихонько смеюсь.

Он забирает книгу у меня из рук, я даже не замечала, что всё это время сжимала её.

— А, Ницше. Я нахожу его мысли о морали господ и рабов весьма увлекательными, — негромко произносит он.

Я замираю и из-под оправы очков изучаю его суровые черты. Похоже, его милое, успокаивающее молчание закончилось, а за словами скрывается что-то, заставляющее меня насторожиться. Я невольно вспоминаю слова Бо: «Я ещё мог бы ожидать, что она будет выглядеть так после Джаспера…»

По позвоночнику пробегает нервная дрожь, и я закусываю губу.

— Мне сложно понять человека, который считает, что «видеть страдания других приятно, а заставлять других страдать — ещё приятнее». Довольно-таки вседозволенная точка зрения, тебе не кажется?

Первая настоящая улыбка, которую я у него вижу, образует складку на щеке, и я не могу отвести от неё взгляд, а сердце сбивается с ритма. Джаспер замечает, как я смотрю, и впервые с момента нашего первого разговора по-настоящему сосредотачивается на мне. То странное ощущение полностью исчезает, и я чувствую, как снова втягиваюсь в его орбиту. Одна в прекрасной бездне с опасным мужчиной.

В его глазах вспыхивает что-то хищное.

— Интересно, будешь ли ты думать так же к концу недели?

Я прищуриваюсь, и мои романтические фантазии резко обрываются. Он действительно хотел, чтобы это прозвучало как угроза?

Прежде чем я успеваю ответить, Джаспер спокойно продолжает:

— Но это несколько упрощённая трактовка. Он также говорил: «Не доверяйте всем, в ком силён порыв наказывать».

Я моргаю. Он только что…? Меня нечасто обвиняют в упрощённом взгляде на вещи. Мои губы изгибаются в кривой улыбке.

— Значит, мне не следует доверять тебе, Джаспер?

Я говорю это в шутку, но второй улыбки не получаю.

Он аккуратно ставит книгу на место, затем внимательно смотрит на меня. Проходит мгновение, затем ещё одно, и я слишком отчётливо ощущаю его твёрдое тело прямо перед собой и тяжесть оценивающего взгляда. Я вспоминаю опасную уверенность, с которой он разговаривал с Домом сегодня утром, и вздрагиваю.

— Только если ты сделала что-то, заслуживающее наказания, — наконец отвечает он.

Непрошено в памяти всплывает Генри, и я едва удерживаюсь от того, чтобы вздрогнуть. Ему тоже нравились его маленькие наказания. Ничего физического, никогда, но он обладал безупречным талантом к мелочной жестокости.

Пока эмоции не успели захлестнуть меня, я снова поворачиваюсь к книжному шкафу и отвечаю:

— Покажи мне в этом мире хоть одного человека, который ничего такого не делал, — решив сменить тему, я качаю головой и изучаю книги. — Без обид, но эта библиотека выглядит так, будто её собирала обезьяна.

— Ещё одно оскорбление. Ты ими довольно щедро разбрасываешься, — Джаспер подходит ближе и останавливается прямо у меня за спиной.

Он тёплый и достаточно близко, чтобы я чувствовала каждое его движение, но достаточно далеко, чтобы мы не соприкасались. Оставляет мне выбор — откинуться назад или нет.

Я медлю, разрываясь между застенчивостью и медленно нарастающим, скользким желанием. Инстинктивно наклоняю голову, пока его дыхание не шевелит крошечные волоски у меня на затылке. Я вздрагиваю.

Чёрт возьми, с этим проклятым мужчиной вообще есть хоть одна безопасная тема?

Отчаянно пытаясь вырваться из-под влияния его сбивающей с толку близости, я приседаю и вытаскиваю «Ведьм».

По сравнению с уютным, книжным спокойствием его присутствия последних нескольких дней внезапный натиск внимания Джаспера ощущается как смертельно опасное наступление. Адреналин ударяет в кровь, инстинкт бегства вспыхивает, предупреждая: беги, беги сейчас, потому что я внезапно уверена, что он сделал это намеренно, что расставил ловушку и заманил меня книгами и тихой компанией, а вскоре загонит в угол, оставит в своей власти, и это просто…

Я тяжело сглатываю. Плохо? Это же плохо, правда?

Мои пальцы дрожат на иллюстрированной обложке, и я думаю о том, что моё новое положение у его ног, возможно, было не лучшим выбором. Его присутствие надо мной восхитительно всевластно и мощно напоминает мне о том, как рука Джейкоба зарывалась в мои волосы, пока я стояла перед ним на коленях и…

Нет! Прекрати, Иден. Да что со мной в последнее время творится?

— Т-ты, значит, интересуешься философией? — спрашиваю, смутившись и до неприличия запыхавшись. Честно говоря, всё было бы гораздо проще, если бы я не звучала как какая-нибудь падшая женщина из дешёвого порнографического фильма.

Убедившись, что снова держу себя в руках, я с лёгкой улыбкой показываю ему ошибочно поставленную сюда классику Даля и умудряюсь — уже куда более цивилизованным тоном — поддразнить:

— Пытаешься таким образом высказаться о дихотомии добра и зла в детской литературе?

Джаспер посмеивается, низко и мягко, как растопленные шоколадные кусочки из моих утренних блинчиков, и проводит рукой по угловатому подбородку.

— Вообще-то да… я имею в виду, философией интересуюсь. Нахожу её весьма применимой в своей работе. Хотя должен признать, детские книги мне пока использовать не приходилось.

— Полагаю, среди солдат они не особенно популярны, — улыбаюсь и вытаскиваю два тяжёлых и великолепно иллюстрированных атласа. — Хотя почему-то не могу представить, чтобы Лаки возражал.

— Люсьен… — Джаспер замолкает, и я поднимаю голову, замечая, что он внимательно наблюдает за мной. Несколько мгновений он меня изучает, затем вздыхает. — Люсьен — исключение. Во многих отношениях.

Я жду ещё немного, но он ничего не добавляет. С ощущением, будто упускаю что-то важное, снова обращаю внимание на полки. Интересно, не относится ли и это к очередным вещам, о которых он решил мне не рассказывать, и от этой мысли внутри всё опускается. Он вовсе не обязан чем-либо со мной делиться, не по правилам нашей сделки.

Сделки, которая начинает раздражать меня совершенно неожиданными сторонами. Возможно, я слишком сосредоточилась на преимуществах, которые они предложили со своей стороны… и недостаточно на том, чего они не предложили.

— Ну, сами теории меня не раздражают, — продолжаю я, перекладывая книги в руках и игнорируя бешено колотящийся пульс, — но столько философов просто бесконечно разглагольствуют с таким чувством собственной важности. Это частый недостаток умных мужчин — им слишком нравится звук собственного голоса. О! Достань роман Фрэнка Герберта? Ему здесь тоже не место.

Не услышав ответа, я оборачиваюсь. Он прислонился к книжному шкафу. Его безупречно белая рубашка расстёгнута у горла и открывает полоску рельефных мышц. Рукава закатаны чуть выше локтей. Он само воплощение элегантного пренебрежения и смотрит на меня, аккуратно изогнув бровь.

Я краснею, осознав, что командовала им в его собственной библиотеке, и уже собираюсь, запинаясь, извиниться, когда он медленно снимает книгу с полки, ни на секунду не отводя от меня взгляда.

Я не настолько тупа, чтобы не заметить в нём лёгкую насмешку.

И предупреждение.

Подойдя ближе — ближе, чем необходимо, — он кладёт книгу поверх стопки у меня в руках. Одним пальцем приподнимает мой подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Я обнаружил, что многие вещи лучше всего демонстрировать без слов.

Мои мысли превращаются в жидкость, и я уже не могу вспомнить, о чём именно мы говорили.

Пока его палец скользит вдоль моей челюсти, во рту пересыхает, и я замечаю, как его потемневший взгляд останавливается на моих губах.

— Эй, руки убрал. Сейчас моя очередь!

Внезапный голос Лаки заставляет меня вздрогнуть и отшатнуться, и в его тоне слышится что-то, чего я не могу до конца понять. Джаспер, однако, не убирает руку и даже не признаёт присутствия Лаки.

— Пойдём, красавица, я распланировал весь день, — подходит ко мне Лаки сзади.

Мне хочется поздороваться с ним, но, словно почувствовав это, Джаспер на мгновение сильнее сжимает мой подбородок, удерживая на месте. Его губы сжимаются, и я неловко ёрзаю, когда возвращается то странное ощущение.

— Ты всегда желанный гость в моей библиотеке, Иден. И можешь переставить книги, если хочешь.

Ох. Об этом мне тоже стоило спросить, до того, как начинать.

— Ты любишь шахматы? — спрашивает он. Его тёмный взгляд наконец перемещается с моих губ на глаза, и в его глубине таится что-то далёкое и губительное.

— Я… — замолкаю, услышав, каким хриплым стал мой голос. Его присутствие не похоже ни на грозовую тучу Дома, ни на тёплое солнце Лаки. От него меня пробирает дрожь, словно лёд скользит по горячей коже. — Никогда не играла.

— Думаю, у тебя может неплохо получиться. Сыграй со мной завтра.

Руки уже начинают ныть под тяжестью книг, но я не отвожу взгляда. Во мне вспыхивает дерзость.

— Если скажешь «пожалуйста», возможно, я соглашусь, — говорю я, хотя голос выходит куда более дрожащим и куда менее язвительным, чем мне хотелось.

Свет ложится на впадины под его скулами, когда он выпрямляется, придавая ему злодейский вид.

— Простого «Да, Джаспер» будет достаточно, Иден, — его голос изысканный, непринуждённый. И под ним таится предупреждение, словно большая белая акула под поверхностью воды. — Возможно, тебе стоит преподать ей несколько уроков, прежде чем она придёт ко мне, Люсьен, раз уж ты так к ней привязался.

Меня пронзает возмущение. Вот это уже была угроза.

От тёплой, непринуждённой близости, которая была между нами всего несколько мгновений назад, не осталось и следа, а его холодное неодобрение кажется странно направленным именно на меня. Он злится? В животе медленно начинает мутить, пока я прокручиваю наш разговор в голове, пытаясь понять, где могла ошибиться.

Разглядывая его суровое лицо из-под ресниц, я чувствую, как мой короткий всплеск храбрости съёживается и умирает. Мне никак не удаётся призвать на помощь ту смелость, которую я нашла вчера с Джейкобом. В вызывающем взгляде Джейка было что-то, что подталкивало меня отвечать на его ярость своей — я понимаю эту его вечную обиду на весь мир, даже если она меня бесит, — но от едва заметного разочарования на лице Джаспера мне хочется сжаться и исчезнуть.

— Эм… знаешь, я не особо умею кого-то учить, — беспокойство в голосе Лаки цепляет моё внимание, и я быстро перевожу взгляд с одного на другого. Лаки избегает смотреть мне в глаза, а его щёки заметно покраснели.

Что, чёрт возьми…?

— Манерам следует учить в детстве, — сухо говорит мне Джаспер. Теперь всё в нём натянуто до предела, и я уверена, что совершила какой-то ужасный промах. — Но, если по какой-то причине в твоём воспитании это упустили, я с удовольствием помогу. А теперь я сделал тебе предложение. Ответь мне, Иден.

Я едва удерживаю нижнюю губу от дрожи. Едва. Он проводит подушечкой большого пальца по моим губам, словно заметив это движение. Лаки резко втягивает воздух.

Моей бабушке всегда было что сказать о моих манерах, как и моему мужу. Как бы я ни пыталась оставить прошлое позади, я знаю, что воспитание в трейлерном парке до сих пор даёт о себе знать. Из-за этого я начинаю сомневаться в каждой отсылке, в каждом обороте речи, потому что, сколько бы книг я ни прочла и сколько бы ни училась, именно эти мелкие привычные оговорки всегда будут меня выдавать. Дадут вышестоящим понять, что я бедная, ленивая, невоспитанная и обладаю любым другим недостатком, который они захотят мне приписать из-за прошлого, которое я никогда не смогу изменить.

Джаспер такой же расчётливый и богатый, какой была семья Генри. Он тот мужчина, которым Генри всегда стремился стать. Красноречивый. Уверенный. Пугающий.

Конечно, он видит меня насквозь.

Конечно, он разочарован тем, что видит.

Годы, прошедшие после смерти мужа, рассыпаются, и в одно мгновение я снова становлюсь той незначительной, одинокой девочкой, которая так отчаянно жаждала его одобрения.

— Да, Джаспер, — вырываюсь из-под его пронизывающего взгляда, опуская глаза.

Эту роль я знаю. Я играю её не хуже любой актрисы.

Прости. Пожалуйста, прости меня. Я не стану тебя позорить.

Я буду хорошей, клянусь.

Джаспер замирает. Его взгляд напряжён. Наконец хватка на моём подбородке смягчается. После долгого мгновения он раздражённо издаёт глухой звук и убирает руку.

— Похоже, сегодня мне особенно везёт, — бормочет он недовольно. — Это станет проблемой.

Ну разумеется.

Я держу рот плотно закрытым, но внезапное жжение в глазах застаёт меня врасплох, как и дрожь губы, которая на этот раз не имеет никакого отношения к возбуждению.

Тебе они не нужны, — яростно напоминаю я себе. Ты можешь уйти в любой момент. Теперь ты выжившая. Ты больше не та девочка.

Боже, как так получается, что всего за одну неделю среди людей все мои комплексы вернулись с такой жестокостью? Я ненавижу это. Ненавижу эту шаткую почву, по которой здесь иду. По крайней мере, с Генри я знала правила.

Почему мне всё время кажется, будто я живу по чужим?

Я стараюсь сохранять лицо спокойным, глядя себе под ноги, но плечи сводит от напряжения.

— Иисус, Джаспер, — бормочет Лаки, — вам всем, блядь, нужно от неё отстать и дать ей прийти в себя. Между Джейкобом, который превращается в громилу и швыряет её о стены, и тобой, который включает режим полного садиста, она совсем свихнётся. Дай мне сначала показать ей, как немного повеселиться, прежде чем ты начнёшь сдирать с неё кожу. Пожалуйста? Просто оставь нас ненадолго в покое?

Полный садист? Сдирать с меня кожу?

Несмотря на себя, я снова поднимаю взгляд и перевожу его с одного мужчины на другого. Все мелкие замечания последних нескольких дней начинают складываться воедино. Я прокручиваю это определение в голове. Садист.

Джаспер отвечает не сразу. Эта леденящая, смертельно опасная неподвижность возвращается, когда он поворачивается к Лаки. Он выглядел бы почти расслабленным, если бы не коварный изгиб его губ.

Под этим взглядом Лаки неловко передёргивает плечами и морщится. Румянец на его щеках становится ещё ярче.

Он бросает на меня взгляд голубых глаз, затем вздыхает и неохотно упирается ногами в пол, словно ему физически больно выступать против своего друга.

— Ты мне должен, — наконец тихо и серьёзно говорит Лаки.

Между мужчинами без слов что-то происходит. После долгого напряжённого мгновения Джаспер склоняет голову.

— Хорошо, — затем его глаза сужаются, а голос становится твёрдым, как гранит: — Но не смей полагать, Люсьен, что между нами есть какой-то долг. Мы оба прекрасно знаем, что это не так. Я никогда не брал больше, чем мне предлагали.

Мне совершенно точно рассказывают далеко не всё.

Пока лицо Лаки становится пунцовым, Джаспер смотрит на меня, и яркая, гордая дерзость, которая была в нём всего несколько мгновений назад, снова уступает место его привычной отстранённой элегантности.

— Прошу прощения, Иден. Это было невежливо с моей стороны. Не согласишься ли ты завтра сыграть со мной в шахматы? Чтобы всё было ясно: ты вовсе не обязана соглашаться. Мне просто было бы приятно провести время в твоей компании.

От раздражения и смущения мне хочется сбежать в свою комнату. А может, и вообще из дома. Не знаю, почему я решила, что справлюсь с этим.

— Иден? — мягко подталкивает он, и на этот раз его голос тихий, нежный, как прикосновение пера.

Когда я поднимаю взгляд, его лицо полно глубокого раскаяния. Это немного притупляет боль, но совершенно не избавляет от растерянности.

— Да. Конечно. Спасибо, — удаётся мне кивнуть.

— Мне лучше вернуться к работе. Хорошего дня.

Кивнув каждому из нас, Джаспер направляется обратно в свой уже-не-такой-уж-секретный тайный кабинет. Мы с Лаки оба смотрим ему вслед, раскрасневшиеся, пока он уходит.

ГЛАВА 16

ЛАКИ

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 212

Смейся, когда больно.

Слёзы только обезвоживают.

Я оборачиваюсь и вижу растерянное выражение лица Иден как раз в тот момент, когда книги начинают выскальзывать у неё из рук. Ловлю их, помогая ей удержать равновесие, а затем фыркаю, пытаясь выбросить из головы последнее замечание Джаспера в мой адрес.

— Вся тяжесть мира на плечах, хех? — поддразниваю я.

Она хмурит брови. Затем смотрит на атласы, лежащие на вершине громадной стопки, и закатывает глаза. Мы складываем книги на стол, и она обеспокоенно кусает губу, глядя на беспорядок. Сегодня она до кончиков пальцев библиотекарь, и, срань господня, от этого у меня встаёт так, что хоть камни дроби.

— Что…? — начинает она, а затем смущённо замолкает.

— Эм, — я тру рукой затылок, размышляя, сколько она успела понять и сколько мне стоит объяснить. От движения моя футболка задирается, и я делаю вид, будто не замечаю, как её взгляд останавливается на обнажившейся коже. Самодовольство заставляет меня едва не ухмыльнуться, немного успокаивая болезненную ревность, скручивающую живот, хотя, чёрт возьми, хотелось бы, чтобы не мне пришлось объяснять ей Джаспера.

Учитывая всё произошедшее, это уже похоже на то, что меня решили добить.

После того как мне наконец удалось сбежать с нашего утреннего общего совещания, пришлось принять душ и переодеться, прежде чем я снова начал хоть немного чувствовать себя собой.

— Джаспер вроде как… Ну. То есть он…

— Садист, — шепчет Иден. Её серо-голубые глаза за стёклами очков очаровательно расширяются.

Я пожимаю плечами и криво улыбаюсь.

— Ага, пожалуй. И доминант. Помнишь, мы рассказывали, что были в кинк-клубе, когда всё полетело к херам? Ну, можно сказать, именно поэтому тебе достались самые колоритные личности из всего отряда.

Она моргает, затем прислоняется к столу, словно пытаясь всё это переварить.

— Значит, он хочет причинять мне боль?

Её голос звучит тихо, и я едва удерживаюсь от того, чтобы обнять её. Мать вашу. Это Джаспер должен ей объяснять. Я пытаюсь придумать, как сформулировать всё так, чтобы она не перепугалась до смерти.

— Только если ты сама этого захочешь. Для него это имеет смысл лишь в том случае, если тебе тоже этого хочется. Наверное… То есть часть привлекательности для него в том, чтобы подводить тебя к твоим границам и заставлять тебя самой хотеть приблизиться к ним. Для некоторых людей боль может усиливать удовольствие от секса.

Иден становится цвета цветной капусты, которую слишком долго продержали на солнце.

Та-а-ак. Вот это я объяснил.

— Не для меня, — настаивает она. Одна изящная рука взлетает к горлу, где бешено бьётся пульс. — Мне бы такое не понравилось.

Должно быть, я медлю на мгновение дольше, чем следовало, потому что она вызывающе вскидывает подбородок.

— Не понравилось бы!

Я одариваю её своей лучшей улыбкой и примирительно поднимаю ладони. А затем, когда её подбородок наконец опускается на нормальный уровень, быстро добавляю:

— Но просто дослушай меня.

Она раздражённо фыркает, однако в её чертах появляется тень веселья.

Хорошо. Я хочу, чтобы рядом со мной она расслаблялась. Господь-наш-глубоко-разочарованный-отец знает, что рядом с остальными этими идиотами такой возможности у неё будет немного.

— Ты ведь сказала, что с Джейкобом тебе было хорошо, да?

— Эм… «хорошо», наверное, не совсем подходящее слово, — говорит она, — но да, мне… мне понравилось, — её щёки розовеют.

— Нет ничего плохого в том, чтобы получать удовольствие от боли, красавица. Или в том, чтобы отдавать кому-то контроль над собой, если ты доверяешь этому человеку и знаешь, что он не злоупотребит им, — мягко и искренне говорю я. — Ты вся была в синяках, а зная Джейка, он наверняка немного тебя пошвырял, да? Полагаю, он был довольно груб?

Мне не нужен её неуверенный кивок, чтобы понять, что я прав; я видел её сегодня утром, и достаточно часто видал в своё время, как трахает этот здоровенный ублюдок. Из нас пятерых только Джаспера когда-либо заботила приватность. Я так и не смог решить, благословение это или проклятие, что мне никогда не доводилось видеть Джаспера доминирующим над кем-то другим.

То, как глаза Иден подёргиваются пеленой похоти, нисколько не помогает унять мой стояк.

Я прочищаю горло и продолжаю:

— Но тебе всё равно понравилось. Для некоторых людей такое обращение просто заставляет чувствовать себя более желанными. Словно другой человек никак не может тобой насытиться. Боль и удовольствие будто смешиваются друг с другом, да?

Кажется, её смущение немного отступает, а сосредоточенно-задумчивое выражение лица заставляет меня сдерживать улыбку. Блядь, какая же она милая. Нижняя губа зажата между зубами, а между бровями появляются маленькие хмурые складки. Похоже, рассматривать саму теорию, а не то, как она относится лично к ней, для неё куда приемлемее.

— Так что ты знаешь, что сочетать боль и удовольствие — это не обязательно плохо. А вот Джаспер… он просто выводит это на новый уровень. Ему нравится причинять боль подконтрольно, выдавать её как лакомство или наказание, пока твоё тело не начнёт страстно желать этой боли. Это выводит твоё удовольствие совершенно на иной уровень. Это захватывает целиком. Истощает — как физически, так и морально. Но это может ощущаться оху… я имею в виду, это может ощущаться хорошо. Чертовски хорошо.

Восторженно. Блаженно. Мучительно.

У меня нет слов, чтобы правильно описать ей это. Как я могу объяснить необходимость трепетать перед его жестокостью? Жгучую жажду сладких и острых ударов его трости? Жажду неимоверно мягких проявлений доброты между ними? Насколько приятно падать в темноту вместе с кем-то, зная, что тебя одновременно и спасут, и накажут за эту услугу?

Я и правда хочу объяснить ей это? Может, для всех нас будет лучше, если она будет держаться от Джаспера как можно дальше.

А может, так будет лучше только для меня.

Наконец Иден поднимает на меня взгляд, и я уже готовлюсь к тому, что она отчитает меня за выражения, но в её взгляде слишком много оценки, и я понимаю, что внимание привлекло совсем не это.

Я переминаюсь. Проклятье. Мне и без того хватает подобных взглядов в этом доме. Я хочу, чтобы она снова улыбнулась. Я плохо справляюсь с серьёзными разговорами. После сегодняшнего мне серьёзности хватит до конца жизни. Я чувствую себя ободранным до голого нерва, но её присутствие действует как сладкий успокаивающий бальзам.

— Ты говоришь так, будто знаешь это по собственному опыту, — осторожно произносит она, и невысказанный вопрос ясно слышен в её голосе.

— А. Ну да. Да. Я… знаю.

Ну да, мудак. Просто мастер красноречия. Что, сука, со мной не так? Мне уже не шестнадцать. Я умею говорить о сексе.

— Даже с Джаспером, — бездумно добавляю я.

Её рот приоткрывается, глаза расширяются. Не от отвращения, — замечаю я, продолжая мысленно обзывать себя ёбаным идиотом. Скорее от любопытства.

— Значит, ты… бисексуал?

Пиздец. Слишком рано для такого разговора.

— Ну да. Но не в таком смысле. Во всяком случае, не с Джаспером. То есть он не… Мы не… — замолкаю, а потом начинаю смеяться над собой. Это нелепо. Как я вообще умудрился завести этот разговор после сегодняшнего? Мне нужно смеяться, иначе всё это превратится в какую-нибудь ром-комовскую сцену, где она начнёт гладить меня по волосам, а я со слезами выложу ей всю душу. Провожу рукой по лицу и бросаю на Иден кривую улыбку. — По-моему, твоя болезнь заплетающегося языка заразна, женщина.

Я делаю вдох и начинаю сначала.

Это не совсем правильное объяснение, но сейчас я способен только на такое.

— Да, мне нравится боль и когда надо мной доминируют. Иногда мне также нравится доминировать самому. Я свитч, всё зависит от настроения и от того, с кем я.

Хотя, если подумать, сама мысль о том, чтобы доминировать над кем-то — даже если передо мной будет великолепная и явно склонная к подчинению Иден, буквально поданная на блюде, — почему-то уже не кажется такой привлекательной, как раньше. Не то чтобы влечения не было, потому что оно есть. Меня не тянуло к кому-то так сильно с тех пор, ну… с Джаспера. Но я куда больше хотел бы, чтобы мы оба оказались под его властью, в его распоряжении, чем чтобы она была в моём.

Но, пожалуй, для первого свидания это уже перебор.

— Мне не нравится причинять боль. Да, я би. Нет, я не спал ни с кем из парней. Насколько я знаю, остальные в основном натуралы.

Я вспоминаю, как сегодня Джаспер прижал меня. Как смотрел на мои губы.

О чём попросил меня.

Справедливости ради, он никогда прямо не говорил, что натурал… Я просто предполагал это, потому что он был женат на Сумин и потому что никогда не пытался получить удовольствие со мной, даже когда я был перед ним совершенно беззащитен и умолял его. Я знаю, что он возбуждается — во время наших сцен это невозможно не заметить, — но я всегда списывал это на его кинк, а не на меня. Скорее возбуждение в духе «буду пороть сабов, пока их рыдания не успокоят мой дурной нрав», чем «Лаки — любовь всей моей жизни, и я бы отдал что угодно, чтобы навсегда вплести его душу в свою».

Стояк от любви?

Жаль, что я не вызываю у него сердцестояк.

Пока я просто отмахиваюсь от этого. Времени ещё полно, чтобы потом помучить себя этой мыслью.

— Да, я уже был нижним для Джаспера, когда ему нужно было разрядиться. У нас нет секса, — открываю одну из книг, и твёрдый переплёт ударяется о стол с большей силой, чем я планировал. Раздумываю о том, как Джаспер смотрел на неё, когда я вошёл, и как она снизу вверх смотрела на него. Его идеальная, покорная штучка. Они вдвоём — до щемоты в сердце красивая пара. — И мы… мы не интересуем друг друга в этом плане.

Ложь оставляет на языке вкус пепла.

Пожимаю плечами, будто это ничего не значит.

— Но он садист, и иногда ему нужно выплеснуть своё дерьмо на ком-то, кому нравится это принимать. А мне нравится. Так что, ну… — мне хочется со всего размаху впечататься лицом в стену от того, как я звучу, но мой тупой рот всё равно слабо добавляет: — В этом есть смысл.

Мои эмоции только что разлетелись по комнате, словно гороховое пюре, которым разбрасывается ребёнок, но да, конечно, всё имеет смысл.

Обычно никто не позволяет мне говорить так долго. Видимо, потому что чем дольше я говорю, тем больше тупости из меня вываливается.

Иден смотрит на меня, но я понятия не имею, о чём она думает. Ну ладно. Раз уж полез, то до конца.

— В общем, я к тому, что Джаспер знает, что делает. Он не станет толкать тебя дальше того, что ты способна выдержать, и вы заранее обсудите границы ещё до того, как он к тебе прикоснётся.

От одной мысли меня мутит. И член встаёт.

Вот бы у меня был психолог, который помог бы разобраться со всем этим дерьмом…

Идиот.

Она прищуривается.

— Тогда что это сейчас было про «преподать мне урок»? По-моему, прозвучало так, будто он вполне готов меня наказать, если я не буду делать, как он говорит. Что именно случилось бы, если бы я отказалась играть с ним в шахматы?

Чёрт, мне нравится, когда она становится такой колючей, хотя я достаточно знаю женщин, чтобы не говорить ей об этом.

— Если бы мне пришлось угадывать, я бы сказал, что он хотел наказать тебя, пока ты не согласишься сделать то, чего он хочет, — фыркаю я. — Хотя, думаю, прямо сейчас он уже жалеет о таком жёстком подходе. Джаспер к тебе не прикоснётся без твоего разрешения. Он сначала установит правила, а уже потом будет наказывать тебя за их нарушение.

Я наблюдаю за её лицом, пока говорю о Джаспере и наказании. Щёки у неё пылают, и, несмотря на недовольно поджатые полные губы, ямочка на одной щеке заставляет меня думать, что она прикусила её изнутри.

Так что Иден не настолько против этой идеи, как утверждает.

— А что касается послушания… И мне очень не хочется это говорить, особенно когда ты так на меня смотришь… Но, с этими парнями это вроде как само собой разумеется. Дом, Бо и Джаспер — все будут разыгрывать эту карту, так что тебе, наверное, стоит к этому подготовиться. Ну и Джейк, полагаю, тоже, просто у него стиль больше пещерный: огреть тебя дубиной по голове.

— Не говори о нём так, — рассеянно произносит она.

Мои брови взлетают вверх, хотя она даже не смотрит на меня.

О. Ла-а-а-адно. Так держать, Джейк, полагаю.

Затем она вздыхает, выглядя измученной.

— Наверно, это неважно, да? Просто буду разбираться со всем по мере поступления.

Я упираю язык в щёку, чтобы не отпустить шуточку по поводу её выбора слов, затем хватаю её за руку и тяну за собой. Когда Иден наконец поднимает на меня взгляд, в глазах появляется новая настороженность, и я подмигиваю ей.

— Пойдём, нам нужно заняться силовой тренировкой.

Игнорируя возмущённое бормотание, я тащу её вниз, в музыкальную комнату, где уже всё подготовил, и закрываю за нами дверь.

— Лаки, я не хочу тренироваться. Зачем ты заставляешь меня тренироваться? Что ты… Ох.

На полу расстелен коврик для «Твистера» с сеткой шесть на четыре из красных, синих, зелёных и жёлтых кругов, а на столе стоит кувшин моего знаменитого апельсинового «Обезьяньего микса». Иден с ошеломлённым недоумением смотрит на коврик. Я хихикаю, и она краснеет.

Чем больше мы разговариваем, тем сильнее мне кажется, что, может быть, у нас получится попробовать всё это без кинков. Может, мы сможем быть вместе, только вдвоём, без мыслей о Джаспере, боли и слезах. Может, нас с ней будет достаточно друг для друга, и она заглушит эту постоянную тоску по нему.

Может, нам обоим просто нужно немного повеселиться.

— Силовая тренировка. Только играть будем с одной изюминкой, — говорю я, и хотя она закатывает глаза, уже начинает улыбаться. Часть извивающейся в груди ревности смягчается, когда я это вижу.

Начинаю подозревать, что ей нравятся каламбуры.

А может, просто я.

— Садись, красавица, и налей себе выпить. Иден пора грешить.

ГЛАВА 17

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 69

Мир будет скручивать тебя.

Будь гибкой.

Я не двигаюсь. Я не гибкая. Я не играю в игры для вечеринок. У меня было не такое детство, которое располагало к вечеринкам вообще, не говоря уже о подобных глупых развлечениях.

— Лаки… это не совсем моё.

Решив отступить, может быть, найти что-нибудь другое, чем мы могли бы заняться вместе, я умоляюще смотрю на него и вижу, как разочарование гасит эти ярко-голубые глаза. У меня ёкает сердце. Это чувство я помню слишком хорошо. Сколько раз бабушка вырывала у меня из рук мои «легкомысленные» книги или ругала за то, что я смотрю мультфильмы?

Мысль о том, что я могу заставить игривого, весёлого Лаки почувствовать нечто подобное…

Как у меня вообще получается расстраивать каждого, с кем я разговариваю?

— Научишь меня? — выпаливаю я.

Он трёт затылок, как всегда делает, когда чувствует себя неловко. От этого футболка снова задирается, и мой взгляд словно магнитом притягивает к чёткой V-образной линии золотистой мускулатуры, выглядывающей над низко сидящими серыми спортивными штанами.

— Мы можем найти что-нибудь другое…

— Нет, я хочу сыграть. Правда, — прикусив губу и заставив себя поднять взгляд, я сбрасываю туфли на невысоком каблуке и подтягиваю юбку. Она узкая, поэтому приходится понемногу задирать её до верхней части бёдер, чтобы ноги могли свободно двигаться. Затем опускаюсь на колени рядом с этим нелепым напитком и наливаю два стакана, себе поменьше, вспомнив, насколько он крепкий.

Лаки забирает у меня стакан, и его взгляд на несколько ударов сердца задерживается на моих обнажённых ногах. Его горло двигается, когда он сглатывает, затем, словно что-то решив, он одаривает меня порочной ухмылкой и садится на пол, скрестив ноги.

— Я тут понял, что ты не умеешь улыбаться, смеяться или просто нормально веселиться, не одёргивая себя секунд через пять.

— Я думала, психолог у нас Джаспер, — моя собственная улыбка исчезает, и я смотрю на него.

Он покачивает пальцем.

— Это не наезд, милая. Обещаю. Я поставил себе личной целью заставить тебя улыбаться.

Ну надо же.

Я делаю глоток, не зная, что на это ответить.

— Так, играем вот как. Поскольку нас только двое и я не собираюсь пускать на нашу вечеринку остальных этих придурков, вместо того чтобы крутить стрелку и определять, куда ставить руки и ноги, мы будем задавать друг другу вопросы. Если второй отвечает честно и полностью, то сам выбирает, куда переставить одну из конечностей. Но если ответ не удовлетворяет того, кто задал вопрос, тогда уже он решает, куда второй должен поставить руку или ногу. И ещё получает право потребовать от него выполнить задание.

Когда он произносит последнее, лицо у него слишком уж невинное.

— Задание? — сухо переспрашиваю я. — Какое ещё задание?

— Насколько у тебя хорошее воображение? — порочная ухмылка Лаки становится шире, и на щеке появляется ямочка.

Прежде чем я успеваю возразить, он поднимает руку.

— Никаких заданий, которые могут причинить другому боль или чрезмерно его унизить. А что касается остальных основных правил: конечности нужно переставлять по очереди: нога, рука, другая нога, другая рука. Начать можешь с чего хочешь, но каждый раз нужно менять. Нельзя просто двигать одной рукой по всему коврику.

Не доверяя ему ни капли, я оглядываю комнату так, словно смогу заметить ловушку, пока обдумываю его предложение. Вижу лишь несколько диванов, интерком, пианино, гитару в дальнем углу, аудиосистему, большие микрофоны в каждом углу комнаты и внушительную коллекцию пластинок. Ну и стол, на котором стоят «Обезьяний микс», бутылка ледяной воды и коробка от коврика для «Твистера». Наконец удовлетворившись осмотром, я неохотно киваю.

Лаки цокает языком и качает головой.

— Какая недоверчивая. Сердце разбиваешь. Готова играть? Начинай. Задавай вопрос.

Он ставит стакан, подходит к краю коврика со стороны красных кругов и выжидающе смотрит на меня.

Хм-м. Постукивая пальцем по губе, я немного думаю, а затем спрашиваю:

— Ты правда работал в цирке?

Лаки смеётся, а потом изображает разочарование.

— Да, — отвечает он и ставит правую ногу на красный круг. — Почему ты любила свою любимую детскую игрушку?

Я хмуро смотрю на него. Точно. Вопросы, на которые можно ответить «да» или «нет», — дурацкая идея. Я встаю, ставлю напиток и подхожу к противоположному краю коврика, со стороны зелёных кругов.

— В детстве у меня почти не было игрушек. Но была старая рубашка, которую я очень любила, когда была маленькой. Она принадлежала моей матери. Но в десять лет я её выбросила, когда поняла, что мама уже никогда не вернётся, — ставлю левую ногу на зелёный круг в самом дальнем от Лаки углу. Чувствуя на себе его взгляд, быстро спрашиваю: — Почему ты пошёл в цирк?

Когда смотрю на него, он снова улыбается, хотя улыбка кажется немного натянутой, и я благодарна ему за это. Я не люблю думать о своих отсутствовавших родителях.

— Мои родители оба были акробатами. У них была цирковая студия, и в межсезонье они вместе с другими участниками труппы проводили занятия. Сам цирк работал только летом. За годы я постепенно всему научился. Каждый день после школы торчал там, и все были готовы меня учить. В конце концов я тоже начал вести занятия. Лёгкие деньги за весёлую работу.

Я разглядываю его — стройного, сильного, с кошачьей грацией. Да, я легко могу представить Лаки среди людей, которые смеялись и любили так же свободно, как, кажется, делает он. От этой мысли я тоже улыбаюсь.

— Спорю, ученики тебя обожали, — говорю я и тут же жалею, что не могу проглотить слова обратно.

Мои щёки вспыхивают, но он лишь подмигивает. Затем одним плавным движением стягивает футболку через голову.

— Что ты делаешь? — пищу я.

Гладкая золотистая кожа покрывает чётко очерченные мышцы. Лаки не массивный, но его стройные линии и рельефный пресс заставляют меня опасно приблизиться к самовозгоранию. Я сжимаю руки, когда пальцы так и чешутся прикоснуться к нему, и пытаюсь удерживать взгляд на чём-нибудь безопасном.

Чёрт, он великолепен. Безопасных мест не осталось.

— «Твистер» — игра на силу и равновесие. Я не должен позволять такой незначительной вещи, как футболка, мне мешать, — говорит он, довольно неплохо копируя высокомерные, шелковистые интонации Джаспера.

Несмотря на то, что я отвлеклась, не могу удержаться от совсем неженственного фырканья. Как только звук вырывается наружу, я в ужасе зажимаю рот рукой.

Он хмурится.

— Не-а. Нельзя душить смех, улыбки, фырканье и любые другие телесные проявления. Кроме кашля — потому что гигиена. Сделаешь так ещё раз — потребую выполнить задание.

Бросив на меня притворно-суровый взгляд, он улыбается так, что на щеке появляется ямочка, а затем выгибается назад, по диагонали растягиваясь через весь коврик, и ставит правую руку на зелёный круг рядом с моей ногой. Его голова оказывается прямо подо мной, и я отодвигаюсь, чтобы он не мог заглянуть мне под юбку. Мышцы перекатываются под кожей, пока он выгибает спину в этой неестественной позе.

Я облизываю губы и бормочу:

— Выпендрёжник.

— Расскажи мне самый нелепый факт, который ты знаешь, — говорит он с явным весельем в голосе.

— Название страха перед длинными словами — гиппопотомонстросескиппедалофобия, — мгновенно отвечаю я, и облегчение делает мой голос легче. Я боялась, что он начнёт дальше расспрашивать о моём детстве, но, похоже, Лаки и правда хочет сохранить лёгкое настроение.

— Я потрясён и впечатлён тем, что ты вообще умеешь это произносить.

Я изучаю коврик, решая, куда поставить руку. Лаки всё усложнил, растянувшись через всё полотно. Если я поставлю руку на простой зелёный круг рядом с его рукой, то окажусь наклонённой прямо над ним — и на следующем ходу поставить правую ногу будет очень сложно.

Но если я выберу более удобный круг с той стороны от него, на следующем ходу мне придётся перешагнуть через его голову, чтобы дотянуться правой ногой до нужного круга.

Он сделал это невозможным.

Даже если я поставлю левую руку на синий или красный круг по другую сторону от Лаки — той, что ближе ко мне, — мне придётся вытянуться вдоль его тела.

Но… с этой стороны больше свободного пространства. Если начну здесь, то, возможно, на следующем ходу действительно смогу поставить ногу, не забираясь на него.

— Знаешь, обычно выбор круга не занимает столько времени. Но если ты пытаешься жульничать и надеешься меня утомить, сразу предупреждаю — я могу так всю ночь? — в подтверждение своих слов он дважды опускается и поднимается в каком-то странном перевёрнутом отжимании на одной руке, заставляя напрячься мышцы живота, груди и рук.

Я возмущённо фыркаю и сердито смотрю на него сверху, игнорируя то, как сбивается пульс. Я правда переживала, что с Лаки не почувствую никакого трепета? Какая же я идиотка. Возможно, это не та сводящая с ума свобода, которую я чувствовала, когда Джейк, Бо или Джаспер брали контроль на себя, но здесь есть что-то другое. Что-то радостное, обжигающее и головокружительное. Что-то, от чего мне хочется раствориться в нём и целыми днями хихикать на залитых солнцем лугах.

— Я не жульничаю, — говорю я. — Разрабатываю стратегию.

— Ну ладно тогда, Сунь-цзы, не торопись, — смеётся он.

Возникает привычное желание подавить улыбку, но я останавливаю себя и позволяю губам изогнуться, снова встречаясь с ним взглядом. Странно, насколько уязвимой я чувствую себя из-за такой мелочи. Словно он может высмеять меня за то, что мне смешно рядом с ним. Или словно, улыбаясь, я каким-то образом даю ему понять, что он мне нравится. Будто мне нужно это скрывать, чтобы не потерять преимущество.

Но, несмотря на все его поддразнивания, Лаки ни разу не смотрел на меня насмешливо. Он всегда приглашал меня смеяться вместе с ним, а не делал меня объектом шутки.

При виде моей улыбки его выражение смягчается, и он негромко произносит:

— Хорошая девочка.

У меня внутри всё резко переворачивается.

— Лаки… — слово выходит хриплым.

Лаки на мгновение задерживает дыхание. Наши взгляды встречаются, и он медленно, очень медленно втягивает нижнюю губу в рот. Когда она снова появляется, то блестит и наливается цветом.

Господи.

Краснея и смущаясь, я принимаю решение и наклоняюсь вперёд. Юбка цепляется, и, поморщившись, я подтягиваю её ещё на пару сантиметров. Игнорируя довольное гудение мужчины подо мной, снова тянусь вперёд и ставлю левую руку на красный круг прямо напротив.

Я немного перерастянулась и держу равновесие почти полностью на левой стороне, но мне удаётся расположить тело вдоль внешнего края коврика так, чтобы оно слегка отклонялось от Лаки.

И моё лицо хотя бы не оказывается прямо у его спортивных штанов.

Отсюда на следующем ходу я должна суметь как-нибудь выкрутиться — надеюсь, не оказавшись при этом в какой-нибудь непристойной позе.

— Твоя очередь, — напоминает он.

Точно.

— Почему ты решил пойти в армию, если так любил свою работу?

Возникает пауза.

— Когда мне было семнадцать, произошёл несчастный случай на канатах. Одна из учениц-подростков делала то, чего не должна была, и неудачно приземлилась. Это было… Это было действительно ужасно. Травмы оказались серьёзными. У нас была страховка, но семья подала в суд, и всё стало совсем грязно. Страховая выплатила компенсацию, но нашу репутацию уничтожили. В общем, армия была хорошим способом быстро заработать, особенно учитывая, что физически я был в отличной форме, а ни квалификации, ни особого интереса к чему-то другому у меня не было. В двадцать лет меня в итоге затянуло в рейнджеры, тогда я и познакомился с Домом и Бо. Они к тому времени уже какое-то время служили в одном отделении. Джейк и Томас присоединились примерно через два года — они служили в других подразделениях и перевелись. В конце концов всё наладилось. Мама с папой переехали, нашли новое место. Слишком сильно за меня переживали. Ну, знаешь.

От печали в его голосе у меня сжимается сердце. Он не пытается её скрывать, и совершенно ясно, как сильно ему их не хватает.

Интересно, каково это.

К моему удивлению, Лаки впечатляюще вытягивается и ставит вторую ногу на красный круг рядом с моей недавно поставленной рукой. Из-за этого его крепкое бедро оказывается прямо возле моего лица, неприятно нарушая и без того шаткое равновесие, и мне приходится отклониться назад, чтобы не свалиться прямо на него.

А он, зараза, остаётся совершенно устойчивым. И занимает всё пространство, которое у меня было для манёвра.

Несмотря ни на что, я скольжу по нему взглядом и не могу не заметить, что он явно возбуждён.

И находится очень, очень близко к моему лицу.

Однако, похоже, это единственное, что доставляет ему хоть какое-то неудобство, и когда мой взгляд наконец добирается до его лица, он встречает моё потрясённое выражение нахальной ухмылкой.

Что-то в озорном изгибе его губ заставляет меня гадать, каково это — почувствовать их глубоко между моих бёдер. Моё лоно пульсирует, а равновесие колеблется. Я тяжело сглатываю и отвожу взгляд, чувствуя, как щёки обжигает жар.

— О чём ты сейчас подумала? — спрашивает Лаки, и его голос опускается до низкого, хриплого тона, от которого по позвоночнику пробегает дрожь.

Я уже начинаю качать головой, но вовремя останавливаюсь.

— Не-а, — смеётся Лаки. — Это мой вопрос, красавица. От какой мысли ты стала такого прелестного алого цвета?

Я сердито смотрю на него, и внезапно эта игра нравится мне гораздо меньше. Я снова качаю головой.

Голубые глаза весело сверкают.

— Если не ответишь, я потребую своё задание. И сам выберу, куда тебе поставить ногу.

И зачем я вообще согласилась на эту дурацкую игру? Меня охватывает нервозность, и я облизываю губы. Что хуже: рассказать ему или позволить потребовать задание? Он явно изобретательный. Не уверена, что хочу доверить ему выбор задания.

Решившись, я открываю рот, собираясь признаться, о чём фантазировала… но слова так и не выходят.

Он замечает мою панику, и его улыбка становится медленной и ленивой.

— Ладно, красавица.

Его свободная рука обхватывает мою свободную лодыжку и тянет, едва не заставляя меня потерять равновесие. Прикусив губу, я позволяю направить меня, и он ставит мою правую ногу по другую сторону от себя. Равновесие смещается, пока моё тело не оказывается изогнутым над его.

К моему удивлению, я понимаю, что эта поза стабилизирует меня — но это означает, что мои ноги стоят по обе стороны от его головы, а юбка теперь едва прикрывает попку. Должно быть, перед ним открывается полный вид на мои промокшие насквозь кружевные синие трусики. В этом разведённом положении я чувствую, как размыкаются мои припухшие складочки. Моё дыхание перехватывает.

— Эм, какое… — прочищаю горло, пытаясь избавиться от густой хрипотцы в голосе. — Какое задание?

Горячие губы касаются чувствительной кожи под моей коленкой, от чего она едва не подгибается. Он улыбается прямо в мою кожу.

— Ещё не решил, — говорит он с самодовольным весельем. — Может, после игры.

Его язык шероховато скользит вверх по моему бедру, и я вздрагиваю, уклоняясь от этого роскошного прикосновения. Мурашки стягивают кожу, а в самом центре моего тела собирается влага, смазывая меня ещё сильнее. Я хочу сжать бёдра вместе, уверенная, что он сможет увидеть моё нарастающее возбуждение, но в моём положении это невозможно. Его свободная рука снова поднимается, и подушечки пальцев скользят вверх по задней поверхности моего бедра.

— Лаки, я… Это… жульничество… — последнее слово вырывается со вздохом.

Его ладонь плотно ложится на моё верхнее бедро, пальцы лишь едва-едва касаются трусиков. Он слегка потирает шёлк, и из-за влаги его рука скользит. Я чувствую запах собственной мускусной сладости.

— Охренеть, красавица. Ты вообще представляешь, как потрясающе выглядишь? — стонет Лаки.

Он сжимает моё бедро, а затем щипает меня за ягодицу. Я пищу, и он смеётся, хотя этот звук звучит измученно.

— Прикосновения правилами не запрещены, — сообщает он после нескольких мгновений нашего общего неровного дыхания. — Это было бы дурацкое правило.

Ох, правда?

Я прищуриваюсь, хотя теперь он уже не видит моего лица. Хитрый засранец. Мой взгляд снова опускается на всю эту восхитительную золотистую кожу подо мной, и внутри закипает азартное веселье.

Виню во всём «Обезьяний микс».

Прежде чем успеваю себя остановить, я кладу свободную руку ему на живот, легко проводя пальцами по рельефу пресса. Мягкая кожа напрягается от моего прикосновения, и Лаки резко выдыхает. Его большой палец поглаживает внутренний изгиб моей ягодицы, обнажая меня ещё больше для его взгляда.

Дрожа, я поджимаю губы и провожу пальцами вниз по его паховой ложбинке, прямо до того места, где она скрывается в брюках. Мне нравится текстура его кожи, такая отличная от моей собственной, даже совершенно отличная от Джейкоба. Такая чувствительная, будто он ощущает каждое веяние моего дыхания, словно статическое электричество. Я обожаю его лёгкие вздрагивания.

— И кто теперь играет грязно?

Несмотря на удовольствие в его голосе, в нём появляется горячая нотка, от которой мне хочется застонать. Довольная улыбка трогает мои губы от осознания того, что я так на него действую.

Его пальцы поддевают край моих трусиков, и я жалобно стону, когда он оттягивает их в сторону, и прохладный воздух ласкает моё распалённое тело. Мои пальцы дразнят шнурок на поясе его спортивных штанов, натянутый до предела из-за напряжения его эрекции.

Я слегка качаю головой, пытаясь собраться с мыслями. Что я делаю? Двое мужчин за два дня, и оба превратили меня в лужицу желания. Я не могу не поражаться тому, насколько внезапно и сильно меня потянуло к Лаки. Может, мне стоит…

Треск.

Его ладонь тяжело опускается на изгиб моей ягодицы, и я ахаю от этой вспышки боли. За ней следует глухая, пульсирующая ломота, напоминающая мне о том, что у меня всё ещё остались синяки со вчерашнего вечера.

— Хватит думать, милая. Твоя очередь задавать вопрос, — затем его голос становится лукавым. — Если ты сможешь продержаться так долго.

Его пальцы возвращаются к моим трусикам, только на этот раз он раздвигает мои влажные складки своими длинными, ловкими пальцами, скользя вверх и вниз, но каким-то образом умудряясь промахиваться мимо клитора при каждом движении. Моя рука дрожит под весом тела, и я выгибаюсь навстречу его руке, но каждое движение, которым я пытаюсь приблизить его к желаемому месту, заставляет его дразняще отстраняться. Разочарованный стон вырывается из моего горла.

В моей голове совершенно нет никаких вопросов, и я знаю, что должна закончить это в ближайшее время, если хочу победить. Почему победа вдруг стала так важна для меня? Я никогда ни в чём не побеждала раньше.

Его пальцы снова пыточно кружат вокруг моего клитора, так толком и не касаясь его.

Закусив губу, я дёргаю за завязки на его штанах, ослабляя их настолько, чтобы слегка спустить вниз, обнажая твёрдый член. Я не могу сдержать довольный вздох. Он не такой толстый, как у Джейкоба, но достаточно большой, чтобы я понимала: с ним мне придётся непросто. Лаки издаёт самодовольный, счастливый звук, который вызывает ответную улыбку на моих губах.

Обхватив рукой основание члена, я делаю пробное поглаживание, затем ещё одно, более уверенное. В награду он наконец скользит этим дразнящим пальцем по моему клитору.

— О! — вскрикиваю я, и дрожь сотрясает моё тело. Ноги подкашиваются, и он снова целует меня в заднюю сторону колена, царапая зубами кожу, пока увеличивает давление на клитор. Затем его пальцы раздвигаются и проникают внутрь, сбивая мой неловкий ритм на обжигающем, бархатистом органе в моей ладони. Я сбита с толку, меня шатает. Я слышу непристойный, влажный хлюпающий звук его качающих пальцев. Жадно сжимаюсь вокруг него, нуждаясь в большем.

— Ебать, — ругается он со стоном, — ты промокла насквозь.

Я сдерживаю всхлип и понимаю, что должна быстро повысить ставки, пока мои ноги не подкосились. Прежде чем успеваю подумать об этом, я убираю руку с его члена и прижимаю ладонь к его напряжённому животу для равновесия. Затем приподнимаюсь на носки и наклоняюсь над ним.

Мои губы касаются блестящей, пламенной головки его члена, затем размыкаются, направляя тёплое дыхание вдоль его ствола. Лаки издаёт удивлённый звук, и его пальцы замирают внутри меня. Я снова сжимаюсь вокруг них, соскальзывая его разбухшим, жаждущим членом себе в рот и кружа языком вокруг него.

Он лишь в последний момент успевает подхватить меня за волосы, чтобы удержать, когда проваливается назад. Его спина ударяется о мат, и я падаю вместе с ним — от этого внезапного движения он погружается глубоко мне в горло.

Шокировано поднимаю голову, облизывая его на ходу, а затем сияю, глядя на него:

— Я победила!

Лаки издаёт смешок, а затем его пальцы сжимаются в моих волосах.

— Ещё как. Поздравляю. Очень горжусь, — его голос звучит хрипло и страстно. — А теперь сжалься надо мной и верни этот пиздец какой сексуальный ротик обратно на мой член.

Мои соски затвердевают в бюстгальтере от этой отчаянной просьбы, и я подчиняюсь, невероятно взволнованная. Я понимаю, что всё ещё практически одета, но сейчас это действительно не имеет значения. Как только мои губы смыкаются вокруг него, он беспомощно стонет, бёдра двигаются так, словно он не может себя контролировать.

Вот и всё, это официально: я секс-богиня.

Он обнимает меня другой рукой за талию и тянет назад. Я останавливаюсь, стою на коленях над его лицом.

— Не останавливайся сейчас, красавица, — это просьба, а не приказ, и внезапно я чувствую себя могущественной — контролирующей дарование или лишение его наслаждения. И с отчаянной, тёплой тоской я понимаю, что хочу сделать его счастливым. Хочу свести его с ума.

— Грёбаный Иисус. Прошло… так много времени, — стонет он.

Я позволяю своему рту влажно скользить по нему, затем сжимаю губы для более плотного движения. Быстро понимаю, что не могу отсосать до самого основания без того, чтобы его широкая головка не провоцировала мой рвотный рефлекс, поэтому снова обхватываю его рукой, чтобы компенсировать оставшуюся длину.

Он позволяет мне ласкать его в течение минуты, проверяя разные ритмы, пока не вздрагивает поощрительно. Затем снова оттягивает мои трусики в сторону и рывком притягивает меня вниз к своему лицу, прижимаясь открытым ртом прямо к моему жару и скользя языком вокруг моего клитора уверенным движением.

Я вскрикиваю, не выпуская его члена, и он посмеивается прямо в меня — эти порочные губы оказались столь же восхитительными, как я и представляла. Даже ещё восхитительнее.

Это отличается от дикого, неистового голода Джейкоба. Лаки смакует меня, будто я сделана из конфеты, дразнящими, озорными прикосновениями. Мы находим общий ритм, и когда его пальцы присоединяются к его рту, потирая и трахая мою узкую, влажную дырочку, и уже знакомое напряжение начинает нарастать в моём центре. Я дрожу и извиваюсь над ним, мой рот становится всё более влажным, неряшливым и неистовым.

Часть меня приходит в ужас от того беспорядка, который я устраиваю, другая часть беспокоится, что я могу задушить его так, но жаждущая сторона меня — подпитываемая потерянными, дикими звуками, которые издаёт Лаки, — заставляет их заткнуться к чертям. Мой ритм быстрый и неистовый, и его рука обхватывает мою, удерживая, сжимаясь, пока он двигает мою руку вдоль своего ствола к моему рту. Его терпкий, восхитительный вкус покрывает мой язык, а его запах наполняет мой нос.

Я слегка отстраняюсь.

— Лаки, — умоляю я, задыхаясь.

— Хм-м? — его язык описывает круг по мне, и я вздрагиваю.

Слова туманны, их трудно подобрать.

— Лаки, пожалуйста. Мне нужно, чтобы ты трахнул меня, — в этот момент это порочное слово подходит моему рту. В этот момент мой рот грязный, мой разум развращён, моё тело предано плотскому, распутному греху. Этот момент — для членов, пёзд, языков и непристойных оргазмов. — Мне нужно… Я хочу, чтобы ты…

Его язык замирает на мне, и моё тело хочет кричать.

Не останавливайся. Я отчаянно хочу его внутрь себя.

— Лаки! — настойчиво повторяю я. — Боже…

Затем пальцы, погружавшиеся внутрь меня, изгибаются и начинают растирать невероятную, волшебную точку, а он сильно присасывается к моему клитору. Не в силах сдержаться, я взрываюсь, удовольствие пронзает мой позвоночник и выгибает спину.

Словно моя разрядка подталкивает его собственную, его член натягивается под моим кулаком, и он отчаянно толкается вверх, пока я снова не беру его в рот.

— Блядь, ебать. Забирай всё, красавица, почувствуй мой вкус. Пей меня до дна. Каждую блядскую каплю.

Застигнутая врасплох и содрогающаяся от оргазма, я глотаю горячие струи, бьющие мне в заднюю стенку горла.

Когда он заканчивает, я дрожу, прижавшись к нему, мой язык слизывает всё мелкими движениями, пока он не потягивает меня за голову назад, снимая с себя.

Лаки дарит мне несколько чувственных поцелуев с приоткрытым ртом, пока я сижу у него на лице, переживая последние содрогания наслаждения. Его пальцы выскальзывают из меня, и я вздыхаю. Через мгновение он разворачивает меня и прижимает к своему боку, его руки гладят каждый кусочек кожи, до которого он может дотянуться.

— Хорошая игра, красавица. У тебя просто прирождённый талант, — целует меня Лаки в лоб.

Я собираюсь хмуро посмотреть на него, думая, что он снова дразнит, но тёплый, счастливый свет в его глазах растапливает эту эмоцию ещё до того, как она успевает зародиться. Сдавшись, я смеюсь ему в грудь:

— Ты невыносим.

Часть меня хочет спросить, почему он не сделал то, о чём я просила, почему не закончил внутри меня, но я слишком сильно дрожу от удовольствия, чтобы это сильно меня волновало.

Поднимаю руку ко рту и незаметно вытираю влагу вокруг губ. Его рука лениво гладит мои взъерошенные после секса волосы.

— У тебя, эм, не найдётся мятной конфеты? — бубню я, смутившись.

Лаки фыркает, а затем начинает смеяться. Он толкает меня на спину, и рука в моих волосах сжимается в кулак, пока он приближает свой рот к моему и глубоко целует. Его язык сплетается с моим, и, несмотря на мой совсем недавний оргазм и тот факт, что я знаю, где только что побывали оба наших рта, моё тело начинает покалывать.

Когда он наконец слегка отстраняется, то трётся своим носом о мой.

— Ты слишком милая. Не переживай так сильно, — ухмыляется Лаки, и ямочка прорезает его щеку. — Просто помни, прошли годы с тех пор, как кому-то из нас перепадал секс. Мы рады всему, что можем получить.

Ай.

Моя улыбка увядает.

Глаза Лаки расширяются:

— Оу, эй, я не это имел в виду! Просто хотел сказать, что такая вещь, как запах изо рта, сейчас находится в самом конце списка приоритетов. Знаешь, когда в моих руках находится, блядь, полуголая красотка после того, как она только что сорвала мне крышу. Не обращай внимания на то, что сказал Джейкоб. Он полный мудак, но даже он очевидно от тебя в восторге.

Мои щёки горят, и я пытаюсь вывернуться, чтобы избежать его искреннего взгляда, но он прижимается своим лбом к моему.

— Если ты думаешь, что я ощущаю что-то кроме уровня счастья «ребёнок-в-магазине-сладостей, — у-которого-к-тому-же-есть-десять-миллионов-щенков» от того, что ты здесь, тебе нужна пересадка мозга.

Действительно трудно спорить, когда слегка вспотевшее и роскошно твёрдое тело мужчины прижато к тебе, — решаю я и медленно расслабляюсь, снова прижимаясь к нему. Удивительно, как у него это получается. Просто крушит вдребезги каждую мою неуверенность.

Мгновение спустя я провожу пальцами по его короткой бородке, наслаждаясь мягкими, пружинистыми щетинками.

— Мне нравится твоя борода, — шепчу я.

Я почти уверена, что внутренние стороны моих бёдер теперь досконально стёрты, в дополнение к коллекции сексуальных отметин, которые я накапливаю, но меня это устраивает. Оказывается, раздражение от бороды — это сексуально. Когда его губы изгибаются, я очерчиваю и их форму тоже. Лаки позволяет мне трогать себя столько, сколько я хочу, наблюдая за мной тёплыми, прикрытыми глазами, словно он так же впитывает счастье, как и я.

— Хочешь ещё орехово-фруктовой смеси? — в конце концов спрашивает он.

Я смеюсь, садясь рядом с ним и оставаясь в изгибе его тела. Касаться его вот так вызывает привыкание. Я и не знала, что так люблю обниматься.

— Ты уверен, что это хорошая идея? Я плохо переношу алкоголь. Я буду бесполезна для тебя, если выпью ещё хоть немного.

Он дразняще перебирает прядь волос, свободно свисающую с моего плеча.

— О, — небрежно говорит он, — я просто подумал, что тебе может понадобиться немного жидкой храбрости. Знаешь. Учитывая, что тебе нужно выполнить то задание на слабо и всё такое.

Моё расслабленное тело снова замирает, и я смотрю на него широкими глазами:

— Эм. Прямо сейчас?

— О да, красавица. Прямо сейчас.

ГЛАВА 18

БО

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 301

Когда сомневаешься,

дерись до конца.

Первые капли дневного света просачиваются сквозь деревья — ленивое, водянистое сияние постепенно пропитывает темноту, медленно делая её светлее. Яблоня тянет ветви навстречу лёгкому ветерку, а Бристлбрук уютно устроился у серого скального обрыва, сонный и затенённый в раннем утреннем свете.

Зацепив ногой ногу Джаспера, я с размаху врезаюсь плечом ему в грудь и жёстко валю его на траву.

Снова.

Сегодня определённо не его день.

Хотя, если уж на то пошло, сегодня, похоже, вообще ничей не день. Разве что Лаки.

Обычно мы впятером встречаемся на лужайке в пять утра для ежедневной тренировки, но сегодня утром в амбаре Джейка царила мрачная тишина, Дому пришлось вытаскивать Джаспера из комнаты наблюдения, когда тот не явился — господи всемогущий, понятия не имею, какого хрена он торчал там в такой час вместо того, чтобы спать как нормальный человек, — а Лаки заявился из леса на целых полчаса позже, ухмыляясь от уха до уха.

Хотя, справедливости ради, я тоже пытался сегодня утром откосить от тренировки. У меня были грандиозные планы похитить Иден на несколько часов, прогуляться с ней, нарвать полевых цветов, сверкающих утренней росой, согреть поцелуями её замёрзшие пальцы и устроиться на толстом пледе для пикника с термосом обжигающе горячего чая, чтобы встретить рассвет… вот только, когда я пошёл её искать, ни её, ни Лаки нигде не было.

Зато Дом был на месте и вытащил меня наружу, словно нашкодившего щенка, вместе с Джаспером, снова к чертям угробив любую возможность провести время с Иден наедине.

Проклятье, где Лаки и Иден пропадали? Я знаю, что вчера в какой-то момент они были в доме — никто из нас не мог не заметить их феерию с «Твистером». Лаки, мелкий засранец, устроил всё в музыкальной комнате, а эта грёбаная комната спроектирована так, что звук из неё разносится повсюду. Их смешки, визги и стоны доносились до каждой комнаты в доме.

И я даже злиться на это не могу.

Эти звуки — едва ли не самое восхитительное, что я слышал за последние годы, и я до глупости счастлив, что Иден хорошо провела день, даже если не со мной.

Хотя это всё равно не помешало бы мне вытащить её из объятий Лаки в ту же секунду, как только я бы их нашёл.

Подо мной Джаспер издаёт недовольный звук глубоко в горле, а затем сдаётся, постукивая рукой. На этот раз я не позволяю ему сразу подняться. Лицо у него красное и вспотевшее — во время спаррингов оно всегда такое, — но под глазами залегли грубые тёмные круги от усталости, которые мне совсем не нравятся, да и всё утро он ведёт себя свирепее взбешённого барсука.

— Где ты сегодня витаешь? Я уже в четвёртый раз тебя прижал, — хмуро смотрю на него сверху.

— Это пустая трата моего времени, — его глаза опасно вспыхивают. — Я должен сидеть за наблюдением. Ты представляешь, насколько сложно будет наверстать два часа пропущенных записей с тридцати семи камер?

— Насколько они сейчас близко? — морщусь я.

— Прошлой ночью они остановились и разбили лагерь, — отрывисто отвечает он. — В последний раз, когда я смотрел, они ещё не двинулись дальше.

Ослабляя хватку, я успокаиваю:

— Значит, непосредственной угрозы пока нет. Позже мы поможем тебе с камерами, — я колеблюсь, а затем тише добавляю: — Но ты уверен, что дело именно в этом?

На его лице появляется настолько зловещее выражение, что я быстро отступаю и настороженно наблюдаю, как он поднимается на ноги. Холодно скривив губы, он одёргивает помятую, испачканную травой футболку.

Рядом с нами Дом вырывается из захвата Лаки на своей шее, а затем перебрасывает его через плечо и с силой швыряет на землю.

Лаки сдавленно выдыхает.

Джаспер бросает на Дома убийственный взгляд.

— Ты не мог бы быть осторожнее? Я, вообще-то, думал, что мы здесь тренируемся, а не пытаемся переломать друг другу шеи.

Он срывает полотенце с низко нависшей ветки и проводит им по раскрасневшемуся лбу.

Дом замечает, что я смотрю, закатывает глаза к небу, а я кашляю, скрывая смех.

— Сдерживать удары на тренировке — самый быстрый способ добиться того, чтобы кого-нибудь убили в настоящем бою. Мы здесь так не делаем. Ты бы уже это знал, если бы постоянно от нас не отлынивал, — потирая шею там, где Лаки едва его не придушил, Дом сухо добавляет: — И с моей шеей всё прекрасно, спасибо за беспокойство.

Джаспер одаривает его уничтожающим взглядом.

Лаки добродушно стонет, усаживаясь.

— Знаете, в моей голове удушающий сзади всегда заканчивается немного иначе.

Не обращая на это внимания, Дом кивает ему:

— Было хорошо. Ты входишь в захват быстрее. Намного лучше, чем на прошлой неделе.

Лаки пожимает одним плечом, но на лице появляется довольная улыбка, пока он тянется за бутылкой, чтобы попить. Клянусь, этот парень ради похвалы готов перевернуться на спину и пузо подставить.

Дом протягивает руку, чтобы помочь Лаки подняться, но вместо того, чтобы принять её, Лаки бросается вперёд в кувырок и каким-то образом оказывается на ногах. Он пружинит на носках с той же неудержимой энергией, которая переполняет его всё утро, будто сегодня сияет вдвое ярче, чтобы компенсировать мрачность Джаспера.

— Не слишком зазнавайся, — хмурится Дом. — В атаке ты силён, но слишком открываешься. Если не подтянешь уклонения, рано или поздно словишь пулю.

Лаки снова завязывает начинающие распускаться волосы, а затем пренебрежительно машет рукой.

— Ты разве не знаешь? «Трагический герой» — моя эстетика, — на щеке вспыхивает ямочка. — Как «властный придурок» — твоя, «мрачный Халк» — Джейка, «самодовольная душка» — Бо, а «сексуальная ботаничка» — Иден.

Я давлюсь водой.

— Я не самодовольный! — возмущённо фыркаю я. — Я врач. Людям помогаю!

— Видишь? — Лаки склоняет голову в сторону Дома.

— Идиот, — скручиваю полотенце и щёлкаю им так, что оно с треском бьёт его по заднице. Он вскрикивает, хохоча, разворачивается ко мне, а Дом фыркает.

— А моя тогда какая?

Шелковисто. Лениво. Эти слова одним аккуратным движением разрезают всё веселье. Несмотря на всё ещё розовые щёки, сверкающие глаза Джаспера предупреждают о ядовитых водах и чёрном, бурлящем небе.

Лаки выпрямляется, и не знаю, почему именно сейчас, но я впервые замечаю, насколько старше он выглядит по сравнению с тем временем, когда я впервые его встретил. В нём есть серьёзность и жёсткость, которые вдруг становятся очевидными, стоит ему перестать улыбаться.

Он окидывает Джаспера взглядом.

— Полагаю, это делает тебя тем, кого придётся спасать, — он пожимает плечами и снова берёт бутылку. — Особенно если ты позволяешь прижать себя к земле четыре раза за одно утро.

Вот дерьмо.

Я замираю, переводя взгляд с одного на другого. Наблюдать за лицом Джаспера — всё равно что смотреть, как сходит лавина: ледяная и разрушительная. Лаки невозмутимо отпивает воду из бутылки.

Все четыре года, что мы живём в Бристлбруке, да и много лет до этого, эти двое кружили друг вокруг друга, словно связанные гравитацией. А теперь, всего за несколько дней, они вышли на траекторию столкновения.

Может, Дом и прав. Не во всём, конечно, но невозможно делать вид, будто Иден не взбаламутила здесь целый котёл эмоций.

— Я только что видел или не видел, как ты сам корчился на земле не так давно? — язвит Джаспер.

— В который раз? Я всю ночь кувыркался, — Лаки склоняет голову, будто озадачен.

Мы с Домом обмениваемся многозначительным взглядом супружеской пары.

Я приподнимаю брови и, не поворачивая головы, кошусь на них. Нам стоит что-нибудь сделать?

Дом опускает подбородок, а затем слегка качает головой. Не наше дело.

— Не испытывай моё терпение, Люсьен, — Джаспер резко делает шаг вперёд, и я всё равно приподнимаюсь на носки на случай, если придётся вмешаться. — Ты забываешь, что я следил за камерами. Что вы с Иден делали в лесу? Я видел, как вы ушли туда вместе.

Лаки улыбается с нарочито невинным коварством.

— Я не забыл, — он делает паузу и бросает на Дома косой взгляд, примерно на три оттенка слишком небрежный. — Эй, а ты сегодня утром много времени провёл у себя в комнате?

Это привлекает внимание босса, и Дом прищуривается.

— Нет, — когда Лаки поджимает губы, будто пытаясь скрыть ухмылку, Дом требует: — А что?

— Да так, — глаза Лаки расширяются, и он пожимает плечами.

Я стону.

Ради хорошего приключения этот мужик способен быть безрассудным до полной тупости. Однажды он упросил меня устроить гонку по скале наверх — а потом обнаружил, что, блядь, спускаться без снаряжения с высоты пятнадцати метров куда сложнее, чем подниматься. Мы просидели на крошечном уступе два часа, с ноющими руками, прежде чем Дом и Джаспер отправились нас искать, а потом ещё час, пока они соображали, как поднять к нам страховочное снаряжение. И этот идиот всё это время ржал. Разумеется, когда взбешённый Джаспер вернул его в Бристлбрук, улыбаться ему уже особо не хотелось.

Суть в том, что Лаки доверять нельзя.

— Лаки, — предупреждаю я, тоже прищуриваясь на него. — Зачем вы были в лесу?

Озорство пляшет на его худощавом лице.

— Прости, Док, это информация только для тех, кому положено знать.

Я вскакиваю на ноги.

— Где Иден? — тревожно требую я… и тут же морщусь. Звучу как моя мамаша после того, как узнала, что в городе собираются открыть бурлеск-клуб.

Дом фыркает, и этот насмешливый звук колет меня словно тысяча иголок. Ему мало насрать на мои шансы на счастье, так он ещё и издевается надо мной из-за этого?

— Иден внутри. Она вернулась через пещеры, потому что боялась… — Лаки замолкает, и его глаза сверкают дьявольски невинно. — Знаешь что, неважно. Она приводит себя в порядок.

Слава богу, по крайней мере она в безопасности.

Мой взгляд снова возвращается к Дому, который, похоже, уже потерял интерес к разговору.

— Ты вообще хоть разговаривал с ней с тех пор, как мы вернулись? — внезапно спрашиваю я его, видимо, сегодня я так же не способен держать собственный бардак при себе, как Лаки и Джаспер.

Он напрягается, но набрасывает полотенце на шею так, будто ему всё равно.

— Я был занят.

— Так найди время.

В моём тоне слишком много раздражения, но терпение с ним у меня становится всё короче и короче. Он даже не пытается — за ужином почти с ней не разговаривал и до сих пор срывает каждый потенциальный момент, когда я мог бы остаться с ней наедине. Я начинаю задумываться, не мечтаю ли я о несбыточном? Может, вся эта идея — остаться близкими и однажды создать вместе семью с подходящей девушкой — была лишь пустой фантазией? Чем-то, что родилось из подростковых гормонов и дружбы, которую тогда ещё по-настоящему не испытывали.

Дом не отвечает, наклоняясь за своей футболкой. Нюхает её, морщится и вздыхает.

— Почему у меня нет чистой одежды? — вместо этого спрашивает он у всех, меняя тему.

Я прищуриваюсь.

— Потому что Иден взяла стирку на себя, а Джейк до сих пор не починил машинку. И потому что теперь нас в доме шестеро, а кое-кто постоянно её отталкивает, из-за чего ей хочется прятаться у себя в комнате вместо того, чтобы находиться рядом с нами.

— Скажу Джейку, чтобы стиральная машина стала приоритетом, — отвечает он, игнорируя всё остальное.

— Надеюсь, сначала ты собираешься извиниться за свои предположения на днях, — резко вмешивается Джаспер.

— А ты извинился? — спрашивает Дом, приподняв бровь.

— Да, — морщится Джаспер. — Прошло не очень.

— А ты хоть был милым? — бормочет Лаки.

Я провожу рукой по волосам, раздражённый ими, Домом, Джейком и вообще всем этим, когда замечаю, как шевелятся занавески в комнате Иден. Между ними выглядывает маленькое бледное лицо.

И в ту же секунду по моим венам, словно сироп, растекается сладкое тепло.

— Надо сделать ещё один раунд, — выпаливаю я.

Рядом со мной Лаки хмурится, затем прослеживает за моим взглядом. Он украдкой ухмыляется мне так, чтобы остальные не заметили, потом стирает улыбку с лица и поворачивается.

— Согласен. Ещё один напоследок.

Дом и Джаспер смотрят на нас.

— Я пойду в душ, — наконец говорит Дом, нахмурив лоб. — А вы развлекайтесь.

Джаспер качает головой, а затем следует за ним в дом.

— Спорим, я опозорю тебя перед нашей девушкой, — поддразнивает Лаки.

Наша девушка.

После отказа Дома эта фраза ощущается как прохладная вода на воспалённом ожоге. Наша девушка. Не только моя и Дома. Моя и Лаки. Джейка. Джаспера.

Когда я думал о Плане, я никогда не представлял в нём этих троих… но, пожалуй, смогу смириться с некоторыми изменениями.

Если именно этого хочет Иден.

Если они будут хорошо с ней обращаться.

— Это Иден будет стыдно за тебя, когда я покажу ей, на что способен, — отступаю назад и стягиваю футболку. — У меня есть приёмы, о которых ты можешь только мечтать.

— Потом расскажешь, потому что от твоих приёмов меня обычно в сон клонит, — парирует Лаки, тоже срывая с себя футболку.

Мы оба влажные от пота, а дневной свет наконец достаточно просочился сквозь лес, чтобы блестеть на нашей коже.

Лаки резко бросается вперёд, делает ложный выпад вверх, а в следующую секунду уходит вниз, пытаясь выбить у меня ноги. Я достаточно хорошо знаю его стиль боя, чтобы предугадать этот хитрый манёвр, и ухожу в сторону, так что он проскальзывает мимо. Пока он ещё внизу, я быстро целюсь ногой ему в рёбра, но он уже разворачивается прочь от меня и вскакивает с правым хуком, который я блокирую и тут же отвечаю апперкотом. Мы сражаемся туда-сюда, толкаемся и тянем друг друга, напрягаемся и врезаемся друг в друга, пока не становимся скользкими от пота, не начинаем выпендриваться и фыркать от смеха.

Наконец Лаки совершает ошибку и бросает взгляд на далёкое лицо, которое всё ещё выглядывает на нас из-за занавесок, и мне удаётся подсечь его сзади под колени, отправив лицом в землю.

— Твою мать, — стонет он.

Я приседаю рядом.

— Всё как Дом и сказал, — самодовольно сообщаю я. — Надо поработать над уклонениями.

Вытерев ладони о штаны, я наступаю Лаки на голую спину и неспешно направляюсь поздороваться с красивой девушкой, по которой скучаю с самой нашей встречи.

ГЛАВА 19

БО

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 111

Доверься своему врачу.

Он знает, что лучше для твоего тела.

Как только я поворачиваюсь к дому, лицо исчезает, а занавески тут же задёргиваются. На моём лице медленно расползается дурацкая улыбка.

Хорошая попытка, маленькая сабби.

Я захожу в гостиную, собираясь отправиться на её поиски… вот только искать не приходится.

— О. Доброе утро, Бо.

Иден смотрит на меня с верхней площадки лестницы, окружённая ореолом света за спиной. Вид её проникает в меня, словно игла, и я не знаю, чем меня заражают — лекарством или какой-нибудь смертельной болезнью. Сегодня на Иден миленькое платье — розовое, подчёркивающее её волосы цвета красного дерева и румянец на щеках. Волосы не собраны в привычный пучок, и я с удивлением замечаю, что они спускаются почти до талии.

Я хочу видеть, как они растекаются под ней, пока она распадается на части.

— Доброе утро, дорогая, — наконец произношу я, вспомнив, что вообще-то умею говорить.

Один уголок её рта приподнимается в милой улыбке, а взгляд тем временем опускается и задерживается на моей обнажённой груди. Будто опомнившись, она резко поднимает глаза обратно.

— Ты тренировался? — спрашивает Иден, чистая и невинная, как та, в честь кого её назвали.

И, судя по всему, маленькая грязная лгунья.

— Только что привела себя в порядок? — я прикусываю нижнюю губу, а затем отпускаю её с тихим довольным шлепком.

— Угу, — разглаживает она несуществующие складки на платье.

Будто она не глазела на нас так, словно хочет, чтобы я засунул её глаза себе в карман, лишь бы она могла и дальше смотреть на мою задницу.

— Тогда спускайся сюда, — скрестив руки на груди, я прислоняюсь к стене.

Она оглядывает комнату, и её взгляд задерживается на наполовину раздвинутых шторах у меня за спиной.

— А, эм… Дом здесь? — спрашивает она.

Дом.

Ревность прорезает моё веселье так, как раньше никогда не бывало. Раньше мы всегда делились. Раньше, если бы сабби спросила меня о Доме, это вызвало бы у меня лишь удовлетворение. А теперь я только думаю о том, не спрашивает ли она потому, что он нравится ей больше.

Грёбаная Хизер.

— Он ненадолго поднялся наверх.

Иден испуганно бросает взгляд себе за спину, а затем начинает спускаться по лестнице, явно торопясь. Добравшись до меня, она снова смотрит на верхний этаж, хмурясь и нервно поправляя очки.

— Он, эм… скоро выйдет, как думаешь?

Моё раздражение сменяется растерянностью.

Она спрашивает не потому, что хочет его увидеть. Она спрашивает потому, что не хочет.

Я вздыхаю. Почему мне от этого ничуть не легче?

— Не знаю, дорогая. Я ему не нянька.

Как бы невзначай я упираюсь рукой в стену над ней, нависая сверху, а затем слегка напрягаю грудные мышцы.

Иден моргает и наконец полностью сосредотачивает внимание на мне. Она опускает взгляд, а потом вздрагивает, заметив, насколько близко мы стоим. Тонкая линия её горла движется, когда она сглатывает. Она поднимает глаза и смотрит на меня из-под ресниц, а пальцы сжимают розовую юбку.

— Привет, — снова тихо говорит она.

Сердце у меня в груди мгновенно тает. Поцеловать её в розовые губы кажется таким же естественным, как дышать.

— Привет, — тихо отвечаю я.

Я снова добиваюсь от неё этой маленькой застенчивой улыбки и уже собираюсь украсть ещё один поцелуй, когда Лаки врывается в дверь, противно насвистывая. Иден подпрыгивает почти на четверть метра и, чтобы удержаться на ногах, прижимает обжигающе горячую ладонь к моей груди.

Когда она узнаёт его, то хмурится.

Хм. Не та тёплая реакция, которую обычно вызывает Лаки. И уж точно не та, которую, как я думал, она будет проявлять после того, что я слышал вчера.

Он подходит и прислоняется к стене с другой стороны от Иден, фактически зажимая её между нами, а затем целует в щёку.

— Привет, красавица.

— Лаки? — подаю я голос. — Не возражаешь?

Когда произношу это вслух, звучит почти как «отвали нахуй».

Лаки удивлённо смотрит на меня.

— О! Конечно. Прости, — он приподнимается и целует меня в щёку. — Ты тоже красивый, Бо, — серьёзно говорит он.

Я фыркаю, но Иден шумно втягивает воздух, переводя взгляд из-под очков с одного из нас на другого, а затем снова на наши полуобнажённые тела, прижатые к ней с обеих сторон. Её ладонь рассеянно скользит по моей груди, и через мгновение она резко отдёргивает её, прижимая к горлу, словно почувствовала этот обжигающий жар так же сильно, как и я.

— П-прости, — запинается она.

— Тебе никогда не нужно извиняться за то, что прикасаешься ко мне, Иден, — медленно улыбаюсь я ей.

— Ага. Или за то, что подглядываешь из-за штор и сорок минут пожираешь нас глазами. Нас это тоже вполне устраивает, — весело встревает Лаки.

Иден резко поворачивает к нему голову.

— Что? — в её голосе чистая паника. — Я не…

— Небольшой совет, дорогая: врать своему доминанту — не самая хорошая идея, — мои губы дёргаются.

Её рот открывается, затем резко захлопывается, и я наблюдаю, как румянец на щеках становится ещё ярче, а потом добирается и до кончиков ушей.

— Вы правда меня видели? — тихо спрашивает она.

— Ещё как, — ухмыляюсь я. — Мы тебя видели.

Она взвизгивает и прячет лицо в ладонях.

— Я пойду готовить завтрак. А ты побереги свою милую попку, Иден, — хихикает Лаки и взъерошивает ей волосы.

Она отмахивается от его руки и сердито смотрит ему вслед, пока он уходит.

На мой озадаченный взгляд она хмурится.

— Лаки — сам дьявол, и если из-за него меня убьют, буду благодарна, если ты похоронишь его рядом со мной, чтобы в следующей жизни я могла его преследовать.

— Я думал, вы просто играли в «Твистер». Это как-то не похоже… — хмурюсь я.

— Ты когда-нибудь играл в игры Лаки, Бо? — спрашивает она своим великолепным хрипловатым голосом. Серо-голубые глаза пронзают меня, и в этот момент она совсем не выглядит застенчивой.

То, как моё имя срывается с её языка, отзывается где-то глубоко внутри.

— Несколько раз, — отвечаю, украдкой осматривая её в поисках следов ожогов. — Если ему хочется во что-нибудь поиграть, обычно больше всего шансов уговорить именно меня.

— Ну, удивительно, что ты вообще выбрался оттуда целым и невредимым, — шипит она, снова нервно косясь на лестницу. Затем моргает и, слегка поморщившись, прикусывает губу. — Я не хочу говорить о Лаки.

Я тоже не особо хочу говорить о Лаки.

— Пойдём, посиди со мной минутку, — взяв её за руку, я переплетаю наши пальцы и осторожно тяну за собой.

Иден нерешительно смотрит на верхний этаж, затем на меня. Но когда встречается со мной взглядом, её плечи расслабляются, и она без сопротивления идёт следом.

Я иду спиной вперёд к креслам в гостиной, наслаждаясь её застенчивыми взглядами. Когда мы садимся, я отодвигаю медицинскую сумку, которую бросил здесь, вернувшись пару дней назад.

К моему удивлению, она с любопытством её разглядывает.

— Это твои медицинские принадлежности?

— Часть из них.

Не так уж часто кто-то вообще обращает внимание на моё снаряжение. Разве что им нужно, чтобы я их подлатал. Или, когда они переберут с выпивкой и приходят клянчить обезболивающее.

— Можно? — спрашивает она.

Позабавленный её интересом, я расстёгиваю сумку и раскладываю содержимое на журнальном столике. Она наклоняется над ней, с нескрываемым восхищением изучая всё внутри. Одним тонким пальцем поворачивает флакон.

— У тебя есть диазепам⁹, морфин¹⁰… О, и набор для крикотиреотомии¹¹! Наркан¹², антибиотики… — она качает головой, и волосы красиво колышутся вокруг плеч. — Даже если бы здесь лежали слитки чистого золота, они стоили бы меньше.

Я рассеянно киваю, а затем вопросительно толкаю её плечом.

— Откуда ты вообще всё это знаешь? Парни проходили подготовку по оказанию первой помощи, а я до сих пор иногда сомневаюсь, что они смогли бы сделать крикотиреотомию даже с готовым набором.

Иден откидывается назад. На меня смотрят виновато-ироничные глаза. Когда она так кривит рот, я замечаю, как морщится её нос… хотя понятия не имею, почему от этой мелочи моё сердце вдруг начинает грохотать, словно табун лошадей.

— Не уверена, что и сама смогла бы её провести. Я только читала об этом, — одно плечо слегка приподнимается. — Изучала всё, что могла, но книги по траволечению оказались полезнее, потому что у меня не было доступа к таким лекарствам. Но я приму любые советы, которые ты можешь дать, на случай если здесь ничего не получится.

— Почему здесь должно что-то не получиться? — у меня внутри всё обрывается.

Дом. Проклятье, я так и знал, что он её отпугивает.

— О, я просто имею в виду, что… — Иден поправляет очки на переносице. — Не уверена, что это вообще может продолжаться. То, что мы делаем. И все эти правила… Я не знаю, что это… Что я…

— Иден, тебе не о чем переживать. Ты идеальна — более чем достаточна для любого из нас, — я снова беру её за руку и провожу большим пальцем по костяшкам. — Никто тебя не выгоняет. Ты ничего не сделала неправильно.

Она смотрит на наши руки, и по её лицу пробегает странное выражение. Через мгновение она качает головой и высвобождает пальцы.

— Знаю, что не сделала, — тихо говорит она. — Я идеально соблюдаю ваши правила.

Что-то в этих словах кажется совершенно неправильным, но я не могу понять что именно.

Затем она глубоко вдыхает и нервно улыбается мне, и я отвлекаюсь на изгиб её груди. На тревожную дрожь её губ.

Святые угодники, она — самое красивое, что я когда-либо видел.

— Вообще-то я хотела кое о чём спросить, — выпаливает она. — То есть спросить именно тебя. Ты же врач, — морщится она. — Не знаю, почему я сказала это так, будто ты сам не знаешь. Ох, я всё говорю не так, но поскольку ты врач, я хотела спросить…

Несмотря ни на что, я улыбаюсь краешком губ, наблюдая, как она всё сильнее смущается. Моей тёмной стороне хочется выйти поиграть, но, в отличие от некоторых других, я всё-таки умею себя контролировать, поэтому заставляю себя терпеливо ждать.

— Хочешь задать мне медицинский вопрос? — подсказываю я, сжалившись над ней.

Иден шумно выдыхает.

— Да. Да, медицинский вопрос, — соглашается она, нервно теребя один из своих изящных пальцев. — Я хотела поговорить о… Спросить о… — она прочищает горло. — На днях ты сказал, что можешь меня осмотреть. Чтобы мы могли снова вернуться к разговору о предохранении. Рано или поздно нам всё равно придётся это сделать, верно?

Удивлённо моргнув, я внимательно смотрю на неё.

— Дорогая…

Она торопливо продолжает:

— Я понимаю, что нам нужно подумать об инфекциях и соблюдать осторожность, но ты ведь сказал, что настолько уверен, насколько вообще возможно, что у остальных ничего нет, верно? Я подумала, что было бы хорошо, если бы и я могла сказать то же самое о себе. Но я не хочу тебя напрягать, потому что ты и так очень занят, и мне совсем не хочется, чтобы тебе было неловко…

— Иден… — снова пытаюсь вмешаться я, чувствуя, как внутри поднимается веселье.

Она хмурится, но, похоже, меня не слышит.

— Я даже не уверена, как это вообще делается, когда анализы недоступны. Ты всё равно берёшь мазок? Нет, наверное, в этом не было бы смысла. Значит, полагаю, ты просто должен задать мне вопросы и…

— Иден! — перебиваю я, и в голосе звучит жёсткий властный приказ. — Хватит.

Услышав мой тон, она отшатывается, рот мгновенно захлопывается, а пальцы вцепляются в юбку. В её глазах появляется осознание, а на щеках вспыхивают яркие пятна румянца.

Как бы мне ни нравились её милые, доверчивые взгляды, мне нравится и это… то, как она испуганно дрожит, оказавшись где-то на границе между возбуждением и тревогой.

Скрывая ухмылку, я кладу руку на спинку дивана позади неё. Если она думает, что я весь такой домашний уют и неторопливая речь, — её ждёт потрясение всей жизни.

— Ты хочешь, чтобы я тебя осмотрел, об этом ты просишь? — протягиваю я.

Она молча смотрит на меня, дыша неглубоко. Розовый кончик языка скользит по нижней губе.

— Я… Может быть? — голос у неё великолепный, хрипловатый. Полный желания.

— Это очень осмотрительно с твоей стороны, — говорю я и начинаю играть со свободными прядями её волос. Гусиная кожа поднимает мелкие волоски на её руках. — Готовишься, чтобы мы все могли разложить тебя и заполнить нашей спермой.

Рука Иден взлетает к её горлу, и её пульс бьётся, словно отчаянные крылья, о нежную кожу.

— Бо…

Мой член набухает, и я раздвигаю ноги, чтобы освободить место, притягивая её взгляд. На мгновение её глаза зажмуриваются, затем снова распахиваются, а зрачки расширяются, пока она разглядывает меня.

— Ты хочешь, чтобы я сделал это прямо здесь? — густо спрашиваю я. — Раскрыл тебя и посмотрел, какая ты вся розовая и хорошенькая? Прямо здесь, куда любой может войти?

Мой палец скользит вниз по линии её горла, затем вдоль ключицы, следуя за низким вырезом платья. Подушечка пальца задевает верхнюю часть её груди, и она трепещет.

— Тебя это заводит? Мысль о том, как я кончаю внутрь твоей сладкой киски? Хочешь, чтобы я взял тебя без презерватива? — провожу другой рукой вверх по внутренней стороне её бедра, и её ноги раздвигаются настолько охотно, что мне приходится поправить себя. — Хочешь, чтобы я заполнил тебя? Или хочешь, чтобы я измазал эту красивую грудь?

Дыхание Иден прерывается стоном, когда я пробую её губы на вкус самым лёгким касанием языка.

— Я спрашиваю как твой врач, питомец.

И словно по комнате пронёсся вихрь, я чувствую, как её возбуждение мгновенно гаснет. Она напрягается подо мной, но я уже отстраняюсь, всматриваясь в её лицо.

— Что случилось? — мягко спрашиваю я. — Поговори со мной, дорогая.

Она сводит ноги вместе, отводит взгляд и медленно возвращает сползшую бретель платья на плечо, ничего не говоря.

Наконец она спрашивает:

— Кем ты меня видишь, Бо?

— Кем я тебя вижу? В каком смысле? — тянусь к её руке, но она отстраняется, не позволяя прикоснуться.

У меня внутри всё обрывается, когда я понимаю, что задел её за живое.

Её глаза встречаются с моими — мягкие и серьёзные.

— Какова моя роль здесь?

Я медлю на мгновение дольше, чем следовало, пытаясь понять, какой ответ она хочет услышать.

— Ты здесь ради нас. Чтобы мы могли тебя защитить.

Я понимаю, что ответил неправильно, когда её плечи расправляются.

— Где вы с Домом были на днях? Что произошло во время вашей «стычки»? — она поджимает губы. — Чего вы мне не рассказываете?

— С чего вдруг такие вопросы? Тебе не нужно обо всём этом беспокоиться, питомец, — морщусь я, меняя позу.

Пальцы Иден сжимаются на юбке, губа дрожит… но мне всё равно требуется несколько секунд, чтобы понять, что именно я вижу.

Злость.

Она глубоко вдыхает, а затем нарочито тщательно разглаживает платье.

— Я не твой питомец, Бо, — говорит она. — Я вам равная, что бы вы там все себе ни думали. Я не просто ваша игрушка. Я могу уйти в любой момент, если меня это перестанет устраивать, — она с тихой гордостью вскидывает подбородок. — Я здесь ради себя, а не ради вас.

«Мне не нужна мышь в качестве питомца».

Дому действительно стоило бы найти пять минут и поговорить с ней. Иден никакая не мышь.

Она — сила, с которой приходится считаться.

А его дурацкий покровительственный план в итоге заставит её уйти от нас.

— Иден, если кто-то из нас заставил тебя почувствовать… если я заставил тебя почувствовать…

Дверь с грохотом захлопывается так громко, что звук разносится по всему дому, обрывая меня и разрушая серьёзность момента.

— ЛАКИ! — ревёт Дом.

Вся краска исчезает с лица Иден, оставляя его белым до самых губ.

Блядь, вот это уже нехорошо. Я бросаю на неё сочувственный взгляд.

Может, Лаки и правда её когда-нибудь угробит.

ГЛАВА 20

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 245

Найди самого крупного хищника, какого только сможешь.

А потом спрячься за ним.

— О, дерьмо, — ругаюсь я. Все мысли об их дурацких правилах, о моём месте здесь и о том, что меня держат как приблудную собаку, разом исчезают под натиском ужаса.

Лаки высовывает голову из кухни как раз в тот момент, когда Дом появляется в верхнем коридоре, вне себя от ярости. Через несколько секунд он уже слетает по лестнице и направляется к кухне.

Мне нужно двигаться. Мне нельзя здесь оставаться. Но голова какая-то лёгкая. Невесомая.

Я сейчас упаду в обморок?

Кажется, упаду.

Из-за двери показывается и остальная часть Лаки, на лице у него огромная самодовольная ухмылка.

Дом хватает его за грудки, прижимает более худого мужчину к стене и нависает над ним всей своей широкоплечей мощью.

— Верни сейчас же, Лаки, и я не оторву тебе голову. У нас был уговор.

Я наполовину приподнимаюсь с кресла, не понимая, то ли мне снова броситься вперёд и остановить Дома, то ли просто позволить Лаки получить заслуженных пиздюлей. Пальцы передо мной сцепляются в узел так сильно, что костяшки белеют.

Бо оглядывается на происходящее, откидываясь в кресле, чтобы лучше видеть, и, похоже, его это забавляет. Лаки всё ещё ухмыляется, а его проклятая ямочка подмигивает, как неудачная шутка. Я бросаю взгляд на Бо, будто он может помочь, а он смотрит на меня в ответ, внимательно оглядывая. Я буквально вижу, как у него в голове складываются кусочки пазла.

Лаки прочищает горло.

— Технически уговор был в том, что я не могу забрать это из твоей комнаты.

Это привлекает моё внимание. У меня вырывается тихий болезненный стон, и брови Бо удивлённо взлетают вверх. Мне нужно уходить.

Сейчас.

Дом замирает, а затем поворачивает голову и смотрит на меня. Как в каком-нибудь фильме ужасов, — невольно думаю я, не продолжит ли она сейчас вращаться дальше.

— Ты украла базуку из моей комнаты?

— Я… Ну, я… — отступаю на шаг, шумно выдыхая от нервов.

Бо проводит ладонью по губам, не в силах полностью скрыть ошеломлённое веселье.

Я снова смотрю на Дома, когда его лицо темнеет. Он отпускает Лаки и шагает ко мне, прищурившись в неверии. В каждом напряжённом мускуле читается опасное намерение.

— Ты вошла в мою комнату, — шаг. — Без разрешения, — шаг. — Перерыла мой шкаф, — шаг. — И украла у меня?

Паника. ПАНИКА. Чёрт, почему я не могу пошевелиться? Я застыла на месте, будто меня окунули в лёд.

— Я… Это было пари. Я должна была. Я проиграла и должна была выполнить задание, у меня не было выбора, и я…

Брови Дома опускаются. Выражение у него совсем не приятное.

— Забавно, что Лаки ты боишься больше, — шаг. — Чем меня.

Он уже близко, а меня трясёт. Впервые за много лет я начинаю шептать молитву себе под нос. Ногам пора начать работать. Ещё вчера.

Господи, какой же он огромный. Он всегда был таким большим?

Дом напрягается, и я вижу тот самый момент, когда он решает броситься.

Лаки, видимо, тоже, потому что кричит:

— Беги, Иден!

Дом делает выпад, и я наконец, вздрогнув, с визгом срываюсь с места и уворачиваюсь. Но, пытаясь сбежать, врезаюсь прямо в грудь Бо. С откровенным удовольствием он хватает меня за плечи, а я смотрю на него широко раскрытыми от ужаса глазами.

Когда он успел встать? Как он оказался у меня за спиной?

— Будет проще, если ты покорно примешь наказание, дорогая, — тихо говорит он, и его лицо милого школьного красавчика светится хищным удовольствием.

Я испуганно пищу и, прежде чем успеваю осознать всю тупость, всю невероятную тупость этой идеи, со всей силы пинаю Бо по голени. На его лице появляется полнейшее потрясение, и хватка ослабевает.

Пока он не успел опомниться, я выскальзываю из его рук как раз в тот момент, когда Дом бросается вперёд, пытаясь меня схватить. Дом врезается в Бо, а тот протягивает руки, чтобы удержать его на ногах.

Я больше не теряю ни секунды, уже вылетая через стеклянные двери и через лужайку перед домом под дикие крики Лаки:

— Лети как ветер, детка!

Выбегая наружу, я осмеливаюсь оглянуться через плечо. Дом уже оттолкнулся от Бо и быстро направляется за мной к стеклянным дверям. Я снова невольно взвизгиваю и, спотыкаясь, мчусь дальше.

Лаки, я тебя за это убью! Клянусь, — мысленно обещаю я, пока из дома вслед мне несётся его звонкий, эльфийский смех.

Я слышу шаги Дома слишком близко за спиной, пока удираю. Пульс грохочет в венах. Дверь в мастерскую Джейкоба открыта, и я меняю направление.

— Стой, Иден! — рычит Дом.

Нет, нет, нет. Ни за что я не остановлюсь. Покорно принять наказание? Ага, хрен там!

Прибавляю скорости и лечу к зданию, пользуясь своим небольшим преимуществом. На полном ходу влетаю в дверь, и инерция отправляет меня прямиком в верстак сразу у входа.

Стоящий возле наполовину разобранной стиральной машины Джейкоб удивлённо поднимает голову. Белая майка и левая сторона лица испачканы мазутом, но он с озадаченным любопытством оглядывает мой растрёпанный вид.

Вот ведь наглость.

Услышав шаги Дома, я снова пищу и бросаюсь прямо к Джейку, потому что его мышцы, татуировки и раздражённый хмурый взгляд внезапно кажутся мне настоящим маяком безопасности.

— Какого ху…

Я ныряю ему за спину и прячусь за ним.

— Лаки заставил меня кое-что сделать, — спокойно объясняю я. По крайней мере, именно так я собиралась это сказать. На деле мой голос звучит высоким и запыхавшимся, словно резиновую уточку душит четырёхлетний ребёнок. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, просто помоги мне, и я сделаю всё, что захочешь.

Джейкоб на мгновение напрягается, а затем фыркает, когда Дом заходит в его мастерскую. Я цепляюсь за спину Джейка, словно за спасательный круг, и внезапно уже не понимаю, почему вообще решила, что именно Джейкоб захочет меня спасать. После нашей ночи он со мной не разговаривал. Хотя после того, как вчера Дом на него набросился, может, ему как раз захочется встать на мою сторону.

Господи боже, какая же я идиотка. Базука? Насколько вообще можно быть тупой?

— Отдай её мне, Джейк, — сквозь зубы произносит Дом.

Джейкоб бросает промасленную тряпку и прислоняется к стиральной машине, слегка поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. На лице всё то же озадаченно-весёлое выражение.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — безмолвно умоляю, глядя на него из-под ресниц и впервые в жизни жалея, что понятия не имею, как именно должны работать эти самые «женские чары».

После долгой паузы он наконец переводит взгляд на Дома и лениво протягивает:

— Не-а. Ей и здесь нормально.

Ноги у меня слабеют, и я буквально прижимаюсь к его боку. Он немного сдвигается, чтобы я оказалась ещё плотнее к нему. Выглянув из-за него, я вижу Дома, высокого, мрачного и пугающего, всего в нескольких шагах от нас. Мне становится не по себе при мысли, смог бы Джейк вообще с ним справиться. Сам он тоже огромный и выглядит смертельно опасным, но в Доме есть что-то, что вызывает безусловный страх и уважение. Смертоносное насилие читается в жёсткой линии его челюсти и грубой силе широких мозолистых рук. Рук, которыми он мог бы переломать все кости в моём теле и использовать их вместо зубочисток.

— А теперь можешь выметаться из моей мастерской, — голос Джейкоба становится жёстким.

Дом скрещивает руки на груди и внимательно смотрит на Джейка.

— Серьёзно? — сухо спрашивает он.

Он не выглядит злым. Ободрённая тёплой силой Джейкоба рядом, я внимательно смотрю на Дома. Его поза кажется расслабленной.

— Иди лучше наваляй Лаки. Это он её подбил, — Джейк пожимает одним плечом.

— Она украла базуку, — парирует Дом.

Ага, определённо без злости.

Джейк закатывает глаза.

— Ага, она её украла, чтобы самой с ней поиграться? Цирковая крыса помешана на взрывчатке. Поэтому ты её вообще и спрятал.

Дом вздыхает, а затем переводит на меня золотистый взгляд. Вместо расплавленной, пылающей ярости, которая, будем честны, является главным выражением его лица, к которому я привыкла, я вижу лишь твёрдое раздражение.

— Не заходи в мою комнату. Ещё раз попытаешься взять что-нибудь, что тебе не принадлежит, и я буду держать тебя, пока Бо не надерёт тебе задницу так, что неделю сидеть не сможешь. И тогда побег к Джейку тебя тоже не спасёт. Понятно?

— Да, понятно. Простите, сэр, — краснею я и опускаю голову.

Дом один раз кивает и бросает на Джейкоба последний озадаченный взгляд, затем качает головой и уходит.

Я с облегчением выдыхаю.

— О-о-о, спасибо, спасибо, спасибо, — благоговейно бормочу, не уверенная, молюсь ли богу или благодарю Джейка.

Когда он ничего не отвечает, я поднимаю взгляд. Он смотрит на меня сверху вниз почти так же озадаченно, как Дом. Я всё ещё прижимаюсь к его боку, но не могу заставить себя отойти, наслаждаясь уютом его близости. Я слишком отчётливо ощущаю его приятный, очень мужской запах. Я краснею и немного ёрзаю.

— Что? — спрашиваю я.

Поправляю волосы, раздражённая выбившимися и спутанными во время бегства прядями, и очки сползают вниз. Джейк подталкивает их обратно вверх по переносице, стараясь не коснуться моей кожи испачканными в масле пальцами. Мои губы приоткрываются от удивления из-за этого неожиданно бережного жеста.

— Какого хрена ты вообще прибежала сюда? — спрашивает он, явно чувствуя себя неловко.

Мой взгляд опускается от его глаз. Останавливается на губах, и я слишком отчётливо вспоминаю их прикосновения к своей коже. Слегка вздрогнув, я снова прижимаюсь ближе. Отступать, конечно, уже некуда. Мы и так стоим настолько близко, насколько позволяет одежда. Адреналин понемногу отступает, но тело до сих пор напряжено, словно наэлектризовано.

— Не знаю, я…

Джейк снова смещается, на этот раз так, что я больше не прижата к его боку. Он подталкивает меня короткими, настойчивыми толчками, пока я не оказываюсь прижатой спиной к стене, а его грудь и живот не прилегают ко мне вплотную. Его твёрдый, горячий член настойчиво упирается мне в живот.

— Просто подумала, что… ты, может быть, поможешь мне?

Я не собиралась произносить это как вопрос.

— Потому что мы трахались? — давит он.

Как ему вообще удаётся так хорошо выглядеть, весь перепачканный мазутом?

Не останавливаясь, чтобы подумать об этом, я провожу руками вверх по его груди. Рельефные мышцы перекатываются под моими ладонями. Он сказал, что в прошлый раз пожалел меня. Каково же будет, если он перестанет сдерживаться?

Он ждёт ответа.

— Да? Нет. Не знаю, — вглядываюсь в его лицо, а затем слегка пожимаю плечами. — Просто рядом с тобой я чувствую себя в безопасности, наверное.

Тёмно-русые брови опускаются, и я не могу удержаться от улыбки при виде его растерянности.

— Тебя это правда так удивляет? — спрашиваю я. Не знаю, что в нём такого, но рядом с ним я становлюсь смелее. Кончиками пальцев провожу по пятну машинной смазки на его мощном бицепсе, испачкавшему одну из татуировок. — Даже не представляю почему. Ты сильный, — облизываю губы и заставляю себя продолжить: — Привлекательный. Ты позаботился обо мне той ночью, хоть и делал вид, что не собираешься.

— Это не называлось заботой, — бормочет он, отводя взгляд и напрягая челюсть.

В груди что-то болезненно сжимается, хотя я и не понимаю почему. Действуя инстинктивно, приподнимаюсь на носки и легко целую его в щёку.

— Спасибо, что помог мне, Джейк.

Его взгляд снова встречается с моим — глубокий, прекрасный, цвета полуночной синевы. В самой глубине глаз мерцает что-то похожее на звёзды, настолько запрятанное внутри него, что я бы никогда этого не заметила, если бы не всматривалась так пристально.

Его щёки заливает румянец, и он резко отстраняется. Пожимает плечами.

— Ага, не за что. Только не привыкай.

Поджимаю губы, хотя скорее для того, чтобы не фыркнуть от смеха, чем от неодобрения.

— Угу, — мычу я сквозь сомкнутые губы, и он сердито смотрит на меня. Затем оглядываю мастерскую, понимая, что впереди у меня целый свободный день. Можно было бы заняться теми немногочисленными делами, которые я сама себе назначила, но у меня нет ни малейшего желания делать что-то ещё, от чего я чувствую себя их сексуально доступной горничной.

Куча белья подождёт.

Мой взгляд задерживается на стиральной машине, ради починки которой я готова совершить любые грехи. Этой сломанной красавице самое место в доме, рядом с остальной техникой.

По мне, так она уже моя.

— Помощь нужна?

ГЛАВА 21

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 173

Соглашаясь на меньшее, чем тебе нужно,

ты лишь гарантируешь себе более медленную смерть.

Тук.

Нахмурившись, я осторожно приоткрываю дверь и смотрю вниз, чтобы понять, во что ударилась. Там, на полу, лежит роскошное тиснёное издание «Дракулы». Я поднимаю его с жадным нетерпением. Прошло уже несколько дней с тех пор, как Джаспер в последний раз оставлял мне книгу — с той самой завораживающей и ужасной встречи в библиотеке. Стоит мне о ней вспомнить, как живот одновременно и сжимается, и переворачивается.

Сегодня «день» Джаспера, и я так нервничаю, что меня может стошнить.

Он будет ожидать секса? Конечно будет, разве нет? Лаки сказал, что Джаспер сначала обозначит со мной границы, прежде чем мы что-нибудь сделаем… но он садист. Может ли моей границей вообще быть «не причиняй мне боль»? И что тогда у нас остаётся? Он хотя бы захочет, чтобы я попробовала? Разделась и позволила ему приковать меня к стене, чтобы он хлестал меня, пока я не закричу?

Садисты ведь именно это и делают, да?

Хлещут?

Я не забыла, с каким пренебрежением Джаспер отнёсся ко мне, когда я потребовала ответов, и какой режущей жестокостью были наполнены его слова в библиотеке.

И всё же… он принёс мне моих самых дорогих друзей, чтобы они составили мне компанию, когда я была растеряна и одинока, — единственный подарок, который действительно мог помочь мне почувствовать себя как дома. Он слушает так внимательно, настолько безраздельно поглощает меня своим вниманием, что после стольких лет, когда я брела по лесу невидимая и неуслышанная, один лишь вес этого внимания делает меня настоящей, превращает в плоть. Плоть, которая чувствует. Плоть, которая жаждет.

И руки у него такие красивые, умелые.

Господи, какой же я бардак.

С тех пор как вчера вечером я ушла из мастерской Джейка, меня не отпускают тревожные мысли. Я была уверена, что сегодня превращусь в комок нервов, но проснулась и увидела Лаки, который смотрел на меня щенячьими глазами и умолял провести день с ним.

То ли он забыл, что сегодня день Джаспера, то ли ему было всё равно, но отвлечение меня вполне устраивало. Я позволила ему утащить меня и провела полдня, хихикая и готовя вместе с ним на кухне. Я было решила заставить его помучиться за те неприятности, в которые он втянул меня с Домом, но он двигался так осторожно, что у меня не хватило духу.

Дом, судя по всему, хорошенько его отделал — в основном потому, что Лаки до сих пор не вернул базуку из своего тайника. Остаётся только надеяться, что Дом не догадается, что я знаю, где этот тайник. Скажем так, у Лаки там лежит не одна базука, и, если Дом начнёт меня допрашивать, я запою как канарейка.

И всё же, несмотря на протесты Лаки, час назад я отпросилась с кухни и вернулась в свою комнату подумать.

Ну и принять душ, потому что была с ног до головы покрыта примерно дюжиной разных ингредиентов.

Я больше не могу тянуть.

Мне нужно принять решение.

Пойду ли я искать Джаспера, чтобы выполнить свою часть сделки? Или рискну отказать?

Я верчу книгу в руках, и она сама раскрывается на пятой главе, где Джаспер заложил страницы простой запиской.

ГЛАВА 22

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 281

Не вступай в битву, если не знаешь местности.

Проиграешь.

При слове «сразимся» Джаспер прищуривается, глядя на меня, а я скромно улыбаюсь, вспоминая, как вчера утром наблюдала за тем, как Бо снова и снова валил его на землю.

— Ты…?

Я отпиваю чай, ухмыляясь, и щёки Джаспера розовеют.

Поморщившись, Джаспер объясняет мне правила, и он был прав — упорядоченность и сама идея стратегии мне нравятся. Он позволяет выбрать цвет, и лёгкая улыбка, появившаяся у него, когда я выбираю чёрные, мгновенно даёт понять, что я выбрала неправильно.

Прикусив губу, я снова опускаю голову и изучаю доску: цифры по одной стороне, буквы по другой, а затем передвигаю чёрную пешку на E5. Джаспер ставит коня на F3, угрожая только что передвинутой пешке. Снова оглядев доску, я переставляю пешку на D6, чтобы защитить её.

Когда снова смотрю на него из-под ресниц, Джаспер слегка кивает, и часть моей тревоги отступает. Он подавляет одним своим присутствием, откинувшись в кресле, словно праздный принц, и состязаться с ним в игре умов кажется заведомо проигрышным делом.

Он правда хочет именно так провести со мной свой день? Или это всего лишь разминка? Что-то, что должно усыпить мою бдительность, перед тем как он набросится?

Сейчас он молчит, но я не могу понять, потому ли это, что он просто не из тех, кому нужно заполнять каждую паузу, или потому, что ждёт. Может, это часть его подготовки как психолога — позволять другим заговорить первыми.

— Ты часто играешь? — спрашиваю, когда он двигает ещё одну пешку, ставя её на D4.

Я хмурюсь, изучая ход. Я могла бы взять эту пешку, но тогда открыла бы ему доску. Кажется. Прикусив губу, я пытаюсь просчитать в голове несколько следующих возможных ходов.

— Доминик единственный, кому хватает на это терпения. Иногда мы играем, — отвечает он.

Мне приходится подавить вздрагивание при звуке этого имени, вспомнив, как вчера удирала от него со всех ног.

— О, интересно, — рассеянно произношу я.

Снова посмотрев на доску, я медлю. Вариантов слишком много. Я боюсь ошибиться.

— Интересно? — Джаспер с любопытством склоняет голову, и его шелковистые чёрные волосы слегка падают вперёд.

— Я просто… не думала, что вы двое особенно хорошо ладите.

— Вот как? — Джаспер подпирает подбородок пальцами. Откинувшись в кресле, он выглядит расслабленным, но внимательно наблюдает за мной. — И почему ты так думаешь?

Мои пальцы замирают над фигурами, пока я смотрю на него. Похоже на ловушку.

Смутившись, я передвигаю слона на G4.

— Вы спорили. Когда я видела вас вместе… Ох, не знаю. Просто такое впечатление, наверное. Прости. Я не хотела тебя обидеть.

— Иден, окажешь мне услугу?

Его тёмные глаза захватывают мой взгляд, бездонные и затенённые. Я сглатываю и киваю.

— Пожалуйста, перестань извиняться, — мягко говорит он.

Я выдыхаю. Технически сегодня я извинилась перед ним всего дважды, но понимаю, что он говорит не только об этом.

— Ты меня пугаешь, — тихо признаюсь я.

— Я знаю, — слегка опускает подбородок Джаспер.

— Разумеется, знаешь.

И он действительно улыбается. Улыбка маленькая и сдержанная, но полностью меняет его лицо. Я смотрю на него, приоткрыв губы, взгляд скользит по трагически тонким линиям его скул, как это происходит каждую ночь перед тем, как я проваливаюсь в сладкий, лихорадочный сон.

— Я бы солгал, если бы сказал, что мне не нравится, когда саб нервничает рядом со мной. Но мысль о том, что ты меня по-настоящему боишься, мне совершенно не нравится.

Обдумав это, медленно киваю. Я понимаю эту разницу.

Джаспер добавляет:

— Тут было много разговоров о наказании, и, боюсь, они ввели тебя в заблуждение. Чтобы всё было предельно ясно: я не собираюсь причинять тебе вред или переходить какие-либо границы, которые ты не готова позволить мне перейти. Ты всегда можешь отказаться, Иден. Всегда. И это никак не повлияет на твоё положение в этом доме.

Его желание донести это до меня почти осязаемо, и хотя мои страхи, раздражение и желания уходят гораздо глубже, его заверения успокаивают. Несмотря на прежнюю договорённость группы, он даёт мне возможность отказаться, и с моих плеч словно сваливается огромный груз.

Значит, сегодня никаких плетей.

Я склоняю голову.

— Дом сказал…

— Ах, — мягко перебивает он. — Дом может командовать мужчинами, Иден, но это мой дом. Если у него есть какие-то претензии к моим гостям, он может обсудить их со мной.

Убедившись, что его слова до меня дошли, он берёт пешку с D4. Напряжение вокруг его рта и в плечах немного ослабевает.

— Однако иногда у твоих поступков всё же будут последствия, — говорит Джаспер с опасным блеском в глазах. Он кивает на доску. — Например, у этого хода. Это была ошибка.

Точными движениями он берёт мою пешку на E5. Теперь я осталась без защиты, а ответный удар на этом участке будет бессмысленным. Я хмурюсь, а он тихо посмеивается.

— Возвращаясь к твоему прежнему вопросу: капитан мне вполне нравится. Мы оба склонны к соперничеству, и иногда это приводит к конфликтам, но я его уважаю. Он хороший лидер.

Я передвигаю слона на F3 и забираю угрожающего мне коня. И сразу же морщу нос. Я потеряю эту фигуру. Она совершенно не защищена.

Чёрт. Мне нужно лучше готовиться к его атакам.

— Можно задать тебе вопрос, Иден?

— М-хмм, — бормочу я, всё ещё ломая голову над доской.

— Расскажешь мне о своём муже? — слова произнесены осторожно, выверенно, словно он рассчитал момент до секунды.

Мои руки резко сжимаются, и я понимаю, что он пробил мою защиту. Плавно и смертоносно Джаспер забирает моего слона ферзём.

Чистое убийство.

— Пытаешься меня проанализировать? — заставляю себя улыбнуться, хотя выходит скорее гримаса.

— Вообще-то пытаюсь узнать тебя получше, — отвечает он с мягким укором.

Я поднимаю на него глаза, чувствуя, как от стыда начинают гореть щёки. Он прав. Это было нечестно с моей стороны. Мысли о Генри расстраивают меня, заставляют напрягаться, но Джаспер в этом не виноват, и вопрос вполне справедливый. Мне тоже интересно его прошлое — прошлое каждого из них. Я делила постель и с Лаки, и с Джейкобом, но сумела выцепить лишь крохотные обрывки информации о том, кто они и откуда пришли.

И, в отличие от моего тела, их прошлое не выставляется на показ.

Мне требуется несколько мгновений, чтобы собраться, после чего я своей пешкой забираю его пешку на E5.

— Мой муж… — начинаю я, но обрываюсь, не зная, с чего начать. Раздражённо выдыхаю. Как вообще объяснить все эти сложные чувства, которые во мне перемешались? — Я не знаю, как…

Джаспер один раз кивает, и его лицо становится задумчивым.

Передвигая белопольного слона на C4, он говорит:

— Я был женат десять лет. Мы развелись за год до ударов. Один из последних моих разговоров с матерью, кстати, был именно о разводе. Несмотря на все годы, прожитые здесь, в Америке, она всё равно не могла с этим смириться. Да и я, если уж на то пошло, тоже, — Джаспер берёт чай и откидывается в кресле. Его пальцы рассеянно скользят по краю чашки. — Я любил Сумин… очень сильно.

Джаспер был женат?

Не знаю, почему это так меня удивляет. Может быть, потому что он кажется мне таким одиноким, таким отстранённым и недосягаемым. Мышцы на его шее напряжены, будто он сдерживает сильную эмоцию. Мне почти не верится, насколько спокойным и расслабленным выглядит всё остальное его тело. Если не смотреть внимательно, можно подумать, что ему вообще почти всё равно, несмотря на его слова.

Желая, чтобы он продолжил говорить, я молчу и сосредотачиваюсь на доске. Фигуры Джаспера кажутся активнее задействованными — и куда более открытыми. Мне хочется вывести в игру больше своих фигур, я чувствую себя робкой и загнанной за линию пешек.

Передвигаю коня на F6.

— Я выросла в трейлерном парке, — говорю я. Глубоко вдохнув, продолжаю: — Моя мать была наркоманкой, я не знаю, кто был моим отцом, и после моего рождения она оставила меня с бабушкой.

— Какой была твоя бабушка? — Джаспер передвигает ферзя на B3, снова ставя сразу несколько моих фигур под прямую угрозу.

Тревога скользит по внутренностям, словно масло. Мне нужно защититься, и я вывожу ферзя на E7, чтобы прикрыть пешку от его слона.

— Нормальной, пока я соблюдала её правила. Но я следила за манерами и ходила в церковь, когда она велела, так что проблем у нас не было.

Его ресницы затеняют глаза, а когда он снова поднимает взгляд, между бровями залегает складка.

— То, что я сказал тебе в библиотеке о твоих манерах… это не имело никакого отношения ни к тому, что ты сказала, ни к тому, что сделала, Иден. Прости, если задел больное место. Я был расстроен из-за другого, а когда меня застают врасплох, у меня есть неприятная привычка становиться жестоким.

Я внимательно смотрю на него.

— Это один из тех недостатков, о которых ты говорил раньше? Которыми ты не особенно гордишься?

Он отводит невидящий взгляд к чайнику, остывающему на столешнице.

— Один из них, — тихо говорит он.

— Я познакомилась со своим мужем Генри, когда мне было восемнадцать, — негромко продолжаю я в ответ. — Он был красивым, богатым, и мне казалось, что он невероятно добрый, раз оказал мне великую честь и вытащил из нищеты. Он так старался помочь мне легко вписаться в его мир. Исправить… всё моё постыдное поведение, — горло болит, сколько бы я ни сглатывала. — А взамен я его обожала.

Я снова запинаюсь. Как унизительно это признавать.

Вместо того чтобы забрать ферзём ещё одну фигуру, Джаспер передвигает оставшегося коня на C3. Отвлёкшись, я пытаюсь понять, что он делает. Я открыта, и не понимаю, почему он не атакует.

— Когда ты понял? — спрашиваю, отчаянно желая хоть немного сравнять позиции. — Что тебе нравится… Что ты…

— Садист? — его лицо слегка светлеет от едва заметного веселья. — Пугающее слово, правда?

Конечно, его это забавляет — он ведь находится с безопасной стороны плети.

Джаспер, кажется, обдумывает ответ.

— Довольно рано — точно с того возраста, когда я вообще начал думать о сексе. Я не помню времени, когда в моей голове это было отделено от боли.

На мгновение он замолкает, и кажется, будто собирает вокруг себя тени, становясь неподвижным и слегка пугающим.

Чем-то нечестивым, но божественно достойным поклонения.

— По мере того как я взрослел, я учился. Моё тело требовало контроля, требовало боли. Жаждало её, как воздуха или воды. Это не было просто желанием… это было призванием, — его глаза блестят в мягком свете. — Я видел красивые вещи и хотел их сломать. Я видел красивых людей и хотел, чтобы они оказались под моим лофером¹³ и молили о пощаде. Я хотел слёз и капитуляции, — его губы сжимаются в тонкую линию, и тени сгущаются. — Ты даже не представляешь, как сильно это меня пугало.

Я вздрагиваю от удивления, и он слабо улыбается моей реакции, но в этой улыбке нет ни капли веселья.

— Я думал, что я злой, — признаётся он. — Только злодеи хотят причинять людям боль. Я годами хоронил это в себе, боясь слишком внимательно присматриваться к собственным желаниям. Что, конечно, было глупо — только через понимание приходит принятие. Мне понадобилось много времени, прежде чем я осознал, что подойдут не любые слёзы. Не любая боль способна унять эту тоску в моей душе. Они должны были быть отданы добровольно. Свободно и с благодарностью.

Джаспер расправляет плечи, и я понимаю, что ему некомфортно. Он снова направляет на меня свой проницательный взгляд.

— Прости. Я плохо это объясняю. Мне никогда раньше не приходилось облекать всё это в слова.

— Ты объясняешь прекрасно, — пульс дрожит, и я едва заметно качаю головой.

Свободно и с благодарностью. Впервые я задумываюсь, насколько сильное удовольствие должен испытывать мазохист, чтобы боль превратилась во что-то, о чём он сам начинает просить.

На доске я внезапно вижу, насколько хитрым был его ход. Если он двинет коня вперёд, мне будет ужасно трудно защитить основные фигуры. Но большинство защитных ходов всё равно оставляют меня в его власти.

Я передвигаю пешку на C6, заранее не позволяя его коню продвинуться.

— Хорошая девочка, — тихо говорит он, и от похвалы я просияю.

В его выражении что-то вспыхивает, когда он видит мою улыбку. Интересно, подбадривал бы он меня, причиняя боль? Какое утешение было бы между мучениями?

Мне становится жарко, и я поправляю очки на переносице.

Джаспер передвигает второго слона на G5, угрожая моему коню.

— Как ты познакомилась с мужем?

Моё возбуждение мгновенно гаснет.

— А. Генри набивал внеклассными занятиями заявление в Йель, поэтому мы познакомились в доме престарелых, куда перевели мою бабушку, — при упоминании Йеля брови Джаспера едва заметно дёргаются, и моя улыбка становится язвительной. Да, только самое лучшее для моего дорогого мужа. — Генри… заинтересовался мной. Я до сих пор не совсем понимаю почему. Его родители были с ним довольно суровы, и, думаю, ему нравилось играть героя. Его семья была богатой, понимаешь, и ужасно образованной.

Джаспер переводит взгляд на доску, но всё его тело остаётся нарочито неподвижным. Я знаю, что он внимательно слушает.

Небрежно машу рукой, хотя от унизительных воспоминаний горло сжимается.

— Боюсь, всё очень предсказуемо. Он был добр ко мне и с такой готовностью «учил» меня становиться лучше — разумеется, в их понимании. Как мне одеваться, разговаривать и есть, чтобы вписаться в его мир. Хотя это всё равно ничего не изменило. Его родители меня ненавидели.

Больно вспоминать те первые годы. Господи, какой же наивной я была. Просто глупенькая девчонка.

Может, я совершаю ошибку, рассказывая всё это Джасперу.

Я изучаю его ход. Если он заберёт моего коня, я смогу взять его слона. Равноценный ли это обмен? Могу ли я позволить себе отдать эту фигуру, если он отдаст мне одну свою?

Заполняя оставленную мной паузу, Джаспер говорит:

— Мне понадобилось много времени, чтобы дать название тому, что мне было нужно. Тому, кем я был. Садист. Ещё и доминант, но это оказалось проще принять и во многих отношениях даже стало облегчением. Но когда мне наконец показалось, что я во всём разобрался, мне хотелось только одного — испытать это на практике. Найти, так сказать, другую сторону своей монеты, — уголок его рта кривится. — Проблема, конечно, была в том, что разновидностей мазохистов и сабмиссивов ничуть не меньше, чем садистов и доминантов.

— Правда? — любопытство пробивается сквозь неприятные воспоминания. — Я думала… Наверное, я думала, что ты либо такой, либо нет.

Рассеянно Джаспер проводит пальцем по нижней губе, задумчиво меня разглядывая, а я пытаюсь перестать представлять, какая она на вкус. Интересно, какой именно он садист?

— Не совсем. Некоторым сабмиссивам нужен доминант постоянно, а другим интересно отдавать контроль только во время секса. Кому-то нужно сочетание и того и другого. Одним нравится бондаж, другим — унижение. Кто-то любит похвалу, а кому-то нравится, когда на него охотятся.

Опуская руку, он обхватывает пальцами подлокотник кресла, а моё сердце сбивается и начинает биться быстрее. Мне хочется спросить, что значит, если всё перечисленное звучит невероятно заманчиво… но мне неловко от того, каким может оказаться ответ.

Смутившись, я передвигаю пешку на B5.

И тут же испытываю неловкость из-за того, насколько очевиден этот ход. Он без труда его раскусит.

— С мазохистами то же самое, — продолжает он, наблюдая за мной. — Некоторым нравятся определённые виды боли — жгучая, тупая, от жара, от пореза или сочетание нескольких видов. Одни стремятся войти в сабспейс¹⁴, другие его ненавидят. И степень боли, которая им нравится, тоже бывает разной… Нет, всё не так просто, как «нравится» или «не нравится».

Я снова чувствую на себе его взгляд и поднимаю чашку, выигрывая немного времени на размышления. Может быть… кое-что из этого… было бы нормально.

Может быть.

Конь на B5. Джаспер забирает мою пешку.

Ладно, в этой позиции он слишком силён. Я снова меняю тему.

— Генри жаждал одобрения родителей так же сильно, как я жаждала его, но, думаю, я ещё и была единственным человеком, который когда-либо смотрел на него снизу вверх, и это тоже было ему нужно. Он сделал мне предложение через пять месяцев, несмотря на их неприязнь ко мне, и я не могла поверить. Мне это казалось таким романтичным, словно сон, — качаю головой, раздражённая тем, насколько глупой была тогда. — Когда мы сбежали и поженились, они от него отреклись. Он этого не ожидал. Думал, что они простят ему всё. Но они не простили, и после этого он сильно сдал.

И у нас после этого тоже всё пошло не очень.

— Ты говорила, что он служил, — произносит Джаспер, почти не вопросительно.

Отпиваю чай и киваю.

— Да. Ну… В итоге он не поступил в университет Лиги плюща, как планировал. Оценок не хватило, а без пожертвований его отца… — неловко пожимаю плечами. — Мы продали его машину, чтобы снять маленькую квартиру и начать жить самостоятельно, а я работала в местной библиотеке, пока училась. Я получила академическую стипендию, и это очень помогло. Но он совсем не так представлял себе свою жизнь. Мне всё это всё равно казалось роскошью, а для Генри стало гробом. Он злился на… это.

Я в последний момент останавливаюсь, не позволяя себе сказать «на меня», но Джаспер ловит мой взгляд так, словно всё равно это услышал.

Своей пешкой я смахиваю коня Джаспера с доски чуть агрессивнее, чем нужно.

— Думаю, он решил пойти в армию, потому что отчаянно хотел снова почувствовать себя героем. Он всегда именно так себя и видел.

Джаспер качает головой, и я понимаю, о чём он думает. Это не причина идти служить. Но вместо того, чтобы что-то сказать, он забирает мою пешку слоном.

— Шах, — спокойно произносит он, и я моргаю, снова сосредотачиваясь на игре.

Его слон теперь угрожает моему королю — вот засранец. Как он вообще это провернул?

Не обращая внимания на игру, Джаспер ждёт, пока я снова посмотрю на него.

— Сумин была и моей женой, и моей сабмиссивом, но трещины начали проявляться только спустя годы. Она не была мазохисткой, Иден, а я постепенно понимал, что мне это необходимо. Мне было мало её подчинения. Мне нужны были её слёзы и её доверие, — он делает паузу и вздыхает. — Но больше всего я хотел, чтобы она сама этого хотела. А она была не такой.

Это не сеанс. Не работа. Он идёт мне навстречу. Действительно разговаривает со мной так, как я хотела, чтобы разговаривали все они. Доверяет мне свои тайны.

Интересно, расскажет ли он, что происходит с остальными? Почему все такие напряжённые.

Я передвигаю коня на D7, перекрывая слона и уходя из-под шаха.

— Поэтому вы развелись? — спрашиваю я.

Джаспер склоняется над доской, и я замечаю его напряжение по натянутым сухожилиям красивых, аккуратных рук.

— Отчасти. Меня… уничтожало… то, что Сумин считала себя недостаточной для меня. Я любил её. Очень сильно. Я убеждал её, что мне нужна только она, пытался сделать это правдой, но она мне не верила, — он поправляет манжеты свитера, и его острая боль словно окутана этой уютной мягкостью. — К концу я уже и сам не уверен, что верил себе.

Я прикусываю губу, и в груди ноет от боли за него. И, если честно, немного за себя тоже.

— То, как ты об этом говоришь… о садизме, я имею в виду… звучит как потребность. Как… непреодолимое влечение, может быть? Ты правда можешь просто взять и выключить это? — спрашиваю я, уже зная ответ.

Он не мог быть с Сумин, потому что она не была мазохисткой… если я хочу Джаспера, значит, мне придётся попробовать. Я обдумываю то, что он говорил раньше, обо всех этих разных вариантах. О том, как упорно он старался сделать так, чтобы мне было комфортно.

С Джаспером… может быть, я смогла бы попробовать.

Он смотрит на меня. В его глазах тени и печаль.

— Нет. Не могу. Это влечение — часть меня.

Одной рукой Джаспер берёт ладью с A1 и короля и переставляет их соответственно на D1 и C1. Так король оказывается спрятан за пешками, а ладья выходит из своего заточения. У меня отвисает челюсть.

— Это жульничество! — возмущённо смотрю на него.

— Нет. Это рокировка, — несмотря на мрачное выражение лица, уголок его рта приподнимается.

— Ты не объяснил мне это правило, — сквозь зубы произношу я настолько ровно, насколько могу, кипя от злости. Это же меняет всю доску!

— Разве? — небрежно отвечает он. — Моя ошибка.

— Садист.

— Как я и говорил, — склоняет голову Джаспер.

Я со смешком стону и смотрю на доску, подперев подбородок руками. С надутым видом передвигаю ладью на D8, рядом с королём.

Небольшая улыбка Джаспера смягчается, а затем он продолжает:

— Недостаточно просто хотеть подходить кому-то. Нельзя отрезать от себя важные части, чтобы ваши кусочки совпали. Как бы сильно тебе этого ни хотелось.

Когда он произносит это, в нём столько боли, столько мучительного одиночества, что я резко втягиваю воздух, словно эта боль передаётся и мне.

Должно быть, он очень сильно любил жену.

Джаспер берёт ладью, но я невольно останавливаю его руку. Он строго приподнимает бровь, но впервые… мне не хочется съёжиться.

— Мне так жаль, Джаспер. Наверное, это было ужасно больно.

Другой рукой он накрывает мою и освобождает свою. Один раз мягко сжимает мои пальцы.

— Да. Было.

Джаспер своей ладьёй забирает моего коня на D7.

— Рассказывай дальше.

Я снова перевожу взгляд на доску, потому что говорить легче, когда руки чем-то заняты, и забираю его ладью своим конём, чувствуя, будто всё глубже проваливаюсь в расставленную им ловушку. Но даже несмотря на это, теперь мне и в голову не приходит колебаться.

— Генри несколько лет служил в армии, а я как раз закончила учёбу, когда его с позором уволили со службы — признали виновным в преступной халатности при исполнении основных обязанностей.

Мёртвая тишина. Джаспер откидывается в кресле, и я понимаю, что удивила его.

— На самом деле это была просто халатность. Я искренне не думаю, что он сделал бы что-нибудь со злым умыслом, но он всегда был небрежен в том, что его не интересовало или не приносило выгоды. Из-за его действий погибли двое мужчин, и когда произошли удары, он отбывал срок в военной тюрьме.

— Ты ушла от него, пока он был в тюрьме? — плавно подавшись вперёд, он передвигает вторую ладью на D1.

Это было тяжёлое время. Я с головой ушла в работу и старалась не замечать шёпот коллег. К увольнению с позором люди относились серьёзно.

Это и было серьёзно.

Я невесело улыбаюсь.

— Я пыталась. Оказалось, увольнение с позором обходится дорого. Его адвокаты стоили дорого. Развод стоит дорого. На всё требовалось время. Я как раз пыталась со всем этим разобраться, когда всё случилось.

Положив локти на колени, Джаспер смотрит на меня с пугающей сосредоточенностью. Желая укрыться от его внимания, я передвигаю ферзя на E6, оказывая давление на его ферзя. Думаю, эту партию я уже проиграла. Играя против Джаспера, не уверена, что у меня вообще с самого начала был шанс.

— Я напоминаю тебе его? — серьёзно спрашивает он. — Поэтому ты меня избегаешь?

Его слон резким, отрывистым движением забирает моего коня на D7. Он оказывается прямо рядом с моим королём.

— Шах.

Я резко втягиваю воздух, но смотрю не на доску.

— Нет. Нет, Джаспер, не напоминаешь. Не… Не совсем. Просто всё это богатство, и я… Мне всё время кажется, что я говорю что-то не то.

Вместо того чтобы выглядеть задетым или обиженным, как я боялась, он задумчиво воспринимает мои слова.

— Потому что ты не знаешь правил?

Я забираю его слона конём на D7, хотя толку от этого немного. Эта партия безнадёжна. Я проиграла ещё до того, как начала.

— Потому что я ненавижу эти правила, — слова вырываются из меня фонтаном.

Ох.

Я в ужасе прикрываю рот рукой.

— Я про…

— Мы уже сегодня говорили об этом слове, Иден, — спокойно произносит Джаспер. Он передвигает ферзя на B8, и мне снова шах. Он внимательно изучает моё лицо. — Правила…

Я обхватываю живот руками и откидываюсь назад… но Джаспер тут же подаётся вперёд в кресле, словно не позволяя мне отдалиться.

— Чего ты хочешь от нас, Иден? — спрашивает он очень, очень мягко.

Я собираюсь встать.

— Мне нужно воды, я…

— Иди сюда.

Пульс грохочет… но я не могу вырваться из притяжения его взгляда.

— Сюда? — выдыхаю, уже делая шаг к нему. Мне казалось, что раньше он был тьмой? В мягком свете комнаты он сияет словно звезда.

Когда останавливаюсь перед ним, он берёт мои влажные ладони в свои, и от головокружения и мысли начинают кружиться. Он ничего не говорит, но я опускаюсь на колени. Я и сама не могу толком объяснить почему. Уверена, где-то в тумане моего сознания ещё плавают какие-то мысли. Но устроиться между его ног кажется таким же естественным, как дышать, как сама природа, как тот дом, которым он так сладко соблазнял меня, когда я только пришла.

Моё тело расслабляется, прижимаясь к тёплой, успокаивающей силе его бедра. Пряди волос растекаются по его ноге, щекоча мою ключицу, и Джаспер глубоко вдыхает, когда я устраиваюсь рядом, а его глаза напоминают целую галактику.

С такого расстояния я вижу серебряные пряди на его висках. Тонкие морщинки у глаз. Сегодня он кажется старше. Серьёзным, уставшим и глубоко задумчивым.

Но я чувствую, как он дрожит рядом со мной.

— Скажи мне, чего ты хочешь, Иден, — повторяет он.

Дрожаще выдыхаю, а его глаза горят, словно тлеющие угли. Именно так он смотрел на меня в первый день, когда они с Бо целовали меня.

Я вспоминаю, как он обещал семью. Его внимательное отношение, пока я читала. Каждую записку, которую он мне оставлял. Думаю о том, каково было бы свернуться здесь с книгой, пока его рука перебирает мои волосы, делиться отрывками и личными моментами. О том, насколько основательно он меня соблазнил.

Может быть. Может быть, я могу надеяться на большее.

И поэтому я тянусь к солнцу.

— Всё, — шепчу я. — Я хочу всего.

Глаза Джаспера закрываются, ресницы тёмной завесой скрывают его мысли. Но я чувствую, как он мысленно уходит куда-то далеко. Смотрю, как он словно переворачивает в голове весь мир, и что бы он там ни увидел, это, похоже, причиняет ему боль.

Когда он вздыхает, это звучит как песня.

Печальная, но отчаянно смирившаяся.

— Ты заслуживаешь всего, Иден. Вы оба… — он качает головой и встречается со мной взглядом. — Вы все заслуживаете.

Глаза начинает щипать. Потому что я начинаю в это верить. Я действительно заслуживаю большего.

Всегда заслуживала.

— Я слышал вас с Люсьеном в музыкальной комнате, — тихо говорит он, и мои щёки вспыхивают. Заметив мою реакцию, он хмурится. — Моей матери нравилось слушать, как отец играет. Она спроектировала систему интеркома так, чтобы его музыка звучала в каждой комнате дома. Люсьен, должно быть, случайно забыл её выключить.

Он это слышал?

— Ты звучала… счастливой, — голос Джаспера мягкий, как перо. — Ты была счастлива? — поймав мой взгляд, он больше его не отпускает. — А он?

Мне кажется, лёжа вот так у его ног, ему невозможно солгать.

— Это был один из самых счастливых дней в моей жизни, — шепчу я, и его глаза влажно блестят. Облизнув губы, добавляю: — Думаю, Лаки… думаю, он тоже был счастлив. То есть как вообще понять? Он много улыбался. Но он всегда много улыбается, — одно воспоминание об этом заставляет мои губы приподняться. — Но он и сегодня хотел провести со мной время. Это ведь хороший знак, да?

Когда я снова смотрю на Джаспера, все трещинки и мельчайшие проблески эмоций исчезли с его лица. Теперь это идеальная маска — серьёзная, красивая и совершенно нечитаемая. Затем она ломается: он закрывает глаза и снова выглядит уставшим. Нет, хуже — совершенно измотанным, словно из него высосали всю жизнь и энергию.

— Ты в порядке? — шепчу я.

Думаю, видеть его таким пугает меня сильнее. Я хочу, чтобы он снова был строгим, холодным и красивым. Эта его усталость сидит где-то в костях. Я её понимаю. Слишком хорошо.

Я вижу, как движется его горло, а затем ответ срывается с губ вместе со вздохом:

— Иногда.

И это я тоже понимаю.

Его ладонь проходит по моим волосам легко, словно дыхание ветерка, и покалывание пробегает по всему позвоночнику.

Затем его пальцы сгибаются, и он отстраняется.

Я вижу, как это происходит. В десятках крошечных деталей я замечаю, как он отдаляется.

И с тяжёлым, ледяным грохотом все мои надежды и вся романтическая мечтательность внутри разбиваются вдребезги.

— Иден, — тяжело произносит он, и я отворачиваюсь.

В том, как он произносит моё имя, в одном этом слове, я слышу извинение. Жестокое сочувствие. Гильотину, занесённую над моими мечтами.

Покалывание вдоль позвоночника превращается в ледяные кинжалы. Ужас поднимается из чёрных глубин и тяжестью оседает в животе.

Это было не соблазнение. Это был отказ.

— Я не могу быть для тебя кем-то. Не могу быть кем-то бо̀льшим, чем друг, — он говорит осторожно, скованно. До боли, до скрежета неестественно. — Но другом я буду. Обещаю тебе это.

Я закрываю глаза, чувствуя, как перехватывает горло. Опускаю голову, почти не замечая, как лоб ложится ему на бедро.

Я не вынесу, если он увидит моё лицо.

Как я могла не понять, к чему всё идёт? Как же безнадёжно я только что себя унизила.

— Иден, я не могу пройти через это снова, понимаешь? Не могу снова влюбиться в человека, если мы не способны дать друг другу то, что нам нужно, — я слышу, как он сглатывает, и его бедро слегка дрожит. — Ты будешь счастлива с Люсьеном. С Бомонтом, Джейкобом и даже Домиником. Я не солгал, когда сказал, что ты заслуживаешь счастья, Иден… просто со мной его не будет.

Чувствую, как меняется воздух, как исчезает всё напряжение. Всё становится тусклым и плоским.

— Я и так причинил достаточно боли, — шепчет он. — Самое доброе, что я могу для тебя сделать, — оставить тебя в покое.

Как я могла последний час размышлять о том, на что готова ради того, чтобы мы были вместе, и не понять, что он всё это время объяснял мне причины, по которым мы не можем быть вместе?

Оказывается, мы с Джаспером вовсе не были вдвоём в одной бездне.

Я просто была там одна.

Крупная горячая слеза срывается с моего лица и падает на ткань его брюк, и он полностью замирает.

Как я всё ещё могу быть такой глупой девчонкой?

Я отстраняюсь от Джаспера — слишком резко, но уж это он мне простит. Теперь сидеть у его ног кажется неправильным. Не тогда, когда он не хочет меня оставлять рядом с собой. Не тогда, когда то, что я считала существующим между нами, оказалось до ужаса, до унижения односторонним. И снова я чувствую себя обманутой, поверившей, что наконец нашла дом.

Поднявшись, я разглаживаю платье, и взгляд цепляется за шахматную доску.

Я чувствую его взгляд каждой клеточкой кожи.

Фигуры вдруг становятся предельно чёткими, и я качаю головой.

— Значит, ты выиграл.

Когда я наконец смотрю на него, в его глазах унизительно много сочувствия.

— Ты играла исключительно хорошо. У тебя к этому способности.

Я сильно прикусываю щёку изнутри.

Слишком сильно.

Но слёзы всё равно наворачиваются.

— Но в конце концов я всегда проигрываю, — подойдя к доске, я опрокидываю своего короля.

ГЛАВА 23

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 3

Борись за себя.

Никто другой этого не сделает.

Я накрываю на стол с тупой болью внутри. В мышцах. В животе. Не знаю, почему всё кажется таким неправильным, словно планеты каким-то образом сошли со своих орбит. Не знаю, почему так больно терять то, чего вообще никогда не существовало.

Может, мне просто стыдно.

Разве сердце обычно так сильно болит, когда тебе стыдно?

Лаки приносит приготовленный им суп из кролика и лесных грибов и постоянно бросает на меня взгляды с тех пор, как я спустилась из своей комнаты — куда сбежала от унижения после ужасного финала тех игр, что разыгрались между мной и Джаспером.

Вернее, тех игр, что сыграли с нами обоими.

— Иден, ты в порядке? — спрашивает Лаки, и на его лбу появляется тревожная складка. — Что произошло с… ним?

Загорелые руки обхватывают меня сзади за талию, и я удивлённо задерживаю дыхание.

— Джаспер тебя не отпугнул, надеюсь? — спрашивает Бо. Губы прижимаются к моему виску, и он глубоко вдыхает, словно вбирая мой запах. — Не ожидал увидеть тебя сегодня вечером здесь.

Внутри болезненно обжигает. Может, Джаспер всё-таки меня выпорол — и ему даже не понадобилась плеть.

— Нет. Всё… Я в порядке, — пытаюсь высвободиться из его объятий, потому что сейчас мне неуютно даже в собственной коже, не говоря уже о том, чтобы прижиматься к кому-то ещё.

Бо позволяет мне отстраниться лишь немного, и его лицо тускнеет. Он колеблется.

— Иден, у нас всё в порядке? На днях… мы как-то странно всё оставили.

— Ты имеешь в виду до того, как Дом чуть меня не убил? — пытаюсь пошутить я, но он остаётся непривычно серьёзным и ждёт.

Чёрт. Я не хочу сейчас об этом говорить. Не хочу говорить ни о нём, ни о Джаспере, ни вообще обо всём этом.

— Мне принести картошку? — касаюсь волос, но поправлять нечего, они снова надёжно собраны в аккуратный пучок. — Ты ведь сделал гарнир, да, Лаки?

Лаки и Бо оба замолкают и смотрят на меня.

— Просто схожу за ней, — сглатываю я, затем киваю.

Бо снова притягивает меня к себе, прижимая спиной к груди, и его руки смыкаются вокруг, словно тиски.

— Поговори со мной, дорогая. Всё прошло не очень?

Я заставляю себя легко рассмеяться и ненавижу, как это звучит.

— Только не беги на него с ножом или ещё чем-нибудь. Обещаю, ничего не произошло, — горло словно набито щепками. — Джаспер вёл себя как безупречный джентльмен.

— Именно тогда он и причиняет больше всего боли, — напротив меня лицо Лаки темнеет, и это выражение кажется на нём неестественным. Комедийная маска превращается в трагическую. Весна — в мёртвую, гниющую осень. — Что он тебе сказал?

— Мы просто поняли, что не подходим друг другу, вот и всё, — настаиваю я. Слово «мы» здесь сильно растягивает правду, но, думаю, Джаспер меня за это простит.

Он был очень любезен, даже когда говорил мне, что меня для него недостаточно.

Руки Бо скользят вверх по моим бёдрам, и я пытаюсь позволить себе расслабиться в его прикосновениях.

От моих слов Лаки замирает.

— Ты не подходишь ему? Или он не подходит тебе? — по его лицу пробегает странное выражение. — Он сказал… почему?

— Какая разница? — говорит Бо. — Нас много. Неудивительно, что не со всеми всё получится. Пока они счастливы, проблемы нет.

Счастливы.

Точно.

Господи, мне нужно отвлечься. Разве недостаточно того, что моё прошлое, мои желания и мою душу содрали до мяса, рассмотрели и выбросили? Теперь мне ещё и разлагаться на глазах у всех остальных?

— Я рада вас обоих видеть, — говорю вместо того, чтобы откровенно лгать.

Сильнее притягиваю руки Бо к себе, уверенная — почти уверенная, — что Бо, по крайней мере, не собирается меня отвергать. Мои бёдра прижимаются к его пробуждающемуся интересу, и Бо тихо смеётся мне на ухо. Этот звук проливается на мои пылающие внутренности, вытягивая боль, будто само его присутствие способно исцелять. Я вздрагиваю, когда его горячее дыхание щекочет чувствительную кожу под моим ухом.

— Ты даже не представляешь, насколько я рад тебя видеть, — мурлычет Бо, а затем захватывает зубами мою мочку уха, и бешеная волна наслаждения проносится сквозь меня.

Я извиваюсь, прижимаясь к нему, и мои глаза сталкивается с Лаки. В нём всё ещё держится холодное неверие, но любопытное тепло постепенно начинает его растапливать. Его небесно-голубые глаза скользят к мужчине у меня за спиной, и во взгляде появляется немой вопрос. От кивка Бо его щетина задевает пряди моих волос, отчего по моему позвоночнику пробегает дрожь, и Лаки огибает стол. Вслед за Бо он берёт меня за подбородок и запрокидывает его ещё выше, помогая своему другу получить лучший доступ.

Бо отпускает моё ухо, и его губы скользят к шее, словно шёпот по коже, отчего мои веки тяжелеют. Всё ведь нормально, правда? Можно же утопить свою боль в ком-то другом? Ничего страшного, если я хочу использовать их как лекарство от одиночества и уязвлённой гордости? В конце концов, они ведь тоже используют меня, верно?

Хотели бы они меня без этой сделки? Если бы им пришлось отвечать на все вопросы, ответы на которые они хотят скрыть? Если бы им пришлось обнажить себя так же полностью, как сделал Джаспер?

— Мне жаль, если он причинил тебе боль, — шепчет Лаки. — Я знаю, каким он бывает.

В этих словах что-то есть. Что-то, что не даёт мне покоя, но мои мысли начинают ускользать под их руками. Их губами.

Большой палец Лаки поглаживает мои губы. Они оба двигаются медленно, неторопливо — не так, словно пытаются меня раззадорить, а скорее исследуя, боготворя меня своими руками и губами.

Это причиняет боль.

Это помогает.

Я целую большой палец Лаки.

— Ты такая красивая сейчас, — со вздохом говорит мне Лаки, прижимаясь лбом к моему.

Всё во мне становится мягким и тёплым. В следующее мгновение язык Бо скользит, медленно и шелковисто, по моей чувствительной коже. Я ахаю, колени подгибаются, и Лаки наклоняет голову, касаясь моего рта своим, ловя этот звук в поцелуе и растирая свои губы о мои. Соперничающие ощущения становятся невыносимыми — влажный жар на моей шее и губах, их тела всюду вокруг меня. Я вспоминаю, как они прижимали меня, потные, с обнажёнными торсами, в гостиной.

Я тихо постанываю от удовольствия.

Резкий голос Дома прорезает уютный туман:

— Ужин готов?

Нет. Я не хочу ужин.

Я хочу поцелуи на ужин.

Лаки ещё раз коротко целует меня в губы и отстраняется. Я пытаюсь нахмуриться на него, но он лишь подмигивает, с сияющими глазами и раскрасневшимся лицом, и уходит на кухню.

Бо издаёт раздражённый звук у моей шеи, и, клянусь, я слышу, как он бормочет:

— Как по часам.

Что бы это ни значило.

Он выпрямляется, хотя руки по-прежнему обнимают меня.

— Да, сэр. Лаки как раз заканчивает с картошкой, — прочищаю я горло.

Мой пульс ускоряется от электрической вспышки в глазах Дома. Ох. Я снова назвала его «сэр». Теперь это вырывается так же естественно, как дыхание.

И ему это нравится.

Эм, давление в его джинсах говорит мне об этом. Не то чтобы я смотрела. Я не виновата, что оно просто… там. Требует внимания.

И, чёрт возьми, вполне его заслуживает.

Поняв, что мой взгляд уплыл — причём совсем не незаметно, — я резко поднимаю глаза к его лицу. Он изучает меня этим своим пристальным взглядом.

— Значит, всё-таки не такая уж ханжа, — насмешливо говорит он.

И это правда первое, что ему нужно было сказать мне после того, как он избил Джейка? Даже тогда он, по сути, со мной не разговаривал.

Меня захлёстывает смущение, и оно слишком быстро следует за сегодняшним предыдущим унижением. Похоже, Дом даже не ждёт ответа, но слова всё равно сами срываются с губ:

— Я правда ненавижу это слово. Почему, когда женщины принимают свою сексуальность, их демонизируют и называют шлюхами, а когда нет — осуждают как ханжей и называют фригидными? Тут невозможно выиграть.

Распахнув дверь, Джейкоб врывается внутрь и, не говоря ни слова, плюхается на стул. Дверь с грохотом ударяется о стену, заставляя меня вздрогнуть. Доставая нож, он ни на кого не смотрит, даже на меня.

После того как вчера мы провели вместе весь день, отсутствие какого-либо признания с его стороны задевает — особенно после Джаспера, но я заставляю себя подавить это чувство. Я знаю, что Джейку понравилось работать со мной.

Ладно, «понравилось» — возможно, слишком сильное слово. Но вчера он меня терпел.

И это было приятно.

— Ангел или чудовище, да? — Джаспер входит в столовую, с презрением глядя на ещё качающуюся дверь, ловко перехватывает её и с подчёркнутой, нарочитой аккуратностью закрывает. Джейкоб это игнорирует.

На его лице нет ни малейшего следа нашего предыдущего разговора… кроме усталости. Похоже, она теперь никуда не денется. Его тёмный взгляд скользит по мне, холодно оценивая, и он кивает Бо, затем отправляется налить себе выпить.

— Я… Да. Именно, — запинаюсь я. Пульс сбивается, но я стараюсь не показывать, насколько он на меня действует.

Было бы проще, если бы он снял этот проклятый кремовый свитер. Он подчёркивает его плечи и стигийскую черноту волос.

Джаспер выглядит слишком притягательно для человека, который настолько отгородился от всех.

Скрежет стула Дома, когда он садится, привлекает моё внимание. Он бросает на меня нетерпеливый взгляд.

— Я никого не демонизирую. Я не люблю лицемеров. Если тебе что-то нравится — так и скажи. Если что-то чувствуешь — чувствуй. Люди, которые душат собственную жизнь, потому что слишком боятся действительно делать то, чего хотят, жалкие. И рядом с ними пиздец тяжело находиться.

— А вот это уже забавно, партнёр, — я с тобой полностью согласен, — приторно-сладким тоном говорит Бо, и Дом резко смотрит на него.

Бо сжимает мои плечи, затем тянет за руку, пока мы не садимся рядом. Дом сидит с другой стороны от меня, во главе стола. Я прокручиваю его слова в голове, задетая тем, насколько точно и аккуратно они навешивают на меня ярлык. Будто быть вежливой и делать то, что мне говорят, — какой-то недостаток, хотя они ясно дали понять, что я живу здесь исключительно по их милости. Меня начинает раздражать.

Однажды я скажу ему, чтобы он пошёл на хуй, и уже не смогу себя остановить.

И, возможно, это случится скоро, потому что сейчас моё терпение ко всему подряд стремительно заканчивается.

Я уже собираюсь ответить — вежливо, как мне кажется, — когда Джейкоб фыркает. Этот звук заставляет меня вздрогнуть. Последние два раза, когда мы собирались все вместе, он почти вообще не общался с остальными.

— Ты понятия не имеешь, о чём говоришь, — Джейк окидывает Дома взглядом с головы до ног, и насмешка в его голосе очевидна. — Не всем так везёт, чтобы просто «делать что хочется». Такая роскошь доступна только тем, у кого папочки со связями. Некоторым из нас вообще-то приходится принимать тяжёлые решения и держать язык за зубами, когда богатые мудаки приказывают нам прыгать.

Я закрываю рот и опускаю голову, пряча улыбку. На мгновение я забыла, что его вечная обида на весь мир как минимум не меньше моей.

Всё тело Дома напрягается, становясь жёстким и угрожающим.

— Это ты сейчас держишь язык за зубами? — спрашивает он. — Потому что получается хуёво.

Мрачно глядя на Дома, Джейкоб кривит губы, словно вот-вот сорвётся.

Лаки входит с ароматным блюдом свежих запечённых картофельных ломтиков, затем замедляет шаг и напрягается. Осторожно оглядев комнату, он выбирает место на безопасном расстоянии от Дома и подальше от Джейка. Спокойный и словно скучающий из-за этой перепалки, Джаспер проходит мимо Лаки со своим напитком — настолько близко, что Лаки приходится замереть, чтобы тот мог протиснуться, — и блюдо выскальзывает у Лаки из рук. Оно с грохотом падает на стол, рассыпая хрустящий картофель и обрывая Джейка на полурыке.

— Хуесос, сукин… — Лаки втягивает нижнюю губу в рот и тянется к опрокинутому блюду, пока Джаспер устраивается на стуле рядом с ним.

Удивлённая, я выпрямляюсь и помогаю ему собрать кусочки обратно на блюдо, с любопытством глядя на его порозовевшие щёки. Это на него не похоже. Обычно он такой ловкий. Когда всё снова приведено в порядок, он откидывается на спинку стула, слегка отодвигает его назад и ни на кого не смотрит.

Джаспер невозмутимо берёт себе ломтик картофеля, его холодная, тщательно выстроенная маска снова прочно на месте. Взгляд Лаки скользит к нему, между бровями залегает складка.

Нахмурившись, я перевожу взгляд с одного на другого, отмечая напряжённые, недовольные лица.

— Тут всегда так? — тихо спрашиваю я Бо.

Его взгляд следует за моим, и он один раз качает головой. Чтобы успокоить тревожное напряжение, я беру себе один кусочек сыра.

— Если тебе есть что сказать, рейнджер, выкладывай, — Дом не сводит глаз с Джейкоба и возвышается во главе стола, тёмный, угрожающий, словно правитель, взирающий на своих подданных.

Джейк закатывает глаза, даже не смотря на него. Это тот самый Джейкоб, которого я встретила в первый день, полный горькой злости, и сердце болезненно сжимается за него.

— Нет, сэр. Мне сказать нечего, — насмехается он. — Я только жру, сру и думаю по команде.

Джаспер вздыхает, затем поднимает взгляд и серьёзно смотрит на Джейкоба. Какое облегчение, что на этот раз этот взгляд направлен не на меня.

— Знаю, в первый раз это прозвучало не лучшим образом, но я действительно прошу прощения, Джейкоб, за свои предположения в тот день. Я должен был знать лучше. Более того, я достаточно хорошо знаю тебя и должен был воздержаться от суждений, пока не узнал всех обстоятельств. Ты заслуживаешь от меня большего, и я могу лишь пообещать, что впредь не буду делать столь поспешных выводов.

Джейк напрягается, переходя от готовности атаковать к напряжённой обороне.

— Так вот в чём дело? — часть угрозы и показной агрессии покидает Дома. Он кажется искренним, когда говорит: — Блядь. Я тоже собирался с тобой поговорить, знаешь ли. Ты хороший солдат, Джейк. Мне не следовало так на тебя набрасываться. В нашей команде я доверяю тебе безоговорочно.

Дом только сейчас извиняется перед Джейком?

Словно заведённая игрушка из сплошных мышц, Джейк с каждым словом становится всё напряжённее. Насмешка застывает на его лице, будто навсегда врезалась в его черты. Он поднимается на ноги и хватает миску ещё до того, как Дом заканчивает говорить.

— Знаешь что? В помещении для прислуги еда всё равно вкуснее, — он останавливается передо мной, с ухмылкой глядя сверху вниз. Но даже она кажется какой-то неправильной, натянутой. — Если захочешь снова поползать по грязи сегодня вечером, принцесса, я выебу тебя в задницу так сильно, что с тебя слетит вся твоя корона.

— Джейкоб, — огрызается Джаспер.

Под столом рука Бо сильнее сжимает мою.

Я игнорирую их обоих, вглядываясь в грубые черты Джейкоба в поисках того мужчины, который вчера встал ради меня против всего мира.

— Ох, Джейк, — выдыхаю я.

Острые зубы впиваются в мои скрученные внутренности, раздирая их, пока они выворачиваются узлом. Эти раны могут устроиться рядом с теми порезами, которые я уже получила сегодня.

От моего шёпота его ухмылка исчезает, мышца на челюсти дёргается, и он наклоняется ко мне почти вплотную.

— Мне не нужна твоя жалость.

Он с силой опускает ладонь на стол рядом со мной, и с таким же успехом мог бы держать в кулаке моё сердце, раздавливая его в кашу. Словно буря из чистой ярости, он направляется к двери.

Джейк проходит уже половину пути, когда Дом произносит:

— Стой.

Когда он его игнорирует, Дом встаёт, и меня снова накрывает то пробирающее до позвоночника ощущение его силы, его уверенности и умения держать всё под контролем.

— Стой, рейнджер. Это приказ.

Но Дом смотрит не на Джейка. Он смотрит вниз, на маленькое жужжащее устройство.

— Где? — ругается Бо.

Дом качает головой.

— Нам нужно увидеть. Джаспер?

— Лучше пойдём в кабинет, — кивает Джаспер и тоже встаёт.

Они оба смотрят на спину Джейка, который до сих пор стоит у двери. Он не оборачивается, но через долгую паузу запрокидывает голову, а его грудь тяжело вздымается.

— Встретимся там.

— Хорошо.

Я смотрю, как Джейк уходит, и думаю, согласился бы он потом на объятие, а затем закатываю глаза на саму себя. Почти наверняка нет. Я подавляю вздох.

Интересно, обнял бы он меня ради меня, если не ради себя самого?

Дом многозначительно смотрит на Бо, затем на меня, потом снова на Бо. Больше даже не взглянув в мою сторону, он выходит из комнаты.

Бо упирается головой в ладонь, трёт лоб и избегает моего взгляда.

Мои губы кривятся. Интересно, заразна ли горечь Джейка?

— Что происходит? — спрашиваю я, хотя заранее боюсь того уклончивого ответа, который наверняка последует.

— Ничего такого, о чём тебе стоит беспокоиться. Мы об этом позаботимся. Тебе стоит отдохнуть, Иден. У тебя был долгий день, — Джаспер смотрит на меня сквозь свою красивую маску, непроницаемую, если не считать этих измученных кругов вокруг глаз.

Внутри меня начинают тлеть горячие угли.

— Не разговаривай со мной свысока, Джаспер, — резко отвечаю я. — И не льсти себе. Сегодня ничего не значило.

И, господи, как же мне хочется, чтобы это было правдой.

Я хочу, чтобы это было правдой.

Я заслуживаю большего, чем всё это.

Джаспер медлит, внимательно изучая моё лицо, и в его усталых глазах оседает печаль. Он склоняет голову и уходит, а дверь за ним закрывается с жестокой мягкостью.

Ублюдок, ублюдок, ублюдок!

Полагаю, его стремление говорить правду распространяется только на прошлое.

Теперь так будет всегда? Мне будут лгать и игнорировать каждый раз, когда происходит что-то серьёзное? Может, это я заведённая игрушка, а не Джейк? Я по команде выполняю свой единственный трюк, а потом меня снова убирают в коробку, пока я им опять не понадоблюсь. Несмотря на все мои обещания самой себе, что я справлюсь с этим… что ж, я начинаю думать, что именно это было самой большой ложью из всех.

Когда он уходит, я перевожу взгляд с Бо на Лаки, которые топчутся рядом, словно неловкие подростки. Я знаю, что они собираются сказать, и мстительная валькирия, начинающая расти внутри меня, хочет, чтобы они это сделали. Солгали мне прямо в лицо. Отделались от меня очередной пустой банальностью. Эти двое, которые из всех них обещали мне дружбу и доверие.

Может, опять какая-нибудь стычка. Мысль язвительная, но серьёзно, что бы там ни происходило, наверняка я могу помочь? Неужели они действительно считают меня настолько совершенно беспомощной?

Когда они оба медлят, не глядя на меня, я срываюсь.

— Ну?

Лаки проводит обеими ладонями по лицу. Взгляд, который он бросает на дверь, становится ледяным. Таким же холодным, как зимнее прощание Джаспера. Бо смотрит в свою миску и едва заметно вздрагивает от моего тона.

Я резко встаю со стула, бросая салфетку на стол. Начинаю собирать тарелки.

— Господи, Иден, не надо, — холодное выражение Лаки трескается.

Миски громко стукаются друг о друга, когда я складываю их стопкой.

— Иди к ним, Лаки. Я сам разберусь, — тяжело, болезненно выдыхает Бо.

— Но… — он смотрит на меня так, будто ему больно. Не с обычным шутливым, виновато-понурым выражением, а с настоящей болью.

Вот только заговорить это ему всё равно не помогает.

Бо встаёт, а затем мягко говорит:

— Иди уже.

— Прости. Мне так жаль, Иден, — Лаки тянется ко мне, но потом, похоже, передумывает.

Я опускаю голову, моргая и пытаясь понять, сколько ещё мисок смогу унести. По какой-то причине их плохо видно.

Дверь тихо щёлкает, закрываясь.

— Поставь их, питомец. Тебе не нужно убирать за нами.

Вот и всё. Это одно слово вспыхивает открытым пламенем, а мои вены будто наполнены маслом. Меня поджигает изнутри.

Я с грохотом ставлю миски на стол, и они подпрыгивают, расплёскивая содержимое и разъезжаясь по столу. Одна разбивается у моих ног, но я не обращаю внимания, разве что наслаждаюсь этим безрассудным звуком.

— Нет, не нужно, потому что я не питомец, Бо! — кричу я. Кричу и хочу продолжать кричать. — Я Иден, и я заслуживаю лучшего, чем это, чёрт тебя побери!

Моя ярость вырывается на свободу, дикая и неудержимая. Будто, набрав воздуха в лёгкие для крика, я впервые по-настоящему вдохнула. Без всяких ограничений. Словно тревоги и раздражение всё это время сдавливали мои лёгкие, а каждый раз, когда я прикусывала язык, я сама перекрывала себе кислород.

Но, в конце концов, кислород питает огонь, и теперь пламя лижет всё моё тело. Можно ли сгореть заживо от разочарования? Господи, я действительно заслуживаю лучшего, чем это. Я выжила. Я годами сама сражалась в своих битвах. В какой-то момент это должно прекратиться. Я не могу вечно оставаться пешкой. Наверняка я уже конь. Хотя бы это я заслужила.

Я просто… не могу продолжать проигрывать им каждую партию. Они играют нечестно, и это слишком больно.

Бо лишь кивает, его ореховые глаза остаются спокойными и мягкими. Это напоминает мне день нашей первой встречи. Как легко он меня успокоил. Как весь мой страх просто растаял, словно горячее масло, под воздействием этого акцента и этих глаз цвета леса.

Может, я слишком быстро поддалась этому чувству.

— Я Иден. Человек, а не кукла, не твой питомец. И я. В бешенстве, — пульс несётся, грохоча в горле, словно атакующая колесница.

Уголок губ Бо едва заметно дёргается, и у меня перед глазами всё краснеет. Я хватаю миску, готовая швырнуть её через всю комнату. Я не хочу попасть в него, в этом я уверена. Почти уверена, во всяком случае. Но я просто чертовски зла.

Его глаза расширяются, и он хватает меня за запястья, мягко надавливая на то, в котором я держу миску, пока я с шипением не выпускаю её.

— Эй, полегче. Я не смеюсь над тобой, пи… Иден, обещаю.

— Обещаешь? — пытаюсь оттолкнуть его, но, ну, он сильный, а моя ярость сверхсилой меня не наделяет. Мышцы на его руках едва напрягаются, пока он удерживает меня, поэтому я превращаю голос в хлыст: — Почему я должна верить хоть одному твоему слову? Почему я вообще должна верить кому-либо из вас, если вы никогда не говорите мне правду?

— Посмотри на меня, — мягко говорит Бо, несмотря на то что крепко меня держит.

Я боюсь снова попасть в ловушку этих глаз. В конце концов, леса бывают опасны.

Но, может быть, бояться стоит ему. Я уже сошла с красивой дорожки… а огонь и лес плохо сочетаются.

— Я не ничто, я могу помочь. Могу приносить пользу не только сексом, — говорю я, глядя ему в грудь. — Я не ничто.

На последних словах голос ломается, и я прикусываю язык, чтобы не дать гневу хлынуть слезами. Я дрожу от усилия, застряв в этом ужасном, ужасном месте между злостью и отчаянием.

— Иден, посмотри на меня, сейчас же, — приказывает Бо, и я вопреки себе всё-таки поднимаю голову, а неуверенность накатывает на моё пламя. Гасит его.

Я настороженно смотрю на него, сглатывая и пытаясь удержать хоть немного этого жара, но, поймав мой взгляд, он удерживает его с непоколебимой твёрдостью.

— Я вижу тебя, Иден. Конечно, ты не питомец, — его хватка на моих запястьях слабеет, и он опускает мои руки, пока они не ложатся ему на грудь. Медленно, не отпуская мой взгляд, словно оплетая его плющом, он переплетает свои пальцы с моими. Затем продолжает тихим голосом: — Может, мы и провели вместе не так много времени, но я уже знаю, что ты умная: ты годами умудрялась избегать опасности, потом устроила себе дом и сама научилась выживать.

Его большой палец скользит по нашим сцепленным рукам, и я решаю не вырывать их.

Всего на мгновение.

— Ты находчивая, это я тоже знаю. Ты жила за счёт того, что давала тебе земля, и никто тебе не помогал. А сам факт того, что ты до сих пор жива, говорит мне, что ты упрямая. Настоящий боец.

Он размеренно вдыхает, а затем нежно целует наши сцепленные руки, ни на секунду не освобождая меня от своего взгляда.

— Я видел и твою доброту. Со мной, с Лаки. Когда мы впервые встретились, ты нас боялась, но всё равно пыталась заставить нас бежать, чтобы спасти наши жизни. И ты чертовски храбрая. Ты встала против Дома, когда он набросился на Джейка с охотничьим ножом, а у тебя были только твои маленькие голые кулачки. Я вижу тебя, Иден, и ты — самое далёкое от «ничто», что я когда-либо встречал.

Мои губы приоткрываются. Через мгновение я вдыхаю, глубоко и с наслаждением вбирая запах Бо. Вот же дура, но, кажется, он действительно говорит искренне.

— Ты меня слышишь? — настаивает он.

Я киваю.

— Да… — голос выходит хриплым, и я прочищаю горло. — Да, Бо.

— Два моих любимых слова на твоих губах, дорогая, — тихо стонет он где-то глубоко в горле.

Я выдавливаю слабую улыбку, напряжённо размышляя.

Бо легко целует меня в губы.

Потом ещё раз.

И ещё один раз, на этот раз задерживаясь достаточно долго, чтобы у меня перехватило дыхание.

Неохотно он отстраняется.

— Мне нужно идти, но мы поговорим позже. Завтра можем проговорить хоть всю ночь, если хочешь.

Завтра. «День» Бо.

Он напряжён и встревожен, и я невольно хочу немного его успокоить.

— Если тебе такое нравится, — слабо шучу я, и он криво улыбается.

— Теперь пойдёшь наверх спать?

Помедлив всего мгновение, я отвечаю:

— Я пойду наверх.

В его улыбке появляется облегчение. Напоследок ещё раз поцеловав меня, он оставляет меня одну, как и все остальные.

Через некоторое время мой взгляд скользит к разгрому на столе. К моей прекрасной, ужасной ярости. А затем, тихая, словно мышка, которой они меня считают, я крадусь из столовой и поднимаюсь по лестнице.

Хватит, хватит. Мне нужны ответы. Если я собираюсь остаться, мне нужна вся правда. Ради самой себя я не могу соглашаться ни на что меньшее.

Бо видит меня далеко не так хорошо, как ему кажется.

ГЛАВА 24

ДОМИНИК

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 146

Люди — твоя самая большая слабость.

А больше всех — ты сам.

Это, блядь, последнее, что нам сейчас нужно. Несколько экранов занимают две стены комнаты наблюдения — нам понадобились месяцы, чтобы переделать под неё кабинет Джаспера. Мощность серверов и объём памяти, необходимые для хранения недельной записи с тридцати семи камер, — не шутка. К счастью для нас, благодаря прежней работе Джейкоба механиком, военной технике, которая просто лежала и ждала, когда её заберут, и нашей обширной подготовке рейнджеров по связи и оборудованию, нам удалось всё это наладить.

На большом центральном экране четверо мужчин, вооружённых до зубов, крадутся через лес. Камера уверенно отслеживает их движение, пока они не выходят из зоны видимости. У них тот же жилистый, загорелый вид, что и у мужчин, с которыми мы столкнулись на днях. Само по себе это ещё ничего бы не значило, но…

— Проиграй ещё раз.

Джаспер нажимает несколько кнопок, и мужчины снова начинают двигаться вперёд.

— Там, — фигуры замирают. — Правая рука. Татуировка. У остальных была такая же метка, вроде свернувшейся кольцами змеи.

Мрачное понимание проступает на лицах моих людей, и что-то внутри меня немного успокаивается. Сейчас не время для мелочных ссор, в которые мы в последнее время скатываемся. Это дерьмо — проблема. Большая проблема. И они встретят её как солдаты.

Бо задерживается дольше, чем мне хотелось бы, но я доверяю ему разобраться с девушкой. Несмотря на свою влюблённость, он выполнит приказ. Он умнее меня. Всегда был умнее меня.

Он не совершит той же ошибки, что и я.

— Как мы это пропустили? — серьёзно спрашивает Лаки, изучая экран. — У нас камеры по всему этому лесу. Они ведь ещё должны быть в пяти днях пути к югу, верно? Как они теперь оказались в полутора днях пути к северу от нас? Может, это остатки тех, кого мы разогнали, когда Иден была с нами?

— Я ничего не пропустил, — отвечает Джаспер, и в его голосе слышится раздражение. — Они пришли не с юга. Тот лагерь всё ещё там — именно за камерами вокруг него я следил больше всего. До сих пор ни одна камера с датчиком движения не срабатывала. Я не понимаю, как они могли обойти леса возле нас и не попасться нашим датчикам. Только если они знали, где те находятся.

Лишь потому, что я знаю его так хорошо, я замечаю беспокойство в напряжённой линии его челюсти. Лёгкую оборонительность. Последние несколько дней он был рассеян. Мы все были.

И причина этому только одна.

Лаки поворачивается к Джасперу с удивительным для него спокойствием, может, даже с лёгким холодком. Он даже не краснеет.

— Я не говорил, что ты что-то пропустил. Я просто пытаюсь понять, как они это сделали. У нас что, теперь внезапно ещё больше парней полезут нам в задницу?

Глаза Джаспера сужаются, но я вмешиваюсь прежде, чем он успевает накинуться на Лаки. Сейчас, мать их, не время. Солдаты. Мы должны быть солдатами.

— Он прав, — серьёзно говорю, направляя раздражение на проблему, на решение. Кто-то из нас должен сохранять голову холодной. — Выведи камеры с датчиками движения — в северном секторе у нас есть ещё две. Потом выведи четыре ближайшие статичные камеры на экраны с четвёртого по седьмой.

Поджав губы, Джаспер кивает и склоняется над клавиатурой. Экраны вокруг нас оживают. Две другие камеры с датчиками движения смотрят на безмолвную зелень. Листья колышутся на лёгком ветру, но этого недостаточно, чтобы сработали датчики.

Из четырёх статичных камер изображение показывает только один экран.

Камеры требуют немало обслуживания — примерно половина наших выездов нужна только затем, чтобы поддерживать их в рабочем состоянии и очищать от следов вмешательства животных, — поэтому нет ничего необычного в том, что какая-нибудь время от времени выходит из строя.

Но не три сразу.

По крайней мере, камеры настроены на удалённую запись, так что данные должны сохраниться вплоть до того момента, когда они вышли из строя.

Или, когда их отключили.

Джейкоб матерится себе под нос, а плечи Джаспера напрягаются.

— Утром они ещё работали. Я отвлёкся всего на одну партию в шахматы. Одну. Но я ещё просматривал записи за предыдущую ночь.

Меня охватывает раздражение, но я заставляю себя подавить его, напоминая себе, что его этому не учили. Он всего один человек, а у нас работает больше тридцати камер. Он никак не может следить за всеми круглосуточно. Его внимание было сосредоточено на главной угрозе с юга, и даже постоянное наблюдение за ней, похоже, довело его до полного изнеможения. Чёрт, жаль, что он не сказал об этом раньше.

— Отмотай на три дня назад, — приказываю я.

Через мгновение на всех экранах появляется изображение. Приходится немного повозиться, но нам удаётся точно определить, когда камеры отключились. Сначала самая северная, затем две другие, каждая следующая всё ближе к Бристлбруку. Ни на одной записи не видно мужчин, камеры просто отключаются, но на записи со второй камеры, прямо перед тем как она гаснет, на небольшом участке травы появляются четыре высокие тени.

Эти мужчины идут с севера. Не с юга. Четверо мужчин, связанных с группой, которая преследовала Иден.

Связанных с теми мужчинами, которых мы с Бо похоронили два дня спустя.

Но откуда они знают о наших камерах?

— Выведи южные камеры.

Бо входит в комнату без стука, и никто даже не вздрагивает. Без кода сюда всё равно невозможно попасть, да и пройти через панель в стене за книжным шкафом уже само по себе непросто. Я приподнимаю бровь, и он едва заметно кивает мне, хотя от холодной отстранённости в его глазах что-то неприятно сжимается у меня внутри. Наша ссора на днях до сих пор не даёт мне покоя.

Но он требует слишком многого.

Я снова перевожу взгляд на центральный экран, где появляется изображение небольшого ручья. В самой правой части кадра, едва попадая в обзор, виден край большого лагеря. Видны двое мужчин, стоящих спиной к ручью и лицом к лесу, они о чём-то говорят и громко смеются. На руке мужчины справа, когда он поворачивается в сторону камеры, я различаю татуировку змеи. Звука нет, но готов поставить деньги на то, что в этом лагере их больше.

— Я слежу за этой группой с тех пор, как мы в последний раз о них говорили. Они не сдвинулись с места. Похоже, бо̀льшую часть времени они проводят в лагере, но время от времени вот так куда-то уходят, — говорит Джаспер.

— Они могут уходить из лагеря так, чтобы эта камера их не засекла? — спрашивает Бо, слегка нахмурившись и всматриваясь в экран.

— Могут, — признаёт Джаспер. — Однако камеры пять и семь, скорее всего, засекли бы их, если бы они двинулись в сторону Бристлбрука. А одна из камер, вторая, четвертая или шестая, скорее всего, засекла бы их, если бы они пошли на север. Ни на одной из этих камер не было никаких признаков активности. Конечно, знать наверняка невозможно, но мы размещали их тщательно. Любой другой маршрут был бы для них невероятно трудным.

— И ни одна из южных камер не отключилась? — обеспокоенно спрашивает Лаки.

Джаспер не отвечает, но экраны начинают мерцать, пока он по очереди выводит изображения со всех южных камер. На каждой виден густой тёмный лес.

Мы несколько мгновений смотрим на экраны, пока я размышляю. Откуда они знали, где находятся камеры? Они замаскированы. Наткнуться на них случайно не так-то просто.

И как они умудряются двигаться по прямой линии прямо к Бристлбруку?

— Пиздёж, — рычит Джейк. — Может, у них есть оборудование, достаточно хорошее, чтобы засечь нашу технику. Возможно. Но, блядь, плаща-невидимки у них нет. Не может быть, чтобы они ни разу не попали ни на одну камеру, до того, как отключить сигнал. Они знали, где камеры. И достаточно хорошо разбирались в технике, чтобы отключить их, не активировав наши датчики.

— Это сейчас была отсылка к «Гарри Поттеру»? — Лаки внезапно смотрит на Джейка с полуулыбкой.

— У меня тоже было детство, знаешь ли, — хмурится Джейк.

— Ты ассоциировал себя с василиском? — серьёзно спрашивает Лаки.

— Значит, они знали, где камеры, но что? Об одной не знали? — игнорируя их, Бо подходит ближе к экранам. Он недоверчиво кривится.

Джейк показывает Лаки средний палец, а затем пожимает плечами.

— Работающая камера — C30. Мы установили её только прошлой осенью. Может, они пользуются устаревшей информацией.

— Но кто вообще знал о камерах, кроме нас? — спрашивает Бо. — Наша старая группа знала, что мы устанавливаем их, до того, как ушла, но они не видели, куда именно мы их поставили. Только мы знали их расположение.

Джаспер разворачивает кресло и изучает меня, подперев подбородок пальцами. Я изо всех сил стараюсь не позволить каждой мышце в теле напрячься. Я знаю, о чём он думает. Я думаю о том же.

— Нет. Дело не в этом, — качаю я головой.

— Хизер и Томас знали, — произносит Джаспер, и его голос — шёлк поверх стали.

Её имя словно железная кочерга — раскалённая до оранжевого, только что из углей. Оно прожигает мне внутренности. Если бы я мог, я бы стёр её имя с их губ, из их мыслей. Пошли они на хуй за то, что вообще о ней подумали. Пошли они на хуй за то, что могли подумать о ней такое.

Хизер была разной, но меня она бы не сдала.

— Она. Никогда. Такого. Не. Сделала бы, — кривлю я губы.

Бо отталкивается от стены, наблюдая за мной. Он расставляет ноги в боевой стойке, словно даже не осознаёт этого.

Я научил его этой стойке. Дрочер.

Его взгляд скользит по моему лицу.

— Может, нам всё-таки стоит рассмотреть…

Мой гнев вспыхивает, и мне приходится разжать кулаки, чтобы в итоге не врезать ему. Отец учил меня лучше. Подчинённых не бьют. Особенно друзей.

Но остановить слова, вылетающие изо рта, я не могу:

— Нам не нужно рассматривать ни хуя. Никому из вас она не нравилась — ладно, но это не делает её врагом. Она была копом, блядь. Она спасла мне жизнь. Она не перечеркнёт всё это только потому, что вы травили её, как дети на ёбаной школьной площадке.

— У нас с тобой очень разные воспоминания о том, как всё произошло, — язвит Джаспер.

Будто он сам не был хуже всех.

Яростная, великолепная, храбрая, сабмиссив Хизер.

Кажется, в комнате не хватает воздуха.

А может, просто мысли о ней всегда заставляют меня чувствовать, будто я тону.

Я сильно сжимаю переносицу пальцами, пытаясь взять себя в руки.

— Всё это не имеет значения. У нас четверо с севера, и они приближаются. На юге их больше двадцати. Пока южная группа остаётся на месте, нам нужно разобраться с угрозой с севера. Сейчас. Я не хочу, чтобы они подошли к Бристлбруку хоть сколько-нибудь близко.

Принятое решение немного ослабляет напряжение в груди. Мысли проясняются. Сейчас не время страдать из-за бывшей или ругаться с парнями.

У нас есть работа.

Дом, который нужно защищать.

— Бо, ты идёшь со мной. Выходим завтра в ноль четыре ноль ноль. Я хочу, чтобы к следующему дню их там уже не было.

К моему удивлению, Бо колеблется, и мои зубы сжимаются.

— Что?

— Завтра моя ночь с Иден.

Вся комната словно замирает.

Ощущение, будто я тону, снова начинает заползать в грудь, словно лёгким не хватает воздуха. Я мог бы сейчас выплюнуть с десяток фраз, но почему-то привычная ярость не приходит мне на помощь.

Какого хрена он начинает это именно сейчас? У нас есть проблемы посерьёзнее.

— Ты нужен мне со мной, — мой голос тихий, но, к счастью, достаточно ровный.

Ты всегда нужен мне рядом.

Бо выглядит неловко, одной рукой потирая грудь. Он смотрит на Джейка, на Лаки. Джейкоб лишь ухмыляется и начинает подрезать ногти карманным ножом. Этим грёбаным ножом.

Лаки прочищает горло и предлагает:

— Я могу пойти.

Но мой взгляд прикован к моему другу. Надёжному Бо, на которого всегда можно положиться. Он действительно выберет ночь с какой-то девкой вместо того, чтобы прикрывать мне спину? Он ничему не научился на моих ошибках? Не понимает, что эта девушка в итоге просто разобьёт ему сердце?

Иногда я не уверен, что было хуже: потерять Хизер или потерять доверие Бо.

В голове вспыхивает пара испуганных, упрямых серо-голубых глаз. Почему-то они никак не хотят оттуда исчезать. Страх в них будоражит меня. Храбрость…

Да насрать.

Она того не стоит.

Она не стоит того, чтобы из-за неё отвлекаться.

Не стоит рисков.

И уж точно не стоит трещин, которые паутиной расползаются по нашей дружбе.

— Их четверо. Велика вероятность, что нам понадобится медик, — выдавливаю я, ненавидя лёгкую панику, пробивающуюся в голосе. — Перенеси своё ёбаное свидание.

На его лице ясно как день вспыхивает обида. Квадратная челюсть напряжена, сжата, но да пошёл он нахуй с этим. Он мне действительно нужен.

Потому что он врач, конечно, и мы не знаем, как пройдёт эта схватка.

И потому что Бо всегда слишком быстро влюбляется.

Почему он не понимает, что именно так я его защищаю, держу подальше от всего этого? Ему не нужно снова страдать.

После слишком долгой паузы рука Бо опускается от груди, которую он до этого потирал, а лицо становится непроницаемым.

— Да, сэр. Ноль четыре ноль ноль.

Облегчение накрывает меня волной, и я заставляю колени не подогнуться.

— Их четверо. Вам понадобятся ещё люди? — спрашивает Джаспер, откидываясь назад и бросая взгляд на Лаки.

Лицо Джаспера безмятежно и непроницаемо, словно ледник, но я знаю, что нужно следить за его правой рукой. Длинные пальцы теребят обручальное кольцо, которое теперь он носит на другой руке. Снова и снова прокручивают его.

Я заставляю себя мрачно улыбнуться.

— Чтобы справиться с четырьмя? Двоих более чем достаточно, — и это правда. Ни у одного из этих четверых нет и толики нашей подготовки. — Но Джейкоб прав. Во всём этом что-то не сходится. Мне будет спокойнее, если здесь останутся люди, которые будут следить за домом. Это может…

— Ах, — удивлённый выдох Джаспера обрывает меня. Его тёмный взгляд прикован к гораздо меньшему экрану на ноутбуке. Он разворачивает его к нам. — Похоже, у нас гости.

В изгибе его губ мелькает лёгкая насмешка.

Мой взгляд опускается на экран, и я замираю, чувствуя, как ярость лижет меня изнутри. У этой девчонки ещё хватает наглости…

— Ты оставил книжный шкаф открытым? — требовательно спрашиваю я Бо.

Он опускает подбородок, лицо становится жёстким.

— Конечно нет.

Она догадалась. Нашла скрытую защёлку, открывающую потайную дверь в книжном шкафу. Тихо прокралась по короткому коридору, настолько бесшумно, что мы её не услышали, и теперь стоит снаружи у двери, слегка нахмурившись и изучая панель с кодом. Мы наблюдаем, как она, похоже, сдаётся и прижимает ухо к двери.

Джейкоб, из всех людей, фыркает от смеха.

Злость вспыхивает, но я удерживаю её под контролем. Позволяю проникнуть глубоко в кости, просочиться в костный мозг. Она пытается шпионить за нами? Мы дали этой избалованной девке всё — абсолютно всё, о чём она могла попросить, — защищали её от всего, а она делает это? Бесполезная, опасная девчонка.

— Дом, — предупреждающе произносит Бо.

Я один раз качаю головой и направляюсь к двери. Рывком распахиваю её, хватаю девушку за руку, игнорируя её судорожный вдох, и затаскиваю в комнату.

— На колени, — холодно говорю я.

Глаза Иден расширяются так сильно, что почти скрывают оправу очков. Воздух напряжён, в нём словно потрескивают электрические разряды. Остальные двигаются, колеблются. Когда она не шевелится, я делаю шаг вперёд и понижаю голос:

— На. Колени.

Я ожидаю, что она посмотрит на остальных, обратит на них эти большие красивые глаза и попросит о помощи. Но её настороженный взгляд остаётся на мне, следя за каждым моим движением так, как газель косится на приближающегося льва.

Но бежать ей некуда.

Любопытно, что рядом с её нервозностью прячется и собственная злость, которую она даже не пытается скрыть. Это меня немного заинтересовывает, но я отгоняю это чувство.

Сглотнув, она грациозно опускается вниз, будто делала это тысячу раз. Будто это движение — воспоминание, сохранившееся в её теле.

Когда она это делает, Джаспер выпускает долгий вздох, как люди вздыхают, пробуя великолепное вино или наблюдая захватывающий рассвет.

Дыхание Иден выравнивается, когда она садится на пятки, аккуратно сложив руки на коленях. Моё тоже успокаивается, пока мы не начинаем дышать в одном ритме.

Со мной всегда было так. Чем больше контроля я беру на себя, тем больше контролирую самого себя. Чем больше они подчиняются, тем сильнее ужасная, дисгармоничная музыка мира начинает складываться во что-то приятное. Ярость это не останавливает — теперь она засела слишком глубоко, но немного притупляет остроту.

Я обхожу её кругом, наслаждаясь тем, как она напрягается, как слегка поворачивает голову, пытаясь не выпускать меня из поля зрения.

— Чего ты надеялась добиться, пробравшись в наши личные комнаты и подслушивая у нашей двери?

— Ответов, — затем она вскидывает подбородок и добавляет: — Очевидно.

Лаки резко втягивает воздух, а позади неё Джейк упирается языком в щёку, словно сдерживая ухмылку.

Я прищуриваюсь, глядя на девушку. Этот тон… Уже за одно это ей стоило бы заткнуть рот. Осторожно провожу пальцами по её волосам, спускаясь к линии челюсти. Всё её тело замирает.

Присев рядом, я изучаю её профиль. Затем в качестве предупреждения обхватываю рукой её горло, слегка отклоняя голову назад, чтобы ей пришлось смотреть на меня краем глаза.

— Избалованная девчонка. Наверное, тяжело сидеть здесь в безопасности, пока мы рискуем собой, защищая тебя?

Её пульс бешено бьётся под моими пальцами, и тут уж ничего не поделаешь с тем, как сильно я завожусь. С любым вроде меня это бы случилось, если бы он держал её вот так. Дело не в ней. Не совсем.

— Я могу помочь, — выдыхает она.

Будто она вообще знает как.

Меня тянет сильнее сжать пальцы, посмотреть, как растёт тревога в её глазах. Я хочу поглотить её страх.

Если мы с Бо уйдём завтра, я понимаю, что пропущу и свою ночь с ней. Не то чтобы это имело значение. Я не собираюсь к ней прикасаться — это только подпитает фантазию Бо, а я лучше потрачу это время на то, чтобы разобраться с нашим дерьмом, чем снова обрекать нас обоих на провал.

С тех пор как произошли удары, я и так уже достаточно облажался.

Я отпускаю её.

Не испытывай меня, — предупреждаю её взглядом.

Ей стоит обратить внимание. Другого предупреждения не будет.

— Мы отбываем завтра утром. Есть небольшая проблема, с которой нужно разобраться. Мы с Бо вернёмся через два-три дня, — говорю я, воплощение спокойного контроля.

Остальные внимательно наблюдают за мной. Интересно, бросятся ли они защищать её, если я сейчас надавлю?

Или помогут мне удержать её.

Но мои слова привлекают внимание Иден, и она резко поворачивает голову к Бо. Удивление и вполне заметное разочарование напрягают её выразительные черты.

— О. Но… — зубы цепляют нижнюю губу, на щеках появляется лёгкий румянец.

Словно его прежняя холодность со мной была миражом, улыбка Бо, предназначенная ей, становится медленной и тёплой. Эта персиково-сладкая ковбойская улыбка растапливает сердца с тех пор, как нам было семнадцать. Сдерживая хмурый взгляд, я становлюсь перед девушкой, между ней и Бо, чтобы она не видела эту его дурацкую ухмылку.

— Послушай, у нас есть задачи поважнее, чем вылизывать твою киску. Но если ты останешься на коленях и попросишь, возможно, кто-то из остальных снизойдёт — какая разница, кто именно это сделает, верно? — как только эти грубые, тупые слова вылетают у меня изо рта, мне хочется втянуть их обратно.

Бо снова напрягается, и я едва удерживаюсь от гримасы.

Я так обычно не поступаю. Она всего лишь девушка. Гражданская. Неблагодарная, да, но что нового? Я здесь, чтобы обеспечить ей безопасность и жить дальше своей жизнью.

Мне не нужно опускаться до подобного мелочного дерьма.

Не знаю, почему она так сильно действует мне на нервы. Должно быть, дело в Бо. Она создаёт проблемы между нами, — вот почему она так меня бесит.

Ноздри Иден едва заметно раздуваются от моего оскорбления, губы сжимаются, будто она снова удерживает слова. Ей это не понравилось. Ни капельки. Крошечный укол любопытства цепляет меня. Интересно, смогу ли я заставить маленькую библиотекаршу наконец по-настоящему огрызнуться.

Интересно, чувствует ли она когда-нибудь под всей этой вежливостью такую же ярость, как у меня?

Я окидываю её взглядом, затем пренебрежительно пожимаю одним плечом.

— Хотя на самом деле тебе будет не хватать только Бо — я бы всё равно к тебе не прикоснулся.

— Да пошёл ты на хуй, — шипит она.

Вот оно.

Лаки присвистывает.

— Доминик, — снова предупреждает Бо.

— Бомонт, — передразниваю я.

Мой взгляд прикован к Иден.

Одна из её рук взлетает к её губам, словно она сама себя шокировала. Затем глаза скользят к Бо, ища помощи.

Ошибка.

В считаные мгновения оба её крошечных запястья оказываются в моей хватке, и я подтягиваю её на ноги, действуя осторожно, чтобы не вывихнуть ей руки. Иден взвизгивает, затем начинает вырываться, разжигая в моей крови желание загнать её в ловушку. Подчинить. Обхватываю её за талию и притягиваю к себе, спиной к своей груди, её вес — вовсе ничто. Действуя на одних инстинктах, я передаю её запястья Бо.

Когда он не принимает их, я поднимаю взгляд.

Его челюсть напрягается от нерешительности. Неудивительно. Ему никогда не нравилась дисциплинарная сторона роли доминанта.

Поэтому я ему и нужен.

Я приподнимаю бровь.

— Ей конкретно велели не вмешиваться. Вместо этого она пробралась в наши личные комнаты и попыталась за нами шпионить. Тебя это устраивает? Что она сказала тебе перед тем, как ты поднялся сюда?

Судя по его гримасе, мелкая паршивка не слишком честно рассказала о своих намерениях.

Иден пинает меня по голени, и я кряхчу.

— Попробуй ещё раз, сабби. Давай.

— Я согласен с Домиником, — Джаспер сцепляет пальцы, опираясь на подлокотник кресла. — Она не может вот так нарушать приказы. Это небезопасно, особенно при нынешних обстоятельствах. Она заслужила наказание, — он медлит, затем с лёгким холодком добавляет: — В разумных пределах, разумеется.

— Я разумный, — пожимаю я плечами.

Нижняя губа Лаки зажата между зубами, и он пристально смотрит, как Иден извивается в моей хватке. Бедная библиотекарша — похоже, даже Лаки больше заинтригован, чем настроен ей помочь. Джейкоб — единственный, кто смотрит на меня, более прямо и оценивающе, чем обычно. Но спустя долгий миг он снова откидывается на стену, и его внимание возвращается к ней.

— Прости, дорогая, большинство решило, — вздыхает Бо, сдавшись.

От этого Иден начинает вырываться всерьёз, и я благодарен Бо за то, что он перехватывает её запястья — теперь я могу удержать всё остальное её тело.

— Подождите! — она запрокидывает голову, и я подхватываю её рукой под спину, согнув в талии по направлению к Бо.

Он усаживается рядом с Джаспером и, удерживая её запястья, рывком укладывает себе на колени.

— Я не хочу, чтобы меня наказывали! — вскрикивает она.

Это вырывает из меня настоящий смешок.

— Обычно никто не хочет.

Она босая и всё ещё в этом маленьком сарафане — короткая, развевающаяся юбка которого раздражала меня на протяжении всего ужина. Вид того, как она склонилась и ждёт, подобен обещанию. Молитве.

Я разминаю шею, чувствуя, как азарт трепещет в моих жилах.

— Какое у тебя стоп-слово, маленькая библиотекарша?

— Моё… Моё что? — заикается она, снова извиваясь на коленях Бо, чтобы уйти от меня. Затем она замирает, снизу вверх глядя на него. — Ты что, сейчас возбуждён?

Разъярённое возмущение в её тоне заставляет меня подавить очередной смешок.

Бо даже не пытается скрыть свой, но когда она снова дёргается, он издаёт сдавленный стон:

— Это наказание для неё или для меня?

Мы с ним обмениваемся короткими улыбками, и я рад снова видеть тепло на его лице. Затем до меня наконец доходит смысл её слов, и я резко поворачиваюсь к Джейку, Лаки и Джасперу.

— Вы что, не обговорили стоп-слова?

— До невербальных сигналов дошли, — лениво ухмыляется Джейкоб.

Джаспер недовольно хмыкает.

— Что? — Ухмылка Джейкоба становится невинной, что совершенно не вяжется с его грубыми чертами. — У неё рот был занят.

Я перевожу внимание на Лаки, и его плечи опускаются. Он прочищает горло, так старательно глядя куда угодно, только не на Джаспера, что становится до боли очевидно, кого именно он пытается избегать.

— Мы не заходили далеко, — уклончиво говорит он.

Джаспер смотрит на него с пугающей пристальностью, затем качает головой и добавляет:

— Мы с Иден не разыгрывали сцену.

Я опускаюсь на колени рядом с её головой, и, несмотря на неудобный угол, она поднимает взгляд и сердито смотрит на меня. Нехотя я вынужден признать, что для этого нужна смелость.

И полнейшая глупость.

— Стоп-слово, маленькая библиотекарша, — это слово, которое ты можешь сказать, чтобы всё остановилось, если мы зайдём слишком далеко или если что-то выйдет за пределы того, что для тебя комфортно, и уже не в хорошем смысле. Любое слово, какое захочешь, но лучше такое, которое легко вспомнить в самый разгар момента. Есть предпочтения?

Её полные губы сжимаются в тонкую линию.

— Слово, которое я говорю, чтобы всё остановить, просто чтобы потом меня попросили уйти? Разве смысл не в том, чтобы я просто заткнулась и делала всё, что вы хотите?

Моё веселье умирает мгновенно и окончательно. В животе начинает муторно крутить.

— Ты… — впервые за столько лет, сколько себя помню, я не нахожу слов.

Она снова опускает голову, плечи защитно округляются. Бо, похоже, принимает решение и подтягивает её вверх, усаживая к себе на колени и прижимая к груди. Он выглядит таким же ошеломлённым, как и я.

— Нет, Иден, — наконец неуверенно говорю я. — За использование стоп-слова никогда, ни при каких обстоятельствах, не бывает последствий. Всё, что происходит между тобой и кем-либо здесь… это соглашение. Между равными, добровольно согласившимися сторонами.

Мне не должно приходиться это объяснять. Как она могла настолько неправильно всё понимать? Как я сам мог настолько, блядь, всё неправильно понять? Тут уже дело не в том, нравится она мне или нет. Она имеет право чувствовать себя здесь в безопасности столько, сколько захочет оставаться.

На слове «равными» она прячет лицо у Бо на груди, но не раньше, чем я замечаю, как кривится её рот. Я смотрю на Джаспера, и он приподнимает бровь — если я когда-нибудь и видел выражение, явно требующее «исправь это», то вот оно.

— Иден, — пытаюсь снова, — тебе не нужно делать здесь ничего, что вызывает у тебя дискомфорт. Я… прости… если это было непонятно.

Она бормочет что-то похожее на:

— Брбрк.

— Что? — хмурюсь я.

Иден вздыхает, затем поднимает голову. Она колеблется, но через мгновение прочищает горло. Нерешительно поднимает взгляд на меня.

— Я хочу, чтобы моим стоп-словом был «Бристлбрук».

— «Бристлбрук», — повторяю я.

Она вообще слышала хоть слово из того, что я только что сказал?

Чёртова женщина.

Она медленно кивает, и часть её длинных тёмных волос падает вперёд.

— Это даже символично, — задумчиво говорит она. — Это первое место, где я чувствовала себя в безопасности за столько времени, сколько себя помню.

Бо долго выдыхает.

— Проблема не в том, что я не чувствую себя здесь в безопасности или не чувствую себя в безопасности рядом с вами, — продолжает она, глядя на каждого из нас. — Мне не нравится, когда мне лгут. Или чрезмерно опекают. Я могу помочь. Я хочу помогать. Я не могу выносить, когда меня кутают и ставят на полку, словно куклу, которую наряжают, а потом убирают, когда заканчивают играть. Думаю… Думаю, я бы лучше жила одна, чем вот так.

Я смотрю на неё, чувствуя себя так, будто получил удар под дых. Я первый признаю, что не лучший человек, когда дело касается эмоций. Для этого мне и нужен Бо. Но уже очень, очень давно никто так не ставил меня на место.

И всё же. Это дерьмо с охотниками опасно. Вопрос жизни и смерти. Мне, может, и не нравится, что она путается под ногами, пока Бо смотрит на неё телячьими глазами, но я также не хочу, чтобы она снова ушла одна в глушь и стала добычей для этих ублюдков. Мысль о ней — яркой, крошечной и непокорной — в их руках заставляет меня хотеть кого-нибудь убить.

Может, позже мы сможем брать её с собой. В короткие вылазки. На охоту с Лаки или с кем-то из нас чинить камеры. Пока мы заранее убеждаемся, что опасность минимальна, большого вреда она причинить не сможет.

Но не сейчас.

Остальные всё это время молчали, ожидая, что решение приму я. Мне даже не нужно видеть, как крепко Бо держит девушку, чтобы понимать: если я сейчас всё запорю и расстрою её ещё сильнее, у нас с ним возникнет серьёзная проблема.

Я смотрю на Иден, всё ещё стоя на одном колене. Я ни перед кем в жизни не преклонял колени и размышляю, ценит ли она открывшийся вид? Но сейчас даже я понимаю, что стоит немного сбавить властность. Хотя бы чуть-чуть.

— Три наши камеры вышли из строя, — говорю я, решая ограничиться полуправдой. Мы сможем начать с чистого листа, когда разберёмся с этим дерьмом и ей больше не будет грозить опасность сбежать. — Даже для нас это много. Из-за этого у нас появились серьёзные слепые зоны. Нужно быстро всё исправить.

Упрямство напрягает её челюсть, и я поднимаю руку.

— Там сложная местность, а нам нужно двигаться быстро. Ты будешь только замедлять нас. Это не оскорбление, просто факт. Ты не знаешь ни дороги, ни местности, а оставлять три неработающие камеры надолго слишком опасно, — не совсем ложь, просто не вся правда. — Но в следующий раз… в следующий раз возьмём тебя с собой и даже покажем, как всё делать самой, чтобы дальше ты могла нам помогать.

Её рот от удивления захлопывается. Я выпрямляюсь, затем протягиваю руку.

— По рукам?

Иден смотрит на мою ладонь так, будто на ней написаны ответы.

— Вы позволите мне выбираться с вами и быть полезной, как остальные?

— Сможешь ходить на охоту с Лаки, чинить с нами камеры, и мы даже научим тебя защищаться, если захочешь, — покладисто отвечаю я.

В наши дни каждый должен уметь себя защитить. Это просто здравый смысл. Всё равно мы будем брать её с собой только тогда, когда сами сможем её защитить.

Иден встаёт с колен Бо прямо перед моей протянутой рукой.

Да пожмёт она уже её наконец? Я вообще-то нечасто иду на уступки. Обязательно ей продолжать испытывать удачу?

Серо-голубые глаза прожигают меня насквозь. Я вижу, как её острый ум разбирает мои слова по кусочкам, словно она человек, заключающий сделку с королём фейри и пытающийся обнаружить подвох. Мне удаётся не переминаться с ноги на ногу.

Едва.

— И вы будете говорить мне правду? Посвящать меня во всё так же, как остальных?

— Ты не солдат, — прищуриваюсь я.

— Технически ты тоже уже нет, — невозмутимо напоминает она. — И Джаспер тоже, но его всё равно посвящают.

Я скрещиваю руки на груди.

— Или, может быть, — продолжает Иден, — дело в том, что я женщина и ты думаешь, будто я…

— Да блядь, — огрызаюсь я. — Ладно. Ладно. Отныне будем рассказывать тебе всё — если ты согласишься выполнять наши приказы. Я не позволю тебе срываться с места, решив, что сама всё знаешь лучше, и подвергать себя опасности.

Она моргает, а Бо ухмыляется.

— Потому что остальные расстроятся, — сквозь зубы добавляю я.

Бо бросает на меня сухой взгляд.

— И для протокола, — говорю им обоим, — Джаспер годами тренировался вместе с нами, имел тот же уровень допуска к секретной информации, что и мы, и всё равно бо̀льшую часть времени мы не берём его с собой.

Иден изучает меня. Острым. Пристальным взглядом.

Затем медленно кивает.

— Ладно.

— Ладно?

— Да. По рукам, — резко протягивает она руку.

Я вкладываю свою ладонь в её и пожимаю.

Когда её маленькая тёплая рука оказывается в моей, меня охватывает страннейшее чувство, будто я отдаю куда больше, чем собирался.

Может, в конце концов это она — королева фейри.

ГЛАВА 25

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 267

Если охотишься на крупную дичь,

смотри, чтобы тебя не поддели рогами.

Лес вибрирует жизнью. Солнце пятнами пробивается сквозь густой подлесок, который шевелится от снующих зверьков. Птицы перекликаются друг с другом, перелетая с ветки на ветку. Заметив особенно сухой участок листьев, я меняю место, куда собиралась поставить ногу, и мысленно благодарю Бо за то, что среди горы нижнего белья он додумался принести мне мягкие кожаные ботинки. Они удобные и бесшумные и защищают меня куда лучше моей прежней обуви. Моя бедная ступня только-только оправилась после того, как я наступила на тот камень.

Вообще-то мне совсем не следовало сюда идти. Я это знаю. Но несмотря на все вполне разумные разговоры, которые я провела с собой сегодня утром, я всё равно иду по следу Дома и Бо через лес, пока они направляются к сломанным камерам. Главный довод Дома против того, чтобы я сегодня пошла с ними, заключался в том, что я не смогу за ними поспевать. А я всего лишь доказываю, что они ошибались.

Правда?

В любом случае поворачивать назад уже поздно. Прошло несколько часов. Может, я и не вооружённая до зубов крутая задница с железными ягодицами, но я полезный человек. Я выслежу их до камер, удивлю своей, судя по всему, шокирующей способностью несколько часов самостоятельно не умереть в лесу, впечатлю своей скрытностью, а потом помогу им починить камеры.

Или посмотрю, как они их чинят.

Если честно, с ремонтом камер для наблюдения за дикой природой я действительно никак не помогу.

Я не могу обманывать себя совсем уж полностью… Скорее всего, для меня всё это закончится очень плохо. Любой из них может переломить меня пополам, как батончик «Kit Kat», и так же быстро сожрать.

Но когда они перестанут злиться, может, даже впечатлятся?

Может быть?

Ох, их дурацкие мышцы, дурацкие улыбки и дурацкие поцелуи делают дурой уже меня. У меня будут огромные неприятности.

В третий раз за последние несколько минут я изучаю землю. Деревья. Это непросто. Они оставили куда меньше следов, чем большинство зверей. И всё же это двое крупных мужчин, и никакое мастерство в мире не способно полностью скрыть отпечатки их ботинок. Здесь каблук раздавил мелкие листья, там земля слегка сдвинута. Приняв решение, я иду дальше по нескольким согнутым веточкам.

Может, мне не стоит так сильно их испытывать. В конце концов, прошло всего две недели, а Дом вчера вечером действительно пошёл на серьёзные уступки. Наверное, мне следовало подождать, придерживаться того темпа, о котором мы договорились.

Но правда в том, что они до смерти меня пугают.

Я ужасно боюсь, что однажды утром проснусь, и вся та независимость, за которую я так долго боролась, вся моя самооценка просто исчезнут в облаке бессмысленных оргазмов. Что они скажут мне именно то, что я хочу услышать, а я начну покорно кивать, как всегда, и в итоге превращусь в избалованную принцессу, которой они меня всё это время считали.

Мне нужно больше.

Я не хочу, чтобы меня определяло то, кем я являюсь для них — с мужем я уже так делала, и закончилось это катастрофой. Мне нужно быть равной. Свободной. Мне нужно самой определять, кем я хочу быть.

А я хочу быть именно такой. Свободной, дикой, храброй и чувствующей себя в лесу на своём месте. Как же хорошо снова оказаться среди деревьев.

Я иду за ними с самого рассвета, а теперь солнце уже высоко в небе. Точно уже за полдень. Наверняка Лаки к этому времени нашёл мою записку — я оставила её на кухне, а он никогда не держится оттуда подальше дольше нескольких часов. Даже после тех маленьких невинных обманов, которыми я накормила их троих, записка всё прояснит. Надеюсь, они не слишком переживают из-за моего исчезновения.

И я очень надеюсь, что они не отправятся за мной.

Внезапно впереди раздаётся резкий приказ, произнесённый грубым мужским голосом. Он звучит достаточно далеко, за густыми зарослями, поэтому я не могу разобрать слов, но знаю, что это Дом. Удовлетворение и чистая нервозность одновременно проносятся по венам, и я глубоко вдыхаю, пытаясь успокоиться.

Я знаю, что должна окликнуть их. Дать им понять, что я здесь. Но эта охота почти… захватывает. Интересно, насколько близко я смогу подобраться, прежде чем меня обнаружат. Понятия не имею, почему мне так хочется увидеть потрясение на лице Дома, но хочется ужасно. Я хочу стереть с него эту самодовольную уверенность.

Медленно и настолько осторожно, насколько могу, я пробираюсь между деревьями, прячась за всем, что способно скрыть меня, пока двигаюсь вперёд.

Не высовывайся, двигайся ровно и смотри, блядь, куда ставишь ноги, Иден.

Через несколько минут я уже слышу их. Они шумят не сильно, но определённо громче меня. Ещё через несколько минут я начинаю мельком видеть их сквозь деревья. К моему удивлению, на них армейская форма, и замечаю я их только потому, что они движутся так целеустремлённо.

— Это… всё… нормально…

Поморщившись, я совсем немного ускоряю шаг, желая услышать, о чём они говорят. Мне удаётся подобраться ближе, достаточно близко, чтобы разглядеть щетину на челюсти Дома, когда он поворачивает голову. Я опускаю ногу… и чувствую под ботинком хрупкий изгиб веточки. Затаив дыхание, смотрю вниз и переставляю ногу на более безопасный участок земли, затем переношу на неё вес.

Сердце возбуждённо колотится в груди.

— Ну да, если ты не хотел разговаривать, не надо было тащить меня сюда, — огрызается Бо тоном, которого я от него никогда прежде не слышала. И акцент его почему-то звучит мягче.

Я проскальзываю между двумя деревьями, продолжая идти за ними.

— Хизер бы этого не сделала. Уж ты-то из всех должен это знать. Ты знаешь, какой она была.

Наступает тишина, и я осторожно продвигаюсь вперёд, желая услышать больше. Лаки не захотел рассказывать мне подробности о Хизер, но я уже поняла достаточно: Дом был на ней помешан, а она ушла с каким-то Томасом, который раньше состоял в их команде. Я ещё ни разу не оставалась с Бо наедине достаточно надолго, чтобы задавать вопросы, а Дом… ну, у Дома я о ней точно ничего спрашивать не стану.

Но что она натворила теперь? Я думала, она уже больше не участвует во всём этом.

— Что? — подталкивает Дом.

— Просто пытаюсь придумать, как ответить так, чтобы ты мне задницу не надрал.

Мне с трудом удаётся одновременно следить за тем, куда я ступаю, и слушать их разговор, но хотя бы идут они не слишком быстро.

— Просто скажи.

Бо шумно выдыхает.

— Ладно. Хизер была той ещё штучкой. Да, она была чертовски храброй — это я признаю. Но ещё она умела бить мужика по самому больному так, что ты либо этого не замечал, либо не хотел замечать.

— Она была сильной, — резко отвечает Дом.

Я моргаю. Он так яростно её защищает. В животе начинает неприятно крутить. Это совсем не похоже на старые чувства, давно покрывшиеся пылью.

— Она вела себя по-мудацки, и я никогда не мог понять, специально она это делала или нет. Есть причина, по которой остальные трое её ненавидят, Дом. Они не просто однажды утром проснулись и решили её возненавидеть. С тобой и Томасом она всегда была другой. Мягче. А с остальными… — Бо замолкает.

Мне не следует вот так подслушивать. Я не должна узнавать о них таким образом.

Но я всё равно не издаю ни звука.

— Не то чтобы остальные были невинными. Лаки, блядь, подложил ей в кровать змею.

Я изо всех сил прикусываю губу, чтобы не хихикнуть. Лаки ни разу не подкладывал змею в мою кровать.

Ну, по крайней мере, не ядовитую.

Бо фыркает.

— Это был уж. Совершенно безобидный. И ты знаешь, что он сделал это только потому, что она всё повторяла, будто он слишком мягкий, чтобы прикрывать кому-то спину. Она прямо сказала ему, что ему стоит оставаться с женщинами и детьми, пока они с Томасом ходят в рейды.

Дом резко останавливается, и я едва успеваю затормозить, прежде чем выйти из укрытия. Сердце колотится, а затем немного сжимается при мысли о Лаки. Я видела его в деле, и он такой же свирепый и способный, как любой из них.

— Она шутила. У неё язык без костей, но она просто шутила, — говорит он, хотя звучит неуверенно.

Бо презрительно фыркает.

— Ага, очень смешно. Я прям ухохатывался, когда видел, как ему было больно после этого. Даже не знаю, как она всегда умудрялась находить самое уязвимое место у человека, но в этом она была настоящим профессионалом. Я думал, Джаспер прикончит её на месте.

Дом долго выдыхает.

— А ты? — тихо спрашивает он. — С тобой она тоже так поступала?

— Она… — Бо стонет. — Послушай, она никогда не хотела слишком сильно на меня давить, потому что знала, насколько мы с тобой близки. Но какой бы очаровательной и потрясающей в постели она ни была, когда мы были втроём, меня словно кирпичом по лицу ударило, когда она потом ясно дала понять, что я ей не интересен. Она хотела тебя, Дом, и Томаса, а стоило тебе исчезнуть, как она, блядь, очень чётко проводила границы.

Тошнота в животе усиливается. Потрясающая в постели. Ну это просто… замечательно. Наверняка она знает кучу всяких изощрённых приёмов.

Может, и к лучшему, что моя ночь с Бо сорвалась. Чёрт, почему я не потратила больше времени на то, чтобы Джейк или Лаки показали мне, как быть потрясающей? Я так увлеклась самим фактом того, что я с ними, что даже не подумала о том, какой мне следует быть с ними. Нужно было делать заметки. Совсем на меня не похоже — ничего не изучить заранее.

Я начинаю всерьёз жалеть, что пришла сюда, и вовсе не по тем причинам, которых боялась.

Теперь я точно не могу позволить себя обнаружить.

— Бо…

Бо перебивает Дома:

— И я не понимаю, почему ты до сих пор её защищаешь. С тобой она сделала ровно то же самое. Как только решила, кого хочет, она оставила тебя позади.

— Всё было не так, — тихо говорит Дом. — Она имеет право решать, с кем хочет быть. Она никогда не скрывала, что хочет и Томаса тоже.

— Удивлён, что вы двое просто не стали её делить, — бормочет Бо, и горечь в его голосе заставляет меня поморщиться.

Через мгновение Дом говорит:

— Этого никогда бы не произошло.

На некоторое время между ними повисает неловкая тишина, пока они продолжают идти, и мне приходится ускориться, чтобы не отстать.

Наконец Бо вздыхает.

— Думаю, она бы этого не сделала, если тебе от этого станет легче. Если уж она о чём-то и заботилась, так это о безопасности наших людей. Рядом с ней гражданские чувствовали себя в безопасности. У неё это получалось лучше, чем у любого из нас — поэтому половина из них и ушла с ней. Я согласен, она бы нас не сдала.

Сдала их? Мне явно не хватает какой-то важной части информации. Нужно было догадаться, что мне рассказали не всю правду.

— Спасибо, — говорит Дом.

Они замолкают, а я продолжаю идти за ними, разбирая по кусочкам каждую деталь их разговора.

— Может, заодно проверим C18? — спрашивает Бо, и они оба останавливаются.

Я замираю на полушаге, вздрогнув сильнее, чем следовало бы, когда он нарушает тишину.

— Она в стороне, — отвечает Дом, но, похоже, обдумывает это.

— Но если они пойдут через перевал в каньоне, то выберут именно тот путь. До Бристлбрука дольше, зато, чёрт возьми, гораздо легче, чем по этому маршруту. Велика вероятность, что они постараются обойти эти скалы, верно?

Я хмурюсь. Кто такие «они»?

— Стоит проверить. Я не позволю им шнырять вокруг нас незамеченными. Если они всё-таки пойдут через скалы, то проведут там несколько часов, а ночью они туда не полезут, если только не решили побороться за премию Дарвина. Мы успеем вернуться, — голос Дома становится мрачным. — Им лучше молиться, чтобы мы не нашли их в тот момент, когда они будут висеть на одних кончиках пальцев.

Живот проваливается.

Вылазка починить камеры, ага, конечно. Что, блядь, вообще происходит?

Они снова начинают двигаться, и я вдруг понимаю, что сменили направление и идут прямо на меня. Подавив писк, я ныряю глубже в заросли, пригибаясь под низкой тяжёлой веткой. Через несколько мгновений они проходят мимо меня так близко, что я могла бы протянуть руку и коснуться их ног.

Я размышляю, стоит ли осторожно выбраться из укрытия и снова пойти следом, когда Дом останавливается.

— Что такое? — спрашивает Бо.

У меня перехватывает дыхание. Я оставила след? Может, мне прямо сейчас просто рвануть отсюда?

— Камешек в ботинке.

Пока он останавливается, чтобы вытряхнуть его, я выпускаю весь воздух из лёгких. Рука, прижатая к коре, дрожит.

Всё нормально. Я в безопасности. Я годами совершенствовала умение оставаться незамеченной в лесу.

Я хорошо это умею.

Эти слова помогают. Когда они снова начинают двигаться, я тоже трогаюсь с места. Стараюсь держаться поближе, желая услышать их, если они снова заговорят, желая узнать побольше об этих «них», которых они, похоже, выслеживают. Но теперь я действительно не хочу, чтобы меня поймали. Одно дело идти за ними, когда они совершают безобидную вылазку починить оборудование, и совсем другое — следовать за ними прямо в перестрелку после того, как их кто-то «сдал». Поэтому я держусь немного позади, достаточно далеко, чтобы они исчезли из виду, но всё ещё оставались в пределах слышимости.

По мере того как мы продолжаем путь, кратковременная паника снова превращается в злость.

Они мне солгали. Снова.

Сколько ещё раз я буду на это вестись? В ушах звучат вчерашние слова Дома. «Мы будем рассказывать тебе всё», — сказал он. Он обещал.

Вообще-то нет, он сказал немного иначе.

«Отныне будем рассказывать тебе всё».

Его точные слова.

Господи. Грёбаный. Хитрый. Лживый. Сукин…

Я вырываюсь на следующую поляну, слишком поздно понимая, что лёгкое шуршание и хруст впереди стихли. Успеваю увидеть лишь вспышку серого металлического дула, а затем меня резко дёргают в сторону, и в ушах звенит так, так громко.

Лёжа лицом в земле, я судорожно хватаю воздух. Всё тело ноет и саднит, меня так сильно трясёт, что я начинаю думать, способен ли один человек вызвать землетрясение? На спину давит что-то тяжёлое, а на затылке лежит рука — наверное.

Я слишком ошеломлена, чтобы даже попытаться вывернуться.

Затем давление ослабевает. Меня переворачивают на спину, и надо мной приседает Дом, свирепо глядя вниз. Движение привлекает мой взгляд, и я поворачиваю голову к Бо. Он белый как полотно и смотрит на пистолет в своей руке.

Схватив за перед куртки, Дом рывком ставит меня на ноги. Его губы двигаются, а золотистые глаза сверкают, словно текучая лава. Оглохшая и онемевшая, я с каким-то отстранённым любопытством понимаю, что он, скорее всего, орёт на меня, но пронзительный звон в ушах заглушает его.

Меня чуть не подстрелили.

Зубы начинают стучать. Я пытаюсь заставить их остановиться — эта тряска раздражает, — но они не слушаются.

Бо чуть меня не застрелил.

Дом, похоже, понимает, что я его не слышу или, по крайней мере, не слушаю. Я с любопытством наблюдаю, как его брови опускаются. Нахмурившись, он обхватывает меня длинными тёплыми руками и крепко прижимает к своей твёрдой груди. Одна рука ложится мне на затылок, прижимая лоб к его груди. Края очков впиваются в кожу.

Почему я не понимала, насколько замёрзла, пока он меня не обнял?

Его пряный мужской запах обволакивает меня изнутри, словно дым, и медленно, очень медленно, под почти чрезмерно сильным давлением его рук моя неконтролируемая дрожь стихает, а потом прекращается совсем. В конечности начинает возвращаться тепло.

— …должны быть ещё достаточно далеко. Судя по их нынешнему темпу, пройдёт ещё несколько часов, прежде чем мы увидим их на любом из маршрутов.

Слова пробиваются сквозь звон в голове, но голос Дома куда приятнее этого пронзительного писка. Низкий, глубокий и рокочущий, он вибрацией проходит сквозь моё онемение.

— Она в порядке?

Я киваю, прижавшись к груди Дома, и он напрягается, а затем резко отстраняет меня.

— Ты слышишь?

— Ты меня обнял, — смотрю на него снизу вверх, а его глаза сужаются.

— Я применил давление. Это может помочь при приступах паники.

— Ага…

— Какого святого сатанинского хуя ты здесь делаешь? — хватает меня Бо за плечо и разворачивает к себе.

Если мне казалось, что Дом до этого был зол, то с Бо это вообще не сравнится. Он всё ещё бледен под загаром, вокруг глаз и рта жёсткое напряжение.

Я открываю рот.

Он запускает руку в короткие волосы и сжимает их в кулак.

— Я чуть тебя не застрелил. Я мог тебя убить. В каком идиотском уголке своего мозга ты решила, что подкрадываться к двум обученным вооружённым рейнджерам — хорошая идея?

Нахмурившись, я снова пытаюсь заговорить.

— Мы сказали тебе оставаться на месте. Ты согласилась. Ты теперь ради развлечения нам врёшь? Думаешь, мы говорим тебе что-то делать, чтобы самим посмеяться? Здесь небезопасно, Иден. Ты хоть представляешь, что…

Хватит. Я скрещиваю руки на груди.

— Нет. Я понятия не имею, что здесь происходит. Если бы вы мне не солгали — опять, — я бы за вами не пошла. Кого именно вы пытаетесь выследить? Что на самом деле происходит, Бо? Потому что, судя по тому, что я слышала, вы явно не собирались просто чинить какие-то камеры, — я сердито смотрю на него, затем на Дома. Глубоко вдохнув, заставляю себя успокоиться. — Ты сказал, что будешь со мной честен.

Дом приподнимает бровь.

— Я сказал…

— «Отныне», — кривлю я рот. — Да, эту часть я вспомнила раньше, — вздыхаю, оглядывая подлесок. — Я просто хотела помочь. Я… Думала, если покажу вам, что могу не отставать, что я здесь не обуза, тогда вы увидите…

— Ты здесь обуза.

Язвительный тон Бо заставляет всё внутри скрутиться, но я вскидываю подбородок. Отчасти это моя вина, но отчасти и их тоже, и я уже до смерти устала от всей этой лжи.

— Не переживай. Я сама найду дорогу обратно.

— Скоро стемнеет, — говорит он так, будто я могла этого не заметить.

— Ночью обычно темнеет, — его губы сжимаются от моего тона, но я это игнорирую, как и дрожь в животе при виде этого. — Несмотря на то, насколько хорошо ты меня видишь, Бо, напомню, что я, наверное, провела в этих лесах почти столько же ночей, сколько и ты, даже с твоей крутой рейнджерской подготовкой. Я найду дорогу назад. Я помню ориентиры. Со мной всё будет нормально.

— Нет, — резкое слово Дома наконец отрывает моё внимание от Бо.

Я ожидаю ярости, но, словно он действительно во всём противоположность Бо, Дом выглядит спокойным.

Он оценивающе осматривает меня, замечая мой небольшой рюкзак, ботинки, куртку, мой маленький надёжный нож.

— Охотники, которые преследовали тебя, входят в более крупную группу, которая, похоже, движется к Бристлбруку. Наши северные камеры действительно вышли из строя, это не было ложью, но мы думаем, что их намеренно отключили. Мы идём перехватить их. Других охотников поблизости мы не заметили — остальные, похоже, разбили лагерь в другом месте, и мы за ними наблюдаем, — но возможно, есть и те, кого мы ещё не видели. Твой маленький нож против них мало чем поможет.

Охотники! Я тяжело сглатываю. По венам разливается что-то холодное. В памяти вспыхивает, как я бегу через лес, ноги в крови, а за спиной их угрозы и крики. Я снова сглатываю, пытаясь хоть немного увлажнить пересохший рот, но опять начинаю дышать слишком быстро.

И тут до меня доходит смысл их предыдущего разговора. Они боялись, что Хизер выдала расположение камер. Поэтому они и говорили о ней.

— Они… — я вдыхаю через нос, пытаясь собраться с мыслями. — Это с ними вы дрались. Сразу после того, как я прибыла. Вы вдвоём снова ушли и… Та стычка. Вот откуда у тебя был тот синяк.

Теперь он уже побледнел и почти не заметен. Дом кивает.

— Хорошо, — я сжимаю переносицу под очками. — Хорошо.

Они идут за мной. Я ведь думала, что охотников было больше, чем тех, кого они убили на поляне. А теперь есть целый лагерь?

И они знают, где находится Бристлбрук — значит, там больше небезопасно.

— Мне нужно… — бежать. Мне нужно бежать. — Я уйду. Уйду отсюда, и тогда они не придут в Бристлбрук. Оставят вас в покое. Я… Не хотела, чтобы всё так… — язык кажется толстым и неповоротливым. — Я никогда не хотела подвергать вас опасности.

— И откуда они узнают, что ты решила так поступить? Ты собираешься сдаться им сама? — сухо спрашивает Дом.

Я моргаю, глядя на него. Почему он не злится сильнее? Разве он не должен преувеличивать вообще всё?

— Мы держим ситуацию под контролем. Именно из-за того, что ты начинаешь паниковать, мы и решили не вываливать на тебя лишнего. К тому же вполне возможно, что это вообще никак с тобой не связано. Может, тебе просто не повезло оказаться у них на пути к Бристлбруку, — он смотрит на меня исподлобья. — Всё будет гораздо проще, если нам не придётся тащить тебя с собой. Успокоилась?

С лёгким головокружением я киваю. Что значит, они не идут за мной? Но… если они направляются к Бристлбруку… если это их цель… тогда он прав. Скорее всего, они не охотились конкретно за мной. Я просто оказалась побочным заданием.

Неужели мне правда настолько не везёт?

— Ты успокоилась? — повторяет он.

— Да, сэр.

Я снова киваю, на этот раз увереннее. Бо убирает пистолет, и, клянусь, его пальцы до сих пор дрожат. Он на меня не смотрит.

— Хорошо. Полагаю, ты никому дома не сказала, куда собираешься?

— Оставила записку, — отвожу я взгляд.

И наврала всем троим прямо в лицо, но об этом я упоминать не собираюсь.

— Прекрасно. Просто замечательно, — Дом на мгновение закатывает глаза к небу, затем один раз качает головой. — Надеюсь, у них хватит здравого смысла оставаться на месте. Нам стоит пройти перед C17, чтобы Джаспер нас увидел.

Сказав последнее Бо, он указывает на меня.

— Ты. Хочешь доказать, что можешь не отставать? Тогда докажи. Мы не остановимся, пока не найдём их след или пока не станет слишком поздно. Когда найдём, ты останешься на месте, не будешь мешаться и не издашь ни звука. Ясно?

— Да, сэр.

Дом внимательно осматривает меня, будто изучая каждую мельчайшую деталь выражения моего лица. Хмыкает, затем уходит через заросли, каким-то образом почти не издавая шума.

Я вопросительно смотрю на Бо, а он кивает подбородком вслед за Домом, показывая, чтобы я шла за ним. Он по-прежнему не встречается со мной взглядом. Неужели он правда не понимает, почему мне пришлось сюда прийти? Он ведь тоже мог сказать мне правду.

Стараясь не обращать внимания на болезненное жжение в груди, я иду вслед за Домом.

ГЛАВА 26

ДЖЕЙКОБ

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 138

Если они думают о тебе самое худшее, —

будь ещё хуже.

Я захлопываю дверцу стиральной машины и раскладываю инструменты обратно по держателям. Это занимает больше времени, чем мне хотелось бы — всё, чего я хочу, это включить её и проверить, работает ли она, но если бросать инструменты где попало, именно так их и теряют.

Когда рос и работал на авторазборе у дяди, я насмотрелся на неряшливых механиков, которые теряли инструменты или обращались с ними так грубо, что потом ими уже невозможно было пользоваться, а денег просто пойти и купить новые ни у кого из нас не было. Заботишься об инструментах — и они позаботятся о тебе. Это одинаково верно и для гаечного ключа или паяльной лампы, и для моего оружия после того, как мы с братом поступили на службу.

Я хмурюсь от боли в груди — той самой, что бьёт под дых каждый раз, когда я думаю о Райане, — и зло смотрю на стиралку. Я, блядь, вожусь с ней уже две недели и так и не смог починить. Уже начинаю жалеть о том целом месяце, когда был «слишком занят», чтобы хотя бы взглянуть на неё. Было смешно, когда его королевское высочество часами отстирывал мои носки, но теперь, когда этим занимается Иден…

Да какая разница, мне плевать, даже если она сотрёт пальцы до мяса. Просто обычно я чиню такое дерьмо быстрее, и это начинает меня бесить.

Парни тоже уже заебали меня этим — каждый из них на этой неделе допрашивал меня насчёт стиральной машины. Забавно, как все они умудрились спросить про стиралку, но ни один не сказал мне ни слова извинения. Кроме Джаспера, но поскольку всё это время он читал мне лекцию о том, что нельзя «мстить» и нужно находить «подходящие способы справляться с гневом», его я не считаю.

Я вылил ведро мазута ему за ворот дорогой рубашки.

По-моему, с гневом это помогло справиться вполне неплохо.

Да пошли они все нахуй. В один день я наезжаю на большеглазых библиотекарш, а на следующий снова становлюсь их мастером на все руки? Им ещё повезло, что я не спалил этот грёбаный Playboy- особняк вместе с ними.

Не то чтобы хоть кто-то из них предложил помочь.

А она предложила.

Убрав инструменты, я снова поворачиваюсь к машине и задерживаю дыхание, нависнув над выключателем. Если и это не сработает… Щёлкаю переключателем в положение «ВКЛ» и жду, когда загорится маленький экран.

Ничего.

— Бесполезный кусок ёбаного хлама! — раздражение прорывается наружу, и я со всей силы пинаю сломанную хрень, оставляя вмятину на металлической дверце. Вмятину, которую мне тоже придётся чинить. — Ни на что не годится.

Выдёргиваю гаечный ключ из бокового кармана, не понимая, хочу ли снова полезть внутрь или просто начать херачить по ней.

— Тупой сукин…

— Эй, уверен, мама у этой машинки была очень милой дамой.

Я запрокидываю голову. Стискиваю зубы и мысленно считаю до десяти. Не проломи ему череп. Он не стоит гаечного ключа.

— Знаешь, любит покувыркаться, всегда мокрая.

Я увеличиваю счёт до двадцати.

Не стоило оставлять пистолет в комнате.

— К тому же она наверняка может принять очень большую загру…

— Выйди, — рывком распахиваю помятую дверцу и снова опускаюсь вниз.

Лаки смеётся, как обычно, блядь, полностью меня игнорируя.

— Уже работает? — приседает он рядом, загораживая мне свет.

Я толкаю его назад, так что он теряет равновесие. Свет снова падает нормально, и я удовлетворённо хмыкаю. Убираю гаечный ключ и тянусь за отвёртками, — мне нужно снова снять панель.

— Полагаю, это значит «нет», да?

Панель застряла, и мне приходится дёрнуть её, чтобы вытащить.

— Не в настроении разговаривать? Нормально. Нам и не нужно разговаривать. Люди слишком много говорят, как я всегда и говорю. Ни о чём толком, просто говорят, говорят и говорят…

Я сильнее сжимаю отвёртку и представляю, как вонзаю её ему в шею. Она достаточно длинная — наверное, можно пробить прямо через гортань.

— И говорят, и говорят…

— Тебе больше заняться нечем?

— Не особо. Оружейный сарай забит. Иден сегодня проводит время с Джаспером, — он морщится и смотрит в пол. — Наверное, хотела с ним всё уладить.

Ну конечно, она с Джаспером.

О чём вообще эти двое могли спорить? О том, вкуснее ли икра с крекерами или её лучше есть с тех крошечных серебряных ложечек, с которыми они, наверное, родились?

Настроение портится ещё сильнее, пока я пялюсь на мотки проводов, которые разглядываю уже несколько недель. Его высочество именно тот тип мужчины, от которого такая принцесса, как она, потечёт: со своими модными книгами, модной причёской и дипломами. Из тех парней, которые говорят всякое вроде «экзистенциальный» и «высокопарный».

Я замечаю свои измазанные мазутом пальцы и хмурюсь. Выбравшись из машины, снова захлопываю дверцу, даже не пытаясь закрепить панель обратно. А смысл? Эта чёртова штука сломана окончательно. Проще вообще выкинуть её отсюда.

Лаки смотрит на меня с того места, где всё ещё валяется после того, как я его толкнул.

— Почему бы тебе не свалить и не поиграть с ними?

Им бы наверняка понравилось. Самое раздражающее существо на планете, но все просто обожают Лаки. Райан был таким же. Наверное, только поэтому я до сих пор по-настоящему не проломил ему голову.

— Не, мне и тут нормально, — рот Лаки кривится так, как я привык видеть в зеркале.

Я хмурюсь ещё сильнее, глядя на него. Я не занимаюсь всей этой сентиментальной хуйнёй.

— Она сказала мне, что проведёт день с тобой, — говорю я, сам толком не понимая зачем.

Утром она вошла вся хорошенькая, с розовыми от мороза щеками. Какая-то идиотская часть моего мозга решила, что она вернулась сюда поработать со мной. Но это действительно было тупо. Тот день был разовым. Она пряталась от Дома, и ей понадобилось, чтобы большой страшный монстр её защитил.

Если бы она действительно хотела провести с кем-то время, ко мне бы она не пришла.

Сегодня утром она принесла завтрак и сказала, что собирается провести день на солнце с цирковой крысой. И это хотя бы имело смысл. Ей не место в этом грязном, тёмном месте. Если уж на то пошло, я начинаю думать, что и мне здесь не особо место.

— Правда? — Лаки садится и обхватывает руками колени, на лице появляется странное выражение. — Наверное, передумала.

— Ну да, зато ты хотя бы попал в короткий список, — бормочу, чувствуя, как обида застревает в горле.

Лаки моргает, и его брови взлетают вверх. Я снова хмурюсь и прикусываю язык, отворачиваясь и опять убирая инструменты. Видимо, сегодня мой рот решил нести всякую херню.

— Да какая разница. Мы и вдвоём можем отлично повеселиться! — с невыносимой жизнерадостностью заявляет Лаки.

— Отъебись.

Он вскакивает и усаживается на верстак рядом со мной. Задницей прямо на мою любимую тряпку.

— Да брось, тебе же наверняка уже осточертело торчать здесь весь день. Пойдём со мной спарринговаться. Я заржавел.

— Я тебя убью, — тяну я тряпку на себя.

— Ты пытаешься убить меня, я пытаюсь убить тебя — для чего ещё нужны друзья?

Он приподнимает одну ягодицу с ткани и делает глазами какое-то огромное умоляющее выражение. Я с хмыканьем выдёргиваю тряпку из-под него.

— Мы не друзья.

— Ну вот теперь ты просто грубишь, — прижимает Лаки ладонь к груди.

— Подвинься.

— Нет.

— Вон. Отсюда, — прожигаю я его взглядом.

— Не-а, — разглядывает он свои ногти.

— Да ёб твою мать! — взрываюсь я. — Мы не друзья.

Оттолкнувшись от верстака, оглядываю амбар, не понимая, что делать дальше. Неприятная боль в груди, которая мучает меня последние несколько недель, становится горячей. Потом залезу в запасы дока.

Наверное, изжога.

Я вытаскиваю из бокового кармана старый складной нож Райана и начинаю крутить его между пальцами, но у меня никогда не получались эти трюки так же хорошо, как у него.

— Думаешь, я не понимаю, что я просто какой-то парень из того же полка, который случайно оказался рядом, когда всё полетело по пизде? — фыркаю я. — Мне плевать. Вы все там друзья по пижамным вечеринкам, заплетаете друг другу косички или что вы ещё делаете — да пожалуйста. Что бы там вас ни заводило. Но. Оставьте. Меня. Блядь. В. Покое.

Выплеск злости приносит облегчение. Всегда приносит. Но под ним остаётся мерзкое, грызущее чувство в животе. За эти годы у меня было немало стычек с парнями. Всегда было довольно очевидно, что в их маленькой героической стае прекрасных лебедей я — гадкий утёнок.

Хизер первой заставила меня всерьёз задуматься об уходе, но после её ухода лучше особо не стало. А после того дерьма на днях, когда я понял, каким человеком они на самом деле меня считают… это должно стать последней каплей. Мне здесь не место — и они не хотят, чтобы я здесь был. Не по-настоящему.

А что до неё… да какая разница. Она просто очередная девушка, появившаяся рядом. Она выберет кого-нибудь из них, и у меня ни малейшего сомнения, что в её короткий список я тоже не попаду.

Я вдруг понимаю, что нависаю над Лаки.

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Для протокола: волосы я заплетаю себе сам. Единственный, у кого вообще есть хоть какие-то навыки, — Бо, и он почти всегда отказывается мне помогать.

Мои кулаки сами собой поднимаются, и шансы пятьдесят на пятьдесят, что я либо придушу его, либо вышвырну отсюда на заднице.

— Нет, Джейк! Дом уже отобрал у меня деньги на обед на этой неделе! — ухмыляется Лаки, примирительно поднимая руки.

Я хватаю его за рубашку и стаскиваю с верстака.

— Прости. Прости! — смеётся он. — Чувак, остынь, я люблю эту рубашку. Всё, прекращаю, прекращаю!

Шумно выдохнув, я смотрю на него сверху вниз. На щеке появляется ямочка, и я закатываю глаза к потолку, после чего отпускаю его.

Его улыбка меняется так, что мне становится не по себе, и я уже собираюсь снова вышвырнуть его, когда он говорит:

— Слушай, просто для ясности? Я никогда не считал тебя каким-то парнем, который просто случайно оказался рядом. И я понимаю, что довожу тебя до бешенства, а ты ворчливый ублюдок, но мне нравится, что ты здесь.

Он смотрит на мою голову.

— И я бы тебе тоже с удовольствием заплёл волосы, если бы ты их отрастил, — его взгляд опускается ниже, и он кривится. — Но в других местах я тебе ничего заплетать не стану. Мне плевать, кто ты такой, уход за растительностью важен.

Я снова толкаю его к двери.

— Я там всё подстригаю, хуеголовый.

— Головку хуя подстригаешь? Ого. Тебе бы с Бо поговорить. Почти уверен, что волосы там расти не должны.

Я подхватываю его и закидываю извивающуюся задницу себе на плечо, на этот раз действительно собираясь вышвырнуть наружу, когда дверь амбара открывается.

За следующие две секунды я сбрасываю Лаки и тянусь к MK 16, закреплённой под верстаком. И только когда пальцы смыкаются вокруг холодного металла, я понимаю, что это всего лишь Джаспер.

Напряжение залегает складками у его рта и сковывает плечи, а между бровями появляется ещё одна морщина, когда он переводит взгляд с меня на Лаки, который каким-то образом умудрился аккуратно приземлиться на ноги.

Акробат хренов.

Следующий взгляд Джаспера в мою сторону откровенно враждебный, и я шлёпаю винтовку на верстак и скалюсь.

Улыбаюсь.

Он вечно говорит, что мне нужно поработать над языком тела.

Когда он ничего не говорит, я скрещиваю руки и жду. Джаспер не приходит сюда без причины — и точно не потому, что переживает, не лапаю ли я его парня.

— Иден здесь нет, — это не вопрос, но его взгляд всё равно обшаривает амбар, словно она может внезапно выскочить из тени. Он задерживается на двери в глубине.

Ага. Конечно. Будто мисс Хорошие Манеры приблизится к моей кровати раньше положенного ей времени.

— Я думал, она сегодня с тобой, — бормочет Лаки.

Он проводит руками по передней части рубашки, а потом, похоже, замечает, что делает, и останавливается. Скрещивает руки. Потом снова их размыкает. Словно сдаваясь, засовывает ладони в задние карманы и прислоняется к потрёпанному грузовику.

Идиот.

От скуки я перевожу взгляд на грузовик. Придётся выкатить эту штуку на поляну рядом с амбаром, чтобы я мог снова как следует разобрать стиральную машину.

Если вообще решу, что она стоит таких усилий.

Смертоносное выражение на лице Джаспера немного смягчается, пока он смотрит на Лаки.

— Она сказала мне, что проведёт день, работая с Джейкобом, — тихо говорит он, а затем его лицо снова становится резким. Тёмная бровь изгибается, когда он обращается ко мне: — Могу я предположить, что тебе она сказала, будто проведёт день с Люсьеном?

Это отвлекает меня от осмотра грузовика.

Хм. Значит, она хитрая.

— Подожди. Подожди, что? — Лаки отталкивается от машины. — Ты хочешь сказать, она соврала?

— А я-то думал, что тормоз здесь я, — насмехаюсь я.

Куда, блядь, она могла пойти?

— Глупая маленькая девчонка, — шипит Джаспер. — Она пошла за Домиником и Бомонтом.

Он стремительно выходит из амбара, и мы оба идём следом за ним. Джаспер всегда лучше умел делать такие логические выводы.

Но, чёрт.

Пульс ускоряется.

Дом и Бо отправились разобраться с четырьмя охотниками.

Это не прогулка по лесу.

Проклятье, она, наверное, даже не смогла идти за ними следом. Может, она заблудилась. В этих лесах полно опасных троп, диких животных и других охотников. Ночью там холодно. Скоро стемнеет. Она вообще додумалась взять куртку?

То есть… ничего личного, конечно.

Очевидно.

Просто она как котёнок. Я ведь тоже не хочу, чтобы котёнок пострадал. Может, я и вырос в дерьмовых условиях, но не полный мудак.

Ну, не всегда.

— Почему ты не понял, что она ушла? — рычу я, чувствуя головокружение. — Здесь повсюду камеры. У амбара, на кухне, в пещере…

Джаспер резко останавливается, едва войдя через стеклянные раздвижные двери, а затем направляется на кухню.

— Утром она была здесь.

— Ага, приготовила мне завтрак, — нетерпеливо пожимаю я плечами.

— Она приготовила тебе завтрак? — Лаки бросает на меня недовольный взгляд.

На столешнице лежит листок бумаги. Схватив его, я читаю короткую записку.

ГЛАВА 27

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 1

Убей или будешь убит.

Мы нашли их лагерь прошлой ночью.

Ну, точнее, Бо нашёл. Он ушёл вперёд на разведку и вернулся через сорок минут, сказав, что они устроились на ночлег. После этого они с Домом провели «стратегическое совещание» — меня не пригласили — и решили отдохнуть несколько часов. Дом сказал мне, что они собираются застать их врасплох ранним утром, когда те будут менее настороже.

Дом сказал мне это потому, что Бо со вчерашнего инцидента, когда чуть меня не подстрелил, ни разу не посмотрел мне в глаза, не говоря уже о том, чтобы заговорить со мной.

Сейчас тёмное небо подсказывает, что до рассвета ещё несколько часов, а Бо склонился над небольшой сковородой, готовя быстрый завтрак на слабом огне — заросли здесь настолько густые, что можно не беспокоиться, что пламя кто-нибудь заметит. Одного взгляда на его напряжённые плечи хватает, чтобы понять: помощь лучше не предлагать.

Сворачивая компактный спальный мешок, я вздыхаю. Взгляд Дома снова останавливается на мне. Он смотрит на меня почти так же часто, как на деревья вокруг, и выражение его лица невозможно прочесть. Это уже начинает меня нервировать.

Покосившись на него, я неуверенно приподнимаю бровь.

Он осматривает мой рюкзак, ботинки, флягу у меня на бедре.

— Что ещё ты взяла?

Я моргаю.

— Эм, ну, у меня есть сменная одежда, компас, небольшой нож, аптечка, спички, зажигалка, таблетки для очистки воды, верёвка, фонарик, спасательное термоодеяло и сухпаёк, — кажется. Я решаю не упоминать, сколько именно сыра стащила из холодильника. Нам правда нужно больше коз. — А, ещё у меня есть маленький котелок. И книга. Кажется, всё.

— И ты умудрилась стащить всё это так, чтобы остальные ничего не заметили? — голос Дома сух как пыль.

— Я просто… одолжила, — заправляю волосы за ухо.

— Ага, — он снова смотрит в лес. — Ты умеешь всем этим пользоваться.

Это не совсем вопрос, и я подавляю вздох, услышав нотку удивления в его голосе.

— Да.

Дом кивает. Его густые чёрные волосы ловят пятнистый свет, пробивающийся сквозь деревья.

— Здесь ты другая. Не такая, какой я тебя представлял.

— Бесполезная, хочешь сказать, — бросаю на него сердитый взгляд и сажусь рядом.

— Ага, — уголок его рта едва заметно приподнимается.

Я фыркаю, и он снова смотрит на меня.

— Не смотри на меня так. В прошлый раз, когда я видел тебя здесь, от тебя одной беспомощностью за километр несло.

— В прошлый раз, когда ты видел меня здесь, я несколько дней бежала, спасая свою жизнь.

Через мгновение Дом кивает. В дружеском молчании мы наблюдаем, как Бо готовит завтрак.

Я обхватываю руками ноги и тихо спрашиваю:

— Он долго ещё будет на меня злиться?

Дом фыркает, чем удивляет меня. Оглядывается на своего друга, затем смотрит на меня сверху вниз с кривоватой улыбкой.

— Бо вообще не умеет злиться — его слишком хорошо воспитали. Будет дуться, пока само не пройдёт.

— Звучит очень здорово, — сердце у меня падает.

Рядом со мной пожимает плечом тёплая мускулистая рука.

— Или можешь прямо с ним об этом поговорить. Примерно в половине случаев это срабатывает.

— А в другой половине? — морщусь я.

— Становится только хуже.

В его золотистых глазах вспыхивает веселье. Я никогда раньше не видела в них такого выражения — они становятся похожи на тёплый мёд, и мне приходится отвернуться, когда щёки заливает жаром.

— А почему ты вообще не злишься на меня сильнее? — спрашиваю, смутившись.

— Я в ярости на тебя, — даже не глядя, я почти физически ощущаю его раздражение. — Просто сейчас уже ничего с этим не сделаешь. Когда вернёмся, передам тебя Джасперу для наказания. И будем квиты.

Пульс учащается.

— Джаспер сказал, что не станет наказывать меня без моего согласия.

И вообще не станет.

Но почему-то я никак не могу произнести это вслух. Как и объяснить, почему то, что Джаспер не станет меня наказывать, кажется мне худшим вариантом.

— И не станет, — соглашается Дом, а затем серьёзно спрашивает: — Но ты правда думаешь, что не заслуживаешь наказания?

— Я…

— Этой выходкой ты подвергла риску меня и Бо, не говоря уже о себе. И записка там была или нет, я только процентов на пятьдесят уверен, что остальные останутся на месте. Ты нам соврала.

— Вы первые соврали мне, — бормочу я.

Дом мрачно смотрит на меня, и я поднимаю руки.

— Я знаю, что совершила ошибку, но наказания — это для детей. Я понимаю, что должна была остаться дома, но если бы у меня была вся информация…

Дом качает головой.

— Вот в чём дело, Иден: ты не понимаешь. Была у тебя вся информация или нет — неважно, когда своими действиями ты подвергаешь опасности других. Ты можешь позволить себе такое, когда живёшь одна, но не в группе. Не с нами. Мне нужно знать, что если я скажу тебе что-то сделать, ты это сделаешь. Я не раздаю приказы просто потому, что мне так захотелось, и у меня не всегда есть время всё объяснять — в какой-то момент тебе придётся мне довериться. Поверить, что я знаю, что делаю, чтобы сохранить нам всем жизнь, и просто делать то, что я говорю.

Я сглатываю.

— Я доверяю тебе в этом, Дом. Верю, что ты нас защитишь.

И это правда. Я не сомневалась в этом с того самого момента, как он посадил меня рядом с собой на той скале и уничтожил каждого из кошмаров, которые за мной гнались.

— Если бы доверяла, ты бы сюда не пришла, — его голос звучит мрачно. — Думаешь, если бы кто-то из остальных ослушался приказа так же, как ты, его бы не наказали?

— Ты бы их тоже перегнул через колено Джаспера? — язвительно спрашиваю я.

Лицо Дома каменеет.

— Им бы ещё повезло. Поверь мне, тебе гораздо лучше получить наказание как сабмиссиву и гражданской, чем как одному из моих людей, — он вздыхает и проводит ладонью по челюсти. — Оно суровое, потому что таким и должно быть. Твои решения могут иметь серьёзные последствия, Иден, и мне нужно знать, что ты запомнишь этот урок. Что бы ты ни говорила, есть разница между тем, чтобы думать, будто ты что-то понимаешь, и тем, чтобы по-настоящему прочувствовать это на собственной шкуре.

Прикусив губу, я обдумываю его слова.

Несмотря на моё совершенно очевидное отсутствие интереса к тому, чтобы «получить наказание», возможно, в его словах есть крошечная, совсем малюсенькая доля смысла. В конце концов, Бо чуть меня не застрелил. Это преследовало бы его до конца жизни.

— Это ещё и помогает поставить точку, избавиться от обиды здоровым способом. Когда наказание закончено — всё закончено. Урок усвоен, никаких обид.

— Вот так просто? — сдаюсь я и просто смотрю на него.

— Вот так просто, — его губы снова слегка изгибаются.

Это наказание звучит иначе, чем… призвание Джаспера. В каком-то смысле это даже освежает. Никаких обид. Никаких попыток заставить тебя мучиться чувством вины.

— И ты правда называешь это «здоровым способом»? — спрашиваю я, хотя в основном просто поддразниваю его.

Дом закатывает глаза, а затем кивает подбородком в сторону Бо.

— Тебе больше нравится такой вариант? Он, конечно, мягче, но, может, Рождество наступит раньше, чем он тебя простит.

Застонав, я закрываю лицо руками.

— Ты вообще не помогаешь, — снова выглядываю на него. — Должен же быть какой-то другой способ. Не может быть, чтобы у него раньше были отношения и при этом он не умел нормально, по-взрослому поговорить, когда расстроен.

Дом снова поворачивается к деревьям, и намёк на улыбку исчезает с его губ.

— Ну? И что он делал с другими? — прищуриваюсь я.

Его губы сжимаются в гримасе, и я пытаюсь, но не могу не заметить, какие они полные и красивые. Хотя в Доме вообще мало что можно назвать красивым.

— Ты знаешь, что мы делили сабмиссива, — говорит он. Не вопрос. — Если он злился на нашу сабби, то приходил ко мне, и мы вместе подбирали подходящее наказание. Я организовывал сцену, всё подготавливал, а он использовал её, чтобы выплеснуть то, что ему нужно было выплеснуть. Но самому начинать такое ему тяжело. Слишком много внутренних противоречий. Вся эта христианская вина.

Я смотрю на него.

— О, — когда смысл до меня доходит, плечи опускаются, и я повторяю уже тише: — О.

Дом ясно дал понять свою позицию. Он бы ко мне не прикоснулся, даже если бы я осталась последней женщиной на земле — а на данный момент, считай, так и есть.

Значит, никакой сцены с очищающим душу прощением для меня. Если только…

— А он не стал бы… Он мог бы сделать это с Джейкобом? — осторожно спрашиваю я.

— Нет, — плечи Дома напрягаются. — Не стал бы. И не станет. Возможно, ты заметила, но Джейк не очень-то умеет ладить с другими.

— Но, может быть, это могло бы быть как в ту первую ночь с Джаспером, когда он…

Брови Дома так резко сходятся, что я обрываю себя на полуслове.

— Это был разовый случай, — отрезает он.

Из меня вырывается долгий медленный вздох. Ладно. Значит, так разобраться с этим тоже не получится.

Дом смотрит на меня, но я не хочу, чтобы он снова устраивал это своё считывание-моего-лица-золотыми-лазерными-глазами, поэтому опускаю подбородок на колени и продолжаю наблюдать за Бо.

— Пойду немного разведаю. Вернусь через десять минут, — внезапно говорит Дом, поднимаясь на ноги.

Когда он уходит, Бо смотрит ему вслед, затем всего на мгновение переводит взгляд на меня и тут же отводит. Я как раз размышляю, не попробовать ли метод «поговорить с ним напрямую», когда замечаю, что у него в руках.

— Нет, стой! — кричу, вскакивая на ноги. Бо резко смотрит на меня, но через несколько мгновений я уже рядом с ним. — Брось. Немедленно брось.

— Иден, что…

Он не выпускает траву, поэтому я сильно шлёпаю его по руке. Бо с ругательством разжимает пальцы, но я уже достаю флягу.

— У тебя на руке нет порезов? Ты ведь ничего из этого не ел, да? — я лью воду ему на пальцы и хватаю за запястье, когда он пытается отстраниться.

— Прекрати. Прекрати, женщина. Это кружево королевы Анны, дикая морковь, она безвредна, — огрызается Бо, выдёргивая руку из моей хватки.

Пульс колотится у меня в горле, и я внимательно осматриваю его лицо. Вроде ему не плохо. Зрачки не расширены, дрожи нет.

Мой голос звучит гораздо резче, чем я собиралась:

— Это не кружево королевы Анны, — наклоняюсь и поднимаю стебли растения, стараясь не касаться листьев. Примерно через месяц на нём появятся крошечные белые цветы, но сейчас оно ещё голое. — Это водяной болиголов. Видишь фиолетовые пятна на стебле? У кружева королевы Анны стебель полностью зелёный и покрыт крошечными белыми волосками. А этот гладкий.

Бо колеблется, затем тянется к растению. Я глубоко запихиваю его в карман брюк.

— Нет! — восклицаю я. — Не трогай! Ты вообще представляешь, насколько ядовит водяной болиголов? Ты точно ничего не ел?

— Нет, я ничего не ел…

— Ты мог бы умереть меньше чем за час! — у меня трясутся руки. — Нельзя просто хватать любое растение, если не знаешь, что это такое! Ты должен понимать такие вещи.

Челюсть Бо напрягается, и на секунду мне кажется, что он сейчас накричит на меня в ответ. Но через мгновение он отступает и поднимает сковороду. Вываливает её содержимое в кусты. Всё ещё не глядя на меня, он направляется к небольшому ручью и начинает мыть сковороду. Его спина словно стена.

Я глубоко вдыхаю, заставляя себя успокоиться. В короткий момент ясности я думаю, не так ли он чувствовал себя вчера, когда выстрелил в меня? От одной мысли о том, что могло случиться…

— Бо…

— Что случилось с завтраком? — спрашивает Дом у меня за спиной, и я подпрыгиваю чуть ли не на полметра.

Он смотрит на меня.

— Напомни мне не ставить тебя в караул.

— От завтрака пришлось избавиться, — вскидываю я подбородок.

Дом хмурится, но Бо уже возвращается.

— Оставь, Дом. Пошли.

Крупный мужчина переводит взгляд с одного из нас на другого, затем осторожно пожимает плечами.

— Ладно. Идём.

Меня оставили в стороне и велели ждать, и я ненавижу это каждой клеточкой своего тела. Как только мы начали приближаться к их лагерю, Дом и Бо усадили меня под большим валуном, подальше от происходящего, и велели сидеть здесь, пока не вернутся за мной. По крайней мере, Дом оставил мне на прощание несколько утешительных слов:

— Если через час нас не будет, значит, мы уже не вернёмся. Если так случится, иди в Бристлбрук.

Я могла бы его ударить.

Тревога скручивает желудок. Прошло всего минут десять, но минуты тянутся густо, как патока. Впервые запахи влажной земли и свежего воздуха ничуть меня не успокаивают. Я изо всех сил вслушиваюсь хоть во что-нибудь, словно если слушать сильнее, звуки действительно станут ближе.

Поднимаюсь на ноги, потому что мне необходимо двигаться.

Они не выглядели особенно обеспокоенными, и я прекрасно помню, как легко они расправились с охотниками в прошлый раз. Они знают, что делают. И если я хочу, чтобы они дали мне и моим навыкам шанс, самое малое, что я могу сделать, — ответить тем же.

Но, господи, сейчас всё иначе.

Что, если что-то пойдёт не так? Это не как в прошлый раз. Тогда охотники бежали вслепую, уверенные, что преследуют одну безоружную женщину. Сейчас они готовы. Они ждут неприятностей. У них наверняка кто-то стоит на страже. Застать их врасплох будет гораздо сложнее.

Я нервно прикусываю губу, размышляя об этом. Зачем им было выводить из строя камеры? Чтобы мы потеряли изображение, конечно, но зачем? Чтобы провести через лес больше людей незамеченными? Разве Дом не говорил, что остальные находятся в другом месте? Без камер здесь откуда нам знать, что их не стало больше?

И если охотники отключали камеры только для того, чтобы скрыть собственные следы, тогда почему они просто не обошли их, раз явно знали, где те находятся? Они должны были понимать, что отключённые камеры заметят.

Это… не имеет смысла.

Нет никакой причины так предупреждать нас.

А значит…

Паника рикошетом проносится по мне в тот самый момент, когда первый выстрел разрывает тишину.

Это значит, что здесь ловушка.

Не останавливаясь, чтобы подумать, я бросаюсь в сторону звука. За первым выстрелом следует серия быстрых хлопков. Я не знаю, что могу сделать, могу ли вообще что-нибудь сделать, но не могу просто сидеть здесь, слушать и ничего не предпринимать, пока они идут прямо в кошмар.

Ветки хлещут меня по щекам и рукам, и я заставляю себя отогнать воспоминания о прошлом бегстве через эти леса. На этот раз охотятся не на меня. Я крепче сжимаю нож.

Больше никогда.

Почему, почему, почему я не продумала всё это прошлой ночью? Или сегодня утром? Я идиотка худшего сорта: переживала из-за того, что Бо на меня злится, и думала о наказаниях, когда должна была размышлять о том, что ждёт нас впереди. О вполне реальной, настоящей опасности, с которой им придётся столкнуться. Глупо. Дом прав — я не готова противостоять такой угрозе.

Я замедляюсь, когда звуки становятся громче. Выстрелы оглушают, и теперь я слышу крики. Кажется, среди этого грохота различаю голос Бо, но не уверена. Прижав ладонь к груди, я глубоко вдыхаю.

Думай, Иден. Я не могу просто ворваться туда. Мне нужно понять, что происходит. Оглядываясь, пытаюсь найти хоть какую-нибудь идею. Мой взгляд дважды пробегает по кустам и зелени, прежде чем остановиться на высоких деревьях с густыми ветвями. Я вспоминаю Лаки, который свистел с верхушек деревьев, стреляя вниз по охотникам.

Засунув нож за пояс, пробираюсь вперёд, пока не оказываюсь настолько близко к поляне, насколько возможно, не выдав себя. Осторожно, бесшумно забираюсь на большое дерево с нависающими ветвями. Это требует больше усилий, чем мне хотелось бы — верхняя часть тела у меня не настолько сильная, какой должна быть, — но я справляюсь. В ушах звенит, а пульс выбивает отрывистый ритм в такт выстрелам. Я отчаянно пытаюсь услышать Бо или Дома, но среди всех криков не могу различить голоса.

Пригнувшись к толстой ветке, осторожно продвигаюсь вперёд, пока моя голова едва не показывается из-за листьев и я не могу заглянуть вниз, на поляну. И когда вижу…

Я прижимаю ладонь ко рту.

Бойня.

Здесь больше четырёх мужчин. Несколько тел лежат на поляне, ещё одно — у линии деревьев. Я стараюсь не смотреть на тяжёлые ранения и сосредоточиться только на чертах лиц и одежде.

Не Бо.

Не Дом.

Но облегчение длится недолго. Сердце подступает к горлу, пока я наблюдаю, как мужчины перемещаются за линией деревьев, высовываясь, чтобы выстрелить, а затем снова прячась за стволами. Стрельба идёт со всех сторон, и рассмотреть кого-либо как следует почти невозможно.

Но я замечаю, что один выстрел звучит громче остальных. Ближе. Медленно повернув голову, я различаю мужчину, одетого целиком в тёмно-коричневое, лежащего вдоль другой ветки всего в нескольких деревьях от моей. Его ветка далеко выступает над поляной, и он находится намного впереди меня. Он стреляет вниз, в сторону деревьев — убийца в кронах.

Мочевой пузырь начинает предательски сжиматься, и я прижимаюсь лбом к ветке под собой, дыша неглубоко. Он меня не видел. Всё нормально. Всё хорошо.

— Блядь! Бо, сними этого грёбаного снайпера!

Я вскидываю голову на грубый приказ Дома, взгляд мечется по поляне. Я его не вижу. Ни его, ни Бо.

— Немного занят сейчас, — кричит Бо в ответ с хриплым стоном, будто из него выбило воздух.

От облегчения у меня кружится голова. Живы. Они оба живы.

А потом до меня доходит смысл слов Дома. Снайпером должен быть этот мужчина на дереве. Судя по тому, как он лежит на ветке, снизу его почти невозможно заметить. Но отсюда…

На мгновение страх сковывает мышцы.

Это безумие. Я не могу этого сделать. Я вообще ничего не могу с этим сделать. Я библиотекарь, а не какая-нибудь Солдат Джейн¹⁵. На висках и под мышками выступает пот.

Я не могу просто ничего не делать.

С усилием, в котором мне не хочется признаваться даже самой себе, я разжимаю пальцы на ветке и начинаю как можно медленнее отползать назад. Я совершенно не хочу привлекать к себе внимание. Убедившись, что забралась достаточно глубоко в листву и меня не видно, я встаю и, держась по пути за соседние ветви, пробираюсь к ближайшему дереву.

Плюс этих лесов в том, что деревья здесь растут очень густо, поэтому перебираться с одного на другое не так уж трудно, и вскоре, как мне кажется, я добираюсь до того самого, на котором засел снайпер. Когда я тихо перебираюсь на одну из соседних ветвей, пуля врезается в ствол позади меня, выбивая в древесине глубокую борозду и разбрасывая щепки.

Хватаюсь рукой за горло, пытаясь остановить крик пока он не вырвался наружу. Мне приходится трижды сглотнуть, прежде чем убеждаюсь, что сумею его подавить.

Очень надеюсь, что Дом или Бо случайно меня не убьют, пока я пытаюсь им помочь.

Застыв у самого ствола, я жду, не потревожил ли выстрел стрелка. Когда впереди ничего не меняется, я дрожащими движениями опускаюсь на четвереньки.

После короткого колебания вытаскиваю складной нож из-за пояса. Лезть с ним будет сложнее, но с оружием в руке мне спокойнее.

Самую малость.

Ветка толстая и широкая и далеко выступает над поляной, поэтому мне приходится ещё немного продвигаться сквозь облако листьев, когда я наконец замечаю снайпера. Увидев его ботинки, с облегчением выдыхаю. Несмотря на толщину ветки, я наполовину была уверена, что он почувствует, как я по ней двигаюсь, и, выбравшись из листвы, окажусь лицом к лицу со стволом оружия.

Я снова останавливаюсь примерно в четверти метрах от него, осознав, что понятия не имею, что делать дальше. Ударить его ножом? Как быстро он сможет развернуться и направить на меня эту штуку? И тут нервно понимаю, что мы находимся примерно в четырёх с половиной метрах над землёй.

Я должна что-то сделать.

Пока колеблюсь, снайпер напрягается и делает ещё три выстрела. Желудок ухает вниз, и я перестаю думать. Бросаюсь вперёд и со всей силы толкаю его ноги в сторону. Он вскрикивает, изворачивается, пытаясь удержать бёдра на ветке, но собственные резкие движения только сильнее лишают его равновесия.

Однако оружие он не выпускает.

Пушка пугает меня, и я быстро подбираюсь ближе и толкаю его в бёдра, желая заставить отпустить её.

Нижняя половина его тела соскальзывает с ветки.

Глаза мужчины расширяются от страха, и он выпускает оружие, хватаясь за ветку, когда начинает с неё съезжать, едва успев удержаться от полного падения. Пушка падает на землю и разваливается на части, а из меня вырывается всхлип, но я тут же снова сосредотачиваюсь на повисшем мужчине. Теперь, когда он так близко, я вижу, что глаза у него карие, а лицо худое и грязное. Он похож на кого-то, кто раньше мог бы заходить в мою библиотеку. Он молодой — определённо моложе меня. Он мог бы быть кем угодно.

— Помоги мне, — задыхаясь, говорит он, судорожно пытаясь найти опору на ветке. — Помоги.

Он стрелял в Бо, в Дома, — напоминаю я себе, дрожа. Он хочет их убить.

Горло сжимается. Господи, он всё ещё человек.

Я подбираюсь ближе, не понимая, собираюсь ли помочь ему выбраться или ударить по пальцам ножом, чтобы он упал. Я сейчас сама себя не узнаю. Звуки перестрелки отходят куда-то на задний план.

— Пожалуйста, — говорит он, и его карие глаза становятся мягкими и умоляющими.

Я тянусь к нему обеими руками — одной, чтобы помочь, другой, чтобы убить.

Быстрее, чем успеваю осознать, он хватает меня за запястье.

— Сука, — рычит он. — Сэму в этот раз придётся обойтись.

И резко дёргает меня на себя. Стоя на коленях, я теряю равновесие и лечу вперёд, но в последнюю секунду изворачиваюсь и пытаюсь ножом в другой руке зацепиться хоть за что-нибудь, лишь бы остановить падение.

Нож действительно за что-то цепляется, глубоко вонзаясь во что-то плотное и твёрдое, и рывок меняет направление моего падения. По инерции меня разворачивает и снова бросает к дереву, и я всем телом врезаюсь в спину мужчины. Нож дёргается вниз, прорезая то, за что зацепился. Что-то тёплое и влажное брызгает мне на лицо, ослепляя.

Мужчина кричит и отпускает моё запястье, выгибаясь и отбрасывая меня назад. Внутри всё обрывается, когда я понимаю, что падаю. В панике снова вскидываю руки, ничего не видя и уже не понимая, где верх, а где низ. Что-то ударяет по правой руке, и её пронзает резкая боль, затем по плечу, а потом мне удаётся зацепиться за что-то твёрдое и шершавое. Это лишь на мгновение замедляет падение, прежде чем инерция снова срывает меня, обдирая руки.

Я ударяюсь о землю и вспоминаю, что при падении нужно завалиться на бок и сгруппироваться, поэтому приземляюсь на что-то одновременно мягкое и твёрдое. Я читала об этом, о падениях, именно так вроде и нужно делать. Парашютисты так падают. Чтобы не погибнуть. Почти уверена, что читала именно это. Или, может быть, наоборот, так делать нельзя.

Всё останавливается.

Я умерла?

Не похоже, что умерла.

Я думаю о парашютистах, значит, это уже хороший знак.

На самом деле, пролежав несколько мгновений в шоке, я очень даже чувствую себя живой и очень отчётливо ощущаю, что болит буквально всё.

И ещё очень отчётливо чувствую, что никак не могу вдохнуть достаточно воздуха в ноющие лёгкие. Я не могу открыть глаза — лицо покрыто чем-то влажным и липким. Вокруг стало тихо, и я думаю, действительно ли всё стихло или я снова оглохла? Но в ушах не звенит.

Просто тишина.

Мне хочется лежать здесь и жалеть себя. Пересчитать каждую травму и понять, насколько всё плохо, прежде чем шевелиться, но это было бы глупо. Потому что кто-то наверняка выжил, и если это не мои парни…

Дрожащей рукой я вытираю с глаз жидкость, мешающую видеть — понятия не имею, куда делись мои очки, — и смотрю на пальцы. Они покрыты густой ярко-красной кровью. Даже без очков я вижу это достаточно хорошо. Дыша через нос, заставляю себя стереть остальное с лица, а затем приподнимаюсь.

Мужчина лежит подо мной.

Резко отползаю назад и не могу сдержать вскрик. Мой нож всё ещё торчит у него из спины, а сам он лежит неподвижно. Сознание будто спотыкается об эту картину. Я едва подавляю нелепое желание потрясти его и заставить проснуться.

Травмы, несовместимые с жизнью.

Разве не так говорят?

Меня мутит, и я едва успеваю отвернуться, когда меня выворачивает. Во рту остаётся жгучий кислый привкус. Но даже когда зажмуриваюсь, его тело всё равно маячит перед глазами.

Когда приступ наконец проходит, я делаю несколько глубоких, судорожных вдохов, а взгляд мечется по поляне в поисках любого движения. Кто-то наверняка это услышал. Крик, если не всё остальное. Мне нужно оружие, и нужно уходить. Сейчас.

Оглядываюсь в поисках чего-нибудь ещё. Замечаю оружие, которое он уронил у основания дерева, но нехотя отказываюсь от этой идеи. Оно выглядит сломанным, а даже если бы нет, я понятия не имею, как им пользоваться. И даже если бы знала, без очков я вряд ли смогла бы достаточно хорошо прицелиться.

Подползая ближе, я смотрю на нож, стараясь не смотреть на то, что находится под ним. Стараюсь не замечать и всё остальное. Схватившись за рукоять, морщусь от липкого ощущения. Когда тяну, нож не поддаётся, и я морщусь ещё сильнее.

— Давай, давай, — шепчу себе под нос.

Упершись, я резко дёргаю, и успеваю всего мгновение порадоваться, когда нож наконец высвобождается, прежде чем чья-то рука зажимает мне рот, а меня саму резко утаскивают назад.

ГЛАВА 28

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 109

Сломайся, когда тебе это будет нужно.

Желательно — в объятиях потрясающего мужчины.

Я кричу. Пытаюсь укусить руку, выворачиваюсь изо всех сил и лягаюсь назад, стараясь освободиться. Если смогу ударить его ножом, если только сумею развернуть лезвие, то смогу его остановить. Я уже сделала это один раз — что изменит ещё одна жизнь на моей совести? Я бьюсь дико, яростно, но хватка не слабеет, и всё, чего я добиваюсь, — из глаз от паники выступают слёзы.

— Хватит, блядь, дорогая, перестань со мной бороться. Спокойно.

Я замираю, сердце колотится в груди.

— Вот так. Теперь можешь бросить нож. Такая хорошая девочка.

Дрожь проходит по всему телу до самых пальцев ног. Оружие выпадает из онемевших пальцев.

— Хорошо. Если я уберу руку с твоего рта, обещаешь не кричать? Побудь для меня тихой-тихой.

Медленные, успокаивающие слова Бо у самого моего уха начинают усмирять бешено колотящееся сердце. Его дыхание тёплое и лёгкое на моём озябшем лице. Я киваю, и его рука на моём рту ослабевает, пока он не обхватывает ладонью мой подбородок, а большой палец нежно проводит по щеке.

— Я нашёл их. Немного помялись, но всё ещё должны работать, — осторожно, очень осторожно, он надевает мне очки.

Мне нужно убедиться, что с ним всё в порядке, и я поворачиваюсь. Его губы всего в одном вдохе от моих, и воздух между нами словно сгущается. Тёплый карий оттенок в его зелёных глазах будто светится, и, к моему ужасу, я снова чувствую, как наворачиваются слёзы.

— Бо, я… — прижимаю ладони к его груди. Между пальцами липнет кровь.

— Знаю, милая.

В памяти вспыхивает пара карих глаз на слишком молодом лице, умоляющих меня. Я шарахаюсь от воспоминания и от тех картин, что следуют за ним, каждая всё ярче предыдущей. Ощущение ножа в руке, горячие брызги на лице, тяжёлый запах рядом с неподвижным телом.

— Оставайся со мной, Иден, — приказывает Бо. Затем из его горла вырывается раздражённый звук. — Мне нужно подать сигнал Дому, хорошо? Будет громко.

Вцепившись пальцами в его рубашку, я снова киваю. Дыша через нос, сосредотачиваюсь на Бо и осматриваю его в поисках ран. На левой руке у него порез, который немного кровил, но, похоже, уже перестал. На правой скуле наливается синяк. Одежда забрызгана кровью и грязью, но кровь, кажется, не его. Он пострадал меньше меня.

Бо издаёт пронзительный свист, за которым следуют два более коротких, ниже первого. Я не вздрагиваю.

— Они все мертвы? — шепчу я, пока мы ждём.

— Лучше бы да, иначе я только что позвал их всех поздороваться, — говорит Бо. Вглядываясь в моё лицо, он морщится. — Прости. Их больше нет, дорогая. Дом только что закончил последний обход, но я уверен, что мы со всеми разобрались.

Мы. Я понимаю, что это включает и меня, и в желудке снова поднимается тошнота. Я тоже убила одного.

— Тише, — бормочет Бо, притягивая меня ближе.

Справа раздаётся свист, и Бо отзывается:

— Здесь.

Дом появляется из зарослей — тёмный, свирепый, от него буквально исходит напряжённая энергия. Из-за расплывающегося зрения трудно сказать наверняка, но я уверена, что на скулах у него выступил яркий румянец. Он осматривает нас обоих, слегка приподнимая брови при виде моих окровавленных рук. Я глубже вцепляюсь ими в рубашку Бо, не желая, чтобы Дом видел, насколько сильно я облажалась на этот раз.

Именно облажалась. Это не просто неприятность, не просто ошибка. Я проебалась.

— Всё чисто. По дороге сюда был ручей, там сможем отмыться.

Отмыться. Смех застревает у меня в горле. Поднимается почти макбетовское¹⁶ желание оттереть испачканную кожу, но мы все знаем, чем это закончилось для неё. Некоторые вещи не отмоешь.

— Она в порядке?

— Она жива, — только и отвечает Бо.

Его рука ложится мне на затылок, и он мягко подталкивает меня вперёд. Что-то внутри расслабляется, когда он берёт всё в свои руки. Внезапно мне хочется полностью передать всё ему. Пусть он возьмёт на себя ответственность за всё это, за всю меня. Дом и Бо, остальные мужчины — они знают, что делать в таких ситуациях. С такими чувствами. Я так, так ошибалась, думая, что справлюсь сама.

— Ты уронила нож.

Оборачиваюсь, и желудок ухает вниз: Дом наклоняется, чтобы поднять складной нож. Мой складной нож.

— Нет.

Голос едва слышен, а он уже подхватил эту окровавленную, ужасную вещь, до того, как я успеваю его остановить.

— Держи.

— Я не хочу его, — отшатываюсь на шаг и упираюсь в Бо.

В моём голосе звучит паника, а после приступа рвоты горло саднит и болит. Дом останавливается и внимательно смотрит на меня, а я съёживаюсь под этим понимающим взглядом.

Он засовывает маленький нож за пояс и поднимает руки.

Глаза снова начинает щипать от слёз, и я дважды сглатываю, пытаясь не развалиться на части. Рука Бо перемещается на середину моей спины, и он мягко подталкивает меня.

— Ну же, пойдём отмоемся и что-нибудь поедим. После еды тебе станет лучше.

Судя по тому, как сейчас скручивает желудок, я уверена, что меня вывернет от всего, что я попытаюсь в себя запихнуть, но просто киваю и позволяю ему вести меня через лес. Я чувствую на спине взгляд золотистых глаз и стараюсь не сутулить плечи. Именно этого они и хотели избежать. Чтобы я не лезла туда, куда мне не следует. Дом сейчас должен сказать: «Я же говорил». Самое малое, что я могу сделать, — наконец-то их слушаться, как и должна была с самого начала.

Мне вообще не следовало уходить из Бристлбрука.

И что, собственно, плохого в том, чтобы тебя баловали и опекали? Если им от этого хорошо, а я благодаря этому не делаю… вот этого… разве так не лучше?

Какой смысл иметь выбор, если я всё равно постоянно выбираю неправильно?

Когда мы добираемся до воды, Бо останавливается. Я отрешённо смотрю вокруг. Солнечные лучи пробиваются между деревьями и сверкают на прозрачной воде. Ручей тихо шепчет и журчит вокруг камней и веток, весело петляя сквозь зелень. Трава мягкая и густая, почти как мох, а рыхлая земля под ногами приятно пружинит. Из-за слёз перед глазами всё окутано туманным сиянием, детали красиво сливаются друг с другом.

Это сбивает с толку. Мне кажется, будто прошёл целый день, целый век, хотя на самом деле прошло всего несколько часов. Так неправильно. Сейчас должна быть ночь, сплошная чернота и тени, голые ветки деревьев, цепляющиеся за одежду и рвущие её.

Наверное, я слишком долго стою и смотрю, потому что Бо обхватывает моё запястье, а затем его пальцы скользят вниз и переплетаются с моими окровавленными пальцами.

Я поднимаю на него взгляд, и выражение его лица настолько мягкое, что у меня перехватывает горло.

— Ох, дорогая, мне так жаль, — тихо говорит он. Не сводя с меня глаз, он повышает голос: — Дом…

На мгновение повисает тишина, а затем Дом негромко говорит:

— Я знаю. Ей это нужно.

На меня наваливается усталость, печаль, сдавливая изнутри. Нужно что?

Бо медленно, успокаивающе проводит подушечкой большого пальца по моей руке.

— Иден, иногда мы используем кинк, чтобы пережить какие-то вещи. Чтобы помочь чувствам выйти наружу.

Он настолько непривычно серьёзен, что я заставляю себя сосредоточиться на нём. Почему он говорит о кинке? С какой стати вообще говорить об этом сейчас?

— Иден, мы с Домом… мы хотим тебе помочь. Ты позволишь нам это сделать?

Чтобы всё это пережить? Я пытаюсь не потерять нить. Мысли возвращаются к нашему с Домом разговору до всего этого кошмара, о том, как они вдвоём устраивали сцену, чтобы помочь Бо разобраться с тем, что его мучило, но от этого воспоминания желудок сжимается ещё сильнее.

— Ты… — мне приходится сглотнуть, горло саднит и пересохло. — Ты всё ещё злишься на меня? — шепчу я.

Выражение лица Бо ломается, и он закрывает глаза. Я вижу, как дёргается его кадык, когда он тоже сглатывает. Наконец он снова открывает глаза и шепчет в ответ:

— Нет, дорогая, я не злюсь.

— Тогда что…

— Ты нам доверяешь? — снова спрашивает он. — Доверяешь сделать так, чтобы тебе стало лучше? Ты можешь остановить всё в любой момент.

Мы стоим так близко, что наши дыхания смешиваются, подстраиваются друг под друга, пока мы не начинаем дышать в одном ритме. Его глаза напоминают мне леса, которые годами хранили меня в безопасности, — спокойные ручьи и укромные уголки.

— Я доверяю вам во всём, — говорю я ему.

Он медленно кивает.

— Ну тогда ладно, — он сжимает мою руку, и следующая его улыбка словно прячет всю печаль на лице. — Умойся, Иден.

Пить мне не хочется. Но мне больше всего на свете хочется смыть кровь, поэтому я опускаюсь на колени у воды. Погружаю руки, затем умываю лицо и прополаскиваю рот. Зачерпнув горсть крупного песка, растираю им кожу, смывая бо̀льшую часть крови с шеи и рук.

— Ну-ну, дорогая, тебе придётся намокнуть куда сильнее.

Я поднимаю взгляд как раз в тот момент, когда Бо снимает рубашку через голову одним движением.

Язык прилипает к нёбу. Бо без рубашки — это… зрелище, и, должно быть, довольно привычное, потому что всё его туловище покрыто восхитительным золотистым загаром. На груди виднеется лёгкая дорожка тёмно-золотистых волос, которая сужается и манит вниз, к линии талии. Я мешкаю, прежде чем морганием смахнуть воду с глаз.

Увидеть его вот так, в абсолютной чёткости, могло бы быть достаточно, чтобы моё сердце остановилось.

Когда мой взгляд наконец возвращается к его лицу, часть холодной пустоты внутри отступает при виде искорок в его глазах. Внезапное озорство в них напоминает мне Лаки. На лице Бо тоже появляется румянец, словно он только что пробежался.

Как он может вести себя так нормально прямо сейчас? Он только что отнял жизнь. Возможно, не одну. Даже зная, кем они были… Тот парень был молодым. Максимум лет двадцать. Неужели он действительно заслуживал смерти?

Бо тоже смотрит на меня, прикусывая губу, и на его лице на мгновение мелькает печаль, прежде чем улыбка снова возвращается во всей своей силе. Он скидывает обувь и расстёгивает ремень, а я судорожно втягиваю воздух, понимая, что он уже наполовину возбуждён.

— Что ты… — голос звучит сдавленно.

— Не знаю, как ты, — говорит Дом у меня за спиной, — но я не купаюсь в одежде… а ты вся грязная.

Дом прислонился к дереву, и мне приходится повернуть голову через плечо, чтобы посмотреть на него. Он всё ещё будто вибрирует от той странной энергии, словно в любой момент готов снова сорваться с места. Это видно по подёргивающимся пальцам, напряжённым мышцам, по тому, как беспокойно он постоянно меняет положение.

Его пристальный взгляд приковывается ко мне.

— Раздевайся.

По позвоночнику пробегает предупреждающая дрожь. То, как они стоят — один передо мной, другой сзади, — кажется намеренным. Я вспоминаю, как волк загоняет добычу прямо в пасть другому. По коже пробегает нервное возбуждение.

Облизываю губы, взгляд мечется между ними.

— Я… эм. Я помоюсь, когда мы вернёмся домой?

Почему это прозвучало как вопрос?

Брови Бо приподнимаются, и я изо всех сил стараюсь не замечать этого, но он… Ну, он теперь действительно твёрд.…

— Вообще-то это было не предложение, милая, — кривая улыбка Бо становится шире, и он нарочито делает шаг ко мне. — Тебе стоит делать то, что он говорит, м-м?

Я отползаю назад. Он всё ещё улыбается, но в его глазах горит какой-то нечестивый огонь. Что-то языческое и опасное. Я внезапно понимаю, что, возможно, недооценила своего обаятельного доктора. Под его добродушием скрываются тёмные и дикие потребности.

Бо снова шагает вперёд, и я, не сводя с него глаз, вскакиваю на ноги. Исходящая от него угроза запретная, опасная, и я начинаю дышать быстрее.

— Помнишь своё стоп-слово, дорогая?

Страх и возбуждение проносятся по мне, и мои мрачные мысли наконец благословенно затихают. Я облизываю губы.

— А зачем тебе знать моё стоп-слово?

Мой пульс отдаётся толчками в шее и в самом низу живота.

— О, я знаю твоё стоп-слово, — доверительно говорит он, и то, как его взгляд скользит по мне, кажется непристойным. — Просто проверяю, помнишь ли его ты.

По затылку снова проходит предупреждающее покалывание, хотя я понимаю, что он даёт мне выбор. Мои до сих пор испачканные кровью руки сжимают ткань брюк.

Не хочу сейчас никакого выбора.

Глубоко вдохнув, я перестаю отступать.

— «Бристлбрук», — шепчу я.

Напряжение Бо удваивается. Его взгляд, метнувшийся куда-то поверх моего плеча, — единственное предупреждение, которое я получаю.

— Хорошая библиотекарша, — протягивает Дом низким, угрожающим голосом прямо у моего уха.

Я вскрикиваю и дёргаюсь в сторону, когда он снимает с меня очки, и мир мгновенно расплывается. Не знаю, почему начинаю бежать, знаю только, что угасавший в теле адреналин вновь вспыхивает, а паника с поляны возвращается в полную силу. Я понимаю, что Дом раздет — должно быть, он успел раздеться, пока моё внимание было приковано к Бо.

Бо делает шаг вперёд, чтобы поймать меня, и хватает меня за волосы, притягивая к своему телу и впиваясь губами в мои в жёстком, жарком поцелуе. Я ахаю прямо ему в губы, пока жидкий жар пульсирует по всему моему телу. Раскрытая пряжка его ремня впивается в меня, и он протискивает между нами руку, чтобы расстегнуть мои брюки.

Дом рычит позади, и адреналин вступает в борьбу с одурманивающим, сладостным желанием, резко возвращая меня к реальности. Я кусаю Бо за губу достаточно сильно, чтобы почувствовать вкус крови, и бросаюсь прочь, когда он отшатывается. Дом уже тут, огромный и угрожающий, и я уворачиваюсь в сторону и срываюсь с места.

Никогда прежде я не испытывала такой восхитительной смеси страха и возбуждения. Паника ощущается иначе — сердце нервно трепещет при мысли о том, что они меня поймают, и в то же время я отчаянно этого хочу. Я хочу, чтобы они взяли меня, заявили на меня права, оттрахали прямо на мягкой земле. Хочу оказаться полностью во власти их милосердия.

Раздаётся тихий смех и ругательство, а затем сильные, горячие руки на бегу обхватывают меня и валят на землю. Дом перекатывается, защищая моё тело при падении, и в итоге я оказываюсь прижатой под ним. Он сдёргивает с меня брюки одним жестоким, точным движением, а затем обрушивается сверху всем телом. Его обнажённая, твёрдая плоть упирается в меня, и я содрогаюсь.

Когда перевожу дыхание, то пытаюсь вскочить и сбежать, но его грубая рука сжимается вокруг моего горла, и после короткой борьбы я оказываюсь сидящей на Доме, спиной к его груди. Своей широкой ладонью, прижатой к моему бешено бьющемуся пульсу, и другой рукой, обнимающей меня за талию, он намертво прижимает меня к себе. Я чувствую его плотную, горячую плоть прямо у ложбинки своих ягодиц.

Дом издаёт низкий, яростный звук удовлетворения, и я извиваюсь в его руках. Каждое движение, каждый вдох заставляют нас тереться друг о друга, и наслаждение прошивает меня насквозь.

— Веди себя прилично, — приказывает Дом хриплым голосом.

От нервозности и желания у меня кружится голова. Каждый твёрдый, мускулистый сантиметр его груди прижат к моей спине, и он бесстыдно вжимается своим твёрдым членом в мои ягодицы.

Он хочет меня, — осознаю я. Дом хочет меня.

Отчаянно мокрая, я извиваюсь, беспомощная в его хватке. Рука на моём горле угрожающе сжимается, и я не могу сдержать затаённый стон.

Тяжело дыша, Дом прижимается губами к моему уху:

— Покорись, маленькая библиотекарша. Куда бы ты ни побежала, мы выследим тебя и догоним.

Его другая рука опускается ниже и разрывает мою рубашку спереди, треща по мягкой ткани. Мои инстинкты путаются, пока я окончательно не теряю понимание, нужно ли мне вырваться или умолять его не останавливаться. Содрогаясь, я барахтаюсь, пытаясь оттолкнуться от него. От этого движения моя попка лишь сильнее трётся о его член, а клитор — о его шершавое бедро. Он рывком притягивает меня глубже в свои объятия, и я пропитываю его ногу влагой через трусики на этом дрожащем обратном движении.

— Или дерись, если хочешь. Меня это заводит, — стонет Дом.

Он сдёргивает мой бюстгальтер вниз, вываливая грудь наружу.

— Блядь. Ну и зрелище, — хрипло произносит Бо.

Заставляя себя открыть тяжёлые веки, я вижу Бо, возвышающегося над нами. Влага снова приливает к моему лону, даже когда испуганные мурашки пробегают по коже. Его ширинка бесстыдно расстёгнута, а рука сжимает член, грубо поглаживая.

Дом обхватывает одну из моих грудей, и его большая ладонь закрывает почти всю обнажённую плоть. Он сжимает её грубо, властно, вжимаясь в мою попку, а затем захватывает сосок и жёстко крутит его между пальцами.

Вскрикнув, я выгибаю спину, и его зубы больно впиваются в мягкую кожу между шеей и плечом, удерживая меня на месте, пока он делает это снова и снова, переключаясь с одной груди на другую, пока они обе не становятся горящими, покрасневшими и замученными. Протягивая руку вверх, я пытаюсь ухватиться за короткие волосы Дома, но не могу, и пальцы отчаянно впиваются в кожу его головы. Он даже не вздрагивает от моих попыток, жадно трогая меня так, как ему вздумается.

Бо встаёт на колени и наклоняется над нами. Дом приостанавливает свою истязающую ласку и сжимает мои груди вместе — как приношение своему другу. Он отнимает зубы от моей шеи и слизывает маленькую ранку от укуса, словно дикий зверь, ведя языком вверх к моему уху.

Я дрожу, и Бо опускается губами к моей груди, втягивая предложенные соски в рот — сначала один, затем другой. Это обжигающе, влажно и шелковисто-нежно после грубого обращения Дома, и я чувствую это каждой клеточкой. Дом лижет раковину моего уха, и я снова содрогаюсь.

Моя киска болит и пульсирует, но Бо зависает вне досягаемости, касаясь только себя. Я извиваюсь — на этот раз не чтобы сбежать, а чтобы потереться о ногу Дома, попытаться прижаться к Бо, сделать что угодно, лишь бы унять эту лютую боль.

Рука Дома предостерегающе сжимает моё горло:

— Сиди спокойно. Это не ради тебя. Ты наша, чтобы мы сосали, трахали и играли с тобой так, как сами захотим.

— Наша хорошенькая шлюшка, — Бо скребёт зубами по моему соску, затем переключает внимание на другой. — Ты отлично справляешься, дорогая. Продолжай трахать его бедро, прямо вот так.

Я стону, выгибаясь навстречу Бо, не понимая, почему их слова так меня заводят, кроме того, что внезапно я ощущаю полную свободу. Мне не нужно беспокоиться о том, что делать или что я совершила. Я здесь только для них. Сосуд для их наслаждения. Трофей для их охоты.

Ничто плохое не может коснуться меня здесь.

Дом прячет лицо в моих волосах, тяжело дыша:

— Вот так, — напевает он. — Такая хорошая маленькая убийца.

Эти слова проникают в моё податливое тело, подобно глыбе льда. Эмоции разлетаются вдребезги, а чистые ощущения удовольствия/боли, сотрясающие тело, только сильнее путают меня. Я дёргаюсь в хватке Дома, но он крепко держит меня за горло. Бо хватывает мои бёдра, намертво фиксируя меня напротив своего друга.

— Нет, — шепчу я.

— Да.

Рука Дома на моём горле перемещается к подбородку, и он грубо поворачивает моё лицо. Целует меня в щёку, затем в челюсть с разрывающей сердце нежностью:

— Ты ведь убила его, правда? Красивая, кровожадная девочка.

Губы Бо начинают скользить от моей груди вниз по животу:

— Всё в порядке, милая. Мы с тобой. Теперь ты в безопасности. Ты пахнешь и ощущаешься как влажная фантазия, ты знала об этом?

Моя кожа кажется слишком чувствительной, и влажное скольжение его языка становится почти невыносимым. Слёзы щиплют глаза, и я пытаюсь проморгаться сквозь туман похоти и наслаждения.

Я хочу раствориться в Бо. Сбежать от Дома. Я хочу, чтобы они оба оттрахали меня.

Хочу, чтобы они оставили всё это в покое.

— Подождите. Я…

Дом смеётся мне в ухо, пока Бо прикусывает мою тазовую кость. Досада вспыхивает яркой искрой прямо рядом с резкой вспышкой желания. Я попалась, но больше не хочу играть. Ведь так? Это не то бессознательное траханье, которого я хотела. Почему они просто не дадут мне забыть? Почему не могут сделать всё простым?

Испуганные карие глаза мелькают в моём разуме.

— Нет! — бью ногой, но Бо с лёгкостью перехватывает мои ноги, широко раздвигая их и прижимая к бёдрам Дома. Я впиваюсь пальцами в волосы Бо и дёргаю достаточно сильно, чтобы он простонал.

— Потяни ещё, красотка. От этого я кончу только сильнее, — тяжело дыша, произносит он и улыбается мне.

— Ты всё ещё помнишь то стоп-слово, убийца? — дразнит Дом, проводя большим пальцем по моей шее. Другой рукой он забирается между моих бёдер, проникает под промокшие трусики и лениво играет с влагой. Я невероятно близка к жестокому, пугающему краю. Дом снова целует меня в щёку, и на этот раз я чувствую жестокость в этой нежности, абсолютную насмешку.

Жгучая похоть перерастает во что-то более горячее, более злое.

— Нахуй ваше стоп-слово, — огрызаюсь я, а затем пытаюсь оттолкнуться от них по-настоящему, сытая по горло этой игрой, этими дразнилками.

Это причиняет боль.

Бо целует низ моего живота, прямо над линией трусиков, всё ещё удерживая мои ноги за бёдрами Дома:

— Я, пожалуй, откажусь от этого предложения, дорогая. Ты выглядишь куда более заманчиво — вся раскрытая и мокрая для меня.

Я шиплю от ярости, даже когда мой живот трепещет.

Его голова опускается ниже, и Дом раздвигает мои складочки под прилипшим хлопком, так что губы Бо касаются моего клитора прямо через ткань. А затем он впивается ртом. Извиваясь от дикой боли и наслаждения, когда экстаз уничтожает меня, я умудряюсь высвободить одну ногу и бью ею, задевая Бо по плечу. Одномоментно я отбрасываю голову назад, и хватка Дома на моей шее слабеет, когда он отшатывается в сторону, чтобы избежать удара затылком.

Я откатываюсь в сторону, и мы втроём замираем, глядя друг на друга и сидя на корточках в траве и тяжело дыша.

— Хороший удар, дорогая, — растирает Бо плечо. Его глаза до сих пор полны тёмного обещания.

— Ты так его и уложила, убийца? Скинула с того дерева пинком? — с ухмылкой спрашивает Дом. — Или просто использовала свой маленький ножик?

— О, этот маленький ножик? — говорит Бо. Он достаёт мой испачканный перочинный нож из выброшенного ремня Дома и швыряет эту измазанную, виновную вещь к моим ногам.

Я отшатываюсь, уставившись на него. Сердце сбивается с ритма. «Помоги мне». Воспоминание о его голосе терзает мои мысли. Оно напрочь выжигает моё возбуждение.

— Пошли вы, — рычу я, но вместо того чтобы выплюнуть яд, мой голос ломается. На лезвии всё ещё видна кровь.

— Хм-м, — протягивает Дом, наблюдая за мной, и я отрываю взгляд от ножа, чтобы посмотреть на него в ответ.

Ухмылка исчезла, по какой-то причине, и я не могу прочесть выражение его лица.

— Ты носишь всю эту кровь как трофей, питомец? — тихо спрашивает Бо. — Или готова смыть всё это?

Я сжимаю окровавленные пальцы и свирепо смотрю на него, на них обоих. Моё зрение затуманивается, а дыхание начинает сбиваться. Предплечьем я утираю глаза, не желая плакать перед ними. Почему-то это заставляет меня чувствовать себя ещё более незащищённой, чем вывалившаяся из бюстгальтера грудь.

— Что думаешь, Бо? Возможно, она будет вкуснее чистой, — Дом снова начинает ходить вокруг меня, и я напрягаюсь.

— Возможно, ты прав. Похоже, ей нужно остыть, — кивает Бо, двигаясь вокруг меня.

Моя голова дёргается из стороны в сторону, пока я пытаюсь держать их обоих в поле зрения.

— Это не смешно. Я не хочу играть в эту игру. Я просто… Просто хочу домой.

Сердце болит. Внезапно я чувствую себя более одинокой, чем за последние годы. Прикусываю внутреннюю сторону губы, сдерживая горячий, тяжёлый ком в горле.

— Домой, — размышляет Бо. Его голос становится мягким. — Где твой дом, дорогая?

Я открываю рот, затем закрываю, выбитая из колеи. Дом подступает ближе ко мне сзади, не прекращая движения. Не уверена почему, но не могу заставить это слово слететь с моих губ. «Бристлбрук». Одно слово — и я знаю, что они отведут меня домой. Они остановятся.

Качаю головой.

Дом подхватывает меня сзади с удивительной нежностью и несёт к воде. Я отворачиваю лицо.

— Я не хочу, — глухо бормочу я.

— Очень жаль, — говорит он, но больше не дразнит меня и не ведёт себя грубо. Его голос звучит почти… доброжелательно.

Он опускает меня в воду, пока ноги не касаются крупного песка. Прохладная вода омывает изуродованный бюстгальтер под моей грудью. Без единого слова Дом протягивает руку за мою спину, расстёгивает его и отбрасывает в сторону. Его руки задерживаются на моей спине, выводя маленькие круги вверх и вниз по позвоночнику. Когда он добирается до трусиков, то плавно спускает их по моим ногам, пока я не шагаю прочь из них.

Теперь я абсолютно голая, и меня пробирает дрожь. Прохлада воды овладевает мной, проникая глубоко внутрь.

Убийца.

— Зачем ты убила его? — негромко спрашивает Дом.

Я отступаю от этого вопроса и упираюсь спиной в стену тёплых, обнажённых мышц. Бо. Не понимаю, почему они так давят на меня. Меня прожигает от стыда, гнева и нового, горького чувства отвращения к себе.

Повернувшись, я смотрю снизу вверх на Бо, желая верить, что он остановит эту пытку, желая, чтобы он взял всё под контроль и снова заставил это исчезнуть.

Пожалуйста.

— Эх, дорогая, — он обхватывает ладонью мою щёку. — Ты разрываешь мне сердце.

Ладони Дома ложатся на мою спину, и его большие пальцы начинают двигаться более уверенно, смывая прохладной водой пот с моей кожи. Он находится достаточно близко, чтобы его тепло согревало меня.

— Ты сделала это, потому что тебе понравилось, верно? — тихо размышляет Дом. — Потому что ты хотела видеть, как ему больно. Хотела смотреть, как он умирает, Иден?

Я онемело качаю головой, и слеза скатывается по лицу. Бо смахнет её большим пальцем. Он снова смачивает руку, берёт меня за подбородок и начинает умывать и тереть мне лицо плавными, размеренными движениями.

— Значит, ты сделала это, потому что хотела стать героем? — спрашивает Бо. — Хотела доказать всем, что способна на это?

Каждое обвинение — словно пуля, и эти ужасные чувства въедаются всё глубже.

Помогите мне, пожалуйста.

— Нет! Вы можете просто о-ставить это в покое? Всё уже кончено, — ненавижу то, как дрожит мой голос. Я пытаюсь изобразить свирепый взгляд, но во мне не осталось ярости.

Меня снова может вырвать.

Помогите.

— Всё кончено, — соглашается Бо, хотя его голос звучит сострадательно. — Кончено для него. Навсегда.

— Прекратите!

— Почему? — требует он.

— Потому что я не хотела убивать его! — кричу я, и мой голос срывается.

Прости, прости, прости, — умоляю я мальчика в своей голове.

Слёзы льются, как кислота, словно все болезненные узлы в моей груди превратились в какую-то горькую жидкость, которую мне нужно вытолкнуть из своего тела.

Колени подгибаются, но Дом подхватывает меня сзади, поднимая из воды. Бо обвивает руками мою талию, и мои руки и ноги сплетаются вокруг него так, будто это их естественное положение. Я рыдаю в изгиб его шеи, и один всхлип перерастает в десятки тяжёлых, уродливых судорожных вздохов.

— Я знаю, — шепчет Бо. — Я знаю, Иден. Мы с тобой.

Его щека прижимается к моей макушке, а другая пара рук начинает омывать мою спину крупным песком, затем перемещается к затылку и вниз по рукам. Царапанье грубых песчинок резко контрастирует с мягкими, ритмичными ласками.

— Я не хотела, — выдавливаю сквозь всхлипы. — Не хотела этого делать. Я не хочу никому причинять вред.

Бо позволяет мне рассыпаться на части, а Дом заботится обо мне, и через некоторое время мои слёзы начинают замедляться, пока я не становлюсь совершенно опустошённой и выжатой. Бо опускает меня, моё тело обмякает, как у марионетки. Он поворачивает меня лицом к Дому, затем начинает расплетать мне волосы. Давление, которое я даже не осознавала, спадает, и его пальцы, проводящие по прядям, заставляют меня вздрогнуть.

Дом приподнимает мой подбородок:

— Теперь спереди, — мурлычет он.

Я шмыгаю носом и смотрю на него снизу вверх из-под ресниц, смущённая тем, как откровенно ломаюсь прямо перед ним. Похоже, его подобные вещи ничуть не беспокоят; он набирает ещё больше песка и подхватывает мои руки, смывая всё и потирая их в том же неторопливом темпе, явно не смущаясь моих слёз. Между руками Бо в моих волосах и руками Дома на моём теле последнее напряжение вытекает из меня, и я позволяю себе просто плыть по течению, снова чувствуя себя в безопасности между ними.

Я не могу вспомнить, когда в последний раз ощущала себя настолько… окружённой заботой.

Или насколько мало, как мне казалось, я этого заслуживала.

Спустя некоторое время я начинаю замечать капли, прилипшие к груди Дома, подбородок с лёгкой щетиной… и окровавленную рану вдоль его руки. Сжав губы, протягиваю руку, чтобы осторожно прикоснуться к ней, стирая немного крови вокруг.

— Это подарок от того снайпера, знаешь ли, — говорит мне Дом, не отводя глаз от того места, где он омывает водой мою шею.

Мои пальцы замирают.

— Я застрял между деревьями. Ещё пара выстрелов — и он мог бы достать меня.

Всматриваюсь в его лицо, но не вижу никаких признаков того, что он лжёт, чтобы утешить меня.

— Ты вполне могла спасти мне жизнь, сделав то, что сделала, — он встречается со мной взглядом.

Слова Дома проникают сквозь онемение. Качая головой, я продолжаю стирать кровь с его руки. С его руки. Ещё совсем небольшой угол — и это могла быть его грудь.

— Ему не обязательно было умирать, — шепчу наконец. — Я могла бы остановить его без… без этого.

— Почему ты этого не сделала? — он поворачивает мой подбородок так, что я не могу отвести от него взгляд.

— Что?

— Если ты могла просто остановить его, почему ты этого не сделала? — повторяет он.

— Я… — пытаюсь высвободить подбородок, но он держит крепко. Руки Бо нежно перебирают мои волосы. — Он напал на меня, он… он пытался сбросить меня с дерева.

— И ты пырнула его ножом, — кивает Дом.

Я вздрагиваю:

— Просто пыталась не упасть сама. Я не хотела. Он… Я…

— Значит, он сбросил тебя с дерева, ты попыталась удержаться, и вы оба упали. Как по мне, он сам вырыл себе могилу.

— Перестань. Ты говоришь так, будто…

— Будто ты защищалась, — перебивает он. — Будто ты защищала нас. Ты спасла свою жизнь и мою, и единственная причина, почему он мёртв — потому что пытался причинить нам вред.

Я тяжело сглатываю. Вспыхивает ещё одно воспоминание. Не карих глаз, а уродливого оскала. «Сука», — назвал он меня прямо перед тем, как сбросить навстречу смерти.

Бо тянет мою голову назад, пока я не оказываюсь обращена к нему, почти вверх ногами:

— Мы с Домом убили восьмерых на двоих там, снаружи. Ты ненавидишь нас так же сильно, как ненавидишь себя прямо сейчас?

— Конечно, нет, — нетерпеливо говорю я. Это не то же самое.

Словно прочтя эту мысль на моём лице, его глаза вспыхивают.

— Это абсолютно то же самое. Ты не имеешь права винить себя за то, что сделала то, что должна была, пока не возложишь ту же вину на нас.

Открываю рот, чтобы возразить, но слова не приходят. Мой лоб хмурится. Что ещё я могла сделать? Могла остаться там, где они меня оставили, или остаться на своём дереве, но что бы тогда произошло? Тот снайпер прижал их. Хотела бы я, чтобы Дома или Бо убили? От этой мысли у меня переворачивается желудок.

Недели назад я решила, что не виню их за отстрел людей, охотившихся за мной. Они защищали меня.

Я тоже защитила их.

Ещё одна волна воды омывает меня, и на этот раз она смывает не только грязь с кожи. Кислота в моём желудке, кажется, утихает от их слов, их заботы. Как будто мой врач только что проткнул мне плоть и выпустил яд наружу, прямо перед тем, как он успел нагноиться, а Дом снова наложил повязку.

Сладкое, тяжёлое давление подступает к груди. Благодарность, а может быть, и что-то ещё. Что-то, к чему я ещё не совсем готова, но тем не менее замечательное и многообещающее.

Наклонившись вперёд, я прижимаюсь губами к ране Дома.

ГЛАВА 29

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 293

Чистота полезна для души,

но, возможно, быть грязной — твоё естественное состояние.

Прими это.

Из Дома вырывается вздох, похожий на облегчение или, возможно, удовлетворение, и от этого моя влажная кожа покрывается мурашками. Он обхватывает ладонью мою щёку и прижимается поцелуем к моей макушке. Это немного сбивает с толку. Дом суровый, внушительный, властный. Я не знала, что он может быть таким нежным. Возможно, Бо пробуждает это в нём.

Или, может быть, это начинаю делать я.

— Извини, что не сделала то, что ты мне велел, — мурлычу я, прижавшись к его коже. Что отчасти правда. Но отчасти и ложь, как я понимаю. Я могу сожалеть о жизни на своих руках, но они правы — я не могу сожалеть о том, что защитила их. С пришедшей наконец ясностью я понимаю, что поступила бы точно так же ещё дюжину или больше раз, если бы пришлось.

Несмотря на прохладную воду, Дом горячий на ощупь, и я держу лоб прижатым к его бицепсу. Ради тепла, конечно. Я дрожу, хотя и не от холода, и Бо тоже пододвигается ближе, пока я не оказываюсь уютно зажата между ними. Меня накрывает осознание того, насколько мы близки, насколько обнажены. Просто сплетение конечностей и горячей кожи, прижимающейся друг к другу в реке.

— И это после того, как мы так подробно обсудили этот вопрос, — издаёт хмыканье Дом.

Его тон снова сух, так что я понимаю: он не слишком злится. Я поднимаю голову:

— Я просто поняла, что это ловушка, — торопливо объясняю я. — Они могли бы оставаться скрытыми и не трогать камеры, так что их, вероятно, было больше, и ты собирался шагнуть в самое пепелище, а я просто не могла позволить тебе…

— Конечно, это была ловушка, глупенькая. Это всегда ловушка, — Бо издаёт фырканье позади меня и наклоняется, чтобы прикусить мочку моего уха.

Дом закатывает глаза, но на его губах затаилась улыбка.

— Но с твоей стороны мило, что ты волновалась.

Свирепо глядя на него, я щипаю его за сосок. Он издаёт звук, подозрительно похожий на визг, и отмахивается от меня, а затем снова перехватывает мои запястья одной своей рукой. Бо давится смехом, но не делает ни единой попытки помочь. Его пальцы описывают круг по моему бедру, затем скользят вниз по внутренней стороне.

Сузив золотистый взгляд, Дом наклоняет голову, пока его губы не касаются моих.

— С каждой секундой ты становишься всё более непослушной.

С каждым словом его губы дразнят меня едва ощутимой лаской. Мой язык вырывается наружу, чтобы потрогать его губы, хотя я чуть не падаю в обморок от собственной дерзости. Это ведь Дом, в конце концов. Но он флиртует, я уверена в этом, и он только что прошёл через все эти трудности, чтобы вытащить меня из собственных мыслей. Он бы не стал этого делать, будь он равнодушен. Это явно выходит за рамки простого проявления доброты. Я чувствую себя неуверенно, делая предположения после того, как меня отверг Джаспер, но… Я чувствовала его руки на себе ранее. Его тело подо мной. Тогда в его интересе невозможно было ошибиться.

Как и сейчас, если уж на то пошло. Я выгибаюсь ближе к нему, и глаза Дома сияют от забавы.

На мгновение я испугалась, что из-за тяжёлого разговора и ледяной воды его интерес мог… угаснуть. Но он всё ещё здесь. Весь такой большой, тяжёлый и… заинтересованный.

Дом прикусывает мою нижнюю губу с предостерегающим нажимом, вперив взгляд в мои глаза. Затем он втягивает её в свой рот, слизывая языком маленькую боль. Я вздыхаю, опустив веки.

— Хмм, так вот оно как, да? — тихо смеётся Бо и целует меня в затылок.

Сокращая последние полсантиметра между нами, он прижимается своей длиной к моей попке и пояснице. Я дерзко извиваюсь назад. Из-за этого угла член Дома задевает мой живот, и я дрожу. Два члена. Что мне вообще делать с двумя?

Как бы это ни работало, я готова попробовать.

Моё прежнее возбуждение до сих пор прожигает меня изнутри, но оно больше не отравлено горечью и стыдом. Немного грусти, может быть, но есть также благодарность и доверие. Я хочу этих мужчин, — этих добрых, бескорыстных, храбрых мужчин, которые защитили меня и дали мне дом впервые в моей жизни. Эти мужчины могут использовать меня так, как им вздумается.

И я получу от этого чёртово удовольствие.

— Думаю, мы всё ещё заслуживаем нашу награду, как считаешь, Бо?

Бо рывком притягивает мои бёдра к своему члену и подаётся ими назад с низким стоном, а затем делает это снова и снова, используя мою попку как игрушку для своего удовлетворения.

— Ты плохо себя вела сегодня, дорогая. Хочешь показать нам, какой хорошей девочкой ты умеешь быть?

Я скулю, а киска снова становится влажной настолько, что это не имеет ничего общего с водой. Я хочу вцепиться в Дома, чтобы удержаться против плотской атаки Бо сзади, но он держит мои запястья, прижимая их к своей груди, и это лишает меня равновесия. Мне приходится изворачиваться, чтобы выдерживать каждый его эгоистичный, жадный толчок и не упасть. Похоже, Бо это ничуть не беспокоит; он просто удерживает мои бёдра там, где ему нужно, и доставляет себе удовольствие.

Ещё один жесткий толчок — и моё дыхание становится сбивчивым.

Дом слегка шлёпает меня по щеке, чтобы привлечь внимание, и я ахаю.

— Он задал тебе вопрос, маленькая библиотекарша.

К щекам Дома вернулся румянец, и он жадно впитывает выражение моего лица, пожирает его, пока я не удостоверяюсь, что он увидел всё, что я когда-либо думала или чувствовала к нему, к ним.

— Да, — выдыхаю я. — Я… Я могу быть хорошей. Я буду хорошей, сэр. Пожалуйста, я хочу… мне нужно…

Губы Дома прижимаются к моим под углом, и он берёт мой рот, вторгаясь своим горячим, шелковистым языком. Его поцелуй агрессивен, но не груб, как у Джейкоба. Дом действует намеренно. Это исследование, стратегический захват, и его язык работает против моего с решительным мастерством, требуя ответа. Я становлюсь мягкой, податливой, готовой отдать себя всему, что они хотят со мной сделать. Наслаждение закипает во мне.

Бо скользит рукой вокруг моей талии и без предупреждения начинает играть с моим клитором, описывая круги и растирая его, пока продолжает «трахать» меня сзади. Я уже на пределе. Давление нарастает слишком быстро, и я хочу оторвать свой рот, чтобы скулить и просить, или хотя бы глотнуть воздуха, но ни один из них не даёт мне сдвинуться. Они просто берут, берут и берут.

Я рыдаю в рот Дома и приоткрываю глаза, замечая, что он наблюдает за мной — с тяжёлыми веками и голодным взглядом. Он втягивает мой язык.

Не в силах сдержаться, даже если бы захотела, я кончаю так сильно вокруг пальцев Бо, что в глазах темнеет. Дом вырывает свой рот, когда я вскрикиваю — мой голос звучит сорванно и сдавленно от наслаждения.

Оглушённая, я мгновенно моргаю, жадно хватая воздух и дрожа.

— Очень красиво, — проводит Бо властной рукой по моему позвоночнику и сжимает попку.

Дом отпускает мои запястья, и я опираюсь о его грудь, наслаждаясь твёрдой кожей под своими пальцами. Моё дыхание остаётся частым и отрывистым, но я пользуюсь своей свободой и скольжу ладонями по его груди и рукам, вниз по кубикам пресса.

Когда добираюсь до его члена, качающегося над водой, то колеблюсь. Бросаю на него взгляд из-под ресниц и вижу, что он наблюдает за мной с некоторым замешательством, будто сам не совсем понимает, почему позволяет мне так к себе прикасаться.

— Не стесняйся перед нами сейчас, — шепчет Бо мне на ухо.

Он берёт мою руку в свою и обхватывает ею толстый член Дома. Моё дыхание перехватывает.

— Хорошо и крепко, дорогая, только следи за ногтями.

Член Дома горячий и разбухший по всей длине, с широкой, покрасневшей головкой, жаждущей внимания. Бо двигает моей рукой в устойчивом ритме, и вода вокруг нас начинает бурлить. Я удивлена, что от неё не идёт пар. Он ощущается таким приятным, шелковистым и одновременно твёрдым, и каждое вздрагивание под моей ладонью заставляет меня тяжело дышать. Я отдаюсь тихим указаниям Бо, где-то ослабляя хватку, а где-то сжимая сильнее.

Я теряю себя в их ритмах, в том, как они зажимают меня между собой, как используют, чтобы задевать струны друг друга — и мои собственные. В конце концов, это их специальность: заботиться друг о друге так же сильно, как они заботятся о своей сабмиссив. Это их тандемное взаимопонимание, их дружба, их способность делиться желанием и этими уязвимыми, идеальными моментами вместе. Теперь я вижу это настолько чётко.

Дом расставляет ноги шире, когда я нервно смотрю на него снизу вверх, гадая, как он воспринимает мои смелые прикосновения. Не то чтобы я спрашивала разрешения. Он наклоняет голову, привлечённый моим вниманием, вопросительно приподнимая бровь. Затем просто скрещивает руки на груди и отводит взгляд, словно ему слегка скучно. Словно он принимает должное как наш король и командир.

Бо опускает мою руку ниже, побуждая меня ласкать его яйца, растирать чувствительный участок кожи под мошонкой, пока равнодушие Дома не начинает давать сбой. Мы возвращаем мою руку на его член, и обжигающая пульсация в моём кулаке вместе с тёмным румянцем на его скулах выдают его похоть. Я вздрагиваю, прижимаясь спиной к Бо и сжимая бёдра от этой боли.

Я хочу обслужить его как следует. Хочу заставить нашего командира дрожать.

Со стоном я снова ласкаю его, на этот раз уже не полностью подменяемая движениями Бо, и провожу большим пальцем по разбухшему кончику. Зубы Бо прикусывают мочку моего уха и сжимаются в качестве предупреждения, и я прижимаюсь к нему, получая, пожалуй, слишком много удовольствия от этого укола боли.

— Хочешь ублажить меня, питомец? — взгляд Дома возвращается ко мне, и на этот раз в золотистых глубинах снова таится забава.

На этот раз это прозвище не режет слух.

Решив, что честность — это то, к чему должна стремиться хорошая девочка, я киваю:

— Да, сэр.

Его губы дёргаются, и он произносит:

— Хорошо, — Дом касается своими губами моих. — Тебе стоит увидеть, как он распадается на части, когда его член оказывается в хорошем, тёплом рту. Он настоящий зверь.

Мои глаза расширяются от этих грубых, небрежных слов.

Его взгляд переводится на Бо:

— Нам следует вытащить её на берег. Хочу видеть, как ты берёшь её рот, а если мы сделаем это здесь, она утонет до того, как доведёт тебя до конца.

— Отличный план, — Бо подхватывает меня и с задорным толчком перебрасывает через плечо.

Я извиваюсь по инстинкту, и широкая ладонь Бо больно шлёпает меня по попке:

— А ну-ка сиди спокойно.

Его пальцы задерживаются, пока он несёт меня к берегу, скользя между моих бёдер, чтобы подразнить влагу между ног, а затем размазать её между ягодицами. Я хочу вырваться от этого вторжения, от этого восхитительного прикосновения, но я действительно хочу показать им, что умею подчиняться. Несмотря на то что ранее я убежала, я отнеслась очень серьёзно к словам Дома о том, что ему нужно мне доверять.

Поэтому стараюсь лежать как можно неподвижнее, дрожа, пока пальцы Бо исследуют мои складки, задевая нежный клитор, а затем дразня сжатый, сморщенный бутон, пока моё дыхание не становится частым и отрывистым. Я стараюсь не напрягаться, хотя он наверняка чувствует, как я трепещу каждый раз, когда он потирает меня там.

Эти медленные прикосновения не менее шокируют, чем внезапное вторжение Джейка, но они также глубоко интимны, будто Бо решил, что имеет полное право на моё тело и будет использовать любые мои части так, как захочет. Затаив дыхание, я гадаю, планирует ли он оттрахать меня туда?

Хочу ли я этого вообще?

Несмотря на смущение — а может, именно из-за него — к тому моменту, как мы достигаем края воды, я снова насквозь промокшая и нетерпеливая. Тщательные прикосновения Бо сделали меня скользкой и готовой везде между бёдрами и ягодицами.

Его скользкие пальцы снова прижимаются к моему тугому отверстию, проникая за цепляющееся внутреннее кольцо, и я выгибаюсь навстречу прикосновению, скуля. Бо стонет и кусает меня за бедро, достаточно сильно, чтобы оставить след, и с лёгким толчком вытаскивает их. Он опускает меня на землю, но удерживает возле себя.

Я благодарна за поддержку, ведь уверена, что мои колени подогнулись бы, останься я предоставлена сама себе. Уткнувшись лицом в его грудь сбоку, прижимаюсь к его коже несколькими короткими, дрожащими поцелуями, и он успокаивающе поглаживает меня по плечу.

Мои ноги касаются чего-то мягкого, и я понимаю, что Дом раскатал свой матрас прямо на траве.

— На колени.

Команда действует на меня неуловимым, но абсолютно нутряным образом, и я уже стою на коленях ещё до того, как успеваю осознать сказанное Домом.

— Очень хорошо, — Бо проводит рукой по моей голове, словно я и вправду питомец, как они меня назвали. — Это идеально, сладкая.

— На четвереньки, — приказывает Дом. — Хочу, чтобы ты нагнулась.

Я шокирована приливом желания, который сопровождает его слова. Нагибаюсь, выставляя себя напоказ перед ними обоими. Дом теперь позади, и он не может не видеть влагу, блестящую между моих складок.

— Широко раздвинь ноги, дорогая, и выгни спину, — Бо опускается на колени рядом со мной и надавливает на центр моей спины, пока я неприлично не выгибаюсь. Моя грудь подаётся вперёд, а ноги широко раздвинуты, попка в воздухе.

Дыхание перехватывает. Я так незащищена в такой позе. Скрыть что-либо невозможно, и, хотя моя кожа гудит от ожидания, меня накрывает приступ стеснения.

Бо обхватывает ладонью одну из моих грудей и сжимает её:

— Блядь. Ты хоть представляешь, насколько ты красива?

Он дёргает мой замученный сосок, и я пищу, хотя и заставляю себя оставаться неподвижной, как они мне сказали. Его слова проникают в меня, и нервозность исчезает почти так же быстро, как и появилась. Большой палец Бо успокаивает боль от щипка.

— Значит, ты умеешь слушаться, — Дом издаёт глубокий звук удовлетворения.

Он опускается на колени позади меня и проводит властной рукой по моей спине.

Его голос становится тёмным:

— Что означает, что до этого ты просто предпочитала этого не делать.

Ладонь с силой обрушивается на мою левую ягодицу, и разряд электричества бьёт из его руки прямо мне в клитор.

— Считай для меня, питомец. Тебе положено пятнадцать за то, что ты не следовала приказам сегодня. Если собьёшься со счёта или дёрнешься в сторону — мы начнём заново.

За болью от удара следует горячее жжение, и моя киска сжимается вокруг пустоты.

Пятнадцать? Я смогу выдержать пятнадцать, верно? Это не так много. Это всего лишь три раза по пять. Я справлюсь. Он даже не бьёт меня так сильно, как Джейк — хотя Джейк был внутри меня в тот момент, так что это немного другое.

Ладонь Дома опускается снова — сильнее и с резкой болью прямо поверх первого жжения:

— Я что, оглох, Бо? Ты слышал счёт? Потому что я уверен, что наша сабби не настолько глупа, чтобы игнорировать меня, пока моя рука на её заднице.

— Нет, сэр, я сам не слышал ни звука. Может, выстрелы повредили наш слух? — Бо больно крутит мой другой сосок, и я взвизгиваю.

— Я… — начинаю я, но Дом перебивает:

— Или, может быть, что-то случилось с её языком во всей этой путанице. Почему бы тебе не убедиться, что её рот в рабочем состоянии, док?

— Кажется, это весьма ответственный шаг, — соглашается Бо.

Я поднимаю взгляд, когда Бо перемещается ко мне спереди, зажимая мои волосы в кулак. Красивая, твёрдая длина его члена торчит из его тела. Его другая рука обхватывает мой подбородок, и он давит на мои щёки, пока мой рот не размыкается. Я жду, что он затолкнет его внутрь, но он запрокидывает мою голову ещё дальше назад, пока я не начинаю смотреть ему прямо в его красивые зелёно-золотые глаза сквозь свои прозрачные линзы.

— Если тебе нужно, чтобы я остановился, ты бьёшь по моим ногам, хорошо?

— Хорошо, — говорю я, хотя слово выходит искажённым из-за сжатых щёк.

Бо медленно продвигает свой член между моих губ, дразня меня им. Я провожу по головке языком, наслаждаясь тёплым, слегка терпким вкусом его смазки. Он подаётся назад, и из-за того, как он удерживает мой рот открытым, я не могу проследовать за ним. Мне остаётся только ждать, когда он одарит меня ещё одной порцией этого вкуса. Я разочарованно скулю, и Бо издаёт хриплый смешок.

— Хочешь ещё, красотка? Хочешь проглотить мой член?

Он вкладывает его мне в рот ещё до того, как я успеваю ответить, и влажный блеск после первого захода облегчает скольжение за мои губы. Я жадно сжимаю губы вокруг него, втягивая внутрь и обводя языком нижнюю сторону, пока Бо снова не отступает, давая мне сосредоточиться на толстой, разбухшей головке. С его кулаком в моих волосах я вообще не могу двигаться, поэтому просто принимаю всё, что он мне даёт.

Бо качается взад и вперёд медленными, ленивыми движениями, направляя мой язык туда, куда хочет, и мурлыча слова ободрения. Его мускусный запах заставляет мою голову кружиться, будто я вкушаю амброзию или какой-то изысканный алкоголь, превращающий меня в жидкое, лёгкое и испытывающее страстную нужду существо. Мою кожу покалывает, соски больно сжимаются, а киска влажная, нуждающаяся и сжимается вокруг пустоты.

Я хочу, чтобы ко мне прикоснулись. Прямо сейчас. Мне это необходимо.

Бо проникает глубоко с рокочущим стоном, и я умоляюще смотрю на него снизу вверх.

Он дразнит языком свою нижнюю губу, а выражение лица становится страдальческим:

— Ебать меня. Эти твои глаза, дорогая. Мне нравится, когда ты умоляешь меня.

Я провожу языком по самому основанию, распластывая по нижней стороне его члена, и голова Бо откидывается назад.

Он отступает, а затем снова подаётся вперёд коротким, наказывающим толчком.

— Тебе нравится держать мой член во рту? Я кончу прямо в тебя, дорогая, и ты заберёшь каждую каплю. Я размажу всё по твоему языку, чтобы чувствовала мой вкус всю дорогу до дома.

Я стону, становясь ещё более мокрой. И в этот самый момент ладонь с силой обрушивается на мою другую ягодицу, и неожиданная боль заставляет меня качнуться вперёд. Я давлюсь членом Бо, и он крепко прижимает меня к себе, позволяя спазмам в моём горле ласкать его головку.

Слёзы капают из глаз, и я отчаянно втягиваю воздух носом, хныча, пока огрубевшая ладонь Дома успокаивает боль от удара. Затем, словно в насмешку над этим моментом нежности, он скребёт ногтями по моей попке, добавляя новую вспышку боли поверх утихающего жжения.

Бо подаётся назад, сдёргивая мою голову со своего члена. Слюна тянется за моим ртом, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вскинуть руки и не утереться. Жадно хватаю воздух.

— Хм-м. Я всё ещё не слышу…

— Один! — вскрикиваю я, голос звучит хрипло, то ли от крика, то ли от того, что я подавилась членом Бо. — Один!

— «Один» — что? — голос Дома невыносимо терпелив, и предупреждение в нём заставляет меня трепетать.

— Один… шлёпок?

— Попробуй ещё раз. Мы до сих пор на одном, — ладонь Дома снова опускается на мою чувствительную плоть.

Паника мерцает рядом с отчаянной потребностью, и я не знаю, хочу ли уклониться от этой ослепительной смеси удовольствия и боли, которую он дарит, или раствориться в ней.

— Один, ах, один… э-эм.

Дерьмо, дерьмо. Я напрягаюсь, готовясь к следующему удару.

Бо проводит большим пальцем по чувствительной линии моей шеи и шепчет:

— Капля уважения сослужила бы тебе хорошую службу здесь, дорогая.

Я моргаю, оглушённая:

— Один, сэр! Сэр. Спасибо, сэр.

— Обломщик, — бурчит Дом. Его пальцы так легко скользят по моей горячей, горящей коже, что мурашки бегут по позвоночнику. — Хотя «спасибо» — это мило.

Я издаю вздох облегчения:

— Да, сэр. Я так…

Мои слова прерываются писком, когда следующий шлёпок прилетает ниоткуда — на этот раз ниже, прямо над складкой между бедром и попкой.

— Два, сэр. С-спасибо, сэр, — заикаясь, выдавливаю я.

Дыша сквозь яркое, расходящееся волнами жжение, я жду, пока боль утихнет и принесёт эту восхитительную вспышку тепла. Прежде чем это происходит, он наносит ещё два удара подряд по средней, мягкой части каждой ягодицы.

— Ой! — взвизгиваю я, и слёзы брызжут из глаз, хотя мне не хочется плакать снова, не совсем. Ладонь Дома надавливает на мою поясницу, пока я снова не выгибаюсь, демонстрируя ему свои влажные складочки. Я чувствую, как они раздвигаются, и не хочу ничего, кроме как чтобы он погрузился в меня.

Острая боль размывается по краям, смешиваясь со старыми увечьями, слоями жжения, ломоты и восхитительного тепла, разливающегося по моей коже. Это зажигает меня, делает воздушной и неспособной дышать, и я выгибаюсь навстречу мозолям на его руке, желая, чтобы он снова царапал меня ими.

— Три, сэр, спасибо. Четыре, сэр. Спасиб…

Эрекция Бо проникает между моих губ, заставая меня врасплох. Я инстинктивно прижимаю язык к его члену, чтобы вытолкнуть его, но он игнорирует меня, качаясь всё глубже и удерживая меня на месте за волосы. Его тёплый, мужественный вкус наполняет мой рот, и я расслабляюсь вокруг него, сося член, чтобы вытянуть ещё больше этого чудесного аромата.

Два члена. Я должна помнить, что их два. Они оба так отвлекают, что я продолжаю терять себя с одним, а затем удивляюсь, когда другой возвращает моё внимание.

— Не смей.

Бо вытаскивает член из моего рта, а затем вбивается обратно — грубо, но не настолько глубоко, чтобы я подавилась.

— Забывать.

Снова толчком входит и выходит. Он разбухает против моего языка, пока забирает меня.

— Обо.

Его ствол растягивает мои губы. У меня текут слюни, и я не могу позволить себе воздух, чтобы сглотнуть, поэтому моя слюна пропитывает его на обратном движении, делая нас мокрыми и неприличными.

— Мне.

Погружаясь глубоко, он вжимается в мой рот, и мой нос щекочут короткие, жёсткие волоски у его основания. Он уже у самого моего горла, пробивает себе путь. Слёзы теперь действительно льются, но я взлетаю высоко от его вкуса, запаха и того грубого, неотёсанного способа, каким он использует меня для своего удовольствия.

Забыть о Бо? Я скорее забуду, как дышать.

Как раз в тот момент, когда я готова подавиться, он высвобождается, и ладонь Дома снова опускается — больно. Я жадно глотаю воздух сквозь всхлип. Бо наклоняет мой подбородок, чтобы изучить лицо, но мои мысли в панике.

О чёрт, до какого числа я дошла?

Рука Дома поднимается, готовясь к следующему удару, который вернёт меня к единице.

— Пять! Спасибо, спасибо, сэр. Пять! — моё дыхание со слезами перехватывает. Осталось ещё десять, — думаю я, пока сердце замирает где-то между падением и полётом. Смотрю на Бо снизу вверх сквозь заплаканные ресницы. — Спасибо, Бо.

Бо проводит тыльной стороной пальцев по влажным дорожкам на моих щеках, затем задерживается на моих замученных, испачканных слюной губах, проникая внутрь, чтобы погладить шелковистую внутреннюю сторону.

— Опасное ты создание.

Я подпрыгиваю, когда пальцы Дома одновременно погружаются между моих ног. Вся ярость моего желания сосредотачивается на пульсирующем клиторе, так близко к тому месту, где он меня дразнит. Бо убирает руку и снова подносит свой член к моим губам, и я скулю, зажатая между погружением в ощущения от Дома в моей киске и желанием угодить Бо.

Приняв решение, я подаюсь вперёд, чтобы жадно лизнуть Бо, затем обвожу языком его щель, слизывая капельку влаги. Бо выдаёт целую длинную очередь ругательств, и я оказываюсь вознаграждена Домом, который вталкивает два пальца внутрь меня. Я мгновенно сжимаюсь вокруг него, цепляясь за заполняющее давление, пока он двигает пальцами внутрь и наружу. Влажный, чавкающий звук получается громким и непристойным, но мне всё равно. Я с удвоенной силой продолжаю свои неаккуратные старания на члене Бо, дрожаще постанывая вокруг него, пока Дом наклоняется над областью моей спины, чтобы второй рукой описать круг вокруг клитора.

— Этого ты хочешь, питомец? Скажи слово, и наказания больше не будет — я заставлю эту хорошенькую розовую пиздёнку кончить для меня снова, а Бо выльется прямо тебе на язык. Мы даже пообнимаемся перед тем, как отправиться домой.

Что?

Бо подаётся назад, когда я замираю, наблюдая за моими раздумьями. Я изворачиваюсь, чтобы посмотреть через плечо и прочесть выражение лица Дома — что-то в его тоне прозвучало фальшиво — но он снова даёт мне шлёпок, и я тут же возвращаюсь в исходное положение.

— Шесть, сэр, спасибо, — говорю рассеянно, и Бо фыркает.

— Засранка, — ласково произносит он.

Улыбка касается моих губ, но лоб хмурится от замешательства. Дом изгибает пальцы и дразняще растирает точку внутри меня, отчего зрение затуманивается. Мой рот размыкается на длинном, стонущем выдохе.

Нет, не отвлекайся, — приказываю себе сквозь головокружение.

— З-зачем тебе это делать? — заставляю себя спросить, игнорируя хриплый, умоляющий звук собственного голоса.

Дом молчит мгновение, а затем наконец говорит:

— Тебе незачем нести наказание, если ты его не заслуживаешь, верно?

Я моргаю несколько раз и замираю, чтобы не начать трахаться о его руку, как мне на самом деле хочется. Мысли пьяные, плывущие, но что-то похожее на обиду просачивается сквозь них.

Он проверяет меня. Он проверяет меня прямо сейчас?

Он доведёт дело до конца, я знаю, и подарит мне обещанный оргазм… но он не оттрахает меня и больше никогда этого не сделает. Дом ясно дал понять, что ему нужно делать всё определённым образом.

Он проверяет, справлюсь ли я.

Гнев вспыхивает сквозь моё головокружительное желание.

— Я приму своё наказание, сэр. Если у тебя проблемы с тем, чтобы привести его в исполнение, возможно, мне стоит найти кого-то другого, кто закончит. Джаспера, например? Ты ведь сам сказал, что отдашь меня ему, верно?

Его не было рядом, когда он мог бы услышать, как Джаспер отверг меня, но я видела достаточно, чтобы знать: идея делиться со кем-либо, кроме Бо, задевает его.

— Ты хочешь своё наказание? — рука Дома напрягается на моей ягодице.

Тогда я действительно поворачиваюсь, чтобы свирепо посмотреть на него:

— Я не использовала стоп-слово.

— Нет, не использовала.

Мой свирепый взгляд смягчается, совсем чуть-чуть, когда я всматриваюсь в него. Он настолько напряжён, что мышцы на его животе дрожат, лицо покраснело и вытянулось, глаза горят золотым огнём, а его обделённый член — тёмный, твёрдый и блестит от нужды.

В ответ я становлюсь всё более мягкой и мокрой. Я была так увлечена тем, насколько хорошо они заставляют меня себя чувствовать, что не полностью осознавала, насколько сильно их заводит возможность иметь меня вот так, разложенную перед ними для их удовольствия.

Облизываю губы и ещё сильнее выгибаю спину. Глаза Дома опускаются туда, где его пальцы глубоко погружены в мою… Боже, как он это назвал…? мою хорошенькую розовую пиздёнку.

Даже от одной мысли об этом грязном слове я содрогаюсь.

— Я заслужила своё наказание, сэр. Пожалуйста, дайте мне его, — мурлычу я. — Дайте мне показать вам, что я могу быть хорошей.

Бросаю взгляд назад на Бо, чтобы он знал: я включаю его в эти слова. Зрачки Бо расширены, а его грудь вздымается от коротких, частых вздохов. Он встречается со мной взглядом — и в нём читается чистое, плотское обещание.

— Ладно, питомец, хватит разогрева. Никакого счёта. Готовься, — Дом вытаскивает пальцы из моей киски, и я вздыхаю от этой утраты. Затем он добавляет: — Тебе ещё два сверху за то, что ты дерзкая засранка. И не смей больше угрожать мне Джаспером.

Это заставляет меня ухмыльнуться, но я делаю, как он говорит, и принимаю устойчивую позу.

Бо сжимает мой подбородок.

— Сейчас я буду трахать твой рот, дорогая, и не остановлюсь, пока ты не примешь всё до последней капли, — он похлопывает меня по челюсти. — И не смей кусаться, даже когда станет больно.

— Да, Бо, — прерывисто вздыхаю я.

Бо поглаживает мою щёку, затем снова выравнивает свой член напротив моего рта, который я послушно открываю. Наблюдая за мной, он издаёт звук — что-то среднее между кряхтением и стоном. Он заполняет меня медленно, полностью, и я впитываю каждое выразительное вздрагивание и гримасу на его лице. Когда он входит до самого конца, то кивает Дому — и тогда события набирают скорость.

Бо начинает двигаться грубо и быстро, как раз в тот момент, когда Дом обрушивает удар за ударом в быстрой последовательности, и всё, что мне остаётся — это держаться и позволять всему происходить. Шлёпки причиняют боль — некоторые резкую и жгучую, другие плотную и ноющую, и руки Дома гуляют по моей попке так, будто он хочет убедиться, что не останется ни единого сантиметра не отмеченной кожи, чтобы сидеть.

Длина Бо трётся между моих чувствительных губ, и он опускает руку, чтобы обхватить собственные яйца там, где они шлёпают по моему подбородку. Его вкус затопляет меня, наполняет, смешиваясь с солёными слезами, которые начинают катиться по моим щекам — и от ударов по заднице, и от того, как Бо задевает заднюю стенку горла каждым жёстким толчком.

Вместо того чтобы заставить его колебаться, это зрелище, кажется, извлекает эгоистичную жестокость наружу из моего милого доктора. Он удерживает мой влажный, отчаянный взгляд и стонет, пока его толчки становятся всё сильнее, небрежнее, безумнее, и пьяное, потерянное выражение овладевает его лицом.

Дом рычит позади меня:

— Десять, — шлёпок. — Одиннадцать, двенадцать, — шлёпок, шлёпок.

Последний удар почти заставляет меня сжать зубы от ужасной боли, но в последнюю секунду я сдерживаюсь, вместо этого рыдая вокруг члена Бо.

— Ебать, — стонет Бо, глядя на блестящее соединение своего члена и моих губ. — Охренеть, сука, блядь.

Боль от руки Дома начинает превращаться в чистое тепло, проникающее в мои кости, мои вены. Это похоже на лаву — лёгкую и обжигающе горячую. Клитор пульсирует в такт каждому удару, моё лоно сжимается и истекает влагой. Я жажду каждого шлёпка так же сильно, как и боюсь его.

— Тринадцать, — отрывисто произносит Дом, и напряжение в его голосе заставляет меня скулить.

Удар приходится опасно близко к моей киске, и я вскрикиваю, выгибаясь ещё глубже в предложении. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Пальцы Бо в моих волосах сжимаются, а другой рукой он обхватывает основание своего члена. Он прекращает толчки и подаётся назад, так что в моём рту остаётся только толстая головка.

— Высуни язык.

Высовываю его так далеко, как только могу, следя за тем, чтобы он лежал плашмя вдоль чувствительного края, как Лаки учил меня на днях. Пользуясь секундой передышки, я хватаю воздуха столько, сколько могу, и моё тяжёлое дыхание обдувает прохладным дуновением его горячую плоть. Я чувствую, как его смазка капает мне на язык.

Лицо Бо напряжено от яростной похоти, и он начинает дрочить свой член жёсткими движениями.

— Прими всё, — требует он.

Я не могу говорить, не могу двигаться, поэтому просто соглашаюсь глазами, желая показать, как сильно этого хочу, как сильно это меня заводит. Я хочу, чтобы он клеймил меня своим вкусом. Хочу пахнуть им несколько дней. Хочу, чтобы он затопил мой рот, и выпить его до дна, как нектар.

Требуется всего пять грубых фрикций, когда он цепенеет, содрогается и извергается мне на язык. Крепко удерживая меня, он трётся членом по всей длине моего языка, о свои губы, беспомощно проливая своё семя везде, где только может его размазать. Это похоже на метку, словно он заявляет на меня права, и эйфорическое, головокружительное чувство удовлетворения заставляет меня стонать.

Не в силах сдержаться, я смыкаю губы вокруг него и втягиваю в себя, смакуя вкус, наслаждаясь тем, что он владеет мной вот так. Выпиваю всё до последней капли, слизывая дочиста с него, слизывая со своих губ, пока он не размякает у меня во рту.

Наконец, со сладким вздохом, рука Бо расслабляется в моих прядях, и он выскальзывает из моих губ.

— Идеально, сладкая, — он наклоняется и прижимается коротким, крепким поцелуем к моему рту. — Ты абсолютно идеальна.

Теперь я дрожу, находясь на пике похоти, счастья и чистого женского удовлетворения.

— Ещё два, — голос Дома хриплый, будто он взволнован не меньше моего.

Дыхание перехватывает, и я собираюсь с силами. Влага стекает по моим бёдрам, и я настолько опустошена, что хочу плакать. Я так близко к краю прямо сейчас, что, думаю, одно прикосновение к моему клитору заставит меня взлететь, как сигнальная ракета.

Ладонь Дома опускается — сильнее, чем когда-либо до этого, и я взвизгиваю. Но это уже не совсем боль. Она мгновенно растворяется в тепле, и я дрожу, а мой крик превращается в умоляющий стон.

— Ещё, пожалуйста, сэр. Пожалуйста, дайте мне ещё, — умоляю я.

— Блядь, — ругается Дом, затем прокашливается, хотя это едва убирает хрипоту из его голоса. — Да, питомец, тебе положен ещё один.

Его колено толкает моё с внутренней стороны, раздвигая ноги ещё шире, и он прижимает ладонь между моими лопатками, пока моё лицо не оказывается вжатым в матрас. Я готовлюсь к шлепку, но вместо этого его пальцы скользят вверх по внутренней стороне моих бёдер, размазывая влагу.

— У тебя жадная пиздёнка, питомец, — он продвигается выше, пока не достигает моей киски, обводя моё отверстие указательным пальцем. — Я вижу, как ты цепляешься за всё, что могло бы тебя заполнить.

Он раздвигает мои складки и рычит, и даже прохладный воздух кажется чересчур сильным раздражителем для моей чувствительной плоти.

— Такая распухшая и розовая. Этот умоляющий клитор просто просит внимания.

Я издаю длинный, низкий стон, потеряв способность говорить и соображать. Я хочу сдвинуться, просто чтобы проверить, смогу ли подтолкнуть его руку туда, куда мне нужно. Потребовалось бы совсем немного. Это, вероятно, заставило бы меня кончить.

Но я этого не делаю. Потому что эта часть — для Дома, а не для меня.

Прикусываю губу, сдерживая всхлип. Бо проводит рукой по моему позвоночнику — уверенна, что это задумано как успокаивающий жест, но лишь разжигает меня ещё сильнее.

— Ты и вправду хорошая девочка, не так ли? — спрашивает Дом с чуть более мягким голосом. — Ты была очень терпеливой для нас.

Я дрожу, ожидая, надеясь.

— Ещё один, — обещает он.

Удар приходит, но не по заднице. Он бьёт меня прямо по клитору, и этого резкого жжения оказывается достаточно. Свет и тепло, которые нарастали в моём теле, взрываются за моими глазами, и я кончаю с длинным воплем, пока удовольствие детонирует в моём лоне и по всему позвоночнику.

ГЛАВА 30

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 72

Наслаждайся своими победами.

Следующее поражение не заставит себя долго ждать.

Я представляю собой дрожащий, всхлипывающий комок, когда прихожу в себя, а Бо свернул меня так, что я вяло прижимаюсь к его груди, пока мы лежим вместе на матрасе. Трение волос на его груди о мою кожу заставляет меня счастливо вздрагивать, и мне совсем не хочется двигаться.

Кажется, мой разум просто расплавился.

Вот только… Я смотрю через плечо и вижу, что Дом сидит на пятках, наблюдая за мной с горячим, удовлетворённым видом на лице, будто это не я только что кончила так сильно, что перед глазами заплясали звёзды. Вся взвинченность испарилась из него, и он утратил тот нервный, электризующий импульс, который прежде казался таким восхитительно угрожающим.

Его толстый член — тёмный и налившийся, отчаянно истекает смазкой ему на живот, и всё же сам Дом выглядит… довольным.

Я облизываю губы, и бровь Дома взлетает вверх:

— Думаю, с тебя хватит.

Хмурюсь, прижимаясь щекой к груди Бо. Его сердцебиение до сих пор неровное, и он упирается подбородком в макушку моей головы.

— Я не хочу, чтобы хватало, — не могу найти в себе силы даже смутиться из-за того, насколько капризно звучит мой голос.

Бровь Дома поднимается ещё выше в предупреждающем жесте, и я спешу добавить:

— Сэр. Пожалуйста. Я… хочу сделать приятно и вам тоже.

Дом колеблется, а Бо приподнимает мою голову, осыпая нежными поцелуями мои губы, подбородок, щёки. Он трётся носом о мой нос, и я мурлычу от счастья.

— Думаю, она осилит ещё один заход. Тебе бы это не помешало, — бросает Бо взгляд на своего друга.

— А я сказал, что с неё довольно. На сегодня мы закончили, Бо, — его челюсть сжимается. — Не перегибай.

Сонная и недовольная резким тоном Дома, я немного поворачиваюсь и тянусь к нему. Он смотрит на мою ладонь так, словно я протянула ему что-то неожиданное. Что-то особенное.

Выражение его лица смягчается, и он берёт меня за руку.

Моё сердце тоже тает от блеска в его глазах.

Подняв что-то с травы, Дом пододвигается ближе, оказывается позади меня и аккуратно потягивает мою голову назад. Я жду поцелуя, но вместо этого он ловит мой взгляд своим и медленно, очень медленно надевает на меня очки. Я задерживаю дыхание — не думаю, что смогла бы втянуть воздух, даже если бы захотела.

Большие ладони Дома едва ощутимо касаются моих скул, и он смотрит на меня с такой концентрацией, двигается с такой старательной заботой, заправляя дужки моих очков за уши, что моё сердце пробивает сильный, ноющий удар.

Когда его руки опускаются, я вспоминаю, как дышать, и откидываю голову назад, устраивая её в изгибе его шеи. Мои ноги всё ещё переплетены с ногами Бо. Мы втроём прижаты друг к другу настолько близко, насколько это возможно без того, чтобы они были внутри меня. Сонное спокойствие накрывает меня, и я уютно устраиваюсь между ними, решая не задаваться вопросами о причинах этой нежности.

Но Дом, кажется, не настроен давать мне спать. Серьёзным голосом он спрашивает:

— Ты в порядке, Иден? Это было чересчур.

Рука Бо лениво скользит по моему бедру, пока я хмурюсь. Я не знаю, имеет ли он в виду драку, или человека, которого я убила, или весь этот пугающе интенсивный подобие-секс, но что бы он ни имел в виду, мне всё равно — я застряла на одном слове.

Он снова зовёт меня «Иден», и мне это, кажется, не нравится.

Кажется, я хочу, чтобы он вернулся к «хорошей девочке»… или даже к «питомцу». Это не звучит как нечто двусмысленное, пока мы все лежим вот так, обнажённые.

— Мм-хмм, я в порядке, сэр. Идеально. Я в полном идеале, — потягиваясь между ними, как кошка, я трусь затылком о его шею.

— В полном идеале, ха? — спрашивает он с иронией в голосе.

— Мм-хмм.

— Ну, ладно тогда, — его пальцы скользят вниз по моему боку, почти нерешительно.

Я погружаюсь в это прикосновение. Я могла бы, наверное, соскользнуть под это ощущение и утонуть здесь, и даже не стала бы сопротивляться.

Бо лениво целует меня в плечо:

— Наш питомец тебе к лицу, — говорит он Дому.

От этого ласкового обращения я таю, но небольшое напряжение проникает в объятия Дома.

— Хмм, — это всё, что он говорит.

Я усаживаюсь поудобнее, сонная и ошеломлённая. Не хочу, чтобы он был напряжён. Я хочу, чтобы он был расслабленным, сытым и в восторге от меня. Я стараюсь не искать скрытого смысла в отсутствии его реакции. В конце концов, это же Дом.

— Тебе стоит посмотреть, на что способны мы втроём на кровати, дорогая. В следующий раз нам придётся её найти.

Рука Дома сбивается с поглаживающих движений по моей спине. Затем она опускается, и он сжимает моё бедро.

Я вздыхаю от этого прикосновения, мои мозги превратились в лужицу между ушами. Я не хочу — и не могу — анализировать это. Дом и Бо укутали меня, как свой самый любимый подарок. Это идеально. Мы втроём вот так, очистившиеся от секретов — это одна из самых идеальных вещей на свете.

Я хочу, чтобы всё оставалось именно так.

И вот оно. В этот момент всё кажется таким ясным. Почти простым. Будто они смыли последние мои сомнения речной водой и жидкими оргазмами.

— Я хочу расторгнуть сделку, — говорю спокойно и уверенно. — Я больше не хочу никаких условий, связанных с моим пребыванием в Бристлбруке. Я останусь, потому что заслуживаю быть там. Потому что я вношу такой же вклад, как и любой другой, и это никак не связано с сексом, — я даже больше не спотыкаюсь на этом слове. Какое чудо могут сотворить две недели. — Никакой больше лжи. Никаких скрываний. И не «в будущем». Отныне я там, потому что сама этого хочу, и потому что вы хотите, чтобы я была там, и ни по какой другой причине.

На долгое, долгое мгновение слышен только звук их дыхания и журчание воды по камням. Бо и Дом замерли, напрягшись рядом со мной.

Затем Бо приподнимается на локте, поворачиваясь так, чтобы смотреть на меня сверху вниз:

— Ты… хочешь закончить это? — спрашивает он. — Закончить… нас?

Они действительно ужасные слушатели.

— Ни капельки, — протягиваю руку и провожу пальцем по его челюсти, наслаждаясь покалыванием его щетины.

Он расслабляется, его дыхание с шумом вырывается наружу:

— Слава богу, дорогая. Я на секунду реально испугался, что мне придётся организовывать похищение.

Я улыбаюсь, но Дом садится позади, потянув меня за собой. Между его тёмными бровями залегла складка.

— А как же остальные? Что это значит для них? — в его голосе слышатся стальные нотки. — Ты выбираешь Бо?

— Нас, — поправляет Бо, и Дом одаривает его тяжёлым взглядом.

— Нет! — я подавляю вспышку паники, качая головой. — Нет, я никого не выбираю. Вы все мне небезразличны. Меня привлекает… Я имею в виду, Лаки такой красивый и свободный, и я просто смеюсь, понимаешь? Каждый раз, когда я с ним. И он действительно слушает меня, часами напролёт слушает, — улыбаюсь, согреваясь от одной мысли о нём. — А Джейк, ну, он притворяется таким дерзким. Думаю, он и сам в это верит. Но он терпеливый — мы вместе разбирали стиральную машину, хотя уверена, что с моим участием это заняло вдвое больше времени. Он такой умный и не ценит себя и вполовину так, как заслуживает. А Джаспер…

Что ж. О Джаспере мне говорить не нужно.

Чувствуя на себе их взгляды, я качаю головой.

— А ещё есть вы… — застенчивость накрывает меня, словно тень, и я смотрю на Бо из-под ресниц, а затем быстро перевожу взгляд на Дома.

— Что, для нас комплиментов не найдётся? — зелёный и карий оттенки в глазах Бо будто играют друг с другом.

— Я… вы мне тоже нравитесь, — поднимаю руку, пряча улыбку, и чувствую, как мои щёки заливает румянец, словно рассветное небо.

— Я тебе нравлюсь? — дразнит Бо. — В смысле нравлюсь-нравлюсь или как?

Фыркнув от смеха, я встречаюсь с ним взглядом. Делаю глубокий вдох, собираясь с духом.

— Рядом с тобой я чувствую себя в безопасности, а такое со мной случалось нечасто. Ещё несколько недель назад я не думала, что кто-то вообще сможет заставить меня чувствовать себя так. Я всю жизнь боролась со своим страхом. С тех пор как я прибыла в Бристлбрук, я чувствую себя в безопасности, и это дало мне возможность впервые в жизни подумать, по-настоящему подумать о том, чего я хочу для себя. И я доверяю вам настолько, чтобы выслушать меня.

Дразнящая улыбка Бо исчезает, и теперь он смотрит на меня с той же напряжённостью, что и тогда, в реке, когда они вытягивали из меня всю мою боль и растерянность. Медленно, не разрывая зрительного контакта, он кивает.

Я киваю в ответ, чувствуя облегчение. И решимость.

— Джаспер сказал мне, что некоторым людям, некоторым… сабмиссивам… нравится, когда над ними доминируют постоянно, а другим — нет, и что каждый сам договаривается о своих границах.

Когда смотрю на Дома, он наконец переводит взгляд на меня, серьёзный и задумчивый.

— Он прав. Хочешь пересмотреть наши договорённости?

— Да. Хочу.

— Хорошо.

— Хорошо? — моргаю я.

Дом вздыхает.

— Иден, есть причина, по которой я не связываюсь с тихими, мягкими сабмиссивами. Слишком велик риск ошибиться. Я не всегда хорошо считываю сигналы. Мне нужно быть уверенным, что они скажут, если что-то им не подходит. Если им некомфортно или они несчастны, — он встречается со мной взглядом. — Условия всегда можно пересмотреть.

Приоткрываю рот, обдумывая это.

— Вот так просто? — тихо спрашиваю я.

При упоминании вчерашнего разговора уголок губ Дома приподнимается.

— Вот так просто, — он бросает на Бо напряжённый взгляд. — Твои доминанты должны были всё это тебе объяснить.

— Мы, — отвечает Бо голосом, сочащимся ядовитым мёдом, — ещё не успели сесть и нормально обо всём этом поговорить. Нас постоянно куда-то утаскивают.

Дом закатывает глаза.

Прежде чем они успевают снова начать препираться, я поднимаю руку, привлекая их внимание.

— Я не хочу быть сабмиссивом постоянно, — твёрдо говорю я. — Ненавижу, когда мне диктуют правила, по которым я должна жить. Я хочу иметь возможность говорить то, что думаю, не боясь последствий. Хочу сама распоряжаться своим временем и своими решениями. Всегда.

Дом внимательно смотрит на меня, золотистоглазый и опасный.

— А своим телом? Ты хочешь полностью распоряжаться и им?

— Не… всегда, — во рту пересыхает, и мне с трудом удаётся не отвести взгляд.

Один уголок его рта слегка приподнимается, а я стараюсь не ёрзать.

Бо потирает грудь, а затем смотрит на Дома.

— Нам никогда не нужна была сабмиссив на постоянной основе. Не по-настоящему. Эти отношения никогда не должны были строиться только вокруг кинков. Это должно было стать началом чего-то. Отношений.

— И вы всегда начинаете отношения со лжи? Или решили поэкспериментировать? — чопорно поджимаю я губы.

Дом фыркает, а Бо неловко смеётся, затем прикусывает губу. Они ещё покрасневшие после наших поцелуев. Он придвигается ко мне ближе и бросает на меня порочный взгляд из-под ресниц.

— Это всё была идея Дома, — доверительно сообщает он. — Я голосовал за честность.

— Серьёзно? — сухо бормочет Дом. — Невероятно.

От того, как горячо Бо на меня смотрит, меня пробирает дрожь. Мне требуется больше времени, чем хотелось бы признавать, чтобы мозг снова начал нормально работать, но в конце концов мне всё же удаётся нахмуриться.

И я очень надеюсь, что выгляжу хотя бы немного неодобрительно, а не просто отчаянно возбуждённой.

— Не сваливай всё на него — ты всё равно должен был быть честен. Ты сам отвечаешь за свои решения. Ты самостоятельный взрослый человек, — мой взгляд опускается на его обнажённую, крепкую грудь. Красивый, взрослый, прекрасно сложенный мужчина… Я замечаю его ухмылку и тут же отвожу глаза, чувствуя, как вспыхивают щёки. — Ты… Ты виноват не меньше.

Дом хихикает, и я поворачиваюсь, чтобы строго на него посмотреть.

— И ты не смей смеяться, ты тоже мне лгал. Вы все лгали. Это ужасно снисходительно.

— Я пытался уберечь тебя, — его улыбка исчезает.

Я подавляю вздох.

— Да, конечно, каким бы милым и… — я раздражённо взмахиваю рукой, — а-ля мачо ни был этот порыв, я не какая-то хрупкая безделушка и не вещь, которую нужно хранить. Я знаю, что ты желаешь мне добра, но с ложью пора заканчивать. Ты должен доверять мне и верить, что я способна принимать разумные решения, — мой голос становится едким. — Ты ведь понимаешь, что я на самом деле не получаю удовольствия от того, что подвергаю себя опасности? Когда у меня есть вся информация, я обычно предпочитаю держаться от неё как можно дальше.

Щёки Бо краснеют, но Дом вздыхает.

— Мы уже говорили об этом. Иногда я…

— Не успеваешь объяснить, да, я слышала. Но тогда время у тебя было. Обычно оно у тебя есть. Ты просто решил ничего мне не говорить, — я не отвожу взгляда, даже когда его глаза сужаются. — Я не солдат, Дом. Возможно, тебе придётся попробовать другой подход, потому что мне не нравится, когда со мной обращаются как с солдатом.

Наверное, со мной что-то не так, раз от его сурового взгляда моё сердце снова начинает биться быстрее.

— Ещё раз меня перебьёшь — добавим ещё пятнадцать, — отвечает Дом, и у меня перехватывает дыхание. Правда, ещё пятнадцать я сейчас вряд ли выдержу. У меня и без того всё болит. Затем он задумчиво смотрит на меня. — Я постараюсь, Иден. Возможно, тебе придётся мне напоминать. Мой опыт общения с гражданскими… не самый лучший.

— Обязательно, — сладко отвечаю я, и Дом хлопает меня по бедру.

— Хорошо, — отвечает он.

Моё сердце бешено колотится.

Оказывается, говорить то, что думаешь, довольно захватывающе.

Я смеюсь, чувствуя необыкновенную лёгкость. Особенно удивительную после последних нескольких часов.

— Значит, всё! Сделка закончена!

От моего смеха лицо Бо оживляется, и он снова одаривает меня той медленной, обезоруживающей улыбкой.

— Похоже на то, — он проводит пальцем вверх по моей руке, затем вдоль ключицы. — И как теперь мне заполучить время с тобой наедине? Теперь нам всем придётся бороться за твоё внимание.

Несмотря на все мои благие намерения, мысли возвращаются к тренировке, на которую я случайно мельком взглянула на днях. Они вспотели, боролись и были прижаты друг к другу…

— Хм-м, — я делаю вид, что обдумываю его слова, пока его палец скользит обратно вниз. Затаив дыхание, я тихо говорю: — Полагаю, тебе придётся убедить меня, что ты стоишь моего времени.

Его красивые ореховые глаза удивлённо расширяются, и он награждает меня дерзкой ухмылкой.

— Интересно, как же мне это сделать.

— Вы оба забегаете вперёд, — вмешивается Дом, и я оглядываюсь на него. Его взгляд на мгновение задерживается на руке Бо, прежде чем подняться к моим глазам. — Определённые дни были нужны, чтобы всё оставалось честно. Поровну. Делиться нелегко, Иден.

Я поджимаю губы, изучая его.

— Да, — медленно произношу, — я понимаю, что вам всем проще, когда у меня нет права голоса. Но меня это не устраивает.

— Я не это имел в виду, — закатывает глаза Дом и коротко, тяжело вздыхает.

— Тогда что ты имел в виду? — раздражённо спрашиваю я. Не позволю ему испортить моё приподнятое настроение, как бы сильно он ни отвлекал меня, весь влажный, тёмный и чертовски красивый в солнечном свете.

— Думаю, дорогая, — говорит Бо, — Дом имеет в виду, что мы с ним уже несколько раз через это проходили. Разбирались с ревностью, проблемами, пытались сохранять баланс… Когда во всём этом участвуют трое, это и так непросто для всех сторон. А ты говоришь о шестерых.

Рядом со мной Дом напрягается.

— Пятерых, — тихо поправляю я, обхватывая себя рукой при мысли об ужасной шахматной партии.

— Да, пятерых, — плечи Дома расслабляются.

Я смотрю на него, сбитая с толку.

— Ты знаешь про Джаспера?

— Прости, Иден, я на секунду забыл, что у вас с Джаспером ничего не получилось, — быстро говорит Бо, переводя взгляд с меня на Дома и бросая тому предупреждающий взгляд. — Значит, пятеро. Пятерых людей непросто сделать счастливыми.

Дом что-то бормочет себе под нос, а меня задевает то, с какой лёгкостью Бо это произносит, словно всё это не имело никакого значения.

Наверное, и правда не имело. Наверное, мы с Джаспером никогда и не были реальной возможностью.

Словно почувствовав перемену в моём настроении, Дом смотрит на меня. Я чувствую его взгляд ещё долго и избегаю встречаться с ним глазами так, будто это моя последняя миссия на земле.

Прочищаю горло.

— Я знаю, что будет нелегко, ясно? Но мы все взрослые. Если возникнут какие-то проблемы, нам просто придётся всё обсудить. И я постараюсь сделать всё возможное, чтобы всё было честно.

— Вот так просто, да? — спрашивает Дом.

— Да. Вот так просто, — приподнимаю подбородок и смотрю на него сквозь очки.

В его глазах появляется какой-то тайный блеск, а Бо кивает.

— Она права. Нам нужно попробовать сделать это правильно. Сложным путём.

От слов Бо внутри меня становится светло, будто между рёбрами развешивают гирлянды, и я тянусь вверх, чтобы снова его поцеловать.

— Спасибо.

Леса в его глазах оживают, полные возможностей. Бо обхватывает ладонью мою челюсть и притягивает к себе для медленного, долгого поцелуя.

— Надеюсь, ты понимаешь, что теперь ты моя, дорогая. Будь готова ко всему, что с этим связано.

Его. Их. И теперь я ещё и сама себе принадлежу.

Бо оставляет на моих губах ещё один лёгкий поцелуй.

— Иден, я не всегда говорю правильные вещи. Но обещаю, что буду над этим работать. Я считаю тебя сильной, умной и чертовски находчивой. Я был твоим с той самой минуты, когда ты велела нам бежать и спасаться, — он прижимается лбом к моему. — Хорошо обо мне заботься, милая.

— Обещаю, — мои губы изгибаются в улыбке, а огоньки внутри меня вспыхивают ярче звёзд.

После долгого, нежного мгновения я смотрю на Дома, который наблюдает за мной так, словно я головоломка, — невозможно запутанная нить. Он сидит так близко, но всё же вне досягаемости.

— Я не причиню им боли, Дом, — тихо обещаю. Я вижу это в нём, эту его потребность защищать их. Я чувствую то же самое.

— Не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, малышка, — так же тихо отвечает он. Затем качает головой, и момент рассеивается. — Значит, решено. Но без сделки, если всё пойдёт наперекосяк, последствия будут целиком на тебе.

По крайней мере, это кажется справедливым.

— Да, сэр.

Он поднимается на ноги, и я ничего не могу поделать с тем, как мой взгляд скользит по его обнажённому телу. Когда он начинает натягивать штаны, я прячу разочарованный вздох.

— У тебя есть фляга? — спрашивает Дом. — Тебе стоит выпить воды.

— Угу. В моей сумке.

Дом тянет за ремни и открывает клапан, вытягивая сумку вперёд, чтобы проверить содержимое, когда оттуда лавиной высыпаются… припасы… Он поднимает один из презервативов, а затем смотрит на меня, приподняв бровь.

Бо прыскает со смеху.

— Десять? Дорогая, ты ведь пришла сюда вопреки нашим приказам, — он проводит рукой по челюсти. — Мне нравится твой размах, но ты правда думала, что мы используем их все?

Мои щёки вспыхивают. Вместо ответа на это, я осмеливаюсь начать покрывать грудь Бо мелкими поцелуями, слизывая лёгкий блеск пота с его кожи.

— Вода, — Бо протягивает мне флягу, и я без возражений пью. Осушаю её, удивляясь тому, насколько сильно хотела пить.

— Пойдём, — говорит Дом. — Нам пора двигаться.

Я обвиваю руками шею Бо и прижимаюсь к нему. Мне пока не хочется покидать это место. Кольцо рук Бо — чудесное, прекрасное убежище.

Бо стонет… и мне не нравится, что этот звук звучит смиренно.

— Он прав. Мы и так вернёмся намного позже наступления темноты.

— М-м. Мне здесь удобно, — качаю головой и целую его в шею.

Предостерегающий шлёпок по попе заставляет меня в испуге вскинуть голову.

— Ай, — хмурюсь, сердито глядя на Бо.

Дом развеселённо фыркает, и я сердито смотрю уже на него.

Он лениво улыбается в ответ, и часть напряжения в его мышцах уходит, пока он смотрит на меня сверху вниз.

— Двигай задницей, не то синяков понаставлю, красотка.

— Кажется, ты уже это сделал, — фыркаю я, но на губах всё равно появляется улыбка.

— Один, — Бо целует меня в лоб, а медленная улыбка Дома становится шире.

Я опускаю ноги и вскакиваю так быстро, что у меня кружится голова, а Дом смеётся. Бо начинает собирать одежду, и я, вздохнув, нехотя делаю то же самое.

— Как ты себя чувствуешь насчёт всего остального, Иден? Насчёт стрелка? — закидывая рюкзак на плечи, Дом задумчиво смотрит на меня.

Ещё одна неприятная мысль. Что я чувствую по этому поводу? Тошноту. Грусть. Сожаление.

Но…

— Я понимаю, почему мне пришлось это сделать, — наконец говорю я, и эти слова не кажутся ложью. Я сглатываю. — Я бы сделала это снова.

Пожалуйста, пусть мне больше никогда не придётся делать это снова.

Дом кивает.

— Тебе стоит поговорить с Джаспером, — увидев выражение моего лица, он приподнимает бровь, а затем качает головой. — Возможно, мы помогли тебе справиться с первоначальной паникой, Иден, но кинк не заменяет терапию. Такие вещи оставляют след. Тебе стоит с ним поговорить.

— И обещаю, с травмами он справляется лучше, чем с советами по отношениям, — сухо добавляет Бо, и я тихо фыркаю.

От одной мысли о том, чтобы снова открыться Джасперу, мой желудок скручивает уже совсем по другой причине. Я вспоминаю, как свернулась у его ног и смотрела вверх на прекрасную завесу его ресниц. Как весь остальной мир просто исчез.

По крайней мере, для меня.

Я не могу выставить себя ещё большей дурой.

— Подумаю об этом, — обещаю я, когда они оба продолжают на меня смотреть. Дом открывает рот, будто собираясь возразить, но Бо снова бросает на него предупреждающий взгляд. Я мягко ему улыбаюсь. — Со мной всё в порядке. Сейчас всё в порядке. Он — они все — хотели причинить нам вред. Он бы убил меня или отвёл к Сэму, а я…

Я обрываюсь, потому что Бо застывает как доска.

— Что? — смотрю я на него. — Что я сделала?

Дом и Бо обмениваются многозначительным взглядом, и по позвоночнику пробегает тревожный холодок.

— Это имя, Иден. Где ты услышала это имя? — жёсткие золотистые глаза пронзают меня.

— Какое имя? — запинаюсь я. — Сэм? Это их лидер. Тот, кто чуть меня не поймал.

Он закрывает глаза.

— Его не было на поляне в тот первый день, — говорит Бо, и в его голосе звенит глухой шок. — Мы не видели его и позже в лесу. Мы не могли знать. Но, проклятье… Мы даже не расспросили её, когда привели домой. Дом…

Бо резко натягивает рубашку, качая головой.

— Ты уверена? — настойчиво спрашивает меня Дом. — Уверена, что это было именно это имя?

— Д-да, — перевожу взгляд с одного на другого. Внезапно чувствую сквозняк. Посмотрев на изуродованный бюстгальтер и порванную рубашку, я бросаю их и тянусь к сумке. Достаю запасной комплект одежды и одеваюсь так быстро, как только могу. — Что я упускаю?

— Это важно, Иден. Как он выглядел? — спрашивает Дом, затем опускается на колено и быстрыми, уверенными движениями заново укладывает мою сумку.

Я провожу рукой по спутанным волосам, пытаясь поспеть за этой внезапной переменой в тоне.

— Я… Ну, он был немного старше. Может, чуть за пятьдесят? Короткая борода. Седина в волосах. Я… не знаю, что ещё. Среднего телосложения, но сильный? Я помню, что он был сильным.

— Ебать, — ругается Бо, закидывая рюкзак на плечи, и в моём животе оседает ледяная тяжесть.

Бо не ругается. Не так.

Когда Дом протягивает мне рюкзак, мои руки дрожат от дурного предчувствия.

Я оглядываю поляну. Все следы нашей сумбурной, идеальной встречи исчезли. С лиц Дома и Бо тоже исчезли все эмоции. Теперь они снова целиком и полностью перешли в режим солдат. Если бы ноющая слабость в мышцах не кричала мне об обратном, я почти могла бы поверить, что ничего не было.

— Пожалуйста, — прошу я, и Дом останавливается. — Почему это имя так важно? Что оно означает?

Дом смотрит на меня сверху вниз, и от того, что я вижу в его глазах, колени становятся ватными. Тогда я понимаю, что всё плохо. Очень плохо.

Впервые с тех пор, как мы познакомились, Дом боится.

— Это значит, что эта ловушка предназначалась не для нас, — Дом отводит взгляд и закидывает винтовку на плечо. — Это значит, что на Бристлбрук напали.

ГЛАВА 31

ДЖАСПЕР

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 199

Когда обнаружишь свою роковую слабость,

либо защищай её любой ценой…

либо уничтожь.

— Твою мать! — я в раздражении ударяю по столу, затем откидываюсь на спинку кресла и хмуро смотрю на экраны. Проведя рукой по глазам, вздыхаю. Спину слегка тянет, напоминая, что я уже не так молод, как раньше, — за то, что просидел в этом кресле всю ночь и почти весь день, мне ещё придётся расплачиваться. Желудок сводит от голода, но мне не хочется прерываться даже на то время, которое понадобится, чтобы раздобыть себе еды. Я сдался и позавтракал, но время обеда прошло уже несколько часов назад.

Почему эта группа просто сидит там?

В этом нет никакого смысла. Место открытое, а до ближайшего источника воды пятнадцать минут ходьбы. Но там разбили лагерь мужчины — они достаточно часто попадают в кадр, чтобы я был в этом уверен.

С тех пор как появилась Иден и предупредила нас о проблеме с охотниками, что-то не даёт мне покоя. Инстинкты уже несколько дней буквально кричат. Мы упускаем что-то крайне важное. Я упускаю что-то крайне важное, и я не хочу снова потерпеть неудачу. Джейкоб, возможно, выражался грубо, но в одном он был прав: я уже слишком многое упустил.

Возможно, в моём утомительном бдении есть привкус самобичевания, и садист во мне наслаждается даже собственным наказанием. Но нескольких неудобных ночей недостаточно, чтобы искупить то, что я пропустил камеры или то, что Иден сбежала.

И это даже не говоря о моих куда более серьёзных провалах.

Снова тяжело вздохнув, я придвигаюсь обратно к столу и перематываю одно из видео, которое не даёт мне покоя. Изображение чёткое, запись сделана вчера после обеда, незадолго до сумерек, камерой всего в получасе от Бристлбрука. Здесь деревья растут реже, и открывается широкий обзор леса. Дятел с небольшим жёлтым пятнышком перьев над клювом подлетает и садится на ближайшую ветку. Я хмурюсь.

— Проклятье, Джаспер. Ты вообще ложился спать прошлой ночью?

Тысяча иголок покалывает затылок, затем ощущение спускается по позвоночнику к задней стороне ног. Мысленно ругая себя, я опускаю взгляд на маленький экран на столе, показывающий коридор и распахнутую настежь дверь. Ещё одна вещь, которую я упустил.

Я не оборачиваюсь, не сводя глаз с крошечного дятла. Смотреть на Люсьена всегда ошибка — та, которой я стараюсь избегать при любой возможности. Впрочем, мне не нужно на него смотреть, чтобы понимать, как больно ему от моего показного равнодушия. Его обида ощущается почти физически, оставляя кислый привкус на задней части языка. С того разговора на кухне рядом со мной он держится скованно и неловко, почти холодно, и я не могу его за это винить.

— Я работаю, Люсьен, — вежливо напоминаю я и снова перематываю видео, пытаясь сосредоточиться на маленькой птице.

— Ну да, конечно, просто я подумал… Слушай, мне кажется, тебе…

Люсьен фыркает, и в этом звуке слышится сдавленное, раздражённое нытьё, которое дразнит моё мрачное настроение. Какие бы ограничения я на себя ни накладывал, мне тайно доставляет удовольствие видеть, как обаятельный, разговорчивый Люсьен рядом со мной вдруг теряет дар речи. То, от чего мой член мгновенно оживает и наливается тяжестью — каждый раз.

Не в силах сейчас сопротивляться, я разворачиваю кресло, чтобы увидеть его. Его щёки залиты именно тем оттенком розового, который всегда вызывает у меня желание их прикусить, а в руках он держит поднос с едой и выглядит словно звезда одной из моих любимых фантазий о слуге и хозяине.

Интересно, понимает ли он, насколько неотразим в такие моменты, когда так заботливо обо мне хлопочет? Желание Люсьена угождать настолько естественно для него, настолько тесно переплетено с его безупречной, врождённой добротой, что я сомневаюсь, будто ему вообще приходит в голову делать это по какой-то иной причине, кроме желания проявить доброту.

И именно в этом заключается вся болезненность моей проблемы с Люсьеном. Как я могу оставаться холодным и бесчувственным к тому, кто так этого не заслуживает? Как долго ещё я смогу сопротивляться тому, чтобы дать ему боль, контроль и любовь, которых он так жаждет, когда сам так отчаянно жажду того же освобождения?

Но как я могу сказать «да», когда последние изорванные клочья моей чести держатся лишь на моём сопротивлении?

— Приготовил тебе ужин, — выпаливает он, избегая моего взгляда. — Тебе, эм… тебе стоит сделать перерыв.

Болезненная буря внутри меня решает обрушиться на сердце, словно пытаясь выбить его прямо из груди.

— Ты приготовил мне ужин, — тихо повторяю я.

Румянец на его щеках расползается до самых ушей, и он бросает на меня взгляд. Наши глаза встречаются, и что бы он ни увидел в моих, это заставляет его судорожно вдохнуть.

Небрежно скрестив ноги, я скрываю свой теперь уже настойчивый интерес. Его приоткрытые губы сами по себе грех.

— Я и для Джейкоба приготовил, — защитным тоном бормочет он. — Ничего особенного.

Отвести от него взгляд оказывается сложнее, чем мне хотелось бы, но я рассматриваю приготовленную им еду. Полезную, как я люблю: простой пашот из фазана, гарнир из овощей на гриле и…

— Кимчи, — выдыхаю я.

Наклоняюсь вперёд, забирая у него поднос. Ошеломлённый, пробую кусочек и едва сдерживаю стон. Это традиционное корейское ферментированное блюдо: кислое, острое, пикантное, и вместе с его вкусом меня накрывает такая сильная тоска по дому, что почти кружится голова. В каком-то смысле это нелепо, ведь я дома. Но это ностальгия совсем другого рода — по другому времени, определённым моментам и людям, которых я не видел уже очень, очень давно.

Я медленно смакую его, перекатывая вкус и чувства на языке, прежде чем проглотить. К моему удивлению, глаза начинает щипать от слёз.

— Нормально получилось? — спрашивает Люсьен, переминаясь с ноги на ногу, когда молчание затягивается дольше, чем позволяют приличия. — Я раньше никогда его не готовил, но Иден нашла рецепт в одном из шкафчиков в кладовой, и мы приготовили его вместе. Мы… То есть она подумала, что тебе может понравиться.

Тяжело выдыхаю, грудь болезненно сжимается от картины Иден и Люсьена, вместе работающих на кухне, чтобы приготовить для меня что-то настолько милое и личное просто ради того, чтобы сделать меня счастливым. Просто потому, что мне это может понравиться.

Перед мысленным взором возникают блестящие, проницательные глаза Иден. Её роскошные волосы. Её острый ум и искренняя забота.

Восхитительная естественность её подчинения.

Я ставлю поднос на стол, потому что мне нужно немного отстраниться от их бессердечного, заботливого подарка.

Будь она проклята. И он тоже. Я не бескорыстный человек — им не следует так меня мучить.

Им следует выбрать друг друга и убежать далеко-далеко.

Протянув руку, я хватаю Люсьена за запястье и притягиваю к себе. Он легко подчиняется, и неловкое напряжение в нём исчезает, как только я беру всё под свой контроль, как происходит всегда. Люсьен стоит надо мной, но благодаря одному этому прикосновению он оказывается в моей власти.

Сила этого, пьянящее осознание того, что я могу сделать с ним всё, что захочу, просачивается в меня. Он бы позволил. Он позволил бы мне поставить себя на колени и трахать его хорошенький ротик, пока я не кончу ему в горло, и не сказал бы ничего, кроме «спасибо». Я мог бы усадить его к себе на колени и просто держать в объятиях часами, и он бы с радостью оставался там.

Или остался бы раньше, до Иден.

Теперь я уже не так уверен. Он потакал моей глупой, эгоистичной, импульсивной просьбе не заниматься с ней сексом, и меня одновременно мучает стыд и охватывает мрачное удовлетворение от того, что он послушался. Но его терпение по отношению ко мне наверняка уже на исходе, и как бы психолог во мне ни твердил, что так будет лучше, что мне следует и дальше отступать, мужчина во мне хочет заявить на него свои права прямо сейчас. Я хочу заявить права на них обоих, потребовать их привязанности и сплести нас троих в такой узел, который уже никто никогда не сможет распутать. Я хочу перечеркнуть всю свою тяжёлую работу, отказаться от данных клятв и отбросить решение оставить их невредимыми.

Но это и правда было бы глупо, не говоря уже о невероятном эгоизме.

Его кожа тёплая под моими холодными пальцами, и я поглаживаю уязвимую плоть на его запястье. Пульс под моими пальцами отзывается быстрыми лёгкими толчками.

— Спасибо вам обоим, Люсьен.

Я вижу, как дёргается его кадык. Не в силах удержаться, переплетаю наши пальцы и мягко сжимаю его руку. Через мгновение он сжимает мою в ответ, и на его лице появляется ошеломлённое выражение. Он опирается на стол, словно ему нужна поддержка.

— Раньше я готовил кимчи вместе с родителями, — начинаю я спокойным голосом, хотя знаю, что впускаю его туда, откуда должен был бы выталкивать. — Это был рецепт моей матери, и для неё было важно, чтобы мы все участвовали. Она говорила, что это словно держать нашу культуру в собственных руках. Она многое оставила позади, когда приехала сюда, но шутила, что некоторые вещи священны. Неважно, ели мы пибимпап¹⁷ или икру, почти всегда рядом было кимчи — и обязательно то, которое мы приготовили сами, своими руками, вместе.

Один уголок губ Люсьена слегка приподнимается, дразня меня ямочкой на щеке. Холод, который он держал между нами, тает, словно сахар у меня на языке.

— Не знаю, что я думаю о сочетании икры и кимчи.

— Ты просто не знаешь, что теряешь, обещаю.

Я снова смотрю на экраны, но теперь их не вижу — только воспоминания о матери, улыбающейся отцу, её руки глубоко погружены в большую миску с капустой цвета багряного рассвета. Отец потел каждый раз, когда делал очередной кусок, потому что мать любила, чтобы её кимчи было таким же жгучим, как солнце, а он никогда не переносил острую пищу.

Люсьен, впрочем, никогда не боялся немного обжечься.

— Ты нечасто о них говоришь, — в его голосе отчётливо слышится вопрос.

— Правда? — говорю я, хотя знаю, что это так. Затем тише добавляю: — Я часто о них думаю.

Люсьен плотнее прижимает свою ладонь к моей, и у меня внутри всё резко переворачивается.

— Я тоже скучаю по своим.

Нерешительно он проводит большим пальцем по моей руке там, где наши ладони соединены, и я знаю, что сейчас должен отстраниться. Всё становится слишком близким.

Но я этого не делаю. Пока нет.

В конце концов, я ведь не нарушаю никаких клятв, просто держа его за руку. В прошлом я подходил к их нарушению куда ближе. Немного подержаться за руки — это ничего.

— Почему ты не готовил по её рецепту с тех пор, как мы здесь? — спрашивает он.

Потому что у меня нет семьи, с которой я мог бы его приготовить.

Странно, но и с Сумин я его никогда не готовил. У неё всегда был собственный рецепт, и она предпочитала готовить сама.

— Его долго готовить, — вместо этого отвечаю я. — И я не был уверен, что кому-то ещё он придётся по вкусу.

— Не так уж это и сложно, — возражает Люсьен. — И Иден нравится. Она обожает корейскую еду.

— Правда? — моргаю я, не понимая, почему это меня удивляет.

Он выглядит слишком уж довольным.

— Знаешь, тебе правда стоит как-нибудь просто поговорить с ней без всех этих навороченных методов допроса. У вас двоих много общего. Она ещё и добралась до старой коллекции корейских дорам твоей мамы. Или, может, твоей.

Я знаю, что у нас с Иден много общего. Книги, философия, чай… и Люсьен. Драгоценный Люсьен. Драгоценная Иден. Вместе они будут прекрасны, я это знаю. Чистые, драгоценные и счастливые.

— Моя мать их обожала, и я не смог заставить себя их выбросить, — улыбаюсь я, затем бросаю на него насмешливый взгляд. — На мой вкус, они слишком уж слащавые.

— Ага, — говорит Люсьен, и теперь его ямочки определённо дразнят меня. От одного их вида у меня ноет в груди… и моя эрекция никуда не девается. В его голосе как раз достаточно дерзости, чтобы заслужить небольшой урок хороших манер.

Если бы он был моим.

Должно быть, он замечает на моём лице что-то из того, о чём я думаю, потому что по его телу пробегает дрожь, и он отводит взгляд.

— В любом случае кимчи получилось не таким уж плохим. Немного кетчупа — и его вообще можно будет есть.

Прошу прощения? Это вырывает меня из размышлений. Даже для Люсьена это…

Откинувшись на спинку кресла, я отпускаю его руку и снова хватаю за запястье. Резко тяну его вперёд, заставляя потерять равновесие, и предупреждающе надавливаю.

— Только попробуй поднести кетчуп к рецепту моей матери, и я высыплю пакет риса на пол кухни и заставлю тебя подобрать до последнего зёрнышка пинцетом, зажатым в зубах.

Рот Люсьена распахивается, и, кажется, он не может решить, смеяться ему или ужасаться.

— Иногда твоя изобретательность немного пугает, ты в курсе?

Я знаю, что хочу прижать его к стене и задушить его смех своим языком.

Он был твоим пациентом, — напоминаю я себе. Был им годами. Ты имеешь на него слишком большое влияние. Это было бы неэтично.

Но воспоминания о последнем случае, когда моя слабость взяла верх, тут же всплывают в голове. О том дне, когда его идиотизм достиг новых высот — в буквальном смысле — и он каким-то образом убедил Бо наперегонки взобраться по тому утёсу. Без снаряжения, без плана, как спуститься обратно.

И, судя по всему, без мозгов.

Я заставил его расплатиться за каждую минуту тех невыносимых часов, что он терзал меня страхом. Пытал его до тех пор, пока слёзы не покатились по этому дерзкому, капризному лицу, а его ямочки не скрылись в извинениях. До тех пор, пока он не стал невыносимо твёрдым, пульсирующим и потерявшим разум от потребности кончить. Пока он не извинился и не начал так сладко умолять меня, и мой бушующий страх не утолил свою жажду в его мучениях. Благодарный тихий хнык, который он издал, когда я наконец позволил ему разрядиться, заводил меня чаще, чем я могу сосчитать. То, как он уютно прижался к моему боку, пока я ухаживал за ним после…

— О чём ты думаешь? — спрашивает он тихим, хрипловатым голосом.

Поднимаю взгляд и обнаруживаю, что он смотрит мне на колени, а его приоткрытые губы втягивают воздух и дразнят меня розовой влажностью внутри. Конечно, с того ракурса, под которым он теперь стоит, невозможно скрыть эрекцию, выпирающую сквозь мои брюки. Проклятье.

— Об Иден, — лгу без запинки и ненавижу себя, когда он вздрагивает.

— Ясно.

Я смотрю, как дёргается его кадык, когда он сглатывает, и чувствую себя мерзко. Принц грязи и стыда. Он заслуживает лучшего. Лучшего, чем я. Если бы только он не верил, что влюблён в меня. Если бы только понял, что всё это на самом деле значит, и отпустил меня, тогда мне не пришлось бы продолжать отталкивать его.

— Ты не трахал Иден, — выпаливаю я, и его напряжённое, обиженное лицо поворачивается ко мне с недоверием.

Я тут же хочу откусить себе язык. Мне нужно оттолкнуть его. Разжать пальцы, которыми я цепляюсь за его сердце. Наконец перерезать последние нити надежды, связывающие его со мной. Мне нужно освободить его так, как он того заслуживает. Мне не следует лезть не в своё дело.

Но я устал, растрёпан и весь ною от боли.

И ужасно слаб.

В отличие от Иден, Люсьен не запинается. Он один раз моргает, затем смотрит на меня исподлобья.

— Не членом, — признаётся он. Затем его голос понижается, становится приглушённым. — Я трахал её ртом. Трахал её до тех пор, пока она не кончила мне на язык.

Он произносит это как признание, словно шепчет священнику о каком-то запретном причастии. Его взгляд прикован к моему лицу, и мне интересно, что он надеется там увидеть. Ревность? Злость? У меня нет права ни на то, ни на другое, хотя и то и другое высасывает из меня силы, словно болезни, напавшие на ослабленный организм.

— Какая она была на вкус? — коварный вопрос вырывается у меня сам собой, но потребность узнать это мгновенно превращается в навязчивую идею. Я представлял это много раз. Каждый раз, когда она скрещивала и снова меняла ноги, пока читала при свете камина, когда имела наглость дерзить мне по поводу библиотеки, когда опускалась на колени у моих ног так, словно была рождена для этого. Я представлял её вкус, её запах, звуки, которые она издавала бы.

Как красиво выглядели бы её ресницы, спутанные слезами.

Голубые глаза Люсьена темнеют, и я вижу скрывающуюся в них похоть и немалую долю мстительного удовлетворения.

— На вкус, словно хотела меня.

Отпустив его запястье, я хватаю его за рубашку и тяну, вынуждая наклониться ко мне ещё ниже.

— Расскажи мне, насколько влажной она была, — проводя другой рукой по его щеке, я спрашиваю: — Она пропитала твою бороду?

Люсьен вздрагивает, но не отводит от меня взгляда.

— Снова и снова.

Я был прав — мой милый солдат дразнит меня.

— Обхватила мои уши ногами и тёрлась о мой язык. Она умоляла меня о большем. Просила мой член.

Меня захлёстывает ревность. Это несправедливо, совершенно несправедливо, учитывая моё собственное решение, но я в ярости оттого, что он был с ней, а я нет. Что она была с ним, тогда как я отдал бы душу за то же самое. Моя рука опускается ко шву его джинсов, где он натягивает плотную ткань. Я грубо поглаживаю через материю, и он потрясённо вздыхает, подаваясь навстречу моей ладони.

— Но ты не дал ей его, — напевно проговариваю я.

Я сжимаю его достоинство почти до боли. Люсьен стонет, затем стискивает зубы, глуша этот звук, явно пытаясь взять себя в руки. Голубые глаза вызывающе вспыхивают, когда он смотрит на меня:

— Её ротик был невероятен, она позволила мне воспользоваться им дважды.

Разумеется.

Но только тогда, когда я разрешу.

Моя хватка сжимается сильнее, и он жалобно хнычет, напрягаясь, но я вижу, как по нему разливается покорность. Сопротивление оставляет его тело, и он толчками подаётся навстречу моему наказанию. Адреналин пульсирует во мне, а в яйцах нарастает тяжёлое давление. Моё сердце сбивается с ритма и болезненно сжимается.

Что я делаю?

Отпускаю Люсьена так же резко, как схватил его, игнорируя боль в груди и стараясь не смотреть на опустошение и унижение на его лице. Меня потряхивает, я выбит из равновесия. Чёрт возьми, я ведь прекрасно понимаю, что так нельзя. Я решил этого не делать. Куда делся мой контроль?

Кимчи и ямочки. Токсичное сочетание.

Заставляя себя расслабиться — или хотя бы сделать вид, — я снова смотрю на экраны и с раздражением понимаю, что каким-то образом промотал запись камеры до настоящего времени и потерял место во вчерашней записи.

— Серьёзно, Джаспер? — голос Люсьена дрожит от обиды. — Какого хрена ты со мной делаешь? Ты можешь уже, мать твою, определиться? Разве ты не видишь, что я хочу тебя?

Похоже, у стыда острые зубы, и он перемалывает мои внутренности, пока я вывожу вчерашнюю запись с этой камеры на другой экран.

— Твою мать, посмотри на меня. Я заслуживаю объяснения. В чём дело? Сначала я думал, что ты хочешь Иден, но потом ты всё с ней прекратил, и я подумал, может быть… Но потом, с Джейком, ты снова меня оттолкнул, и я просто… — Лаки резко, раздражённо выдыхает. — В чём дело? Потому что я мужчина? Ненавижу тебя разочаровывать, но ты никак не можешь быть ко мне равнодушен. Я…

Мои пальцы замирают над клавишами, и я невольно поворачиваюсь к нему, совершенно сбитый с толку.

— А при чём тут вообще то, что ты мужчина?

— Я… — он открывает рот, затем с щелчком закрывает его и хмурится на меня. — Разве не при чём?

Приподнимаю бровь, совершенно не понимая, откуда взялся этот поворот в разговоре.

— То, как я дрочил этот твой великолепный член, заставило тебя подумать, будто меня не интересуют мужчины? Или то, как я обмазывал тебя маслом и заставлял парадировать в качестве моей самой изысканной мебели? — это был для меня особенно слабый день. — Или то, как нагнул тебя, чтобы посмотреть, как ты примешь этот крюк в свою хорошенькую попку? — качаю головой, не в силах поверить. — Нет. Я бы ничего в тебе не менял, Люсьен.

Его щёки снова заливает румянец, но пульс бешено колотится, и выглядит он как сабмиссив, которого довели почти до предела. Этот вид разбивает меня, затопляет потребностью защитить его. Боль приносит удовольствие только тогда, когда я могу потом всё исправить.

— Тогда почему? — он запускает руку в волосы и сжимает их. — Джаспер, в чём, блядь, проблема?

— Почему ты не можешь просто оставить всё как есть? — шиплю я. Потираю лоб, пытаясь побороть желание заключить его в объятия.

— Почему? — он смеётся, и в этом смехе слышатся истеричные нотки. — Мать твою, Джаспер, разве ты не видишь, что я в тебя влюблён? Я бы отдал тебе что угодно, всё, о чём ты попросишь. Ты тоже меня хочешь. Знаю, что хочешь. Просто обязан хотеть.

— А как же Иден? Ты ведь хочешь её, разве нет? — огрызаюсь, поднимаясь с кресла.

— И что? Я хочу вас обоих. Мы все могли бы быть вместе. Уверен, если ты извинишься, она…

Единственная слеза, скатившаяся по её щеке, когда я её отверг, до сих пор обжигает мою кожу.

Я качаю головой, обрывая его.

— Просто будь с Иден, Люсьен. Она замечательная — она сделает тебя счастливым.

— Нет, Джаспер, — его голос становится тихим. — Этого недостаточно.

Я стискиваю зубы, ненавидя то, насколько правдиво звучат эти слова.

— Тебя к ней тянет, — спокойно говорю, снова поворачиваясь к нему, когда мне наконец удаётся взять выражение лица под контроль. Моё сердце яростно бьётся о клетку, в которую я его загоняю.

— Она не доминант, и я тоже. Мы не можем дать друг другу этого, — Люсьен сердито смотрит на меня. — Не без тебя. Нам обоим нужно больше.

От паники у меня кружится голова.

— Ты свитч, Люсьен. Я видел тебя в этой роли.

— Доминировать — не то же самое. Это меня не удовлетворяет, — не отступает он. — И я не думаю, что смогу делать это с ней. Может, просто прошло слишком много времени, а может, я понял, что предпочитаю быть сабмиссивом, не знаю, но я не смог.

Нет.

Несовместимость в кинках, особенно в чём-то настолько фундаментальном, разрушительна. Именно поэтому распался мой брак. Именно этим я объяснил Иден, почему отверг её, — это была не вся правда, но причина всё равно была весомой. Я не чувствовал в ней глубокой потребности в боли.

Если Люсьен не может быть свитчем… если он не хочет доминировать…

Его глаза снова находят мои, переполненные болью и растерянностью.

— Я не смог, Джаспер. Она великолепная, смешная, умная, и на вкус словно мечта. Рядом с ней я наконец снова могу дышать так, как никогда не мог прежде, даже с тобой. Она могла бы стать моей лучшей подругой, я мог бы любить её целиком, легко, но эта грань… это нечто, что уносит меня куда-то ещё, то, что успокаивает меня и заставляет чувствовать себя в безопасности и сломленным… этого просто не было без тебя. Я ничего не мог с собой поделать. Я не хотел, но продолжал думать лишь о том, как сильно хочу, чтобы ты был там с нами, забрал нас обоих себе. Я хочу её. Возможно, она даже нужна мне так, как ты никогда не сможешь мне дать, но ты мне тоже нужен. Мне нужно, чтобы ты взял всё под контроль. Я должен видеть, как она доводит тебя до разрядки. Она должна быть там, рядом со мной — мы оба на коленях перед тобой, и…

— Просто заткнись, Люсьен, — резко бросаю я, обрывая эту одурманивающую, невозможную картину. Потому что представить её слишком, слишком легко. Моя Иден, ползущая ко мне на коленях. Вознаграждая членом Люсьена. Оба мои, чтобы ласкать, держать и ломать так, как мне захочется. — Этого никогда не случится.

Наступает долгое, ужасное молчание.

— Почему? Просто ответь на это, Джаспер. Я заслуживаю знать почему.

Боль в его голосе парализует меня, и я ненавижу себя за то, что именно я её туда поместил.

Почему? Ответ на этот вопрос обнажил бы меня перед ним. Содрал бы плоть с моих костей и не оставил бы мне места, где можно спрятаться. Возможно, рассказать ему почему — всё равно что умереть.

Но я уже испробовал всё остальное.

Он прав.

Пришло время Люсьену узнать всё.

ГЛАВА 32

ДЖАСПЕР

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 32

В какой-то момент силы на борьбу у тебя закончатся.

Будь готов к последствиям.

Я вдыхаю через нос, призывая на помощь все медитативные техники, которым когда-либо учился, чтобы вернуть себе хотя бы шаткое подобие контроля. Ещё два, три вдоха — и я уже способен смотреть на экраны, на птицу, которая подлетает и устраивается на ветке дерева.

Почему. С чего начать?

— Моя жена… — начинаю, затем пробую снова. — Наши отношения с Сумин… поначалу всё было так просто. Она была прелесть. Милая, умная и замечательная, обученная сабмиссив. Ты с ней встречался. Ты знаешь.

Люсьен прислоняется к столу и молча наблюдает, и я благодарен ему за это. Это трудно выразить словами. О ней тяжело говорить и ещё тяжелее говорить о ней с ним.

— Мне понадобился всего год, чтобы понять, что мы с Сумин не очень подходим друг другу. Её мазохистские наклонности были совсем лёгкими, а я жаждал большего.

Я не могу смотреть на него, говоря это. Не потому, что он не поймёт, а потому, что знаю: поймёт, и слишком хорошо. Мой взгляд опускается на кольцо, и я рассеянно замечаю, что всё это время кручу его. Делаю ещё один глубокий вдох и заставляю руки замереть.

— Семь прекрасных лет оно того стоило. Или, по крайней мере, я мог убедить себя, что стоило, — сглатываю, затем понижаю голос. — И если иногда я дрожал от потребности в большем, от желания испытать её иначе, более тёмными способами, я научился это подавлять. Я безжалостно душил эту часть себя, не позволяя себе даже фантазировать об этом, потому что даже в фантазиях это казалось неправильным, когда я так отчётливо понимал, что она не хочет иметь ничего общего именно с этой гранью моей души.

Люсьен шевелится, но, когда я смотрю на него, он лишь кивает, предлагая продолжать, не встречаясь со мной взглядом. Небольшая складка прорезает его лоб.

— Со временем начали проявляться признаки напряжения: и в ней, потому что она была достаточно проницательна, чтобы замечать, насколько сильно я себя сдерживаю, и во мне — из-за самого этого сдерживания. И я ненавидел себя за эту слабость. За неуместное чувство вины, которое видел нарастающим в её глазах. Но мы ходили в клуб, экспериментировали. Мы любили друг друга, поэтому заставляли всё работать. И всё работало вплоть до… — голос срывается, нервозность сжимает дыхательные пути. Я беру себя в руки и продолжаю: — Вплоть до того момента, когда я встретил кое-кого. Молодого солдата, который изменил всё.

Люсьен замирает так неподвижно, что я не уверен, дышит ли он вообще. Его золотистые волосы наполовину собраны в пучок на голове, а наполовину рассыпаются по плечам. Жёсткий флуоресцентный свет не должен ему льстить, но я не уверен, способен ли он вообще выглядеть для меня хоть сколько-нибудь менее сокрушительно прекрасным.

— Молодой, прекрасный Люсьен, — нежно произношу я, и его грудь вздрагивает, хотя я не слышу ни звука. Он отворачивает от меня лицо, и мне бы хотелось, чтобы он этого не делал. Я хочу читать каждую мысль, мелькающую на его выразительном лице. — Кто бы не был потрясён встречей с Люсьеном? Солдатом, который продвигался по службе почти с рекордной скоростью. Молодым мужчиной, который, будучи уверенным в своей бисексуальности, одновременно был внутренне противоречивым свитчем с выраженной склонностью к сабмиссивной роли и сильными мазохистскими наклонностями. Это было всё равно что увидеть объявление о собственной погибели. Он должен был находиться под моей опекой как пациент высокого приоритета — а меня безумно, отчаянно к нему влекло.

После недавнего повышения я чувствовал себя хорошо. К тому моменту я уже провёл разбор с Бомонтом, Домиником и большинством остальных членов взвода, и мы неплохо поладили. Я хотел освежить свои записи перед встречей с Джейкобом после того, как прочитал об инциденте с его братом, и думал, что оценка Люсьена будет простой и понятной.

Ровно до того момента, как я увидел бесстыдный интерес, вспыхнувший в его глазах, и все тени, потребности и страхи, скрывавшиеся за ними. Я увидел эти ямочки, будто умоляющие о моём языке.

Просто и понятно, как же. Хрена с два.

Теперь этих ямочек нигде не видно. Тот мальчишка, возможно, и превратился в невероятного мужчину, но сейчас он всё ещё само воплощение уязвимости.

Я заставляю себя продолжить:

— Этот парень был жестокой насмешкой судьбы надо мной — и над моим браком, и над моей профессией. Это было за гранью абсурда. Я, тридцатипятилетний счастливый женатый мужчина, опытный психолог, испытывающий влечение к двадцатиоднолетнему пациенту. Это было… космической жестокостью, превосходившей всё, что я мог себе представить.

Прислонившись к стене, я вздыхаю.

— Поэтому, разумеется, я запер и это, отправив туда же, куда загнал свою садистскую часть. Я не мог позволить себе ни того, ни другого. Возможно, там эти фантазии могли играть друг с другом, но я был полон решимости никогда не заглядывать в эту коробку стыда, — сделав голос жёстче, я добавляю: — Ты должен понять, Люсьен. Я искренне любил свою жену, и она заслуживала верности, которую я ей обещал. А ты — ты, беззащитное, безупречное создание, заслуживал психотерапевта, которому мог доверять, который помогал бы тебе без скрытых мотивов и личной заинтересованности. Ради всех нас эту коробку нельзя было открывать.

Но, будь он проклят, Люсьен был флиртом по натуре, любопытным и постоянно испытывал границы моего самообладания. На сеансах мы, разумеется, говорили о его работе, а ещё о его сексуальности. О его страхах и тревогах из-за того, что его могут воспринимать как сабмиссива. О его собственной тяге к боли, слезам, просьбам и благодарностям, которая так идеально, отчаянно совпадала с моей. Его пересказы фантазий и желаний, от которых я сидел распухший, истекая смазкой прямо в кресле, пока покорно делал заметки. Его любопытные, голодные и абсолютно неподобающие вопросы обо мне.

Нынешний Люсьен наконец смотрит на меня пристально, но впервые я не могу его прочитать.

— Границы начали размываться. Мы с Сумин стали активнее участвовать в мероприятиях на базе. Ты начал появляться повсюду: на барбекю, благотворительных аукционах и, что хуже всего, стал часто ходить в клуб. Мне не следовало удивляться — подобных мест вокруг было не так уж много… а я слишком хорошо знал о твоих потребностях.

Сердито смотрю на него, не в силах сдержаться, вспоминая ту яростную, беспомощную панику, которую испытал, увидев его там. Губы Люсьена сжимаются, но он не отводит взгляда от моего гнева.

— Я начал водить Сумин в отдельные комнаты для наших сессий там, сам не понимая, кого именно пытался защитить. Возможно, вас обоих. Возможно, только себя, — сглатываю, и часть гнева в моём взгляде смягчается. — Я знал, что увидеть тебя таким, сломленным и заплаканным, может оказаться чем-то слишком большим, чтобы уместиться в моей коробке.

Так бы и было. Так и есть. Каждый раз, несмотря на разъедающий душу стыд, я вынужден признаваться в самых тёмных уголках собственного сердца, что он идеален. Этот прекрасный, обаятельный мужчина, чей мазохизм пронизывает его так же глубоко, как мой садизм меня. Чей озорной дух настолько стойкий и яркий, что его невозможно не полюбить.

Поэтому, хотя его крики восхитительны, а удовольствие вызывает зависимость, по ночам мне не даёт уснуть именно тот момент. Тот, когда он полностью отдаёт себя мне, когда смотрит вверх с абсолютным доверием и разбивающей сердце верой. Момент, когда я понимаю, что удовлетворил нечто глубоко внутри него, а неумолимая жажда внутри меня тоже ослабла. Это лучше любого оргазма, который я когда-либо испытывал.

И, ебать, я хочу испытать это снова. Но не испытаю. Никогда.

Это и так зашло слишком далеко.

— Сумин, конечно, заметила. Она не была дурой. И следующие три года я посвятил тому, чтобы убедить её, что никогда не воспользуюсь своим пациентом, что люблю её, что мне не нужно подпитывать тьму внутри себя.

Старая боль выплёскивается наружу, и я не могу скрыть её в голосе.

— Я говорил серьёзно, Люсьен. Правда. Даже если бы она не была моей лучшей подругой, даже если бы я её не любил, дисбаланс власти между тобой и мной был — и остаётся — слишком велик, чтобы это когда-либо могло казаться приемлемым. Но в конце концов она мне не поверила. Она ушла. Ушла, а я остался один с обещаниями, которые поклялся никогда не нарушать.

И вот оно. Самая трудная часть. И я объясню ему, хотя знаю его достаточно хорошо, чтобы понимать: он этого не примет. Именно поэтому до сих пор я молчал.

Каждый шаг к нему причиняет боль, но я всё равно иду, пока между нами не остаётся лишь расстояние одного вдоха. Всегда близко, но этот промежуток никогда не исчезал. Проходит несколько мгновений, прежде чем он встречается со мной взглядом, с тем же напряжённым, непроницаемым выражением.

— Эти обещания до сих пор остаются обещаниями, Люсьен, даже несмотря на то, что с нашего развода прошло пять лет и случился апокалипсис. Потому что ты всё ещё слишком молод, ты всё ещё мой пациент, и у меня всё ещё есть этическая ответственность перед тобой. Я был твоим наставником и проводником, а ты спутал эти чувства с влюблённостью. Было бы неправильно воспользоваться этими чувствами.

Лицо Люсьена темнеет, словно сумеречное небо, но я не даю ему заговорить:

— Это не психологическая болтовня, Люсьен. Это называется переносом, и это вполне реальное явление, — обхватываю его подбородок, не в силах удержаться. — Я обещал своей жене, что ты не будешь моим. И когда выбрал эту профессию, я дал самому себе обещание не переходить определённые границы.

Провожу пальцами вдоль его челюсти, понимая, что, возможно, в последний раз позволяю себе это. Он напряжён и в ярости, его глаза влажны от худшего вида слёз. Горячий, мерзкий стыд сжимает и моё горло.

— С тех пор как мы начали жить здесь, я срывался больше раз, чем готов признать. Каким-то образом коробка каждый раз приоткрывается, и я снова переживаю очередную разновидность своего провала как мужа, психолога и доминанта. Ты должен понять. Это ужасно, Люсьен. То, что я с тобой делал… Я и есть тот злодей, которым всегда боялся оказаться.

— Делал со мной? — спрашивает Люсьен, и в его вопросе появляется опасная, острая грань. Его глаза вспыхивают. — Ты закончил?

Встревоженный его тоном, я хмурюсь, вглядываясь в его лицо. Не уверен, что когда-либо видел его таким.

Я киваю, и он кивает в ответ, словно мы пришли к соглашению.

— Хорошо.

Люсьен резко толкает меня назад.

— Да кем ты, блядь, себя возомнил?

Он хватает меня за рубашку и резко дёргает к себе, и я, споткнувшись, упираюсь в него. Он разворачивает нас и прижимает меня к стене. Его сила удивляет меня, хотя не должна. Просто раньше он никогда не направлял её против меня. И только теперь я наконец понимаю, что это за чувство: чистая, ничем не сдерживаемая ярость.

Моё сердце скручивается до тех пор, пока не ломается, отсекая себя от жизненно необходимого кровотока. Наверное, именно поэтому у меня так болит в груди.

— Я не какая-то нежная школьница, которой ни разу в жизни не задирали юбку, — рычит он мне в лицо.

Каждый сантиметр его тела прижат ко мне, словно в знак протеста против расстояния, которое я всегда между нами сохранял. Раздражённый тем, что он упустил суть, я открываю рот, но он накрывает его ладонью.

— Нет. Ты своё сказал, теперь слушай, тупой, старый, снисходительный уёбок, — я прищуриваюсь на него поверх его ладони, совершенно не уверенный, что мне нравится эта смена наших ролей. — Я пережил войну. Мне разбивали сердце. Меня ебали во все возможные дыры. Я встречался с людьми, убивал, любил и терял. Я пережил апокалипсис. Как ты смеешь стоять здесь и говорить мне, что я не знаю, чего хочу?

Он убирает руку с моего рта и проводит большим пальцем по моим губам, так же, как я делал уже больше раз, чем следовало.

— Ты хоть представляешь, насколько высокомерно звучишь? Думаешь, мы первые люди, которые влюбились вопреки всему? — Люсьен трётся членом о меня, прижимаясь через брюки, и я не могу сдержать стон. — И мне жаль, но твоя жена мертва, и здесь нет никакого комитета по этике, который распял бы тебя. Как ты можешь говорить, что всё это ложь? Ты сам-то в это веришь? Кем бы ты ни был для меня, кем бы ни был прежде, это наяву. Эти чувства существуют, хочешь ты того или нет. Они существовали всегда.

Хватит. Я пытаюсь оттолкнуть его от себя и понимаю, что не могу. Признавать это досадно, но он сильнее. Моё сердце бьётся неравномерно. Его глаза прищуриваются, глядя на меня так близко. Я чувствую его вкус отсюда.

Поджимаю губы, изо всех сил пытаясь вернуть привычную хладнокровность.

— Да, Люсьен, я действительно верю, что мой долг перед тобой реален. Этика не перестаёт существовать только потому, что рядом нет никого, кто мог бы её контролировать. Я держался от тебя подальше не потому, что не хотел потерять работу. Я держался подальше, потому что это неправильно. Ты не до конца понимаешь свои бессознательные мотивы, то, что толкает тебя ко мне. А моё собственное вожделение — это просто случай контрпереноса, реакция на твою увлечённость. Ты был так молод, когда мы познакомились, это…

Люсьен рычит, и меня немного интригует эта его дикая, разгневанная сторона. Мне хочется обмотать цепь вокруг его шеи, вставить ему в рот распорку и слушать, как он рычит точно так же вокруг моего члена.

Но это помешало бы нашей беседе.

Я сглатываю, пытаясь вернуть контроль над собой. Он окончательно уничтожен. Ощущать Люсьена, прижатого ко мне вот так — чистейшая пытка. Я никогда не позволял себе этого удовольствия и никогда не позволил бы ему забрать его. Но он забирает.

Конечно же, в том, что он забирает это у меня, нет моей вины.

— Мне двадцать восемь лет, — говорит он мне прямо в губы. — Я взрослый мужик, Джаспер.

— А мне сорок два. Это немалая разница, Люсьен, — встречаюсь с ним взглядом, напуская на себя уверенность, которой не чувствую.

— Иден всего двадцать семь, она даже моложе меня.

Моя грудь сжимается от капризных интонаций в его голосе.

— Иден не является и никогда не была моей пациенткой. И от её возраста я тоже не был в восторге. Но это не имеет значения — между мной и Иден ничего нет.

Люсьен проводит языком по смыку моих губ, и я содрогаюсь, после чего свирепо смотрю на него за такую дерзость.

— Лжец, — он снова толчком прижимается бёдрами ко мне с беспомощным стоном. — Я видел, как ты пялился на её подтянутую задницу. Тебе нравятся её большие глаза и хорошенькая грудь. Тебе нравится, что она любопытна, нервничает и принадлежит тебе, так что ты можешь делать с ней всё, что захочешь. Тебе нравится, что она молода.

Он смотрит на мои губы, и я снова поражён, когда он опускает руку и обхватывает ладонью мой член через брюки, ревниво поглаживая его по всей длине. Нетерпеливо он расстёгивает молнию и просовывает руку внутрь, пока не касается голой кожи, словно ребёнок, жадно тянущийся за каждым кусочком сладостей, пока родители не видят.

Моё дыхание вырывается со свистом. Где-то внутри есть возражения. Я должен остановить это. Но его рука, сжимающая мой член, душит мои мысли.

— Но это не только для неё. Это и моё тоже. Ты сам сказал, что хочешь меня. Нахуй твой контрперенос, Джаспер. Жизнь слишком коротка.

Он грубо, карающе гладит меня, и по мере этого давление, удерживающее меня у стены, ослабевает. В считанные секунды я переворачиваю его, и он оказывается там, где и должен быть. Подо мной. Его рука всё ещё в моих штанах, и я смыкаю пальцы на его горле. Едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и не могу остановить себя, трахая его кулак.

— Я должен выпороть тебя до мяса за то, что ты так хватаешь меня, — шиплю я.

Он делает ещё одно долгое, твёрдое движение рукой, и моя предсеменная жидкость покрывает его ладонь.

— Чтобы ты меня наказывал, я должен был бы быть твоим сабмиссивом, — дразнит он.

Этот удар попадает в цель. Больно. Я потерял контроль над этим разговором, над этим спором. Над самим собой. Запутываю пальцы в его волосах и закидываю его голову назад.

А затем впервые прижимаюсь своими губами к его губам.

Это приносит облегчение, — затишье в буре, прорыв плотины. Я не нежен. Беру его рот своим языком, наказываю его зубами. Люсьен отвечает на поцелуй отчаянно, голодно, втягивая меня. Его ярость тает под этим напором, и рука, ласкающая мой член, смягчается ровно настолько, чтобы это вызвало головокружение. Его борода щетиной колется о мой подбородок.

Мой оргазм быстро нарастает, и я стону ему в губы. Прошло больше пяти лет с тех пор, как кто-либо касался меня подобным образом. Возможно, меня никогда так не касались.

Люсьен снова отталкивает меня, и это застаёт меня врасплох настолько, что я спотыкаюсь. Он опускается на колени и берёт меня в свой обжигающий, мокрый рот прежде, чем я успеваю его остановить.

Неправильно. Неправильно. Всё это неправильно. Я не должен позволять этому происходить.

Смотрю вниз, сжимая его волосы и готовясь сорвать его с себя, когда он поднимает глаза. Эти голубые глаза топят меня. Мой член мокрый там, где он касается его губ, а его рот подобен печи. Вместо того чтобы оторвать его от себя, я трахаю его в рот, будто в наказание, уставившись на него, пока он принимает меня. Он умело, жадно водит языком по мне. Жадный, жадный мальчишка.

Как он смеет дарить такое наслаждение?

Как он смеет рушить и уничтожать каждое обещание, которое я когда-либо давал?

Его горло сжимается вокруг головки моего члена, когда он сглатывает, и это добивает меня. Яйца сжимаются, и, проникая глубоко в него, я изливаю каждую грязную фантазию и каждое нарушенное обещание прямо в этот идеальный рот. Кончаю тяжело, с чувством вины, и заканчиваю, прерывисто дыша от стыда.

Закрываю глаза рукой, словно это может затмить зрелище моего предательства, пока прихожу в себя. Моё грохочущее сердце начинает замедляться, и мысли снова проясняются. Я спотыкаюсь, выходя из губ Люсьена, и хватаюсь за свои мятые брюки, поворачиваюсь и натягиваю их обратно.

Что я наделал?

— Джаспер?

Едва сдерживаю вздрагивание от неуверенного голоса Люсьена. Я должен подойти к нему сейчас, быть хорошим домом. Я должен как-то успокоить его и сказать… сказать что? Он получил то, чего хотел. То, что, как ему казалось, он хотел. Контролировал ситуацию здесь я. Власть у меня. Я был тем, кто должен был это остановить.

Я не могу смотреть на него. Не могу стоять — мне кажется, он высосал мои колени и мой позвоночник через член. Тяжело опустившись в кресло, я уставляюсь на экраны, желая расплакаться впервые с тех пор, как понял, что моя жена умерла.

— Джаспер, я знаю, что всё это немного… вышло из-под контроля, но нам следует поговорить. Это… Это же хорошо.

Эта глупая птица с жёлтыми перьями над клювом снова влетает в экран и садится на ветку.

Поговорить? Впервые в жизни мне кажется, что мне нечего сказать. Я наконец совершил непростительное. Годы балансирования на грани, игры с катастрофой. Годы сопротивления, и я всё равно подвёл его.

Я наблюдаю, как птица прыгает по ветке, рассеянно снова задаваясь вопросом, почему она меня беспокоит. Затем моргаю и наклоняюсь вперёд. Этой птицы нет на вчерашней записи. Она показывается на сегодняшней камере, прямо сейчас. Точно такая же птица, с точно такими же перьями…

Страх совсем иного рода проникает до самых костей.

— Запись зациклена.

— Что…

— Не сейчас, Люсьен. Посмотри сюда.

Перематываю вчерашнюю запись до того момента, на котором остановился, а сегодняшнюю отматываю на несколько секунд назад. Изображения выводятся на соседние экраны. Когда мне кажется, что время примерно совпадает, я запускаю воспроизведение. Точно такая же птица подлетает под тем же углом, направляется к тому же дереву и садится на то же самое место. То же время. То же изображение. У меня всё обрывается внутри, но одновременно меня накрывает головокружительная волна облегчения.

Вот оно. Вот что я всё это время упускал.

— Запись зациклена, — повторяет за мной Люсьен. — Джаспер, это значит…

— Что у нас нет изображения. Эти камеры бесполезны.

Он тянет себя за светлый пучок волос, тот самый, который я растрепал так, что уже не исправить, пока трахал его лицо, и его взгляд становится отстранённым, пока он размышляет.

— Как они могли это сделать?

Качаю головой, и часть тошноты, сжимающей душу, отступает, когда я сосредотачиваюсь на проблеме. Не сильно, но всё же.

— Если у них есть двадцать четыре часа записи, кто-то, кто хоть немного в этом разбирается, и они знали, где находятся камеры, настроить такой автоматический цикл было бы не слишком сложно. Нас взломали.

— Джаспер, если мы их не видим, они могут быть где угодно. Им даже не пришлось бы избегать основных троп, — говорит Люсьен, становясь серьёзным и напряжённым, когда до него доходят все последствия. — Там могли ждать десятки людей, когда Бо и Дом отправились туда. Джейк прав. Иден может быть в опасности. Парни тоже. Мы должны…

— Только охотникам нужны не они, во всяком случае, не в первую очередь, — перебиваю я, и всё складывается в одну аккуратную, ужасающую картину. — Это была приманка, чтобы разделить наши силы и оставить нас уязвимыми. Иден могла быть дополнительной приманкой, но они никак не могли знать, что она отправится за ними. На самом деле им нужен…

— Бристлбрук, — выдыхает Люсьен, бледнея. — Они идут сюда, пока остальных нет.

Если они знают о камерах, значит, знают и об этой базе. Электричество, вода, животные, сады, оружие — Бристлбрук настоящая золотая жила.

Я смотрю на экран камеры, расположенной ближе всего к нам, прямо снаружи дома. Одной из немногих, которая, как я уверен, не могла быть затронута.

Уже стемнело, и тени вытягиваются через поляну. Меня охватывает ужас.

— А лучшим временем для нападения было бы… — на экране язычок пламени ползёт вверх по стене амбара Джейкоба, — прямо сейчас.

ГЛАВА 33

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 5

Люди, которых ты любишь больше всего, скорее всего, умрут,

и это ударит тебя, словно пуля в грудь.

Приготовься к удару.

Едкий запах горящего дерева первым даёт мне понять, что мы опоздали. Яростный янтарный свет, пробивающийся сквозь листву, и оглушительный треск выстрелов подтверждают это. Крики и вопли боли отражаются от деревьев, и невозможно понять, откуда именно они доносятся.

Несколько часов мы бежали ровной трусцой, ни разу не замедлившись и не остановившись, несмотря на жестокую боль после нашей предыдущей стычки. Но если Бо всю дорогу держался рядом со мной, то Дом гнал нас вперёд, излучая напряжённую, нервную решимость, которая с пугающей ясностью показывала, насколько сильно он переживает. Именно это больше всего и помогало мне не останавливаться.

Но нашего бешеного бегства оказалось недостаточно. Мы поняли всё слишком поздно.

Они уже здесь.

Несколько минут назад Дом скрылся среди деревьев, чтобы получше осмотреться, и я пользуюсь возможностью сделать несколько тяжёлых вдохов, пока Бо стоит на страже. Вокруг его глаз и по обе стороны от рта залегли напряжённые складки.

Дом появляется из-за деревьев словно призрак, и мне лишь чудом удаётся подавить крик.

— Лаки и Джаспер зажаты за грузовиком Джейка. Амбар к этому моменту уже превратился в настоящий ад, а они слишком близко.

— Джейкоба видел?

Дом отрицательно дёргает подбородком, и у меня перехватывает дыхание. Джейк.

Рука Бо находит мою и сжимает её, но сам он не сводит глаз с Дома, который лишь бросает на меня напряжённый взгляд.

— А что насчёт оружейного сарая? Мы можем добраться туда?

— Он прямо на линии огня. Без шансов, — отвечает Дом. Он проверяет оружие. — Я зайду с тыла через лес, а ты пробирайся к Бристлбруку. Прикрой линию деревьев и не дай им подобраться к нашим парням сзади.

Бо качает головой.

— Я зайду с тыла. На земле от меня будет больше пользы, если остальным понадобится медик.

Дом колеблется, затем кивает, стиснув челюсть.

— Ладно. Держи связь открытой.

Читая между строк, я предполагаю, что с тыла будет опаснее. Прикусываю губу, чтобы не сказать какую-нибудь глупость — например, не умолять их быть осторожными.

Дым уже стелется по лесу и обжигает мне нос. Отсюда я не вижу пламени, но пожар должен быть огромным, раз от него столько густого, грязного дыма. Настоящий ад, — сказал Дом.

Меня мутит.

Я пытаюсь сосредоточиться на криках, отчаянно желая услышать хоть что-нибудь, что убедит меня: мои парни в безопасности, но как бы ни напрягала слух, разобрать отдельные голоса не получается. Джаспер и Лаки зажаты? Что это вообще значит? Они ранены? И где Джейк?

— Что я могу сделать? — шепчу я. Руки дрожат, и я прижимаю их к бёдрам, чтобы они не заметили.

— Оставайся на месте, Иден, — тихо говорит мне Дом. — Мне нужно, чтобы ты не мешала — на этот раз действительно не мешала. Сейчас мы не можем ещё и за тебя переживать. Иди в пещеру к животным. Она спрятана. Никто не должен тебя там найти. Если мы не придём за тобой через двенадцать часов, больше не жди. Уходи ночью и двигайся быстро.

Желчь подступает к горлу.

— Но вы… вы вернётесь за мной. С вами всё будет хорошо, со всеми вами. Мы добрались сюда. Мы уже здесь. Всё будет хорошо.

— Береги себя, малышка, — Бо притягивает меня к себе и впивается губами в мои в яростном поцелуе.

Глаза наполняются слезами, и адреналин последних нескольких часов наконец догоняет меня. Но сейчас им нужно не это. Им нужно думать об остальных, о том, как вытащить их оттуда. Я заставляю себя дышать и проглатываю тяжёлый ком в горле. Он покрыт пеплом.

— Ты тоже, Бо, — шепчу, касаясь пальцами его щеки, слегка шершавой от щетины.

Я словно выжигаю его лицо в памяти. Хочу вернуться к нам троим, переплетённым на мху, и к тому краткому мгновению, когда всё было хорошо.

Его щека приподнимается под моими пальцами в полуулыбке, затем он отстраняется и уходит. Сердце бешено колотится, пока я смотрю ему вслед. Я поворачиваюсь к Дому. Уже собираюсь заговорить, хотя понятия не имею, что сказать, когда он берёт меня за руку. И полностью заключает её в своей ладони.

— Иди со мной, — хрипло говорит он. — Я подведу тебя так близко, как смогу.

Он держит винтовку перед собой и отпускает меня, когда я без вопросов следую за ним. От прежней бешеной скорости не осталось и следа. Дом осматривает деревья, пока мы размеренно движемся вперёд, перебегая от одного к другому и используя их как укрытие. Мы держимся подальше от открытой линии деревьев, ближайшей к поляне.

По мере того как мы удаляемся от пожара, я замечаю, что эту часть леса постепенно окутывает тишина. Крики, хлопки и треск лопающейся в огне древесины будто становятся недосягаемыми. Вокруг нас сгущается тяжёлая, смертоносная тишина. Дым заслоняет путь, а мерцающий свет превращает всё в затянутую смогом кошмарную дымку.

И всё же, когда мы подбираемся ближе к краю леса, мне удаётся разглядеть что-то между листьями, и приходится подавлять рыдания. Амбар выглядит как кусок преисподнии — яростное оранжевое пламя и чернеющий остов под ним. Вспышки выстрелов озаряют темноту словно фейерверки.

Джейк.

— Его ведь там не было, да? Он выбрался, правда? — не могу остановить свои дрожащие, панические вопросы.

— Я не знаю, — Дом продолжает двигаться, но его губы напрягаются.

Прикусываю губу и киваю. Киваю слишком часто. Ещё секунд тридцать — и у меня начнётся паническая атака.

Я думаю о гитаре Джейка, его неубранной кровати и фотографии женщины в платье и мальчика без одного зуба. Думаю о том, как он меня поцеловал, о его ухмылке и выражении глаз, когда я попросилась работать рядом с ним. Но больше всего просто молюсь, чтобы его там не было, когда амбар вспыхнул, хотя знаю, что он почти никогда оттуда не уходит. Ладони становятся липкими, а из-за густого воздуха каждый вдох даётся тяжело и болезненно.

Внезапно впереди мелькает движение, и прежде чем я успеваю даже отшатнуться, Дом бросается вперёд с ровной, смертоносной скоростью гадюки. Мужчину, прятавшегося в кустах, за считаные секунды обезоруживают и выводят из строя, и он уже лежит у его ног.

— Я…

Дом поднимает руку, приказывая молчать, и я так сильно прикусываю язык, что чувствую вкус крови. Через мгновение он кивает, хватает меня за запястье и тянет ближе к краю леса.

— Ты его убил? — бормочу, потрясённая тем, как быстро всё произошло.

— Да.

Тяжело сглатываю, затем иду за ним сквозь темноту, обходя тело. Отсюда до места сражения примерно сотня метров. Повсюду мужчины, стреляющие в сторону сарая. И среди деревьев их тоже полно. Из-за дыма почти ничего не видно. Хаос. Чистый хаос.

При виде этого сердце дёргается в груди. Сместившись в сторону, я понимаю, что они стреляют не по амбару, а в сторону грузовика Джейка, припаркованного рядом. Беспорядочной, разрознённой группой они медленно сходятся к машине. Джаспер и Лаки зажаты за ней, — сказал Дом, и теперь я понимаю, как это выглядит.

— Сука. Они слишком близко, — Дом раздражённо выдыхает, затем смотрит на меня, явно отвлекаясь. — Мне нужно идти. Отсюда ты доберёшься сама.

Я знаю, что смогу. До пещеры всего около пятнадцати метров, и она находится в стороне от места сражения, но я медлю, снова переводя взгляд на эту ужасную картину.

— Иди, Иден, — подталкивает меня Дом.

Я должна. Я буду только мешать, и всё это для меня слишком. Это совсем не то же самое, что один мужчина на дереве. Я уже действительно собираюсь уйти, когда Джаспер ревёт:

— Люсьен, нет!

Резко оборачиваюсь и вижу, как из-за грузовика Джейка выбегает стройная фигура. Дым рассеивается достаточно, чтобы я увидела, как его золотистые волосы ловят свет. Он стреляет веером, боком выбегая на открытое поле, и бросает что-то в сторону группы мужчин, подобравшихся слишком близко. Несколько человек падают под шквальным огнём Лаки, но он сам совершенно открыт.

Я рвусь вперёд и почти не замечаю, как чья-то рука обхватывает меня и дёргает назад. Схватившись за горло, я пытаюсь уследить за безумной смесью выстрелов и криков. Мой взгляд мечется во все стороны, пытаясь понять, что происходит.

Затем Лаки дёргается один раз, второй. Я вижу, как сила попаданий отбрасывает его назад.

Сердце обрывается.

— Нет.

Лаки падает, и спустя несколько секунд поляна озаряется огромным, оглушительным взрывом, уничтожающим место, где стояла группа мужчин. Обхватившие меня руки сжимаются сильнее, когда Дом бросает нас за дерево, и я вскрикиваю, пока осколки рикошетят по деревьям, выбивая частую россыпь резких ударов.

Граната, — понимаю я, когда мозг и сердце снова начинают работать. Он бросил гранату. Лаки бросил гранату прямо перед тем, как…

Картина его резких движений и падения снова и снова прокручивается у меня в голове. Слёзы вырываются из глаз, словно пытаясь вытеснить эту ужасную запись.

— Нет. Нет, нет, нет, нет.

— Прекрати, Иден, — кто-то встряхивает меня.

Я узнаю рычание Дома, но в нём слышится надлом. Я слышу опустошение в его голосе. Этого хватает. Из меня вырывается рыдание.

Он снова меня встряхивает.

— Прекрати. У нас нет на это времени. Мне нужно добраться до дома, если я хочу хоть как-то защитить остальных. А ты должна быть в безопасности. Слёзы потом, сейчас тебе нужно взять себя в руки.

Остальных защитить. Потому что Лаки…

Я не могу сдержать тихий болезненный стон и прижимаюсь лбом к груди Дома. Его строгие приказы немного возвращают меня в реальность, но это слишком.

Его рука находит мой подбородок, и он поднимает моё лицо к своему.

— Хватит. Иди, маленькая библиотекарша. Я не могу защитить вас всех одновременно.

Прекрасный янтарный свет его глаз захватывает меня. Я вижу в нём едва сдерживаемую настойчивость, но ещё и тревогу. Ему нужно идти. До меня начинает доходить. Делаю ровный вдох. Ему нужно идти, а я стою здесь и паникую. Я не солдат. Я не умею так легко раскладывать всё по отдельным ящикам и запирать свои страхи внутри. Я не могу просто позволить ему…

Когда он снова смотрит в сторону амбара, едва скрывая раздражение, я не выдерживаю. Шагаю к нему и приподнимаюсь на цыпочки, чтобы легко, нервно поцеловать его в губы. Дом полностью замирает и смотрит на меня, пока я снова опускаюсь на пятки. Впервые за несколько часов всё его внимание безраздельно принадлежит мне.

— Будь осторожен, пожалуйста, — с трудом выговариваю, чувствуя, как щёки заливает румянец. — И спаси их.

Золотистый взгляд Дома скользит по моему лицу, и он медленно кивает один раз. Затем разворачивается и бежит сквозь тени так, словно был рождён для них, исчезая в доме.

Меня тошнит от страха, но я поворачиваюсь к пещере, понимая, что здесь больше ничего не могу сделать. Я ничем не могу помочь никому из них. У меня нет ни подготовки, ни даже оружия. Я не такая, как Лаки, который держит удобный тайник с…

Из меня резко вырывается воздух.

Тайник Лаки.

Я останавливаюсь, и меня затапливает сосредоточенное спокойствие. Нет, я не могу вернуться на ферму, в безопасность той скрытой пещеры. Может быть, я всё-таки могу помочь.

Теперь я действительно дрожу, но бросаюсь в противоположную сторону, не оглядываясь на бойню позади, и бегу.

ГЛАВА 34

ДЖЕЙКОБ

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 151

Не геройствуй.

Ёбаный в рот, нет!

У меня сжимается грудь, когда Лаки падает на землю, уже безвольно. Идиот. Храбрый, тупой идиот.

Прижавшись к углу сарая, я выпускаю несколько пуль в сторону линии деревьев, где некоторые ублюдки начали наглеть. Им не потребуется много времени, чтобы понять: будь у нас ещё осколочные гранаты, мы бы их уже использовали. Лаки лежит в нескольких метрах от грузовика, за которым они с Джаспером были зажаты, а пылающий сарай освещает его фигуру среди теней.

Не двигается.

Блядь.

Я стискиваю зубы, подавляя волну тошнотворного, ледяного ужаса. Воспоминания о Райане, о том, как я узнал новость, грозят всплыть на поверхность, но у меня, сука, совершенно нет на это времени. Пользуясь приёмами, которым научил меня мозгоправ, потому что я ни за что в этом не признаюсь, но они действительно работают, я заставляю себя осмотреться и зафиксировать дерьмовую картину настоящего. Одновременно прижимаю руку к ожогу на боку, позволяя боли удерживать меня в реальности. Ладно, не совсем то, что рекомендовал наш изнеженный принц, но работает.

Всё плохо. Я едва успел выбраться из амбара, прежде чем выходы стали непроходимыми только для того, чтобы оказаться запертым за оружейным сараем. Благодаря Лаки мы теперь избавились от группы с дальней стороны, которая уже подбиралась ближе, но среди деревьев всё ещё слишком много людей, не дающих мне выбраться отсюда, а патроны заканчиваются.

Если бы мне только удалось попасть внутрь, у меня было бы куда больше огневой мощи, но попытаться сейчас означало бы лишь обеспечить себе скорую могилу.

Теперь Джаспер, возможно, сможет выбраться из-за грузовика, но по тому, как он осторожно высовывается из-за него, я понимаю, что он скорее собирается добраться до Лаки, чем спасаться сам.

До того, что от него осталось, во всяком случае.

Стискиваю зубы и выглядываю из-за угла сарая в сторону деревьев, прикидывая, смогу ли рвануть к Бристлбруку. Пуля свистит рядом с моей головой, и я резко отдёргиваюсь.

Ага, значит нет.

Жар от сарая заставляет пот стекать по позвоночнику. Я размышляю, не пробраться ли к Джасперу, но он открыт ещё сильнее, чем я. Не говоря уже о том, что пробежать через поляну без укрытия даже десять метров, скорее всего, хватит, чтобы меня прикончили.

Проверяю магазин, кряхтя, когда при движении ожог снова напоминает о себе. Меньше дюжины патронов. Подняв взгляд, я вижу, как Джаспер пригибается и крадётся через поляну к телу Лаки. Из-за деревьев летят две пули — одна проходит мимо, другая просвистывает совсем рядом с его шеей. Джаспер даже не вздрагивает, не пытается уйти с линии огня, а просто продолжает двигаться к Лаки. Отблески пламени пляшут на его решительно сжатой челюсти.

— Эй, засранец! — кричу я ему. — Назад за грузовик.

В этом нет смысла. Парень, скорее всего, уже мёртв. После двух попаданий в грудь без серьёзной и немедленной медицинской помощи не выживают. Джаспер только сам погибнет, а я… не хочу этого.

Джаспер так же аккуратно игнорирует меня, как до этого проигнорировал пулю. Да ёб. Это не по протоколу. Меня пронзает паника. Я высовываюсь и стреляю в сторону деревьев, откуда прилетели пули, дико ору на тупого, необученного мозгоправа.

— Это, блядь…

Лица отдёргиваются назад, оружие поблёскивает в тенях.

— Тупое…

Выстрелы смещаются с Джаспера на хлипкий сарай вокруг меня. Я кряхчу и пригибаюсь ниже. Угол для меня паршивый, но если переберусь на другую сторону сарая, то вообще не смогу прикрывать Джаспера.

— Геройское…

Дважды стреляю в ответ и снова смотрю на Джаспера, который тащит Лаки за грузовик.

— Дерьмо.

Заорав от бешеного облегчения, я снова высовываюсь, чтобы выстрелить, и слышу пустой щелчок.

— Ёбаный пиздец.

Я бросаю ставший бесполезным MK 16 и вытаскиваю из-за пояса Beretta. Возможно, дальности хватит, чтобы достать до крайней линии деревьев.

Возможно.

Если что-то быстро не изменится, нам пизда.

ГЛАВА 35

БО

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 224

Если ты можешь защитить свою семью,

значит, ты сделал всё, на что только можно надеяться в этой жизни.

Охотник высовывается из-за дерева и делает ещё два выстрела в Джаспера, и я благодарен ему за это. Так тому спокойному, смертоносному хладнокровию гораздо проще взять верх, позволяя мне отбросить целителя и стать убийцей, которым мне сейчас необходимо быть.

Зажимая рукой его рот, я вонзаю нож ему между рёбер, направляя лезвие с высокой точностью, чтобы пробить самое сердце. Он третий за последние пятнадцать минут.

Я сочувствовал Иден, когда она отняла ту жизнь, — я понимаю её боль лучше большинства. Я не такой, как Дом, который способен сосредоточиться на задаче и не дрогнуть из-за последствий. На моих руках бывало много разной крови, но кровь, пролитая при убийстве, никогда не отмывается так же, как кровь после операции.

Я был рождён спасать жизни, хотя иногда для этого приходится брать в руки скальпель, а иногда — нож.

Опускаю мужчину на землю, разбираю его оружие и выбрасываю боеприпасы. Мне от них никакой пользы, оружие и вполовину не такое хорошее, как моё собственное, да и с остальным снаряжением его неудобно нести, но я не собираюсь позволять какому-нибудь другому выродку подобрать его.

Услышав поблизости движение, я морщусь и быстро прячусь за большим валуном, наблюдая, как трое мужчин бегут трусцой между деревьями. Полагаю, они пытаются найти более выгодную позицию. На мгновение колеблюсь, затем позволяю им пройти. Трое в ближнем бою — слишком большой риск. У них будет слишком много шансов предупредить остальных. Мне нужно снимать их по одному — сейчас это единственный наш план, — а если меня поймают…

Ну, если меня поймают, полагаю, переживать мне уже будет особо не о чем.

Ранее я слышал, как Джаспер крикнул Люсьену, а затем прогремел взрыв, но у меня ещё не было возможности увидеть, что произошло. Остаётся только надеяться, что это мы нанесли удар.

Позволив себе короткую передышку, осторожно выглядываю и смотрю на бойню. Отсюда я вижу Лаки, лежащего между грузовиком и горящим амбаром. Горящие угли сыплются на землю вокруг него, а пламя освещает его достаточно ярко, чтобы я увидел тёмное пятно, расползающееся по груди. Дыхание замирает.

Ему нужна медицинская помощь.

Сейчас.

Но почти так же плохо то, что Джаспер, похоже, бросил и грузовик, и данный ему богом здравый смысл и теперь находится на открытом месте, двигаясь к нему. Если бы я только что не убил стоявшего здесь охотника, у того был бы короткий и совершенно чистый выстрел в Джаспера.

С резким облегчением замечаю голову Джейка, выглядывающего из-за сарая. Он что-то кричит Джасперу, но я не разбираю слов. В его сторону летят пули.

Проклятье. Всё плохо. Очень, очень плохо.

Но выстрелы доносятся именно из этих деревьев, поэтому, если мне удастся убрать охотников, у них, возможно, появится шанс добраться обратно до Бристлбрука и Дома.

— Эй, ты не…

С бешено колотящимся сердцем я резко разворачиваюсь и сбиваю мужчину на землю, прежде чем его замешательство успевает смениться смертельной реакцией. Здоровый ублюдок, но и я не пушинка, и из него выбивает воздух. Прижимаю ладонь к его рту, а он бьёт меня по рёбрам, пока мы боремся в грязи. Кряхтя, пытаюсь поднять нож, но движение лишает меня равновесия, и он переворачивает меня на спину.

Однако вместо того, чтобы добить меня, он приподнимается.

— Где они все? — резко спрашивает он. — Где все женщины? Семьи?

Он снова бьёт меня по рёбрам, и я стону.

— Сэм сказал…

В следующее мгновение моё лезвие находит его горло, уходя по самую рукоять. Его руки взмывают навстречу ножу, глаза расширяются от шока, и я проворачиваю клинок, а затем выдёргиваю его. Кровь брызжет вниз, покрывая меня, и я отталкиваю его в сторону, чтобы тяжесть не придавила меня.

Семьи? Женщины? Их здесь уже давно не было, но когда мы выгнали Сэма… ну, тогда всё было иначе. Интересно, солгал ли он им, чтобы отомстить, или действительно не знает, что все остальные ушли отсюда много лет назад?

Вытирая лицо предплечьем, я снова поднимаюсь. Двигаюсь в сторону звуков выстрелов. Сейчас неважно, почему всё это происходит. Времени нет.

Пожалуйста, Господи, пусть никто из них не сделает ничего слишком глупого. Дай мне их спасти.

Не знаю, имеет ли эта короткая молитва хоть какой-то смысл, но, думаю, хуже от неё точно не станет. Мама каждый день возносила такие маленькие молитвы.

— Никогда не помешает проявить уважение, — говорила она. — Никогда не знаешь, кто слушает.

Сегодня нам очень понадобится кто-нибудь, кто услышит наши молитвы.

Я осторожно приближаюсь к стрелкам — здесь как минимум четверо, и кто знает, сколько ещё поблизости. Для меня это, скорее всего, плохо закончится. Жаль, что Джаспер и Джейк не в снаряжении, как мы с Домом. Если бы были, я мог бы сообщить им по связи, что задумал, и у этого плана было бы куда больше шансов сработать. Но они не тупые. Если я устрою достаточно большой переполох, они воспользуются возможностью и побегут. Лучше бы воспользовались.

С уколом сожаления я думаю об Иден и о том, какой красивой она была, лёжа между мной и Домом у воды.

Мне так жаль, дорогая.

Не вижу причин, почему я не могу помолиться и ей. Быть рядом с ней — самое близкое к религиозному переживанию, что я испытывал за последние годы.

Достав рацию, включаю динамик и говорю свои последние слова Дому. Моему лучшему другу. Моему партнёру.

По крайней мере, это я ему должен.

Выключаю рацию раньше, чем он успевает ответить, и убираю её, тяжело сглатывая.

Затем крепче сжимаю нож, достаю пистолет из кобуры и иду вперёд.

ГЛАВА 36

ДОМИНИК

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 336

Никогда не недооценивай храбрость женщины,

которая смотрит на тебя со звёздами в глазах.

Я навожу винтовку на деревья и снимаю двух ублюдков, которые обходят сарай с дальней стороны, чтобы добраться до Джейка. Они падают беззвучно, с брызгами крови, подхватывающими пылающий свет.

Густой дым от обработанной древесины застилает мне обзор — не худшая видимость, в которой нам приходилось сражаться, но далеко не идеальная. Амбар уже начинает стонать. Скоро он рухнет, а Джаспер, Лаки и этот ёбаный грузовик находятся слишком близко, чтобы мне это нравилось. Там, наверное, уже жарче, чем в мошонке Сатаны.

На мгновение я думаю о дронах, которые могут засечь тепловую сигнатуру, просто чтобы окончательно довершить этот пиздец, но быстро отбрасываю эту мысль. Мы не видели ни одного уже много лет, да и сейчас в любом случае ничего с этим не поделать. Похоже, из всей этой раскалённой задницы у нас только два выхода: либо нам повезёт, либо мы сдохнем.

Я оцениваю свою позицию. Обзор из окна второго этажа музыкальной комнаты хороший, и моя винтовка без проблем достаёт на такое расстояние, но сквозь деревья я не вижу, а охотники прячутся в тенях. Снять их будет чертовски сложно, пока они сами не высунутся.

Рано или поздно они осмелеют, я уверен, но, если они рванут вперёд толпой, моим парням пизда. Я никак не успею уложить больше полудюжины за то время, которое им понадобится, чтобы до них добраться.

И это ещё без учёта того, что натворит оружейный сарай, если тоже рухнет.

Я смотрю на воронку посреди поляны, тела вокруг неё, и вынужден восхититься яйцами Лаки, даже когда у меня сжимается горло. Этот непослушный мелкий засранец всё-таки держал дома осколочную гранату, несмотря на все мои лекции о безопасности, и я, блядь, рад, что так и было. Сейчас я мечтаю ещё о десятке таких же. Этим ходом он дал Джасперу и Джейку шанс. Крохотный, но всё же шанс.

Грудь ноет. Впервые я не уверен, что мы вообще сможем из этого выбраться.

Скрип половицы позади заставляет меня резко развернуться с ругательством. Я думал, им понадобится больше времени, чтобы решить обойти и использовать дом. Нехотя перестав прикрывать парней, я крадусь к двери, доставая пистолет.

В коридоре снова скрипит половица, и я напрягаюсь, готовясь.

— Дом?

Резко отшатываюсь, прижимаю рукоять Beretta ко лбу и молюсь о силах.

— Иден?

Открыв дверь, я собираюсь схватить её, но вынужден остановиться. Она… нагружена по полной. На одном плече тяжело висит базука — тот самый, блядь, военный гранатомёт, который они с Лаки украли из моей комнаты, — а на другом болтается спортивная сумка. Она тяжело дышит, щёки раскраснелись, глаза широко распахнуты.

— Какого хрена ты натворила? — убирая пистолет обратно в кобуру, я затаскиваю её внутрь и забираю базуку. Она совсем не лёгкая, и я не могу понять, то ли я зол, то ли впечатлён. — Иден, я ценю твою задумку, но эта штука бесполезна без…

— Вот этого. Знаю, Лаки мне показывал, — она снимает сумку с плеча и быстро расстёгивает молнию. — Я не смогла унести тот навороченный ящик, поэтому просто схватила спортивную сумку.

Внутри оказывается почти дюжина боеприпасов, и я вздрагиваю от того, как небрежно они уложены. Сердце грохочет в груди, и я решаю, что сейчас не время орать на неё из-за техники безопасности. Там есть фугасные боеприпасы, противотанковые, осветительные, дымовые, боеприпасы для поражения площади…

— Иден, — выдыхаю, опускаясь рядом с ней на колено.

Она нервно смотрит на меня снизу вверх.

— Прости, знаю, ты сказал идти в пещеру, но я думала о… в общем, я вспомнила обо всём оружии и подумала, что если просто смогу принести его тебе, тогда…

Я притягиваю её к себе, прерывая слова своим языком и целуя её долго и страстно. Когда отстраняюсь, она смотрит на меня, запыхавшаяся, ошеломлённая и похожая на воплощение всех фантазий, о существовании которых я даже не подозревал. Взъерошенная, подавленная библиотекарша, в которой оказалось гораздо больше храбрости, чем я когда-либо ей приписывал.

Затем я слышу крики за окном — Джейк? — и очередь выстрелов, и возвращаюсь на землю.

— Ты отлично справилась, малышка. Правда отлично. Есть ещё?

Несколько раз моргнув, она втягивает воздух, а затем кивает.

— Да, ещё полно. Я просто не смогла унести всё сразу.

Облегчение и отчаяние вспыхивают одновременно.

— Ладно, слушай меня внимательно. Мне нужно, чтобы ты принесла мне кое-что.

Я быстро описываю нужное мне оружие, одновременно заряжая базуку. Понятия не имею, что именно припрятал Лаки — я думал, мы использовали почти всё, что забрали с базы, — но этот грёбаный парень был настоящей сорокой.

Является сорокой, чёрт возьми.

Я поднимаю заряженное оружие на плечо, а Иден встаёт.

— Иден? — окликаю её, едва она собирается уйти. Когда её глаза поднимаются к моим, такие же огромные и умные, как в первый день, когда я её увидел, я тихо произношу: — Спасибо.

Она одаривает меня одной медленной, застенчивой улыбкой, потом убегает, а я провожаю её взглядом со смесью гордости и тревоги. Возможно, эта девчонка только что второй раз меньше чем за двадцать четыре часа спасла наши задницы.

Заставляя себя снова сосредоточиться, я поворачиваюсь к бою. Это меняет всё. Теперь у меня достаточно огневой мощи, чтобы выкурить этих выродков, несмотря на деревья, — нужно только, чтобы Бо убрался с дороги.

Достаю рацию, но едва успеваю это сделать, как она включается, и Бо начинает говорить, прежде чем я успеваю вставить хоть слово.

— Ладно, приятель, возможно, это конец, а времени спорить с тобой у меня нет, поэтому хоть раз тебе придётся просто слушать. Ты лучший друг, который у меня когда-либо был, лучший друг, о каком я вообще мог мечтать. Я знаю, в последнее время между нами всё было непросто, и мне жаль. Я не должен был позволять кому-либо вставать между нами и не горжусь тем, что позволил ревности взять верх. Я просто… Хочу, чтобы ты был счастлив, Дом. Ты заслуживаешь всего.

У меня перехватывает горло, и голова начинает кружиться. Во время боя со мной такого не бывает, никогда, но чистый ужас начинает затуманивать чувства. Я пытаюсь перебить его, но линия открыта с его стороны, и он не даёт мне вставить ни слова.

— Позаботься о нашей девочке, ладно? Потому что она именно наша, даже если твоя упрямая задница собирается целую вечность признавать это.

— Прекрати эту херню, Бо. Немедленно прекрати, — рявкаю в рацию, но он меня не слышит. Бесполезно. Я знаю, что это такое, и он специально делает разговор односторонним. — Я сам со всем разберусь, идиот, просто убирай оттуда свою сраку. Открой блядский канал.

— Думаю, я смогу убрать этих парней, Дом. Или хотя бы большинство У Джаспера и Джейка появится немного времени — совсем немного, но всё-таки появится. Теперь, когда Лаки зачистил другую сторону, у них должен быть прямой путь к тебе. Прикрой их.

Бо сглатывает, и этот звук словно режет меня насквозь.

— И ты тоже береги себя, Дом. Я тебя люблю.

Рация отключается, и я тут же пытаюсь открыть канал, чтобы накричать на него, остановить его, сделать хоть что-нибудь, но он отключил связь, как я и знал, что он сделает.

— Ебать! — кричу я, дрожа.

Это какая-то больная космическая шутка. У меня есть вся огневая мощь, о которой только можно мечтать, но я не могу её использовать, не гарантировав при этом его смерть.

Неуверенными движениями я поднимаю винтовку и прижимаюсь влажным глазом к прицелу, отчаянно всматриваясь сквозь него. И действительно, спустя несколько минут я различаю схватку сразу за линией деревьев. Раздаются выстрелы, поблёскивает металл, следуют удивлённые, яростные крики, хотя они слишком далеко, чтобы я мог разобрать слова.

Мой палец зависает над спусковым крючком, но я не вижу достаточно чётко. Слишком темно и слишком много дыма. Невозможно понять, попаду ли я в Бо или в одного из ублюдков, пытающихся отнять у меня семью. Отчаяние сжимает лёгкие.

Поднимаю голову и вижу момент, когда Джейк решает рвануть с места, воспользовавшись передышкой, как и должен. Он отталкивается от сарая и бежит к грузовику. Кто-то стреляет в него с дальней стороны леса, недалеко от того места, где должна быть Иден, и я резко перевожу туда винтовку. С этой стороны видимость лучше, и я снимаю слишком осмелевшего охотника одним выстрелом в голову.

Снова посмотрев туда, я вижу, как Джейкоб подкатывается к Джасперу и Лаки, словно только что украл вторую базу¹⁸. Вспышка облегчения длится недолго. Мужчина пятится из леса, откуда доносится шум, паля по деревьям — по Бо, — и я с безжалостной точностью стреляю ему в спину.

Давай, Бо, выбирайся оттуда.

Джаспер и Джейк, кажется, спорят, пока Джаспер взваливает безвольное тело Лаки себе на плечи.

Шевелите задницами, все вы, — мысленно подгоняю я.

Джейк хватает винтовку Джаспера и кивает ему, и я напрягаюсь. Они собираются это сделать. Они собираются…

Из деревьев кто-то вырывается и бросается бежать со всех ног. Фигура покрыта кровью и хромает, но я узнал бы его где угодно. Сердце сбивается с ритма, и я беспорядочно стреляю позади него, надеясь отбить у кого-нибудь желание высунуть голову и стараясь выиграть для него каждую лишнюю секунду. Джейк тоже замечает его и разворачивается, присоединяясь к моей очереди выстрелов, прикрывая Бо — и одновременно Джаспера, который начинает шатаясь двигаться к дому с тяжело обвисшим на его плечах Лаки.

Пули пролетают мимо Бо, и он начинает петлять. Решив, что Джейк пока справляется, я хватаю базуку и устраиваю её на плече, совмещая прицел.

Мужчины начинают выходить из леса сразу с нескольких сторон, явно решив, что наши ребята бегут. Бо минует грузовик и продолжает двигаться, а Джейк пятится рядом с ним, стреляя во все стороны. Я на мгновение кривлюсь, решая, куда целиться, когда сарай стонет.

Моя гримаса превращается в тёмную, хищную ухмылку.

Идеально.

Выравниваю прицел и жду несколько секунд, понимая, что здесь всё решит точный момент. Я не хочу случайно накрыть наших. Но когда охотники подбираются ближе к сараю, я стреляю.

Это занимает всего пару мгновений. Хрупкий сарай взрывается, словно персик в микроволновке, разбрызгивая горящие снаряды по всей поляне, уничтожая полосу леса во всех направлениях и выбивая половину окон в Бристлбруке. Я бросаюсь на пол, когда доска влетает в моё окно и разносит стекло по всей музыкальной комнате.

Снова поднимаюсь и хватаю винтовку, тяжело дыша. Пот стекает по вискам. Вся поляна уничтожена — настоящая апокалиптическая пустошь, с огнём, трупами и оторванными конечностями. Я замечаю, как кто-то пытается подняться на ноги, и стреляю в него. Больше ничто даже не шевелится.

Осматриваю место боя, но нигде не вижу наших парней. Учитывая картину полного уничтожения передо мной, это хорошо, но я медлю, чувствуя, как бешено колотится пульс. Мне следует оставаться на месте и продолжать прикрывать их отсюда, на случай если кто-то окажется достаточно тупым, чтобы решить, что и этого недостаточно, если вообще остался кто-то, способный принять такое решение, но взрыв был огромным, и я понятия не имею, успели ли Бо и остальные отойти достаточно далеко. А ещё Лаки…

Я хватаю несколько гранат и винтовку и бегу вниз, замечая, что гостиная перевёрнута вверх дном и усыпана сверкающими осколками стекла. Лаки лежит за двумя опрокинутыми диванами, а Джаспер склонился над ним.

— Где Бо, Джаспер? И Джейкоб?

Джаспер даже не поднимает головы, но я вижу неприкрытый ужас в каждом его движении. Он разрывает рубашку Лаки, и кровь заставляет ткань липнуть к телу в нескольких местах. Я замираю, увидев, что под ней.

Вся грудь Лаки в крови, а руки Джаспера дрожат, зависнув над ней.

— Очнись, Люсьен, — приказывает он, и резкость его голоса выдаёт чистую панику. — Сейчас же.

Он начинает рвать собственную одежду, затем прижимает лоскуты к ранам, выглядя совершенно потерянным. Судя по расположению ран и синеватому оттенку губ Лаки, я предполагаю, что у него коллапс лёгкого и одна из ран опасно втягивает воздух.

Без Бо, без экстренной крикотиреотомии я сомневаюсь, что он выживет. Блядь, где Бо?

Ругаясь, я оглядываюсь и замечаю аптечку, которую он оставил здесь, пока флиртовал с Иден. И поверить не могу, но его увлечение ею, возможно, действительно сейчас спасёт положение.

Вытаскиваю аптечку и достаю стерильную повязку, которой нас учили пользоваться в таких ситуациях. Здесь есть одна с клапаном, но это уже выше моего уровня подготовки. С тех пор как я проходил обучение по оказанию первой помощи, прошли годы. Я быстро очищаю рану салфетками, высушиваю её, затем накладываю повязку на грудь и закрепляю с трёх сторон.

Наклоняюсь ниже, пытаясь понять, стало ли его дыхание ровнее, когда слышу низкое рычание.

— Ты, сука, бесполезный балласт. Надо было оставить тебя на ёбаной траве. Надо было оставить там всех вас, тупых засранцев. Из-за вас меня, как идиота, убьют. Придурки. Никто из вас не стоит этого дерьма.

Джейк, пошатываясь, входит через теперь уже открытый проём, где раньше была стеклянная раздвижная дверь, закинув одну руку Бо себе на плечи. От головокружительного облегчения моё сердце буквально трепещет, и я бросаюсь к ним на помощь.

Они все здесь, — убеждаю я себя, и словно чувствительность возвращается в онемевшее тело. Все здесь.

Но стоит мне снова посмотреть на Лаки, как облегчение быстро исчезает. Эти раны совсем не пустяк. Не говоря уже о том, что никто не гарантирует, что опасность миновала. Я снова оглядываю поляну, но там не движется ничего, кроме языков пламени, пляшущих по мёртвой траве.

— После такого сюда уже никто не полезет, — фыркает Джейк, а я лишь ворчу, пока не готовый в это поверить.

Закинув вторую руку Бо себе на плечо, я вместе с Джейком веду его к Лаки и Джасперу. Он весь в крови, но я не вижу, откуда она идёт. Похоже, голова не пострадала. Хуже всего выглядит левая нога: на бедре глубокий порез, из которого течёт кровь.

— Я тебя прибью за этот трюк, — цежу я себе под нос.

— Ну, не пропадать же хорошей речи зря, — смеётся Бо, хотя смех звучит болезненно.

Увидев Лаки, он мгновенно становится серьёзным.

— Нам нужно доставить его в медблок. Сейчас же.

Мы с Джаспером осторожно поднимаем Лаки. Мы уже быстро и слаженно двигаемся к медблоку, когда Джейк задаёт вопрос, который обрушивается на меня сильнее любой бомбы, взорванной сегодня:

— Где, мать вашу, Иден?

ГЛАВА 37

ЛАКИ

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 178

Поцелуи лучше кислорода.

Нет, Бо, это хороший совет, не забирай мой…

Первая моя мысль: смерть оказалась куда более неприятной, чем я надеялся. То есть после войн, апокалипсиса и всего остального я как-то рассчитывал, что уж в загробной жизни мне дадут передышку. Какой-нибудь уютный эфир или милое пушистое царство в облаках. Чёрт, я бы и на реинкарнацию согласился. Верните меня тигром или кем-нибудь таким — я вообще не против ковыряться в зубах берцовой костью браконьера.

Я пытаюсь пошевелиться и понимаю, что какое-то подобие тела у меня всё-таки есть. Я могу двигаться. Просто от движения становится хреново, и боль простреливает во все стороны.

Вообще-то несправедливо, что так сильно болит. Если уж мне приходится страдать за свои грехи, я бы предпочёл, чтобы это происходило в каком-нибудь сексуальном подземелье. Готов поспорить, Люцифер — папочка всех садистов. С таким я бы справился.

— Люсьен.

До меня начинают доноситься звуки, и я почти уверен, что услышал своё имя. Или, может быть, сказали «Люцифер». Возможно, подземелье мне всё-таки достанется.

Каждый вдох — мучение. От этого по телу расходятся спазмы, но между этими приступами я чувствую кое-что ещё. Кто-то осторожно гладит меня по лицу, вдоль линии волос. Я не эксперт, но не думаю, что Люци был бы со мной настолько нежным. Иден — единственная, кто за долгое время прикасался ко мне так ласково. Эти мягкие прикосновения почти стоят всех спазмов.

— Я тебя убью за то, что ты заставил меня через это пройти, эгоистичный мальчишка, — говорит кто-то, и низкий голос вызывает во мне тёплую дрожь. Даже сквозь туман в голове я узнаю этот голос, хотя никогда раньше не слышал у него такого хриплого, сдавленного тона.

Значит, я жив, это хорошо. Джаспер, конечно, не совсем князь тьмы, но достаточно близко. Я ощущаю грубую простыню вокруг голой талии и тепло руки Джаспера в своей. Он так близко, что я чувствую его запах, хотя привычный аромат пергамента и чернил перебивается дымом и по̀том.

Воспоминания об амбаре и охотниках, о гранате и грузовике медленно возвращаются. А, блядь. Что случилось? Если Джаспер сидит рядом со мной, значит, всё сработало и мы выбрались. Понятия не имею, как, сука, это произошло и как я вообще выжил. Я точно не выбегал на открытое место с расчётом остаться в живых.

Веки тяжёлые, словно в песке. Мне требуется несколько попыток, когда они наконец приоткрываются. В комнате полумрак — свет не горит, но вокруг мерцают свечи. Значит, генератор накрылся. Я узнаю медблок, но как, чёрт подери, мы сюда добрались? Насколько я помню, нам был полный пиздец.

Как всегда, взгляд снова тянется к Джасперу. В его движениях нет спешки, хотя за дверью я смутно слышу чей-то спор. Он лежит совсем рядом со мной на кровати, прижав голову к матрасу возле моей. Его глаза закрыты, а лицо, волосы и ресницы припорошены сажей. Сердце сжимается, когда я понимаю, что он плакал.

Я не знал, что он вообще умеет это делать.

Медленные, нежные прикосновения вдоль линии волос продолжаются. Он никогда раньше не прикасался ко мне так. Даже во время последующей заботы¹⁹, насколько я помню.

Горло горит от жажды, но я игнорирую это. Каждый вдох режет и сводит тело спазмами, но и это я игнорирую. Я просто смотрю на него. Теперь боль имеет смысл. Рядом с Джаспером всегда больно.

Меня это устраивает. Я бы выдержал и гораздо худшее, лишь бы он был здесь. Он в безопасности. Благодаря тому, что сделал я, или какому-то другому чуду, Джаспер выбрался и сейчас не лежит мёртвым за грузовиком. Жизнь прекрасна.

— …где она. Нам нужно её найти.

Дверь внезапно распахивается с таким грохотом, что я вздрагиваю, а это, в свою очередь, запускает по каждому сантиметру моего тела наказание, будто тысячей ударов хлыста. Я стону, и Джаспер резко поднимает голову, уставившись на меня сверху вниз.

— Он очнулся? — спрашивает Бо, игнорируя то, о чём там на него рычал Джейк.

Я выдавливаю для Джаспера улыбку, гадая, насколько неловко теперь всё будет. После нашей близости в его кабинете он, похоже, был не слишком счастлив, и…

В следующее мгновение Джаспер обхватывает моё лицо ладонями и обрушивается на мои губы своими. Его язык раздвигает мои губы и сплетается с моим с отчаянной настойчивостью. Выдыхаю в поцелуй, пока он удерживает моё лицо рядом, и чувствую солоноватый привкус. Я понимаю, что у него снова потекли слёзы, и пытаюсь смягчить эту бурю, отстраняясь ровно настолько, чтобы оставлять на его губах мягкие, успокаивающие поцелуи.

— Всё хорошо, — шепчу между поцелуями. — Со мной всё хорошо.

Вообще-то я даже не могу самостоятельно держаться. Я бы сказал, что слаб как котёнок, но, уверен, сейчас даже котёнок надрал бы мне задницу. И всё же, несмотря на слабость, головокружение и мучительную боль при каждом движении, я бы ни за что это не остановил.

Джаспер целует меня так, словно я что-то для него значу.

Наконец он отстраняется, глубоко вдыхает и осторожно укладывает меня обратно на кровать. Он бросает на меня мрачный взгляд, достаёт из брюк вышитый носовой платок и без малейшего стыда вытирает влажные щёки. Этот взгляд обещает наказание, но я начинаю буквально парить.

Внезапно вспоминаю, что мы здесь не одни, и поднимаю глаза на Бо и Джейка, которые потрясённо на нас смотрят. Мы с Джаспером никогда прежде не позволяли себе ничего настолько откровенного на глазах у других. Да и наедине почти тоже. Я не могу удержаться от широкой улыбки.

Губы Бо в ответ дёргаются, а Джейк лишь хмурится.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Бо, подходя ближе. Он снимает стетоскоп с шеи и прижимает холодный металл к моей груди. Джаспер тревожно за ним наблюдает.

— Возбуждённым, — отвечаю я, а затем кашляю, когда измученное горло протестует.

Джаспер быстро встаёт и наливает мне стакан воды, а Бо бросает на меня сухой взгляд.

— Ты даже не представляешь, насколько тебе на самом деле повезло. На два с половиной сантиметра в любую сторону — и любая из этих пуль прикончила бы тебя за считаные секунды. Даже так я не был уверен, что ты выживешь.

Я не совсем понимаю, что на это ответить, поэтому просто говорю:

— Я знал, что ты обо мне позаботишься, док.

Джаспер издаёт звук, подозрительно похожий на рычание, протягивая мне воду, а я смотрю на него с невинным видом.

Бо убирает стетоскоп от моей груди и внимательно меня изучает.

— Так как ты на самом де…

— С ним всё нормально, — нетерпеливо огрызается Джейк, словно наконец оправившись от краткого потрясения. — Он разговаривает. Мы все безумно рады, что ты жив, бла-бла-бла, и Бо может латать тебя хоть всю ночь, но сейчас просто скажи нам, где твой грёбаный тайник.

Я хмурюсь, сбитый с толку.

— Мой…

— Твой тайник, нычка, называй как хочешь, где лежит оружие. Мы ищем его уже пиздец сколько.

— На нас всё ещё нападают? Почему вы все здесь, если…

— Да ёб твою мать, — взрывается Джейк, и эта привычка перебивать начинает меня серьёзно раздражать.

И всё же он выглядит взвинченнее, чем я когда-либо его видел. Он агрессивно шагает ко мне, и Джаспер встаёт перед ним, преграждая путь. Джаспер, может, и высокий, но Джейк значительно превосходит его в мышцах. И всё же Джаспер выглядит таким же холодным и спокойным, как всегда. Я ещё, чего доброго, возбужусь, несмотря на своё паршивое состояние, если он продолжит вот так меня защищать.

— Джейк, я сказал, что сам его спрошу. Выйди, если не можешь держать себя в руках, — морщится Бо.

Часть ощущения невесомости начинает исчезать, когда я замечаю напряжение в комнате. Встречаюсь взглядом с Бо, зная, что он скажет мне всё как есть.

Он кивает.

— Охотники разбежались. Иден принесла Дому целый арсенал из твоего тайника, и он разнёс бо̀льшую их часть на куски, пока мы выбирались в безопасное место. Нет никаких признаков, что они собираются возвращаться к дому — да и смысла уже немного, учитывая, что он весь изрешечен, а они поняли, что никаких женщин здесь нет, как они думали.

Джейк раздражённо шипит, но Бо не реагирует, не отводя от меня взгляда. Пока всё звучит как хорошие новости, поэтому я знаю, что должно быть что-то ещё.

— Посреди всего этого Иден отправилась за оружием.

У меня всё обрывается внутри, и только теперь я замечаю страх и тревогу на лице Бо.

Его голос становится хриплым:

— Это было больше восемнадцати часов назад. С тех пор мы её не видели. Дом сейчас ищет, но… мы не знаем, с чего начать, а следы повсюду.

Качаю головой, не понимая. Она должна была быть в безопасности. Из всех них именно её они должны были уберечь.

— Вы же не… — меня начинает трясти. — Вы не можете говорить, что…

— Иден пропала, — выпаливает Джейк, и я наконец понимаю, что скрывается за его взвинченностью. Страх. — И мы думаем, что они её забрали.

ГЛАВА 38

ИДЕН

СОВЕТ ПО ВЫЖИВАНИЮ № 340

Этот звук у тебя за спиной?

О да, тебе пиздец.

Восемнадцатью часами ранее.

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ…

DARK DREAM

Спасибо, что прочитали.

Обратная связь будет крайне приятной.

И по традиции: очередная книга левой рукой —

вам пофиг, а мне галочка гордости, хехехе

ДЖАСПЕР

— Я его убью за то, что он заставил меня через это пройти, — шиплю я, дёргая манжеты своей шёлковой рубашки на пуговицах. Холодная паника покусывает горло, словно обморожение.

Доминик фыркает рядом, а затем ворчит, когда верёвка проскальзывает у него в руках.

— Осторожнее с этим, — огрызаюсь я резче, чем собирался. Будто он, армейский рейнджер с двенадцатилетним стажем, не знает, как обращаться со страховочным снаряжением.

— Господи, Джаспер, — закатывает он глаза. — Ты можешь расслабиться?

Сейчас? Вряд ли.

Мой взгляд прикован к стройной мускулистой фигуре, устроившейся высоко — слишком высоко — на крошечном уступе отвесной скалы. Конечно, я беспокоюсь и за Бомонта, сидящего рядом с ним, но именно Люсьен хохочет так, словно находится на каком-то ралли монстр-траков и слишком много нахлебался из пивной каски.

Эти двое с поразительной тупостью попытались взобраться на скалу без снаряжения. Когда мы их нашли, они из последних сил цеплялись за каменную стену, а шаткий уступ под ними при каждом движении осыпался облаками пыли и камней.

Нам с Домиником потребовался час, чтобы принести из моего дома страховочные системы и верёвки, и ещё несколько часов, чтобы Доминик поднялся наверх, по пути закрепляя карабины, и передал всё нашим двум друзьям. Я потерял несколько лет жизни, наблюдая, как они втискиваются в снаряжение и готовятся к спуску.

— Сначала спусти Люсьена.

Губы Доминика дёргаются от моего тревожного требования, и я с силой стискиваю зубы, подавляя раздражение. Не вижу здесь ничего смешного. Мне плевать, насколько хорошо они подготовлены: если бы мы их не нашли, даже эти тренированные мышцы вскоре отказали бы, а падение отсюда смертельное.

Доминик качает головой.

— Он в лучшей форме, чем Бо, — сможет держаться часами.

— Уже прошло несколько часов.

Люсьен отрывает одну татуированную руку от скалы и разворачивается, головокружительно повиснув на одних кончиках пальцев другой руки.

— Может, вы двое перестанете сплетничать и уже спустите нас? — кричит он. — Я голодный, и мне холодно.

Хотя я знаю, что теперь он в страховочной системе, внутри всё странно дрожит. Лёгкие сжимает, а ладони потеют на его верёвке.

Похоже, у меня начинается приступ паники.

— Обе руки на скалу, Люсьен. Сейчас же.

Я замечаю вспышку белых зубов и слышу звонкий озорной смех. Он отдаёт мне честь, а затем снова цепляется за выступ.

Вот же наглец. Если бы он был моим, я бы выместил каждую минуту этого стресса на его шкуре.

Но он не мой.

И не может быть.

Игнорируя мои требования, Доминик кричит наверх:

— Бо, на страховке!

Более крупный мужчина поправляет ноги на скале и отклоняется назад.

— Готов.

— Спускаю.

К тому времени, как ботинки Бомонта с хрустом ступают на осенние листья, устилающие лесную землю, небо уже погружается во тьму, а седая скала обведена серебряным лунным светом. Я не свожу глаз с висящего на верёвке и насвистывающего солдата.

Бомонт вращает плечами.

— Напомните мне больше никогда не соглашаться на пари с Лаки. Устраивать гонку было тупой идеей.

— Вы устроили гонку? — мой взгляд резко мечется к нему, а потом обратно к Люсьену. — Во время фри-соло²⁰?

Из всех нелепых, бессмысленных…

Я делаю глубокий вдох, пока мой переполненный адреналином мозг захлёстывают фантазии — фантазии о том, как я заставляю Люсьена встать на колени, об ошейнике на его шее, о том, как слышу его задыхающиеся, сладкие извинения.

— Спусти Люсьена сюда, — протягиваю верёвку, и кривая улыбка Доминика превращается в невыносимую ухмылку, когда он забирает её из моей руки.

— Что-то ты слишком уж беспокоишься о своём пациенте, Джаспер, — хихикает Бо.

— Бывшем пациенте, — сухо поправляю я. На самом деле именно этот непрофессиональный внутренний конфликт из-за Люсьена и стал причиной, по которой я незаметно отошёл от своей роли их военного психолога.

И всё же выпад Бо попадает в цель. Тяжело сглотнув, я отгоняю порочные мысли. Это трудно — с каждым разом, когда они возникают, всё труднее, — но я справляюсь. Я должен быть сильнее этой отвратительной слабости внутри меня. Моя жалкая, истёртая до нитей честь требует этого.

Жаль только, я не знаю, как ему удаётся так быстро лишать меня самообладания.

— На страховке? — весело кричит вниз Люсьен, и мой глаз дёргается.

Как он смеет сейчас веселиться? Как смеет настолько не ценить это великолепное, совершенное тело? Как смеет так беспечно относиться к собственной жизни?

Не дожидаясь подтверждения Доминика, Люсьен резко откидывается назад, раскидывая руки и смеясь, словно под ним нет пятнадцатиметровой пропасти.

В голове становится совершенно пусто. Мысли исчезают напрочь. Пока он падает, мой желудок тоже ухает вниз. Сердце на мгновение останавливается, а затем бешено начинает колотиться вновь. Я вижу, как всё хорошее, чистое и прекрасное в моей жизни разбивается вдребезги.

Доминик матерится, упираясь ногами, мышцы на его предплечьях напрягаются, когда он принимает вес. Несмотря на охватившую меня дикую панику, Люсьен падает совсем недолго. Я судорожно хватаю воздух.

Дом плавно спускает его вниз. Когда Люсьен наконец приземляется, его заливает лунный свет. Роскошные волосы, заплетённые по-викингски, светятся в сиянии звёзд, светлые и перламутровые. Несмотря на злость, при виде него у меня щемит сердце.

Люсьен разглядывает меня, и в этом неспешном оценивающем взгляде сквозит похотливое удовольствие, которое, как он наверняка уверен, ему удаётся скрывать. Мой ответный взгляд ледяной, разъярённый, но у него хватает наглости этого не замечать.

Напряжение внутри меня возрастает ещё на несколько ступеней.

— Ты всё ещё выряжен, — легкомысленно говорит он, его взгляд задерживается на шёлковой рубашке, которая, как я знаю, вызывает у него стояк. — Ты ведь знаешь, что тебе положено одеваться скромнее, когда спасаешь девиц из беды, верно?

Будто у меня было время переодеваться, прежде чем мчаться сюда, чтобы убедиться, что он не свалится насмерть раньше положенного срока.

Язычник.

Ничего не замечая, Люсьен осматривает скалу, а затем подмигивает Бомонту.

— Для протокола: я вообще-то победил.

И всё. Все извращённые фантазии, каждый момент желания и искушения, слепой страх последних нескольких часов — всё разом обрушивается на меня. Моя потребность сводится к одному простому решению.

Люсьену требуется исправление.

Я снова поправляю рубашку, поворачивая запонку точно как нужно.

— Тогда, возможно, тебе стоит получить свой приз, — предлагаю я шелковистым голосом.

Люсьен бросает на меня взгляд с неуверенной улыбкой. Я смотрю на него из-под опущенных ресниц, сурово поджав губы. Его кадык дёргается, но в глазах разгорается интимный уголёк.

Не дожидаясь просьбы, Доминик передаёт мне верёвку, прикреплённую к страховочной системе Люсьена. Она царапает мою ладонь, заставляя мои мысли уноситься к подземельям и дьявольским вещам.

Обматываю её вокруг запястья и тяну.

Люсьен спотыкается, шагнув вперёд. Его дыхание сбивается — именно так он и должен был дышать, когда висел над этой пропастью.

Я чувствую исходящий от него жар, вдыхая его пряный аромат.

— Нам следует поговорить, тебе и мне.

По его предплечьям пробегают мурашки, поверх яркого, причудливого карнавального представления, покрывающего его кожу.

— Да. Ага, — он прочищает горло. — В смысле, да. Нам, э-э, стоит… поговорить. Звучит как хорошая…

Я приподнимаю бровь.

— Да, — повторяет он.

Сдавленный смех Бомонта окрашивает щёки Люсьена великолепным румянцем, но, к его чести, взгляд остаётся прикован к моему, внимательный и открытый.

На этот раз, когда я тяну за верёвку, он идёт без сопротивления, следуя за мной во тьму.

Час спустя мы добираемся до моего дома. Бристлбрук был для меня вторым домом всю юность, а последние два года мы все живём здесь постоянно. Это идеальное убежище, спрятанное глубоко в лесу, — дом, где мы можем скрыться от своих демонов. От всего мира.

Первую половину пути Люсьен без конца донимал меня вопросами.

— Ну, ты ведь не злишься, правда?

— Это была всего лишь игра, Джаспер. Ты же не можешь винить меня за то, что я немного повеселился, верно?

И даже прошептал:

— Ты поцелуешь меня на этот раз?

В какой-то момент он, похоже, понял, что лишь сильнее меня раздражает, и замолчал. Но час — это долго. Достаточно долго, чтобы сомнения успели заползти в голову.

Мне нужно перестать вот так срываться. В прошлый раз я сказал, что это будет последний раз. Это даёт Люсьену — нет, нам обоим — ложные надежды.

У нас нет будущего.

Хотя я уже много лет не являюсь его психологом, я не могу забыть, как всё между нами началось. Отношения с ним были бы неэтичны. Неважно, что он преследует меня с самого дня нашей встречи. Неважно, насколько идеально мы подходим друг другу или насколько естественно он заполняет все холодные и пустые уголки моей души. Его чувства нельзя считать беспристрастными, — они усилились за годы наших регулярных сеансов.

Мы не можем.

И всё же, у меня мучительно встаёт, пока я веду его в свою комнату, а затем через потайную дверь в моей гардеробной. И вот мы заперты в декадентском, упоительном пространстве — пейзаже из тёмного дерева и кованого золота.

Мои инструменты аккуратно разложены на одной из стен над широким комодом. Я не называю их игрушками — мы ни во что не играем, только не здесь.

Люсьен бывал здесь дважды до этого, но румянец на его светлых щеках всё равно становится гуще, когда он осматривает кнуты и трости, плети-пэддлы, маски, повязки на глаза, кляпы и наручники.

Это комната для порока.

Язык Люсьена смачивает его нижнюю губу, и похоть дрожью пробегает по мне. Шагнув к нему, я беру его лицо в одну руку. Я могу чувствовать вкус его дыхания.

— Уходи отсюда, Люсьен, — мой голос — грубая ласка, наши губы в паре сантиметрах друг от друга. Я мог бы вонзить свой язык в его рот прямо сейчас. Мои пальцы бессердечно въедаются в его щёки, пока его губы не приоткрываются, обнажая скользкий жар внутри. Я опасно близок к тому, чтобы пересечь черту, которую поклялся никогда не пересекать. Ради своего же блага ему следует уйти. — Тебе это не понравится.

Он содрогается, и мой член пульсирует в ответ.

Люсьен смотрит на меня снизу вверх из-под тёмных ресниц со светлыми кончиками, и в его сияющих голубых глазах появляется робкая уязвимость, когда он признаётся:

— Мне нравится всё, что ты со мной делаешь.

Сердце рвётся, словно папиросная бумага. Я опускаю руку и отворачиваюсь, будто осматриваю комнату. В горле становится жарко. Люсьен никогда не должен узнать, насколько он мне дорог, иначе не успокоится, пока не станет моим.

Он упрямая зараза.

Но почему, пытаясь защитить его, именно я снова и снова причиняю ему боль?

— Какое у тебя стоп-слово? — спрашиваю я, когда уверен, что голос меня не выдаст. Он звучит холодно и отрывисто, не раскрывая ни капли моего внутреннего смятения.

Направляюсь к инструментам, обдумывая варианты. Я знаю его стоп-слово, но такие маленькие ритуалы важны. Его границы важны.

Вообще-то мне хотелось бы, чтобы их у него было побольше.

— «Хьюстон», — отвечает он с привычной дерзинкой.

У нас проблема.

Я закатываю глаза к потолку. Если бы ему действительно понадобилось произнести это слово, он бы не говорил его с такой лёгкостью.

— Тебе понравилось несколько часов цепляться за отвесную скалу? — спрашиваю, рассматривая длинную цепь из звеньев, которая крепится к потолочным фиксаторам. Идеально для подвешивания.

Тишина.

Обернувшись, я вижу, что Люсьен смотрит на мои руки, которыми я провожу по холодному металлу.

— Не игнорируй меня, Люсьен, — мягко отчитываю я его.

Он склоняет голову набок, его затуманенный взгляд по-прежнему прикован к моим рукам. Я пропускаю толстые звенья цепи по ладони, между пальцами. Когда сжимаю их, он издаёт вздох, наполовину похожий на стон.

Я возвращаю цепь на крюк.

— Тебе понравилось чуть не погибнуть в нежном возрасте двадцати шести лет?

— Я не пытался…

— Достаточно ответа «да» или «нет», Люсьен. Тебе понравилось сегодня рисковать своей жизнью?

Его челюсть напрягается, губы плотно сжаты. Наконец он фыркает, а затем смотрит мне прямо в глаза.

— Да.

Ярость обрушивается на меня со всей силы, и я с трудом удерживаюсь, чтобы не зарычать на него. Хуже всего то, что я знал ответ. Я знаю, что ему становится скучно. Он беспокойный. В нём слишком много энергии, чтобы вот так сидеть взаперти, и он слишком общительный, чтобы разговаривать с таким малым количеством людей. Особенно учитывая, как я его избегаю. Его заводит острое ощущение риска, внимание. Начинаю задаваться вопросом, не поощряю ли я его плохое поведение?

Я подхожу к нему. Схватив за ремни страховочной системы, резко притягиваю к себе. Его глаза расширяются, но он не тянется ко мне. Он даже помнит, что говорить не следует.

Удерживаю наши тела изогнутыми вокруг друг друга, не соприкасаясь, пока расстёгиваю его пряжки, освобождая от пут. Его тепло манит меня, искушает, как этот порочный мальчишка делает всегда. Я отпускаю портупею, и она сползает по его мускулистым бёдрам. Люсьен тяжело сглатывает, и наше смешанное дыхание сбивается на одинаково частые вздохи.

Я ловлю его взгляд, затем сжимаю его бёдра в своих руках, проводя большими пальцами по изгибу его рельефного пояса Адониса. Он дрожит от напряжения, и я наблюдаю, как он борется с потребностью толкнуться в меня.

Скольжу ладонями вниз по его бёдрам, медленно стягивая портупею по пути. Опускаюсь на колени, чтобы спустить её к его стопам, и моя щека касательно задевает его жёстко натянутую ширинку. Его дыхание прерывается.

Мои яйца кажутся тяжёлыми и налитыми, ноющими от мысли об этом восхитительном члене всего в одном касании ткани. Пойманный в ловушку его транса, я похлопываю по его лодыжкам, напоминая ему шагнуть из портупеи. Когда Люсьен это делает, я выпрямляюсь, словно не замечая вырождающейся, порочной потребности, пульсирующей в его венах.

Если он думает, что всё будет так просто, то ошибается.

Убираю страховочную систему на комод, а затем достаю ледяную бутылку воды из скрытого холодильника.

— Пей, — откручиваю крышку.

Люсьен снова смотрит на разложенные предметы с лихорадочным интересом.

— Не хочу пить.

Я щедро выплёскиваю воду ему на голову, и он ахает, бросая на меня оскорблённый взгляд. Капли стекают по его волосам. По щекам. Провожу тыльной стороной пальцев по влажным дорожкам и подношу их к его рту, ощущая, как предвкушение скручивается внизу живота.

— Лизни.

На этот раз он не колеблется. Его горячий, нетерпеливый язык скользит по моей коже, умело проникая между пальцами, а затем втягивает их в рот с такой тщательностью, что мои глаза закатываются, а член покрывается смазкой. Он смотрит на меня с таким жарким намерением, что я знаю: мы оба представляем, каково ощущался бы этот невероятный язык в другом месте. В моём рту. Скользящим вниз по моей шее. Смазывающим мой член.

Нет.

Я не могу воспользоваться им настолько. Не могу позволить себе получить удовольствие. Это единственная постыдная черта, которую я пока ещё не переступил. Это урок — и только им он может быть.

Отдёргиваю руку, и он издаёт тихий разочарованный звук. Шёлковая рубашка ощущается прохладной и мягкой на моей перегретой коже. Я болезненно остро ощущаю каждый вдох, каждый шорох ткани, каждый затуманенный желанием взгляд.

— Пей, — повторяю хриплым голосом.

— Я бы предпочёл пить прямо с тебя.

Эта беспощадная ямочка сияет, как одинокая звезда, на его левой щеке, а вода превратила пряди его волос в тёмное золото. Они липнут к его голове, подобно короне.

Он до неприличия красив.

— Не флиртуй со мной, — огрызаюсь, едва не поддавшись желанию поцеловать его, по-настоящему завладеть им… но чувствую себя худшим из злодеев, когда его ямочка исчезает. Не такую боль я хочу ему причинять.

Это всё равно что погасить солнце.

Я делаю ровный вдох, пытаясь взять себя в руки, затем заправляю прядь волос ему за ухо. Пальцы обводят изгиб его челюсти, а затем мягкую линию бороды.

— Сегодня ты мог погибнуть, — бормочу я. Он прижимается лицом к моей ладони, и мой пульс сбивается. — Поэтому мне нужно, чтобы это намертво отпечаталось в твоей памяти. И мне нужно твоё обещание, что ты больше никогда не будешь так безрассуден.

Люсьен изучает меня, и что-то похожее на изумление приподнимает его брови.

— Я тебя напугал.

Я сжимаю губы. Напугал? Если бы он сегодня погиб, думаю, вскоре я последовал бы за ним.

— Это было глупо, — говорю я.

— Не хотел заставлять тебя волноваться, — он мягко, почти печально улыбается.

Я протягиваю ему воду. На этот раз он пьёт, и по крайней мере одна из тревог, не дававших мне покоя, немного утихает.

— Ты собираешься меня подвесить? — выпаливает Люсьен хриплым голосом.

Я пересекаю комнату, сажусь на шезлонг и небрежно откидываюсь на спинку. Он твёрдый, обит роскошной тканью, с необычными изгибами, позволяющими идеально устроиться на коленях.

— Нет, — приподняв бровь, я бормочу: — Думаю, предпочту, чтобы ты был поближе к земле.

Его улыбка вспыхивает мгновенно. Словно молния. Радость Люсьена заражает меня желанием улыбнуться в ответ.

Мне приходится приложить все усилия, чтобы этого не сделать.

— Раздевайся.

Усмешка Люсьена становится лукавой. Он не из тех людей, кто склонен к смущению. Да и не должен им быть. Он перекидывает руку через плечо и снимает рубашку одним плавным движением. Его тело поджарое, подтянутое, мускулистое от многих лет тренировок.

Это неприлично.

Он собирается бросить рубашку, но замечает, как я резко хмурюсь.

— Сложи её, — прищуриваюсь я. — Ты научишься, Люсьен, относиться к своим вещам с уважением.

— Не самый сексуальный жест, правда? — уголки его губ дёргаются, но он складывает рубашку.

— Неверно, — мои пальцы скользят по подбородку, пока я наблюдаю за движением его мышц. — Нет ничего сексуальнее уважения.

Люсьен смеётся, опуская руку к пуговице на талии. Его голубые глаза искрятся нежностью, когда он наклоняет голову.

— Как скажешь, Джаспер.

Он расстёгивает пуговицу, и моя кровь отливает вниз так быстро, что я чувствую головокружение.

Люсьен быстро раздевается, аккуратно складывая брюки и трусы, пока не оказывается ослепительно обнажённым передо мной. Его улыбка гаснет, и он смотрит на меня с нервным голодом. Его член прекрасен — крупный, румяный и больно эрегированный. Яркая головка уже влажная, и, пока я смотрю, на ней выступает капля смазки.

Выжигаю этот образ в своей памяти, — я буду использовать его, чтобы выжимать из себя наслаждение ещё очень, очень долго.

— Ползи ко мне, — я наклоняюсь вперёд. — Покажи мне, где твоё место.

Его челюсть сжимается, грудь вздымается… а затем он опускается ради меня. На колени, затем на руки. Стремительность его подчинения заставляет мой живот сжаться от низкого, знакомого трепета. Мои тревоги исчезают. Это чувство почти дурманит, но не так, как оставляет меня расслабленным или сладостно томным. Этот наркотик заставляет моё сердце биться быстрее, а каждый сантиметр моей плоти — вибрировать от жестокого ликования.

Член Люсьена настолько разбух, что задевает его живот, оставляя влажный, дразнящий след, который я хочу слизать. Он ползёт медленно, прогибая спину, словно пытаясь ослабить невыносимое давление.

— Теперь ты меня уважаешь? — хрипло дразнит он.

— Я всегда тебя уважаю, Люсьен, — серьёзно смотрю на него.

Его движение сбивается, а румянец на щеках становится ярче.

Когда он наконец добирается до меня, то опускается на колени в позу Наду — спина прямая, руки лежат на бёдрах ладонями вверх, колени разведены.

— Очень красиво.

Люсьен издаёт потерянный звук где-то в глубине горла, и я приподнимаю его опущенное лицо.

— Разве там не лучше? — спрашиваю я. — Скажи мне, где твоё место, Люсьен.

— У твоих ног, — вздрагивает он.

Ебать.

Собственническая похоть затапливает мой мозг, и я встаю, бесцеремонно разворачивая его хваткой за лицо, пока он не оказывается распростёртым подо мной на кушетке. Вонзаю одно колено между его ног, прямо к пульсирующим яйцам, и он ахает. Нависая над ним, я не могу сдержать рык. Моя другая рука опускается вниз и бесцеремонно обхватывает его обжигающую, шелковистую длину.

Грубо дёргаю его, и он издаёт задыхающийся стон:

— Джаспер. Боже.

Эта поза, эта власть — они пьянят. Одурманивают. Люсьен подо мной, отдаётся мне. Я могу касаться его как угодно, брать его как угодно, заставлять его делать вещи, которые оставят нас обоих потными и помеченными запахом друг друга.

Я глажу его снова и снова, пока его глаза не закатываются, пока моя рука не становится скользкой от его смазки, а он не начинает стонать.

Останавливаюсь, сжимая его яйца в холодной, жестокой хватке. Люсьен снова ахает, но он уже настолько погружён в наслаждение, что подаётся бёдрами навстречу этой боли.

— Пожалуйста, — шепчет он. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Сжимаю хватку сильнее, и он стонет, его головка снова покрывается капельками росы.

— Какое у тебя стоп-слово, Люсьен?

— Пожалуйста, Джаспер.

— Нет, не думаю, что это оно, — уголок моих губ приподнимается.

Когда я слегка проворачиваю руку, он вскрикивает:

— «Хьюстон». Но я не хочу его говорить.

— Конечно, не хочешь. Пока нет. А теперь перевернись, — фыркаю я.

Он повинуется, и я прижимаю его, пока он не оказывается на коленях, наклонившись вперёд и перегнувшись через спинку, почти обнимая её. В таком положении его поддерживает мебель, а колени защищает мягкая ткань.

Я раздвигаю его бёдра шире, прослеживая гладкие линии спины, бугристость мышц, две ямочки у основания позвоночника над соблазнительным изгибом задницы. Вглядываюсь в рельефное напряжение ягодиц и в тёмную, запретную ложбинку между ними. Мой член пульсирует, отчаянно жаждая погрузиться в него.

Поза Люсьена зажимает его член между тканью и животом, и пока я наблюдаю, он трётся о кушетку, ища облегчения. Схватив горсть волос, я дёргаю его голову назад.

— Не. Двигайся.

— Да, Джаспер, — его губы дрожат.

Я подхожу к холодильнику и достаю корень имбиря, быстро обрезая его и следя за тем, чтобы один конец был толстым и конусообразным.

— Ты знаком с фиггингом?

Повисает долгая тишина.

— В теории.

— Тогда для тебя это будет познавательно, — меня вновь пронзает это ужасное возбуждение.

Взяв лубрикант и имбирную пробку, я устраиваюсь позади него, подавляя желание погладить себя.

Провожу длинным пальцем вниз по его позвоночнику, наслаждаясь тем, как вздрагивает кожа, затем останавливаюсь, чтобы налить немного лубриканта на кончики пальцев. Когда он слышит щелчок крышки, то напрягается, и я щипаю его за ягодицу.

— Ты знаешь, как лучше, Люсьен. Расслабься.

— Обычно я не против того, что в меня входит, — бормочет он, но всё же расслабляется.

Немного.

Я раздвигаю его ягодицы и ввожу пальцы между ними, описывая круги вокруг его ануса, затем дразняще проникая за тугое кольцо. Не могу сдержать свой стон наслаждения. Люсьен роняет лоб и стонет. Сцепив зубы, я разрабатываю пальцами место, куда отчаянно жажду вогнать свой член, массируя чувствительную полоску плоти под его мошонкой, пока он трахает кресло, задыхаясь и повторяя моё имя снова и снова. Как мольбу. Как молитву.

Затем я ввожу толстую, расширенную головку имбиря, и его спина выгибается. Распалённый жаром и победой, я надавливаю на его плечи, проталкивая имбирь до тех пор, пока сужающийся конец не оказывается прижатым к нему.

— Ах, — стонет он, двигаясь. — Ох. Это… не так уж плохо.

Стоя позади, я ухмыляюсь, вытираю руки, а затем беру свою любимую обмотанную трость из камыша. Он снова двигается, и внизу живота у меня отзывается пульсацией.

— Ты можешь почувствовать лёгкое покалывание, — предупреждаю я. — Не двигайся, Люсьен, иначе мне придётся тебя зафиксировать.

Он резко втягивает воздух, но перестаёт двигаться. Я начинаю с лёгких, разогревающих постукиваний тростью по его спине.

— Ты знал, что, когда напрягаешься… — наношу один резкий удар по его коже, позволяя кончику хлестнуть сильнее. Люсьен шипит… и напрягается. — …жжение усиливается?

— Блядь, — ругается Люсьен. — Ох, чёрт, твою мать. А-а!

Я опускаю руку и шевелю кончиком имбиря, и он содрогается.

— Не так уж плохо? — невинно спрашиваю я. Я снова поднимаю трость. — Теперь у тебя есть выбор. Оставайся расслабленным и прими удар трости полностью или напрягись, чтобы смягчить этот дискомфорт… и почувствуй жжение. Пока решаешь, подумай о том, что твоя смерть и смерть Бомонта значили бы для нашей маленькой семьи.

После этих слов Люсьен непривычно замолкает.

Хорошо.

Когда он привыкает к ощущениям от трости, я увеличиваю силу ударов. Камыш оставляет резкую, жгучую боль, а обмотка добавляет каждому удару тяжёлую глубину. Люсьен держится на удивление неподвижно, но вскоре к его тяжёлому дыханию примешиваются тихие всхлипы, и он становится всё беспокойнее, то напрягаясь, то снова расслабляясь.

Давление у основания моего позвоночника нарастает с каждым его вздрагиванием. Мне больно от того, как сильно я хочу его. Когда он издаёт свой третий крик, я откладываю трость и подхожу к нему сзади, словно собираясь войти в него. Держу наши бёдра на расстоянии, скрывая свою нужду. Запустив руку в его волосы, я снова дёргаю его голову назад, чтобы видеть испятнанное слезами лицо. Выражение его лица — чистая порнография.

— Когда ты полез на эту дурацкую скалу без страховки, ты хоть подумал, что будет с остальными из нас, если ты сорвёшься? — требую я.

Он часто моргает, ресницы слиплись от слёз. Между бровями залегает складка, дыхание рваное и неровное.

— Ты солдат, Люсьен. Ты терял людей, которые были тебе дороги. Как ты мог подвергнуть нас тому же? — позволяю шелковистой ткани своей рубашки скользнуть по его чувствительной спине. — Тебе бы это понравилось?

Его взгляд затуманивает стыд.

— Нет, — он делает дрожащий вдох. — Я не… не думал об этом так.

— Неужели у тебя так мало причин жить, что ты почувствовал необходимость так рисковать? — переворачиваю его и сжимаю руку на его горле.

— У меня есть всё, ради чего стоит жить, — отвечает Люсьен, разглядывая моё лицо, словно редкое произведение искусства.

— Пообещай, что больше никогда не подвергнешь себя такой опасности, — я наклоняюсь так, чтобы наши губы соприкоснулись.

Он тянется к моим губам, и мне мучительно трудно отстраниться, но его горячие, полные слёз слова успокаивают мою душу.

— Обещаю. Обещаю. Мне жаль. Мне так жаль.

Наконец я умиротворён. Провожу пальцами по его губам, и он целует их снова и снова, затем я опускаю руку и осторожно извлекаю имбирь из его измученного ануса. Он утыкается лицом в кушетку со вздохом содрогания. Я снова наклоняюсь над ним, гладя его грудь и щипая соски, пока он не начинает стонать. Распрямив ладонь, скольжу ею вниз, совсем немного не доходя до того места, где его разбухшая, тёмная головка испачкала живот.

— Я чувствую себя великодушным, Люсьен. Достаточно, чтобы даровать милость, — мои губы со вздохом касаются его щеки. Я слизываю дорожку слёз, пробуя на вкус соль его извинения. — О чём ты попросишь меня?

Его голова запрокидывается, затуманенный взгляд застывает на моих губах. Мы с ним никогда не целовались. Интересно, попросит ли он именно об этом.

— Сними рубашку? — просит он, и эта просьба настолько простая, почти невинная, что мне из принципа хочется его осквернить.

— Сними её с меня, — приказываю я.

Он приподнимается, мышцы живота напрягаются. Его пальцы дрожат на шёлке, и ему требуется очень, очень много времени, чтобы расстегнуть каждую пуговицу. Когда последняя наконец поддаётся, он смотрит на мою грудь с таким неприкрытым желанием, что меня уже меньше волнует тот факт, что я далеко не так подтянут, как он.

Люсьен выглядит совершенно разбитым.

Сбрасываю с плеч рубашку. Она прохладная, почти текучая между пальцами. Я надавливаю на его грудь, пока он снова не ложится на спину, и тяну ткань вниз по его телу, позволяя ей скользить и плавно двигаться по нему, прежде чем обернуть её вокруг его ствола.

— Нечего сказать? — спрашиваю у моего обычно неумолкающего болтуна.

— Я не хочу всё испортить. — его глаза блестят от непролитых слёз. — Ты такой красивый, Джаспер. Это больно. Ты делаешь больно.

— Знаю, дорогой мальчик, — бормочу я.

Я ласкаю его, решительно, жёстко, а его обжигающая, твёрдая как камень длина под прохладным шёлком — это упоительное наслаждение. Рубашка собирается вокруг его пупка и мошонки, дразняще смещаясь с каждым грубым рывком. Он делает её влажной. Портит её. Освящает её.

Зрачки Люсьена расширены, взгляд потерянный. Волосы обрамляют красивое лицо, а его хриплые всхлипы подстёгивают меня сильнее, пока он не начинает извиваться и выгибаться в шёлк. В тот самый шёлк, который весь день касался моей кожи, впитывая мой запах, мой страх, мою одержимость.

Если я не могу быть внутри него, то хотя бы смогу покрыть его собой.

Трение брюк невыносимо для моего разбухшего, сверхчувствительного члена. Я на грани, просто от того, что владею им вот так.

— Обожаю эту рубашку, — выдыхает он.

— Знаю, — наклоняюсь к его уху, пульс грохочет.

Я врезаюсь зубами в напряжённую мышцу его шеи, и он сильно кончает прямо в изгаженную ткань, уткнувшись лбом в моё плечо, с моим именем на губах. К моему полнейшему шоку, как только язык чувствует вкус его кожи, я следую за Люсьеном в жестокий оргазм. Он вырывается из меня настолько внезапно, с таким неумолимым наслаждением, что у меня темнеет в глазах.

Ошеломлённый, я ослабляю хватку. Он утыкается лицом мне в грудь, а я зарываюсь лицом в его волосы, задыхаясь. Смирённый.

Постепенно его веки опускаются. Когда я наконец могу встать, приношу влажную ткань и крем с арникой для его синяков и принимаюсь за ним ухаживать. Я игнорирую мокрую, постыдную грязь, которую сотворил, — свидетельство удовольствия, которое я не должен был себе позволять.

Но пока я не могу об этом жалеть. В такие моменты я вижу лишь красоту, правильность происходящего. Чувствую только это сладкое, удовлетворённое гудение в душе. Я не могу превратить это во что-то уродливое, не тогда, когда Люсьен растрёпанный, удовлетворённый сонно прижимается ко мне, пока я вытираю его и разминаю перенапряжённые мышцы. Пока шепчу ему нежные комплименты, половину которых даже сам едва разбираю. Закончив, прижимаю его к себе.

— Я люблю тебя, — бормочет он.

Разрываясь изнутри, я вздыхаю, впитывая ощущение его близости.

Как это вообще может быть неправильным? Нам всё равно суждено быть вместе.

Здесь, в глубокой тайной темноте, я больше не могу лгать. Ни себе, ни тем более ему. Собрав всю свою смелость, я шепчу слова, которые держал взаперти годами:

— Я тоже тебя люблю.

…Но Люсьен уже спит.

ТРИГГЕРЫ

Глава 4

Глава 6

Глава 7

Глава 12

Глава 17

Глава 19

Глава 23

Глава 28

Глава 29

Глава 31

Глава 32

Notes

[

←1

]

Lucky (англ.) — «счастливчик», «везунчик».

[

←2

]

Игра слов с именем Иден (Eden, «Эдем»): Лаки отсылает к библейскому сюжету об Эдемском саде и искушении запретным плодом, но путает Иден с Евой.

[

←3

]

Хангыль — корейский алфавит, используемый для записи корейского языка.

[

←4

]

Каннам-гу (Gangnam, Каннам-ку, Каннам) — административный район в юго-восточной части Сеула, столицы Южной Кореи.

[

←5

]

Скарлетт О’Хара — главная героиня романа Маргарет Митчелл «Унесённые ветром», известная своей подчёркнуто женственной, драматичной манерой поведения и склонностью к эффектным обморокам.

[

←6

]

Двусмысленная надпись: буквально «Поцелуй петуха», но «cock» в разговорном английском также означает «член».

[

←7

]

Внутриматочная спираль

[

←8

]

Также отсылка к его прозвищу.

[

←9

]

Диазепам — лекарственный препарат из группы бензодиазепинов. Оказывает успокаивающее и противосудорожное действие, применяется при тревоге, мышечных спазмах и некоторых судорожных состояниях.

[

←10

]

Морфин — сильнодействующее опиоидное обезболивающее, применяемое для купирования сильной боли.

[

←11

]

Крикотиреотомия — экстренная медицинская процедура, при которой создают доступ к дыхательным путям через область гортани, если человек не может нормально дышать другим способом.

[

←12

]

Наркан — торговое название налоксона, препарата, который используют для быстрого устранения опасных эффектов передозировки опиоидами, прежде всего угнетения дыхания.

[

←13

]

Лоферы — классические туфли без шнуровки, обычно на низком каблуке.

[

←14

]

Сабспейс — изменённое состояние сознания, которое иногда возникает у сабмиссива во время интенсивной BDSM-сессии. Может сопровождаться ощущением отстранённости, расслабления, эйфории или «плывущего» восприятия.

[

←15

]

Фильм 1997 года.

[

←16

]

отсылка к леди Макбет из трагедии Шекспира «Макбет»: после убийства она мучительно пытается отмыть с рук воображаемую кровь, символизирующую чувство вины.

[

←17

]

Пибимпап — традиционное корейское блюдо из риса с различными добавками: овощами, мясом, яйцом и острым соусом кочхуджан. Название буквально означает «смешанный рис».

[

←18

]

«Украсть вторую базу» — бейсбольное выражение: игрок быстро перебегает с первой базы на вторую, пока защита не успевает его остановить.

[

←19

]

Aftercare — в BDSM-контексте это период после интенсивной сцены, когда партнёры помогают друг другу успокоиться и восстановиться: например, объятия, вода, разговор, отдых, проверка самочувствия.

[

←20

]

скалолазание без страховки, верёвок и другого защитного снаряжения.