Музыканты бодро запилили последний аккорд и опустили инструменты. Толпа разгоряченных зрителей разразилась аплодисментами и радостно взвыла. Потом в зале воцарилась относительная тишина. Фронтмен группы, название которой я не запомнил, с придыханием сказал в микрофон «Спасибо!» и объявил перерыв. Народ неспешно потянулся к бару.

— Еще мне водки налей! — увесистый кулак грохнул по стойке. — Учить она меня еще будет! Я свою норму знаю. Наливай, овца тупорылая!

Феечка за стойкой захлопала ресницами и беспомощно посмотрела на меня.

— Проблемы? — я присел на высокий табурет рядом с источником беспокойства. Престарелый хрен в кожаной куртке, на которой кожи от заклепок было почти не видно, на пальцах перстни с черепами, драконами и еще какой-то мифической фауной, седеющие и редеющие патлы свешиваются на плечи. Отчетливое пузико. Типаж понятен, в общем. Стареющий рокер.

— А ты еще кто такой? — взгляд помутневших глаз сфокусировался сначала на моем лице, а потом на бейдже «Служба безпасности». — А… Из этих… Тоже будешь жизни учить?

— Ни в коем случае, — дипломатично заверил я. — Просто выкину на мороз, если будешь буянить.

— Да? А ты знаешь, вообще, кто я такой? — патлатый хрен попытался привстать, но табуретка опасно качнулась, и он схватился за стойку. Феечка взвизгнула.

«Какой-то говнарь на пенсии», — подумал я.

— Это же я… Я стоял у самых истоков! — вдруг хрипло заорал он, рванув ворот кожанки. — Мы же на этой сцене… ууу… Как мы отжигали, мама не горюй!

Он упер голову в кулаки и тихонько взвыл.

— Может ему такси вызвать? — тихонько сказала феечка мне на ухо.

— Не заморачивайся, киса, — ободряюще сказал я. — Займись делом, там клиенты уже заждались своего мохито.

Феечка с готовностью упорхнула, оставив меня наедине с этим «монстром рока». Эй, он там не заснул, часом?

А, нет. Зашевелился и снова повернулся ко мне. Да уж, жизнь его потрепала. Сколько ему? От силы полтос ведь, как и мне. А выглядит на все семьдесят. Хотя что за чушь? А как он еще должен выглядеть? Явно ведь всю жизнь бухает, как не в себя. Проливая крокодиловы слезы над былыми «отжиганиями».

— Братишка, вот ты скажи мне… — мужик подался ко мне, обдав ядреным табачно-водочным перегаром. — Разве это рок? Да какой это, нахрен, рок… Они же кастрированные все! Панки? Ха! Да они настоящих панков даже не видели никогда! Вот ты прикинь, братишка, я к одному подошел, ну, чтобы выпить с подрастающим поколением. А он — веган! ВЕГАН! Я, говорит, алкоголь не употребляю, извините. Да какой он, в жопу, панк?!

— Владимир Львович, давайте я выкину этого обсоса, — это Степа. Шея шире головы, ширина лба — два пальца, свернутый набок нос. Хороший человек Степа. В недавнем прошлом мастер спорта по боксу в супертяжелом весе, поэтому клиентов старается не бить.

— Да брось, — я махнул рукой. — Видишь у нас тут ветеран «Рок-провинции». К нему со всем уважением надо.

— Так я его нежно выкину, — Степа оскалился. Ну, то есть, он, наверняка считал, что улыбается. — Со всем уважением. Я слышал, что раньше их менты на пинках гоняли, вот и вспомнит молодость.

— Нет в тебе чуткости, Степа, — я похлопал его по могучему плечу.

— Где та молодая шпана, что сотрет нас с лица земли? — пожилой рокер снова рванул ворот куртки. На пол со звоном посыпались металлические запчасти. — Это что ли они? Эти… Эти… Да это же попса голимая!

Слово «попса» он выплюнул как самое грязное ругательство. Причем выплюнул в прямом смысле слова — забрызгав слюной глянцевую поверхность барной стойки.

— Рок-провинция! — продолжал разоряться он. — Где тот обрыган, который это убожество так назвал?! Приведите его сюда, я в глаза его посмотреть хочу!

— Если вам не нравится концерт, я могу вам такси вызвать, — мирно сказал я.

Вообще-то, организатора этого фестиваля я хорошо знал. Это же мой однокашник Генка придумал вспомнить лихую историю местного рока и возродить мероприятие девяностых. И меня с ребятам по дружбе попросил поработать охраной на молодежном мероприятии. Захотелось ему вспомнить молодость, понимаешь. Ностальгия по эпохе тотальной свободы и веселого хаоса. Я согласился, хотя эти пресловутые девяностые, считай что, не застал.

Когда страну лихорадило в политическом угаре, а по белому дому палили танки, я одной рукой опрокидывал стопку за свой дембель, а другой — подмахивал контракт на дальнейшую службу.

Когда страна встречала девяносто пятый, и у всех в бокалах плескалось шампанское разной степени приторности, моя синева расплескалась на железнодорожном вокзале города Грозный.

Когда бывшие однокашники заколачивали свои первые бабки, я месил стылую грязь Гудермеса и спал в урывками в обнимку с автоматом.

В новый год двухтысячного я валялся один в своей честно заработанной однешке, слушал, как седовласый Борис мямлит свое знаменитое «Я устал, я ухожу» и пил из горла шампанское, еще не представляя, как буду жить дальше. Так что девяностые для меня закончились, так и не начавшись.

— Так нальют мне водки, или я разнесу этот гадюшник вдребезги и пополам? — белугой взревел патлатый. И выхватил что-то из-под куртки.

И время сразу замедлилось. Пожелтевшие от курева пальцы сжимали обтекаемый бок чертовски знакомого, но совершенно неуместного здесь предмета. РГД-5, ручная граната дистанционного действия. И с неожиданной для пьяного тела скоростью патлатый вырвал из нее кольцо и швырнул себе за спину.

Четыре секунды.

Степа раскрыл рот, но заорать еще не успел. Глаза феечки за стойкой стали огромными и круглыми.

Три секунды.

Блям-блям-блям. Граната покатилась по полу прямо под ноги стайке пестро одетой молодежи.

Две секунды.

Из зала раздался гитарный запил, возвещающий о том, что перерыв закончен, но его заглушили истошные вопли бросившейся врассыпную недорослей.

Одна секунда.

«Наверняка учебная, — пронеслось в голове в тот момент, когда я рванулся вперед и накрыл своим телом нелепый маленький смертоносный предмет. — Как дурак буду выглядеть… Да и хрен с ним, потом поржем».

Взрыва я не услышал. Просто мир раскололся на множество осколков, которые закружились в диком калейдоскопе, затягивая меня в черную воронку небытия.

— Велиал, просыпайся! — кто-то безжалостно тряс меня за плечи. При очередном встряхивании башка упала мимо подушки, гулко стукнулась об пол и загудела. — Да просыпайся ты, сейчас мама с ночной придет!

— Грмбхдфф, — очень содержательно ответил я, мучительно пытаясь сообразить, кто я такой, на каком свете и почему владелец явно подросткового голоса зовет меня Велиалом. Наконец мне удалось кое-как разлепить глаза.

Первая мысль. Граната была учебной, и по этому поводу я нажрался до изумления?

Вторая мысль. О, такая люстра у моей бабушки была!

Третья мысль. Я что, спал на голом полу?!

Кое-как я приподнялся, опершись на дрожащие руки. Башка трещала так, будто мозги провернули через советскую мясорубку с тупыми ножами. Твою мать… При чем здесь мясорубка вообще?

Я смог более или менее нормально оглядеться. Так, комната с «бабушкиным ремонтом», сервант со сдвигающимся стеклом, за стеклом… Нет, не хрусталь, как у моей бабушки, а дешевенькие стеклянные фужерчики. Посеревшие обои в цветочек, в углах уже отвалились практически, держатся на соплях. Диван. Облезлый продавленный, накрытый самодельным покрывалом из кусочков ткани. А сверху на покрывале распласталось тщедушное тело неопределенного пола — из-под спутанной гривы рыжих волос торчал острый локоть.

— Бельфегор, просыпайся! — снова раздался тот же самый голос, который меня и разбудил. Только теперь он тряс тело с дивана. А я смог, наконец, рассмотреть, кто это у нас такой настойчивый. Лицо наполовину закрыто растрепанными волосами. Черными, хотя… Какой-то пегий цвет, будто хозяин волос пытался покрасить свою гриву в радикально черный, но руки у него растут из тощей костлявой жопки. С которой почти сваливаются серые джинсы, разрисованные сверху донизу пентаграммами, перевернутыми крестами и еще какими-то очень оккультными символами.

— Отстань, Астарот, дай поспать, — острый локоть с размаху врезался под ребра настойчивому. Тот ойкнул, но принялся трясти чувака с дивана с удвоенной силой. — Бельфегор, ну что за дела? Я же говорил, что у меня мама с девять с ночной возвращается!

— А сейчас только восемь… — проныл голос откуда-то снизу. Я повернул раскалывающуюся башню в ту сторону. Стол. Квадратный, полированный, родом откуда-то из недр дремучего Советского Союза. На столе — ручная швейная машинка, черная с золотистым узором. Хозяева этой квартиры обнесли ретромузей?

А под столом, завернув в клетчатое байковое одеяло верхнюю часть тела лежал еще один волосатик. Для разнообразия, толстенький, а не тощий.

Дайте угадаю, этого зовут Бегемот? Я что, попал в ад? Велиал, Бельфегор, Астарот… Это же какие-то демоны? Тогда я, получается, тоже демон? И этот волосатый дрищ пытается меня поднять, чтобы я занялся своими прямыми обязанностями? Ну, там, грешников истязать, дровишек под котлы подбрасывать…

— Мне еще надо порядок навести! — в голосе названного Астаротом зазвучали истерические нотки. — А то будет как прошлый раз! Выметайтесь уже! Велиал, даже не думай обратно засыпать!

— Я не засыпаю… — пробормотал я и почувствовал непреодолимое желание вернуть голову обратно на подушку, в смысле, на скомканную как попало джинсовую куртку и накрыться сверху… эээ… вот этим. Кстати, что это? Какое-то пальто что ли? Мех облезлый, пуговицы. Ну точно, пальто.

— Велиал, ты совсем обнаглел?! — Астарот подскочил ко мне и вырвал из рук это поношенное недоразумение темно-бордового цвета. — Я же говорил, что нельзя трогать мамины вещи!

— Ну и подумаешь… — сказал я. Стоп. Это я сказал? Что с моим голосом?! Да и вообще… Я уставился на свои руки. То есть, какие-то чужие руки, которыми я почему-то мог двигать. Свои руки я отлично знал. На запястье уже изрядно расплывшаяся татуха еще с армейки — 0(I). Можно было давно свести, но рука не поднималась, все-таки память. И шрам от ожога в форме Африки. Неудачно приложился к раскаленной броне. А эти руки были девственно чисты и… Такие тощие. Локти как у буратины.

— Да блин! — взвыл Астарот. — Да если моя мама опять нас тут застанет, она мне голову открутит!

— Ой, да зачем тебе голова, Астарот, ты все равно ей не пользуешься… — пробурчал с дивана рыжий Бельфегор. Хм, смотрите-ка, я уже начал запоминать клички этих волосатиков. Или… Или я их и раньше помнил? Кто я вообще такой?

Воспаленное сознание подсунуло мне видение катящейся по полу ночного клуба гранаты и сморщенную рожу престарелого рокера. Или это мне приснилось? Кто я вообще такой?

Так, стоп. Я Владимир Львович Корнеев, позывной Камыш. Год рождения — одна тысяча девятьсот семьдесят третий, возглавляю охранное агентство «Лев». Но тогда почему…

Я тряхнул головой. Внутри черепа взорвалась боль, перед глазами заплясали цветные пятна, по щекам хлестнули длинные патлы.

— Где туалет? — промычал я, поднимаясь на нетвердо стоящие ноги. Так, на мне тоже серые джинсы. На которых черной ручкой нарисованы всякие сатанинские символы. У нас в аду униформа такая?

— Ты дурак что ли, Велиал? — Астарот, оставивший меня и еще двух своих гостей на время в покое, собирал валяющиеся по всей квартире бутылки.

Да уж, в хрущевской смежной двушке выбор невелик. Направо — в крошечную кухню, налево — в крошечный же коридор. А там дверь. А за дверью — совмещенный санузел, кошмар любого социопата.

Я сел на низкий неудобный унитаз. Острые колени оказались где-то в районе подбородка. Если бы башка так не трещала, я бы, наверное… Я бы что? Охренел? Офонарел? Заорал от ужаса?

Мысли ворочались в голове, медленные, тупенькие и толстые. Больше одной за раз у меня в черепе не помещались. Надо бы посмотреть в зеркало, но как-то очково. Понятно уже, что я ничего хорошего там не увижу, судя по рукам и ногам.

А может это сон просто? Или может я в коме? Ну мало ли, выжил после взрыва гранаты, сейчас валяюсь на аппарате, вот мне и мерещится… Всякое. Я в тот раз когда с трубкой в легких проснулся, мне тоже всякая дичь мерещилась.

Ага, выжил. Подо мной РГД взорвалась, как бы я выжил? Терминатор я что ли?

Ладно, фигли тут? Три-два-один, пошел!

Я поднялся, покачнулся от такого резкого движения, схватился за раскаленную трубу полотенцесушителя. Ощутил под пальцами шероховатую поверхность облупившейся краски.

Глянул в овальное зеркало над раковиной. Память услужливо подсказала, что у бабушки было такое же. Из-за стекла на меня смотрел субтильный сутулый подросток с длинными спутанными волосами. На черной футболке кривая надпись «Ангелы Сатаны». Нарисовано белой краской. Лицо… Ну, обычное, хорошо хоть не в прыщах. Глаза — серые, нос длинноват, но… Да хрен знает. Лет наверное… шестнадцать-семнадцать?

— Ты кто? — шепотом спросил я у своего отражения. Оно, ожидаемо, промолчало.

«Может это правда ад? — снова подумал я. — Я умер, и это мое персональное посмертное наказание за грехи». А всякие там «свет в конце тоннеля» или котлы со сковородками — это все вымысел и беллетристика. Был суровый дядька, стал — длинноволосый говнарь в одной квартире с тремя такими же говнарями-приятелями. И теперь у тебя целую вечность будет похмелье, а нытик-Астарот будет пытаться выставить вас в темное осеннее утро. Холодное, наверняка.

— Велиал, ты долго еще? — заколотился в двери Бельфегор.

— Потерпишь, — буркнул я, продолжая изучать себя в зеркале. В принципе, если отвлечься от того, что я волосатый дрищ, все было не так уж и хреново. Пойти в качалку, приналечь на мясо-творог-яйца, и через полгодика на меня вполне можно будет смотреть без слез. Подбородок вполне мужественный, кисти норм такие, в кулак внушительный складываются. С подушечками пальцев левой руки что-то… Жестковаты, как будто мозоли плотные на самых кончиках. Я что, еще и гитарист?

А что, логично. Я говнарь, а это — моя Говнарния. Такое вот заслуженное посмертие, кушай с булочкой, не обляпайся.

— Ну Вова, блин! — в дверь снова заколотились. Разбуженный Бельфегор жаждал общения с крошечным унитазиком. Стоп, как он меня назвал? Вова?

— Бельфегор!!! — истерически заорал из комнаты Астарот. — Мы же договаривались использовать только наши истинные имена!

— Я в туалет хочу, а Вовка там опять засел! — огрызнулся Бельфегор. — Какой он, блин, Велиал сейчас?

— Да выхожу я… — пробормотал я, хватаясь за ширинку. Природа намекала, что если я выйду, не сделав все положенные дела, то ссать придется в окно. Вжикнула молния. Ну хоть тут природа меня не обидела. Хотя не уверен, что прежний хозяин тела, хоть и носит кличку демона-искусителя и вместилища порока, хоть раз пользовался им по назначению, а не только для того, чтобы в туалет сходить.

— А пожрать у нас ничего нет? — раздался из комнаты жалобный голос четвертого говнаря, толстенького.

— Дома пожрешь! — заорал Астарот и снова заколотился в дверь ванной. Теперь они вдвоем с Бельфегором стучали. И кажется, чахлая дверь под их напором скоро проломится.

Я открыл шпингалет и впустил в сортир приплясывающего от нетерпения Бельфегора. Стоя он выглядел еще более тощим, чем лежа. Длинные рыжие патлы он собрал в спутанный пучок на затылке, мордашка совсем еще детская, гладкие щеки покрыты коричневой россыпью веснушек. Если бы на улице встретил, вообще подумал бы, что это девчонка. Хотя какие в Говнарнии могут быть девчонки? Это явно пристанище суровых дрочеров, которые живых женщин только в порнухе видели.

С Астаротом мы были примерно одного роста, Бельфегор на полголовы пониже, а четвертого я стоя пока что не видел. Астарот с ведром наперевес выскочил на лестничную клетку и помчался вниз по лестнице, звеня бутылками.

А толстячок-Бегемот, воспользовавшись случаем, сунул нос в холодос. Нет, у бабушки был другой. У нее была массивная «Бирюса» с хромированным рычагом, а это — крохотный «Саратов».

— Тебе же сказали, дома пожрешь, — сказал я, оттащив толстяка за ремень.

— Да я до дома не дотерплю! — взвыл толстяк, отмахиваясь от меня. — Я только картоху одну и колбаса вот тут… Фу, ливерная!

— Продукты положи, — я отвесил пенделя под жирненький зад. — Не ты покупал, фигли грабки тянешь?

— Ну ты че? — распетушился Бегемот. — Если я не поем, у меня голова начинает болеть, ты же знаешь!

— А у меня голова начинает болеть, когда ты себя как крыса ведешь, — скривился я. — Тебе сказали — нельзя, чего лезешь?

Толстяк разжал пальцы, почти сомкнувшиеся на куске ливерной колбасы и повернулся ко мне. На лице — праведный гнев, пухлые щечки порозовели. Надеюсь, от стыда. По обстановке же понятно, что мама Астарота — дама явно небогатая. И что кормить великовозрастных приятелей бестолкового сынули для ее кошелька, мягко говоря, накладно. У нее, вон, даже холодос откуда-то со свалки истории. И микроволновки нет. И посуда на сушилке такая, будто она ее на барахолке у бомжиков прикупила. А эмалированный чайник ей в нагрузку дали.

— А чего ты раскомандовался-то? — ноздри толстяка раздувались, руки он упер в упитанные бока. Но страшно мне все равно не стало. «Красная панда поднимает лапки вверх, чтобы казаться больше и напугать противника». Эта картинка у меня на телефоне долгое время стояла, а раскрасневшийся толстячок мне как раз ее напомнил сейчас.

— А ты что-то в этот холодос положил, чтобы к нему грабки тянуть? — я приподнял одну бровь. Интересно, кинется в драку за кусок ливерной колбасы?

Не кинулся. На детском личике появилось нервное беспокойство, типа: «А не дофига ли я тут навыстебывался?» Он потоптался на месте и закрыл холодильник.

— Вы еще не ушли что ли? — Астарот ворвался в квартиру, размахивая пустым ведром. Быстро сунул его под мойку и принялся выталкивать меня и Бегемота к двери. — Шевели булками, Абадонн!

Абадонн? Ах, ну да. Наверняка эти ребятишки сами себе клички выбирали. А где вы видели толстяка, который всерьез назовет себя Бегемотом?

— Бельфегор, вылезай давай! — Астарот стукнул несколько раз кулаком в дверь ванной.

— Не могу! У меня… это… В общем, не могу я! — захныкал из-за двери Бельфегор.

— Ладно, скажем, что ты только пришел, — а вы двое топайте уже! — Астарот метался по коридору и комнате, хватая вещи. Сунул мне в руки ту самую джинсовую куртку, на которой я спал. И кроссовки, изрядно стоптанные. — Давайте-давайте, она уже, наверное, в подъезд зашла, подниметесь на третий, там обуетесь!

Он так отчаянно спешил, что я уже даже начал за него переживать. Успеет или не успеет?

Не успел. Ключ скрипнул в замке, когда Астарот дотолкал нас почти до двери. Которая, по закону подлости, открылась именно в этот момент.

«Сейчас будет скандал», — отстраненно подумал я. Женщина остановилась на пороге и какое-то время в упор смотрела прямо на меня. Ну да, в очереди на выход я стоял самым первым. И смотрел на нее, собственно. Дамочка под сорок, лицо уставшее, с черными разводами поплывшей туши под глазами. На голове какое-то подобие прически с начесом из светлых волос с темными корнями. Темно-синий плащ явно знавал и лучшие времена. В целом, симпатичная дамочка, если вам нравятся бабы-ягодки из старых советских фильмов.

— Это что ещё такое? Опять? — мама резко скукожившегося до размеров нашкодившего подростка Астарота решительно оттерла меня плечом и со всего маху огрела своего непутевого сынулю мокрым зонтом.

— Кто мне клятвенно обещал, что больше никогда, а?! — зонт взлетел снова. На меня посыпались холодные брызги.

— Мама, да ребята только зашли, честно! — ныл Астарот, прикрывая руками голову. На которую продолжали сыпаться удары зонтиком.

— Только зашли и сразу накурили, да? — в голосе мамы появились визгливые истерические нотки. — Господи, да за что же это мне?

Женщина бросила на пол тряпичную сумку, зонт, кокетливую сумочку из кожи молодого дерматина. И сама устало опустилась на полочку для обуви.

— Мы уже уходим, — быстро заговорил опомнившийся Астарот. — У нас репетиция, а потом ещё надо… Обувайтесь быстро! Борька, вылезай уже из тубзика!

Бегемот принялся неловко натягивать стоптанные кроссовки, споткнулся о картофелину, выкатившуюся из сумки. И обязательно упал бы, будь коридор хоть немного попросторнее. А так он просто навалился на стену и ухватился за мою футболку.

Щелкнул шпингалет сортира, наружу высунулась конопатая рожица Бельфегора.

— Здрасьте, Татьяна Анатольевна! — с лицом типичного шакала Табаки сказал он и тоже протиснулся к нам в коридор.

Началась толчея, когда каждый пытается втиснуться в свою одежду. Мама Астарота сидела, закрыв лицо руками. Плечи ее вздрагивали.

— Вован, ну чего ты встал? — зашипел Астарот, толкая меня к открытой двери. — У нас концерт сегодня, забыл что ли?!

— Так не пойдет, — сказал я и помотал головой.

Все замерли и уставились на меня.

— Вован, нам идти надо! — Астарот снова попытался вытолкать меня за дверь, но я уклонился, и он чуть не упал на свою маму.

— Татьяна Анатольевна, сейчас мы все приберем и приготовим завтрак, — сказал я, опустился на корточки и принялся собирать рассыпавшиеся по полу продукты. Потом окинул недобрым взглядом исподлобья «своих» говнарей. — Что, плохо слышали? Раздеваемся!

— Ты офигел что ли? — зашипел мне на ухо Астарот, ухватившись за мое плечо. — Сваливаем быстрее, пока не началось!

— Неправильный ответ, — сказал я. — Твоя мама всю ночь работала и устала. А мы тут срач развели, как говнари какие-то.

Женщина убрала руки от лица и удивленно воззрилась на меня.

— Это что ты такое удумал, Вова? — сварливо сказала она. — Какой ещё завтрак?

— Вкусный и питательный, Татьяна Анатольевна, — я встал и посмотрел на Астарота. — Что с лицом? Шагай на кухню давай! И продукты унеси. Давайте ваш плащ, Татьяна Анатольевна.

— Мне надо домой… — проблеял Бегемот и попытался протиснуться в дверь.

— Никто никуда не идёт, ясно вам? — сказал я, уперев руки в бока. Точнее, тощие ручки в костлявые бока. Чуть не заржал, представив, как авторитетно я со стороны выгляжу. Но ничего, сдержался. Тем более, что Астарот взял из моих рук тяжелую сумку и поплелся на кухню.

— Вам отдельное приглашение нужно, Борис батькович? — криво ухмыльнулся я, толкнув в плечо Бельфегора. — Тряпку в зубы и пид*расить тут все! Пардон за мой французский, Татьяна Анатольевна!

Говнари скинули с таким трудом надетую обувь и потянулись обратно в квартиру. Из комнаты послышались их недовольные шепотки. Понимаю, шароежиться по улице и терзать ни в чем не повинные музыкальные инструменты всяко лучше, чем разгребать последствия ночной пьянки.

— Ой, да много вы там наубираете, после вас все равно переделывать придется! — мама Астарота все еще артачилась, но уже без прежнего огня и задора. Встала и позволила мне помочь снять с себя плащ. Я аккуратно повесил старенькое изделие образца конца прошлого века на деревянные плечики и водрузил на вешалку. Поднял с пола зонт.

— Давай я его сушиться поставлю! — засуетилась женщина.

— Я справлюсь, Татьяна Анатольевна! — улыбнулся я. — Вы пока примите ванну, а я проконтролирую, чтобы все блестело и сияло.

Я двинул вслед за своими. Ясен пень, никто из них не спешил браться за уборку. Все трое топтались посреди комнаты и глухим бухтежом осуждали меня за такой «вот это поворот».

— Это что сейчас такое было вообще?! — возмущенно зашептал Астарот. — Да она же нам сейчас такое устроит… Уборку придумал какую-то… Мы же и так все убрали!

— А давайте свалим по-быстрому, пока она в ванной, а? — Бегемот, в смысле Абаддон, жалобно посмотрел на Астарота. Потом на меня.

— Валите, — презрительно скривил губы я. — Лично мне западло, что твоя мама должна за нами убирать после ночной работы. А тебе? А, Астарот? У нас что, в аду принято бычки в чайных чашках под столом оставлять? Короче, так… Бельфегор отвечает за мусор, Бегемот — протирает поверхности, а Астарот пид*расит пол.

— Ты как меня назвал? — надулся Бегемот, от чего стал выглядеть ещё более толстоморденьким.

— А чего ты вообще раскомандовался? — воинственно, но уже неуверенно возмутился Бельфегор. И посмотрел на Астарота. Тот сверлил взглядом пол. Грязный. На него явно что-то пролили, потом затерли как попало. И присыпали сверху пеплом от сигарет, песком, хлебными крошками и ещё каким-то мусором.

— А я на кухню, — сказал я. — Наведу там блеск и завтрак сооружу. Чтобы когда приду, тут все сияло, ясненько?

Меня проводили угрюмым молчанием. Я осмотрел крошечную кухню. Газовая плита, облупленные стол с выдвижным ящиком, сверху клеенка. С несколькими длинными надрезами. Появляются такие известно как — когда режешь что-то, забыв подложить дощечку.

Раковина. Хм, надо же… Кранов два, как в лучших домах Лондона. И резиновый допотопный смеситель между ними. Прямоугольное окно, ведущее в ванну. Закрашенное той же краской, что и стены, серовато-коричневой. Какой-нибудь модный дизайнер наверняка обозвал бы его «цветом капучино».. Из сравнительно яркого — шторки. Синтетические, с розовыми оборками и крупными клубничками на белом фоне. От вида которых у того же самого дизайнера случился бы сердечный приступ. Над раковиной — сушилка. В раковине — грязная посуда свалена кучей. Вот с нее и начну.

— Он что, совсем того? — забормотал в комнате один из говнарей, кто именно, я не разобрал. — Мы что, правда будем уборку делать?

— Да достал ты уже! — рыкнул Астарот. А потом я включил воду.

Мытье посуды всегда было моей разновидностью медитации. Кто-то с бубном в транс уходит, кому-то нужна особенная музыка или тишина. А мне — шум воды и грязные тарелки.

На самом деле, странно, что я не удивляюсь вот этому всему. По идее ведь мой бездыханный труп должны были собрать из фрагментов в черный мешок, застегнуть его и увезти в дежурный морг на труповозке. А вместо этого я мою тарелки на убогой кухне в хрущобе в обществе трёх говнарей и стареющей, но еще не потерявшей надежду на счастливую семейную жизнь. Ещё и говнарей своих застроил, слышно, что они там начали шуршать чего-то. И мне… нормально. Будто так и надо. Солнце встаёт на востоке, вода закипает при ста градусах по Цельсию, а когда взрываешься, накрыв тело гранатой, то просыпаешься тощим волосатым подростком. С похмельем.

Башка, кстати, все еще трещит. Нда, в прошлой жизни голова с похмелья у меня впервые заболела в тридцать три. Этому парню повезло меньше.

— Надо ведро и тряпку, — на кухню влетел Бельфегор. — Тут под раковиной должны быть!

Я посторонился, удовлетворенно хмыкнув. Ну вот, не совсем бесполезные хмыри эти мои «Ангелы Сатаны». Перестали бухтеть и занялись делом.

Следующий час ушел на то, чтобы привести кухню в божеский вид, изредка раздавая мотивационных дюлей своим товарищам по кругу ада. Больше всего пользы среди них оказалось от Бельфегора. Конопатый недомерок довольно шустро управлялся с тряпкой, чувствовалось, что он не в первый раз это делает. А вот Астарот с Бегемотом в основном бестолково топтались, всем своим видом показывая растерянность царственных особ, которых совершенно внезапно заставили батрачить на черной работе. Аристократы, ха-ха.

Набор продуктов оказался довольно скудным. В стенном шкафчике стояла батарея прозрачных контейнеров. В одном была мелкая лапша, в другом — сероватый круглый рис, в третьем — гречка, а в четвертом — лавровый лист. В сумке мама принесла картоху, лук и морковку. Так… Буханка хлеба… Нарезной батон. Пачка с надписью «кулинарный жир». И треугольный пакет молока. Ух ты, такие ещё где-то продают? Это же прямо какое-то дремучее воспоминание из детства… Когда тебя отправляют в магазин с бумажным рублем, и тебе надо купить батон и пакет молока. А на сдачу…

Я хмыкнул.

Никогда не страдал ностальгией. По мне так — неудобные пакеты, не понимаю, нафига их заново кто-то в производство пустил.

Такс, теперь займёмся обещанным завтраком. Я провел быструю ревизию холодоса. Обнаружилась вареная картоха, половина кольца ливерной колбасы и решетка яиц, в которой из тридцати осталось восемь. И ещё была кастрюля с сероватой массой, в которую застыли хрен знает когда сваренные макароны.

Что ж, выбор не велик. Я покромсал варёную картоху и ливерную колбасу на пластики. Доска нашлась на сушилке для посуды, нож — в выдвижном ящике стола. Теперь сковородка… Ага, обычно их хранили в нижнем поддоне плиты. В яблочко!

Похоже, это как научиться плавать — единожды полученный навык уже не забудешь. Руки-то помнят! Встал у плиты, протянул левую руку на подоконник, а там — хоба! — коробок спичек. Чиркнул, включил конфорку… А, стоп, надо сначала кран на трубе открыть!

Фррр! Вспыхнуло синее пламя. Сковородка была заслуженной. Стенки покрывал нагар в палец толщиной. Тяжёлая такая, чугунная.

Масло? Так вот же оно! Темно-желтая жижа в мутной бутылке. Плеснул на сковороду, сразу запахло жареными семечками. В натуре, как в детство попал. Тогда такое масло покупали здоровенными банками на разлив. А потом из банки отливали в удобную бутылку. Я заглянул за плиту. Ну да, а вот и банка с маслом, собственно. Тогда ещё где-то должен стоять мешок сахара и мешок гречки.

Да уж, кто-то, похоже, так прочно застрял в прошлом, что даже раритетные пакеты с молоком рано утром нашел…

Картоха с колбасой зашкворчали, поджариваясь. Запах еды разбудил дремавший до этого момента желудок, и он отозвался прямо-таки богатырским урчанием.

Я сглотнул слюну и мужественно помешал содержимое сковороды. Пусть пока жарится, а я займусь яйцами. В миску четыре штуки, взбить вилкой, долить молока. Соль? Ага, вот солонка…

Годится.

Я полюбовался на пока еще жидкий омлет, сполоснул миску и накрыл сковородку крышкой от большой кастрюли. Убавил газ, потянул еще раз носом воздух. Надо же, с голодухи кажутся аппетитными совершенно неожиданные вещи! Надо ещё чайник поставить. Кофе я среди продуктов не нашел, а вот чай имелся. В старой, потертой, покрытой трещинками и пятнышками ржавчины жестяной банке со слоном.

Ну да, у бабушки такая была. Чай покупали в бумажных пачках, какой повезет, и ссыпали сюда.

Заварник я отмывал среди прочей грязной посуды. А пожелтевший от времени эмалированный чайник стоял на плите.

Когда щелкнул шпингалет двери ванной, и появилась мама Астарота, закутанная в полысевший махровый халат и в полотенечной чалме на голове, был уже полный порядок. Ну, почти. Окна мы не мыли. И в дальнюю комнату я тоже не заходил. Судя по всему, там обиталище Астарота, мама явно занимала большую проходную комнату. И спала на раскладном диване. А вещи хранила в закрытых ящик серванта и старом комоде. Такое себе, конечно, жить в проходной комнате. Особенно когда у тебя сын остолопище.

— Садитесь, Татьяна Анатольевна! — я отодвинул стул, изображая галантного кавалера. — Завтрак готов, сейчас все принесу.

Выпендриваться было особо нечем. Омлет с кусочками колбасы и картошки смотрелся совсем не как в ресторане. И чуть-чуть подгорел.

— Даже пол помыли? — брови Татьяны Анатольевны поползли вверх. — Да что с вами такое сегодня? Покусал что ли кто-то?

— Совесть проснулась, — фыркнул я, толкнув локтем в бок открывшего, было, рот Астарота.

— Поздновато что-то она у вас проснулась, — язвительно проговорила женщина и взялась за вилку. «Ясно, — подумал я. — Никакого спасибо мы не дождемся». В сущности, мне было все равно, поблагодарит она меня вслух или нет. Было и так видно, что ей вкусно, и что она сбита с толку. Но относится она к тому классу людей, у которых при попытке сказать спасибо, наступает лицевой паралич.

— Ты газеты из ящика достал? — требовательно спросила она у Астарота, гоняя по тарелке последний кусочек картохи.

— Нет, сейчас принесу, — буркнул Астарот и торопливо выскочил в коридор. Хлопнула входная дверь.

— А там не осталось ещё чего-нибудь поесть? — спросил Бегемот. — А то у меня же малокровие, мне нельзя голодным сидеть…

— Ну что ты выдумываешь, какое ещё малокровие? — скривилась Татьяна Анатольевна.

— Давайте тарелку, я помою, — я забрал грязную посуду и ушел на кухню. Бегемот увязался за мной.

— Ну мне правда надо… — занял он и потянул руку к сковородке.

— Цыц! — я отбросил его пухлую грабку в сторону. — Дома пожрешь, сказал.

Снова хлопнула дверь. Это Астарот вернулся и газеты приволок. Газеты. Я прямо как в параллельной реальности какой-то. Кто вообще в наше время читает газеты? Хотя… Для кого-то же стоят ларьки роспечати.

Я вытолкал Бегемота из кухни и прикрыл дверь. Нельзя толстяка наедине с едой оставлять. Иначе у хозяйки этого убогого жилища будет нечем позавтракать. Ну, в смысле потом, когда она проснется.

Астарот молча, многозначительно потряхивая нечесаными пегими патлами, положил перед матерью на стол стопку газет. И один журнал.

Сначала я посмотрел мельком. Потом уставился более внимательно, ещё не веря своим глазам.

Потом схватил верхнюю газету. «Известия». Но главное было не это.

Дата, черт бы ее побрал!

15 октября 1991 года.

Вот тут меня, что называется, проняло. Даже руки затряслись так, что пришлось газету по-быстрому вернуть на стол. Октябрь девяносто первого. И не просто октябрь, а именно пятнадцатое. Знаковая дата. Именно в этот день я вместе с еще парой десятков восемнадцатилетних обалдуев стоял на плацу, переминаясь с ноги на ногу и уже мысленно примеряя на бритый череп голубой берет.

Почему-то не возникло ни единого сомнения в реальности происходящего. Я вдруг точно понял, что никакой это не сон. И не видения в коме. Вот это все вокруг — доподлинная стопроцентная реальность. Только отброшенная на тридцать два года назад. В самое начало тех самых пресловутых девяностых, которые я пропустил.

Смешно…

Я задумчиво отошел к окну и отодвинул занавеску. Там было хмурое октябрьское утро. Мокрый асфальт и серое небо. Но дождя нет, был, да весь вышел еще ночью. Пятиэтажка Астарота стояла к проспекту под острым углом, на стене дома на противоположной стороне красовался баннер с черно-зелеными буквами «МММ». А выше него, на бортике крыши — здоровенные грязно-красные буквы «Новокиневск — город высокой культуры».

Магазин «Овощи-фрукты». Бетонная автобусная остановка. Вывеска «Кооперативный магазин».

Девяностые, надо же… Я жадно вглядывался в хмурый окружающий мир разрушенной эпохи, еще не успевший обернуться в блестящий фантик капитализма.

Возможно, кто-то другой на моем месте отчаянно бы тер глаза и трагично восклицал, что этого всего не может быть! Потому что… Потому что что? Потому что кто-то когда-то наплел, что на том свете обязательно должен быть туннель, в конце которого свет и седой дядька с добрыми глазами в кресле? Ну и всякие там нимбы, арфы и порхание в облаках?

Кто я такой, чтобы точно знать, как должно быть на самом деле? Может быть, в тот момент, когда на вопрос военкома «В каких войсках я хотел бы служить?» я решительно выпалил: «В ВДВ!», я на самом деле незаметно нажал на кнопку «Save game». А когда взорвалась эта злополучная граната, сохраненка сработала, и вот я здесь. Не во сне, не в коме. Глазами вижу. Ноздри все еще тревожит запах омлета с картохой и ливерной колбасой. В животе урчит от голода. Боль под черепом уже вроде успокоилась, но нет-нет, да напоминает о том, что вчерашний портвейн, или что там за шмурдяк был в тех бутылках, вливать в себя совершенно не стоило. Спина вот еще чешется, кажется, мне давно пора в душ. Куда уж реальнее-то? Ну, разве что теперь я тощий длинноволосый говнарь с незнакомым лицом. И, кажется, должен уметь играть на гитаре.

— Вова, с тобой все в порядке? — тревожным вопросом вклинилась в мои размышления Татьяна Анатольевна.

— Просто задумался, — ответил я и отлип от окна. Хрен с ней, с гитарой, вот что. Проблемы нужно решать по мере поступления.

Где-то через час наша патлатая компания оказалась на улице. Астарот порывался уйти раньше, но в Татьяне Анатольевне вдруг взыграли материнские инстинкты пополам с благодарностью, так что она буквально заставила нас выхлебать по чашке чая с печеньем под застольные разговоры на актуальные темы. Волновали маму Астарота вещи самые разнообразные — начиная от рецепта салата из зеленых помидор от главбухши Зинаиды Степановны, заканчивая убийством Талькова. Которое как раз случилось чуть больше недели назад. Что было особенно трогательно, что волновала смерть звезды ее в том контексте, что сынуля тоже думает, что он музыкант. А это, оказывается, может быть делом таким вот опасным. И что «может за ум возьмешься, Саша, и в институте восстановишься? Я с Григорием Ивановичем поговорю»…

Астарот промычал невнятное, и все мы принялись спешно собираться, чтобы замять неловкость этого завтрака.

Печеньки с чаем слегка притупили голод. Когда мы одевались, методом исключения я понял, что мои вещи — это почти новенькие армейские берцы и куртка, сшитая из кусочков черной кожи. В правом кармане — связка ключей с брелоком из красной стекляшки, обмотанной медной проволокой. А в левом звенела металлическая мелочь и шуршала пара бумажек. Надо же, говнарь, отзывающийся на кличку «Велиал» вчера умудрился пропить не все до копейки!

— Слушай, Саша, то есть, тьфу, Астарот, в смысле, — торопливо трещал Бельфегор, размахивая руками. — А давай сегодня сыграем «Бей, Сатана, бей!» вместо «Тяжелой поступи ада», а?

— Мы вчера об этом говорили, — недовольно буркнул Астарот.

— Ну, пожалуйста! — заныл Бельфегор. — Хорошая же песня получилась…

— Мы договорились, что музыку и тексты пишу я, — набычился наш фронтмен. — А ты все равно…

— Ну давай, если хочешь, скажем, что это ты написал, — рыжий посмотрел на Астарота глазами котика из Шрека. — Только давай сыграем, а? А я попрошу у мамы, чтобы она с работы еще одну коробку грима принесла.

— Слушайте… про грим, — насупился Бегемот. — Может давайте без грима? У меня на него того… вся рожа коростой покрывается.

— Да нет же! — Бельфегор толкнул толстого в плечо. — Без грима совсем не круто! Мы же демонов изображаем!

— Вообще-то насчет грима… — задумчиво проговорил Астарот. — Мы ведь самовыражаемся через музыку. И зрители могут и без всякого грима понять те идеи, которые мы хотим им донести. А грим — это получается какая-то клоунада… Смешно выглядим.

— Это значит, группе «Кисс» в гриме выступать не западло, а нам западло, да? — завелся Бельфегор.

— «Коррозия металла» не красится на концертах, и ничего… — пробурчал Абаддон, которого я все еще про себя продолжал называть Бегемотом.

Дальше они принялись сыпать названиями незнакомых групп и спорить. А я отвлекся. Во-первых, был ни хрена не в теме, а во-вторых, пытался сориентироваться. По буквам на доме я уже понял, что город я не поменял, вокруг все еще Новокиневск. С районом, как только мы вышли на улицу, тоже стало все ясно. Выше по улице над домами торчал скучный параллелепипед гостиницы «Новокиневск», напротив — красная пафосная сталинка с концептуальными кубическими часами на крыше. Значит, там привокзальная площадь. Но направлялись мы в противоположную сторону, к зажатой между двух улиц промзоне. Новокиневский завод механических агрегатов. К двухтысячному году в этом месте были сплошные развалины, а к двадцать третьему на месте бывшего завода уже давно построили квартал элитного жилья. А сейчас там даже вроде какая-то жизнь теплится. На крыше главного здания — пыльные буквы НЗМА. И стекла целые.

Мои спорящие коллеги по демонической рок-группе перешли дорогу и двинули вдоль бетонного забора по раздолбанному асфальтовому тротуару. Мимо периодически проносились машины. Мало машин. И в основном образцы отечественного автопрома. И номера… Хех, помнится, когда родители классе в пятом перевели меня в физматшколу, то я поначалу чувствовал себя деревянным болваном. В начале каждого урока там было такое упражнение — быстрый счет. Очень просто — нужно было складывать двузначные числа. Новые однокашники делали это влет, а я тупил. В прошлой школе нас к такому не готовили. И чтобы потренироваться в этом деле, я использовал вот эти самые номера машин, в которых было как раз четыре цифры. В школу мне нужно было ездить на автобусе. Не очень далеко, остановок пять. Я вставал на заднюю площадку и складывал цифры из номеров тех машин, которые видел. Буквально за неделю я подтянул быстрый счет. И приобрел привычку. И даже расстроился, когда номера перевели в другой формат, из трех цифр. По инерции даже пытался с ними проводить хоть какие-нибудь математические действия, но это уже было не так прикольно. И вот сейчас старая школьная привычка ожила. Мимо ехали машины, а я одним ухом слушал, как приятели, потряхивая хайрами и размахивая руками, все еще спорят про грим, а в голове работал арифмометр. Сорок три плюс восемнадцать равно шестьдесят один. Двадцать плюс восемьдесят четыре — сто четыре.

— Велиал, а ты что молчишь? — Бельфегор потряс меня за рукав. — Или ты тоже думаешь, что грим нам не нужен?

— С гримом мы будем на фотографиях отличаться, — после секундной паузы ответил я. — А без него мы просто патлатые подростки, ничем из толпы не выделяемся.

— Вот! Я же говорил! — Бельфегор радостно взвизгнул, почти по-девчоночьи. Астарот и Бегемот возмущенно заговорили хором, и спор помчался по-новой.

А мы, тем временем, подошли к тяжелым ржавым воротам, и Астарот принялся требовательно нажимать на кнопку звонка у будки КПП.

Заброшенным завод пока что и правда не выглядел. Но и работающим тоже. Трубы не дымили, людей внутри не было. Я этот завод смутно помнил. Одно время, где-то в классе пятом или шестом, нас на этот завод возили отбывать трудовую повинность. И мы честно работали в цехе. Скручивали какие-то штуки. А однажды там была какая-то стройка, и наш класс тоже принял в ней участие. Там была груда кирпичей и куча поддонов. И мы должны были эти самые кирпичи разложить на поддоны.

— Он там уснул что ли? — Астарот приплясывал от нетерпения. Или от холода. Ветерок был такой себе, весьма промозглый. Вопросов на тему «нафига нам на завод» я не задавал. Тупо бы прозвучало. Говнарь по кличке Велиал явно должен был знать все и так. Да и незачем. Сейчас меня так и так приведут на место. Так что я принял вид задумчивый и отрешенный. И сунул руки в карманы. Забренчала мелочь, и глаз немедленно зацепился на приземистый ларек грязно-серого цвета на другой стороне улицы. В желудке немедленно заурчало, и я даже сделал шаг к дороге. Невооруженным глазом видно, что в ларьке продаются какие-то консервы, шоколадки и прочая условно съедобная фигня. Но в этот момент дверь распахнулась.

— Чего надо? — неприветливо вопросил низенький вахтер. На вид — сухонький дедок, соплей перешибешь. Но хрен там… Мой наметанный глаз моментально срисовал выглядывающую из-под робы тельняшку, и двигался дед вовсе даже не по-стариковски. Не удивлюсь, если на плече обнаружится вдв-шный «одуванчик».

— Дядя Коля, ты чего? Это же мы, у нас репетиция… — надулся Бельфегор. — Вовка, ты куда собрался вообще?

Я бросил еще один голодный взгляд на ларек и подошел к будке. Вахтер пошевелил густыми бровями, и сплюнул.

— Тьфу на вас, как девки волосьев отрастили себе… — он шагнул обратно в будку, а мы гуськом втянулись за ним следом.

На территории Астарот решительно устремился вперед, момо цеха, к серому кирпичному административному зданию. Было пусто. Не сновали деловитые погрузчики, из цеха не доносилось ни звука. Какая-то жизнь обнаружилась только в дальней части завода, но до нее мы не дошли, Астарот уверенно топал к боковому входу, потом по лестнице вниз. Зашагал по коридору, весь потолок которого состоял из труб и кабелей.

— Велиал, ну ты где там? — он остановился у одной из запертых дверей.

— А? — как будто сонно отозвался я.

— Что «а»? — возмутился наш фронтмен. — Ключи же у тебя, открывай!

Ага, вот, значит, как… Я вытянул из кармана связку ключей и наклонился к замочной скважине. Хм, судя по прорези, подойдет какой-то из этих двух, на связке было два ключа с двумя бородками.

— Я уже давно тебе говорил, чтобы ты сделал мне копию, — зудел над ухом Астарот, пока я ковырялся в замке. На первый ключ тот никак не отреагировал.

— Обойдешься, — буркнул я в ответ, и сунул в замок второй ключ. Ага, похоже, он самый. Правда дверь пришлось с силой толкнуть бедром, чтобы он провернулся.

Я открыл дверь и отошел в сторону, пропуская вперед нашего фронтмена. Пусть, там, включит свет и это вот все. А сам прикинулся, что вожусь с замком.

Щелкнул выключатель.

За дверью обнаружилась довольно просторная квадратная комната, стены до середины покрашены в болотно-зеленый, у дальней стены — пара обшарпанных письменных столов, на которых лежали две гитары — басуха и обычная. Ударная установка, надо же…

Похоже, хозяева помещения были против, чтобы мы творчески преобразили стены, так что никаких пентаграмм и перевернутых крестов на них нарисовано не было. Зато имелись в некотором количестве несколько постеров с волосатыми рокерами. А для творческого приложения рук к дальней стене обрывками синей изоленты был прикреплен здоровенный лист бумаги. Кажется, когда-то это были обои. Просто обратная сторона. И вот на ней всякие сатанинские знаки имелись во множестве.

На самом деле, неплохая «берлога». Да и оборудование это все… Колонки, аппарат, синтезатор, гитары. Барабаны. Получается, что у «мамкиных сатанистов» откуда-то оказались на все это деньги. А ключ от этого роскошества у меня. Причем пока «я» был настоящим, он тоже не хотел давать дубликат своему фронтмену. Черт, как бы стало проще жить, если бы я мог хоть как-то добраться до воспоминаний в этой волосатой черепушке! Мне ведь потом нужно будет домой идти, а как узнать, где я живу? Не попросишь же, чтобы меня до двери проводили…

— Астарот, насчет грима… — снова начал Бельфегор. — Мы ведь в прошлый раз в гриме выступали, значит нас с ним запомнили. Если без грима выйдем, то получится…

— Нам надо репетировать, — отрезал Астарот, разматывая провод микрофона.

— А может маски сделаем? — предложил я. Волей-неволей я за время дороги даже проникся этой проблемой, очень уж горячо мои коллеги ее обсуждали. Я мог понять Бегемота, у которого на театральный грим аллергия, и ему, по понятным причинам, совершенно не хотелось мазать им лицо. И позиция Бельфегора мне тоже была понятна — грим крутая штука. Музыканты в гриме сразу к себе больше внимания привлекают. С третьей же стороны, гримом ведь каждый раз надо перед концертами мазаться. А это время. И место. Это же не просто рожу сажей как попало измазать, искусство, считай, целое.

— Маски? — переспросил Астарот.

— Ну да, маски, — сказал я. — Вроде как у Зорро. Ну или у ниндзя-черепашек.

— У кого? — заржал Бегемот. — Черепашек-ниндзя? Это еще кто?

— Забей, — отмахнулся я. Ну да, промашка, по ходу, вышла. Эти конкретные тинейджеры явно ничего пока не слышали про похождения бравой команды рептилий с именами великих художников и их тренера-крысы. — Как у гангстеров. Как у енотов. Или вообще черные чулки на головы натянуть. И выглядит необычно, и делать быстро.

— Хм… — Астарот почесал патлатый затылок. — А что…

— Но грим все равно тащи, — я толкнул Бельфегора в плечо. — Для фотосессий пригодится. Надо же нам фото на обложку альбома делать.

— Я могу у мамы попросить несколько пар черных колготок, — оживился Бегемот.

— В масках никто не выступает! — угрюмо сказал Астарот, продолжая возиться с проводами.

— Значит мы будем единственными! — радостно воскликнул Бельфегор. — И нас точно запомнят!

— Астарот, ты чего? — насупился Бегемот. — Хорошая же идея с масками…

— Выделяться надо творчеством, а не вот этим вот… — наш фронтмен гордо вздернул подбородок. — У нас есть миссия — создавать музыку и доносить ее до людей. А вы только и обсуждаете, что какие-то ужимки.

— Если внешний вид неважен, зачем ты тогда волосы красишь? — усмехнулся я. — И отрастил их еще. Ходил бы в костюме, делал стрижку, как все нормальные люди. И выделялся бы только музыкой.

Астарот бросил на меня испепеляющий взгляд. Было видно, что он гнет свою линию из чистого упрямства. Ему было обидно, что это не он придумал идею с масками, так что вот так просто согласиться он не мог. Интересно, почему он вообще считается главным? На чем-то же должен его авторитет держаться. Не на ночных же сменах своей мамы. Пока из всей нашей команды он выглядел наиболее конфликтным и бесполезным.

— Да ладно тебе, Астарот, — я шагнул к нему и дружески хлопнул по плечу. Эти трое понятно что петушатся и спорят. Они подростки. В голове сплошной «играй-гормон», да еще и сквозняк свободы изо всех щелей в бывшем железном занавесе дует. Хочется самоутверждаться, и все такое. А мне-то что? Я уже самоутвердился, где хотел. — Группа — это же наше общее дело. И будет неплохо, если каждый будет вкладывать свою часть творчества. Ты пишешь песни, а за внешний вид Бельфегор отвечает…

Астарот посмотрел на меня… странно.

— Ладно, — пробурчал он, уже без особого надрыва. — Подумаем про маски. А сейчас давайте репетировать.

Бегемот подхватил со стола басуху, Бельфегор встал к синтезатору. И все трое посмотрели на меня. А потом на одиноко лежащую гитару.

— Пойду отолью, — сказал я и вышел за дверь. — Через минуту вернусь.

На гитаре я играть не умел, это точно. Есть, конечно, призрачный шанс, что когда я возьму ее в руки, пальцы сами вспомнят и что-то там протренькают, но я что-то не готов на это рассчитывать. Но не сбегать же от своих говнарей, право слово.

Я поднялся из подвала на первый этаж и двинул по коридору. В таких зданиях туалеты есть на каждом этаже, так что если долго идти по коридору, то в какой-то момент обязательно увидишь вожделенные буквы «М/Ж».

Я остановился у зеркала и прислонился лбом к холодному стеклу. В голове крутились обрывки разных мыслей. «Ни черта я не знаю про девяностые…» «…и как мне узнать, где я живу?» «Интересно, если спасти, кого убили, как я узнаю, поменялась ли история?»

Что делать с гитарой, я придумал еще до того, как вышел из нашей берлоги. Сейчас я пытался скорее собрать в кучу остальные мысли, но получалось так себе. Волновали меня какие-то совсем уж незначительные вещи. И в кучу они собираться отказывались.

Ладно, будет день — будет пища. Я покрутил барашек с красной пимпочкой. Кран издал обиженное шипение, но вода из него не полилась. Окей, проверим холодную. Фу, ржавая. Значит не получится у меня почувствовать себя как Киану Ривз во всех фильмах. Стоять с мокрым лицом и многозначительно смотреть в зеркало.

Я хохотнул, закрыл оба крана и потопал обратно к своим «сатанистам».

— Я вернулся! — объявил я, хлопнул дверью и тут же громко показательно взвыл. Согнулся пополам, удерживая левую руку. Больно, черт… Но вроде не сломал ничего. — Твою мать… Рука…

— Велиал, ты что? — тут же подскочил Бельфегор. — Что случилось?

— Да руку прищемил… — я, шипя, разогнулся и показал всем дрожащую руку. На тыльной стороне ладони начала вспухать багрово-синяя полоса. — Ох ты ж… Больно-то как… Кажется, перелом…

— У нас же концерт сегодня! — взвился Астарот.

— Надо лед приложить… — пробубнил Бегемот.

— В травмпункт надо! — Бельфегор сделал круглые глаза.

— Осторожнее же надо быть, ты же знал, что нам играть… — продолжал возмущаться Астарот. — И концерт очень важный!

— Ты думаешь, я специально себе руку дверью прищемил? — огрызнулся я, мысленно прыснув. Так-то да, идея была именно в этом. Гитариста очень легко привести в негодность, нужна всего лишь травма пальцев. Причем именно левой руки, что удобно. В школе перед контрольной приходилось правую ломать… Но все-таки, надеюсь, что там только ушиб.

— Пойдем до медпункта, — Бельфегор потащил меня к двери. — Врачи же вроде работают на заводе, да?

— Вот и проверим, — кивнул я, не забывая изображать страдальческое лицо и держать руку перед собой.

Бельфегор явно знал, куда идти, очень уж уверенно он перемещался. Мы поднялись по пустой гулкой лестнице на третий этаж. От первого и второго он отличался тем, что широкий коридор был перегорожен стеной с двойными дверями, над которыми красным по белому было написано «ПОЛИКЛИНИКА».

А сбоку была табличка с часами работы и пожелтевшая бумажка, на которой от руки было написано «На флюорографию записываться в кабинете номер 3».

— Открыто, — Бельфегор засунул голову в дверь. — Эй, есть кто живой?

Отозвалось только эхо. Мы вошли внутрь. Справа от двери — стеклянная стена с окошечками. Регистратура. За ней — стеллажи с личными делами, но суровые тетеньки отсутствовали. Где-то звонко капала вода. И еще было слышно тихое бормотание телевизора.

— Кто-то здесь есть, — я оттер мелкого Бельфегора плечом и зашагал вперед. Двери, двери. А между ними — обитые дермантином кушетки. И дермантин этот на своем веку явно повидал… эээ… всякого. Окулист, невропатолог, процедурный кабинет, заведующий… Это как играть в горячо-холодно. Звук телевизора становится громче — значит правильно идешь, а если вдруг начал удаляться, то пора поворачивать назад. Ага, вот за этой дверью.

«Ай эм маззи! Ай лов клокс» — раздалось из-за двери. Я постучал. А потом открыл дверь, не дожидаясь ответа.

— Здравствуйте! — сказал я. — А врачи в этой поликлинике еще существуют?

— Ох, батюшки! — нервно дернулась женщина средних лет в белом халате. Она сидела на диванчике, а на столике перед ней бормотал тот самый телевизор, который нас на это место и навел. Красненький такой, маленький, с рожками антенны. На черно-белом экране можно было различить странные мультяшные фигуры, которые болтали всякое на английском. — Нельзя же так пугать-то! Вам чего, девушка?

— На самом деле я парень, — ответил я, усмехнувшись. — Это просто прическа такая.

— Фу ты, вот ведь мода дурацкая, ни черта не разберешь, — фыркнула дамочка.

— Боря, подождешь меня, ладно? — сказал я, вошел в кабинет и плотно прикрыл дверь. Теперь дамочка полностью отвлеклась от просмотра уроков английского и стала разглядывать меня. А я, соответственно, ее. Лет сорок, невысокого роста, волосы цвета ржавчины, скорее всего, крашеные. Уложены в уродскую какую-то прическу с пышным начесом. Перламутровая розовая помада.

— Вы врач? — спросил я.

— А тебе чего надо-то? — вместо ответа сказала она.

— Мне нужна первая медицинская помощь, — я продемонстрировал ей опухшую руку. — Дверью прищемил.

— Так это рентген надо делать, — взгляд женщины стал заботливым. — Вдруг перелом…

— А вы не могли бы наложить повязку с шиной или что-то подобное? — сказал я вполголоса.

— Бинт где-то был, — сказала женщина и двинулась к белому шкафу.

Вообще эта комната мало была похожа на медицинский кабинет. Скорее на комнату отдыха. Как и женщина на врача. Фельдшер в лучшем случае. Или вообще сантитарка. Какой смысл держать на работе врачей, когда завод стоит?

— Но в травмпункт лучше все-таки сходить, — сказала она, шурша чем-то в ящике.

— У меня нет перелома, — сказал я доверительно. — Я сам себя стукнул, чтобы вечером на гитаре не играть. Но ушиб есть, так что повязка не помешает.

— Ишь ты, что придумал! — возмутилась фельдшерица. — И я, получается, должна обман твой покрывать? Может тебе еще справку выписать?!

— Справку не нужно, — я помотал головой. — Только повязку.

— А с чего ты взял, что я вообще буду тебе помогать? — фельдшерица, или кто она там, уперла кулак в крутое бедро и смерила меня взглядом с ног до головы. Оценивающим таким. Так незамужние дамочки, двинутые на гнездовании смотрят на всех лиц противоположного пола. В рейтинге в ее голове я занял явно какое-то из последних мест.

— Вам скучно, — я пожал плечами и кивнул на белый рулончик у нее в руках. — У вас есть бесплатный бинт. И руку я и в самом деле ударил.

— Ха, вот ведь фрукт, посмотрите на него! — она всплеснула руками, как будто обращаясь к некоей почтеннейшей публике.

— Между прочим, мне даже больно, — сказал я и подмигнул. — Так что никаких правил вам нарушать не придется. Просто оказать первую медицинскую помощь.

— Погоди-ка… — она прищурилась и внимательно посмотрела на меня. — А ты что ли Вальки Корнеевой сын?

— Ну… — неопределенно буркнул я.

— Ну точно! — она хлопнула себя по бедрам. — Патлы отрастил, так и не признать. Как дела у матери-то?

— А как сейчас могут быть дела? — криво усмехнулся я.

— Вот уж точно… — фельдшерица горько вздохнула. Недоуменно посмотрела на бинт в своей руке. Потом снова на меня. — Давай руку сюда, посмотрю, что там у тебя за ушиб. Сюда вот иди, на диван.

«Валентина Корнеева», — мысленно повторил я и снова попытался как-нибудь так напрячь мозги, чтобы из них всплыла хоть какая-то информация. Хрен там. Но вряд ли она обозналась. Во-первых, мы на этом заводе явно свои. Особенно я, у которого ключ. Сам я вряд ли заработал себе такой авторитет, что меня с друзьями-говнарями пустили сюда репетировать, значит есть поддержка с воздуха. Самый простой вариант — кто-то из родни. Например, мама. Хороший знак, кстати. Раз она мне помогает, значит у нас неплохие отношения.

Тем временем фельдшерица умело и уверенно ощупала ушибленную руку.

— Перелома, похоже, и правда нет, — сказала она и принялась накручивать повязку, приспособив вместо шины деревянную школьную линейку. — Но в травмпукт ты лучше все равно зайди, он же у тебя в соседнем доме. Лучше снимок сделать, вдруг трещинка есть все-таки.

— Спасибо за помощь, — совершенно искренне сказал я, когда фельдшерица резким движением надорвала бинт и завязала на узелок. — Разбогатею, обязательно занесу шоколадку. Или еще чего-нибудь вкусного.

— Ой, да ладно! — смущенно улыбнулась дамочка. — Разбогатеет он… Ты лучше вот что… Спроси у матери своей, может к ней как-то можно устроиться, а? Шить я умею, а тут зарплата копеечная, и тут уже три месяца не платят…

— Хорошо, спрошу, — серьезно кивнул я. — Но ничего не обещаю, вы же понимаете?

— Понимаю, — вздохнула она.

— Ладно, я пойду, — я поднялся с дивана и шагнул к двери. — Меня ребята ждут.

— До свиданья, Володя, — фельдшерица потрепала меня по плечу. Имя назвала верное, значит и правда не ошиблась. Это хорошо. Надо будет, что ли, тетрадку завести, чтобы записывать информацию о своих знакомых. А то у меня голова так лопнет.

Кстати, вот интересно… Допустим, я облажаюсь и продемонстрирую незнание того, что должен был бы знать. Что обо мне люди подумают? Что я шпион, которым заменили настоящего Вовку Корнеева по прозвищу Велиал? Что я потек кукушечкой, и по мне плачет дурка? Или что я наркоман?

Я открыл дверь, и Бельфегор вскочил с кушетки. Посмотрел на мою забинтованную руку и печально вздохнул.

— Сломана? — спросил он.

— Не знаю, рентген же здесь не работает, — ответил я.

— В травмпункт обязательно зайдите, молодой человек! — громко прокричала вслед мне фельдшерица. — И не тяните, с переломами не шутят!

Ну хрен знает… Лично я бы творчество «Ангелов Сатаны» музыкой не назвал. Я, конечно, уже давно зарекся оценивать такие вещи. С возрастом как-то все более наплевательски относишься к таким вещам. Раз такое поют, значит кто-то это слушает. Ведь иначе не пели бы, разве нет?

Голос Астарота был сильно выше, чем я думал сначала. Ломающимся тенорком он горланил в микрофон малоразборчивые строки, в которых можно было угадать многократное упоминание дьявола, зла, крови и прочих малоприятных вещей. Все это в комплексе смотрелось… Нелепо. Впрочем, ничего другого я и не ожидал.

По началу даже напряг слух, чтобы понять, что именно наш фронтмен поет.

Как по мне, так слова можно было вообще любые подставлять, все равно ни хрена непонятно. А что до музыки… Я снова попытался вслушаться, но так и не смог понять, чем одна песня отличается от другой. Но на лице Астарота сияло прямо-таки воодушевление с вдохновением вместе. Он явно был горд своим творчеством.

Он видел себя этаким посланником ада, демоном во плоти или чем-то подобным. А смотрелся…

Ну такое.

Лицо выглядело еще более детским из-за того, что он пытался придать ему прямо-таки звериную серьезность. Как на тех мемах, где задроты с жидкими усишками приглашают на курсы пикапа или, там, обещают суровые разборки.

Чуть не заржал, когда вспомнил. Даже рука дернулась к карману, чтобы мобильник достать и найти в инете картинку.

Вовремя вспомнил, что никакого мобильника у меня нет, и вообще на дворе девяносто первый год. Мобилы сейчас должны быть только у ребят в малиновых пиджаках. Громоздкие такие раскладушки. Или малиновые пиджаки позже появились?

Главное сейчас не вдаваться в мысленные рассуждения. Просто принять, что теперь это моя жизнь. Не рассусоливая тут как бабка на лавочке.

А вот Кирилл играл, кстати, неплохо. Он пока инструмент настраивал, пробежался по струнам, и стало понятно, что с инструментом он обращается уверенно.

Я сидел на столе и болтал ногами в такт рваному ритму сатанинской музыки. Вникнуть уже не пытался. И старался не думать о том, что мой молодой растущий и чертовски худой организм хочет жрать. Чтобы как-то себя отвлечь, решил изучить содержимое своих карманов. Тех, до которых раньше не добрался.

Итак, у меня была замусоленная записная книжка с буквенной лесенкой. Беглое пролистывание показало, что часть страниц там даже заполнены. Ага, это контакт-лист такой. Еще имелся паспорт, согласно которому меня звали Владимир Викторович Корнеев, родился я в Новокиневске, двадцатого декабря одна тысяча девятьсот семьдесят второго года. Совершеннолетний, значит. И у меня скоро днюха. Я пролистал страницы дальше. К военной службе негоден, адрес прописки… Достоевского, пятнадцать… Ага, даже примерно себе представляю, где это. Что-то мне подсказывает, что я до сих пор там проживаю со своми родителями. Поскольку если бы я обладал отдельной жилплощадью, фигли бы мы своей говнарской толпой бухали на квартире Астарота под дамокловым мечом возвращающейся утром мамы?

Ладно, это несложно проверить, в конце концов.

Что еще?

Хм, бумажка какая-то… В клеточку. Как будто из тетради вырвана.

Перечеркнуто.

Тоже перечеркнуто.

И ещё несколько раз имя «Лена» разных размеров.

Ну, это нормально. Я вполне здоровый и половозрелый парень, пытался пригласить какую-то Лену на свидание. С неизвестным результатом.

Вообще интересно, что случилось с прежним обитателем этого тела. Пока разворачивал бумажку, почему-то думал, что найду там записку, типа «В моей смерти прошу винить N, из жизни ухожу добровольно, невыносимо ходить по одной земле с…» Чушь, конечно, но было бы понятно. А то получается, что жил себе человек, на гитаре лабал, а потом — хоп! — и исчез. С одной стороны, как-то тупо самоубиваться на дружеской попойке. С другой, как раз неплохой выбор. Уходишь в сортир, глотаешь горсть снотворного, выходишь. Складываешься какашечкой под столом. Не просыпаешься. Никто и не обратит внимание, что ты вырубился. И в морг потом тело доставят.

Но записка была о другом. Так что, видимо, секрет исчезновения говнаря по кличке Велиал, я узнаю не сейчас. Если вообще узнаю, конечно.

— Велиал!!! — судя по тому, как Астарот орал, звал он меня уже не в первый раз.

— Чего тебе? — я смял бумажку и сунул ее обратно в карман. Потом разберемся с этой Леной.

— Как мы сыграли? — спросил наш фронтмен.

— Блистательно, другого я и не ожидал, — соврал я. Я даже не слушал, что именно они там играли. И уж точно не слушал текст. Зря, наверное. Перелом руки — мера временная, так что мне один хрен придется эти «шедевры» разучивать.

— Собираемся! Нам уже пора, — Астарот принялся сматывать шнур от микрофона.

— Какое еще прослушивание? — повторил Астарот. Когда он психует, у него голос становится такой мерзко-визгливый, как у тетки-истерички.

— Вы член рок-клуба? — сквасив высокомерное лицо, спросила девица, оглядев всю нашу компанию.

— Мы с Евгением договаривались! — продолжал гнуть свою линию наш фронтмен.

— У меня ваш разговор не записан, — девица тряхнула спутанной гривой. — В программу концерта без прослушивания попадают только члены рок-клуба.

— Но мне про него никто не сказал! — лицо Астарота стало обиженным, губы затряслись.

— Значит в этот раз вы не участвуете, — величественно пожала плечами девица. — Только как зрители. Идите к центральному входу и покупайте билеты в кассе. Они там еще есть.

— Но я же договаривался… — повторил Астарот. Шея и щеки его покрылись красными пятнами. Нда, что-то не ладится у нашей адской суперзвезды, надо попробовать спасти положение.

Я ухватил почти плачущего Астарота за рукав и вытащил обратно в коридор. Откуда-то из глубины ДК доносились немелодичные звуки настройки инструментов. И голоса, довольно много голосов. Хохот, вопли, выкрики. Кто-то хором горланил не то речевку, не то кричалку. Впечатление было такое, что все здесь уже бухие.

— Астарот, только давай без истерик, — сказал я, глядя в его нервно дергающееся лицо. — По морде дать, чтобы в себя пришел?

— Но я же договаривался! — взвизгнул он. — Мы в «Коржах» вместе тусовались, он сказал, чтобы нашей группе обязательно надо выступить на Рок-провинции. Свежая кровь… Свобода… — он начал отчетливо всхлипывать.

Я без замаха выдал ему звонкого леща. Голова его дернулась, от неожиданности он выпучился на меня круглыми глазами и захлопал ртом, как рыба.

— Без истерик, — сказал я. — Сейчас попробую договориться, ладно? Только стойте тут, и никого внутрь не пускайте, лады?

— Ты меня ударил! — возмутился Астарот.

Я ухватил его за грудки, подтащил поближе и прошептал на ухо.

— Иначе бы ты разрыдался, как девчонка.

Астарот сглотнул. Приосанился, бросил взгляд на молчащих Кирилла, Бельфегора и Бегемота.

— Все, ждите тут, — бросил я, открывая дверь. — Никого не пускайте.

Девица сидела на своем месте. Всемогущая тетрадка лежала перед ней, а сама она разглядывала свое плоское лицо в крохотное круглое зеркальце. Пару секунд я понаблюдал за тем, как она слюнит палец и приглаживает им брови, потом откашлялся.

— Есть минутка? — спросил я, натянув на лицо приветливую улыбку.

— Чего тебе? — буркнула она она и торопливо спрятала зеркальце в карман.

— Аминь, сестра, — изрек я многозначительно. Как там вообще у говнарей разговаривать-то принято? Я сел на стул напротив нее и доверительно подался вперед, раскрыв ладони. Даже хорошо, что одна рука забинтована, вызывает сочувствие. — Тот еще денек, правда? Представляю, как ты задолбалась…

— Да уж… — она дернула плечом и с недоверием посмотрела на меня.

— Я в прошлом году на «Рок-генераторе» в Усть-Илимске работал, так что очень хорошо тебя понимаю, — я двинул рукой так, чтобы едва коснуться ее пальцев. Она вздрогнула, но руку не убрала. Хороший знак.

— Не слышала про такой, — протянула она. Нотки «вахтера» в голосе еще полностью не исчезли, настороженность тоже.

— Да он маленький совсем, у нас всего-то было десяток групп Забайкалья, — усмехнулся я. Еще бы она про него слышала, я его только что выдумал. И в этом самом Усть-Илимске никогда в жизни не был, только знал, что он в Иркутской области где-то.

— Тот еще цирк с конями, — хохотнул я. — Нам концерт начинать, зрители уже собрались, а у нас солист «Четверговых выползней» напился и блюет в углу. Вообще ни петь, ни свистеть. Всю программу пришлось перекраивать на коленке. А в середине еще и аппарат накрылся. Я весь в мыле бегал, пока разруливал.

— А ты врубаешься! — на ее плоском некрасивом лице наконец-то появилась улыбка. — Я за неделю на десять кило похудела, на ремне новую дырку пришлось пробивать.

— Аминь, сестра! — повторил я. — Я после «Рок-генератора» себе зарок дал — обязательно заскочить к админу и морально поддержать. Были бы бабки, подарочек бы занес. А то несправедливо выходит — эти на сцене кривляются, им все хлопают. А настоящие герои, вроде нас с тобой — в тени.

— Это правда… — она вздохнула. — Сейчас еще пять минуточек посижу, чтобы не истерить. И пойду разруливать… «Ян и цеппелины» пьяные, но вроде вменяемые. А Гусь в туалете уснул. Я с его «Бесприданниками» поговорила, они сказали, что в чувство его приведут, а сами еле языками ворочают. Панки, е-мое. И с «Пиночетом» та же история, хорошо, если на сцену выйти смогут…

Я слушал, качал головой, сочувственно поддакивал, держал за руку.

— Может, подменить кого надо, чтобы сетку не перекраивать? — участливо спросил я. — У меня ребята ответственные, до концерта — ни капли в рот.

— Ох… — она вздохнула. — Сейчас посмотрю, ага. А играют нормально хоть?

— По струнам попадают, — я подмигнул.

— Ясно… — она поджала губы. — Тогда давай вот так… Новички у нас во втором отделении. Там была какая-то группа «Крыжополис», они не явились. А Артуру из «Промискуитета» лицо разбили. За сценой сможете подождать и не отсвечивать?

— Не вопрос, — кивнул я.

— Тогда вот… — она выдвинула ящик стола, порылась там, достала картонку с нарисованным маркером номером «12». Что это символизировало, хрен знает. Спрашивать не стал, она не объясняла. — В общем, бери своих, и топайте в гримерку. Второе отделение начнется, я позову, хорошо?

— Аминь, сестра! — в третий раз повторил я и с благодарностью сжал ее пальцы. Добавил во взгляд обожания. Получилось, судя по вспыхнувшему на ее щеках румянцу. — Я Вова, если что. Для друзей и тех, кто в теме — Велиал.

— Света, — представилась девица. — Но обычно меня зовут Клэр.

— Все, больше не отвлекаю, — я поднялся, еще раз пожав ее пальцы. — Сил тебе, держись. Если что, я не выступаю, у меня рука. Но понадобится помощь, семафорь, буду на подхвате.

— Ох… — она посмотрела на меня глазами уставшего котика. В таком виде даже ее не очень-то красивое лицо стало вполне миловидным. Из задерганной тетки-вахтера она превратилась в симпатичную булочку.

Я вышел наружу, притворив за собой дверь, и помахал перед своими говнарями-приятелями полученной картонкой номер двенадцать.

— Но как ты… — выпучил глаза Астарот.

— Секрет фирмы, — оборвал я его. — Потопали искать гримерку. Мы во втором отделении выступаем.

Света-Эклер мне, конечно, ничего не обещала. Мы, типа, на подхвате, может на сцену она нас и не пропустит. И не то, чтобы я профи во всех этих сценических делах, но, сдается мне, хаос там стоит еще тот. И если ушами не хлопать, то на сцену мои «Ангелы Сатаны» пробиться смогут. Будет какая-нибудь заминка с истерикой, еще кто-то набухается или что похуже. Атмосфера соответствующая, что уж. Теперь главное, чтобы мои говнари не набухались. Но для смелости по глотку я бы им выдал… А то рожи у всех как у первоклашек, впервые услышавших слово «коллоквиум». Ничего не поняли, но уже страшно.

— Что стоишь столбом, держи номер свой, — я ткнул Астарота в бок локтем и сунул ему картонку.

— Какой-то ты… — пробормотал Астарот, глянув на меня почти с испугом.

— Раз играть не могу, хоть какую-то пользу причиняю! — хохотнул я, помахав всем забинтованной рукой.

— Да, правда, ребята, пошли! — ожил Бельфегор, ухватил Астарота за рукав и поволок вглубь ДК. — Я знаю, где тут гримерка, в детстве меня мама сюда на танцевальный кружок водила.

Каблуки Светы торопливо стучали по коридору, я еле успевал. Она все время оборачивалась и тараторила.

— Понимаешь, там группа «Папоротник» приехала! — она сделала большие глаза, будто я непременно должен знать, кто это такие. — Из Москвы, понимаешь? Они выступают первые, а у нас в туалете заблеванный Гусь лежит, и унитаз кто-то расколотил, там такое… В общем, я его закрыла и повесила табличку, что туалет не работает. Но ребятам надо… Врубаешься?

— Живые люди, конечно! — покивал я.

— Да блин! — она остановилась и ткнула меня кулачком в грудь. — Они же журнал выпускают! И обязательно в «Прожекторе» напишут, как они съездили на Рок-провинцию. Ты врубаешься, что они там напишут, если увидят, что… Ты поможешь или нет?

— Да я с удовольствием, Света, — улыбнулся я. — Только не врубаюсь пока, как спасти ситуацию.

— Отведешь «Папоротник» в «Киневские зори»? — жалобно попросила она. — Я бы сама отвела, но мне вообще некогда!

— Ах это! — я с облегчением вздохнул. — О чем разговор, конечно отведу.

— Я вас через служебный выпущу, и закрою его, — она помчалась дальше, впечатывая каблуки в пол. — Ключ тебе дам. К центральному входу не ходите, там сейчас не протолкнуться.

Группа «Папоротник» была настолько крута, что их не отправили в общую гримерку, а выделили отдельную комнату. В которой в лучшие времена, похоже, был кружок чеканки и всякого прочего бесполезного настенного творчества. Продуктами которого там до сих пор были… гм… задекорированы все стены.

— Ребята, это Вова! — объявила Света, ткнув в меня пальцем. — Он вам покажет дорогу.

— Благодетель! — с пафосом проговорил один из «ребят» и воздел руки.

Ага, кажется, я их даже знаю! Группа «Папоротник» выглядела типичными такими хиппанами. Дети-цветы, а ля натюрель. Экстремально клешеные штаны, длинные волосы, перехваченные хайратниками, цветастые рубахи, обшитые тесемочками и кисточками. И запястья в бисерных браслетах до локтей. Назвавший меня благодетелем — в очках. Или под Джона Леннона косит, или правда близорукий.

Когда-то давно мой приятель, большой ценитель русского рока, эту группу упоминал, и даже музыку давал послушать. Неплохо, в общем-то. Мелодичное такое этно, вокал только невыразительный. Они были популярны в узких кругах еще с конца восьмидесятых, но я в эти круги не входил. А в начале двухтысячных они распались, часть из них переехала в какую-то неочевидную страну, не то в Индонезию, не то на Шри-Ланку, и с тех пор про них ничего не было слышно. Но на нашей «Рок-провинции» они были прямо-таки суперзвездами. Из самой Москвы, оооо!

Света сунула мне ключ и торопливо убежала. А я махнул рукой группе «Папоротник», резонно рассудив, что раз «ребятам» надо в туалет, то долгие расшаркивания и реверансы будут лишними.

— Вова… — напевно произнес очкастый. Он смешно растягивал слова, будто работал чтецом детских сказок для медленно думающих детишек. — Это значит, что при рождении тебя нарекли Владимиром… Но это значит, что имя себе выбирал не ты… Дозволено ли мне будет узнать, существует ли другое наречение? Которое больше отражает твою внутреннюю суть и смысл твоей жизни?

Я сначала даже затупил от такой речи, но быстро сообразил, что это он так велеречиво спрашивает мое прозвище.

— Велиал, — коротко ответил я. Запер дверь служебного входа и спустился по лестнице. Ребята из «Папоротника» были какие-то заторможенные, как будто двигались под водой.

— Ве-ли-ал… — нараспев повторил очкарик. — Грозный демон-соблазнитель, отец лжи и лицемерия, сеющий рознь между братьями и сестрами, женами и мужьями…

— А что с рукой? — вклинился в разговор второй волосатик. Он тоже говорил медленно и неспешно. Может, у них просто манера такая, и они так на выступление настраиваются. А может это объясняется употреблением каких-нибудь запрещенных веществ из разряда «я тут гербарий насушил, хочешь попробовать?» Так-то я не осуждал, хотя сам к наркотикам не притрагивался никогда в жизни. Даже в самые трэшовые моменты как-то не тянуло.

— Бандитская пуля, — усмехнулся я. — Дверью прищемил, так что играть сегодня не могу, пришлось замену искать.

— Печально это, когда бренность бытия встает на пути у свободного творчества, — продекламировать очкарик.

Ресторан «Киневские зори» я знал. Это во все времена был редкостный гадюшник. Когда я был еще гордым советским пионером, и увлекался аквариумистикой, на «Колхозный рынок» я ездил примерно еженедельно. Купить своим гуппешкам и меченосцам корма, присмотреть еще каких-нибудь рыб, улиток, растений или приспособ для аквариума, собранных умельцами. По субботам на рынке целый ряд отводили для аквариумистов. Ну и, разумеется, «Киневские зори» я тоже видел. Только вот слово «ресторан» у меня никак не вязалось с окрестными мрачными хрущобами, складами и унылой промзоной. Ресторан «Новокиневск» — это понятно. Лицо города, занимает весь первый этаж одноименной гостиницы, люди выходят с вокзала и — оп! — а вот вам хлеб-соль. Ресторан «Центральный» — тоже понятно. Он на площади Советов, рядом ЦУМ, областная управа, Ленин путь указывает, опять же. А здесь-то какой может быть ресторан? В лучшем случае столовка… Я задал этот резонный вопрос родителям. Мама, как всегда, отмахнулась. А отец сказал довольно странную фразу, которую я в тот раз не понял. «Так и грязные деньги надо где-то тратить…»

От «химиков» до «Киневских зорь» было два шага. Пересечь сквер, в котором стоял ДК, и вот, собственно, и ресторан. Единственный во всем районе источник света. Он занимал первый этаж серой пятиэтажки, и «витриной» выходил как раз на улицу. Вычурные буквы вывески, по идее, тоже должны были светиться, но идея эта давно забылась, так что их было не видно. Просто я и так знал, как они выглядят. Огромные окна были частично занавешены портьерами, а сквозь открытые места просвечивала нынешняя «красивая жизнь». И звучала тоже.

— гремело на всю улицу.

— Мы словно тайные лазутчики во вражеском стане, — с мечтательным видом проговорил очкарик.

— Главное, чтобы не случилась разведка боем, — хохотнул я и взялся за ручку двери. Надеюсь, в таких местах туалет находится до зала. А то наша патлатая компания в этом «дворянском гнезде» новокиневских задворок будет смотреться примерно так же уместно, как смокинг на статуе Ленина.

Тяжелая дверь со скрипом подалась и пропустила нас в «предбанник» ресторана, оформленный вычурным резным деревом. Декор был еще советский, уже изрядно потрепанный. Кое-где на панелях я наметанным глазом увидел даже следы от пуль.

Обшарив взглядом помещение, я с радостью обнаружил нужный значок из двух схематичных человечков — один с прямоугольным тельцем, а второй — с трапециевидным.

— Давайте шустрее, братва, — скомандовал я, указав рукой направление. — Пока они не опомнились.

И группа «Папоротник», потряхивая хайром, замедленной рысцой пересекла фойе. Под обалделым взглядом сонной гардеробщицы.

— А вы кудааа? — сиреной взвыла она. К счастью, в этот момент дверь за последним музыкантом захлопнулась.

— Сударыня, все в порядке, — улыбнулся я. И вполголоса добавил. — Мы по договоренности с Иваном Степановичем…

— С каким еще Иваном Степановичем? — квакнула она.

— Как, вы не знаете Ивана Степановича? — я округлил глаза.

— Дак это… Меня не предупредили… — она захлопала глазами. А потом высунулась из своего окошечка и заголосила. — Миша! Миииша!

Эх, вот только Миши нам здесь не хватало… Что еще, блин, за Миша? Вышибала?

Вообще, Света, конечно, молодец. Своди их, говорит, в «Киневские зори», а то у нас Гусь обблевался и унитаз разбили. А ничего, что «Киневские зори» были рассадником всякого криминала, еще когда вся страна хором пела про нерушимый Советский Союз и шутила шутки про брови Брежнева? Лучше бы уж в кустах поссали, там хотя бы пулю не словишь. Наверное.

— Что за дела? — из звенящего бокалами и грохочущего очередным попсовым хитом в исполнении лабухов местного разлива зала вынырнул куцый дядечка в черном костюме и косо сидящей бабочке. Залысинки почти до затылка, пузико, стыдливо прикрытое едва сходящимся пиджаком. Явно не вышибала, а какой-нибудь администратор. — Лариса Геннадьевна, из-за чего шум?

— Совершенно без причины, — я шагнул ему навстречу, пока она не успела начать жаловаться. — С видными деятелями культуры случился небольшой конфуз, вот и пришлось воспользоваться уборной вашего прекрасного заведения. Можно сказать, вы спасли светило мировой величины.

— Да что еще за… — гардеробщица советской закалки от возмущения даже задохнулась.

— Вот скажите, Михаил… как вас по отчеству? — я доверительно приобнял лысеющего администратора.

— Георгиевич, — машинально ответил он, разглядывая меня с непередаваемым выражением лица. Вообще его можно понять. Если бы ко мне какой-то юный говнарь полез обниматься, я бы тоже обалдел. И даже не сразу бы его стукнул.

— Михаил Георгиевич, вы мечтали в жизни совершить что-то великое? — подражая напевной речи очкарика спросил я. — Прикоснуться, так сказать, к прекрасному? Спасти культурное наследие или оставить свой след в искусстве?

— Я не понимаю, — он часто-часто захлопал глазами и попытался снять мою руку со своего плеча. — Что вы мне голову морочите?

— Там в туалете… — начала махать руками гардеробщица.

— Однажды великий учитель дон Хуан подошел к реке, — заговорщическим тоном заговорил я в самое ухо не успевшего опомниться Миши. — А на берегу сидело три рыбака. Один кидал в воду камни, второй разглядывал в воде свое отражение, и только у третьего была в руках удочка. Увидели они дона Хуана, пали ниц и вопросили, заламывая руки. «Это плохая река, великий учитель! Здесь нет рыбы! Мы останемся голодными и умрем в нищете!» Развел дон Хуан руками, расступились речные воды, а на дне рыбы лежат. Хвостами шлепают и ртами делают вот так: «Уоп! Уоп!» Закричали тогда рыбаки: «Рыба! Рыба!» и бросились вперед, чтобы собрать улов голыми руками. Хлопнул дон Хуан в ладоши, воды сомкнулись.

Я сделал короткую паузу, чтобы перевести дух. Главное, не заржать сейчас. Какую чушь я несу, просто жесть! Кажется, я надышался парами тех веществ, которые принимает «Папоротник» в свободное от выступлений время. Но мне нужно было что-то говорить, чтобы склочные церберы ресторана не кинулись выгонять наших московских звезд из сортира ссаными тряпками. А для этого надо было завладеть их вниманием. То есть, что-то болтать.

— Вы думаете, дон Хуан хотел убить этих несчастных? — я со значением поднял палец. — Конечно же, нет! Эта река была совсем мелкой. И сомкнувшиеся воды едва доходили им до пояса. «Идиоты! — сказал дон Хуан мокрым рыбакам. — Я вовсе не собирался делать за вас всю работу, я просто показал вам цель!» Развернулся и ушел. А три рыбака еще долго бежали за ним, оставляя на дороге мокрые следы…

— Это шедеврально… — завороженно произнес очкарик, стоя в дверях туалета.

— Да кто вы вообще такие? — завопил администратор, отталкивая меня. Тут я не выдержал и заржал.

— Быстро убирайтесь отсюда, я сейчас охрану позову! — рвал и метал Миша. Из дверей сортира выскочили волосатики из «Папоротника». Может они и выглядели слегка не от мира сего, но они все-таки были рок-музыкантами еще со времен Советского Союза. Так что команду «быстро линяем!» понимали на отлично. Погогатывая и подскакивая, они обошли бушующего и истерящего Мишу, каждый скорчил рожу гардеробщице, и все толпой вывалились на темную улицу. Я покинул помещение последним. Мельком отметив, что из туалета выползают струйки дыма с подозрительно не табачным запахом.

— Прошу прощения за беспокойство, — отвесив шутовской поклон изрек я, и быстро захлопнул дверь.

— Вы там накуривались что ли? — спросил я.

— Понимаешь, Велиал… — очкарик положил руку мне на плечо. — Когда мы зашли в это вражеское место, я понял, что должен… нет, просто обязан оставить здесь какой-то след. Опускаться до пошлости и писать на стенах — моветон.

— Кроме того, у нас не было с собой краски, — добавил второй.

— Ах да, понял, — я покивал. — Это была не накурка. Это был своего рода ритуал очищения сортира «Киневских зорь» от скверны попсы!

— А ты прикольный, — с уважением сказал очкарик, когда мы отсмеялись. — Как называется твоя группа?

— Ангелы Сатаны, — ответил я. — Мы выступаем во втором отделении.

— Знаешь, Велиал, если бы я был просто вежливым лицемером, я бы сказал, что обязательно послушаю вашу музыку, — заглянув прямо мне в глаза, вкрадчиво произнес очкарик. — Но я честный человек, и не смогу врать даже повелителю лицемерия. Ко второму отделению я собираюсь быть уже в полностью измененном состоянии сознания. Так что…

Он многозначительно переглянулся с остальным «Папоротником». Потом опять заглянул мне в лицо.

— Мы продолбались с билетами на поезд, так что останемся в Новокиневске еще три дня, — сказал он почти нормальным голосом. Без завываний и сказочности. — И один местный художник устраивает нам квартирник послезавтра вечером. Только для своих и проверенных. И я официально приглашаю тебя, Велиал, к нам присоединиться.

— Одного? Или с моей группой? — спросил я.

— Это уж ты сам решай, — очкарик покровительственно похлопал меня по плечу. — Тебя я буду рад видеть, мы с тобой явно на одной волне. А брать или не брать с собой кого-то… Подумай сам. Если думаешь, что им кто-то будет рад, то бери.

— Ясно, — усмехнулся я. И подумал, почему-то про Бельфегора. Вечно голодный Бегемот и Астарот, истеричка, с больным самомнением, вряд ли подходят под определение «им кто-то будет рад». А наш рыжий — чувак обаятельный и безобидный.

Мы поднялись на крыльцо служебного входа, я нашарил в кармане ключ и отпер дверь. Проводил «Папоротник» до их каморки, их очкастый лидер затащил меня внутрь, долго листал свою записную книжку, пока нашел нужный контакт. Вырвал страницу и сунул мне в карман куртки.

— Высшие силы мне подсказывают, что наш поход в уборную оставил неизгладимый след на скрижалях истории, — с пафосом сказал он. — До встречи послезавтра, если в суете фестиваля сегодня больше не пересечемся.

Я вышел из комнаты «Папоротника» и достал бумажку из кармана. Улица Монтажников, дом тридцать, квартира двадцать девять. И шестизначный телефон. Шутихин Геннадий Львович.

Ага, это, должно быть, тот самый художник, который к себе на квартирник собирает. И адрес… Ну да, это высотка на кольце, там наверху высоченные окна художественной студии. Я аккуратно сложил бумажку и для верности сунул ее в свой паспорт. В любом времени и любом месте самое ценное в этом мире — это связи. А этот очкарик… Тут я понял, что понятия не имею, как его зовут. Он не представлялся, потому что, ну, кто же не знает солиста «Папоротника»? И того парня в лоскутной жилетке, который ему на флейте подыгрывает… Надо будет буклет «Рок-провинции» почитать, в гримерке видел, валялся этот образец кустарной печатной промышленности. Наверняка там есть все имена-фамилии-прозвища.

«Сдается мне, единственная проблема нашей говнарской группы, это ты Астарот», — думал я, слушая невнятные претензии нашего фронтмена. Сначала думал, что реально что-то случилось, и надо будет срочно искать какие-нибудь порванные струны или, там, восторженный ботан накидался с тусящими везде волосатиками, и теперь составляет компанию панку Гусю в местном сортире. Но оказалось, что Астарот просто хочет орать. Мол, я ушел, никого не предупредив, так дела не делаются, сегодня важный день, а с выступлением нашим все еще ничего не ясно.

— Братан, ты выдыхай уже, — сказал я, дослушав его нервную и многословную тираду ни о чем. — Ты же наш светоч, можно сказать, твои нервы нам нужны здоровенькими.

— Я вообще не понимаю, как ты можешь… — снова завел свою шарманку Астарот.

— Тссс! — я прижал палец к губам. — Я ведь уже вернулся, так? Сейчас все решим, не переживай только. А то грим потечет.

— А я Кирюху накрасил, прикольно получилось, смотри! — вклинился Бельфегор, подтаскивая к нам смущенного ботаника. Грим в духе группы «Kiss» на лице отличника смотрелся диковато, конечно. Особенно было бы круто, если бы его оставили в его прежнем костюмчике и прилизанной прическе на пробор. Но над волосами Бельфегор тоже уже поработал — взлохматил и поставил в какое-то куцее подобие ирокеза. Все-таки первые впечатления пока подтверждались. Рыжий был самым полезным и неунывающим участником группы.

— А может мы футболками поменяемся? — предложил я. — Я же не выступаю, пусть Кирюха в фирменной будет.

— Давай! — с энтузиазмом хором воскликнули Бельфегор и Кирилл.

Астарот угрюмо молчал. По его лицу было видно, что ему как бы и очень хочется навести суету и призвать всех строиться в три шеренги, но ассортимент претензий уже иссяк, новых он не придумал, а повторяться не хотелось. Но жуть как хотелось внимания.

— Вы офигенно подготовились, — сказал я, стягивая фирменную футболку. — Астарот так вообще князь ада.

Я похлопал нашего нервного фронтмена по плечу. Вообще мне хотелось зарядить ему в челюсть разок. И лещей надавать. Ведет себя как кусок говна. Я реально так и не понял, как ему удалось стать лидером даже такой далеко не самой звездной рок-группы, как наша. Пока что все, что я от него видел, это нытье, какие-то проваленные договоренности, и третьесортный вокал. Ну и автор песен он был тоже так себе. Рассказывать про поход в сортир с группой «Папоротник» я пока передумал.

— Значит так, братва, есть идея, — я махнул всем, чтобы сгрудились кучкой. — Сейчас начнется первое отделение, мы в нем точно не выступаем, так что сидеть тут считаю дурацкой идеей. Пойдемте в зал, поколбасимся?

— Так грим же… — нахмурился Астарот.

— Успеем подправить в перерыве, если что, — легкомысленно махнул рукой я.

Я ухватил по инерции упирающегося Астарота за локоть и поволок к выходу. Остальные потянулись за нами следом сами. Я прямо-таки как воспитатель детского сада сейчас. Опекаю, утираю сопли и решаю проблемы. Так-то они ведь мне никто. Я их первый раз в жизни увидел сегодня утром, когда с похмелья проснулся. Мог вообще забить на репетицию и это мероприятие. И пойти домой. Налаживать контакт с настоящей семьей этого парня, голову которого я населяю. И обдумывать свое положение и дальнейшие планы. Вместо этого я вожу за ручку истеричку-Астарота, потому что ему выступать часа через полтора-два, и нужно, чтобы он поймал какой-нибудь кураж и хоть как-то спел. А не сбежал, позорно струсив.

Потому что, судя по его оговоркам, о чем-то таком он и думал.

Почему я с ними нянькаюсь, вместо того, чтобы заняться своими делами, а?

У меня вообще-то новая жизнь сегодня утром началась. Я снова молодой, на дворе — девяносто первый год. И страна вроде как еще даже Советский Союз называется. А дальше наступит то самое время, про которое многие толпы моих ровесников потом вспоминать с тоской об упущенных возможностях. Это же время свободы, эпоха перемен! Дикий рынок, период первоначального накопления капитала и вот это все. И в моих силах сейчас устроить так, чтобы встретить год двухтысячный совсем по-другому, чем у меня получилось в версии жизни один точка ноль.

Можно свалить с этого убогого сборища, найти свой домашний адрес, записаться в ближайшую качалку, состричь этот дурацкий хайр с башки и заняться серьезным делом.

Каким-нибудь.

— Пойдемте быстрее, там «Папоротник» начинает! — заорал Бельфегор, обогнал нас с Астаротом и ломанулся вперед.

Но я знал, что не уйду, что бы там мне не подсказывал сейчас здравый смысл. Трудно объяснить, почему. Я в ответе за тех, кого приручил? Нет, это чушь ванильная какая-то. Из уважения к пацану, личность которого я необъяснимым образом заменил? Ведь раз он здесь, для него это и правда было важно. Это его друзья, его команда. Можно сказать, семья. Ну да, семья, именно так. Я же, получается, сегодня родился. А они оказались рядом. Вряд ли это случайно, семью ведь не выбирают. А любят, заботятся и оберегают. И это ведь они подростки вздорные. А я все-таки тертый жизнью мужик, прошел огонь и воду. Медные трубы вот только осталось…

— Вов, поехали домой, а? — Бельфегор подергал меня за рукав. — Уже троллейбусы начали ходить. Поехали, а?

Надо же, уже утро. Администрация дворца культуры была настолько любезна, что не оговорила время, когда тусовка рокеров должна его покинуть, так что концерт плавно перерос в афте-пати. После третьего отделения зрителей, вроде как, отправили по домам. Но по моим прикидкам, ушли далеко не все. Даже, я бы сказал, большая часть осталась. Как хорошие друзья и подруги музыкантов.

Фестиваль распался на маленькие компашки, можно сказать, что концерты продолжились, только теперь это была одна сплошная акустика.

Ну и разговоры, конечно.

Болтали про политику, с жаром и огнем, топили за Ельцина, демократию и свободу. Гнобили коммунистов, уравниловку и совков. В других компаниях велеречиво философствовали. В третьих — пели «Все идет по плану» и «Группа крови на рукаве». Ну и пили, конечно. Бутылки с дешевым пойлом перекочевывали из рук в руки. Такой прозой жизни как закуска рок-тусовка не заморачивалась.

Честно говоря, даже не заметил, как наступило утро. Мне было интересно. Пожалуй, я даже «поймал волну», прониклся и «врубился». Хотя сначала я испытывал скорее этнографический интерес. Исследование чужого социума, все дела. Подмечал статусные признаки, кто рулит, кто кому в рот заглядывает, даже типологию какую-то пытался для себя придумать. Но — забил. Если отвлечься от диковатого внешнего вида этой публики, то в остальном все было душевно. Спорили, но не ругались. Пьяных было дофига, но никто не лез друг на друга с кулаками. И девушки, да…

Девиц тут хватало, они с охотой сидели на коленях и позволяли патлатым рокерам всех мастей себя лапать. А некоторые и не только лапать. Парочки периодически удалялись в поисках темных закутков, а потом возвращались с глуповатыми улыбками на лицах. В общем, «мейк лав, нот вар» во все поля.

Кажется, Света-Клэр тоже была бы не против отправиться со мной на поиски темного уголка. Но я был как-то пока не готов к сближению. Не только с ней. Не то настроение. Не привык еще, что девицы настолько юные. Среди моих приятелей-однокашников многие после сорока начали «отношаться» с малолетками, но я как-то не проникся этой модой. Я всегда был из той породы людей, которым интересны ровесницы. Правда, в нынешних обстоятельствах это какой-то странный парадокс. Вова, ака Велиал — молодой говнарь восемнадцати лет. А внутри его головы — другой Вова, которому полтос. Не получится ли теперь так, что Вова-Велиал начнет западать на милф?

Впрочем, мысли эти я выкинул пока из головы. Подумаю об этом когда-нибудь потом.

Тормошащий меня Бельфегор выглядел бледным, под глазами — темные тени, на щеках — разводы плохо стертого грима. Подозреваю, что после бессонной ночи я тоже выглядел далеко не звездой Голливуда.

— Поехали, а? — повторил рыжий.

«Значит, мне не показалось, что мы с Бельфегором приятельствуем больше, чем с остальными», — подумал я. Отстранил положившую мне на плечо голову Свету.

— Позвоню сегодня, — сказал я, чмокнул ее в щеку и встал. Кивнул Бельфегору. — А что Астарот с Бегемотом? В смысле — Абаддоном, конечно.

— А они вон там, — Бельфегор ткнул пальцем в сторону лестницы. Там о чем-то шумно, но невнятно спорили. Размахивали руками, приводили аргументы. И в центре всего стоял гордый Астарот. — А Кирилл сразу после концерта ушел, ему мама не разрешила задержаться.

«Люди вообще не очень наблюдательны…» — философски думал я, провожая отца в коридоре. Хотя может я просто веду себя чертовски похоже на прежнего обитателя этого тела. Я же его не знаю…

С другой стороны… А как они все должны были воспринимать? Вот есть такой парень, Вова Корнеев. Играет в какой-то дурацкой группе на гитаре и… Чем я еще славен, хрен знает, пока что. Как раз сейчас планирую восполнить всякие информационные пробелы, когда отец уйдет. Ну так вот. Живет он рядом, как-то общается, что-то делает. И в какой-то момент начинает вести себя не как всегда. Например, резко перестает уметь играть на гитаре. Или жесты у него появляются непривычные. Словечки нетипичные. Ну, с гитарой и правда пришлось выкручиваться, конечно. А в остальном… Вряд ли люди склонны подмечать эти все детали. Ну или, даже, допустим, кто-то заметил. И что? Скорчит подозрительную рожу и скажет: «Как-то странно ты себя ведешь…» или «Ты что, дурак? Голова дырявая, все забывать?»

Не будет среднестатистический человек с пристрастием допрашивать другого среднестатистического человека, чтобы вывести на чистую воду нелегального жильца внутри его головы.

Я фыркнул и закашлялся. Смешно почему-то стало от такой мысли.

— Над чем веселимся? — тут же отреагировал отец.

— Да так, — хмыкнул я. — Подумал, что если бы инопланетяне умели вселяться в человеческие мозги, то их никогда бы не вычислили.

— Это почему еще? — отец даже отвлекся от зашнуровывания ботинок. — Все близкие тут же бы заметили, что он ведет себя странно.

— И что? — я пожал плечами. — Ну то есть, да. Если бы он начал размахивать руками как мельница и лопотать что-то на альфацентраврском вместо русского, то его, скорее всего, сдали бы в дурку. А если нет? Ходит прямо, говорит внятно. Мыло есть не пытается, голую жопу вместо «здрасьте» не показывает. Кто заподозрит-то?

— Ну и фантазии у вас, молодой человек, — отец захохотал и снова наклонился к ботинкам. — Ерундой всякой маешься, лучше бы подумал, как поступать будешь в следующем году. А то опять провалишься, позорище. Перед родней даже неудобно.

«Что и требовалось доказать», — подумал я. Усмехнулся.

— Ну сорян, не получилось из меня сына маминой подруги, — сказал я. Судя по тону отца, разговор был привычным таким ритуалом. У обоих родителей — вышка, а сынуля экзамены провалил. Пришлось сунуть взятку на медкомиссии, чтобы признали негодным. И беззлобно шпынять, что мозги у кого-то в длинные волосы ушли. Обратная зависимость между длиной волос и умом — это не всегда только про женщин. Ну и все такое прочее. За время, пока мы завтракали, я услышал несколько подколов в этом примерно ключе.

— Сорян? А это еще что значит? Очередной молодёжный жаргон? — спросил отец. — Или как правильнее — слэнг?

— А это, батя, от английского «сорри», — ответил я. — Ну, простите, типа. Виноват, исправлюсь. И все такое.

— Эх, оболтус ты, оболтус! — засмеялся отец, взял ящик с инструментами и шагнул к двери. — Ладно, я в гараж. Надо для Галины Ильиничны изголовье кровати закончить, давно уже обещал. Дома чтобы не курил!

— Ага, — кивнул я и закрыл за отцом дверь.

Теперь огромная родительская квартира была в моем полном распоряжении. Мама на работе, не знаю пока, на какой. Ох… Забыл же ей передать от медички просьбу! Ладно, потом. Успеется. Отец в гараже. Сестра в школе. Как минимум, несколько часов на исследование у меня есть. Пока моя семья мне очень нравится. Деньги у нас водятся, с продуктами явно перебоев нет. Квартира неплохая. Родители вменяемые. Сестра… Ну, еще познакомимся. Пока я даже не понял, сколько ей лет.

Я прошелся по квартире, открывая двери во все комнаты. Ага, это спальня родителей. Ого, какая кровать! Прямо царское ложе с изголовьем в форме раскрытого лотоса, обитого бледно-розовым гобеленом. Ну вот пазл и сложился. Мои отец и мать работали на одном заводе — НЗМА. Завод благополучно встал. Мама оказалась дамочкой с коммерческой жилкой, и по-быстрому что-то там такое организовала кооперативное. А отец, чтобы не лезть на стену от безделья в бессрочном отпуске, вспомнил, что у него руки растут из плеч, и обставил квартиру новой мебелью. Неплохой, надо заметить. Сделано явно со вкусом и любовью. Шкаф в прихожей, диваны в гостиной, кровать эта вот… Да и всякие декоративные элементы с резьбой — похоже, тоже его рук дело. Друзья семьи это дело прочекали и принялись клянчить себе такие же штуки. Даже, возможно, за деньги.

На ручке двери следующей комнаты висел самодельный дорхенгер, старательно вырезанный из картона и раскрашенный фломастерами. Буквами было написано NO ENTER! И нарисованы череп с костями.

А на уровне глаз пришпилен альбомный листок с жизнерадостным пророчеством: «Вошел без стука — вылетел без звука!»

Ну что, делаю ставки? Моя комната или это сестра такая гостеприимная?

Толкнул дверь.

Нда. И проиграл сам себе. Думал, это я так свое неформальское личное пространство защищаю. Явно сеструхина комната. Низкая тахта, пушистое розовое покрывало, десяток подушек с вышивкой. Интересно, ее рукоделие? На стене над тахтой пришпилена тюлевая драпировка, как некая фантазия на тему прицессиного балдахина. А стена напротив уклеена постерами позднесоветских «сладких мальчиков». Пресняков, Маликов, группа «Ласковый май». На однойго из «майцев» иголочкой пришпилено розовое сердечко. Ага, ну значит не в первом классе учится, а как минимум в седьмом-восьмом. И по музыкальным вкусам мы явно не совпадаем.

Детально исследовать не стал. Из уважения к частной жизни. Да и незачем, и так все понятно. Что там с моей комнатой?

Как я и подозревал, она оказалась за следующей дверью. Тахта, черные шторы, шкаф, письменный стол. На стенах — постеры. Тоже предсказуемые — «Коррозия металла», «Кисс», «Секс Пистолс». Неплохой такой музыкальный центр. Подставка для кассет, забитая разномастным роком, русским и зарубежным. Пачка виниловых пластинок на виду. Балуют меня родители, как я погляжу.

Брр… В нос опять ударил запах курева от одежды. Душ, точно.

Я открыл шкаф. Присвистнул. Это я такой идеальный порядок поддерживаю, или у меня до сих пор мама в комнате убирается? Белье и одежда сложены идеальными стопочками, трусы-носки-футболки. Черные джинсы, тоже несколько пар.

Ладно, остальное пока подождет. В душ. Немедленно. И патлы свои жуткие промыть-прочесать, а то ощущение такое, что у меня воронье гнездо на голове.

— Твоей подружке пора домой, — сказал я. — Давай, задницу подняла и почапала отсюда.

— Ты обнаглел вообще?! — взвизгнула сестра, вскакивая с тахты. — Из комнаты вышел быстро!

— Детка, ты плохо слышала? — я смотрел на подругу. Блондинка. Высокая, на полголовы выше Лариски, прическа «я у мамы лахудра» и сбоку косичка. Тоже с вплетенным шнурком кислотного цвета. Пожалуй, симпатичная. Была бы, если бы не попугайский макияж. И не жвачка еще. Она явно «красивая подруга». Та самая, которая таскает рядом с собой мою пухленькую сеструху, чтобы на ее фоне выглядеть эффектнее.

— А что это ты мне указываешь? — нагло спросила она.

— Не дома, не выеживайся, — сказал я. — Встала и пошла. Мне надо с сестрой поговорить. Дорогу показать?

— Надюха, не слушай его! — сестра попыталась вытолкнуть меня из своей комнаты. Но я не обратил внимания. С ней я позже поговорю.

— Лаааадно, — подруга вдруг улыбнулась перламутровыми губами и манерно встала. — Лара, я пойду, не буду мешать… разговору.

Виляя изящной задницей она медленно подошла ко мне, остановилась, задержав томный взгляд на моем лице. Задела бедром.

— Ой, извини… — фальшиво-жеманно протянула она. Облизнула губы. Повернулась в сторону сестры. Пальцами играла бегунком молнии на идиотской спортивной кофте фиолетово-красно-зеленого цвета. То расстегивала так, что светила белым кружевным лифчиком, то поднимала до самой шеи.

— Пока, Ларочка, — сказала она. — Позвоню. Расскажешь потом, как прошел… разговор.

Выходя, она еще раз меня задела бедром. Уровень соблазнения — чикса на раене.

Вот теперь я посмотрел на сестру. Она была, мягко говоря, не в духе. Раскраснелась, ноздри раздуваются, из глаз молнии. Летели бы, если бы она могла их метать взглядом.

— Ты обнаглел вообще? — зло прошипела она. — Что за фокусы еще? Ты как посмел выгонять мою лучшую подругу?

— Эта дрянь никакая тебе не подруга, — сказал я. — И ты дура, если думаешь, что трахаться с женатым мужиком — это стильно и модно.

— Ты еще и подслушивал?! — взвизгнула Лариса и стукнула меня кулачком в грудь.

— Сложно не подслушивать, когда вы орали на всю квартиру, — хмыкнул я. — Ларис, я серьезно. Я не мораль тебе пришел читать. Но то, к чему тебя эта лахудра склоняет — это говно с ушами. Трахаться надо по любви. Ну или на крайняк — по приколу. Но никак не потому что западло быть единственной целкой.

— Да много ты в этом понимаешь! — дернулась Лариса. Отвернулась от меня. Ссутулила плечи.

— Может и немного, — я пожал плечами. — Но достаточно, чтобы распознать, что подруга твоя ведет себя стремно. Друзья так себя не ведут.

— Чего ты вообще лезешь не в свое дело? — буркнула Лариса, не поворачиваясь.

— Сфига ли это не мое дело? — сказал я. — Ты же моя сестра. Конечно же, мне есть дело, когда тебя пытаются подложить под какого-то урода.

— Он не урод! — сестра снова повернулась и сверкнула глазами. — Ты его не знаешь, чего говоришь тогда?

— Сколько ему лет? — спросил я.

— Всего тридцать семь, — сказала она.

— Всего? — хохотнул я. — То есть, он на пару лет младше отца? Ну да, конечно. Прямо юный принц на белом мерседесе.

— Ну и что? — с вызовом сказала она. — Все девчонки так делают!

— Нафига? — спросил я.

— Ну… — смутилась Лариса, села на тахту и уперла лоб в ладони.

— Вот видишь, даже ответить не можешь, — я вздохнул и сел напротив нее. Попытался заглянуть в лицо. Блин, уже даже пожалел, что разговор этот затеял! Какой, нахрен, из меня психолог для девочки-подростка? Но не вмешаться я тоже не мог. Слушать хрень, которую эта оторва-Надя вкручивала в мозги моей сестры и не вмешаться было выше моих сил. Вот только как бы теперь до нее донести мысль, что я ей добра хочу?

Тьфу, зарраза. Главное, вслух этого не ляпнуть, а то будет звучать как нотация от мамы.

— Ларис, извини, что я без стука зашел, кстати, — сказал я. — Но я не мог не вмешаться, когда услышал, что эта твоя Надя пытается заставить тебя трахаться с каким-то женатым козлом. Как-то стремно мне, что из моей сестры пытаются дешевую подстилку сделать!

— Да твое-то какое дело? — Лариса подняла голову и посмотрела на меня. В глазах ее появились слезы. — Ты вообще понимаешь, что наделал? Мне же завтра… Блиииин… Она же…

— Лучшая подруга в школе устроит тебя в школе травлю? — прищурился я. — Так вспомни, с чего я начал. Никакая она тебе не подруга. И хрен знает, зачем ей надо, чтобы ты с тем козлом переспала. Может он ей деньги платит за поставку целок.

— Да что ты… — сестра аж задохнулась от возмущения.

— Тссс, тихо, сеструха, — я примиряюще похлопал ее по руке. — Я за тебя, честно-честно. Я же вижу, что тебе не очень-то и хотелось. Хотелось бы, давно бы переспала, правда?

Она насупилась и отвела взгляд в сторону.

— Не знаю я, чего мне хочется, — тихо сказала она. — Все, не хочу больше разговаривать, уходи. Мне теперь еще с проблемами разбираться из-за тебя…

— Лариса, я твой брат, — сказал я. — Хочу, чтобы ты всегда помнила, что я кого угодно за тебя порву.

— Ты? — воскликнула она и окинула меня таким презрительным взглядом, что захотелось сквозь землю провалиться. Твою мать… Все время забываю, что я говнарь. — Хорошо, если на меня первоклашки наедут, я к тебе обращусь.

— Зря ты так, — я подмигнул. — Все меняются.

— Уходи, — фыркнула сестра. — И дверь закрой поплотнее.

Я может и разозлился бы, но она была права. Пока в душе плескался, я себя еще разок внимательно в зеркало пораздглядывал. Я дрищ, что уж. Исправить это можно, только в один день такие вещи точно не делаются. Но с другой стороны, что откладывать-то?

Разговор какой-то дурацкий получился. Хотел как лучше, получилось… что получилось. Надеюсь, я хотя бы не испортил все. И Лариска не кинется из чувства противоречия звонить тому козлу на иномарке, или на чем она там сказала, он ездит. И спешно раздвигать перед ним ноги.

Захотелось со всего маху двинуть кулаком в стену. Грушу поколотить. Спарринга жесткого. Фух.

Короче, нефиг дома сидеть. Пройдусь. Район изучу, может тренажерку какую себе присмотрю. Я кое-как причесал свои патлы и собрал их в хвост на затылке. Посмотрел в зеркало. Херня. Не годится так. В идеале бы вообще до парикмахерской дотопать, и пусть снесут всю эту «красоту» под полубокс. Но нет. Я пока что говнарь, а среди говнарей принято носить длинные волосы. Так что надо просто научиться обращаться с этой прической, чтобы меня при взгляде на нее блевать не тянуло.

Я снова распустил хвост, взял расческу, которую для меня купила заботливая мама, и принялся терпеливо прочесывать каждую прядь. Шипя и матерясь сквозь зубы.

Потратил минут пятнадцать, наверное, на это бесполезное дело. Но голова стала смотреться хотя бы нормально. Гладко зачесанные назад волосы — это уже не так хреново, как вся башка в колтунах и петухах. Натянул ботинки, накинул куртку и вышел на улицу.

Отчасти это был знакомый район, я же здесь был раньше. В смысле, позже. Только в будущем тут все здорово изменится. На месте старого кинотеатра с пафосными колоннами будет здоровенный торговый центр из зеркального стекла. А там, где через тридцать лет будут разноцветные высотки-человейники, сейчас вообще частный сектор. Так что из знакомого здесь были, можно сказать, только названия улиц. Ну и жилые дома с общагами остались на тех же местах, где и стояли. Я заглянул в продуктовый магазин, обозрел пустой прилавок, за которым скучала продавщица. Даже не обратила внимания, что я зашел. Зрелище, конечно, непривычное. На полке за спиной угрюмой женщины в белом халате стояла пирамидка из банок морской капусты. А стеклянный прилавок-холодильник был пустым полностью.

— Молоко и хлеб привезут в пять, — не глядя на меня, сказала женщина. — Сахара нет.

Я спешно ретировался. Интересно, где мои родители умудряются закупаться? У нас в холодосе все есть. И колбаса, и тушеное мясо с картошкой, и овощи-фрукты всякие. Надо будет поучаствовать в семейном закупе продуктов, чтобы знать на будущее, где они берутся в таких условиях.

«А вот и босс этой качалки», — подумал я, разглядывая неспешно приближающегося человека. Выглядел он неожиданно для этого места. Как интеллигент. Я бы даже сказал, как профессор. Хотя нет, довольно молод для такого высокого звания. Но это явно образованный человек, такое никаким спортивным костюмом не скроешь.

Прежде всего, здоровенным качком он не был. Невысокий мужчина лет, наверное, тридцати пяти, с испанской бородкой и в костюме «адидас». Судя по всему, настоящем, а не подделке.

— Француз, да к нам тут какое-то чувырло наглое заползло, — цыкнул зубом «золотой зуб».

— Я слышал, Боба, не глухой, — усмехнулся главный. — А вы идите, тренируйтесь, оставьте пацана в покое.

Качки, тихо бухтя что-то себе под нос, вернулись каждый к своим снарядам. А их босс остановился напротив меня и осмотрел с ног до головы довольно бесцеремонным взглядом.

— Добрый день, — сказал я и вежливо кивнул.

— Значит, заниматься хочешь? — снисходительно хмыкнул Француз.

— Хочу, — кивнул я. — Зашел узнать, сколько стоит абонемент.

— Хм… Абонемент… — с усмешкой протянул Француз. — Слыхали, братва, какое умное слово! Оказывается, надо с вас деньги брать…

Качки заржали каждый со своего места. Вежливо так, подобстрастно. Да, этот невысокий тип точно у них главный. Получится договориться — будет мне тренажерный зал.

— Рад, что подал вам хорошую идею, — я улыбнулся.

— Смелый ты, вот что, — изрек Француз. — Мне такие нравятся. Ты студент? А деньги-то у тебя есть?

— Пролетел с поступлением в этом году, — я развел руками. — Сейчас денег нет. Я потому и зашел узнать условия, чтобы знать, сколько вагонов надо разгрузить, чтобы тяжести в зале поднимать.

— Заработать на занятия, значит, хочешь, — кивнул Француз. — Хорошее желание. У меня только один к тебе вопрос. А денег на парикмахера ты заработать сначала не хочешь?

— Ваше высокопреосвященство, так вышло, что все мои друзья находятся на стороне мушкетеров, а враги, по какой-то невероятной случайности на стороне гвардейцев кардинала, — я снял с головы воображаемую шляпу и отвесил типа придворный поклон. — Я, видите ли, рок-музыкант. А у нас свой фейс-контроль. Так что пока парикмахерская в мои планы не входит, по крайней мере, в настоящий момент.

Брови Француза сначала удивленно взлетели, потом он хлопнул себя по бедрам и расхохотался.

— А ты мне нравишься, пацан, — сказал он. — Смелый, сам пришел, не ноешь, не быкуешь. Предложение у меня к тебе есть.

— Внимательно слушаю, — я склонил голову на бок.

— Абонементов в этот зал мы не продаем, — сказал он. — Заведение, только для членов профсоюза, если ты понимаешь, о чем я. Но ты мне понравился. В профсоюз наш мы сейчас тебя, конечно же, не примем. Но если для музыканта не западло заниматься уборкой, то я милости просим.

— Годится, — я кивнул. — Когда можно приходить? И что входит в обязательную и желательную уборку?

— К восьми вечера у нас все тренировки заканчиваются, — Француз присел на спортивного коня рядом с шведской стенкой. — К этому часу подходи, чтобы навести порядок. Обязательно — разложить по местам блины и гантели и вынести мусор. Раз в неделю помыть пол. Окна на твое усмотрение. Сортиры — по мере загрязнения. А душевых у нас пока что нет.

— А тренироваться когда можно? — спросил я.

— В это же время можешь и тренироваться, — он пожал плечами. — Или в другое, можешь, если братва не против. Эй, братва, вы как? Поможете музыканту бицуху накачать? Обижать не будете?

— Да ты чо, Француз? — подал голос любовавшийся своей бицухой качок. — Зачем нам его обижать? Неспортивно это даже.

— Точно, пусть сначала накачается! — заржал «золотой зуб».

— Да в любое время пусть приходит, что уж! — смилостивился «двадцатка на поясе». — Будет у нас свой домашний волосатик.

Надо же, какое трогательное единодушие… Босс качалки приказал, все тут же забыли, что минуту назад на меня наезжали. И прониклись ко мне нежной симпатией.

— Получается, мы договорились? — я смотрел Фрунцузу прямо в глаза. По идее, подать мне руку он и не должен. Все-таки, уборщика нанимает, взаимозачетом, а не финансового консультанта.

Не подал. Просто кивнул, но вполне доброжелательно.

— Договорились, — сказал он. — Так что приходи с формой, можешь начинать с сегодняшнего дня.

Лена. Записка в моем кармане. Наверное, это она и есть?

— Ох, прости, узнал, конечно, — ответил я. — Просто не ожидал твоего звонка, так что ушам своим не поверил.

— Вова… Слушай, у меня тут ужасная проблема, я даже не знаю, как тебе о ней сказать, — смущенно замялась в трубке незнакомка Лена. В общем-то, это запросто могла оказаться и какая-нибудь другая Лена. Имя популярное, в моем школьном классе, например, Лен было четыре. Приходилось как-то выкручиваться. Одна паспортная Елена заявила, что хочет, чтобы ее называли Алена и никак иначе. Самая мелкая по росту стала Леночкой. Еще одна Лена выиграла чемпионат области по самбо в десятом классе, и к ней обращались исключительно по имени-отчеству — Елена Валерьевна. Ну и, собственно, Леной осталась только четвертая. Про которую я вообще никаких подробностей вспомнить не могу. Лена и Лена. Просто Лена. Даже фамилию забыл. Так что хрен знает, что там за Лена у аппарата. Может быть, та самая Лена, в которую был влюблен мой предшественник в этом теле. А может и нет. Впрочем, какая разница? Кто бы она ни была, но девушка позвонила попросить помощи. Значит надо помочь.

— Внимательно слушаю, Леночка, — сказал я. — Чем смогу — помогу.

— Мне жутко неудобно, правда, — в конце голос зазвучал глухо, будто девушка прикрыла трубку ладошкой. И я бы сказал, что она захихикала. Ну или заплакала. Одно из двух. — Но ты не мог бы сейчас приехать? Совершенно нетелефонный разговор, правда.

— Могу, называй адрес, — не раздумывая, ответил я.

— А ты разве не знаешь? — удивленно воскликнула девушка.

— Всегда лучше уточнить, — ответил я. — Мало ли, где именно у тебя неприятности.

— Я дома, — обиженно заявила девушка. — Комсомольская, два.

— А квартира? — спросил я, когда пауза затянулась.

— Двадцать! — отрывисто бросила девушка. Обиделась? — Так ты придешь?

Я прикинул, где у нас Комсомольская. Кажется, это ее переименовали в улицу Высоцкого в две тысячи седьмом, когда поставили памятник в маленьком скверике напротив одного из корпусов педа. Она была совсем рядом. Выйти из дома, пройти через школьный стадион, и вот, собственно, ты на месте. Улица короткая, просто ряд пятиэтажных хрущовок по обе стороны. И поликлиника.

— Буду через десять минут, — сказал я.

— Давай быстрее, я очень жду! — сказала девушка. И в конце опять прикрыла трубку. Показалось, или там еще чей-то голос? И вроде бы, эта Лена опять хихикала. — Все, жду тебя очень-очень!

В трубке запищали короткие гудки. Я пожал плечами, тоже положил трубку и двинул в свою комнату, одеваться. Скорее всего, никаких неприятностей у этой девицы нет. Ну, или есть, но что-нибудь вроде «я срочно хочу мороженого, единорога и на ручки!» Но значит ли это, что я сейчас забью на просьбу и никуда не пойду? Тем более, что на улице дождь. Слышно, как капли барабанят по подоконнику.

Конечно же, пойду. Это только в притче про волков ребенка бросили на произвол судьбы, когда пришли настоящие волки. В реальности все равно бы прибежали, сколько бы он ни разводил всех до этого. Хотя бы затем, чтобы выдать подзатыльников и вместе поржать.

Я снял домашние треники, натянул джинсы и футболку. Критически осмотрел свой гардероб и накинул сверху клетчатую рубашку. Вернулся обратно в кухню.

— Мне надо отскочить ненадолго по делам, — сказал я. — Когда вернусь, не знаю.

— О как! — брови мамы удивленно взлетели. — И опять с концами? А насчет завтра что?

— Про завтра все в силе, мам, — сказал я. — Я ненадолго. Девушке помочь надо.

— Деееевушке? — с ехидной кривой улыбкой протянул отец, но вступать в дальнейшие пререкания я уже не стал.

— Зонт возьми! — крикнула мне вслед мама.

— Ага, ему, значит, можно выходить из дома на ночь глядя, мне в десять домой… — обиженно сказала сеструха.

— Помолчи, — отмахнулась мама. — Он совершеннолетний и парень. А ты девочка.

Зонт я взял. Запомнил уже, сколько теперь сохнут мои волосы. Я бы еще и шапку надел, если бы нашел. Проверил, в кармане ли ключи. Вышел на площадку, захлопнул дверь.

Подъезд неплохо бы отремонтировать, конечно. Но, как я понимаю, на ближайшие годы мне лучше сразу смириться с тем, что разруха будет обычным делом. И что облупившаяся краска, потрескавшаяся штукатурка и парочка надписей насчет низкой социальной ответственности дамочки по имени Верка — это еще не худшее, что можно было ожидать.

Я вышел из подъезда в мокрый осенний мрак. Ледяной дождь выбивал из луж пузыри. Одинокий уличный фонарь заглядывал во двор от поворота. Я раскрыл зонтик и вышел из-под козырька.

Я шагал по будто вымершим улицам, большую часть освещения которых давал свет из окон домов. Свернул через дворы к школе, миновал разоренную хоккейную коробку — заборчик с одной стороны поломан, ламп давно никаких не осталось. Чтобы не обходить ограду, перемахнул через школьный забор. Чертыхнулся, угодив ногой в лужу.

Ага, а вот, собственно, и Комсомольская. Если смотреть сверху, то похожа на елочку — дома стоят под углом к проезжей части. Нашел дом номер два. Квартира двадцать — это пятый этаж, первый подъезд. Никаких кодовых замков и домофонов еще нет, красота…

Я поднялся на пятый этаж и надавил на кнопку звонка рядом с квартирой номер двадцать.

За дверью раздались шаги, потом какая-то возня, шепотки и хихиканье. Глазок потемнел, снова возня. Тишина. Я позвонил еще раз.

Дверь приоткрылась. Из-под цепочки на меня смотрела миловидная девичья мордашка.

— Ты один? — спросила девушка чуть испуганно.

— А ты ждала еще кого-нибудь? — я пожал плечами.

— Да нет… — она снова прикрыла дверь, цепочка звякнула, и теперь дверь распахнулась на всю ширину. И я получил возможность рассмотреть, что это за Лена. Ну… довольно миленькая. Вот только одета весьма провокационно. Короткое не то платье, не то сорочка едва прикрывает круглую попу. Стройные ноги обтянуты сетчатыми чулками. На лице — тонна косметики. Ну хоть начеса этого дурацкого нет, который тут все девушки носят. Рыжеватые волосы просто завиты в кудри, растрепаны и сбрызнуты все тем же модным серебристым лаком. Та самая Лена? Или мелковата? Я бы сказал, что ей всего лет пятнадцать максимум. Шлюховатый внешний вид, конечно, докидывает возраста, но не до совершеннолетия.

— Заходи, — сказала она. Двигалась она странно. Пыталась вилять задницей, и принимать томные позы, но получалось это у нее как стриптиз у Буратино.

— Рассказывай, что там у тебя за проблемы, — сказал я, стягивая куртку.

— Ой… — она снова замялась. — Давай сначала выпьем, ладно?

«А не маловата ли ты для алкоголя?» — чуть не ляпнул я. Но только усмехнулся.

Квартира — обычная двушка-хрущоба. Крохотный коридор, из коридора налево — кухня и дверь в совмещенный санузел. Прямо — прикрытая дверь в маленькую комнату. Направо — вход в гостиную. Для вещей между туалетом и входной дверью — встроенный шкаф еще советского образца. На полу — ковровая дорожка, бордовая с зелеными полосами по краям. Обои — в мягкий квадратик, как в палате для буйных в дурке.

Неровно виляя бедрами, и одергивая крохотное платьишко, Лена повела меня в гостиную. Там обнаружился диван, полированная мебель-стенка, в стеклянной части которой таинственно поблескивал хрусталь. Тяжелый куб телевизора на тумбочке. На нем — двухкассетник «Вега». Над диваном — ковер. Два кресла напротив телека, между ними — журнальный столик. На котором стоял стеклянный графинчик с мутно-розовым содержимым, два фужера, явно из комплекта этого же графина, и тарелка с чуть уже заветрившимися треугольными бутерами с сыром.

— Я музыку включу, ты не против? — бросив на меня косой взгляд, сказала Лена и, не дожидаясь ответа, клацнула кнопкой. Из колонок полилась музыка. Почему-то с припева, а не с начала. Lady in red is dancing with me… Даже имя исполнителя, кажется, могу вспомнить. Крис де Бург, точно. Хит всех сборников медляков.

Лена, чуть деревянно пританцовывая, направилась к столику и взяла в руки графинчик. Надо же, только сейчас заметил, что это ее платье-сорочка — красное. И на ногтях красный лак.

— Вина? — томным голосом спросила девушка. И, опять же, не дожидаясь ответа, налила по полбокала в оба фужера. Быстро схватила свой и сделала большой глоток. Села в кресло, скрестила ноги. Туфли, ну конечно. Как я мог не заметить… Обувь ей была явно тесновата, и она с видимым облегчением села. Нда, больше всего это похоже на попытку соблазнения. Очень детскую попытку соблазнения. — Почему ты не пьешь? это домашнее вино, моя бабушка делает! Очень вкусное, правда!

— Извини, засмотрелся на твои красивые ноги, — сказал я и взял фужер. Чисто из вежливости. Пить мне совершенно не хотелось. А вот Лена быстрым глотком опустошила свою тару и подлила себе еще. Щеки ее раскраснелись, глаза заблестели.

— А помнишь, как мы с тобой в парке заблудились? — вдруг выпалила она. — Ты еще тогда… ну… это… — она захихикала. Отхлебнула еще вина, поморщилась, будто пила лекарство. — Мы вчера с подругой ходили гулять на аллейку, а тут рядом с нами машина останавливается. Иномарка, представляешь? И водитель, такой, девушки, не хотите покататься?

— Погоди-погоди, — сказал я. — А к нашей прогулке в парке это какое имеет отношение?

— В парке? — испуганно повторила она. Сделала еще глоток. — Ах да… В парке… Карусель «Ромашка»… Ой, моя любимая песня, давай потанцуем!

Она допила содержимое своего бокала, вскочила с кресла. Покачнулась. Выставила вперед бедро, изогнувшись в типа соблазнительной позе и протянула мне руку.

— Белый танец! — уже совсем пьяным голосом объявила она. — Дамы приглашают кавалеров!

Я аккуратно поставил свой фужер, взял ее за потную ладошку, приобнял за талию. Лена прижалась ко мне и принялась елозить всем телом.

И подпевать магнитофону.

— Лест сом тугезер, райт нау, оу еее, ин свит хармони… — прикрыв глаза напевала Лена. Каблуки подламывались, пару раз она наступила мне на ногу, но, кажется, даже не заметила. Я крепко сжимал ее талию, чтобы она не рухнула на пол.

Не то, чтобы я в первый раз видел, как пьянеют с такой скоростью. Просто ситуация идиотская. Девушка хочет меня соблазнить? А нафига?

Никакого возбуждения от объятий с пьяной малолеткой я не испытывал. Девочку было скорее жалко. Кроме того, она явно тоже не пылала страстью, а будто по какой-то дебильной методичке действовала. К концу песни я уже был близок к тому, чтобы утащить ее в ванную и сунуть головой под холодную воду.

Когда последние аккорды смолкли, она плюхнулась обратно в кресло и почему-то громко расхохоталась, закинув голову.

— Ты такой красивый, Во-ва! — задыхаясь, сказала она. — Во-ва… А тебя родители называли Вова или Володя? Во-ло-дя… Это так смешно звучит!

Она снова схватила графин и налила себе еще вина. И до того, как я успел перехватить ее руку, влила в себя его буквально залпом. — Это вино такое пьяное… Ой… Закончилось… Но ты не бойся, на кухне еще есть… Надо только проце… ик… процедить…

Она попыталась встать, но каблук подломился, и она упала обратно в кресло. Снова засмеялась.

Потом наклонилась вперед, уткнув лицо в ладони.

— Что-то мне нехорошо… — пробормотала она.

— Так, барышня, давай-ка я тебя провожу в сторону белого друга, — я поднял ее вертикально, сбросил ногой с нее дурацкие туфли на каблуках и повел в сторону двери в туалет. Лена то что-то протестующе бормотала, то пыталась одернуть задравшееся платье, то всхлипывала. Но до унитаза дотерпела, и то хлеб.

— Вот уж не думал, Лена, что проблема твоя в том, что волосы некому подержать, — сказал я, заботливо собирая растрепанные кудри склонившейся над унитазом Лены в пучок на затылке.

— Как же мне плохо… — простонала она.

— Всегда рад помочь, — пробурчал я.

В этот момент скрипнула дверь маленькой комнаты.

— И что это вы тут такое устроили, а? — раздался очень знакомый девичий голос. Интонации такие, вальяжно-ехидные, я их уже слышал буквально сегодня.

— И тебе добрый вечер, Надежда, — сказал я, оглядываясь на подругу своей сестры. Ту самую, которую я сегодня сам же из дома выставил.

— Блин, вот ты дура, Ленка! — расстроенно протянула Надя, накручивая на палец прядь волос. — Ты зачем сама-то так напилась?

— Дай угадаю, — хмыкнул я. — Напиться должен был я, начать приставать, а ты бы подняла шум и вызвала ментов?

— Надька, отвали, мне плохо… — проныла Лена, не разгибаясь от унитаза.

— А ты что ли импотент, да? — зло прошипела Надя. — Она, между прочим, давно в тебя влюбленная ходит как кошка!

— Заткнись! — взвизгнула Лена.

— Сама заткнись! — огрызнулась Надя. — Я тебе помогаю, как подруге, а ты вместо этого нажралась, как свинья. Даже этого… не смогла соблазнить! Да кому ты вообще такая нужна?

— Надежда, ну как вам не стыдно так с подругой разговаривать? — сказал я. И мне опять захотелось этой дряни малолетней выдать леща. А еще пропнуть и выкинуть за дверь.

— А ты вообще молчи, урод, — бросила она. — Тебе девушка считай что даром отдается, а он как чурбан!

— Что-то пошло не так, да? — прищурился я. — Подстава не удалась?

Надя фыркнула и отвернулась.

— А что, отличный был план, да? — хмыкнул я. — Надежный, как швейцарские часы. Ты вообще нормальная? Мужика вот так вызывать и игры всякие устраивать? Ты же не меня, а подругу свою подставила. У тебя мозг в голове вообще есть, дурища малолетняя?

Надя вздернула подбородок и всем своим видом показала, что ей совершенно наплевать на то, что случилось бы с ее подругой в том случае, если бы на моем месте оказался какой-нибудь сексуально-озабоченный мордоворот, который трахнул бы пьяную малолетнюю Лену во все места, которые нашел.

— Вот что, подруга, вали-ка ты домой, — сказал я, отпуская волосы Лены, фонтан которой вроде бы уже иссяк. — Давай-давай, натягивай сапоги и ножками-ножками!

— Ты вообще что ли обнаглел? — взвилась Надя. — Ты чего вообще здесь распоряжаешься, ты не у себя дома!

— Я может и не Шварценеггер, но выкинуть тебя за дверь у меня сил хватит, — я встал в дверях туалета и упер руки в бока. Пока еще костлявые и совершенно не внушительные. Но ростом я в любом случае был выше этой соплюхи, возомнившей себя великой интриганкой. — Так что давай сама. Пока я добрый!

— Автобусы уже не ходят, мне до площади Советов пешком что ли идти? — возмущенно сказала Надя, глаза ее сверкнули.

— Ноги есть, значит дойдешь, — я равнодушно пожал плечами и повернулся к сидящей на полу Лене. — Лен, ты как себя чувствуешь?

— Ленка, скажи ему! — взвизгнула Надя. — Я вообще-то твоя гостья, он не имеет права меня выгонять!

— Лена из дискуссии выбывает по состоянию здоровья, — сказал я. — Кстати, почему ты все еще не обуваешься?

— Ты вообще нормальный — девушку ночью на улицу выгонять? — Надя сжала губы в ниточку. — На меня же могут напасть и изнасиловать!

— Там дождь, все гопники по падикам разбежались, — ответил я. — Кроме того, это их проблемы — по вендиспансерам потом бегать.

— Да что ты… Офигеть, ты нахал! — Надя бросилась к шкафу и выхватила оттуда куртку. — Ленка, ну ты… тоже мне, подруга!

Лена сидела на полу рядом с унитазом и раскачивалась вперед-назад, прикрыв глаза.

Надя пулей вылетела за дверь и грохнула ей так, что с потолка посыпалась побелка.

Я закрыл замок на два оборота и вернулся к сидящей в туалете Лене.

— Ты как себя чувствуешь? — повторил я свой вопрос. — Сама до кровати дойдешь?

Девушка повернула ко мне мутноватый взгляд, но сразу же его опустила.

— Мне так стыдно, — пробормотала она.

— Ничего, так бывает, — сказал я. Блин, что за день такой? Опять надо оказывать моральную поддержку или изображать из себя психолога? — Ладно, вижу, что уже вроде ясно соображаешь. Мне пора домой.

— Нет, подожди! — взвизгнула Лена и ухватила меня за руку.

— Пожалуйста, не уходи, ладно? — всхлипывая, сказала Лена. — Я… Я боюсь одна. У меня мама в ночь работает, я каждый раз, когда ее нет, кого-то из подруг ночевать зову…

— Ну что ж с тобой делать, — я вздохнул. — Давай так. Я посижу с тобой, пока ты не заснешь, а потом уйду домой. Договорились?

— А может… — Лена посмотрела на меня умоляющим взглядом. Что в сочетании с поплывшей косметикой выглядело прямо-таки драматично. — Ладно, согласна…

Она оперлась на унитаз и встала на нетвердых ногах.

— Мне надо умыться… — пробормотала она.

Я вернулся в гостиную и сел в кресло. Что ж, вряд ли это та Лена, к которой неровно дышал Вова-Велиал. Это явно кто-то из одноклассниц Лариски. Впрочем, кто его знает, чужая душа — потемки. Вроде как, обычное дело, что кто-то из подруг сестры влюбляется в ее старшего брата. Может и брат мог запасть на кого-то из сеструхиных подружек. Это мне настоящему полтос, и смотрю я на нее, как на малолетку. Но объективно-то она хорошенькая. И Вова-Велиал вполне мог и проявить симпатию. Разница в возрасте не так уж и велика.

Ждать Лену пришлось минут десять. От нечего делать, я унес на кухню посуду, сполоснул графин и бокалы. Сунул тарелку с бутерами в низенький «Саратов», обклеенный переводными картинками. Вернулся в кресло.

Она появилась, закутанная с ног до головы в махровый розовый халат, волосы собраны в пучок, с миловидной детской мордашки смыт «боевой раскрас». Глаза, конечно, красные и опухшие, но это ее портило куда меньше, чем стрелки до ушей и болезненные пятна розовых румян во все скулы.

Ее комнатой оказалась та, которая была закрыта. Она была, практически, близнецом комнаты моей сестры, с той лишь разницей, что у Лены было очень много цветов в горшках. Практически оранжерея. Растения свисали с полок, цвели на подоконнике и оплетали решетку из штапика на стене. А в остальном — тахта, шифоньер, письменный стол, книжная полка. И цветные плакаты с Пресняковым, Маликовым и еще какими-то «звездными мальчиками».

На расстеленной постели рядом с подушкой — потрепанный плюшевый заяц. Милота какая!

Больше Лена не пыталась вести себя как роковая соблазнительница. Кажется, ей даже вспоминать об этом не хотелось. Под халатом обнаружилась фланелевая пижамка весьма пуританского вида. На меня она старалась не смотреть. Забралась под одеяло и прижала к себе игрушку.

— Ну что, сказку тебе на ночь рассказать? — усмехнулся я, усаживаясь рядом на стул.

— Ты смеешься надо мной, да? — жалобно проговорила Лена.

— Ничуть, — я подмигнул. — Сказки на ночь я сейчас бы послушал. Только вряд ли мне кто-то будет их рассказывать.

— По-дурацки все вышло, да? — Лена коротко вздохнула и уткнулась носом в пузо своего зайца.

— Забей, случается, — усмехнулся я. — Объясни мне только, зачем вы с ней дружите?

— С кем? С Надюхой? — удивленно вскинула брови Лена. — Она прикольная на самом деле. Всегда что-то придумывает. С ней весело.

— Да уж, очень весело, — фыркнул я. — Ладно, давай уже засыпай. Свет выключить?

— Я не выключаю, боюсь спать в темноте, — Лена высунула руку из-под одеяла. — Там лежит такая штука… Рядом с настольной лампой. Набрось ее сверху, пожалуйста.

Я накрыл квадратную настольную лампу темно-синим куском вельветовой ткани, и комната погрузилась с таинственный сумрак.

— Спокойной ночи, Лена, — сказал я.

— Ты уже уходишь?! — испуганно прошептала она.

— Обещал же подождать, когда ты уснешь, — вздохнул я и сел на стул.

— Мне кажется, я сегодня вообще не смогу ус… — она отрубилась, не закончив фразу. Дыхание стало ровным и глубоким, лицо — безмятежным и совсем детским.

Я тихонько встал, вышел из ее квартиры и потопал домой. Правда, пришлось сначала немного повозиться, чтобы замок защелкнулся. Не оставлять же ее спать в открытой квартире.

«Все правильно, трамвай должен ехать так, будто везет своих пассажиров в ад», — думал я, глядя на город в окно. В двадцать первом веке все трамваи Новокиневска поменяют на новенькие, которые едва гудят, когда трогаются с места. И стучат, только потому что вместе с трамваями не везде додумались поменять рельсы. А сейчас, в девяносто первом, по городу все еще курсировали почтенные одры, несущие своих пассажиров с грохотом и под оглушительный треск реле. Бельфегор сидел рядом и ерзал от нетерпения. «Винни, винни, а куда мы идем?!» — какие-то такие у меня были с ним ассоциации. Непоседливый рыжик клавишник, прямо-таки искрил от любопытства.

Но я держал драматическую паузу.

И выдержал. Практически до самого места событий.

Нужный нам дом стоял в районе местного топонимического казуса — перекрестка проспекта Монтажников и улицы Монтажников. Для полноты картины рядом не хватало еще проезда Монтажников и переулка Монтажников. Но путаницы и так хватало. Тридцатый дом выделялся на фоне окружающих пятиэтажек своей монументальностью. Такое впечатление, что градостроители Новокиневска вдохновились сталинской высоткой на Котельнической набережной, и решили во что бы то ни стало построить у себя такую же. Выбрали пустырь поавторитетнее и начали строительство. Но в процессе что-то пошло не так, стройматериалов оказалось меньше, архитектор запил, и проект дорисовал по принципу «дальше не придумал, импровизируйте». Ну и получилось в результате здание громоздкое, в самом высоком месте двенадцатиэтажное, а по бокам — по семь. Планировалось, что здание заселят чиновники и партийные лидеры, но поскольку возвели его в районе, который как был, так и остался пустырем, «слуги народа» предпочли поискать крышу над головой в других местах, а уродливый дом, который в народе прозвали почему-то Бункером, отдали на растерзание людям творческих профессий — писателям и художникам.

Я надавил на кнопку звонка и подмигнул Бельфегору, нетерпеливо подскакивающему рядом.

— Да блин, Вова! — он подергал меня за рукав. — Куда ты меня ведешь?

— Терпение, Борис, — хохотнул я. — Ты узнаешь это через три… две… одну…

— Хм, добрый вечер молодые люди, — дверь распахнулась без предупреждения. На пороге стоял высокий и тощий дядька с профессорской козлиной бородкой. Он был в клетчатых брюках, красной рубахе и жилетке, сшитой, кажется, из обивки для кресел. В руках он держал хрустальный фужер, размером со среднюю вазу. При взгляде на него, сразу стало понятно, что пришли мы по адресу.

— Шутихин Геннадий Львович? — с серьезным видом агента ЦРУ спросил я.

— Все верно, молодые люди, — ответил «профессор». — С кем имею честь?

— Мы прибыли по личному приглашению Семена Вазохина, более известного как Сэнсей, — все с тем же видом сообщил я. — Владимир Корнеев, позывной Велиал и Борис Бельский, позывной Бельфегор.

— Шифровку принял, — проговорил «профессор» и отступил в полумрак прихожей, давая нам дорогу. — ПрАшу подняться на борт!

Мы вошли. Не знаю уж, что там напроектировали строители, и как они себе представляли жизнь в подобных местах, но прихожая была крошечной, как у хрущобы. Размером с шкаф. Пол и стойка для обуви была завалена ботинками и кроссовками всех размеров и мастей. «Как потом выбирать из этой кучи свои, хрен знает», — подумал я и добавил свою обувь к имеющейся. Хрен с ними, потом разберемся.

— Это квартирник «Папоротника»?! — ошалело зашептал мне в ухо Бельфегор, стягивая куртку. — Но как у тебя получилось?!

— Если честно, случайно, — усмехнулся я. — Из-за одного похода в туалет.

— Но почему ты не сказал, куда мы идем? — Бельфегор похлопал рыжими ресницами.

— Пока не дошли, не был уверен, что мы по адресу, — ответил я.

— А ребята…? — он сделал большие глаза.

— Спокуха, — я похлопал его по плечу. — Считай, что мы с тобой разведчики и пришли сюда налаживать связь.

— Но ты же не… Саня может и обидеться… — пролепетал Бельфегор.

— Мне сказали брать с собой только того, в ком я уверен, — я подмигнул рыжему. — Вот я и выбрал. А Саня в последнее время стал человеком для общения сложноватым. Я с ним потом поговорю, надо бы ему немного прицел поправить. А сейчас — просто энджой. Ну и давай знакомиться и дружить со всеми. Нам же надо как-то про будущие концерты договариваться, верно?

Бельфегор несколько секунд обдумывал мои слова, потом энергично кивнул, и мы двинули внутрь.

Внутреннее помещение студии отчаянно контрастировало по размерам с прихожей. Громадное кубическое помещение, высотой в три этажа и здоровенными окнами где-то с середины стены до потолка. На белых стенах — картины. В рамах и без. Судя по единому стилю, автор у них один. По всей видимости, этот самый Шутихин. А стиль… Ну да, я тот еще ценитель художественного творчества. Но раз при первом же взгляде, можно понять, что на картине лошадь или, скажем, бревенчатый домик, значит что-то близкое к реализму. Дальняя часть зала превращена в импровизированную сцену — стоят стулья, громоздкие коробки колонок, инструменты разложены. Ну а остальное пространство студии — это типа зрительный зал. В самой дальней части — стулья, выставленные полукругом, а зрителям с «передних рядов» предлагалось сидеть прямо на полу, что их ни капельки не смущало.

Беглый осмотр показал, что люди тут делятся на две категории. Зрители и «свои». Причем четко обосновать свой вывод я, пожалуй, не смог бы. Казалось бы, все здесь были примерно на одном уровне, но… Какие-то едва уловимые детали все-таки присутствовали.

К своему удивлению, народ здесь оказался не только из патлатых маргиналов. Некоторые имели вид вполне респектабельный, один дядька был даже в деловом костюме и галстуке. Ну и бутылки, конечно. Люди передавали из рук в руки разномастную тару, с безмятежностью «летних детей», не слыхавших ни разу про пандемии, карантины и прочие скучные вещи.

Щелк. Я выхватил из собравшихся первый «центр притяжения» — Евгения Банкина, местного босса и главу рок-клуба. Он что-то вещал, а штук восемь юных «волосатиков» благоговейно ему внимали. Светы-Эклер я рядом с ним не заметил, видимо девочка оказалась не настолько приближенной, чтобы попасть на это элитное сборище. Или просто еще не пришла.

Щелк. Второй «тяжеловес» местного разлива. Ян Уваров, создатель и бессменный фронтмен местной почти культовой группы «Ян и цеппелины». Колоритный персонаж. Здоровенный такой, с квадратной рожей убийцы, длинные патлы вокруг которой смотрелись чем-то чуждым. Вот только, в отличие от других-прочих рок-звезд местного разлива, Янчик был сыном очень богатых и влиятельных родителей, заканчивал уже второе по счету высшее образование, и группу свою сколотил из таких же благополучных деток. Так что внешность обманчива.

Виновников торжества было пока не видно, но ясно, где именно они были. На кухне. Дверь в которую пряталась в темной нише напротив прихожей. И была плотно прикрыта. А входили туда только те, которых я мысленно пометил как «свои».

Никакого цербера на входе, который бы проверял «допуск к телу», я не заметил, так что с невозмутимым видом направился туда же.

Просочился в дверь и оказался на типичной такой советской кухне — стол с нехитрыми закусками, батарея бутылок, мягкий уголок, занятый понаехавшими музыкантами «Папоротника». Дым, как водится, коромыслом. Очкастый солист, имя которого я выяснил еще на рок-фестивале из программки, держал в руках граненый стакан и вдохновенно вещал:

— …говорят во многих местах, где я побывал, — говорил он, дирижируя себе стаканом. — Внутри у каждого человека есть термометр, по которому он может определить, где ему хорошо, а где плохо. Ну так вот, что я хочу сказать, удивительные мои друзья… Всей душой я бы хотел родиться среди вас, в нежном маленьком городе, пропитанном ароматами добра и свободы. А вовсе не в суетной Москве.

Все захлопали и подняли стаканы. В этот момент «очкарик»-Сэнсей заметил меня. Лицо его просияло, и он принялся выбираться из-за стола, расталкивая своих товарищей по группе.

— О, друзья мои, я непременно должен вам рассказать эту замечательную историю, благодаря которой я имел счастье познакомиться с этим незаурядным и, не побоюсь этого слова, гениальным человеком! — у него получилось выбраться, правда в процессе этого часть жижи из его стакана пролилась на штаны его клавишника, но, кажется, это никого не смутило. Сэнсей обнял меня за плечи, снова поднял стакан, призывая всех к тишине. И принялся вещать своим велеречивым медленным слогом нашу про наш героический поход в сортир в «Киневских зорях».

Его слушали и ржали, особенно на истории про дона Хуана и рыбаков.

— Теперь вы понимаете, что я никак не мог не пригласить сюда это сокровище, выросшее на берегах благословенной Киневы! — закончил байку Сэнсей. — И я не понимаю, почему в руке моего дорогого друга до сих пор нет стакана?!

Стакан волшебным образом нашелся. И волшебным же образом наполнился. К счастью, это была не неведомая бормотуха, а вполне удобоваримое белое сухое. Типа алиготе, бутылку я разглядеть не успел. Пить я сегодня особо не собирался, но сейчас был тот случай, когда лучше не отказываться.

Все выпили, загомонили. Некоторые из «своих», торопливо со мной знакомились. Я пожимал руки и старательно запоминал имена и лица. Совсем уж зеленой молодежи тут было совсем мало. Странно, что Банкина здесь не было. Впрочем, иерархию этой компании я пока знал плоховато. Но ведь для этого я и здесь, в частности?

— Пипл ждет нашей музыки! — сверкнув улыбкой, сказал наконец Сэнсей, и музыканты начали подниматься с насиженных мест. А очкарик повернулся ко мне и сказал на ухо то, что я надеялся от него услышать. — После концерта, когда зрители будут уходить, не иди вслед за ними. Здесь еще кое-что намечается. Для совсем своих, ты же понимаешь, о чем я?

Конечно же, я понимал. Так что кивнул со значением, и вернулся из кухни обратно в «зрительный зал».

Бельфегора я обнаружил в компании какого-то бородача и трех девиц хипповского вида. Девицы были совершенно без косметики, с длинными распущенными волосами и хайратниках из цветной тесьмы. Руки по локоть в бисерных и кожаных браслетиках. Тоже вроде бы какая-то группа, но может и нет. Может просто поклонницы творчества «Папоротника», косплеящие его стиль на женский манер.

Музыканты заняли свои позиции, Сэнсей взял микрофон.

— Знаете, когда много выступаешь в одном городе, даже таком многолюдном, как Москва, — заговорил он в своей неспешной, будто заторможенной манере. — То вокруг складывается такая… привычная аудитория. Которая уже знает наизусть все твои песни и байки. Они привычно рассаживаются по своим местам, привычно наливают. И, знаете, можно вообще не петь. Давай уже, Сэнсей, как бы говорят мои зрители. Пой по-быстрому «По ночной траве во седой глуши» и иди к нам. Налито. И закуска стынет. И я счастлив. Я счастлив тому, что моя музыка помогла их сердцам открыться друг другу и стать настолько большими, что они готовы вместить туда меня. Как человека, а не как музыканта. Но грош мне была бы цена, если бы я бросил петь и воспользовался этим щедрым предложением. Хорошего вечера вам, друзья. Откройте ваши души, вы среди своих…

Зазвенел нежный гитарный перебор, запиликала флейта, звякнул треугольник. Сэнсей набрал в грудь воздуха и запел:

Публика внимала с благоговением. Покачивалась в такт. Подпевала шепотом. Я смотрел то на музыкантов, то на зрителей. Случайных людей здесь нет, это понятно. Каждый из присутствующих — чей-то друг или родственник. Посчитал примерное количество зрителей. Получилось чуть больше пятидесяти человек. Денег за билеты ни с кого не взяли, значит работают за донат в финале. И что еще вероятнее, оплатил весь банкет кто-то из тех благообразных дядек, которые сидят на стульях. Сам художник Шутихин — тоже явно не из бедных. И связи у него есть.

Я сканировал глазами всех мало-мальски заметных присутствующих и заносил их в мысленную записную книжку. На предмет пообщаться и познакомиться. Полезные знакомства сейчас стоят куда больше, чем деньги… Как, впрочем, и всегда.

А что до музыки «Папоротника»… Ну… Мне она нравилась больше, чем творчество Астарота. Сэнсей пел неплохо, тексты — с претензией на высокохудожественность и глубокую философию. Голос у него неплохой. В целом, для обычного человека должно быть не стыдно признаться в том, что слушаешь «Папоротник».

Значит, потенциальной публики у такого типа музыки значительно больше, чем у наших «Ангелов Сатаны».

Надо подумать об этом. Шоу-бизнес для меня штука новая, но не думаю, что есть существенная разница. Чем больше потребителей твоих услуг или товаров, тем больше у тебя денег. С узкой нишей велик шанс выстрелить в молоко. Впрочем, может я недооцениваю популярность Сатаны и его свиты. Может быть тысячи новокиневских обывателей на самом деле спят и видят, как бы им попасть на концерт говнарей, думающих, что они демоны и архидемоны…

Одна песня сменялась другой. Очкастый Сэнсей каждый новый номер открывал кратенькой байкой или историей.

Я даже с некоторым удивлением понял, что мне… нравится. Очень расслабленная атмосфера, практически нега. Люди друг другу улыбались, не было видно каких-то кучкующихся в сторонке злословящих сплетников. Хотя очевидно, что знакомы здесь были друг с другом далеко не все. Душевно было. И нежный этно-рок «Папоротника» этой атмосфере очень способствовал.

— Если бы меня до рождения спросили, какую способность я бы хотел получить, чтобы быть полностью счастливым, — сказал Сэнсей, завершив очередную песню. — То я бы пожелал, чтобы когда я пою, мое бренное тело не отвлекало бы меня приземленными и низменными желаниями. Но меня никто не спросил, так что вынужден признаться перед всеми вами, что я ужасно хочу посетить самую маленькую комнату этого благословенного места. Кстати, Гена, спасибо! У тебя здесь просто божественно, давненько я не чувствовал себя так хорошо. В общем, если я как-то слишком сложно изъясняюсь, то это перерыв. На сортир, попить и покурить. Минут пятнадцать, не больше. Потом мы концерт продолжим.

Народ загомонил, все начали вставать со своих мест. Кто-то попытался, ясен пень, пристать к целеустремленно спешащему к вожделенной двери туалета Сэнсею с каким-то вопросами. Часть народу двинула к разложенным на маленьком столике аудиокассетам, которыми заведовал клавишник «Папоротника». Кучка активистов сговаривалась на предмет сбегать в соседний ларек еще за несколькими бутылками. В центре этого движа был уже весьма седеющий мужичок в косухе и джинсах. Его я знал уже по более поздним временам. Лидер группы «Парк культуры и отдыха». Мужик весьма небедный, к двухтысячным занимался раскруткой звездюлек местного масштаба. Но и сам тоже пел. Настоящий я из будущего был с ним шапочно знаком. Мои ребята работали на его концерте как-то. Начинал он как кабачный музыкант в ресторане «Новокиневск». А рок играл для души, на досуге.

Я просочился через бродящий с мечтательными глазами народ и пристроился к компашке активистов.

— Так что, народ, — вопросил фронтмен «Парка культуры и отдыха». — Кто-нибудь хочет составить мне компанию в походе за топливом?

— Я готов! — вклинился я до того, как кто-то успел сказать хоть слово.

После моего предложения остальные заметно расслабились. Никому явно не хотелось покидать теплую студию и тащиться в магаз под холодным осенним дождичком. А тут доброволец, отлично же. И можно со спокойной совестью остаться тусить в обществе музыкантов и лиц, допущенных к телу.

— Может мне тоже сходить? — засуетился хозяин студии, потрепав бороденку.

— Нормально все, дядя Гена! — заверил Костя ака Конрад из «Парка культуры» и посмотрел на меня. — Мы сгоняем с… Тебя как зовут?

— Вова, — подсказал я.

— С Вовчиком, — кинвул Конрад.

— В стекляшке сегодня тетя Таня работает, — Шутихин принялся шарить по карманам. — Скажешь ей, что…

— Скажу, скажу, — заржал Конрад. — Не в первый день замужем. Пойдем, Вовчик.

Мы спустились на первый этаж и вышли из подъезда.

— Раньше тебя не видел, — сказал Конрад, когда мы двинули в сторону трамвайного кольца, рядом с которым в те далекие годы еще стояла уродливая конструкция из торговых павильонов с очень советскими буквами «Подсолнух» над арочным входом. К двухтысячным этот гибрид рынка и общественного туалета уже демонтировали, на его месте сначала построили молодежный ресторанчик с ночной дискотекой, а потом, когда он сгорел в две тысячи седьмом, и вовсе разбили сквер с памятной стелой в честь очередных героев за что-то там погибших. Но сейчас это было местное злачное место, где в одном из отсеков был продуктовый магазин, в другом — кафетерий, засиженный синюганами, потому что все разновидности шмурдяка здесь наливали в стопки и стаканы, в третьем мини-версия колхозного рынка, который ввиду позднего времени уже был закрыт. Ну и перед входом на тротуаре устроились торговцы всякой всячиной. Бабушки с шерстяными носками, мужички с радиодеталями, обветшалые интеллигенты с книгами. Но этих тоже сейчас не было. О том, что завтра они тоже будут, напоминали только конструкции из ящиков и коробок, бережно накрытые кусками грязного полиэтилена.

— Играю в группе «Ангелы Сатаны», — ответил я.

— А, понятно, — Конрад бросил на меня чуть насмешливый взгляд, по которому стало понятно, что особой популярности наше творчество среди него не снискало. Но он в курсе о нашем существовании. — Солиста вашего знаю. Встречались разок.

Он фыркнул, подавляя смех.

— Саня что-то учудил опять? — с пониманием покивал я. Конрад мужик дельный, фигни не скажет. А знать свою стартовую репутацию — это неплохо. Особенно если она так себе.

— Саня? — недоуменно встрепенулся Конрад. — А, точно. Астарота же Саша зовут. Ну да, можно и так сказать.

Но в подробности вдаваться не стал. А я не стал настаивать, чтобы не уронить свои акции еще ниже. В «Подсолнухе» Конрад двинулся, как ни странно, к пустующему продуктовому, а не к наливайке. Пожилая продавщица с усталым и недовольным лицом, похожая на чучело совы, ожила.

— Куда претесь, мы уже закрываемся!

— Да мы ненадолго, теть Тань! — расплылся в улыбке Конрад. — Мы от Шутихина!

— От Геннадия Львовича? — тут же преобразилась продавщица. — Он же сам собирался зайти…

— Гости у него, невежиливо уходить было, — подмигнул Конрад.

— Сюда проходите, вот тут, под прилавком пролезайте, — тетя Таня сдвинула клеенку, маскирующую вход. — Я в подсобке уже все сложила.

Подсобка не пустовала, в отличие от прилавков. На полках стояли картонные коробки, и сверху на некоторых — бумажки с именем-фамилией. Нам она выдала две.

— А портвешка еще бутылок пять не завалялось случайно? — спросил Конрад, сгружая на меня одну из коробок.

— Четыре только есть, — покачала головой тетя Таня.

— Давайте четыре, — покивал Конрад. — Лучше, чем ничего.

Он вынул из кармана ком налички.

— Я могу тоже вкинуться, — сказал я.

— Забей, — отмахнулся Конрад. — Девушке конфет купи лучше.

Хозяин-барин. Я пожал плечами. Насильно совать не буду. Фронтмен «Парка культуры и отдыха» и в те голодные годы не бедствовал, а мое время еще наступит.

Мы вернулись в студию, когда второе отделение концерта уже началось. Судя по лицу Конрада, на то и был расчет. Вместе с коробками мы незаметно просочились с коробками, в которых явно были не только бутылки, на крохотную кухню. Где тихо сидели двое вполне взрослых мужичков явно не совсем из музыкальной среди, а скорее из художников. И ждали как раз нашего каравана.

— Ты давай, молодежь, иди музыку слушай! — выпроводили меня, снабдив парой бутылок «трех топоров».

Я протиснулся поближе к Бельфегору и устроился на полу.

— Ты где пропадал? — прошептал он, не сводя глаз с поющего Сэнсея.

— За догоном бегал, — я продемонстрировал бутылки. Сорвал с них крышечки и передал дальше по рядам. Публика оживилась и как-то даже заволновалась. Сэнсей встретился со мной глазами и подмигнул.

— Знаете, однажды мы выступали в странном городе Сыкрывкаре, — начал Сэнсей свою очередную байку. — И у принимающей стороны возникли проблемы с помещением. Концерт должен был быть во дворце культуры, но вмешалась партия, надавила на директрису, и нас выперли. Вот представьте, зима. Метель. Темень ночная. И мы все такие красивые на крыльце дворца культуры с колоннами. Я почти был готов объявить, что концерт отменяется, простите, мол, ребята. Но тут один товарищ сказал, что у него есть вариант. «Я, говорит, работаю ночным сторожем в детском саду. А сейчас смена моего товарища. Ночью детский сад точно никому не нужен, и если все пообещают вести себя прилично, то…» Угадайте, что все пообещали?

Публика понимающе засмеялась.

— К пяти утра об этом своем обещании все, разумеется, забыли, — продолжил Сэнсей. — И мне до сих пор за это стыдно. Но особенно мне было стыдно, когда я проснулся. Лежал я, свернутый в какашечку на крохотной детской кроватке, а меня из эмалированного чайника поливала удивительно прекрасная, но очень сердитая девушка. Так вот… На самом деле, я хотел посвятить следующую песню девушкам, но увидел сейчас, как Велиал принес портвейн, и почему-то вспомнилось. Наверное, потому что в тот раз мы тоже пили «Три топора». Ваше здоровье, друзья!

Пальцы гитариста снова забегали по струнам в замысловатом переборе, а Сэнсей запел.

Я тоже открывал рот, делая вид, что пою. Кажется, последние несколько песен все зрители знали наизусть. Это только я их слышал впервые.

Второе отделение было короче первого. Даже с учетом того, что Сэнсей по громким просьбам зрителей спел еще две песни, которые сначала не собирался. Шуточнул, про русалку, живущую в ванне художника. И слезливую балладу про письма на осенних листьях.

В крохотной прихожей началась толчея, часть зрителей торопилась на выход, чтобы успеть на последние трамваи. Сэнсея обступил народ, жаждущий подписи на свежекупленных кассетах. Бельфегор вздохнул и сделал движение в сторону выхода, но я придержал его за рукав.

— Мы же на трамвай не успеем, пешком идти придется! — с тревогой в голосе проговорил рыжий.

— А нам и незачем, — прошептал я и подмигнул. — Утром уедем.

— Утром? — глаза его радостно сверкнули.

Вообще, конечно, про Бельфегора на кухне речи не шло. Но насколько я успел прочекать местную атмосферу, выгонять его никто точно не станет. Это у истеричного Астарота были все шансы спуститься с лестницы на пятой точке, а обаятельный мальчишка Борис вряд ли кому-то отдавит больную мозоль и напряжет. Ну и еще — в такие вот компании «своих» можно и не попасть, если скромненько ждать, когда позовут. Меня позвали. Но если бы это было не так, я бы все равно попытал счастья вписаться в послеконцертный движ самостоятельно.

Прощание и исход зрителей длились в общей сложности минут двадцать. Пока все толпились у выхода, взрослые приятели хозяина студии наводили порядок. В центр здоровенной комнаты вернулся диван, который до этого непонятно где прятался, и четыре старых скрипучих кресла. Точно так же волшебным образом появился стол. Верхний свет выключили, а на самые разные поверхности и на разной высоте расставили свечи. Из электрических осветительных приборов осталась только старая настольная лампа в дальнем углу, под которой стоял круглый аквариум с меланхолично шевелящей плавниками золотой рыбкой.

Дверь захлопнулась. Голоса самых последних уходящих приглушенно зазвучали на лестнице.

— Вы уже слышите ее, да? — громким шепотом сказал Сэнсей, замерший в самой середине огромной комнаты, раскинув руки. — Это же блаженная ти-ши-на…

Несколько секунд оставшиеся молча сидели без движения. Впитывая, так сказать, философию момента. Но потом распахнулась дверь кухни, и в лучше света возник товарищ Шутихин, а за спиной его маячили два его приятеля-художника. И у каждого в руках — поднос.

— Да простит меня Сэнсей, что я нарушаю его медитацию, — смеющимся голосом произнес Шутихин. — Но на мой приземленный взгляд сейчас настало самое подходящее время, чтобы выпить и закусить!

— Благодетель! — Сэнсей молитвенно сложил руки, все как-то разом расслабились и заговорили. На столах появились бутылки, стопки, стаканы и тарелки с закусками — колбаска, копченая мойва, сыр, хлеб. Все это было ровненько нарезано и так мастерски разложено на тарелках, что инстаблогеры из века двадцать первого удавились бы за право сфотографировать этот натюрморт.

Но время фотографирования еды еще не наступило, так что применяли ее по назначению.

Компания «своих» была не такой уж и маленькой, человек двадцать-то точно осталось. Но помещение было настолько большое, что все равно казалось почти пустым.

На девушку я обратил внимание еще во время концерта. Как-то она выделялась из остальной публики. Остальные девушки, которых я здесь видел, относились к двум ярко противоположным видам. Вульгарные шлюшки, с макияжем до ушей, кричаще коротких юбках, ажурных чулках и залитым лаком начесом. И сонные хиппушки, с длинными распущенными волосами, в клетчатых рубашках и джинсах. А она была другая. В юбке в складку до колен, белой блузке, длинные волосы аккуратно заплетены в косу. И в очках. Хотя, кажется, ее глаза в них не особенно нуждались. Косметики на ней было… но самую малость. И еще я не смог сходу определить, к какой компании она относится — к музыкальной или художественной. Ее вроде бы все знали, но не сказать, чтобы она была близка к тем или другим.

Хотя, парочка подпивших товарищей пытались приземлиться рядом с ее креслом с вполне понятными намерениями. Девица была красивая. Но подкатывали они как-то вежливо и осторожно. У девочки серьезный папа? Или она — чей-то плюс один?

— А это кто? — тихо спросил я у Бельфегора. Понятно, что рискую заполучить удивленный взгляд, если это какая-то известная персона, и я, в смысле, Вова-Велиал знаком с ней еще с детского сада. Но нет, Бельфегор не удивился.

— Это Ева Михеева, девушка Яна, — отозвался он. — Учится на истфаке, на два курса старше меня.

— Цепеллина? — я покрутил головой, в поисках квадратной рожи солиста самой мажорной новокиневской группы. — А сам он куда делся?

— Не знаю, вроде ушел, — Бельфегор пожал плечами и отвлекся от разговора, потому что Сэнсей взял гитару. Теперь уже сам. Часть музыкантов его группы тоже покинуло студию, но с ними все было понятно — ребята вышли в обществе тех самых «хиппанутых» девиц, так что их планы на эту ночь были кристально-прозрачны. Бородатый Боржич, который их сюда привел, тоже ушел. Как и Евгений Банкин. Причем последний, что меня удивило, был, кажется, даже не в курсе, что здесь что-то затевается. И его никто не поспешил об этом уведомить.

Хм. Интересно. Вроде бы он в авторитете, а вроде и нет…

Ну что ж, самое время наводить мосты. Подобные ламповые посиделки для этого подходят практически идеально.

Из вежливости я послушал одну песню Сэнсея, потом удалился на кухню. Где сидел Шутихин, один из его друзей-художников, невысокий толстячок в слишком маленьких для его широкого лица очочках, и щуплый паренек с длинными волосами, похожий на подростка. Его я уже точно видел раньше, на «Рок-провинции». Он играл на бас-гитаре в какой-то группе. Запомнил, потому что он много шутил о басистах.

Болтали тут неожиданно про политику. С лампово-ностальгическим уклоном. Хозяин квартиры вспоминал про свое детство, и шутливо признавался, что совсем не обрадовался, когда началась перестройка.

— Вы только не говорите никому, а то ведь заклюют! — со смехом говорил он.

— Папа, ты же не всерьез это говоришь? — возмущенно взвился басист. — И ты бы променял свободу на всеобщую уравниловку?

— А я не знаю, Дениска, серьезно я говорю или нет, — развел руками художник. — Как есть, так и говорю. Мне нравилось жить при Брежневе. Как-то просто все было, вольготно так. Не как сейчас, что ни день, то новые сюрпризы. Того и гляди, проснемся, а Советского Союза уже нет.

Щелк. Денис Шутихин, сын Геннадия Шутихина. Я мысленно записал парня в свою «книжечку». Басист. Нам бы неплохо обзавестись басистом. Не хватает нашим «сатанинским песенкам» низких нот. Кроме того, у его отца есть такое замечательное помещение.

— У меня отец тоже с ностальгией Брежнева вспоминает, — сказал я и подмигнул Денису. — Кстати, я Вова. Ну или Велиал. Мы встречались на «Рок-провинции».

— Да, точно! — вспомнил басист. — Ты еще анекдот какой-то смешной рассказывал.

— Возможно, — хохотнул я. — У меня все воспоминания слегка… эээ… перемешались.

— Да, такая же фигня! — отозвался Денис. — Выпьем?

— Обязательно! — поддержал я.

Через минут десять мы уже были хорошими приятелями. Дэн рассказывал мне, как они с группой ездили в Усть-Пристанский район, давать концерт в деревне и ввязались в драку с местными. А его телефон был записан в мою записную книжку.

Потом я переместился поближе к Конраду и ребятам постарше, из тех, что вращались вокруг «Парка культуры и отдыха». Те пили напитки покрепче и обсуждали какие-то музыкальные примочки и некоего Дрына, который эти самые примочки из-под полы продавал. Я влез в разговор, затребовав контакты, потому что я и сам в каком-то смысле музыкант, кто знает, что пригодится. Контакт мне выдали, и подпивший уже Конрад, теперь не постеснялся вспомнить историю про Астарота, которую трезвым мне рассказывать не стал.

— Вова, ты вроде хороший же парень, как тебя угораздило-то? — спросил он, отечески похлопав меня по плечу. — Вам бы гнать его надо из группы, с таким солистом вы хрен куда пробьетесь.

— А что, что такое? — спросил другой музыкант из «Парка культуры и отдыха», с длинными волосами, собранными в хвост, и длинными вислыми усами, как у казака из мультика.

— Да понимаешь, концерт был в ДК профсоюзов, и туда каким-то образом затесался этот их Астарот, — Конрад снова похлопал меня по плечу. Теперь уже скорее указывая, чей именно Астарот. — Они не выступали, просто он за кулисы пролез и там тусовался, мешаясь у всех под ногами. А там концерт был ламповый, для пенсионеров и внуков. И в перерыве этот Астарот вылез на сцену схватил микрофон и начал орать что-то про Сатану. Его, ясное дело, культурно со сцены выпроводили, публику успокоили, а он устроил истерику, сел у двери и разрыдался. Натурально, как телка. Мол, мы все продажные, на сцену выпускают только рукопожатых, настоящему таланту не пробиться. Гоните его взашей, Вова, он вас на дно тащит!

— Люди меняются, — дипломатично сказал я. Но в голове щелкнула моя упертость. Спорить сейчас с Конрадом я не стал, но решил, что это мы еще посмотрим. Астарот, конечно, так еще заноза, но вот кого гнать, а кого нет — это я уж как-нибудь сам решу, без опытных и доброжелательных советчиков.

Я посмотрел на здоровенные настенные часы, затесавшиеся среди картин. Три часа ночи. В моей записной книжке добавилось с десяток потенциально полезных телефонов, а в голове — новых имен. Бельфегор неотрывно сидел при играющем время от времени на гитаре Сэнсее, а мой взгляд снова наткнулся на Еву. Она сидела на диване. Одна. И с мечтательным видом потягивала что-то из стакана.

Я приземлился рядом с девушкой и блаженно вытянул ноги. Потому что реально устали. Да и ноющие от тренировки мышцы напоминали о себе, а обезбол в виде алкоголя, который тут принимали много и охотно, я только делал вид, что пил. И намотал я по этой самой студии за последние несколько часов хрен знает сколько километров.

Брови Евы едва заметно приподнялись вверх. Удивление. Ну да, логчино. Я же на вид типичный такой пикапер восьмидесятого левела. С мемасиков, время которых придет еще нескоро.

— Ты красивая, — сказал я и подмигнул. Без всякой задней мысли, кстати, сказал. Просто это и правда была первая девушка, при взгляде на которую мне не хотелось немедленно ее отмыть и выдать расческу. И переодеть еще желательно. Ну и малолеткой она не выглядела. Третий курс? Сколько ей, получается? Двадцать или двадцать один?

И мысли мои свернули совсем в другую сторону. В сторону денег. По всему выходит, что Вова-Велиал существует исключительно на карманных деньгах, которые выделяет мама. Не осуждаю. Он же типичное летнее дитя, чье детство пришлось на безмятежный советский застой, а сейчас, когда все понеслось вскачь, далеко не все сумели сориентироваться и набить карманы хрусткими открывающими все двери бумажками. Я и сам был таким, поэтому и помчал вприпрыжку в военкомат. Но сейчас другое дело. Все мои однокашники, благополучно пережившие лихие девяностые на гражданке, наперебой пели, как легко и просто в них было зарабатывать. Одни на своем примере. Мол, не будь лохом, не сиди на жопе ровно, и дождь из денег тебе гарантирован. Никакого контроля, никаких налогов, знай себе греби лопатой, даже бандитом при этом быть не нужно. Другие с досадой. Мол, прохлопали ушами и прощелкали клювом. Сейчас бы нас туда, мы бы — ух! К двухтысячным все бы у нас было — квартиры, машины, яхты. И жена-супермодель.

И вот я здесь. И у меня все шансы проверить все это на практике. Одну цель я для себя уже определил — раскрутить денежный барабан при помощи музыки. С какого примерно боку к этому подступиться, я пока плохо себе представлял, но это дело поправимое. Однако начать все же следует с самого базового — денег на оперативные расходы. Потому как — звукозапись, кассеты, постеры, афиши, фотографы, статьи в журналах… И на все это нужны бабки. Бабосики. Лаве. Капуста-баксы-убитые еноты.

— А почему ты не пьешь? — отвлек меня от размышлений голос Евы.

— Что значит, не пью? — возмутился я. — Вот у меня даже стакан есть.

Я приподнял стакан, который в руке действительно был. И я даже в течении всего этого долгого ночера неоднократно им чокался с самыми разными людьми и по самым разным поводам.

— Мне можешь не заливать, — усмехнулась девушка. — Я же видела, что ты ни разу в него ничего не подливал.

— Ты меня раскусила, — я посмотрел на нее. И отводить взгляд куда-то еще не захотелось. Гудение голосов вокруг приглушилось. Романтично звучал нежный перебор гитары. Длинноволосый парень во фраке вдохновенно тренькал на варгане. Я с ним сегодня знакомился, но не счел дальнейшее общение особенно полезным, поэтому не запомнил, как он представился. Теплый свет уже оплавившихся свечей бросал на гладкую кожу евы загадочные блики…

— Знаешь, однажды мы с друзьями сидели в парке на скамейке и решили провести эксперимент, — сказал я, придвинувшись чуть ближе к девушке. — Точнее, началось все с того, что мой кореш рассказал, что читал статью какого-то британского ученого, который доказывал, что для нашего мозга нет разницы между реальным переживанием и воображаемым. Ну, то есть, если пить не реальный алкоголь, а воображаемый, то опьянение все равно наступит, и оно будет вполне настоящим, потому что мозг отдаст телу нужные команды, биохимия набиохмичит, и — опа! — и ты уже в тряпки. Чтобы далеко не ходить, мы решили это дело проверить. Поставили перед собой воображаемые стаканы и принялись наливать в них воображаемое бухло. Пили, разумеется, все только самое качественное и дорогое. Наливать все должны были по очереди, так что каждый выпендривался как мог. В ход пошли односолодовый виски, хенесси, шато лафит какого-то конкретного года. С букетом и послевкусием. Мы чокались то роксами, то коньячными бокалами, то хрусталем. В общем, весело проводили время. Наверное, литра по три на брата выпили. Ржали, разумеется. Но главный сюрприз ждал нас, когда мы попытались встать. Представляешь, Ева, мы натурально были ни петь, ни свистеть! В драбаданище, будто и правда все это выпили!

— Да ну, не может быть! — Ева склонила голову на бок. А взгляд ее стал из нейтрально-дружелюбного заинтересованным.

— Вот примерно это же, только в гораздо более нецензурных выражениях, и менты сказали, когда паковали нас в луноход, чтобы в трезвяк доставить, — заржал я. История, кстати, была совершенно реальной, только произошла она где-то в две тысячи первом.

— И похмелье потом было настоящим? — засмеялась Ева.

— Как раз нет, в этом и прикол, — я подмигнул. — Похмелья не было. Да и само опьянение прошло еще по дороге в трезвяк. Видела бы ты их глаза, когда нас заставили дунуть в алкотестер, а он показывает, что мы все трое чисты, аки горный родник.

— А ты забавный, — сказала Ева. — Теперь понимаю, почему ты Сэнсею понравился.

Тут рядом с нами притормозило покачивающееся тело одного из художников. Взгляд его был устремлен в сторону двери в туалет, а в пальцах дымилась сигарета. Он медленно повернул голову к Еве.

— Евушка, дорогая, придержи мою сигаретку, — сказало «тело», облокотившись а спинку дивана. — Никому такое ответственное поручение доверить не могу, пока я не…

— Нет проблем, пирожочек, — мило улыбнулась девушка. Дядька попытался выпрямиться, но наткнулся осоловелым взглядом на меня. В глазах его зажглась ценная мысль, которой он немедленно захотел со мной поделиться.

— А ты радиации не боишься, а, парень? — громким шепотом проговорил он, выставив для пущей авторитетности указательный палец вверх и обдав меня густым алкогольным духом. — Все таки сидишь рядом с самой мощной динамо-машиной!

Ответа ему не требовалось, он бодро заржал собственной шутке и, качнувшись, двинулся в сторону туалета.

— Вот так всегда, — не то, чтобы очень как-то грустно или расстроенно сказала девушка, посмотрев на сигарету в своих пальцах. — Я даже подумываю, не начать ли курить, а то столько добра пропадает…

— Обычное дело, да? — я кивнул головой в сторону скрывшегося в туалете художника.

— Он уже седьмой за сегодня, — фыркнула Ева. — Оставляют мне сигарету подержать, а потом напрочь о ней забывают.

— Но курить ты, конечно же, не начнешь, — усмехнулся я.

— Нет, — она покачала головой и посмотрела на меня сквозь дым. Глаза ее как будто бы потемнели. Окружающий мир снова стал размытым, как будто все, кроме ее лица, растворилось в этом самом табачном дыму.

— Пойдем ко мне? — вдруг тихо сказала она. — Я живу в соседнем подъезде.

Я накрыл ее руку своей и кивнул. Мы встали, и практически не отрывая друг от друга глаз, направились к выходу. В этот момент меня совершенно не парило, чем там занимается и как и когда собирается домой Бельфегор и обратил ли на наш маневр кто-то внимание. И дело было даже не в том, что тело Вовы-Велиала было практически подростковым, и гормоны в нем фонтанировали так, что мама не горюй. Не в нем было дело. От Евы и у меня самого снесло крышу. Не настолько, чтобы кидаться на нее как кусок мяса, конечно. Просто она была красивая. Она была уверенная в себе. И она не смущалась быть ни на кого не похожей.

Мы начали целоваться, еще не дойдя до ее двери. Не отрываясь от моих губ, она нашарила ключ в кармане пальто, с третьей попытки вставила его в замочную скважину, дверь впустила нас в темное помещение и захлопнулась, звонко щелкнув замком.

Кажется, я обо что-то ударился, пока она увлекала меня куда-то по темному коридору. Я шептал ей на ухо всякие глупости, расстегивая пуговицы на блузке. Она тихо рассмеялась, когда я запутался в собственных джинсах. И с полувздохом-полустоном прильнула ко мне всем телом. На какое-то мгновение я подумал, что хорошо бы включить свет, чтобы я мог ее видеть. Но магия момента была так сильна, что мысль эта напрочь вылетела у меня из головы уже через секунду.

Спустя вечность и еще сколько-то минут мой мозг снова вернулся в эту реальность и опять смог воспринимать окружающий мир. В кромешном мраке темной комнаты на противоположной стене от нас светились зеленые цифры ноль-пять-ноль-три.

— Ужасно хочу пить, — сказала Ева, размыкая объятия. — Тебе принести?

— Было бы неплохо, — сказал я, успев провести рукой по ее коже, пока она поднималась с кровати. С кровати? Босые ноги девушки прошлепали по голому полу, где-то далеко скрипнула дверь. А квартира-то явно немаленькая… Зашумела вода.

Я сел и спустил ноги на пол. Ощупал окружающее пространство руками как мог. Уличные фонари уже не горели, так что единственным источником света были эти самые зеленые цифры. А их было явно недостаточно, чтобы что-то рассмотреть.

Пожалуй, это не кровать, а диван. Что-то вроде моей тахты. Шершавая ткань покрывала. Ну да, на такую прозу, как разложить постельное белье, мы не отвлекались. Кажется, подушки еще были. Да, точно, по крайней мере, одна принимала в нахлынувшей на нас любовной лихорадке весьма даже активное участие. Но найти ее я не успел, в комнату вернулась Ева.

— Сейчас включу свет, прикрой глаза, — сказала она.

Включилась люстра, и я смог, наконец, осмотреться. Длинная узкая комната, которая смотрится еще длиннее и уже, потому что одну стену от пола до потолка занимает книжный шкаф. Люстра в тканевом желтом абажуре в бахромой. Напротив окна — письменный стол. Диван-тахта, а на полу перед ней — маленький пушистый коврик, на который я не попал ногами.

— Вода, — сказала Ева, протягивая мне стакан. К моему сожалению, она уже накинула халатик. Я жадно выпил его до донышка и посмотрел на девушку. На лице — все такое же мечтательно-безмятежное выражение. Без следов смущения или сожаления. Впрочем, кажется, это ее фирменное. Так что не стал бы ставить зуб на сало, что знаю, что происходит сейчас в ее симпатичной, а судя по обширной библиотеке, еще и умной голове.

— Ты живешь не одна? — спросил я.

— Да, — кивнула она, едва улыбнувшись. — И это мое «не одна» придет домой примерно в восемь. Так что я могу накормить тебя завтраком, но буду очень тебе благодарна, если ты не будешь задавать мне никаких вопросов.

— Не буду, — заверил я. — Если хочешь, могу вообще молчать. А могу рассказать какую-нибудь поучительную и подходящую к случаю историю про дона Хуана и его учеников.

— Что-то мне подсказывает, что ты на самом деле не читал Кастанеду, — усмехнулась Ева.

— И что же меня выдало? — я с притворным испугом покрутил головой.

— Ты же сам и выдал, — она пожала плечиком. — Так-то я просто наугад брякнула.

Мама захлопнула книжку и посмотрела на меня внимательно.

— Вова, ты правда серьезно настроен? — спросила она. — Работа у меня, конечно, есть, но я должна знать, что могу на тебя рассчитывать, ты же понимаешь?

— Конечно, — кивнул я. — Иначе бы не затевал этого разговора. Ну и, да, отказываться от творчества я тоже не хочу, хочу совмещать. Поэтому есть есть что-то с рабочим днем, скажем, до обеда…

— Так, дай-ка подумать… — мама уперла кулак в подбородок. — На производство я тебя поставить не могу, у тебя нужной квалификации нет… Хотя можно на уборку, конечно…

— Как насчет торговли? — спросил я. — Я могу быть продавцом.

— Я же тебе летом предлагала, — мама приподняла бровь. — И ты устроил мне безобразную сцену…

— Забудь, — отмахнулся я. — У меня было время подумать, и я подумал.

— Джамиля вчера говорила, что у нее продавщица беременная, просится уже в декрет, — задумчиво сказала мама. — Но это на рынке!

— Отлично, — я снова кивнул. На рынке я никогда не торговал, но это было то, что надо. Нигде нельзя лучше почувствовать биение денежного сердца города. Там можно увидеть и почувствовать все — какие новости народ правда волнуют, а на какие он болт положил, что слушают, о чем мечтают. Рынок — это упорядоченный хаос. Когда только затевал этот разговор, еще не знал, что именно мне нужно, но когда мама сказала, сразу понял, что лучше варианта просто и быть не может.

— Ничего себе… — протянула мама. — Сюрприз за сюрпризом… Скоро ведь будет холодно, а там на улице работать!

— Оденусь потеплее, — усмехнулся я. — Когда можно приступать?

— Так, притормози чуть-чуть, не так быстро, — сказала мама и задумалась. — Вот как мы поступим. Сегодня я поговорю с Джамилей, скажу ей про тебя. Говоришь, хочешь с утра работать? Но это рано вставать надо будет! К семи утра нужно уже быть на месте!

— Мам, я понимаю, почему ты сомневаешься, но я честно очень хочу работать и зарабатывать, — сказал я. — Круче тебя в нашей семье и среди всех, кого я знаю, этого никто не делает. Значит я поступаю в твое полное распоряжение. Ну, с условием, что после двух-трех часов я буду свободен.

— Ну что сказать… — вид у мамы был радостный и растерянный одновременно. — Я очень рада, правда. Поговорю сегодня с Джамилей, все равно мне с ней встречаться. Первую недельку поработаешь с Лейлой, а потом, когда освоишься, отпустим девочку в декрет. В понедельник рынок не работает, так что начнешь, думаю, со вторника.

— Годится, — кивнул я.

— А ты чего не ешь? Не голодный? — спросила мама, кивнув на мою одинокую чашку кофе.

— Ага, я завтракал, — сказал я. — Хотя пару сырников, пожалуй, все равно схомячу…

— Схомячу, слово-то какое смешное, — мама хихикнула и надула щеки. Потом глянула на часы, вскочила, торопливо чмокнула меня в щеку. — Со стола уберешь тогда, я побежала!

Я оставил своих ребят в половине восьмого вечера. Меня ждала еще тренировка в тренажерке, уборка в ней же и недолгое общение с Французом и его братвой, которые как раз собирались на свой вечерний «променад». Уже с какими-то другими телками, которых подцепил на Декабристов златозубый Боба. Но экстерьер телок не сильно поменялся — короткие юбки, чулки в сетку и возвышающиеся над юными размалеванными личиками арки челок, залитых серебряным или фиолетовым лаком. Почему-то других цветов в прическах юных модниц не было.

Я в одиночестве закончил свою тренировку, собрал пустые бутылки, банки, пустые пачки от сигарет, бумажки… Подмел пол, привел в порядок сортир и раздевалку. Проветрил. Думал еще пол помыть, но махнул рукой. Устал. Надо дать себе недельки две, чтобы привыкнуть к нагрузкам. Пока мое тельце было еще дохленьким, и сразу после тренировки мне больше всего хотелось лечь и лежать, а вовсе не ползать с тряпкой по подвальной тренажерке. Благо, Француз ничего такого и не требовал. Похоже, его гораздо больше забавлял сам факт наличия в его клубе домашнего говнаря, чем то, что этот самый говнарь должен тут наводить порядок до блеска.

Дойдут руки еще. Надо просто дать себе привыкнуть к нагрузкам, вот тогда и окна отмою, и рамы покрашу, а то позорище какое-то. И доску можно будет соорудить для списка упражнений и каких-нибудь дневных челленджей.

В целом, случившейся сессией стратегического планирования я остался доволен. Ботан Кирюха воспринял приглашение на постоянку играть с предсказуемым восторгом. Идею пополнить свой репертуар за счет каверов, ребята вроде тоже восприняли неплохо. Пришлось, конечно, чуть-чуть поспорить, чтобы убедить Астарота в том, что такие вещи — вовсе не зашквар, а наоборот. С нашими семью песнями мы пока только начинаем путь, нам надо учиться и расти над собой. Творчески, разумеется. А у кого еще учиться, как не у лучших из лучших?

Про себя же я подумал, что продать концерт рок-баллад будет куда проще, чем сборник хреновых сатанинских песенок.

Озвучивать эту мысль вслух я не стал, разумеется.

Пятничный вечер ознаменовался семейным просмотром ТВ «Кинева», которое в этот раз порадовало народным рейтингом зарубежных хитов. Вел хит-парад сутулый юноша с дефектом речи и легкой гнусавостью. Он пытался развязно махать руками и искрометно шутить, явно кося под кого-то из МТВ. Фон для его передачи соорудили явно при помощи ватмана, плакатных перьев и цветной гуаши. И смотреть на эту изумительную самодеятельность было даже забавно.

«Пресса… — снова подумал я. — Надо наладить контакт с местной прессой».

По случаю пятницы, фильмов было целых два. Первые «Доспехи бога» с Джеки Чаном я с удовольствием посмотрел, а вот с середины «Зубастиков» ушел спать, глаза уже слипались, кроме того, к ужастикам я был совершенно равнодушен. Тем более, что завтра мои друзья-говнари твердо условились отправиться в «мордор». В цитадели толкиенистов затевался какой-то тусич, и пропустить это мероприятие было ну никак нельзя. Перед сном я успел подумать о том, что всякие социальные мероприятия надо бы тоже внести в свое расписание. Понятно, что я бы предпочел выстроить четкий режим дня, но, как говориться, ноблесс оближ, положение обязывает. И в моем случае оно обязывало проводить как можно больше свободного времени в обществе других таких же говнарей, как и я. Вести философские беседы и спорить о метафизике, культуре и, прости-господи, политике. Хотя последняя пока что не особенно вторгалась в мое личное пространство. Чему я был даже несколько удивлен. Почему-то мне казалось, что в девяностые вообще у всех была активная политическая позиция, митинги, забастовки, вот это вот все. Но окружающие меня люди как-то не спешили показывать свой интерес к этой теме. Маму интересовали дела коммерческие, сестру — частная жизнь поп-звезд и сплетни с подружайками, отца — электроинструмент и новости науки. Новокиневские рокеры тоже никак пока не проявили своей политической позиции. Эти все больше топили за философию, абсурдные идеи и бухлишко. Вроде совсем недавно случился августовский путч, но никто этого уже не обсуждает. Впрочем, может быть все дело в том, что Новокиневск — ни разу не столица?

— Да клип Майкла Джексона вспомнил, — отшутился безупречный Иван и немного нервно поправил волосы. — Там еще кошка с колокольчиками по дворцу египетского фараона ходила. Помнишь такой?

— По МТВ показывали? — с пониманием спросил я.

— А доспехов никаких не полагается? — Иван от меня отвернулся и сделал вид, что чрезвычайно заинтересовался мечом. Для разнообразия, «тельняшка» принес ему вовсе не угробище из лыжи или лыжной палки, а вполне такую пристойную на вид саблю из черного… пластика? Хрен знает. Но было заметно, что к этому элементу антуража применили умелые руки, а не только синюю изоленту и «дальше додумывай, как этот предмет может выглядеть в идеальном мире». Что ж, логично. Иван все-таки журналист. На него надо произвести хорошее впечатление.

И вслед за «тельняшкой» вся орава высыпала во двор.

— Значит, смотри! — потрясая вторым мечом, парным к тому, что был у Ивана. — Поражаемая зона — руки до локтей, ноги до колен и корпус. В голову, предплечья, кисти и голени не бьем. Понятно?

— Вполне, — кивнул Иван, взвешивая в руке свое оружие.

— Показываю стойку и удары… — «тельняшка» слегка присел и вывел свой меч вперед.

Хм, интересно даже, из чего сделана гарда. Что-то будто бы знакомое… А, понял! Это такая фигурная металлическая розетка, которой на люстрах закрывают дырку на потолке! Изобретательно. Выглядит и впрямь, как настоящая. Не сразу и догадаешься. У кого-то из этой компании явно прямые руки и достойная смекалочка.

— Так, пауза, — на улицу вышел «кольчужник», держа в руках что-то кожаное и в заклепках. — Фиксация удара — это хорошо, конечно, но лучше все-таки защиту надеть. Покалечим журналиста, он такое про нас напишет!

Парень повозился с пряжками и отошел. Поверх желтого шторного костюма на Иване красовались кожаные доспехи в ромбик с заклепками. Опять же, сделанные весьма пристойно. Во всяком случае, точно на уровне фэнтези-фильма средней руки.

«Тельняшка» продолжил свой урок, показывая, в какие точки приходят удары, и как нужно их отбивать, а я уставился на этого «кольчужника». Стоп. Кажется, я его вспомнил! Если мысленно отрезать ему хвост и представить, что он те такой худой… И чуть седины в волосы… Точняк! Я знаю, кто это! В двухтысячных он будет нашей местной новокиневской знаменитостью. Да и не только местной, по всему интернету ходили фотки с его рюкзаками-драконами, сумками-осьминогами и скалящимися байкерскими ботинками. Мы с корешами у него для Генки заказывали портфель с жутким монстром каким-то. Кожевенник-золотые руки. Так вот, значит, как ты начал…

— Ты доспехи делаешь, да? — спросил я, подходя ближе.

— Типа того, — кивнул он. — А что?

— Да ничего, круто выглядит, — совершенно честно сказал я. И посмотрел на Астарота, который пыжился произвести впечатление на блондинку в обтягивающем платье. Даже накинул на ее плечи свою куртку, хотя она никак не показала, что замерзла. Даже наоборот, сдается мне, вполне намеренно вышла на улицу без верхней одежды, чтобы все пялились на ее вставшие торчком соски, а не как тут мечами машут. На Астароте была та же самая футболка, с самодельно нарисованным названием нашей группы.

Я перевел взгляд на Ивана в кожаном доспехе. Ну как, кожаном… Если присмотреться, то было понятно, что сооружен он вовсе не из натуральной кожи, а из чего-то вроде дерматина. Но швы были ровные, имелись крылышки, делавшие плечи воина шире, да и заклепки… Я снова повернулся к «кольчужнику».

— Слушай, я тут знаешь что подумал, — сказал я. — А ты ведь можешь сделать что-то похожее, но с чешуей и когтями? И на голову такую рогатую штуку, вроде как у демонов?

— Наверное, могу, — он пожал плечами, но в глазах зажегся огонек азарта. — Надо будет придумать, из чего каркас сделать для рогов… Нужна толстая проволока, если скрутить вот так, то получится… А тебе зачем надо?

— Сценические костюмы, — просто объяснил я. — Увидел доспех и озарило, что такие штуки будут очень круто смотреться на сцене.

— Хм, а давай попробуем, — кивнул «кольчужник». — Повозиться придется, на свалку сгонять, пока снег не выпал.

— На свалку? — удивленно спросил я. Как раз хотел уточнить насчет материалов на изготовление этого всего антуража и прикинуть примерную смету на расходы. В будущем его работы будут стоить прямо-таки головокружительных денег, но сейчас он еще явно не осознал свой коммерческий потенциал.

— Знаешь главную цыганскую мудрость? — подмигнул он. — Краденая кобыла всегда дешевле купленной. А городская свалка, друг мой — это кроме всего прочего, еще и кладезь всяких ценных идей. Откуда, думаешь, все эти пряжки на доспехе. И гарды на мечах?

— Хм, как-то даже в голову не приходило, — задумчиво отозвался я. Но в чем-то он прав, конечно. Когда нет денег, нужно искать бесплатные варианты. — Заметано, давай тогда назначим день, чтобы туда сгонять. Я могу в любой будний после обеда.

— Слушай, насчет этих демонов… — медленно проговорил «кольчужник». Как же, блин, его зовут? Я же помнил, у меня даже визитка его была. Стильная такая, на ощупь как будто кожа с тиснением…

— Про деньги договоримся, — быстро сказал я. Их еще не было, но с этим я уж как-нибудь справлюсь.

— Да ну, какие деньги? — отмахнулся он. — У нас показуха должна быть в конце ноября в одном клубе. Я подумал, что если с демонами бой сделать, будет еще круче смотреться. Поучаствуете?

— Заметано! — я протянул руку «кольчужнику». Мы обменялись рукопожатиями.

Отлично. Кажется, я нашел стартовое решение проблемы внешнего вида наших «Ангелов Сатаны». А то говнарский вид нашей «сатанинской» группы вызывал у меня смесь испанского стыда и неподконтрольное желание снова сбежать в армию. А вот если ребята будут в кожаной чешуе и с демоническими рогами… В общем, шоу получится более зрелищным, даже если петь они будут то же самое. За внешний вид могут многое простить.

— Ха, шесть пять! — азартно выкрикнул Иван и отдал своим мечом победный салют. — Я победил!

— Ну, типа, поздравляю, — усмехнулся «тельняшка». — Если будешь на тренировки ходить, то можешь в турнире на Новый год участвовать.

— Хм… Заманчивая перспектива, — Иван потер ушибленную кисть руки. — Блин, пальцы ты мне здорово отшиб.

— Извини, случайно вышло, — смутился «тельняшка». Может он и правда поддавался, что он изображал всем своим видом. А может и нет. Иван был явно в неплохой спортивной форме, так что мог и реально уделать его на этих макетах мечей из неизвестного материала.

Все гурьбой вернулись в дом обратно. Беседа продолжилась, Иван взялся задавать вопросы про свою дальнейшую толкиенутую судьбу, а ему разъясняли тонкости общения с мастерами игр, кастингом на роли и прочими местечковыми хитростями. Астарот продолжил попытки охмурить блондинку, которая, в свою очередь, все время занимала такую позицию, чтобы всегда быть на виду у Ивана. На колени «кольчужнику» приземлилась миловидная «булочка». Очкастая Галадриэль принесла с кухни вторую порцию «зелья». В общем, все начало превращаться в нормальную такую вечеринку, просто с узкоспециальной темой для разговора.

«Питер Джексон, говоришь? — думал я, наблюдая, как Иван Мельников продолжает охмурять толкиенистов. — Правда оговорился, или?»

Ну а что? Если я здесь, то значит и кто-то другой может быть в такой же ситуации. Умер в будущем, очнулся в прошлом, ничего необычного…

Я фыркнул, чтобы не заржать. Ну да, действительно. Любой второклассник же знает, что как только помрет, так тут же проснется в теле незнакомого говнаря тридцать лет назад. Ну ладно, тридцать два. Откуда я знаю, может «тридцать два» — это какой-то сакральный цикл. Глобальный ответ на самый главный вопрос вселенной, ага?

Какая же чушь мне в голову лезет, трындец.

Я снова посмотрел на Ивана. Тот опять ловко вывернулся из душных откровений Горлума, выскользнул в коридор, но только затем, чтобы быстро вернуться обратно. С фотоаппаратом «Смена» в руках.

— Ребят, вы общайтесь, а я вас пофотаю, хорошо? — сказал он, продемонстрировав всем камеру. — У вас очень фактурные и выразительные лица, кадры будут офигенные.

А может, напрямую у него спросить? Ну, мол, смотрел «Властелина колец»? И как тебе сцена штурма Хельмовой Пади? Ты бы кому вдул, Арвен или Эовин?

Хотя, с другой стороны, что я прицепился? В сущности, не все ли мне равно, пришелец он из будущего или нет. Вот поставь себя на его место сейчас. Живешь ты себе, как шпион в чужом теле… Кстати, хм… Мельников? Бандюки такие были в девяностые, целая семейка. Про их подвиги до сих пор то и дело шепотом рассказывают. Даже какие-то ушлые товарищи сериал думали про них снять, типа «Бандитского Петербурга», только «Бандитский Новокиневск».

Гитару взял длинноволосый парень с длинным лошадиным лицом и в плаще из подкладочной ткани. Сделал одухотворенное лицо и принялся играть какую-то довольно унылую балладу про эльфов, а две девчонки и Галадриэль начали изображать какое-то подобие средневековых танцев. Иван щелкал фотоаппаратом.

А я вернулся к своим размышлениям. Значит, ага. Живу я себе, такой. Неплохо устроился, судя по одеждке. Эти вот его шмотки явно не в соседнем универмаге куплены. И тут подходит какой-то говнарь и с важным видом намекает, что знает твой секрет. Как я отреагирую?

Да хрен знает.

На самом деле, реально ведь, пофиг. Мне ведь этот Иван нужен не как пришелец из будущего, чтобы было с кем киношки обсудить. А как представитель прессы. Потому что дружба с масс-медиа — это залог того, что ты будешь бесплатным инфоповодом. Про этих же обалдуев с самодельными мечами он собирается статью писать, почему бы ему не устроить интервью с говнарской группой?

Иван навел на меня камеру, но я покачал головой.

— Не надо, я здесь такой же гость, как и вы, — усмехнулся я.

— Не хочешь светиться в прессе? — прищурился журналист.

— Не хочу вводить читателей в заблуждение, — хмыкнул я. — Но на самом деле, я бы пообщался. Жду, когда вы закончите, чтобы поболтать.

Иван несколько секунд смотрел на меня со смесью равнодушия и любопытства. Специальный такой оценивающий взгляд акулы пера — на тебя ему, в общем-то, плевать, но он мысленно прикладывает к твоей персоне рулетку, чтобы оценить, какое количество интересных для публики знаков из тебя можно извлечь.

— Можно сказать, я закончил, — Иван убрал фотоаппарат в чехол, висящий на шее и поправил дурацкий желтый колет из шторки. А его модный пиджак валялся в это время на полу, сбоку, чтобы по нему танцовщицы не топтались. — Так что у тебя за разговор?

— Я бы хотел, чтобы про нашу рок-группу написали в газете, — сказал я. Пару секунд думал, может как-то обтекаемее сформулировать, издалека зайти. Но решил, что нафиг эти долгие танцы. Прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками.

— И как же называется ваша… рок-группа? — с ноткой иронии спросил Иван. Насмешку даже идиот бы не уловил. Но обвинить его в этом трудно. Я же говнарь.

— «Ангелы Сатаны», — ответил я.

— Никогда не слышал… — как бы извиняясь, развел руками Иван. — Но я не могу сказать, что я особый ценитель. Обзором музыкальной жизни Новокиневска занимается другой человек, давай я тебе напишу телефончик, ты с ней свяжешься…

— А вы не переживайте, нас мало кто-знает, — усмехнулся я. — Что-то мне подсказывает, что интервью с нами популярности газете не добавит. Но у меня есть одна идея. Я это вижу в формате реалити-шоу…

— Что? — Иван дернулся, будто его током стукнуло, и сунул обратно в карман штанов свою записную книжку.

— Или сериала, — задумчиво, не обратив внимания на нервную реакцию Ивана на непривычное еще для этих лет словосочетание, продолжил я. — Наверное, на телевидении такая программа была бы интереснее, но в газете или журнале, думаю, тоже можно соорудить… Вот представьте, есть мы, несколько героев. Ну, то есть, не мы, а ребята без меня. Я руку поранил, и в ближайшие полгода играть не смогу. Так вот, есть четверо ребят, дружат со школы, решили создать рок-группу и стать популярными. Серия статей о том, как мы добьемся успеха. Или облажаемся. Такие, знаете, герои из народа, простые ребята, и все такое. Вроде читателям такое должно понравиться, как считаете?

— Мысль… интересная, — Иван смотрел на меня пристально и внимательно. Такое впечатление, что ему жуть как хотелось задать какой-то вопрос, и внутри его головы происходила битва. Ну, типа той, которая у меня была полчаса назад.

— Можно в одних статьях писать про наше творчество, в других мы будем просто трепаться за жизнь, высказываться про всякие там… вопросики, — продолжил я развивать свою мысль. — Про личную жизнь еще можно. Про трудности, про страхи.

— «Ангелы Сатаны», хм… — Иван почесал подбородок. — А вы не сатанисты, случайно? Ну, там, на кладбище ритуалы не проводите, черные свечи, вот это все, а?

— Можно изобразить, — я подмигнул. — Мы открыты для всего нового и интересного. Особенно если читателям зайдет. Ну, или зрителям, если вдруг получится…

— Моя жена работает на ГТРК «Новокиневск», — сказал Иван. — Но там могут не оценить, на государственном ТВ такие глыбы и ортодоксы сидят, на хромой козе не подъедешь. Но идея твоя мне нравится…

В этот момент бард с лошадиным лицом затянул песню, которую подхватили все толкиенисты хором, и стало очень шумно.

— Знаешь, давай-ка мы с тобой созвонимся, скажем, завтра, а? — сказал Иван, склонившись к моему уху. — Вот моя визитка, сейчас я только домашний свой допишу. Позвони мне завтра, только обязательно, договорились?

Бинго! Подцепил я этого Ивана, теперь даже если я сам ему завтра не позвоню, он меня из-под земли достает.

Когда журналист покинул тусовку толкиенистов, я отследить не успел. Испарился он профессионально, технично и по-английски. Вроде бы вот только что флиртовал с девчонками, сразу с двумя. У тех в глазах уже явно заблестели фары его гипотетической иномарки и походы в рестораны… Впрочем, может я и несправедлив. Возможно, в этой конкретной компании девушки совершенно немеркантильные, и мечтают только о высоких чувствах и романтике. Ну да, в разговоре со мной этот Иван жену свою упомянул, а вот кольца на пальце я что-то не заметил. Так что может у него и были планы возможного искрометного романа на несколько часов с одной из «эльфиек». Но или не соблазнился, или… Или одной из девушек тоже должно не хватать.

Я оглядел публику, пытаясь свести количество в начале и сейчас. Но дал себе мысленного леща. Даже если этот умный и красивый Иван увез отсюда одну из девушек, мне-то что с того?

Мне надо бы не сидеть в уголке, решая мысленные ребусы на тему «трахнул Иван эльфийку или нет». А заняться делом. В смысле — включиться в веселье, узнать, наконец, имя «кольчужника», поход с которым на свалку мы уже запланировали. Поспорить про Толкиена. И рассказать своим говнарям, что я их уже подписал под смену имиджа и участие в реалити-шоу.

Хотя нет, это лучше чуть отложим.

Я поднялся со своего уединенного места с краю и переместился поближе к народу.

После того, как стемнело, время я отслеживать перестал. В какой-то момент раздался звонок в дверь, очкастенький Саурон сбегал открыть, и компания толкиенистов пополнилась еще на несколько человек. Пришли еще два парня и две девушки. Полноватый розовощекий здоровяк, тощенький парень с крысиными усишками, и две девушки — блондинка и рыжая. Их было четверо, но парами они не были. Это было ясно сразу, прямо как только они вошли. Блондинка тут же бросилась целоваться к «кольчужнику», чем вызвала явное неудовольствие другой блондинки и «булочки», которые как-то до появления третьей девушки спокойно друг с другом уживались.

Новым гостям налили штрафную, бард снова взялся за гитару. Я прошептал на ухо Бельфегору, что думаю о вокальных качествах барда «лошадиное лицо».

И тут кто-то потрогал меня за плечо.

Я оглянулся. Рыженькая девушка. Та самая, новенькая, которая только что пришла.

— Ну и что это значит, Велиал? — спросила она, прищурившись.

Девушка была симпатичная. Лицо в форме сердечка, лисьи глазки, невысокая и хрупкая. Маленьким кулачком уперлась в бедро, и всей своей позой выражает не то требовательность, не то обиду.

— Однажды к дону Хуану пришли ученики и спросили, — начав вещать, я поднялся и приобнял девушку за плечи. — «Скажи нам, о великий учитель, в чем твоя главная сила?» Дон Хуан надолго задумался, потом открыл свою сумку. Расстелил на каменной плите пестрое пончо. И выставил последовательно бутылку сиропа от кашля, резинового утенка, статуэтку голой женщины и плод дерева фага-фага. И молча погрузился в размышления. «Наверное, он имел в виду, что главная сила человека проявляется, когда он легко дышит, держится на воде, способен удовлетворить женщину и вкусно поесть?» — сказал один ученик. «Нет же! Это слишком буквально! Ответ наверняка кроется в символизме всех этих предметов!» А третий спросил: «Мы можем что-то из этого забрать себе?» Ученики начали спорить. И даже почти перешли к драке, но они все-таки не просто так уже много лет учились у дона Хуана. Перед тем, как перейти к мордобою, они посмотрели на своего учителя и спросили хором: «Ну и что все это значит?»

— Дурак! — рыженькая вывернулась из моих объятий и оттолкнула. И рванула из общей комнаты.

— Ну ты вообще… — одна из «толкиенутых» девушек, ничем не примечательная, бросилась следом за рыженькой. — Лена, подожди!

Ах, это еще и Лена… Может ли это быть та самая Лена, которой Вова-Велиал пытался назначить свидание? Мда, риторический вопрос. Но разрулить надо, похоже, я чем-то рыжую милашку обидел.

Я вышел сквозь тканевую занавеску и прислушался. Рыжая Лена рванула не к двери, значит убегать не собирается. Ее всхлипывания раздавались откуда-то справа. Теперь нужно было найти до этого места дорогу через кучу слоев скользкой подкладочной ткани.

Не с первого раза, но мне это удалось. В закутке стоял старенький диванчик, на котором, уткнувшись в подушку, сидела обиженная девушка. Плечи ее вздрагивали. А рядом с ней сидела подруга.

— Да забей ты, Лен, ну чего? — она гладила Лену по плечу. — Я же тебе говорила, что так будет…

Понятия не имею, о чем они говорят, но это легко решаемо.

Я похлопал безымянную подругу рыжей Лены по плечику.

— Я буду вам премного благодарен, сударыня, если вы оставите нас одних, — сказал я.

— А ты вообще отвали! — фыркнула девушка, стряхивая мою руку. — Устроил тут… клоунаду…

— Но клоунада ведь касается только меня и Лены, нес па? — я ухватил ее за плечи и поставил вертикально. — Так что давайте, барышня, возвращайтесь к другим гостям, нам надо поговорить.

— Лен? — девушка вопросительно посмотрела на рыженькую. — С тобой остаться?

— Уверяю, барышня, ваша подруга будет со мной в полной безопасности, — я подтолкнул девушку к выходу.

— Лен? — еще раз спросила она, прежде чем оказаться за пределами ограниченного тканью алькова с диванчиком. Я присел рядом с рыженькой, в этот раз без всяких фамильярных объятий.

— Ну извини, — с нотками раскаяния сказал я. — Пьян, дурак, больше не буду.

— Да что ты говоришь? — Лена убрала подушку от лица. Лисьи глаза были сухими, даже косметика не размазалась. Уже лучше, значит не драма и не истерика, а обычный выпендреж с расчетом на то, что я прибегу ее догонять. — Я как дура сидела и ждала твоего звонка, а ты?

— По всей видимости, я не позвонил, — я развел руками. — Прости, я растяпа.

— И время хорошо провел, да-да! — Лена сжала губы в ниточку и покивала. — Тебя Шерли на квартирнике «Папоротника» видела. Ты же обещал, что проведешь меня на «Рок-провинцию», а сам?

— Лен, мы готовились выступать, я закрутился, — я пожал плечами. Наверное, мне следовало ощущать раскаяние или что-то вроде. Может быть, это именно этой Лене Вова-Велиал писал записку, но потом случился я и все испортил. — Могла бы и сама позвонить.

— Да что ты говоришь? — Лена капризно дернула плечом и отвернулась.

— Обещаю загладить свою вину, — вот теперь я обнял девушку и попытался поцеловать.

Но реакция была быстрой — она опять меня оттолкнула.

— Ты вообще обалдел? — вспыхнула она. — Мы вообще не в тех отношениях, чтобы ты распускал руки, понял?!

— Понял-отстал, — усмехнулся и, отодвигаясь на «пионерское расстояние». Вот теперь мне действительно стало понятно, в каких отношениях состояли эта Лена и Вова-Велиал. Это френдзона. Благополучный мальчик Вова, вполне обеспеченный, но не вполне успешный рок-музыкант запал на рыженькую стервочку.

— Офигеть, ты герой! — сверкнула глазами Лена. — Наобещал с три короба и пропал. Я уже всем подругам рассказала, что иду на «Рок-провинцию», а ты, такой, исчез. И ни ответа, ни привета. Если не смог достать билетов, так бы и сказал, вообще! Я бы нашла другой способ туда попасть… А ты потом еще, оказывается, и на квартирник «Папоротника» пошел. И вообще ни слова! Ну офигеть…

— Так случается, да, — покивал я.

— Что? — вспыхнула Лена.

— Милая, я честно думал, что ты сама не очень хочешь, — сказал я и пожал плечами. — Я предложил, ты сказала, что подумаешь, вот я и решил, что…

— В смысле?! — Лена вскочила. Судя по тому, как она разозлилась, я угадал примерную нить ее разговора с Вовой-Велиалом. — А что я должна была на шею к тебе кинуться и в десны целоваться?

— Могла бы сама позвонить, раз тебе так хотелось пойти, — улыбнулся я. Прости, Вова-Велиал, но манипуляторш я по жизни как-то не очень люблю. Лена не настолько хорошенькая. Да даже если бы и была настолько, один хрен.

— А ничего, что мужчина должен звонить? — она гордо вздернула подбородок.

— Детка, давай-ка кое-что проясним, хорошо? — я взял ее за плечико и посадил обратно на диван. Посмотрел в глаза. — Мне нравится появляться в разных местах в твоем обществе. И я даже готов тебя в эти места водить, ты в курсе. Но запросто могу про это забыть, забить или заняться другими делами. Так что если тебе непременно куда-то нужно попасть, будь добра, звони мне сама, ладно?

— Ты хочешь, чтобы я унижалась что ли? — Лена сжала челюсти.

— Ничуть, — ответил я. — Мы не в тех отношениях, чтобы это тебя унизило.

— Ты… ты… — Лена замолчала. Мне даже на секунду показалось, что сейчас она меня ударит. — Да пошел ты знаешь куда?!

Она вскочила и рванула к выходу. Теперь уже точно к входной двери, а не в какой-то другой закуток, я слышал, как она грохочет ботинками, обуваясь.

Ну, я хотя бы попытался. Теперь уж точно не помчусь догонять.

— В общем-то, процедура приема довольно простая, — Света положила надкусанный эклер на тарелочку. Чувствовалось, что она говорит уверенно, со своим вопросом я обратился по адресу. — Сначала нужно подать письменную заявку и приложить звукозапись своей песни на кассете.

— Профессиональную студийную запись? — уточнил я, открывая записную книжку.

— Необязательно, можно обычную домашнюю, — Света отхлебнула чай. — Если запись пройдет первичный отбор, то группу включат в программу ближайшего концерта-прослушивания. Обычно они проходят пятнадцатого числа каждого месяца, — выражение лица Светы стало типичным учительским. Интонации голоса — тоже. — Первое прослушивание проходит только перед членами худсовета рок-клуба. Если группа набирает проходной балл при голосовании, то получает статус кандидата в члены рок-клуба. После этого всем музыкантам нужно будет ознакомиться с уставом рок-клуба и вступить в профсоюз самодеятельных исполнителей. Это формальность, просто Женя помещение под такие условия получил. Когда вы сдадите устав и получите удостоверение членов профсоюза, то вас включат в программу отчетного концерта кандидатов. Это уже нормальный концерт, там в зале собираются все члены рок-клуба и даже немного билетов зрителям достается. И вот тогда общим голосованием решается, принять группу в рок-клуб или нет.

— Хм, это сложнее, чем в комсомол вступить, — хохотнул я.

— Ну а как ты хотел? — пожала плечами Света и снова взялась за эклер. — Если дать свободный доступ всем желающим, то в клуб понабегут всякие школьники, которые даже гитару в руках держать не умеют. Но, наверное, кое в чем я смогу помочь…

— Мы справимся, — быстро ответил я. — Но перед каждым этапом я буду с тобой консультироваться, ты не против?

— Буду только рада помочь, — улыбнулась Света.

— А расскажи про прослушивание и ваш худсовет? — спросил я. — Что это за люди? Ну так, в целом? Кого они зарубают со стопроцентной вероятностью, а к кому снисходительны? Последнее прослушивание же, получается, недавно совсем было?

— В этом месяце не было, потому что все готовились к «Рок-провинции», — сказала Света. — А в прошлом… Блин, я уже всех на память не помню. У меня в клубе все протоколы…

— Ну тогда давай чуть позже расскажешь, а пока допьем чай и еще что-нибудь съедим, — я подмигнул. — Взять тебе еще один эклер?

Спустя яичницу с колбасой, эклер для Светы и две чашки дрянного кофе, мы покинули кафе «Лира» и направились к ДК профсоюзов. Подтверждения или опровержения тому, что «Лира» — это новокиневская проститутошная еще с тех времен, когда существование первой древнейшей профессии категорически отрицалось, я так и не нашел. Зато узнал, что Света в этом году закончила пед по специальности «учитель младших классов», и у нее есть официальная работа — она ведет кружок стихосложения в тридцатой школе. Ей было нужно официальное место работы, потому что так положено, а горбатиться с полной ставкой ей не хотелось, а тут она всего-то пару раз в неделю должна провести занятие. Правда, еще всякая бюрократия, но там просто, ей не привыкать. Еще узнал, что живет она с бабушкой, в малюсенькой квартире, зато совсем рядом с площадью Октября. У родителей места больше, но они получили квартиру где-то в дальней части Новых Черемушек, а ездить оттуда — это ужас.

Света привела меня в небольшую каморку, стены которой были сверху донизу заклеены постерами западных рок-групп. Вместо обоев. В стареньком советском книжном шкафу вместо книг стояли батареи аудиокассет. На нижней полке — серо-серебристый двухкассетник «Вега». Письменный стол, заполненный творческим беспорядком — бумаги, картонные папки, фотографии. Парочка кассет с вытянутой пленкой, жестяная банка-пепельница. Пустая. И несколько школьных стульев.

— Это наш на двоих с Женей кабинет, — сказала она, протискиваясь за стол. — Три раза в неделю мы можем пользоваться большой сценой и репетиционным залом. И еще — студией звукозаписи, но она так себе, там все оборудование устаревшее. Но все равно лучше, чем ничего.

Рассказывая о всяческих преимуществах членства в рок-клубе, Света копалась сначала в папках и бумагах на столе, потом открыла ящик, принялась шуршать там.

— Ага, вот, нашла! — девушка радостно сдвинула в сторону всякое другое прочее, положила перед собой папку, на которой толстенькими трафаретными буквами было написано «Прослушивание от 15 сентября 1991 года».

— И он нам всем сделает такие штуки? — Бельфегор еще раз выхватил у меня из рук листочек, на котором я набросал, как примерно с моей точки зрения должны выглядеть наши сценические костюмы. — Круто! Я думал, Илюха делает только доспехи для своих. Как ты его уговорил?

— Я просто не знал, что надо уговаривать, — усмехнулся я. — Ну и любому мастеру нужно портфолио.

Илье по прозвищу Бес, тому самому, который плел кольчугу на сборище толкиенистов, и вокруг которого крутились самые симпатичные девицы той вечеринки, я позвонил и убедился, что он все помнит и готов к работе над нашим антуражем. Тему цены я тоже осторожно прозондировал. На это он только отмахнулся. Мол, что еще за глупости, все свои. Так что кроме совместного с толкиенистами выступления перед скучающей публикой, от нас взамен ничего не требовалось. Разумеется, это не значит, что мы ничего и не отдадим. Свои долги всегда лучше платить, чтобы они потом не всплыли в каком-нибудь уродливом и неузнаваемом виде.

— Это лучше, чем грим, — даже без споров согласился Астарот.

Бегемот и Кирилл свое отдельное мнение не высказали. Но по довольному лицу Бегемота было и так все понятно. А Кирилл сейчас просто готов был одобрить все на свете, лишь бы остаться в группе.

Пора была переходить к следующему вопросу. Гораздо более нервному.

— Теперь вот еще что, — сказал я. — Вчера я разговаривал со Светой, и она меня посвятила в процедуру приема в рок-клуб.

— Нас прошлый раз отшили, даже не дав сыграть, — угрюмо буркнул Бельфегор.

«Потому что прошлый раз туда явно ходил Астарот», — подумал я. Но сказал другое.

— Если мы сделаем гордый вид и обидимся, то хрен нам, а не концерты, — я пожал плечами.

— В рок-клубе давно засели старперы, у них там теплые местечки, и они не пускают туда никого, кто хочет свободного самовыражения, — угрюмо проговорил Бегемот.

— Слушайте, вот какое дело, — я пододвинул к Бегемоту чашку с печенюшками. А то он их так гипнотизировал, что кажется сейчас начнет виртуально поглощать. — Кушай, маленький, а то похудеешь еще, такого мы допустить ну никак не можем.

Бельфегор хихикнул. Но как-то скорее обреченно.

Нда, вот же компашка неудачников-то подобралась. С выученной беспомощностью.

— Ну, слушай, ты же помнишь, как в прошлый раз было, да? — сказал Астарот, внезапно даже без ноющих и истеричных интонаций. — Я отдал кассету, они сказали, что перезвонят, и с тех пор молчание.

— Так, братва, всем отставить упадничество, — прервал я этот поток чертовски убедительных аргументов того, почему мы будем сидеть на попе ровно. — Объясняю на пальцах. Мы с вами хотим донести свое творчество до зрителей. Мы можем попытаться сделать это в одну каску, но что ответит любая тетенька, которая заведует любым домом культуры, где мы можем выступить?

— Что? — с печенькой во рту спросил Бегемот.

— «Мальчики, а вы чьи?» — писклявым псевдоженским голосом сказал я. — И если это будет не чья-то тетя или чья-то мама, то она, скорее всего, пошлет нас на хрен. И зрители нашей музыки не услышат.

«На их же счастье!» — мысленно закончил я, но прописал себе за такое воображаемого леща. Спокуха! Мой жизненный опыт подсказывает, что даже говнари могут неплохо зарабатывать и быть в тренде, так что работаю с тем материалом, который есть. И не выстбываюсь тут. Даже мысленно.

— Ну да, как всегда, — уныло вздохнул Бельфегор.

— А если у нас будут корочки рок-клуба, то разговор вести будет в разы легче, — сказал я. Судя по лицам, нифига не убедил. Что, надо было бухло что ли с собой брать на этот разговор, чтобы мои говнари переоделись из костюмов никому не нужных какашек?

— Только нам их опять не дадут, — упрямо повторил Астарот.

— Братва, вы меня уже бесите, если честно, — чуть повысил голос я. — Вам концерты что ли не нужны? Вы хотите до пенсии быть гараж-бэндом и играть только сами для себя? Демонические клички себе взяли, свободное самовыражение у них, сейчас описаюсь от умиления! Нам нужны эти сраные корочки, ясно? А рок-клубу мы с вами нахрен не сдались, у них из таких, как мы, каждый месяц очереди выстраиваются. А это значит, что нам с вами надо шевелить жопой, ясно вам? Действовать, а не только обиженок из себя корчить. И тогда будут у нас и сольники, и сборники, и концерт в «Лужниках» на закуску!

Надо же, какой я молодец! Чудеса дипломатии проявил такие, что мои говнари уже готовы под стол всей толпой забраться. Включая Кирилла, который нервно крутит головой, и бросает тревожные и влюбленные взгляды на своего кумира Астарота.

— Бюрократию и всякое такое я беру на себя, — уже вполне спокойным тоном сказал я. — От вас потребуется только зажечь на прослушивании и отчетнике.

— Ну… — протянул Бельфегор. — Может и надо попытаться… Кассета с нашими песнями у нас осталась…

— Астарот? — я посмотрел на нашего молчаливого фронтмена. Тот сверлил взглядом пол. — Ты согласен, что нам нужно получить это дурацкое членство?

— Ну… — неуверенно сказал он. — По сути да, согласен.

— Беге… Абаддон? — я посмотрел на толстяка. Его свитер был в крошках. А печенье в миске стремительно убывало. — Выскажись тоже.

— А что я? — он пожал плечами. — Я согласен. Давайте попробуем. На «Рок-провинции» мы выступали же…

— Кирилл? — я уперся взглядом в нашего единственного «хорошего мальчика». — Ты что думаешь?

— Я думаю, у нас получится, — прошептал он и испуганно посмотрел на Астарота.

— Вот и славненько, — облегченно выдохнул я.

— Астарот, а та кассета же у тебя осталась? — Бельфегор вскочил. В его мальчишеских глазах снова загорелся энтузиазм.

— У меня есть! — подал голос Кирилл. — Я же еще в тот раз попросил себе копию…

— Кстати об этом, — я снова собрался с силами. Третий акт марлезонского балета. Самый тонкий лед, вопросы творческого самоопределения, самовыражения и вот этого всего. — Нужна новая запись.

— Я могу поговорить с мамой, — встрепенулся Бельфегор. — Можно будет ночью в театре студией воспользоваться. Только нужно будет выбрать день, когда дежурить баба Люба будет…

— Кирюха, спой свою песню про монаха, — сказал я и протянул «хорошему мальчику» гитару.

— Прямо сейчас? — тот испуганно посмотрел на Астарота.

— А чего тянуть-то? — я подмигнул. — Давай-давай, пусть будет музыкальная пауза в нашем серьезном разговоре. Всем не помешает расслабить булки.

Открывший было рот Астарот захлопнул варежку.

Кирилл неуверенно тренькнул струнами. Потом-таки собрался с духом и запел.

К середине песни голос его зазвучал увереннее, а я смотрел на реакцию парней. Бельфегору и Бегемоту явно нравилось. Наш ударник даже начал подстукивать ритм по колену, забыв про жалкие остатки печенья.

Кирилл закончил играть и положил гитару.

— Круто! — заявил Бельфегор. — Это ты сам сочинил?

— Вот ты тихушник, Кирюха! — Бегемот хлопнул приятеля по плечу. — Мог бы мне и раньше спеть!

— Нам нужно записать эту песню, — сказал я. — Кирилл, ты же согласен, чтобы «Ангелы Сатаны» исполнили твое творение.

— Эй, мы же, кажется, уже договаривались… — начал предсказуемо возгудать Астарот. Я ткнул его в бок и кивнул на дверь.

— На два слова, Астарот, — сказал я тихо.

Астарот уже натянул на лицо свое фирменное выражение «под носом говном намазано». В коридор он, конечно же, вышел, но с видом гордым и независимым, совсем как государь-император в плену у бомжей под мостом.

— Кирюха даже не в нашей группе! — громким шепотом начал возмущаться он, как только дверь за нами закрылась. — А ты ему уже пообещал, что мы эту попсу будем записывать?

— Заткнись и послушай меня, ладно? — с максимальной вежливостью сказал я. Мысленно я уже прокручивал в голове разные аргументы, которым можно будет убедить Астарота. Так-то руки чесались отвестить ему пару затрещин и загнать истеричку под лавку. Но это всегда успеется. Для начала попробуем пряником и логикой.

— Ну? — недовольно буркнул он.

— Понимаешь, какое дело, братан, — проникновенно начал я, положив руку ему на плечо. — В нашем рок-клубе как-то нервно относятся к музыке, вроде нашей. Я вчера весь день думал, как бы нам извернуться, чтобы мимо их худсовета пролезть. А сегодня услышал, как Кирюха играет, и понял, что вот он, наш пропуск!

— Велиал, это хреново как-то звучит, — Астарот хмуро смотрел на пол. — Типа, мы должны прогнуться под правила рок-клуба, наступив на горло своему творчеству. Может, нам еще и «Белые розы» спеть?

— Не бзди, Астарот, я видел, что песня тебе понравилась, — усмехнулся я.

— Я тебе совсем про другое говорю! — вспыхнул наш фронтмен.

Отлично я понимал, о чем он говорит. У него чешется то, что кто-то может отобрать у него эксклюзивное право писать песни для группы. А без него он боится, что станет всем нахрен не нужным. Вот он и устраивает тут цыганочку с выходом каждый раз, когда речь заходит о репертуаре.

— А я думаю, что твои песни звучали бы еще лучше, если бы у нас был басист, бэк-вокал и саксофон, — сказал я.

— Саксофон? — захлопал глазами Астарот. — Зачем нам саксофон?

— Ага, значит насчет бас-гитары и бэк-вокала возражений нет.

— Велиал, ты издеваешься? — набычился Астарот.

— Ничуть, — я покачал головой. — Мы уже даже поднимали эту тему, но другим боком. Для настоящей свободы самовыражения нам нужна новая аппаратура. И больше времени на репетиции и концерты. И свободу эту дают деньги. Денежки. Бабосики, понимаешь? Причем довольно много, я тут пробил, сколько стоит одна только драм-машина. Понимаешь ты это?

— Понимаю, — Астарот печально вздохнул.

— Ты пойми, я не предлагаю ради денег удариться в попсу или пойти разгружать вагоны, — втолковывал я. — Но стать немного более гибкими нам придется. Хотя бы для того, чтобы получить это клятое членство в рок-клубе.

Вообще, конечно, дело было вовсе не в мифическом всемогуществе этих корочек, которые, скорее всего, для большинства заведующих ДК — такая же филькина грамота, как и диплом выпускника училища накручивания хвостов коровам. Дело было в другом. Этой команде нужна была общая победа. С видимым и ощутимым результатом. Чтобы появилось ощущение, что вместе мы можем горы свернуть, потому что только что прогнули систему. Хм, а вот про систему Астароту можно как раз и сказать…

— Чтобы достучаться до людских сердец, нам нужны сцены, — продолжил я. — Но путь к ним преграждают закостенелые чуваки из худсовета рок-клуба. Упремся, как бараны, получим отлуп, и люди нас так и не услышат. Поступим умнее — прогнем систему.

Ну наконец-то! Угрюмое выражение лица Астарота начало меняться. Сначала появилась задумчивость, потом интерес, потом даже что-то вроде боевого задора.

— Песня Кирюхи простая, она будет нормально звучать даже в акустике, — сказал я. — Ну что, ты согласен?

— Ладно, — медленно и величественно кивнул он. — Ты правда собираешься возиться с тамошней бюрократией?

— Буду как лев с ними драться, обещаю! — я помахал перед ним рукой, все еще замотанной эластичным бинтом. Блин, грязный он какой уже, надо бы постирать вечерком сегодня. — С живых не слезу, но заставлю их принять нас на прослушивание!

Фух. Прокатило. Пять баллов мне за дипломатию.

— Ладно, пойдем к ребятам, — я похлопал Астарота по плечу. — Репетировать, и все такое…

Кирюха и Бельфегор стояли за клавишами и спорили насчет проигрыша. Бегемот мотал головой и подстукивал себе рукой на столе.

— Давайте попробуем про монаха, — сказал Астарот, все зашевелились, принялись втыкать штекеры и настраивать инструменты, а я забрался на стол и привалился спиной к стене. Блин, трындец конечно. Устал, как будто вагоны разгружал, а не с приятелями-говнарями общался. Все-таки, дипломатия — это вообще не мое нифига. Я привык говорить, как есть, без экивоков. А тут надо слова подбирать, еще и следить за лицами, как бы у кого из моих творческих друзей не подорвало с чего-нибудь.

Но… что-то уже получилось.

Так что пять баллов за дипломатию. И стакан чая с молоком перед сном за первый успех.

Последний вопрос повестки дня был самым простым и никаких возражений не вызвал. Даже наоборот, когда я рассказал, что договорился с Иваном про публикации в газете, мои говнари так собой загордились, что даже сыграли песню про монаха от начала и до конца с воодушевлением и огнем. Как я и подозревал, в исполнении Астарота и с имеющейся в наличии аранжировкой, зазвучала она весьма бодро. Ну и да, определенно получилось нечто среднее между «Сплином» и «Королем и шутом» на минималках.

Вчерашний снег растаял, и Новокиневск из празднично-новогоднего снова превратился в хмурый и серый. Вычурная арка ворот в парк на этом фоне издалека смотрелась сооружением из пломбира или белкового крема, но вплотную эта иллюзия рассеивалась. Побелка давно облупилась, художественная лепнина частично обвалилась, а в трещинах было видны все цвета, в которые эти самые ворота когда-то красили. Я привалился к одной из колонн и разглядывал прохожих. Редких прохожих. Трамвайное кольцо рядом с рынком после обеда вообще не очень-то многолюдное место, все выходят на пару остановок раньше, там традиционная новокиневская пересадка с трамвая на всякие почти пригородные автобусы. А до конечной доезжают единицы. Во всяком случае, в это время года. Рыночные палатки уже свернулись, интересных магазинов здесь нет, а Центральный парк, возле ворот которого я и стоял, законсервирован на зиму с конца сентября.

Еву я увидел сразу же, как только она вышла из почти пустого вагона. Она была в сером пальто и вязаной шапочке. Шея замотана длинным шарфом. Вышла на остановке, огляделась и пошла в мою сторону.

— Привет, — я отлип от колонны и двинулся ей навстречу. — Я хотел принести цветы, но в магазине были одни гвоздики. А их только на похороны дарить. Или памятникам. Но ты живая и не из камня. Рад тебя видеть.

Лицо Евы, пока она шла, было очень серьезным и сосредоточенным. Как будто она прокручивала в голове разные варианты того, как сейчас мне объяснит, почему наш ночной «огневой контакт» был разовым, и что у нее другие планы на жизнь. Но пока я болтал про цветы, хмурое выражение на секунду сменилось удивленным, а потом она даже рассмеялась.

— Очень странное место для свидания, — сказала она, оглядываясь.

— Наверное, это не свидание, — я пожал плечами. — Просто хотел тебе показать кое-что.

— А зачем коробка? — она кивнула на плоский картонный прямоугольник у меня в руке.

— Сейчас увидишь, — сказал я. — Пойдем в парк.

Ева выразительно посмотрела на тронутую ржавчиной цепь и амбарный замок, надежно запирающий решетчатые створки парковых ворот.

— Да не здесь, — отмахнулся я и повел девушку вдоль ограды в сторону реки. — Вот сюда, только надо будет пригнуться.

Прут металлической ограды был отогнут еще в какие-то стародавние времена, как я с детства и помнил. И к настоящему моменту его так и не удосужились починить.

Я проскользнул внутрь, подал руку Еве, помогая ей протиснуться, чтобы не испачкать пальто.

— А охраны тут разве нет? — спросила она, оглядываясь.

— Даже если и есть, что такого? — я подмигнул. — Мы же не собираемся делать ничего плохого.

За оградой как по волшебству стало тише. Звон трамваев, шум машин и прочие звуки города почти смолкли. Как будто не очень художественная металлическая решетка работала шумозащитным экраном. Никогда не понимал, как это работает.

Земля усыпана пожухшей, уже не совсем даже не золотой, а скорее коричневой листвой. Ветки деревьев расчерчивали хмурое серое небо абстрактным графическим рисунком. Остроносые лодки качелей упакованы в брезентовые чехлы и застопорены толстенной цепью, поле автодрома пустое, машинки вытащили и унесли в какое-то надежное место. Карусели выглядят заброшенными, особенно сюрприз, с которого какие-то неизвестные уже открутили несколько продолговатых щитов. Окна касс закрыты фанерными щитами, в пустой чаше фонтана валяется мусор и битые бутылки.

Запустение-умиротворение.

Мы шли и молчали, медленно оглядывая впавший в спячку на зиму Центральный парк. В будущем зимой тут тоже будет весело — елка, горка, гирлянды. Каток с прокатом коньков. Ларьки с горячими напитками и карамельными яблоками. Всякие аниматоры в ростовых куклах. Но это потом. В девяносто первом и раньше Центральный парк просто закрывали и оставляли в таком виде до весны. Новогоднее веселье сюда не добиралось. Кажется, этот парк назывался центральным по инерции, еще с дореволюционных времен, когда он находился как раз в центре. Но потом город начал расти в какие-то другие стороны, и парк оказался где-то на краю цивилизации. Между рынком и заброшенным еще в дореволюционные же времена заводом.

Иногда я поглядывал на Еву, но разговор затевать пока не спешил. Молчание не было напряженным. Мы просто шли, не держась за руки, каждый погружен в свои мысли.

— Туда, — сказал я, сворачивая на узкую тропинку вдоль танцплощадки с ракушкой когда-то ярко раскрашенной эстрады.

Мы прошли сквозь строй толстенных старых тополей и оказались на берегу реки. Возле здоровенного, как будто от спиленной гигантской секвойи, пня. Вот на него-то я и положил ту самую коробку, которую держал в руках.

— Присаживайтесь, сударыня! — изобразил я шутовской поклон. И тоже сел рядом. — Я сюда приходил очень давно. Еще в школе.

«Да, оооочень давно, — мысленно усмехнулся я. — Вова-Велиал ее закончил совсем недавно».

— Теперь кажется, что целую вечность назад, — продолжил я, как ни в чем не бывало. — Мы в десятом классе учились во вторую смену. И каждый раз, когда выходил из дома, приходилось делать невыносимый выбор — топать в школу или ну ее нафиг? И когда «ну ее нафиг» побеждало, я садился на трамвай и приезжал сюда. Сидел на этом самом пне, смотрел на реку, на лестницу ВДНХ… Стихи писал.

— Стихи? — улыбнулась Ева. — Серьезно? Может, почитаешь?

— Да нет, я вру, — хмыкнул я. — Никаких стихов. Ну, то есть, я хотел. Место подходящее, парк такой… вдохновляющий. Черные воды Волчьей. Прямо поэтический настрой, твори — не хочу. Но увы, рифмовать строчки у меня так и не получилось. Так что обычно я просто читал книжку или делал ничего.

И говорил я абсолютную правду. Я действительно иногда в десятом классе прогуливал уроки и сбегал в этот парк. Закрытое на зиму место совершенно без людей. Вспомнил вчера случайно об этом месте, когда после рабочего дня на рынке пошел искать запасной туалет и дошел почти до трамвайного кольца. Увидел ворота, вспомнил. А когда позвонил Еве, то понял, что это будет идеальное место для свидания.

— А я в этом парке всего один раз была, — сказала Ева. — Когда совсем маленькой была, с родителями. Они мне с таким восторгом про него рассказывали, я так ждала, что тут чудо из чудес.

— А оказалось? — спросил я.

— На автодром меня не пустили, там с семи лет только можно, — Ева усмехнулась. — Как и на «Березку» и «Сюрприз». Было жарко, очень много народу, а на той площадке выступали клоуны. Меня посадили на лошадку на карусели для малышни. Колени пришлось поджимать, чтобы ноги не волочились. Карусель крутилась медленно, мне было очень скучно, и родителей я в этот момент ненавидела. И больше с тех пор здесь не была.

— Получается, я разбередил твои ужасные воспоминания? — усмехнулся я.

— Совсем нет, — Ева пожала плечами. — Сейчас я думаю, что зря сама сюда не пришла. Наверное потому что про дырку в заборе не знала. Без людей здесь все по-другому. Легко представить, что когда-то тут по аллеям ходили дамы в корсетах и с кружевными зонтиками.

Она посмотрела на меня медленным потемневшим взглядом.

— Ты странный, — Ева провела пальцами по моей щеке. — Я совсем по-другому представляла нашу встречу.

— Ну, если хочешь, можем пойти в ресторан на речном вокзале, — я сунул руку в карман и достал несколько смятых купюр. — Правда, боюсь, на полноценный обед моих фондов не хватит, но на пару коктейлей и закуски — вполне. Посидим за столиком, среди златозубых мужиков и их толстых бабищ. Поговорим, перекрикивая блатняк, который поют тамошние музыканты.

— Нет-нет-нет, — Ева рассмеялась. — Ни за что! Коктейль — это, конечно, здорово, но я бы сейчас лучше горячего чая выпила.

Я достал из рюкзака термос, открутил от него крышку. Из горлышка повалил пар. Я наполнил крышку-кружку и протянул Еве.

— Ммм, вкусно! — сказала она, сделав глоток. — А с чем это? С вареньем?

— Ага, с малиновым, — кивнул я. — И капелькой рижского бальзама.

— Чудеса, — Ева обхватила чашку обеими руками, согревая замерзшие пальцы. Замолчала. Мечтательный взгляд устремился к черной воде реки Волчья. А я смотрел на нее. Красивая. Да, она определенно то, что надо.

— Ты странный, — снова повторила Ева, протягивая мне опустевшую чашку. — Так зачем мы сюда пришли?

— Почему-то захотелось показать тебе это место, — улыбнулся я. — Я вспомнил про него и про тебя, и как-то вы так удачно… совместились.

— Опять врешь, как про стихи? — хитро прищурилась она.

— Вру, — кивнул я. — На самом деле, мне нужна муза. И когда я понял это, то сразу подумал о тебе.

— Муза? — брови девушки взлетели вверх. — Клио, Терпсихора, Каллиопа?

— Вроде того, — усмехнулся я. — Кто-то, кому я буду посвящать свои подвиги. И которая будет меня подталкивать в нужную сторону, если я вдруг начну топтаться на месте.

— А ты же знаешь, что у меня есть парень? — спросила она.

— Как-то пафосно это все звучит, в голове по-другому было, — задумчиво проговорил я, не обратив на ее высказывание парне никакого внимания. — Подвиги, музы… Похоже, это место так влияет. Наверное, под этим деревом сидел какой-нибудь знаменитый новокиневский поэт и сочинял свои пафосные стихи. А потом дерево спилили, и теперь пень распространяет… гм… эманации.

Пальцы Евы снова коснулись моей щеки. Она повернула мое лицо к своему, губы ее приоткрылись.

Поцелуй был недолгим, но понятным. Ян-Цеппелин проиграл.

— Так, раздеваемся на площадке до трусов, вещи в мешок, а то всю квартиру провоняем! — скомандовал Бес, когда мы поднялись по лестнице на его этаж. Мы с гоготом и шуточками стащили с себя благоухающие помойкой тряпки. Соседка, высунувшаяся, было, из-за двери, чтобы устроить нам втык за шум, только ахнула: «Господи!» и, мелко крестясь, скрылась обратно в своей квартире.

Квартира Беса — это было то еще отдельное приключение, потому что это была коммуналка с длинным коридором, в конце которого маячили двери в душ и в туалет. Бес вместе с родными занимал две здоровенных комнаты. Мама и бабушка жили в одной, а Бес с братом, клеткой с попугайчиками и двумя меланхоличными котами — в другой. Которая, на наше счастье, была как раз впритык к душу.

Первыми отмываться отправились обе девчонки. А мы с Бельфегором, длиннолицым бардом и, собственно, самим Бесом забурились в его комнату, которая при помощи занавесок, шкафов и фанеры была поделена еще на несколько комнат поменьше — закуток его брательника, школьника лет десяти-двенадцати, мастерская Беса, где стояла швейная машинка «Зингер» какого-то допотопного производства, в вычурным колесом и педалью, а на стеллаже высились пачки обрезков кожи, рулоны дермантина, картон, какие-то коробки и прочие ремесленные мелочи. За шторкой от мастерской была спальня Беса. А в передней части, впритык к двери, нечто среднее между прихожей и гостиной. С обеденным столом, тумбой с черно-белым телевизором, кадкой с фикусом. На широченном подоконнике стояла клетка с горланящими волнистыми попугайчиками. А с книжной полки на почти голых нас меланхолично взирал рыжий котяра.

Из-за шторки высунулась кучерявая голова брательника Беса. И тут же спряталась обратно.

Одеваться мы пока не торопились — не хотелось натягивать чистые шмотки до помывки. Волосы так вообще хотелось снять вместе с остальными вещами. Потому что пропахли они так, что, казалось, отмыть их вообще нереально.

Блин, эти волосы… Я то вроде бы привыкал к своей длинной шевелюре, даже находя в этом особый шик. Но вот мытье и расчесывание было настоящей пыткой. До моего появления внутри своей головы Вова-Велиал, кажется, сильно не заморачивался, либо просто оставляя патлы висеть нерасчесанными, либо собирая спутанные пряди в хвост на затылке. Но мне было как-то западло носить такую прическу. Так что каждое утро я, шипя и матерясь, продирал спатлы расческой до тех пор, пока гладкость и аккуратность результата меня не устраивала. Жесть, никогда не задумывался раньше, сколько, оказывается, возни с длинными волосами.

Бес бросил сумку с добычей на пол и расстегнул молнию. Сверху лежал тот самый деревянный хрен.

— Я думал, мы его выкинули! — засмеялся Бельфегор. — Зачем он нам?

— Эй, такое произведение искусства нельзя было бросать, — заявил Бес. — На полку поставить что ли? Не, у меня нельзя, мама с бабулей напрягутся. Надо кому? Только чур не выбрасывать чтобы!

— Давай мне, — сказал я. — Будет у нас в группе приз главному говнарю года.

— Главному кому? — удивленно захлопал глазами Бельфегор.

— Переходящий хрен за особые достижения, — заржал я и запихал добычу в свой рюкзак. — Теперь на вопрос о моей доле добычи с похода на свалку я смогу честно и откровенно отвечать, что хрен я получил!

Чтобы не терять времени даром, Бес взялся снимать с нас мерки. Мы с Астаротом примерно одного сложения, так что я был сегодня за него.

Длиннолиций бард покинул нас как-то незаметно, я даже не успел отследить, в какой момент он ушел. Пока я ходил в душ, девчонки тоже ушли, а Бес успел нарисовать парочку эскизов наших будущих сценических костюмов. Судя по довольному лицу Бельфегора, он тоже принял в креативе участие.

— Короче, смотри, в чем идея, — начал мне показывать Бес. — Костюм будет сборный, чтобы его можно было частями тоже надевать. Вот это жилеты, на них мы пустим голенища и уделам клепками, будет круто, как чешуя будет смотреться. Поверх вот такой плащ. Тут ремни с пряжками… Можно сделать капюшоны с рогами, а можно что-то вроде шлема. Кстати, если заморочиться и придумать конструкцию крепления, можно еще сделать крылья типа как у летучей мыши…

Я слушал и кивал. Лезть со своим ценным мнением в работу профи, который пока еще просто не успел осознать по-настоящему свой талант, я не собирался.

— В общем, порешали, — резюмировал Бес. — Думаю, до Нового года управлюсь. Или надо раньше? У вас есть какой-то концерт?

— В середине ноября, — ответил я. — Там, конечно, почти без зрителей, это прослушивание. Но произвести впечатление, как говорится, бесценно. Так что если хотя бы жилетки будут готовы, круто будет.

— Сделаем, — Бес хлопнул ладонью по столу. — Чай?

Тут в дверь позвонили. Бес, как был в трусах, выскочил в коридор и помчался открывать. Вернулся в обществе второй блондинки, которую мы видели с ним в мордоре.

— Так, братва, с вами хорошо, но у меня тут кое-что наклевывается, — сказал он, приобнимая гостью с весьма недвусмысленным видом.

Да уж, Илюха-Бес любвеобильный парень, ничего не скажешь. И кроме этих трех девиц у него еще где-то имеется официальная жена. Правда, живут они отдельно, девушка не выдержала бытия в его странной квартире.

— Аллоу, — манерно загворила трубка. — Это Владимир?

— С утра был, ага, — отозвался я. — С кем имею честь?

Пока еще я не настолько продвинулся, чтобы опознать голос, искаженный городским телефоном. Кроме того, девушка явно кривляется. Или подражает кому-то, или просто пытается изобразить голосом что-то другое.

— Ты меня не знаешь, — заявила собеседница. — Но я о тебе знаю все. Я следую за тобой, как тень.

— Оу, так пугающе звучит, — изобразил удивление я и полез в карман за записной книжкой. Разговор с пафосной неадекватной девицей — это совсем не то, с чего мне хотелось начать сегодняшнее утро.

— Я так долго не решалась тебе позвонить, — доверительно сообщила девушка, продолжая кривляться. Растягивала гласные и изображала французский прононс. Ну или у нее просто насморк, что в конце октября в наших широтах вот вообще неудивительно.

— И почему же? — механически ответил я. — Я настолько страшный?

— Ты такой популярный, — сладким голосом протянула собеседница. — Я боялась, что ты даже разговаривать со мной не захочешь.

— И что же тебя все-таки сподвигло на этот подвиг? — хмыкнул я. Я нашел в записнухе страничку со своими заметками насчет заявления на вступление в рок-клуб. Пожалуй, перед встречей со Светой имеет смысл написать три варианта этого текста и дать ей посмотреть. Ну, чтобы соответствовать настрою клуба, который я пока что не знаю.

— Ты еще не понял? — удивилась трубка. — Я же в тебя влюблена! Больше жизни, правда! Я мечтаю о нашем свидании.

— Да? Хм… — сказал я.

— Давай встретимся сегодня в восемь в баре «Старый город»? — предложила девушка. — Я буду в красном платье, у меня длинные светлые волосы, а в руках я буду держать газету «Молодежная правда»…

— А твои родители не против, что ты по барам разгуливаешь? — спросил я. Кажется, я узнал эти интонации. Слышал уже не так давно.

— Я уже совершеннолетняя! — возмутилась девушка. — Мне восемнадцать!

— Да ну? — усмехнулся я. — А звучит так, будто ты уроки прогуливаешь. И сейчас должна вовсю писать контрольную, а не старшим братьям подруг названивать с идиотскими предложениями.

— Ты меня с кем-то перепутал! — еще более фальшиво огрызнулась девушка. — Приходи на свидание, и ты сам увидишь, кто я!

— Прости, в восемь я занят, — сказал я. — У тебя все, Наденька? Я же правильно вспомнил твое имя?

— Вот козел… — прошипела девушка из трубки. Значит я действительно не обознался. — Ты думаешь, что тебе вот так просто все сойдет с рук, да?

— Детка, я человек воспитанный и швырять трубку первым как-то не привык, — сказал я. — Если по существу у тебя все, то давай закончим этот разговор.

— Нет, у меня еще не все! — заявила Надя. — А ты, между прочим, очень серьезно влип. Ты еще пожалеешь, понял?

— Угу… — рассеянно буркнул я, отдалив трубку от уха. Очень уж громко девица кричала.

— Ты пожалеешь, что со мной связался! — Надя сказала это таким голосом, что трубка разве что инеем не покрылась. — Еще приползешь умолять меня о прощении, понял?

Я вздохнул. Перевернул страничку и быстро набросал чек-лист на сегодня. Ночь бессонная, запросто могу что-то забыть, а не хотелось бы.

В трубке наконец-то запищали короткие гудки.

Может, прямо сейчас позвонить Свете? Начало девятого… Рановато, разбужу еще. Блин, как же не хватает возможности отправить текстовое сообщение, трындец.

Ладно, все-таки лучше попозже. Надо позавтракать, пару часов вздремнуть, принять душ. Важные разговоры лучше вести со светлой головой, а не в состоянии бессонной эйфории.

— Он похож на творожок со сметаной, — прошептала мне на ухо Ева с самым серьезным выражением лица.

Чтобы не заржать, мне тоже потребовались немалые усилия. На сцене готовилась к выступлению группа «Секс-агрессор», и это название в сочетании с внешностью солиста вызывало дичайший приступ испанского стыда.

— Мы играем настоящий панк-рок! — высоким мальчишеским голосом заявил в микрофон толстенький юноша, похожий на младенца-переростка, из пшеничных волосенок которого попытались поставить ирокез, но что-то явно пошло не так.

— Может это просто самоирония, — прошептал я в ответ Еве.

Ржать было нельзя. Зал маленький и полностью освещенный. И из зрителей кроме нас троих присутствовала только смущенная семейная пара. Явно сопровождающие кого-то из музыкантов.

— Очень вряд ли, — отозвалась Ева и прикрыла рот ладошкой.

Тут «Секс-агрессор» заиграл, и пытка стала совершенно невыносимой. Ева упала лицом в коленки, плечи ее задрожали.

— Мне нужно припудрить носик, — она поднялась и торопливо выскочила из зала.

А я взял себя в руки и уставился на сцену.

Так. Ржать и обстебывать — это очень просто. Практически в ком угодно можно найти что-то нелепое, прицепиться к этому и не заметить чего-то важного.

Я крутил эти мысли в голове, глядя как толстенький парниша с недоирокезом показывает жюри козу и пискляво голосит не в такт музыке.

Я снова подавил ржачные позывы. Дыхалка творожного солиста начала сдавать, щеки запунцевели, лоб покрылся крупными каплями пота. Нда, а это всего-то припев после первого куплета.

Выдох. Сосредоточиться.

Допустим, не самоирония, и этот «Секс-агрессор» серьезно видит себя брутальным и циничным.

Сколько ему лет, интересно? На вид где-то шестнадцать, не больше. Значит он еще школьник. А школьные годы свои я в это время помнил неплохо. Такие вот «творожки» обычно были объектом довольно безжалостных насмешек. И нужно иметь прямо-таки недюжиную смелость, чтобы выйти с такой внешностью и таким голосом на сцену.

Или все-таки самоирония?

Кстати, если это сарказм и ирония, то он был бы реально крут, если бы вместо бесформенной футболки и висящих на заднице пузырем джинсов, надел младенческие ползунки и слюнявчик…

— Достаточно! Достаточно! — возглавляющий «почтенное жюри» дядька с седеющей кудрявой шевелюрой пару раз хлопнул в ладоши и замахал руками.

— Но я даже песню не допел! — срывающимся голосом взвизгнул «Секс-агрессор». Его футболка покрылась мокрыми пятнами, объемное пузо вздымалось, как кузнечный мех.

— Мы опытные музыканты, молодой человек, и способны оценить ваше творчество даже по одному куплету, — глава худсовета усмехнулся. — «Секс-агрессор» закончил, готовится «Логарифмическая линейка».

— И у вас даже вопросов нет? — задыхаясь, спросил «творожок».

— Никаких вопросов, освободите сцену, вы мешаете другим музыкантам, — сварливо сказал другой «старец» из худсовета.

Тот первый, который с кудрями и самым большим авторитетом в рок-клубе — это явно Клим Агафонов. Глыба, можно сказать, новокиневского рока. Он еще в начале восьмидесятых уехал в Москву и даже где-то там играл. То ли в «Землянах», то ли в «Рондо». Засветил свой благообразный фейс на обложке пластинки, а в прошлом году вернулся в родные пенаты и активно включился в местную музыкальную жизнь. Судя по характеристике, выданной Светой, по характеру он типичный такой сноб. И каждый раз на прослушиваниях ведет себя как аристократ среди плебеев.

А вот тот второй, тощий настолько, что похож на обтянутый кожей скелет, на который зачем-то напялили кучерявый блондинистый парик, — это Кирилл Кречетов, лидер группы «Триумвират». Ничего про нее никогда не слышал. Но зато он учился в консерватории.

Им обоим уже под полтос.

Сидевший сбоку Ян бросил взгляд в мою сторону, прошептал что-то своему соседу и вышел из зала.

Музыканты следующей группы, толкаясь на сцене с школьниками из «Секс-агрессора», готовились к выступлению. Про этих я, кстати, даже слышал уже когда из армии вернулся. Группа образовалась из команды КВН новокиневского педа. Математики сначала рвали все сцены в городе и области, но когда попытались пролезть в высшую лигу, их там щелкнули по носу, и они ушли в обычный такой шоубизнес. И группа спокойненько дожила до две тысячи десятого года, выступая на городских мероприятиях и сельских клубах.

— Так нас приняли или нет? — спросил так и не покинувший сцену «творожок».

— Наше решение мы вывесим завтра на доске объявлений клуба, — отмахнулся Клим Агафонов.

— Но вы даже не дали нам закончить выступление! — продолжил протестовать «творожок». — Это нечестно! Мы готовились! Если хотите, мы другую песню споем!

Из-за кулис выбрался лысеющий дядечка и со смущенной улыбкой уволок упирающегося «секс-агрессора» со сцены. Было слышно, как тот всхлипывает.

К началу выступления «Логарифмической линейки» Ева вернулась. На лице — загадочная улыбка, никаких следов беспокойства. А вот вошедший следом Ян, напротив, выглядел хмурым и расстроенным.

— Этих опять не примут, — сказала Ева, кивнув на сцену.

— Почему? — я приподнял бровь в недоумении. Математики играли хорошо, голос у солиста — дай бог каждому, музыка приятная, этакий эстетский джаз-рок, вроде «Браво».

— Традиция, — Ева пожала плечами. — Они раз в три месяца подают заявку и приходят на прослушивание, и их каждый раз прокатывают. Это как с Иешуа. Логично было бы, чтобы синедрион помиловал его, но когда Понтий Пилат задал этот вопрос, Каифа ему ответил «Мы просим за Вар-Раввана». Так и здесь.

— Или корифеи рок-клуба боятся за свой авторитет, — хмыкнул я.

— Одно другого не исключает, — пожала плечами Ева. — Лично мне кажется, что ребята и без рок-клуба отлично обойдутся.

— Это точно, — утвердительно кивнул я. Ну еще бы, я-то точно знал, что обойдутся. И даже неплохо будут жить. Как местечковые звезды, но все же звезды.

Прослушивание продолжилось. Худсовет-жюри задавал каверзные вопросы, музыканты как-то на них отвечали. Играли по-разному, но в целом группы были какие-то… Никакие. С никакими же песенками, в которых в основном муссировалась тема свободы на разные лады. Большей частью возраст рок-музыкантов был ниже совершеннолетия. И это заметно нервировало худсовет. Они сыпали едкими шуточками про прогулы, сделанные уроки и «тебя мама не заругает, узнав, что за песни ты тут поешь?»

В общем, к моменту, когда на сцену вышли мои «Ангелы С.», я уже надрессировал свой дзен настолько, что даже позывов похихикать над кем-то не возникало. А в игру «найди за что похвалить» я еще и Еву с Иваном втянул. И они вполне радостно мне подыграли. Так что пока худсовет упражнялся в искусстве язвительной критики, мы втроем выдумывали музыкантам особые таланты и сверхспособности, хотя иной раз это было и непросто.

— «Ангелы С»? — с выражением скучающего превосходства спросил Ян, сразу же, как только ребята поднялись на сцену. — В каком еще смысле «С»? Может быть, вы когда заявку подавали, где-то потеряли второе «С», а?

— Да, действительно, — поддержал Яна сидящий по центру Клим. — Поведайте нам смысл названия вашей группы, будьте уж так любезны.

Астарот на секунду встретился со мной взглядом и медленно подошел к микрофону. Мне в этот момент даже стало немного нервно. Видимо, я громко подумал, так что Ева взяла меня за руку и сжала пальцы.

— Когда мы только создали группу, название было другим, — сказал Астарот. Голос его чутка подрагивал, но внезапно даже без истерических ноток. Все-таки на сцене он меняется. Совсем по-другому себя ведет, чем в реальной жизни. — Но в процессе творческого пути мы поняли, что нас стало тесно в первом названии. И почти решили быть «Ангелами Свободы». Но и этого оказалось недостаточно. Потому что, например, в пять утра нам больше хочется быть «Ангелами сна», а в те дни, когда повезет, «Ангелами сервелата». Чтобы больше не спорить, мы остались «Ангелами С.», чтобы каждый мог понимать наше название в меру своей испорченности.

Эту занимательную речь Астарот произнес с таким одухотворенным пафосом, что половина худсовета разразилась аплодисментами.

«Нет, все-таки не зря я с ним вожусь», — подумал я, мысленно ему похлопав. Характер у него так себе, в обычной жизни иметь дело с его тараканами — это то еще удовольствие. Но на сцене он молодец. Откуда что берется, вообще? Куда он прячет эту истеричку, которую мы постоянно видим на репетициях и тусовках?

Больше вопросов не было, так что мои «сатанисты» принялись готовиться дальше — возиться с проводами, переставлять микрофоны и деловито переговариваться.

В жюри тоже возникла какая-то нездоровая суета. Они шушукались, Ян перегнулся через своего соседа и что-то жестами доказывал Климу и Кириллу.

И даже когда зазвучала музыка, Ян продолжал дергать главных корифеев. Точнее, Клима, к которому сидел ближе.

И в конце концов достал его настолько, что тот довольно грубо отмахнулся.

Ян дернулся, встал и демонстративно вышел из зала.

Грохнув дверью.

Песня закончилась, Астарот поправил шляпу, к которой не успел пока привыкнуть и опустил микрофон.

Несколько секунд было тихо. А потом несколько человек из худсовета неожиданно захлопали. Заговорили разом, потом засмеялись. Принялись вполне дружелюбно и без всяких подколов расспрашивать про творческие планы и историческую подоплеку песни.

Фух.

Я разжал кулак, который, оказывается, держал плотно сжатым, и откинулся на спинку кресла.

Волнительно, черт возьми! Прямо, адреналин брызжет! И азарт такой, как будто делаешь ставку на рулетке.

Хотя что за чушь? Я же сроду не играл в рулетку, и в казино-то заходил только пару раз, очень уж хорошенькая стриптизерша там не шесте крутилась, было как-то обидно за девочку, что прилипшие к своему зеленому сукну играющие совершенно не обращают на нее внимания.

— Пойду поздравлю ребят, хорошо сыграли, — прошептал я Еве и просочился за кулисы.

— Если это снова про ту дорогущую аппаратуру, то мы с тобой уже говорили на эту тему, и ответ ты знаешь, — голос мамы слегка похолодел.

— Да нет, не про то, — я вернулся к чистке картошки. — Можешь не отвечать, сколько конкретно. Я просто разговор один слышал… Сегодня на рынке…

Как бы так изящно передать маме послание из будущего, особенно когда у самого у меня на этот счет об этом только туманные знания? Что-то насчет накоплений пенсионеров, которые откладывались внукам на квартиры-машины-свадьбы, и вдруг одним махом на них стало можно купить пачку чипсов. И то если очень повезет. И о том, как стремительно на купюрах появились нули, а в лексиконе снова ожило нэповское словечко «лимон».

Пауза затянулась. Мама терпеливо смотрела на меня и ждала, что я скажу.

— Два мужика шли, представительные такие, прямо члены политбюро на выпасе, — начал наконец я. — Они обсуждали, что Советский Союз доживает последние недели, и нужно успеть с пользой вложить деньги, пока они что-то стоят.

— С каких это пор ты стал интересоваться политикой? — спросила мама. Вроде бы иронично, но взгляд стал цепким, внимательным. Будто в голове включился калькулятор.

— Не знаю уж, почему я так зацепился, — я бросил в кастрюлю последнюю очищенную картофелину и повернулся к маме. — Но я оставил прилавок на Лейлу и даже следом пошел. Не скажу, чтобы очень много понял, но, думаю, я подумал, что тебе может быть полезно такое знать. В общем, выкупил я несколько моментов. Переход к рынку обещает быть быстрым и очень болезненным. Деньги обесценятся буквально за какие-то недели, если не дни. И произойдет это где-то очень-очень скоро. Так что… Мам, я вроде слышал, что ты собиралась обновить оборудование и ткань закупить. Может, имеет смысл сделать это… Прямо сейчас?

— Я собиралась ближе к весне закупить несколько новых промышленных оверлоков… — мама побарабанила пальцами по столу.

— Не хочешь перестраховаться и купить их прямо сейчас? — спросил я.

— Из-за одного разговора на базаре? — усмехнулась мама.

— Что-то мне подсказывает, что глобальные геополитические изменения не происходят внезапно, — сказал я. — Подумай, может в твоих кругах тоже есть звоночки? Только их по инерции как-то стараешься не замечать… Ладно-ладно, мам, я умолкаю! Много я понимаю в твоих делах. Просто разговор услышал, решил поделиться.

— Хорошо, что решил, — на мгновение лицо мамы стало растерянным, но она очень быстро снова взяла себя в руки. — Мне надо позвонить кое-куда…

— Только не очень долго, скоро будет готов обед! — громко сказал я ей вслед.

Услышал, как зашуршал по полу телефонный провод — мама понесла аппарат в их с отцом спальню.

Ну вот и ладушки. Как мог так и предупредил. Если у нее все срастется с оверлоками, то отлично. Деньги очень легко превращаются в резаную бумагу. А оборудование есть оборудование.

Я снова погрузился в готовку — поставил кастрюлю с картохой вариться, покромсал лук тонкими полукольцами, провел ревизию специй в шкафчике. Пожалуй, соли и черного перца будет достаточно. Мясо свежее, такое лишними приправами только портить…

— А ведь точно! — загорелся энтузиазмом Бельфегор. — Кирюха, а ты бы сам какое хотел?

— Я думал, что имя надо как-то заслужить… — пробормотал Кирилл.

— Уже заслужил, считай, — Бельфегор повернулся к фронтмену. — Правда же, Астарот?

Уже слегка подвыпивший Астарот встал со стула, покачнулся и сфокусировал взгляд на Кирилле. Я слегка напрягся, чтобы в случае чего влезть в конфликт и свести его к шутке или как-то еще сгладить. Но солист наш находился в благостной фазе, и его чувство собственной важности дополнительных поглаживаний не требовало.

— Я ждал этого разговора! — произнес он. — значит время пришло.

Я приготовился молча наблюдать. Пока что, кроме демонических кличек и текстов песен мои коллеги по группе никак не проявляли интереса к сатанизму и прочему оккультизму и демонопоклонничеству. Может быть сейчас это как-то проявится?

— А как вы выбираете имя? — осторожно спросил Кирилл.

— Это имя тебя выбирает! — не сбавляя накала пафоса проговорил Астарот. — Нужно, чтобы оно отражало твою внутреннюю сущность!

— Эээ… А какие варианты? — растерянно почесал затылок Бегемот.

Возникла заминка. Бельфегор посмотрел на Астарота. Бегемот тоже. Астарот наморщил лоб и поднял глаза к потолку.

— А где та статья из газеты? — встрепенулся вдруг Бельфегор. — Ну, откуда мы себе прозвища брали?

— О, точно! — просиял Астарот и бросился к двери своей комнаты. Там что-то с грохотом упало, похоже, что он споткнулся о стул. Потом раздался звук выдвигаемого ящика стола. Зашуршали бумаги. Потом Астарот снова возник в дверях, победно помахивая старым номером газеты «Молодежная правда».

Все, включая Кирилла, столкнулись головами над газетной страницей. Я с любопытством тоже пробежал по ней глазами. Половину полосы на развороте занимал материал под названием: «Демоны и одержимость».

Хе-хе, вот, значит, как выглядит программный документ нашего маленького говнарского гнезда сатанизма! Газета была двухлетней давности и явно попала нам у руки, когда мы еще в школе учились. Журналист, судя по слогу и стилю, начинающий, описывал деятельность и быт тайных сатанинских культов, особенно смакуя сексуальный разгул на черных мессах и прочих мероприятиях. Я не то, чтобы в этих делах спец, но даже у меня появилось ощущение, что акула пера больше нафантазировал, чем реально разобрался в вопросе. И демоны у него там, и какие-то козлорогие покровители, и жертвоприношения, и осквернение кладбищ. Ну и в конце, в виде справочного материала, были перечислены несколько демонов с краткими характеристиками. Астарот, Абаддон, Бельфегор, Велиал, Вельзевул, Самаэль…

— О, Самаэль у нас не занят! — радостно воскликнул Бельфегор.

— Не, не пойдет, тут написано, что это второе имя Сатаны, — проговорил Астарот, ткнув пальцем в пожелтевшую газетную бумагу.

— А может Локи? — предложил Бегемот. — Ну, он вроде как не совсем отсюда, но тоже не добрый.

— Локи? А что это? — спросил Астарот. — Звучит как кличка собаки…

— Ну, это, в общем, у викингов было такое божество, — неуверенно объяснил Бегемот. — Типа бога-обманщика или что-то вроде того.

— Я же вроде не обманщик, — пробормотал Кирилл.

— Не, не подходит, — помотал головой Астарот. — Давайте еще подумаем… Тут же написано, что всего демонов больше сотни.

— А может Каббал? — с надеждой сказал Кирилл.

— Легко запомнить! — обрадовался Бельфегор. — Кирилл — Каббал. Здорово. А за что он отвечает?

— Не знаю, — пожал плечами Кирилл. — Я просто по ТВ «Кинева» фильм смотрел, там был мужик по имени Каббал. То ли демон, то ли злой колдун. Имя похоже на демоническое, вот я подумал…

— Мне нравится! — кивнул Астарот. — Велиал? Что думаешь?

— А? — я так умилился этому замечательно-невежественному в вопросах демонологии разговору, что даже не сразу сообразил, что он ко мне обращается.

— Ну ты как думаешь, подходит Кирюхе имя Каббал? — спросил он.

— Я думаю, отлично подходит, — с важным видом покивал я.

— Но в списке его нет… — с сомнением сказал Бегемот. — Но имя мне нравится. И кино я тоже смотрел, там еще девушку на алтаре в жертву приносили.

— Значит так и решим! — Астарот вытянул вперед руку, Бельфегор положил свою сверху, потом Бегемот. Потом я. Типа такое мушкетерское рукопожатие.

И мы все посмотрели на Кирилла.

— Ну что ты тормозишь? — я толкнул его в бок свободной рукой. Он встрепенулся, вытянул вперед подрагивающую от волнения ладошку и положил на наши руки сверху.

— Здесь три варианта пилотной статьи из серии, — сказал Иван, раскладывая листы на три кучки. — Прочти внимательно каждый и скажи, что думаешь.

— Хм, не сказал бы, что я какой-то особый спец в журналистике, чтобы оценивать… — пробормотал я и взял первую страницу.

Наш кофе принесли, когда я читал второй вариант. И он действительно был неплох. Девушка варила его в турке?

Но обдумывать эту мысль дальше я не стал, потому что голова была занята другим.

— Это же писали разные авторы? — спросил я, дочитав последнюю страницу.

— Каюсь, — усмехнулся Иван. — И ни один из них не я. У меня есть несколько многообещающих питомцев, которые шарят в современных трендах, я передал им всю фактуру и предоставил полную свободу формы подачи.

— Хм, интересный эксперимент… — сказал я. — Но ведь опубликовать можно только один. Остальные авторы не обидятся? Творческие люди, все дела…

— Переживут, — засмеялся Иван. — Они с самого начала были в курсе соревнования. Так что скажешь?

— Лично мне больше нравится вот этот вариант, — я постучал пальцами по статье, написанной и оформленной в стиле пьесы — с ролями, сценами, репликами. Хотя если бы я был редактором, то выбрал бы этот психоделический трип. Как самую странную подачу…

Вторая статья была написана от лица тайного наблюдателя, про которого мои музыканты не знали. И получилось у него нечто среднее между потоком сознания наркомана и протоколом слежки от частного детектива. Странно, но неожиданно очень цепляло.

Ну а третий вариант не был каким-то особым сюрпризом. Обычная репортажная заметка с отбивкой в виде коротких вопросов-ответов. Язык был бойкий, обороты красочные, но ничего необычного. Зачет по журналистской практике, в общем.

— Хотя нет, — я покачал головой. — Был бы редактором, точно бы выбрал обычный репортаж. Не стал бы рисковать и нервировать читателей. А какой пойдет в печать? Какой мы сейчас согласуем?

— Вот этот, — Иван ткнул в третий. — На самом деле, с героями статьи мне ничего согласовывать не нужно, решение уже принято.

— Тогда к чему этот разговор вообще? — я изумленно приподнял бровь.

— И вот мы плавно переходим ко второму вопросу, — Иван подмигнул. — Хочу пригласить тебя на одно рабочее мероприятие. В следующую пятницу. Даже, если быть точнее, в ночь с пятницы на субботу. У тебя есть какие-нибудь планы?

— Пока нет, — ответил я. — Я освобождаюсь примерно в восемь тридцать и до шести утра свободен. И что это за мероприятие?

— Мозговой штурм с элементами фокус-группы, — сказал Иван. — Я собираюсь открыть свое печатное издание примерно через… Месяца три. И сейчас занимаюсь как подбором команды, так и разработкой концепции. В нынешних реалиях старый формат прессы свое уже отжил, а новый только зарождается. Нужны новые решения и новые форматы.

— Так я же не журналист, — я пожал плечами. — Кроме школьных сочинений никаких текстов и не писал никогда.

— На этом мероприятии не будет ни одного журналиста, — уголки губ Ивана чуть дрогнули, обозначив улыбку. Потом он поморщился. — Видишь ли, факультет журналистики нашего универа выпускает каких-то кадавров. Их текстами можно разве что печку топить, да и то не факт, что гореть будет… Их приходится об колено ломать, чтобы они штампы эти дурацкие филологические из головы выкинули… Ладно, это моя головная боль. Не об том речь. Меня если не остановить, я могу долго тут плакаться о качестве журналистского образования, а заодно и о том, как сложно протащить в газету сотрудника без соответствующего диплома. Но времена меняются…

— Да уж, меняются… — машинально повторил я. «Тренды», «фокус-группа», кофейня эта с жизнерадостными надписями на белых стенах и даже бутылочками с сиропами на витрине… Блин, реально, ощущение такое, что это какой-то заповедник двадцать первого века. Да и Иван этот… Я все никак не мог составить о нем какое-то законченное мнение. Выглядел он как типичный мажор. Волга, шмотки из дальней заграницы, едва заметное превосходство во взгляде. Но оговорочки эти… Как-то так ловят шпионов, да?

Я фыркнул, представив себе, как выхватываю воображаемый бластер и ору: «Ни с места, полиция времени!»

— Что-то не так? — удивленно прищурился Иван.

— Да нет, нормально все, — я откашлялся. — Ну и да, конечно, я согласен. Хоть и не представляю, чем могу быть полезен в деле развития прессы, писать-то я не умею…

— Пресса — это не только про тех, кто пишет, — подмигнул Иван. — Я немного за тобой понаблюдал, ты уж прости. И подумал, что ты неплохо впишешься и можешь быть полезен. Кроме того, нам понадобятся инсайдеры из мира рок-музыки.

«Ну да, я-то тот еще говнарь, уже целый месяц, как инсайдер!» — мысленно хохотнул я.

— Годится, — кивнул я и пожал протянутую руку. — Куда приходить и форма одежды?

— Автобус будет ждать в девять возле кинотеатра «Родина», — ответил Иван. — Место секретное, так что не разглашается.

— Кстати, а в это кафе вход по корочкам прессы, или со стороны тоже можно приходить? — спросил я, допив остатки кофе из своей чашки.

— Для тех, кто знает, что оно есть, — Иван широко улыбнулся. — Так что если захочешь привести свою девушку, то милости просим. Кстати, рекомендую вечер среды, здесь как раз меньше всего народу, плановое мероприятие союза журналистов в другом месте проходит.

В квартире у Боржича была эталонная кухня коммуналки — пять газовых плит вдоль одной стены, три квадратных мойки с другой. У подоконника — стол, накрытый давно потерявшей цвет клеенкой. Замысловатый узор пятен на оконном стекле и грустная пыльная занавеска, которая смотрелась, как куцые штанцы на ребенке, который из них давно вырос. Ася сидела на столе и курила, выдыхая дым в открытую форточку. Толку от такой деликатности не было никакого, все равно в кухне накурено было так, что болтающуюся на голом проводе лампочку в клубах дыма было почти не видно.

— Когда я была маленькой, я была уверена, что буду певицей, — обвив мою талию руками, рассказывала Люся. Говорила она медленно, в такой же манере, что и Сенсей. Певуче растягивая гласные. — Или актрисой. Я не знала, какая между ними разница. Каждый раз, когда к родителям приходили гости, я устраивала перед ними концерт. Выходила в центр с табуреткой. Ставила ее. Выставляла вперед руку, вот так, — Люся вытянула руку вперед жестом памятника Ленину. — И объявляла. Я тогда только-только научилась выговаривать «р», поэтому мне больше всего нравилось говорить: «Выступает Роза Рымбаева!»

— Где-то слышала… — сказала Ася. — Это же она пела что-то там… «Но музыка живет, и нету ей конца…»?

— Не знаю, мне кажется, я тогда пела какие-то свои чукотские песни, — засмеялась Люся. — В смысле, какую-то чушь на ходу выдумывала.

— Детские мечты сбываются, — я тоже ее обнял.

— Да нет же, подожди, я не дорассказала, — Люся потерлась головой о мое плечо. — Родители с друзьями пьют и закусывают, а я время от времени выхожу со своей табуреткой и выступаю. Одна из теть не выдержала и говорит: «Девочка, ну чего же ты чужое имя-то все время объявляешь? У тебя ведь свое есть, красивое!» А я ей серьезно так отвечаю: «Люся? Вы что, серьезно считаете, что артистку на сцене могут звать Люся?!» А тетенька мне говорит: «Детка, так есть же полное имя. Твоего папу зовут Гена, значит ты — Людмила Геннадьевна. А это очень даже подходящее имя для серьезной артистки!»

Люся ненадолго замолчала, прижавшись ко мне всем телом. Ее пальцы нежно поглаживали мне грудь и играли с пуговицей на рубашке. То расстегивая, то застегивая.

— Я унесла табуретку обратно в свою комнату. И до самого своего следующего выхода старалась повторять шепотом, как звучит мое полное и настоящее имя взрослой артистки. Потом я снова вышла к гостям. У них еще на лицах такие улыбки были, как будто резиновые. Ну, заметно было, как им интересно сидеть и молча слушать мои выступления. Но что поделаешь, я же дочка хозяев… И вот я ставлю табуретку. Выбрасываю вперед руку и гордо объявляю: «Выступает Людмила Говядина!»

Ася, я и еще один забредший на кухню волосатик из компании Боржича громко заржали.

— Ой, прости, — я прижал Люсю к себе. — Ты тут детскими травмами делишься, а мы нетактично смеемся.

— Да все нормально, гости тоже заржали, — сказала Люся все тем же напевным голосом. — Просто когда ты про концерты сказал, я сразу эту историю вспомнила. И еще поняла, что названия у нас нет. Ася, может назовем наш дуэт Людмила Говядина?

— И получится, что ты Людмила, а я Говядина? — медленно проговорила Ася. — Я вообще-то думала стать вегетарианкой. Мне жалко есть убитых животных.

— Но пока ведь не стала? — спросил я.

— Нет, — после короткой паузы ответила Ася. — Сало и курицу вегетарианцам ведь тоже нельзя. А я люблю…

— Курицу и свинью не так жалко, да? — ехидно заметила Люся.

— Не знаю, — Ася пожала плечами и потушила воткнула бычок в компанию к сотням его собратьев в стеклянной банке. — Я когда первый раз ножки Буша увидела, я поверить не могла, что бывают такие толстые курицы. А зачем вообще жить, если ты такой толстый?

Вообще-то этот занимательный диалог начался с моего предложения о концертной деятельности. Но возвращать забавных хиппушек к основной теме разговора я не спешил. Они были смешные, странные и какие-то совершенно ненапряжные. Кажется, если я прямо сейчас возжелаю предаться с ними страстному сексу на этой самой кухне, их это нимало не смутит. Тоже, кстати, неплохая черта. Моим говнарям такие подружки не помешают. Без комплексов, без заморочек. Осталось понять, есть ли у них пунктуальность. Но это выясняется только опытным путем.

Я сунул руку в карман, ухватил одну из купюр и помахал перед окном тачки. Все с тем же хмурым лицом водила кивнул, мотнув головой. Мол, давай, занимай место, согласно купленному билету.

Я сел не место рядом с водителем потрепанной белой «копейки». Машинка была ухоженная, хозяин явно изо всех сил холил и лелеял свою «ласточку», но годы были уже не те, знаете ли… С конвейера машина сошла явно лет двадцать назад, никакие розочки на рычаге переключения передач и бахрома на лобовом стекле скрыть этот факт не поможет.

Водила вопросительно смотрел на меня.

— На центральный рынок, — сказал я, и машина, чуть поскрипывая и постукивая, двинулась в путь.

— Меня жена ни свет ни заря на рынок таскает, — сказал водитель, глядя на дорогу глубоко запавшими глазами. Вид уставший, всю ночь, наверное, катался по улицам в поисках пассажиров. Счетчика нет, значит на свой страх и риск частным извозом подрабатывает. — Говорит, что если позже восьми прийти, то ничего хорошего уже и не купишь.

— Так я не за покупками, — я развел руками. — Работать.

— Торгаш, значит, — бросил водила, выразив в одной фразе целую гамму эмоций — от презрения до зависти.

— Каждый как может крутится, — усмехнулся я, еще раз посмотрев на водилу. Интеллигент, явно. Прослеживается на лице айкью выше среднего. Инженер? Или какой-нибудь универовский препод? Выглядит лет на сорок, но скорее всего он моложе. Лет тридцать пять. Но волосы уже начали седеть и редеть. — Всю ночь работал, да?

— Третью подряд уже, — буркнул водитель.

— И часто обманывают? — спросил я.

— Да каждый второй норовит, — зло выплюнул водила. — Вот только сегодня… Садится такой конь в пальто приличного вида на Новых Черемушках. В центр ему надо было, до кинотеатра «Россия». Всю дорогу соловьем заливался, что вот, мол, как хорошо стало, дышать свободно, газеты правду пишут, возможностей валом… А доехали, выскочил, удерживая шапку, и почапал, как ни в чем не бывало. Еду за ним, кричу, мол, деньги-то давай! А он скалится, сволочь. Мол, какие еще деньги, ты кто вообще такой, мужик? Милицией пригрозил…

Он сжал зубы, аж скрипнули.

— Драться же не полезешь, он здоровенный лось, сытая рожа такая, — водила вздохнул. — Жене шубу хочу на Новый Год купить. Копить пытался весь год, но не хватает. Только на обдергайку такую, что и дарить-то совестно.

Разговорился. Вывалил на меня всю свою тоску и обиду. Мол, как перестройка эта проклятая началась, он даже духом вроде как воспрял, перемены приветствовал изо всех сил. Потому что, наконец-то вранье это бесконечное закончилось, и пенсионеров в маразме от власти отодвинули. По правде заживем. Зажили, ага. Повылазила изо всех щелейя всякая сволочь, начали карманы набивать, а ему, с двумя высшими образованиями, приходится теперь отцовскую машину выпрашивать, чтобы хоть как-то концы с концами сводить. Раньше хоть во что-то верили, светлое будущее какое-то впереди маячило. Планы можно было строить. А сейчас что?

Я сидел тихо, не мешая человеку душевную боль изливать. В чем-то понимал мужика. Не то, чтобы прямо очень сочувствовал, но понять все равно можно. Спорить и поучать никогда не любил, в конце концов, каждый свой путь сам выбирает, а приступы отчаяния на фоне усталости даже с самыми сильными людьми случаются. Как-то трепыхается, не сидит на попе ровно и шмурдяк не глушит бутылками.

Так что я честно заплатил за проезд, но лишних купюр совать не стал. Не дорос я пока что по доходам до щедрых чаевых, да и унижать мужика не хотелось. Такое себе, должно быть, ощущение, когда ты тут копейки подсчитываешь, а какой-то говнарь, едва школу закончивший, тебе купюры лишние подсовывает.

Мужик высадил меня почти у самого рынка, вплотную подъехать не удалось — там уже началась утренняя суета. Торговцы выгружались, расставляли свои столики, раскладушки и прочие импровизированные прилавки. Торговцы поудачливее волокли сумки из камеры хранения к своим торговым палаткам.

Я помог Джамиле дотащить ее товар, приволок свой. Разложил шмотки, как меня Лейла научила. Сверился с тетрадкой — все ли на месте. Сам вчера записывал, но тут лучше перебдеть.

Сидеть за прилавком на рынке каждое утро стало чем-то вроде медитации. Мимо проходят люди. Разные. Есть такие, вроде мужичонки из мультика «Падал прошлогодний снег», которым все «маловато будет, маловато!». Другие пытаются нацепить на лицо спесивую маску, а сами стыдливо прячут взгляд и жамкают в кармане единственную купюру. Кто-то деловито ищет нужное. Кто-то слоняется ради развлечения.

Среди тех, кто продает, я относился здесь к низшему звену «пищевой цепочки». Чистая функция — показать товар, положить картонку для примерки, подержать шторку, чтобы покупатель смог неловко балансируя, натянуть обновку и покрутиться перед зеркалом. Зарплата моя от количества продаж не зависела, всю выручку забирала Джамиля. Или в конце дня, или несколько раз в день, если вдруг покупателей было много. Если покупатель непременно хотел поторговаться, я тоже должен был звать свою начальницу, благо она в соседнем ларьке.

По началу даже вроде какие-то смешные покупатели запоминались, но через несколько дней работы лица слились в сплошную вереницу, и перестали отвлекать от задумчивой медитации. Сдача стала отсчитываться на автомате, вся последовательность действий — показать, одобрить, рассчитать, завернуть, помахать вслед платочком, записать в тетрадочку — перекочевала в подсознание, как переключение передач и педали в машине.

Кстати, может и неплохая мысль получить права. Машины у нас пока что нет, но во-первых, это дело наживное, а во-вторых…

— Фу, какое позорище! — раздался из окружающего мира знакомый противный голос. — Девочнки, смотрит, это же ларкин брательник! Говорил, что музыкант, а сам на базаре торгует, фууу!

Я поморщился. Честно говоря, про эту девицу я уже даже подзабыл. И даже не знал, была ли она до сих пор подругой моей сестры, или они поругались после прошлого нашего общения.

— Опять школу прогуливаете? — лениво бросил я. Надя была в обществе двух подружек невзрачного вида. Обе одеты в школьную форму, в отличие от самой Нади, на которой вместо коричневого платья и черного фартука была короткая юбка в обтяжку, черные колготки и спортивная куртка. Шея замотана шарфом, а в волосах — опять эти дурацкие шнурки кислотно-розового цвета. Она жевала жвачку и выдувала из нее пузыри. «У цыганок купила, — подумал я. — Это они тут дональдом-даком торгуют, жвачки из союзпечати не пузырятся».

— Чего надо? — вдруг недружелюбно вмешалась в разговор Джамиля. — Я тебе в прошлый раз что говорила?

— А что это ты мне указываешь, крыса узкоглазая? — Надя гордо вздернула подбородок и уперла кулак в бедро. — Тебе что, покупатели не нужны?

— Да уж обойдусь без таких малолетникх шалав, как ты! — огрызнулась Джамиля, выходя из-за своего прилавка. — Пошла отсюда быстро, и подружек своих тоже забирай.

— Между прочим, я хотела новую косметику купить, — продолжала выделываться Надя. В просвете между палатками показалось хмурое лицо одного из подручных Джамили. Не знаю даже, как его звали, он был мужик молчаливый.

— Вот и чапай в универмаг за своей косметикой! — голос Джамили звучал все громче. — И не появляйся здесь больше, пока я твои косички жухлые не повыдергала! Пошла отсюда, кому сказала!

— Да как ты со мной разговариваешь, чучмечка?! — заверещала Надя. — Я за покупками пришла, ясно?!

— Товарищи! — громко объявила Джамиля. — Эта девка — воровка, следите за товаром, пока она рядом шныряет!

Щеки Нади вспыхнули, она несколько раз молча открыла рот. Джамиля стояла перед ней, уперев руки в бока. Я знал ее уже достаточно, чтобы понимать, что она не зла или в бешенстве. Весь этот громкий скандал она устроила исключительно расчетливо. И если Надя сейчас не уберется, то молчаливый подручный торговки выволочет девиц с рынка, может даже на пинках.

А вот Надя злилась. По ее смазливой мордашке было заметно, что больше всего ей сейчас хочется бросится на противную тетку с кулаками. Тем более, что та ее ниже почти на полголовы. Но кое-какие мозги в голове девчонки все-таки были. Так что за несколько секунд она вернула своему перекошенному яростью лицу выражение высокомерной презрительности и отступила.

— Пойдемте, девчонки! — бросила она, спешно сдавая позиции. — Если эта… Не понимает, как надо вести дела, то мы ничего у нее и не купим.

Джамиля подошла к моему прилавку и навалилась на него грудью.

— Ты эту девку как увидишь, гони взашей сразу же! — проговорила она. — Думает, что если сама не ворует, так никто и сделать ничего не может.

— А что, уже были прецеденты? — спросил я.

— Ага, были, — покивала Джамиля. — Она пришла и давай лифчик примерять и сиськами светить. И пока мужики зенки вылупили, их всех карманники хитрые и обобрали. За руку не ловила, но за версту таких чую! Гнать таких надо нещадно, Володя!

— Понял, — кивнул я. — Запомнил, урок усвоил.

Хотя на самом деле я не знал, верю ли Джамиле на все сто. И правда ли эта Надя заигрывает с криминалом или просто любит выпендриться, чем карманники, которых на рынке и без нее валом, немедленно и воспользовались.

Но все равно я был рад, что Джамиля ее выгнала. Никакого желания вступать в коммуникацию с этой особой у меня не было.

«Нда, возможно, я немного просчитался», — подумал я, когда утром уходил из квартиры какой-то Насти, куда после репетиции решили завалиться мои «Ангелы» вместе с Люсей и Асей. Ну, то есть, идея была в чем-то годная, конечно — устроить мозговой штурм насчет названия для их дуэта и немного совместно попеть песен. И когда я вернулся к ним из качалки, песни еще действительно пели…

Впрочем, ко всему дальнейшему шалману я отнесся философски. В конце концов, чего я от них еще хотел? Они молодые, им буквально недавно в голову ударил ветер перемен пополам со сквозняком свободы. Да и жизнь рок-музыкантов как-то так же со стороны и представляется — концерт, потом гулянка, потом секс в самых причудливых сочетаниях.

Так что когда я поехал на работу, Люся, трогательно приоткрыв рот, безмятежно спала, одной рукой обнимая Астарота, а другой — Бельфегора. Ну и да, оставить записку в ее лифчике и впрямь было так себе идеей. Потому что где он сейчас, трудно было сказать. Но одно было точно ясно — не на ней.

Даже Бегемоту свезло — у подвыпившей Аси неожиданно проснулись нежные чувства к мужчинам в теле. Так что они всю ночь обжимались, и она шептала ему что-то на ухо. Судя по тому, как заливались румянцем его щеки, это было что-то весьма непристойное.

Смешанные чувства.

Бывают такие вечеринки, где народу немного, и все как-то очень резво накидываются и переходят из состояния «веселое подпитие» в «ни петь, ни свистеть». И тут-то и понимаешь, что мало того, что ты трезвый, так еще и, в отличие от всех твоих друзей — тебе уже полтос. А заниматься пьяным сексом тебе и в юности не очень чтобы нравилось, и…

В общем, пришлось прилагать некоторые усилия, чтобы ничем своего отношения не показать. Общался с похожей на потрепанную жизнью белку Настей на ее кухне. Пытался определить, сколько лет этой женщине. Узнал о ней значительно больше, чем хотел — она инвалид, потому что у нее какой-то там замысловатый диагноз. Живет на пенсию, а едой ее снабжают родственники из деревни. А главным ее достоинством является своя однешка, которая досталась ей от бабушки. И в которую друзья заваливаются, когда других вариантов нет. Потому что с ней скучно.

Причем она так сама и сказала: «Я бы и рада, чтобы ко мне приходили почаще, но со мной скучно, я понимаю…»

Пасмурное утро. И настроение тоже пасмурное. Много пьют, вот что. И я пока не могу понять, проблема это или нет. Я вроде не припомню такого количества синьки в моей доармейской молодости, но это мне память может подсовывать другую картинку. Уже отретушированную временем. Я вроде из того же времени в армию ушел, но сейчас меня не оставляет ощущение, что пьют вообще везде. И при любом удобном случае. Пьют на рынке, когда холодно. И когда не холодно. На удачу, чтобы день прошел с огоньком. С горя, если не покатило с продажами. Просто за компанию, когда сосед или соседка по торговой палатке предлагает: «Будешь?»

Пьют в свободное время, ищут квартиру, чтобы выпить вместе. Даже в качалке пьют! Иногда тайком, рассовывая бутылки в разные неожиданные места. Иногда явно — приглашая шлюховатых собутыльниц. А некоторые так вообще вместо протеиновых коктейлей пивас глушат.

Впрочем, может у меня просто второй этап акклиматизации к девяностым начался. Алкоакклиматизация. Пройдет время, перестану замечать.

В конце концов, как-то же пережили такое количество бухла, те, кто дожил до двадцать первого века?

Значит надо научиться с этим работать, всего и делов.

— Нет, спасибо, Серега, — я отрицательно покачал головой, когда чувак, который через две палатки от меня торговал разной охотничьей и рыболовной снарягой, подвалил ко мне с бутылкой водки и парой стаканов.

— Да ладно, Волоха, ты чего? — обиделся тот. — Что ты как не мужик-то?

— Таков путь! — философски ответил я. — А что, повод какой-то есть? Могу кулаком чокнуться, у меня есть козел на пальце, звякнет как надо!

— Да какой там повод, Волоха… — вздохнул Серега. — Моя мне сегодня все утро мозги полоскала. На работу уже как на праздник ухожу.

— Вы же вроде вчера ей шубу покупали… — удивился я. — Вроде радостная должна быть.

— Она и была, — Серега чокнулся с моим кулаком и замахнул полстакана водки одним махом. Посмотрел, сколько осталось в бутылке, завинтил покрепче крышку и сунул ее в карман. — А потом ей какая-то подруга напела, что у какой-то там третьей кумы шуба из песца, а у моей — из цигейки только. И взъелась она, что на песца ей не заработал.

— От подруг одно зло, — глубокомысленно заметил я.

— Эх, и не говори, Волоха! — он вздохнул. — А был бы песец, нудела бы, что не норка. Норку бы купил, соболя подавай…

— У тебя там покупатель вроде, ты бы поглядывал, — я ткнул рукой в сторону его прилавка, и тот рысцой помчал обслуживать двух плюгавеньких мужичков, которые приценивались к чему-то рыболовному.

«Все-таки человек к удивительно многим вещам может адаптироваться», — думал я, записывая в тетрадку очередные проданные джинсы, произведенные в мамином почти подпольном цехе. Раньше ведь я рынки старался стороной обходить. Слишком шумно, суетно и много народу. Сейчас получилось с точностью до наоборот. Пришел в некотором душевном раздрае после вечеринки с друзьями, и через пару часов всей этой человеческой круговерти, болтовни с соседями, поисков в мешках вещи нужного размера и все это под музыкальное сопровождение из ларька под названием «Звукозапись»… И вот со мной опять все в порядке, в будущее я смотрю с оптимизмом. Сереге искренне сочувствую, за Лолу, у которой дочка математическую олимпиаду выиграла, радуюсь. И даже идиотская песня про «а черемуха белая, сколько бед ты наделала, а любовь моя смелая сумасшедшей была…», на которой обитателя будки, кажется, заклинило, и то оказалась неспособной испортить мне настроение.

Так что домой я уже шел вполне довольный и собой, и этой реальностью. В конце концов, моим подопечным «Ангелочкам» перепало потрахаться, а я даже сумел сдержать внутреннего пятидесятилетнего старпера и не испортил им вечеринку.

Чему тут расстраиваться-то?

Тому, что бухают?

Ну так бороться с этим — это как с ветряными мельницами воевать. А у меня ни коня Росинанта, ни копья, ни верного Санчо Пансы рядом на осле. И вообще я не Дон Кихот ни разу, так что пусть себе бухают, мне-то что с того?

— Сложно сказать, — усмехнулся я. — Скорее нет, чем да. Как-то тренькал, но это было так давно, что можно сказать, что неправда.

— Понял, — улыбнулся Гриша. — Тогда начнем с того, как держать инструмент.

Не знаю, насколько хорошо играл на гитаре Вова-Велиал, но мне от него в наследство никаких знаний и навыков не перепало. Зажимать струны получалось через раз, вместо звучных аккордов гитара в моих руках издавала жалобное «трррр-трррр». Подушечки пальцев довольно скоро запросили пощады.

Но сам процесс мне неожиданно понравился. Гриша объяснял терпеливо, свой инструмент держал в руках с такой нежностью, что даже становилось немного не по себе. Как будто подглядываешь.

После первых минут пятнадцати я ещё надеялся, что может память Вовы-Велиала проснется, и я перестану ощущать музыкальный инструмент как чужую деревяшку. Но нет, ничего такого не происходило.

В мозгу от непривычных действий как будто скрипели несмазанные шестерёнки. Чувствовал себя как в первом классе.

— Знаешь, каждый, кто ко мне приходит, ждёт, что после первого же часа занятий сможет… — Гриша грустно и немного смущённо улыбнулся. — Сможет играть как Кит Ричардс или Джимми Хендрикс.

— А чудес не бывает, да? — подмигнул я, потирая замученные подушечки пальцев.

— Нет, не бывает, — Гриша покачал головой. — Бывает, что кто-то учится чуть быстрее. Но все равно это очень долгий процесс. Так что если ты больше не придёшь, я, в общем-то, пойму.

— А можешь поиграть для меня? — неожиданно попросил я. Во время занятия Гриша перебирал струны, конечно, когда показывал как правильно держать и куда нажимать. Было заметно, что играет он хорошо. Но интересно стало послушать Гришу-музыканта, а не Гришу учителя.

— Хорошо, — согласился он. Погладил гитару, прикрыл глаза, и инструмент запел. Гриша играл не что-то известное, во всяком случае, я не смог опознать мелодию. Такое впечатление, что он играл то, что хотела его гитара.

Не знаю, как играют гениальные музыканты. Но сегодня и сейчас это было ровно то, что надо.

— Спасибо, — тихо сказал я, когда Гриша положил инструмент.

— Ты ведь тоже ждал чуда, да? — спросил Гриша. — Пойми, я не хочу тебя отговаривать заниматься, мне просто хочется, чтобы ты понял, что музыкантом не станешь за одно, два или даже десять занятий. Да и вообще, не в занятиях дело. Я могу тебе показать аккорды и переборы, но…

— Звучит так, будто ты извиняешься, — я подмигнул. — Не надо. Я ждал чуда, и я его получил.

— Больше не придёшь? — грустно спросил он.

— Наоборот, — я пожал плечами. — Давай составим расписание. Мне нужно два часа в неделю. Я заканчиваю работу в два, здесь недалеко, на рынке.

— Но… — Гриша похлопал ресницами, лицо его стало совсем детским.

— Если ты согласишься меня учить, такого бестолкового, — засмеялся я.

— Конечно соглашусь, это же моя работа! — воскликнул он. — Просто…

— Я уже понял, что не стану великим гитаристом, — я пожал плечами. — Может даже никаким не стану. Но тут дело в процессе, а не в результате.

Когда я вышел от Гриши, мне даже захотелось остановиться на берегу Киневы и закурить. Отчасти Гриша был прав насчет «ожидания чуда». Просто в моем случае он неверно истолковал выражение лица. Я ведь действительно мог вспомнить, как играть. Могла сработать моторная память тела, все дела. Но не сработала. В принципе, ожидаемо. Ни разу так не происходило, с чего бы сейчас вдруг произошло? Магия музыки, творческий момент? Да ну, глупости.

Но его урок дал мне гораздо больше, чем умение извлекать из инструмента разные приятные звуки. И пока я пытался поставить как надо пальцы, чтобы струна звенела чистой нотой, а не глухо тренькала, я кое-что понял про себя важное.

Что-то такое, что сложно объяснить или сформулировать. Как будто мозги прочистились что ли. Как будто кто-то важный подмигнул одобрительно, мол, давай-давай, ты все делаешь правильно!

Хотя если отвлечься от философии и прочих высоких материй, то занятия мне захотелось продолжить именно из-за Гриши. Светлый увлеченный человек. Когда он учит или играет, забываешь, что он в инвалидном кресле.

Хороший урок.

Один из самых полезных, которые мне случалось получать.

Провожать пришлось недалеко, квартала три. Дом, в котором жила Настя, тоже был сталинской постройки, только не превратился в обшарпанную коммуналку, а выглядел нормально так. Не шик-блеск-дорого-бохато, но двор ухоженный, на детской площадке даже качели на цепочках не оторваны и покрашены были явно не в какие-то допотопные времена. Клумбы аккуратно огорожены кирпичиками. У подъездов лавочки, над которыми нависают кусты сирени. Сбросившей лисья, ввиду позднеосеннего времени, но все равно понятно, что это сирень. Пасторальный такой дворик, в общем. Как в старых советских фильмах.

Даже странно, что эти уютные лавочки и детскую площадку до сих пор не оккупировали компашки молодежи.

— Нет уж, взялся помогать, неси до двери! — безаппеляционно заявила Настя, кивая на дверь подъезда. В глазах — хитрые искорки. Пока мы шли по улице, ее грусть как-то улетучилась. Даже походка изменилась. От Беса она выходила вся какая-то потухшая, потом плечи распрямились, ноги стали чеканить шаг уверенно, будто она с самого детства занималась строевой подготовкой. — Не позволишь же ты слабой девушке тащить тяжелую сумку на пятый этаж? У нас знаешь какие лестницы крутые?

— Как скажешь, Настя, — согласился я.

Мы поднялись по лестнице. В подъезде тоже был порядок. На стенах относительно свежая краска. Цвет, конечно, так себе, болотно-зеленый. Зато никаких надписей о том, кто чемпион. О моральных качествах какой-нибудь Светы или Маши тоже не торопились сообщать. А на подоконниках между этажами так вообще было диво-дивное для этих времен — горшки с цветами.

При этом не сказать, чтобы дом был каким-то особенным «сливочником». Да, сталинка, потолки высокие, окна большие. Но не элитная, с арками и башнями, а обычная такая, без «рюшечек», из серого кирпича.

На пятом этаже Настя остановилась и надавила на кнопку звонка. Три раза, с равными промежутками. Как будто кодовый звонок. О как… Там несколько хозяев?

За дверь раздались шаги. Четкие, будто хозяин ног впечатывал пятки в пол как будто сваи заколачивал.

А, ну вот и ответ…

Дверь распахнулась. На пороге стоял пожилой мужик с прямой спиной и цепким орлиным взглядом. Лет шестидесяти или около того. Седеющие волосы зачесаны на косой пробор. В спортивном костюме, но таким даже форму необязательно надевать, чтобы всем окружающим было понятно, что он военный.

— Анастасия, — он коротко кивнул дочери. Отец, стопудово. Фамильное сходство такое, что даже слепой не ошибется. Глаза-локаторы переместились на меня. — Кто таков?

— Папа, это Вова, — с безмятежной улыбкой отозвалась Настя. — Помог мне сумку донести.

— Владимир, значит, — снова короткий кивок. Шаг назад, шаг в сторону. Указующий взмах рукой. — Входите!

— Да я пойду уже, товарищ командир, — сказал я, снимая с плеча ремень сумки.

— Разговорчики! — рыкнул настин батя. «Полкан, похоже, — подумал я. — На пенсии или близко к тому».

— Есть, товарищ командир, — вздохнул я и вошел в прихожую.

Обстановка в квартире была чем-то похожа на весь этот дом. Спартански, без роскоши, но добротно и на века. И порядок прямо-таки идеальный. Настин отец не стал наблюдать за тем, как мы раздеваемся и умаршировал в одну из трех дверей, выходящих в прихожую. Судя по тому, что сразу же раздался характерный стук тарелок — на кухню.

— Придется тебе с нами обедать, — усмехнулась Настя. — Если боишься, можешь прямо сейчас сбежать. Будешь быстро перебирать ногами, отец не догонит, у него колено не гнется.

— Вот еще, — фыркнул я, повесив куртку на вешалку. Кивнул головой в сторону кухни и спросил вполголоса. — Полковник, да?

— Ага, — кивнула Настя. — На пенсии.

— И как тебе удалось только за Беса замуж выскочить, — хохотнул я.

— Да назло, — пожала плечами Настя. — Когда мама умерла, он меня попытался строить в три шеренги на подоконнике, чтобы человек из меня получился. Ну вот я и взбрыкнула.

— А что не разводишься? — спросил я.

— Что за тупой вопрос? — нахмурилась Настя. — Люблю потому что.

— А… — открыл рот я, но тут же захлопнул и махнул рукой. Мне-то какая разница, в конце концов? Видал я пары и постраннее. А тут даже понятно, почему Настя к Бесу не переезжает и его к себе тоже не зовет. Безалаберный Бес с этим мужиком взвоет белугой и на стены начнет лезть. Как и Настя, если из своей казармы в илюхин дурдом переедет.

— Что вы там копаетесь?! — раздался с кухни громогласный голос настиного бати. — Обед на столе!

Процедура знакомства была похожа на анкетирование в военкомате — хозяин первым делом сообщил, что зовут его Сергей Иванович, и именно так мне, как лицу насквозь гражданскому, к нему и следует обращаться. И в промежутках между рассольником, картофельным пюре с котлетами и компотом он расстреливал меня вопросами. Кто такой, сколько лет, кем работаю, почему не служил. Я, понятное дело, отвечал. Раз спрашивает, значит интересно. А мне не жалко.

— Музыкант, значит? — вот тут глаза Сергея Ивановича зажглись неподдельным, и где-то даже плотоядным интересом. — А на новогоднем вечере твоя группа выступить смогет?

— Конечно, — не задумываясь, кивнул я. — Мы же члены новокиневского рок-клуба.

— Пап, может на ваш новогодний вечер вы лучше ваш военный оркестр пригласите? — хохотнула Настя.

— Ррразговорчики! — рыкнул Сергей Иванович. — Написано «выступление музыкального коллектива». Курсанты у нас молодые, значит и коллектив должен быть молодежным. Я в этих современных джигах-дрыгах ничего не понимаю, но раз уж рок-музыкант сам пришел, зачем я буду еще кого-то искать?

— Резонно, — кивнул я. — А какие условия?

— Кто же за обедом такие вещи обсуждает? — отчеканил Сергей Иванович. — Придешь ко мне в кабинет, с текстами ваших песен и прочими документами, там и поговорим.

«Точно, блин, тексты! — вспомнил я. — Надо же отнести клятые отпечатанные тексты наших песен на проверку цензурой!»

— Папа в военном училище на полставки подрабатывает, — хихикнула Настя. — Массовиком-затейником.

— Анастасия, веди себя прилично, молодой человек может подумать, что я плохо тебя воспитал, — Сергей Иванович грозно свел брови. Но взгляд его потеплел, когда он посмотрел на Настю.

Потом он встал и принялся деловито убирать со стола тарелки и складывать их в мойку. Уверенным движением снял с крючка фартук, открыл воду и принялся мыть посуду.

— Ты не думай, что он всегда хозяйничает, — прошептала мне на ухо Настя. — Просто сегодня его день по графику.

— Хороший у тебя батя, — сказал я.

— Не жалуюсь, — улыбнулась Настя. — Ты серьезно собираешься выступать на его новогоднем вечере?

— Не вижу препятствий, — я пожал плечами. — Раз уж я оказался за одним столом с человеком, которому нужен музыкальный коллектив, не вижу причин этим случаем не воспользоваться.

Если какой-то разговор в дороге и планировался, то рычащий и дребезжащий пазик внес в это дело свои коррективы. Чтобы услышал кто-то, кроме соседа по сидушке, нужно было орать ну очень громко. Так что можно сказать, что ехали мы молча. К десяти вечера пазик свернул с трассы на проселок, и трясти стало еще больше.

А вокруг была тьма и голые ветки деревьев.

— Выгружаемся! — скомандовал Иван, когда пазик наконец-то остановился, и дверь раскрылась с характерным всхлипом.

Тусклая лампочка освещала одинокую дверь посреди темного ничто. Когда глаза чуть привыкли к темноте, в окружающей реальности проступило еще кое-что — высокий забор, полукруглая арка ворот с пузатенькими буквами над ней — «Гренада».

Пионерский лагерь? Серьезно?

Даже, кстати, что-то знакомое. Кажется, я в каком-то босоногом детстве в этом лагере даже был. Разок. Родители кого-то из друзей подогнали путевку. Остальные свои лета я проводил в другом лагере, «Березка». Для детей медработников.

Иван постучался в будку рядом с воротами, о чем-то переговорил с ее обитателем. Дверь открылась, изнутри пахнуло уютным теплом и запахом еды. Хмурый мужик оглядел нашу притихшую компашку, коротко кивнул и махнул рукой. Мол, заходите. А сам направился к воротами и принялся колупаться с замком на цепи.

«Гренада» отличалась от других-прочих лагерей своей всесезонностью. То есть, оживала эта территория четырежды в год — летом и во время зимних, весенних и осенних каникул. Правда в холодные времена сюда попадали какие-то очень уж везучие дети, потому что теплых корпусов тут было всего два — трехэтажный, похожий на типичный советский санаторий, и одноэтажный деревянный, который в проекте явно задумывался как сказочный терем. Вот как раз к нему мы и направлялись — его освещенные окна служили для нас в маяком посреди леса, полного призрачных отрядных домиков, беседок и спортивных площадок. Махина трехэтажки осталась по правую руку.

— Итак, объясняю диспозицию! — объявил Иван, когда мы все втянулись из зябкой ноябрьской ночи, в теплую прихожую. — Спать в нашу с вами сегодняшнюю программу не входит, так что спальни я вам показывать не буду. На случай, если кто-то вдруг начнет срубаться, прямо в гостиной предусмотрены несколько матрасов. Удобства — прямо по коридору, обозначены пасторально — писающим мальчиком и писающей девочкой. Алкоголь можно, но в умеренных количествах, только если для пользы дела, а не как самоцель.

— Иван Алексеевич, а вы же обещали родителям, что с режимом все будет в порядке, — хитро спросила девочка-школьница. Каноничная такая, даже с двумя косичками. Немалую смелость надо иметь, чтобы носить такую прическу, когда все ровесницы уже вовсю превращают челку начесом в спутанный колтун и заливают сверху литрами лака для волос.

— Поэтому я и не уточнял, какой именно порядок я имел в виду, — подмигнул Иван.

— А вы уже объясните, что от нас требуется? — этот вопрос задал парень в джинсах и олимпийке. Рыжий. Все лицо покрыто ровным слоем веснушек.

— Всенепременно! — Иван широко улыбнулся и обеими руками указал нам направление в сторону двустворчатой двери. Закрытой пока что.

«Забавно», — подумал я, оглядываясь. — «Раньше думал, что ностальгия — это что-то про не в меру образованных эмигрантов, фальшиво тоскующих по родным березкам, хрустя французской булкой в каком-нибудь парижском Монмартре. А сейчас я вдруг разулыбался до ушей, глядя на пришпиленную к фанерному стенду стенгазету „Колючий случай“, на чуть покосившуюся надпись „Всегда готов!“ и фанерный пионерский значок размером с фасад собачьей будки. Вроде бы, пионерская организация больше не существует? Ее же в сентябре официально распустили, смотрел что-то такое по телевизору… Должны были торжественно снять всю устаревшую символику и сжечь на костровище, где обычно финальный костер смены проходит».

Ммм, костер… Воспоминания про пионерское детство накатили теплой волной. Как крались ночью мазать девчонок зубной пастой, как играли в зарницу, как строились на линейки и гоняли в футбол. Даже первый секс у меня случился именно в лагере. Такой себе опыт, конечно. Все вышло неловко, и нас еще и застукали. Первым настоящим сексом я предпочитаю считать другой случай, но факт остается фактом — первый раз «огневой контакт» случился именно в пионерлагере, из песни слова не выкинешь.

— Вова, ты что там завис? — Иван тряхнул меня за плечо.

— Да так, вспомнилось всякое, — усмехнулся я и двинул за всеми остальными «товарищами-заговорщиками».

За дверью предсказуемо оказалась отрядная гостиная, или как она там на самом деле называется? Просторная квадратная комната, с рядами полумягких стульев вдоль стен и большим столом напротив окна. Хотя стол здесь явно неродной. Он для настольного тенниса. И играл здесь роль фуршетного стола — на нем стояли тарелки с маленькими бутерами, графины с напитками, порезанные на кусочки яблоки и сложенные в пирамиды сосиски. Не то, чтобы как-то особо богато, особого разнообразия не наблюдалось. Но цель была понятна — этот стол был не для застолья, а чтобы можно было в любой момент что-нибудь перехватить. Еще стояло три здоровенных термоса. Готов был поспорить, что в них кофе.

— Ну что ж, друзья, мы наконец-то на месте, — начал Иван, когда мы расселись по стульям. Кажется, когда я был в лагере, пол никто не закрывал никакими покрытиями. Обычно были голые доски, которые нужно было мыть, когда ты дежуришь. А здесь гостиная была застелена ковровым покрытием. Правда, оно выглядело новеньким, так что может это чисто для нашего мероприятия устроили. — Прежде всего, спасибо, что согласились участвовать в этой, в каком-то смысле, авантюре. Ну и давайте я вам сейчас расскажу о формате нашего мероприятия…

Иван говорил задорно и с шутками-прибаутками. Объяснил правила и регламенты, представил двух своих помощников — Катю и Олесю. Обе они были студентками педа, их задачей было фиксировать все, о чем мы здесь будем разговаривать. Ну и еще следить за тем, чтобы закуски на столе не заканчивались.

Самих участников «мозгового штурма» было девять. Иван и одна из его помощниц ехала в автобусе, а вторая помощница и длинный кучерявый Серж ждали нас прямо здесь. Серж привез Катю на своей машине, и они подготовили место и накрыли стол.

Финальной целью всего этого действа было сформировать концепцию нового печатного издания — газеты или журнала. Программа минимум — придумать одно издание. Программа максимум — три. По одному на «рабочую группу». При этом никто из присутствующих не журналистом. И вообще не имел никакого отношения к средствам массовой информации.

Происходящее вызывало у меня любопытство, но не более. Одно дело — поддерживать связь с прессой, чтобы мелькать на страницах газет и светить хлебалом на голубых экранах, совсем другое — самому работать в газете. В конце концов, это отдельная профессия, ее нужно осваивать, на это нужно время. И желание, что тоже немаловажно. Разрываться между разными делами мне категорически не хотелось, особенно когда я только начал. Но отказываться я не стал по нескольким причинам. Первая из них — знакомства. Даже не так. Вот такенными буквами — ЗНАКОМСТВА! В своем оцифрованном двадцать первом веке мы как-то привыкли, что любой специалист находится на расстоянии пары кликов. Никаких проблем в том, чтобы найти фотографа, визажиста или какого-нибудь звуковика, прочитать отзывы об их работе, сравнить, выбрать лучшего. И все это, не поднимаясь с дивана. Здесь все было по-другому. Берешь газету, открываешь страницу с объявлениями. Не находишь ничего подходящего. Включаешь мозг, прикидываешь, кто может знать подходящего специалиста, потрошишь свою записную книжку, выискивая общие рукопожатия… А если вдруг случайно сталкиваешься с кем-то нужным, то контакт нужно хватать сразу и пускать его в оборот. Иначе… Иначе просто ничего не получится. Так что сборище случайных людей из разных сфер жизни, которое для своих целей устроил Иван, я конечно же, воспринял с энтузиазмом. Просто у Ивана одна цель, а у меня — другая.

Ну а вторая причина — это сам Иван. Который либо обогнал свое время, либо оказался здесь примерно тем же путем, что и я.

Следующий час Серж был паинькой. Он согласно кивал на предложения Лены и иногда нервно на меня косился. В какой-то момент вспомнил, что должен тоже что-то делать, приволок несколько зарубежных таблоидов и линейку. И с самым серьезным видом принялся измерять заголовки, фотографии и что-то даже считать. Кажется, пропорциональное отношение полезного текста и инструментов привлечения читательского внимания.

— Блин, название — это как-то сложно… — Лена погрызла кончик своей косички. — Барабашка звучит как-то по-детски, типа как «Мурзилка» что ли…

— Может быть, что-то от слова «тайна»? — предложил я, вспомнив, опять же, прилавки всяческих роспечатей и привокзальных ларьков. — Ну, там, «тайная сила» или «тайная власть»…

— Хм… — Лена задумчиво подняла глаза к потолку. — «Тайная жизнь»… Вроде бы, красиво, но будто чего-то не хватает. Изюминки какой-то что ли…

— Я недавно читал «Понедельник начинается в субботу», — вдруг подал голос Серж. — И они там рисовали стенгазету «За передовую магию!»

— Точно я ведь тоже читала! — Лена хлопнула в ладоши. — И буква «З» в начале должна выглядеть, будто переделанная буква «К»!

— Это как? — нахмурился Серж.

Лена схватила листок бумаги и размашисто нарисовала на нем букву «К». Потом принялась пририсовывать к ней завитушки буквы «З».

В это время в центр комнаты вышел Иван, посмотрел на часы и громко произнес:

— Так, время работы в первой группе вышло, кто уже готов представить свой проект?

— Ой, как быстро! — ахнула Лена. — А можно еще десять минуточек, буквально чуть-чуть осталось…

— Импровизация вам поможет, Елена, — подмигнул Иван. — Кроме того, ночь еще не закончилась, и вам предстоит поработать и в других группах тоже. Итак, напоминаю. Вы можете выступить и представить свой проект. А можете отказаться, если у вас за это время так и не сложилось какого-то цельного представления. Если что, ничего страшного в этом нет. Смысл сегодняшнего мероприятия прежде всего в процессе, а не в результате. Кто готов быть первым?

В зале повисло молчание. Внезапно все ребята, которые не так давно были такими задорными и веселыми, начали старательно прятать глаза, разглядывать трещинки на потолке и узоры на ковровом покрытии.

— Лена, ну ты чего? — прошептал я и толкнул девушку в бок.

— Я стесняюсь, — прошептала в ответ Лена. — Мы же не закончили…

— Хорошо, раз никто не готов, давайте начнем жеребьевку на следующий круг, — сказал Иван и шагнул к столу. А забавный эффект… Когда-то в далеком будущем у меня была одна приятельница, которая занималась организацией праздников для детей и подростков. Она ни разу не была ни детским психологом, ни педагогом. Она поделилась со мной интересным наблюдением насчет взросления. В лет одиннадцать-двенадцать довольно сложно понять, что в голове у детей. И есть один верный способ определить, насколько они повзрослели. Нужно просто спросить, кто хочет быть главным. И если поднимается лес рук, и публика начинает подскакивать от нетерпения «Можно я! Можно я!», значит перед тобой дети. И программу нужно вести соответственно — дурачиться, устраивать игры, где побеждает дружба и всем раздавать подарки и поощрения. А если те же дети на вид вдруг начинают прятать взгляды и стараться скрыться друг у друга за спинами, значит перелом в психике на «взрослость» уже произошел, и публика имеет представление о том, что быть лидером — это не только звездочки на погонах, но еще и «отвечать за базар». И программу праздника нужно корректировать соответственно. И вот я наблюдал это же самое воочию. Выходить первым никто не хотел. Даже школьница Лена и ее ровестник Степа из другой команды.

Ну что ж, раз все так стесняются, можно и стать тем дураком, который рискнет вызвать огонь на себя.

— Давайте я, — сказали мы одновременно с пожилым дядькой в стильных очечках. Посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Дадим дорогу молодежи, — сказал дядька и уселся обратно на свое место.

— Владимир, прошу! — Иван отвесил поклон конферансье и отошел в сторонку. Я вышел на середину, помахал всем рукой.

— Раз никаких регламентов презентации Иван не поставил, буду гнать отсебятину, — сказал я и улыбнулся во все зубы, подражая киношным американским репортерам. — Мы прошли долгим и тернистым путем обсуждений и дискуссий, и остановились на проекте газеты, посвящённой паранормальным явлениям и сверхъестественному. Назвать наше творение мы решили… Гмм… — я посмотрел на Лену и Сержа. Лена сцепила пальцы так сильно, что костяшки побелели. Серж сидел, набычившись. И на меня не смотрел вообще. — Решили назвать «За передовую магию!», как в классическом произведении братьев Стругацких.

— Нет! — вдруг воскликнула Лена с места. — Ну… То есть, это название, конечно, смешное, но по нему можно подумать, что у нас все как-то несерьезно. А мы ведь хотим писать про мистику в жизни и делать упор на настоящие истории живых людей, которые видели призраков или у них дома происходит что-то странное…

— Может быть, ты сама расскажешь? — предложил я. — Вообще-то это твоя идея.

— Блин… Я стесняюсь, — замялась Лена.

— Я постою рядом с тобой, и если кто-то будет смеяться, я дам ему в чан, — заверил я. — Давай-давай, ты правда лучше расскажешь!

— Ну… — Лена медленно встала.

— Народ, давайте поддержим Елену, — сказал со своего места Иван. — Это не экзамен, и никаких оценок тут нет и быть не может.

Публика захлопала в ладоши, раздались возгласы, типа «не боись, Ленок, мы совсем не страшные!» Ну да, и на лицах такое облегчение, будто и не было пару минут назад нервного оцепенения, когда каждый боялся сделать лишнее движение, чтобы на него не подумали, что он готов выступать первым.

— В общем, мы еще не до конца все придумали, конечно, — сказала Лена, встав рядом со мной. И ухватила меня за руку, видимо, чтобы я не сбежал и не оставил ее одну в центре. Начала она свой рассказ неуверенно, стараясь ни на кого не смотреть. Но постепенно голос ее окреп, в глазах появился огонек энтузиазма. Она даже отпустила мои пальцы.

Лена рассказала про ту статью про барабашку, которая произвела на нее в детстве такое неизгладимое впечатление. И потом перешла к тому, о чем будет писать газета. Про интервью с экстрасенсами, типа Чумака и Кашпировского. Про городские легенды и разных призраков. Про схемы гадания на игральных картах и картах таро. Про всяких исторических колдунов, вроде графа Калиостро. Ну и про главную фишку газеты — письма читателей и реальные истории про странные и необъяснимые события.

— А что с названием-то в итоге? — спросил с места парень в клетчатой рубашке и джинсах.

— Ну… — Лена опять смутилась и посмотрела на меня. — «Тайная жизнь». Да! Я думаю, что «Тайная жизнь» подойдет. Вот… Кажется, у меня все.

— Я хочу добавить, — сказал Серж, не поднимаясь. — Я тут изучил зарубежные газеты и прочитал от корки до корки «Спид-инфо». Считаю, что нужно сделать название большими буквами, а также очень крупные заголовки статей. Чтобы занимали буквы примерно столько же, сколько и текст. И еще обязательно нужны картинки. Чтобы мозги не нужно было напрягать, и даже последний кретин понял, про что идет речь.

— Как часто вы планируете выпускать вашу газету? — спросил дядечка в очках. С весьма заинтересованным видом, кстати. — Если что, я бы даже подписку оформил.

— Ну… Раз в месяц? — Лена посмотрела на меня.

— Раз в неделю, — уверенно заявил Серж. — Для газеты раз в месяц маловато.

— Вы так говорите, будто мы уже ее выпускаем, — Лена покраснела и опустила глаза.

— Лена, да не смущайся ты так, — приободрил ее Иван. — Представь, что это просто игра такая. Мы здесь все играем в редколлегию. Делаем вид, будто все взаправду.

— А на самом деле? — Лена внимательно посмотрела на Ивана.

— Тсс! — Иван подмигнул. — Что там будет на самом деле, мы решим завтра. А сейчас — просто игра, хорошо? Ты хочешь еще что-то добавить к своему выступлению?

— Н-нет, — она покачала головой. — У меня все. Надеюсь, это было не очень по-детски…

— Вы отлично поработали, — Иван снова встал и вышел к нам в центр. — Что насчет остальных? Кто еще готов рассказать свою идею? Феликс Борисович?

— Ах да, конечно! — дядечка в очках поднялся и подошел к Ивану. Похоже, они давно и хорошо знакомы. Можно даже сказать, дружны. Ощущается этакая давняя приязнь, что ли. — На самом деле, я просто хотел начать, чтобы снять охватившее всех напряжение. Наша команда не пришла к такому замечательному результату, как предыдущая. И если еще одни наши коллеги не готовы, то могу рассказать одну свою давнюю идейку.

— Степа? — повернулся Иван к третьей команде. — Теперь вы готовы?

— Пусть Феликс Борисович сначала расскажет, раз он уже вышел, — мрачно проговорил подросток из третьей команды.

— Договорились, молодой человек, — широко улыбнулся Феликс Борисович.

— Не был до конца уверен, — криво усмехнулся Иван.

— Из какого ты года? — спросил я. Сплюнул. — Тьфу ты, прямо на диагноз в дурке тянет. А тут как раз твой приятель-психиатр на сейшне…

— Из двадцать второго, — ответил Иван. — Но уже почти местный. Я очнулся в морге, в восьмидесятом. Двадцать третьего ноября, кстати. Ровно одиннадцать лет назад, считай. А ты?

— По сравнению с тобой я новичок, — хмыкнул я. — Очнулся после пьянки со своими корешами-музыкантами пятнадцатого октября.

— Лавандовый латте, нда, — Иван привалился спиной к косяку. — И как там, в будущем? Вот что мне скажи. Игорь Мельников. Тебе это имя что-то говорит?

— Совершенно ничего, — я покачал головой. Напряг память. Игорь? Брат его какой-то? Или отец? — Какой-то родственник?

— Можно сказать и так, — пожал плечами Иван. — Он в девяностые Новокиневск кошмарил, при звуке его имени, каждая собака начинала скулить и забивалась под забор.

— Так меня здесь не было в девяностые, — ответил я. — Сначала армия, потом горячие точки. Про дела этих лет в Новокиневске ничего не знаю.

— А ты раньше тоже был рок-музыкантом? — спросил он.

— Вообще никакого отношения, — я покачал головой. — Охранный бизнес.

— А почему решил вдруг в музыку податься? — жадно спросил Иван.

— А куда еще? — усмехнулся я. — Все близкие друзья — музыканты, что мне их было, на произвол судьбы что ли бросать? Сказать: «Сорян, братаны, у меня переоценка ценностей, лабайте свое фуфло дальше, а я пошел нормальными делами заниматься», так что ли?

— А я и раньше в прессе работал, — Иван посмотрел в мутно-серое ночное небо. — Сейчас вот другой я учусь на истфаке и подрабатываю в «Молодежной правде». Так странно.

— Странно, согласен, — кивнул я. — А другого меня здесь нет. Я оказался здесь в тот самый день, когда настоящий я ушел в армейку. Как будто в какой-то момент игры нажал «сохраниться». И когда там, в двадцать третьем погиб, жизнь загрузилась заново.

Странно себя чувствовал сейчас. Вроде с одной стороны был рад встретить «товарища по несчастью», с другой… Я никогда не любил встречать соотечественников за границей, например. Там где другие радостно распахивали объятия с воплем «земеля!» и накрывали общую поляну, чтобы отметить встречу в чужих краях, я молча засовывал в уши наушники и делал вид, что не понимаю русский. Не потому что конкретно против русских что-то имею, был бы из Гватемалы, гватемальцев бы встречать не любил наверняка. С земляками я и дома пообщаюсь.

Но здесь было другое. Это был не земляк, а… А кто?

— И какие у тебя планы? — спросил Иван.

— Захватить мир, конечно, — криво ухмыльнулся я.

— Ты по-серьезному в шоу-бизнес? — Иван изучающе посмотрел мне в лицо.

— Ну а фигли в игрушки-то играть? — я подмигнул.

— Быстро ты освоился, — Иван вздохнул. — Я в первый месяц все больше тупил и плыл по течению. А ты прямо с места в карьер. Но вообще, если будет нужна какая помощь…

Иван замолчал. Нахмурился.

— Неловкий момент, да? — с пониманием покивал я. — Не ссы, ты вроде как ничего мне предлагать и не должен. То есть, от профессиональной поддержки я не откажусь, конечно, сам понимаешь. Но предпочту, знаешь, взаимовыгодные условия. Сечешь?

— Приятно говорить с умным человеком, — натянуто улыбнулся Иван.

— Ладно, рад, что мы все прояснили, но сейчас не время и не место, чтобы предаваться ностальгии по далекому будущему, — я хлопнул его по плечу. — Нам еще твой тимбилдинг надо закончить.

— Ты прав, — Иван расправил плечи и тряхнул своей модной челкой. — Хорошо, что ты первый об этом заговорил. Я бы, может и не решился. Привык за эти годы быть один.

— Привет, Ян, — произнес я и поднялся. Помедлил секунду. Ян демонстративно сунул руки в карманы, всем своим видом демонстрируя, что жать руку он мне не намерен. Логично. Ожидаемо. — Не думал тебя здесь увидеть.

— Да уж, я бы на твоем месте и здесь не появлялся, — Ян дернул губой. На его квадратной роже, окруженной растрепанными патлами, это выражение смотрелось угрожающе.

— Что так? — удивленно приподнял бровь я.

Не знаю, как именно прошел их разговор с Евой, но не похоже, что очень хорошо. Если до этого Ян даже не особо подозревал о моем существовании — ну, какой-то паренек, который сходил за догоном на квартирнике «Папоротника». То уже на прослушивании в рок-клуб он явно знал обо мне больше. Да и слухи доходили, что Ян периодически исходит ядом на мой счет. Точнее, не на мой конкретно, под удар его «язвления» попала группа «Ангелы С». Внезапно в Яне-Цеппелине проснулся музыкальный критик, и он к месту и не к месту эту свою сверхспособность принялся вворачивать. Мол, и тексты примитивные, и музыка отстой, и что если таких, как мы, будут и дальше принимать в рок-клуб, то скоро здесь станет не протолкнуться от бездарной школоты. И вообще, нас даже до прослушивания не должны были допустить.

— Да просто рожа мне твоя наглая не нравится, — изрек Ян и цыкнул зубом. — Как тебя вообще сюда пустили.

— Значит не досмотрели местные вышибалы, что уж, — я пожал плечами. — У тебя ко мне какое-то дело или ты просто поздороваться подошел?

— Да пошел ты, дела еще с тобой вести! — внезапно сдал назад Ян. Опа. А я-то надеялся на что-нибудь привычное, типа «пойдем, выйдем» или, там «отскочим-побормочем». Нормальное было бы решение, как по мне. Подрались, пожали друг другу руки, разбежались. Друзьями может и не стали бы, но напряг этот дурацкий сгладился бы. Не мог же Ян меня испугаться? Я же по сравнению с ним дрищ, он меня раза в полтора тяжелее.

Ян уже отошел в противоположный угол «Петушка» и скучковался там с какими-то своими корешами.

Костя ушел, Бельфегор тоже пытался утащить меня уйти сразу, он был парень мелкий и не очень смелый насчет всяких драк и разборок.

— Может тоже пойдем, а? — прошептал он, перегнувшись через столик. — У Яна дофига друзей, мало ли, что он задумал…

— Так наоборот надо остаться, — я пожал плечами. — Пусть уже осуществит свой план, если таковой имеется.

— Так он же может… — Бельфегор поежился и бросил быстрый взгляд в сторону Цеппелина и его приятелей, засевших за угловым столиком. Чернявый, кажется басист «Цеппелинов» с невозмутимым видом наполнял под столом чайные чашки содержимым темно-зеленой «чебурашки».

— Что может? Перо под ребро? — усмехнулся я. — Или, думаешь, он меня на дуэль вызовет, как какой-нибудь Дантес?

— Нннет… Наверное, — неуверенно проговорил Бельфегор.

— Вот и не переживай, — я похлопал рыжего по плечу. — Все время бегать от неприятностей — так себе стратегия. Кроме того, мы пришли в кафе, поговорили, за столиком посидели, и не заказали ничего. Некрасиво с нашей стороны, местным сотрудникам тоже надо как-то жить. Ты с чем мороженое предпочитаешь — с шоколадом или с сиропом?

— С шоколадом! — отозвался Бельфегор. Приободрился, заразившись моей уверенностью. — И молочный коктейль.

— Заметано, — кивнул я и пошел к стойке.

Никаких неприятностей Ян причинять не торопился. Изредка бросал злые и непонимающие взгляды в мою сторону и что-то активно обсуждал со своими. Совсем не факт, что меня. Бросившая его в пользу меня Ева — это, конечно, серьезный удар по самолюбию, но он вроде как дядька неглупый и образованный, вряд ли этот факт способен заполнить всю его жизнь без остатка. Разве что, там роковая страсть была во все поля. Но была бы роковая, он бы в первый же вечер явился мне морду бить, а не шушукался бы по углам, как бабка на скамейке.

Не состоялось разговора.

Я пожал плечами и выкинул Яна из головы.

Центральный рынок делился на несколько неравных частей. Крытая часть, та, что в здании под куполом — это самая «элитная». На втором этаже торговали только продуктами, на первом были практически настоящие магазинчики одежды. Уличная часть рынка была раздроблена сильнее. Были торговые палатки рядами, стандартные, такую продавец арендовал готовую, нужно было только товары на прилавок выложить. Были торговые места — просто кусочек территории, где продавцы как-то сами изобретали, на чем раскладывать товары. В ход шли раскладушки, деревянные ящики, табуретки и стулья, конструкции из обрезков досок и прочих стройматериалов. Кто-то старался задекорировать свои «торговые площади», накрыть покрывалом или еще какой-нибудь привлекательной тряпочкой. А кто-то не заморачивался. Но в любом случае, эти ребята были здесь легально. Просто рынку они платили меньше, чем арендаторы палаток.

И был еще один тип торговцев — стихийные. Они слетались на запах денег и занимали места вдоль тротуаров на подступах к территории рынка, рядом с трамвайным кольцом и в той части, что примыкала к берегу Волчьей. Эти никаких конструкций не возводили, кидали прямо на асфальт какое-нибудь драное покрывало и раскладывали на нем свои манатки. Так, чтобы можно было в случае опасности оперативно все сгрести и слинять. В случае появления людей в форме.

Ну или не в форме, как, например, сегодня…

Вторник на рынке обычно не самый активный день. Случается наплыв покупателей самым ранним утром, когда еще не все разложились даже. Но это понабегают торговцы из других районов, по-быстрому затариться чем-то, погрузить в машину и перепродать на одном из маленьких базарчиков. На Новых Черемушках или рядом с «Космосом». А потом так, без потока. Между рядов бродят либо торговцы пирожками и мелочевкой, либо мутные личности. Ну да, изредка забредают и настоящие покупатели. Но после девяти утра таковые попадаются редко.

Так что делать мне было особенно нечего, я скучал, глазел по сторонам и ждал одиннадцати утра. У Джамили я отпросился, она сказала, что снимет всю выручку в одиннадцать, а потом меня подменит Керим, он же и «запаркует» все.

Кипиш среди «стихийников» начался поздно. Не отследили троицу крепких ребят на подходе.

А когда сообразили — было поздно. Потому что пути отхода перекрывали другие «ребята». Как бы невзначай топчущиеся в другом конце череды мелких торгашей «на свой страх и риск». Парочка все-таки попыталась подхватить свой скарб, но их уверенно тормознули и вернули на места. И те обреченно ждали своей очереди.

С моего места мне было видно, как троица по очереди шерстит всех — от мужичков, запойного вида, вытащивших на продажу книжки и хрусталь, до бабусек с шерстяными носками. Кто-то безропотно отдает купюры, кто-то начинает умоляюще что-то втолковывать.

Местные рэкетиры пришли за своей долей. Они появлялись в среднем пару раз в месяц, и насчет них у меня были довольно четкие инструкции — никаких разговоров не вести, не мое наемное дело, все подобные вопросики решает Джамиля. Она тоже заметила нездоровый движ и резво прибежала к моему прилавку.

— Ты им, главное, ничего не отдавай, Володя, — быстро-быстро, как обычно, заговорила она. — Мы им исправно дань платим, но эти вот мурзилки могут и продавцов щипать. Им начальство хоть и наказывает нас не трогать, но денег потом обратно все равно не вернешь. Скажут, что для пользы дела, зачем тебе, Джамиля, глупые продавцы?

— А не обидно вот так вот, платить-то ни за что? — лениво спросил я, наблюдая, как троица приняла агрессивные стойки и пререкается с не в меру резвым дядькой, решившим покачать права.

— Молодой ты еще, — покачала головой Джамиля и вздохнула. — Деньги новые можно заработать, а новые почки ты где возьмешь? С тобой постою! А то надумаешь еще с этими спорить, одни проблемы только будут…

— Да что я, дурак, на быков таких кидаться? — я пожал плечами. — Просто интересно, как эти наглые рожи вот так внезапно появились…

— Молодой ты еще, — повторила она и потрепала меня по голове, как ребенка. — Я на рынке торгую уже больше двадцати лет. И всегда такие люди были. Всегда! Хочешь зарабатывать достойно, умей устраиваться и договариваться. Да и польза от них тоже бывает. Летом у нас шайка щипачей попыталась обосноваться, так милиция только руками разводила. А эти ребята, — Джамиля качнула головой в сторону медленно приближающуюся троицу рэкетиров, — за три дня эту шпану отловила и сделала внушение… Кто поумнее оказался, тот по струночке теперь ходит и не беспредельничает. А остальные… А шут их знает, не видела я больше потом остальных. Точно не полезешь на рожон?

— Точно не полезу, — усмехнулся я.

— Тогда я пойду, у меня там покупатели подошли, а Керима молодые девчонки боятся, — Джамиля поежилась, укутывая плечи с теплую шаль, и поспешила к своей палатке.

И так каждый раз. Эти самые крепкие ребята появлялись на рынке в среднем раз в неделю, проходились частым гребнем по всем рядам, только в крытую часть не заходили. Видимо, там была не их территория.

Почти весь наш ряд троица прошла, не останавливаясь. Либо на каждой из наших палаток был какой-то условный знак, либо у них был список номеров тех ларьков, хозяева которых платят дань прилежно и безропотно.

Никого из милиционеров поблизости не наблюдалось.

«Ах, как удобно…» — подумал я. Никогда не испытывал интереса к тому, как работают подобные структуры. Ни в старшей школе, ни потом, когда вернулся. Не смотрел про эту мразь фильмы, книгами тоже не зачитывался. Как по мне, так это все та же шпана, что в школе деньги на обеды у младшеклассников отжимает. Только охреневшая от безнаказанности и разжиревшая на этом.

Сделал морду кирпичом, когда они мимо проходили. Чтобы презрительную рожу не скорчить. Когда-нибудь мне, наверное, еще предстоит иметь дело с людьми такого сорта. Да и насчет «профсоюза» из «Самсона» я не питал каких-то особых иллюзий. Но это когда-нибудь потом.

Читал в каком-то фантастическом рассказе, что бессмертному обязательно становится скучно. Все приедается, ничего не цепляет, все попробовал… Или это не рассказ был, а роман? Или даже не одно произведение, а в разных книгах тема поднималась?

Хрен вспомнишь…

Я перелистнул очередную картонную страницу фотоальбома. Старый альбом уже. Бархатная обложка с наклеенными открыточными цветами. Карточки вставляются в углами в полукруглые прорези. Абсолютное большинство фоток — черно-белые. Встречаются тускло-цветные. Некоторые — в коричневых тонах.

Под некоторыми есть подписи ручкой. Под большинством — ничего. Вроде как, полагается и так знать, кто запечатлен. Все-таки, семейный фотоархив.

Сегодня на рынке Семен из обувной палатки делился со всеми желающими мудростью о том, что фотография крадет часть души, так что если человек много при жизни фотографируется, то после смерти в загробный мир будет отправляться некому. Такую изумительную ахинею нес, что ему даже не возражал никто, даже наоборот — задавали наводящие вопросы, только чтобы не затыкался. И эта смешная болтология навела меня на мысль, что надо бы поискать в квартире семейный архив. Ну, чтобы получше изучить свою семью. Мне все-таки отличная семья досталась, неплохо бы уделять им побольше времени.

Нашлось искомое на антресолях стенки. Три толстых альбома и картонная коробка, перетянутая бельевой резинкой. Фото в альбомах совсем старые. Некоторые довоенные.

Три женщины в платьях, платках и передниках на фоне деревянного забора. У ноги самой правой — ведро. Подпись — Зина, Катя и Дуня в Жеребцово.

Кто такие? Хрен знает…

Зина в ШРМ 1948 год. Та героиня, что была с ведром, теперь сидит за партой, сложив руки, как школьница.

Зина и Витя. 7 мая, 1951 год. Та же героиня, но теперь со свертком на руках.

Ага, понятно теперь. Зина — это бабушка, папина мама. Его день рождения — 5 мая, фото 7 мая — на крыльце роддома.

Серия групповых фотографий, не несущих ровным счетом никакой информации. Ни кто эти люди все, ни откуда. Лицо той же самой бабушки я не очень хорошо знаю, чтобы искать ее на черно-белых фотках. А может там вообще не она.

Размышления о бессмертии настигли меня в конце второго альбома. Я задумался, что наша психика и память устроена так, что бессмертие ну никак не способно навеять скуку. Вот эти самые черно-белые фото с незнакомыми людьми, которых я начал различать где-то к середине альбома. Каждый из запечатленных моментов — это было важное и значимое событие. Настолько значимое, что под ним даже не делают подписей. Мол, ну и так же понятно, что вот эта смазанная карточка, где девушка стоит рядом с машиной с очень странным выражением лица, а парень взбирается по лестнице рядом и у него правая нога заблурена — это когда деда Вася лез на крышу, чтобы снять оттуда забравшуюся на карниз кошку, а баба Галя поет песню, чтобы его подбодрить, потому что лазает он очень плохо.

Но проходят годы, старые воспоминания из памяти стираются, голова заполняется новыми мыслями и впечатлениями. И вот ты берешь этот самый альбом, видишь фото, начинаешь морщить лоб, мучительно пытаясь вспомнить, а что это тут вообще такое происходит? Даже если деда Вася — это ты и есть. И до старческого склероза тебе еще далеко.

Так и у меня, только без фотографий. Было прошлое, которое теперь будущее. Полно воспоминаний. Кого-то помню лучше, кого-то не помню совсем. И, хочешь — не хочешь, все старые воспоминания постепенно теряют цвета и глубину, и заполняются новыми. А от прошлого остается хорошо если такой вот черно-белый прямоугольник. С какой-то подписью внизу. Потому что голова заполнилась совсем другими лицами и другими проблемами. И не могу сказать, что они кажутся мне чем-то неважным по сравнению с тем, что было там, в прошлом-будущем. Так что «скучно» — это вряд ли. Просто с каждым следующим периодом жизни самое актуальное будет цветным и объемным, а неважное и давнее — тусклым и монохромным.

И так до тех пор, пока не закочатся свободные страницы…

Скрежетнул ключ в замке. Я прислушался к шагам в коридоре. Если было бы легкое и торопливое топ-топ-топ, значит вернулась Лариска. Если шаги неспешные и почти бесшумные, значит мама. Если неравномерные, будто человек на каждом шаге обдумывает какую-то идею — значит отец.

Отец. Прошелся до спальни, мурлыкая какую-то смутно-знакомую песню. Потом вернулся в коридор. Открыл шкаф, некоторое время чем-то шуршал.

Потом стало слышно, как он потащил телефон в гостиную.

Затрещал диск телефона.

Я снял резинку с картонной коробки и придержал крышку, чтобы фотокарточки не рассыпались по полу. Их было много настолько, что альбомов под них потребовалось бы не меньше, наверное, сотни.

— Здравствуйте вам! — раздался голос отца. Звучал он странновато, так что я поневоле прислушался. — Не узнали? А это Витя! Да-да, Витя, помните такого?

Интонации были такие, будто он их позаимствовал у того усатого типа из фильма «Где находится нофелет?» Я поморщился и постарался вернуться к разглядыванию фотографий. В коробке со знакомыми лицами было получше. И фотокарточки шли сериями. Вот это явно из отпуска на море. Где мне лет пять-шесть, а Лариске — два-три. Волны, галька… Вот я держу в руках крабика. А вот у меня пластмассовый пистолет и модная панамка на башке.

Похоже, в какой-то момент отец увлекся фотоделом, и семейная хроника стала много богаче. Мама в разных видах. На прогулке по городу, сквер с бюстом Ленина и кованая решетка забора. Крыльцо кинотеатра «Родина». Трибуна стадиона «Локомотив»…

Опять я и сестра. У меня все лицо в крапинку, явно болею ветрянкой. Но, судя по радостной улыбке, меня это не особенно тяготит.

— Как ваше драгоценное здоровье? Ммм, хорошо — это хорошо! Что поделываете? — слащаво пел в трубку отец. «Он кого-то склеить по телефону пытается?» — невольно подумал я. Стало как-то неприятно. Он явно думает, что дома никого нет, как обычно в это время. Просто сегодня мне было никуда не нужно после работы и до самого вечера, вот я и решил неспешно помедитировать на фотографии, сидя в своей комнате. А отец проверить наличие кого-то в квартире не додумался. И флиртует теперь противным голосом с какой-то незнакомкой по телефону…

— … в гости к маме, да? Очень хорошо, родителей забывать не следует. А что насчет субботы?

Сидеть и слушать дальше стало невыносимо. Во-первых, разговор этот явно не был предназначен для моих ушей, а во-вторых… Во-вторых это просто стремно. Сальный тон голоса, пикапинг на уровне старых советских фильмов.

Я положил очередную пачку фотографий на диван и подчеркнуто-громко топая вышел из комнаты в гостиную.

— Я перезвоню! — быстро сказал отец и грохнул телефонной трубкой об аппарат. — О, здорово, Владимир! А я и не знал, что ты дома! Чем занимаешься?

— Фотографии старые смотрел, — ответил я.

— Обедал уже? — отец суетливо поволок телефон на место. — Может, поедим? Я там к чаю печенья купил…

— Спасибо, я уже, — хмыкнул я. — Тебе звонил дядя Сережа, там записка на тумбочке.

— Ох ты, а я и не заметил! — отец хлопнул себя по ляжкам и умчался в коридор. Торопливо так, с подчеркнутой веселостью.

Я дошел до туалета, щелкнул шпингалетом. Постоял, спустил воду и вернулся обратно в комнату. Туда же через минуту притопал и отец. Устроился рядом со мной, на лице — деланное такое дружелюбие и радушие.

— О, а это с дачи фотокарточки, — он выхватил у меня из рук снимок, на котором мама опиралась на грабли, на голове косынка, а рядом я лет десяти, с хмурым лицом и тяпкой. — Помнишь дачу? Вы с Ларкой каждый раз туда со скандалом только ехали…

— Я и сейчас не особо люблю копаться в земле, — усмехнулся я.

— Володя, а как у тебя вообще дела? — вдруг спросил отец. — Домой нос почти не кажешь, давно не разговаривали уже.

— Неплохо дела, — ответил я. — Работаю, хожу в качалку. У группы нашей скоро концерт отчетный, после которого нас в рок-клуб должны принять.

— Ого, — отец покачал головой. — Да у тебя, как я посмотрю, все на мази.

— С кем ты разговаривал? — спросил я.

— Да там с одной знакомой, — нервно отмахнулся отец. — Случайно встретились, с института не виделись.

Смутился, заерзал. Сделал вид, что вспомнил что-то срочное и выскочил из моей комнаты.

Я задумчиво посмотрел на закрывшуюся дверь. Не мое дело, на самом деле. Взрослые люди, в конце концов. И вроде бы я не адепт стопроцентной супружеской верности. Просто…

Я снова посмотрел на рассыпавшийся по дивану семейный архив. Хорошая у меня семья. Уверенная супервумен мама, отличный свойский батя, капризная сестрица.

Он знает, что я слышал. И знает, что мне не все равно. Если намека окажется достаточно, то он или научится проверять наличие домочадцев в квартире, или забросит идеи сходить налево. Судя по тону разговора, еще пока не успел, только лыжи навострил.

Ладно, хрен с ним.

Будут проблемы — будем решать. А сейчас-то что беспокоиться?

— Будет очень неприлично, если я спрошу, что за хренотень происходит на сцене? — прошептала мне на ухо Ева.

— Это хоббиты несут кольцо всевластия, — неуверенно ответил я.

— А почему оно выглядит как унитазное сидение? — Ева хихикнула.

Никогда не был театралом. Не скажу, чтобы не пытался, в начале двухтысячных моя девушка очень старалась привить мне любовь к этому высокому искусству и постоянно таскала с собой на разные представления. Но мне было или скучно, или непонятно. И когда где-то на пятом или шестом сеансе пытки сценой я признался девушке, что мне не нравится это все действо, мы поругались и разбежались. С тех пор я предпочитал держать свои мысли о художественной ценности спектаклей при себе, чтобы случайно не ранить чьи-нибудь нежные чувства. Но спектакль «Хоббиты и кольцо всевластия» прямо-таки превзошел сам себя по абсурдности. Собственно, от произведения Толкиена там было только несколько названий. В остальном на сцене творилась такая удивительная бредятина, что мозг просто отказывался ее воспринимать. Это было так плохо, что даже хорошо.

Началось все с того, что четверо хоббитов водили хоровод под бодрый фортепианный мотивчик. На инструменте играла девушка, затянутая в черное трико. Как потом выяснилось, она — Саурон. Но сначала это было непонятно. Потом музыка сменилась на трэшовый металлический запил, и к четверке хоббитов присоединилась добрая фея. С картонными крылышками бабочки. Она зачем-то таскала за собой зеленую тряпичную куклу. Которая только сначала была тряпичной, а потом ее заметит живой актер, которого все будут называть Горлумом, но сам он так ни слова и не скажет. Просто будет прыгать по сцене, как орангутан, каждый раз, когда кто-то будет брать в руки кольцо. Которое выглядело как сидушка для унитаза, да. И фея достала его из-под своей пышной юбки и повесила на одного из хоббитов.

Дальше четверка хоббитов встречалась с самыми разными персонажами — с полурыбой-полулисой, в смысле, на актрисе была маска лисы, а к заднице приделан лисий хвост. С двумя толстячками с поролоновыми животами и задницами. Они все время дрались друг с другом, а хоббиты их разнимали. Еще был странный тип в костюме бомжа с кучей нашитых на него консервных банок. Кого символизировала эта куча мусора — непонятно. Возможно, именно кучу мусора из кукольного мульта «Скала фрэгглов». Каждая встреча с новым персом заканчивалась танцевальным номером под какой-нибудь рок-хит, когда все танцуют. И выскакивала или фея с картонными крыльями, одно из которых все время норовило обвиснуть, или девица в черном — Саурон. Или хрен в зеленом костюме, если унитазное сиденьице перевешивали с шеи одного хоббита на шею другого.

Слов в этом представлении было очень мало. Так что никакого перевода с языка образного на язык человеческий в этом спектакле не подразумевалось.

— Однажды к дону Хуану, пришли ученики, — вполголоса сказал я, когда на сцене начался очередной танец. На этот раз хоббиты встретили трех девочек в детсадовских костюмах снежинок. И танцевали они под пинкфлоидское «Hey, teacher, leave them kids alone». — Учитель сидел на вершине холма, а на лице его застыло выражение благости и просветления. «О великий учитель, — вопросили ученики. — Скажи нам, есть ли в этой вселенной кольцо, которое может даровать власть над другими людьми, а также покой, счастье и процветание?» Открыл дон Хуан глаза, посмотрел на учеников просветленным взглядом и спросил: «Долго ли вы шли досюда, уважаемые?» «Три дня и три ночи!» — ответили ученики. «Тогда вот вам кольцо всевластия!» — заявил дон Хуан и надел одному из них на шею унитазное сидение. И снова закрыл глаза. «Но что это значит, учитель?» — вопросили трое из четырех. И только на лице одного из них появилось просветленное выражение…

— Перестань, а то я сейчас лопну, — шепотом простонала Ева.

— Мне кажется, что смеяться все-таки можно, — прошептал я, указав взглядом на пожилую пару весьма элегантного вида. Они выглядели как завзятые театралы. И смеялись. Дама даже вытирала слезы белым платочком.

— Тогда надо следить, когда другие смеются, — с серьезным видом сказала Ева. — А то подумают, что мы самозванцы, и в театре не разбираемся.

— Тебе так важно, что подумают другие? — я куснул ее за мочку уха.

— Конечно, важно! — заявила девушка. — Если кто-то скажет, что ему неважно, то он точно врет!

— Согласен, — фыркнул я. — Тогда буду следить за той парой и подавать тебе знак.

Тем временем, действо на сцене двигалось к своей кульминации. Девушка-Саурон дралась с феей с картонными крыльями на поролоновых мечах, четверка хоббитов скакала вокруг, передавая друг другу унитазное сидение. А вслед за ним прыгал и угукал зеленый Горлум.

Потом унитазное сидение с упало на сцену, зазвучала песня «Nothing Else Matters» Металлики, все начали танцевать грустный танец, Горлум упал поверх кольца, а потом на него упала девушка-Саурон. И сцена погрузилась в темноту.

Публика захлопала и заголосила «Браво!» Некоторые радостно смеялись. Мы с Евой тоже похлопали. В зале зажегся свет, и я начал оглядываться, чтобы понять, как отреагировали на эту сказочную бредятину толкиенисты. Судя по разговорам в «мордоре» многие из них к творчеству профессора относятся с большим трепетом, а тут… Гм…

Бес и его подружки ржали и хлопали так, что у них должны болеть ладони.

Галадриэль шушукалась со своими подружками.

Длиннолицый бард сидел с невозмутимым лицом.

Но в целом, им вроде как нормально. Хотя, возможно, им не столько сам спектакль понравился, сколько факт того, что их пригласили на мероприятие. Хотя обычно, узнав про их хобби, обыватели просто крутят пальцем у виска.

Актеры вышли на поклон, овации и радость на лицах стали еще более ярко выраженными.

— Что-то мне подсказывает, что нужно придержать критику при себе, — прошептал я Еве на ухо.

— Иначе нас с фуршета выгонят? — иронично ответила Ева.

— Типа того, — хохотнул я.

В общем-то, какая разница, что за бред происходил сейчас на сцене, если зрители в зале все равно довольны? Пусть даже это и не просто зрители, а специально приглашенные на допремьерный показ «свои», которые занимали от силы треть всех мест в далеко не самом большом зале Новокиневска.

Так-то мозгом я понимал, что незаметно свалить сейчас было бы логично, правильно и безопасно. Не распаковываясь, сгрести свои баулы и незаметно покинуть уродский подвал. С другой стороны — сфигали, вообще? Разве не что-то подобное представляешь, когда впервые озвучиваешь свою мечту о роке? Тут прямо эталон ведь! Отстойная акустика, зассанный двор, потому что сортир в этом подвале давно и прочно не работает, бухая в ноль публика и табачно-канабисовая дым-машина в сотню ртов. И сцена, сварганенная из какого-то строительного мусора.

Идеально!

Жаль, что камеры нет, заснять такой концерт — и готовый клип получится. Атмосфера — просто конфетка.

— Алишер точно не приедет, — продолжал гнуть свою линию Бегемот. — А народ там его ждет. И «Каганат». Мы же типа только на разогреве должны были быть.

— Я пообещал, что мы выступим, — неуверенно промямлил Астарот.

— Но Алишера же здесь нет, — развел руками Бегемот. — И инструментов тоже…

— И что? — я встал рядом с Астаротом. — Если не приедет, значит концерт будет только нашим.

— Так там же все в никакаху! — почти взвизгнул Бегемот. Не хотелось нашему толстенькому ударнику выходить на эту сцену. С одной стороны, отлично его понимаю, с другой…

— Что, зассал, Бегемотик? — я легонько толкнул его в плечо. — По-твоему, мы в детском саду на утренниках должны выступать? Или во всяких дк, где на заднике все еще плакаты с Владимиром Ильичом болтаются?

— Ничего я не зассал! — набычился Бегемот. — Но там же никто этот концерт даже не вспомнит!

— Мы вспомним, — я оглядел своих «ангелочков», нервно переминающихся и растерянных. — Народ, вы чего? Это же подвальный рок-концерт! Они разве не все так проходят? Вы что, зря репетировали, получается? Алишер… Да и хрен с ним, с его «Каганатом»! Вышли, откатали программу, ушли. Что может пойти не так?

Судя по лицу Астарота, он надеялся вовсе не на такую поддержку. Скорее наоборот, рассчитывал, что я приму сторону ребят и выскажу что-то убедительное, чтобы сейчас по-тихому свалить, а уже потом как-то объясниться с Алишером.

— Если мы сейчас сбежим, то получится, что мы кинули «Каганат» с разогревом, — хмыкнул я. — А если останемся и выступим, то Алишер останется нам должен, ведь так?

— Ой, слушайте, правда, чего мы как эти самые? — первым вышел из тревожного паралича Бельфегор. — Зря что ли мы это все тащили? Давайте настраиваться, пойду посмотрю, что тут за аппарат.

Бельфегор выскочил за дверь. Бегемот смущенно взялся расчехлять баулы. Ни на кого не смотрел, шевелил губами и бровями. Как будто сочинял убедительные аргументы в пользу своей позиции и перед воображаемым зеркалом их репетировал.

В рок-клубе сегодня было многолюдно. Конец года, все такое. Чехарда с расписанием, декабрьский отчетник отложили, и вот как раз сейчас утвердили дату. Так что члены рок-клуба явились, чтобы взять на него билеты. На себя и того парня. Ну и раз такое дело, и волосатая братия явилась в ДК, все продолжали тусить в фойе, курили на крыльце и чесали языками. Света-Эклер носилась, вся в мыле, с пачкой билетов и бумажками ведомости. Все столики в кафе были заняты. Подоконники тоже.

— Вова, стой! — Света резко затормозила и устремилась ко мне. — Ты уже расписался за билеты?

— Нет еще, — рассеянно ответил я, продолжая высматривать среди народа того, ради кого я, собственно, сегодня в рок-клуб и примчался сразу же после работы — Макса Шутихина. — А нам разве полагается? Мы же еще кандидаты.

— Вы же выступаете! — Света сделала круглые глаза. — Конечно, полагается!

Она увлекла меня к единственному свободному подоконнику и бросила на него все свои бумажки. — Значит так… В вашей группе четверо, значит вот четыре билета. Между прочим, один из них твой, ты же не выступаешь!

— Ага, — кивнул я, забирая четыре кусочка сероватой бумаги.

— А вот это — ведомости для голосования за кандидатов, — Света отсчитала еще четыре бумажки и протянула мне. — Подписывать не надо, голосование анонимное. Вот смотри, тут напротив каждой группы десять квадратиков. Нужно поставить галочку по шкале от одного до десяти. За каждый бюллетень группа получает от одного до десяти баллов. Проходной балл… Ты меня слушаешь вообще? Куда ты смотришь?

— Да-да, слушаю, — я покивал. — Тут же все это написано на бланке…

— А, ну да, — Света вздохнула, сгребла бумажки и села на подоконник. — День-дурдом какой-то! Представляешь, все как сговорились и пришли сегодня! А нам руководство ДК еще вчера сказало, что у них на пять часов мероприятие, и нужно, чтобы был порядок.

Но уходить никто, кажется, не собирался. Все болтались по клубу, чесали языками, активно жестикулировали. И кое-где уже даже мелькали горлышки бутылок из зеленого стекла. Которые по-быстрому доставали из-под полы и быстро же прятали. Понятно, в чем дело — на улице второй день идет снег и холодно, так что места привычных тусовок стали, мягко говоря, некомфортными. Вот все и вспомнили про рок-клуб. И пофиг им, что они своим волосатым и обвешанным феньками видом пугают добропорядочных мамаш и их юных дочек. На сцене сегодня что-то там про бальные танцы, и некоторые особо ответственные родители уже начали приводить своих чад и притаскивать кофры с танцевальными платьями. И вообще были не рады толпящимся в фойе рокерам.

— Где расписаться-то надо? — быстро спросил я. Увидел, наконец-то, Макса Шутихина. Тот стоял в закутке возле туалета в обществе Яна-Цеппелина и еще парочки уважаемых членов рок-клуба.

— Вот тут, в ведомости! — Света сунула мне ручку и показала не очень акуратно накрашенным ногтем на строчку, помеченную «Ангелы С». Я быстро оставил свой автограф, чмокнул Свету в щеку, потрепал ободряюще по плечу и устремился к Максу.

Когда я подошел, Ян демонстративно сунул руки в карманы и отвернулся. И пока я обменивался приветствием с Максом, он склонился к уху еще одного рокера и что-то ему прошептал. Тот, второй, наградил меня уничижительным взглядом.

— Может, отойдем? — предложил Макс. Нервно так предложил. Неуютно ему было рядом с громилой-Яном, которому я не нравился. И меня посылать субтильному Максу тоже не хотелось.

Когда мы удалились на достаточное расстояние, чтобы Яну со товарищи было нас не слышно, Макс вполголоса проговорил:

— Слушай, какое дело, Велиал, — он бросил тревожный взгляд на Яна. — Наверное, я не смогу с вами сыграть на концерте. Уже пообещал… Ну и просто не успею порепетировать… В общем, ты извини…

— А насчет второго вопроса? — спросил я. Ясно, Ян уже напел Максу что-то в уши, и рисковать репутацией, вступая в порочащие связи, он не хочет.

— Это да… Гитару могу дать, — он сжался и сунул руки в карманы. Заговорил еще тише. — Но взамен мне нужно тоже кое-что. Одно очень грязное дело.

— Кого-то убить надо? — усмехнулся я.

— Да не, — фыркнул он. — Подвиг Геракла совершить. У меня знакомый получил овощехранилище, только там жесть… Надо весь срач убрать. Поможете?

— Запросто, — кивнул я и протянул руку. Макс бросил еще один испуганный взгляд в сторону Яна и сунул руки в карманы.

— В субботу тогда с самого утра и пока не сделаем, — сказал он почти шепотом. — Только Яну не говори, а то он… Это… В общем, позвони мне в четверг-пятницу, я точно скажу адрес и что взять с собой.

— Изобразить разочарование на лице? — понимающе спросил я.

— Ну… Типа да, — едва заметно кивнул Макс.

Я вздохнул, развел руками и отошел от Макса, нахмурившись. С одной стороны, такой исход переговоров меня, в целом, устраивал. А что до Яна… Интересно, достаточно ли велик его авторитет, чтобы убедить большинство членов рок-клуба, чтобы они на голосовании поставили нам сплошные единицы?

— Стас, так это тот дом или нет? — спросил я, облокотившись на невысокий забор. Это был уже третья по счету из утонувших в рыхлых сугробов халупа, на которую наш оператор подумал, что это и есть его «загородная резиденция».

— Вроде да… — Стас подпрыгивал, похлопывая себя по бокам руками. — Блин, я же здесь только летом был! Да, теперь точно он!

— Ну ладно… — я снова взялся за лопату. Повезло, что в самом первом доме мы нашли эту фанерную самоделку для снега. Если бы сугробы полежали хотя бы дня три, то она бы точно сломалась. Мышцы уже протестовали всячески против упражнений на свежем воздухе, но радовало одно — кажется, я был единственным среди нашей команды, кто не мерз. С закатом солнца температура упала, но мои щеки горели огнем. Шарф пришлось размотать и повесить на забор, чтобы не спариться. Шапку снимать не стал, знаю этот прикол — чуть остановлюсь, и мокрая от пота шевелюра тут же покроется ледышками. И простуда моментально обдирает горло. Нафиг-нафиг.

— Мы еще можем успеть на вечернюю электричку, — сказал я, останавливаясь. Хорошо, что луна светит. От тусклых фонариков вообще никакого толку.

— Теперь это точно тот дом, правда-правда! — клятвенно заверил Стас.

— Мы же уже настроились! — хором загалдели остальные, приплясывая и хлопая руками.

— Типа, неспортивно уже сбегать, да? — ухмыльнулся я и принялся откапывать дверь.

— Вот! Я же говорил! — Стас обрадованно забренчал ключами. На прошлых двух домах замков не было, а здесь на петлях красовался здоровенный висячий замок.

Через еще минут пятнадцать нам удалось его вскрыть.

Внутри дома казалось еще холоднее, чем на улице. Застоявшийся холодный воздух пах старым деревом, мышами и всяким прочим неприятным. Так пахнет давно нежилое помещение.

Вдалеке послышался гул приближающейся электрички. Сейчас она остановится, простоит полчаса и укатит обратно в город. Где тепло, уютно, горячая еда, ванна и прочие блага цивилизации.

До точки невозврата — минут пятнадцать. Именно столько отсюда пешком до перрона. Ну или десять, если ускориться до бега.

— Сейчас печку растопим, все будет нормуль! — заверил Стас и ломанулся вперед всех. — Блин… Батарейка села! Дайте фонарик кто-нибудь?

— У меня тоже скоро сядет, — сказал Бес. — Есть свечи. Может лучше свечи?

Еще несколько минут возни, и внутренние помещения дома осветились приплясывающим пламенем нескольких свечей.

Нда, заметно, что тут никто давно не жил. В доме были две комнаты, между ними — печка. В первой со стороны сеней — стол, самодельный буфет и пара табуреток. Во второй — высокая железная кровать со сваленными кучей матрасами-подушками-одеялами. И всякий хлам валяется на полу. Какие-то тарелки, подушечка для иголок в форме сердца, половник, зеленая эмалированная кастрюля без дна, пальто с изъеденным молью каракулевым воротником, рваные куски картона… Никто даже не пытался содержать этот дом в порядке.

Из хороших новостей было то, что стекла в окнах были целыми. И с печкой все в порядке, по крайней мере, на первый взгляд. Скорее уж забрали и раздали все пригодное к использованию. И закрыли на замок. Ну, просто потому что.

— Ага, вот тут дрова есть немножко, — обрадованно сказал Бельфегор, вытаскивая из-под кровати несколько колотых дровин. Зачем и кто их туда спрятал, мы теперь вряд ли узнаем. Но он молодец. И плохо нам, если это все наши дрова на эту ночь.

Придется жечь табуретки.

— Это все дрова? — спросил я.

— Еще во дворе сарайка, там должны быть, — Стас присел рядом с печкой, с трудом и скрипом открыл дверцу и принялся запихивать в нее скомканную газету, куски картона и щепки. — Сейчас-сейчас…

С третьей спички газета занялась. Только вот клубы дыма в дымоход идти отказывались и повалили в комнату.

Я выскочил на улицу. Помахал мысленно рукой прогудевшей электричке. Теперь ночевать точно придется здесь, без вариантов.

Ладно, фигли ныть теперь-то уж? Раз один хрен нужно провести ночь в этом полузаброшенном доме, значит имеет смысл сделать эту ночевку если не комфортной, то хотя бы приемлемой.

Я снова взялся за лопату. Надо прокопать в пухлом снегу, благо он хотя бы перестал идти, еще одну дорожку — до вооон тех дощатых строений. Там явно сарай и туалет. И, возможно, баня, но вряд ли она сейчас нам пригодится.

Кроме того, лопата — отличная грелка…

— Вов, можно я тоже покопаю? — жалобно попросил выползший из дома Бельфегор. Глаза слезятся, руки дрожат.

— Валяй, — я вручил ему лопату. — Только давай почаще меняться, чтобы не успевать продрогнуть.

— Блин, там так дымно дома, ужас просто… — Бельфегор неловко отбрасывал снег. — Стас говорит, что когда снег растает, дым снова с трубу будет уходить…

— Если там ворона дохлая какая-нибудь не застряла, — усмехнулся я.

— Блиииин! — Бельфегор выпрямился и посмотрел на крышу. — А может почистить как-нибудь? Вот же лестница…

— А навернуться на боишься? — фыркнул я.

— Так сугробы же, мягко падать будет, — от физических упражнений рыжий приободрился, перестал трястись всем своим субтильным телом.

— А вдруг под сугробами вилы? — я подмигнул и забрал у него лопату. — Можешь залезть и проверить.

— Да, точно, — Бельфегор ловко вскарабкался вверх по лестнице и подполз к дымоходу. Заглянул внутрь. Дым из него не шел. — Нато чем-то ткнуть туда… О, какая-то палка!

Бельфегор повозился, поднял какой-то длинный деревянный кол и сунул в трубу. Раздался глухой стук.

— Дальше никак! — крикнул он. — Может, там что-то загораживает? Заслонка какая-то… О, точно! Надо же заслонку открыть!

Рыжий скатился с крыши и скачками умчался в дом обратно.

Через минуту из трубы вырвался первый клуб дыма.

— Это не то, что ты подумал! — отец нервно схватился за подлокотник дивана. На свою пассию он не смотрел. Она тоже смотрела куда-то в сторону окна, щеки ее быстро заливались краской.

— Неловкий момент, да? — иронично хмыкнув, сказал я. — Давайте так. Я сейчас выйду, займусь всякими своими делами. И сделаю вид, что ничего не заметил.

«У них ничего не было», — подумал я с некоторой долей злорадства. Батя привел дамочку домой, начал охмурять, и у них почти все получилось. Но тут приперся я и все испортил.

Я удалился в ванну, с наслаждением содрал с себя пропахшие холодом, запустением и еще непонятно чем шмотки. Забрался в ванну и откисал там некоторое время.

Обдумывал.

С одной стороны, батя мужик взрослый. И если ему захотелось сходить налево, то не мне, сопляку, ему указания раздавать. С другой…

Фу.

Меня даже передернуло. Как-то это было стремно все. Мать нашу семью обеспечивает всячески, ухитряясь при этом никому не парить мозги. Кроме того, на мой взгляд, она еще и красивее этой плюшевой куклы, которую привел отец. Она не из модельных упругих красоток с ногами от ушей и жемчужными улыбками. Переспать с которой — это даже не супружеская измена, а что-то типа «каждый настоящий мужик должен поставить такую галочку в своем досье». А тут была обычная такая сельская простушка, пухленькая и с прической, ради которой ей пришлось либо спать ночь на бигуди, либо варить их в кастрюльке и накручивать, пока горячие.

Какой смысл?

Еще и домой ее приволок.

Фу еще раз.

Я принялся остервенело намыливаться мочалкой. Нет, ну, блин! Тупая какая-то ситуация. Они так-то вообще чужие для меня люди. Это родители Вовы-Велиала, а не мои. Это он с ними с самого рождения, а я так, пару месяцев только. С какого хрена тогда меня отцовская попытка сходить налево сейчас так парит?

«Наверное потому что я маменькин сынок», — мысленно хохотнул я, выбираясь из ванны.

Сквозь шум воды я слышал, как хлопнула дверь. Оба ушли? Или батя только девушку выпроводил?

На кухню отец пришел сам. Уже переодетый в домашние треники и футболку.

Присел на табуретку.

— Чаек пьешь? — спросил он с подчеркнуто заинтересованным в моей жизни видом. — Надо что ли тоже чайку себе налить. Чайник горячий?

— Только вскипел, — не отводя глаз от книжки ответил я. Книжку оставила мама. «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна. Я ее когда-то разве что не наизусть знал. Открыл где-то в середине и наткнулся глазами на сцену, когда наутилус кашалотов вспарывает.

Отец поднялся, принялся бренчать посудой. Я молча держал паузу. Любопытно даже, как он сейчас выкручиваться будет.

— Послушай, Володя, — сказал он, снова устроившись за столом. В руке — кружка. — Ты же умный парень, и все понимаешь, да?

— А есть, что понимать? — я приподнял бровь и посмотрел на отца.

— Ну… Это… — отец занервничал еще больше.

— Давай приведем к общему знаменателю то, о чем мы тут вообще разговариваем, — усмехнулся я. — Ты привел домой какую-то мочалку и пытался ее трахнуть. Но я помешал. И теперь ты переживаешь, как бы я матери не проболтался, так что ли?

— Ты как с отцом разговариваешь? — взвился батя. — И не смей так называть Марину!

— А как мне ее называть? — хмыкнул я.

— Она… Хорошая девушка, — замялся отец. — Это просто моя давняя знакомая. Мы… Просто разговаривали. Ничего такого, понятно?

— Понятно, — я пожал плечами и снова уткнулся в книгу.

— На меня смотри, когда я с тобой разговариваю! — неприятные такие нотки в голосе отца. Истеричные. Я вздохнул. Поднял голову.

— Бать, ты взрослый мужик, сам ведь разберешься, — сказал я. — Буду ли я тебя за такое уважать? Нет. Или тебя больше волнует вопрос, скажу ли я матери?

— Ты… Ты… — батя вцепился в кружку так, что костяшки пальцев побелели.

— Ну что я, бать? — усмехнулся я. — Я же не психолог, в твоих половых проблемах разбираться. Хотя я все равно не понимаю, чем эта лахудра деревенская лучше мамы.

— Ты не понимаешь, — отец ссутулился. Взгляд его потух. — Маринка хорошая девчонка, правда. И, веришь или нет, у нас ничего не было…

Я проглотил язвительную реплику и продолжал молча слушать. А отца внезапно как прорвало. И он принялся многословно и изобретательно жаловаться на жизнь. Что, мол, как-то резко все поменялось, жизнь его к такому не готовила. Что когда он женился, то был инженером, уважаемым человеком с высшим техническим образованием. А сейчас он в бессрочном неоплачиваемом отпуске, а Валентина, в смысле, моя мама, внезапно круто все поменяла, и он вообще сейчас не понимает, чем и как она живет.

— Ты знаешь, как это унизительно — получать у жены карманные деньги, будто я школьник какой-то? — горько сказал он.

— У тебя чай остыл, — хмыкнул я.

— Володя, когда ты успел стать таким… Бесчеловечным? — спросил отец.

— Каким-каким? — фыркнул я. — Так-то я уже минут десять сижу и молча слушаю твое нытье, хотя больше всего мне хочется надавать тебе лещей и отправить работу искать.

— И что, ты предлагаешь мне на рынке торговать? — скривил губы отец. — Я встречался с мужиками с завода, им тоже ни черта не платят, даже тем, кто не в отпуске.

— Да хотя бы и на рынке, — я пожал плечами. — Батя, вот честно, ты ведешь себя, как истеричка сейчас. Ну да, жизнь изменилась, что теперь? Сидеть на жопе ровно и ныть? Потрахивая сельских дурочек, на фоне которых ты все еще настоящий мужик, так что ли? Или даже эта Марина тебе не дала?

— Да как ты смеешь вообще?! — отец вскочил и сжал кулаки.

— Смею что? — я тоже поднялся. Я был выше отца примерно на полголовы. И в плечах пошире, спасибо качалке и молодому организму, так быстро отзывающемуся на нагрузку. — Называть вещи своими именами?

— Я тут тебе душу, можно сказать, раскрыл, а ты в нее плюешь, — отец снова вздохнул и устало опустился на табуретку. Отхлебнул остывшего чая.

— Плевал бы я, если бы сделал вид, что мне все равно, — сказал я. — Вот только мне не пофиг, потому что ты мой батя. И мне не нравится видеть, как ты скатываешься в говно. Только я не мозгоправ, чтобы как-то там хитрозамороченно во всем разбираться, так что вот как мы поступим…

Я сделал паузу, сверля глазами лицо отца.

— Мы вместе с тобой пойдем в автошколу, и ты прилежно научишься водить машину, — продолжил я. — Потом мы покумекаем, как превратить твое хобби в прибыльный бизнес. А в свободное время ты будешь помогать матери — возить ее, куда надо, ткани в багажнике перевозить, в ресторан приглашать… Ну и все остальное-прочее, чтобы мама была счастлива. Ты же понимаешь, что мы сейчас так хорошо живем только потому, что ей оказалось не все равно? А если бы она тоже села рядом с тобой и нытье развела?

— Бизнес? О чем ты вообще говоришь? — отец нахмурился.

— Это был не предмет для дискуссий, папа, — сказал я. — Если потребуется, буду водить тебя за ручку, раз уж теперь ты у нас школьник, которому деньги на карманные расходы нужно выдавать.

— По больному бьешь, Володя… — взгляд отца стал пронзительным, кажется, что сейчас из глаз слезы хлынут.

— Все будет хорошо, бать, — я подмигнул и обнял отца. — У всех бывают провалы морали и всякое днище. Но ты ведь не один, у тебя есть мы. Так что справимся. Я помогу, чем смогу.

Я сполоснул свою кружку и тарелку, смахнул со стола крошки. Отец продолжал неподвижно сидеть, сжимая кружку с чаем. Я шагнул к выходу из кухни. Потом оглянулся и хлопнул отца по плечу.

— Про Марину твою маме ничего не скажу, — заговорщически сказал я. — Можешь трахнуть ее, если невтерпеж, только шифруйтесь как-то получше что ли.

— Эх, столько баек про это место было… — мечтательно протянул Макс, опираясь на лопату. — У меня тут в доме по соседству бабушка жила, я здесь все выходные и каникулы проводил.

— Давай, трави уже, что замолчал! — сказал Федя, один из тех ребят, которых привел с собой Шутихин-младший.

Судя по всему, это овощехранилище не использовалось уже несколько лет, так что всякие овощные останки успели уже давно перегнить, оставив после себя запахи затхлые, конечно, но не такие тошнотворные, как могли бы. Так что сейчас это был просторный подвал безо всякого дома над ним. Скучные бетонные стены, часть помещения поделена на отсеки решетками, деревянные полки превратились в трухлявый мусор. У дальней стены — гора старых поддонов и ящиков. При этом электрическое освещение вполне функционирует. И даже вода подведена, хотя из крана нам удалось извлечь только пару ржавых плевков и шипение.

— Тут раньше был большой пустырь, — Макс пододвинул к себе ящик и присел на него. — Заросший такой, мы сюда с пацанами бегали костры жечь. Классно было. А потом пригнали экскаватор, и он выкопал тут котлован. В общем, довольно долго была такая глубокая яма, а рядом — здоровенная куча. И как-то тут так получилось, что у кучи с одной стороны был как будто обрыв. Мы по нему лазали, типа в скалолазании тренировались.

— А страшная история-то когда начнется? — снова настырно спросил Федя.

— Так я же к ней и веду! — хохтнул Макс. — В общем, с этим обрывом она и связана. Короче, там если с одной стороны по нему лазать, то нормально все, падаешь в кучу мягкой рассыпчатой земли. А если с другой — то на твердую площадку, почти как на асфальт. А высота… Хрен знает, мне в детстве казалось, что гора прямо до небес. И полезла по ней как-то девчонка мелкая. Вредина жуткая, все время за нами увязывалась. В общем, мы полезли на обрыв, и она полезла тоже. А среди нас был один пацан, который эту девчонку больше всего ненавидел. И когда она забралась наверх, он ее толкнул. И она упала на ту самую твердую часть.

— Разбилась? — ахнул Бельфегор.

— Ах, если бы! — заржал Макс. — Мы испугались, помчались вниз, проверять, как там она. А эта мелкая крыса встала, отряхнулась и прошипела что-то типа: «Я хотела с вами дружить, а вы вот какие! Проклинаю вас, понятно?»

— Прямо так и сказала? — иронично хмыкнул Федя.

Мы забросили временно все свои дела и столпились вокруг Макса. Выгребать мусор надоело, так что воспользовались поводом для перерыва.

— Ага, — кивнул Макс. — Наверное, в сказке какой-то подсмотрела. А через несколько дней тот пацан, который ее столкнул, потерялся.

— В каком смысле потерялся? — спросил Бельфегор, подавшись вперед. — Заблудился?

— Да не, — помотал головой Макс. — В смысле пропал. Исчез. Не вернулся домой, и его так и не нашли. И как раз в это время приехал экскаватор и кучу эту нашу с обрывом разровнял. Достроили это хранилище. Снаружи остался только вот этот самый бункерный вход, через который мы сюда заходили. И уже зимой мы на нем горку устроили. И вот тогда-то все и началось.

Макс сделал «страшные глаза». Народ скучковался поближе.

— В общем, он стал там появляться! — зловещим шепотом проговорил Макс.

— Кто он? — спросил Бегемот. — Тот пацан?

— Ну да, — кивнул Макс. — Скатываешься с горки на санках, и он тут же. Встает, весь в снегу, как будто с тобой на одних санках ехал. И кричит, что, давай, мол, снова скатимся! Здорово же! Бежишь скатываться, и потом обязательно ломаешь себе что-нибудь. Я так руку сломал, честное слово…

— Да ну, ерунда какая-то… — набычился Федя.

— Можешь не верить, — хитро прищурился Макс. — Но у нас во дворе говорили, что этот пацан сам навернулся с этой горы. Его рабочие нашли, и им начальник приказал ничего не говорить. Потому что начнется расследование, и они не успеют стройку закончить. И тогда они труп пацана просто закопали. Как раз землю разравнивали. Взрослые тоже говорили, что видели тут его потом. И каждый раз, когда его видели, случалось что-то плохое.

— То есть, сейчас где-то над нами есть скелет пацана? — спросил Бельфегор, округлив глаза. — Круууто…

— А что с девчонкой той случилось? — спросил я.

— С какой девчонкой? — нахмурился Макс.

— Ну, с которой все началось, — усмехнулся я. — Которая проклятиями расшвыривалась.

— А… — просиял Макс. — Не знаю даже. Мы переехали, когда мне десять лет было. Наверное, как со всеми. Пошла в школу, здесь рядом восемьдесят третья, я в ней в началке учился.

— Вот не умеешь ты страшные истории рассказывать, — хохотнул я, присев рядом с Максом на ящик. — Мы сидим в затхлом подвале, у нас мигает свет, крысы шныряют периодически. А от твоей истории никто из нас даже не поежился.

— Так я как было рассказываю! — всплеснул руками Макс. — Так запомнил, это же со мной было.

— Да ладно, мог бы и приукрасить для драматичности момента, — заржал я.

— Ну вот ты сам и рассказывай, — насупился Макс.

— Давай я тогда про девочку, а то про пацана ты уже всю интригу раскрыл, — я подмигнул и оглядел нашу «рабочую бригаду». — В общем, когда пацана искали, у нее тоже спросили, куда он делся. А она и говорит…

— А вы чего сидите и ничего не делаете? — раздался от входа вздорный голос нашего колобка-работодателя. — Я тут метался, понимаете, чтобы поляну чин-чином накрыть, а они лясы точат!

— Да ладно тебе, Колямба, передохнуть сели просто, — примирительно заявил Макс. Но встал.

— Потом передохнете! — Весельчак У всплеснул короткими руками. — Даже на полчаса вас оставить нельзя…

Мы снова напялили на руки верхонки и принялись за выгребание из всех углов мусора, крысиных гнезд, прогнивших ящиков, банок из-под краски и прочего хлама.

— Блин, а идея для песни-то какая! — мечтательно протянул Кирилл, когда мы волокли к выходу нагруженные мусором носилки.

— Это ты о чем? — встрепенулся я.

— Ну, про эту злую девочку, — пояснил Кирилл. — Знаешь, как в тех детских стишках? Девочка Маша купаться пошла, в среду нырнула — в субботу всплыла… Только тут про мальчика, которого закопали должно быть…

— Хм, новая песня — это хорошо, — подмигнул я. — Напишешь?

— У меня с собой есть блокнот и ручка… — сказал Кирилл. — Только…

— Запиши по-быстрому, пока наш колобок не видит, — усмехнулся я. — Чтобы идею не потерять.

«И зачем мне типография? — размышлял я, крутя в руках автоматический карандаш. — Всего-то надо пятьдесят билетов, их я могу и сам нарисовать. На тетрадных листочках. Еще и стильно получится…»

Поездка к Шутихину-старшему в обществе Шутихина-младшего вышла сумбурной, но полезной. В знакомой мне по прошлому квартирнику студии кроме, собственно, ее хозяина, обнаружилась компашка его подвыпивших, но еще не растерявших интеллигентного лоска коллег, горячо и экспрессивно обсуждающих какого-то хмыря, который загубил на корню комбинат декоративно-прикладного искусства, и теперь у них, тружеников на ниве искусства, пропала их основная кормушка. И надо с этим что-то делать, но вот что?

Включаться в эту дискуссию я не стал, просто вызвал Геннадия Львовича на кухню, чтобы обсудить с ним повторение концерта «Папоротника».

Хозяин студии воспринял идею с энтузиазмом, мы быстренько договорились о дате. Он даже, чтобы не забыть, жирно обвел число в календаре кружком и вывел сбоку надпись:

Теперь мне осталось только сделать на распространить билеты. Можно было пойти на поклон к Ивану и напечатать все скопом через типографию. А можно было…

Я порылся в ящиках своего стола, добыл оттуда чистую тетрадь в клеточку с гимном Советского Союза на задней обложке. И линейку. Разделил страницу на пять ровных полосок, отчеркнул поле контроля. Написал печатными буквами:

Добавил адрес студии. Что там есть еще на билетах? Ах да, уникальный номер. Но это просто, их всего пятьдесят. И можно еще сделать какой-нибудь растительный трафаретик, чтобы у билета была хоть какая-то эстетическая ценность. О, всегда недоумевал, где можно применить волнистый край фигурной линейки!

Через полчаса экспериментов с «дизайном» я остался доволен результатом и принялся за копирование его в пятидесяти экземплярах.

«Как-то слишком школьно получается…» — вяло пытался возражать мой внутренний перфекционист. — «Все-таки типографским способом было бы авторитетнее что ли…»

Но типография — это как минимум несколько дней, потому что завтра воскресенье, а потом еще Ивану, если он вообще согласится мне помочь, нужно будет убедить печатника разместить эти самые билетки в чьем-нибудь другом заказе, потому что гонять станок из-за столь малого тиража никто не будет. Даже по очень большой дружбе. Кроме того, есть одно важное правило для любого маленького бизнеса. Цыганское. Звучит оно так — краденая кобыла дешевле купленной. Что в моем случае означает, что вот эти билеты, нарисованные при помощи карандаша, красной ручки и зеленого фломастера, мне не стоят вообще ничего, а вот с типографией не факт, что так получилось бы. Ну и еще — эти я могу уже завтра начать продавать, чтобы получить первые оборотные фонды. Хотя бы для покупки билетов парням от Москвы до Новокиневска. А с типографией…

В общем, мой внутренний перфекционист завял и замолк.

Так что через пару часов у меня на руках была пачка готовых к использованию билетов, которые нужно был всего лишь распространить среди заинтересованной публики. И это тоже было несложно. Для этой цели идеально подходят те самые безыдейные и бессмысленные тусовки, которые я так не люблю. У Боржича и в «мордоре». Но главный пункт программы — это рок-клуб, конечно же. Маргинальные тусичи — по остаточному принципу.

«С хорошей вечеринки нужно уходить вовремя», — философски думал я, торопливо шагая по улице. Это я так себя успокаивал. Разговор с Женей получился сухим и коротким, наш глава рок-клуба сообщил, что хочет встретиться. По его тону было ясно, что встречу лучше не откладывать, так что я спешно попрощался с родней, оделся и помчал в рок-клуб. Неудовольствие нынешнего рок-королька нужно было пресечь в зародыше. Власть его — штука, конечно, сомнительная, но пока лучше играть по правилам. По крайней мере, до получения «корочек».

А потом…

Это будет потом. До шокирующих новостей, что Советский Союз прекращает свое существование, и теперь все желающие могут делать свой бизнес, остались считанные дни. Но всякие официальные корочки по инерции работать еще какое-то время будут. Страна закончится, а люди пока еще останутся прежними.

Я перебежал дорогу, прикрывая лицо шарфом от пронзительного ветра, швыряющегося горстями снега. Чуть не поскользнулся на обледенелых ступенях ДК профсоюзов. Распахнул тяжелую дверь и нырнул сквозь теплый ветер воздушной завесы в фойе.

На самом деле, было немного странно, что на дворе — декабрь, а никаких признаков подготовки к Новому году нет. В двадцать первом веке к этому времени везде уже мерцают гирлянды, в каждом магазине стоят наряженные елочки, и всякий уважающий себя дворец культуры старательно рекламирует свои новогодние увеселения для взрослых и детей.

Но ничего похожего вокруг я пока что не наблюдал. В фойе ДК толпились какие-то люди, было шумно, столики кафешки все заняты. Но определить сходу, что тут такое происходит, не так просто. При виде меня сонный вахтер сначала встрепенулся, но потом я стянул с головы шапку, под которой обнаружился хвост, и вахтер даже не стал вступать со мной в беседу. По внешнему виду было понятно, кто я такой и куда пришел.

Вежливо постучал, приоткрыл дверь.

— Можно?

В администраторской клетушке сидел только Женя. На лице — растерянная отрешенность, пальцы суетливо листают исписанную мелким почерком тетрадку.

— А, Володя… Заходи, садись, — Банкин закрыл тетрадку и отодвинул ее в сторону. — Быстро ты пришел.

— Здравствуйте, Евгений, — сказал я, усаживаясь на стул. — Мне показалось, что случилось что-то нехорошее, так что я решил не откладывать.

— Да, Володя, нам нужно серьезно поговорить, — Банкин сложил руки в замок на столе и уставился на меня осуждающим взглядом.

— Я весь внимание, — я сделал серьезное лицо. Интересно, которое из моих действий за последнее время вызвало неудовольствие нашего «небожителя»? Раньше он о моем существовании даже не подозревал. Подумаешь, какой-то мальчик, играет на гитаре в какой-то ноунеймовой группе. И вот он уже знает, как меня зовут. И даже имя запомнил.

— Володя, то, что ты делаешь, у нас ка-те-го-ри-че-ски не приветствуется, — безаппеляционно заявял он. И замолчал, продолжая сверлить меня осуждающим взглядом.

— Эмм, — нахмурился я. — А можно чуть поконкретнее?

— Мы очень много сил вложили в то, чтобы организовать наш рок-клуб, — Банкин поджал губы и пожевал ими. Почти по-стариковски так. — Ты знаешь, какие стены нам пришлось пробивать буквально-таки лбом, чтобы в Новокиневске начали воспринимать рок-музыку как что-то достойное исполнения, а не какое-то там баловство? Мы обивали пороги, сражались с бюрократической машиной, завоевали себе место под солнцем… А ты думаешь, что можешь прийти на все готовенькое, да?

— И в мыслях не было, — я развел руками. — Даже наоборот. Я же из тех энтузиастов, готовых работать за идею.

— А рассказывают про тебя совсем другое, — язвительно заметил он.

— Кто рассказывает? — простодушно похлопал глазами я. И мне все еще было непонятно, за какой именно проступок Банкин меня отчитывает.

— Кто надо, тот и рассказывает, — огрызнулся глава рок-клуба. — И если ты будешь продолжать в том же духе, то никакой дружбы у нас с тобой не получится.

— Что-то не припомню, где именно я тихушничал, — хмыкнул я.

— Так значит информация о том, что ты организуешь концерт в каком-то старом овощехранилище — это ложь?

— Нет, это правда, — честно ответил я.

— Тогда что ты мне голову морочишь? — взвился Банкин. — Всеми концертами в нашем клубе занимается концертный отдел! Почему мы ничего об этом не знаем?

— Да потому что еще сообщать, — я пожал плечами. — На неделе я встречусь с Николаем, мы обсудим возможность такого концерта в принципе. И если все срастется, тогда и будет иметь смысл подключать концертный отдел. А если не срастется, то какой тогда смысл?

— Вы разве еще обо всем не договорились? — прищурился Банкин.

— А, я понял, в чем дело! — я радостно рассмеялся. — Недоразумение просто. Мы помогали одному человеку с уборкой этого овощехранилища, и я подумал, что это место может быть неплохой концертной площадкой. И завел разговор, разумеется, такие вещи лучше на потом не откладывать. Получил принципиальное «я подумаю» и договорился о новой встрече. Со стороны могло показаться, что все уже на мази.

— Ну и как я могу тебе поверить сейчас? — сказал Банкин, но было заметно, что мое простодушное выражение лица пробило брешь в его подозрительности.

— Даже не знаю, что сказать, — я снова пожал плечами. — Формально я ведь еще не член рок-клуба, так что не имею морального права действовать от вашего имени.

— Вот видишь, ты даже не член рок-клуба! — возмутился Банкин.

— Евгений, могу себе представить, насколько трудно вам приходится, — с сочувствием покачал головой я. — Вся эта организационная деятельность и общение с номенклатурой…

Разговор получился долгим. Женя довольно быстро перекинулся из осуждающего царька новокиневского рок-мира в интеллигентного нытика, который принялся жаловаться, как тяжко ему живется. Что когда он все это начинал, он даже не представлял, какое огромное количество бездельников немедленно запрыгнет ему на шею. На то, что музыканты грызутся, что чем дальше, тем больше организация концертов становится похожей на хождение по тонкому льду.

Я кивал, поддакивал, сокрушенно качал головой. Я знал, что он любил поболтать, и всячески ему в этом помогал. Изредка наводящими вопросами направляя поток его словоблудия в нужное мне русло. Сводя суть нашей беседы к нескольким важным для меня пунктам.

Во-первых, что бы там ему ни рассказали, это просто недоразумение. И никак не больше.

Во-вторых, я настоящий и неподдельный энтузиаст. Который из-за травмы руки не может продолжать музыкальную деятельность, поэтому готов подставить плечо в деятельности административной.

В-третьих, он, Женя Банкин, настоящий герой. И вместе мы с ним сокрушим еще немало стен, которые только кажутся непробиваемыми.

В какой-то момент я почувствовал себя Остапом Бендером, выступающим перед шахматистами в Васюках. Настолько радужные картины будущего я расписывал Жене.

Делал вид, что я энергичный мечтатель. Беззаветный фанат рок-музыки. И вид при этом имел лихой и придурковатый, позволяя главе рок-клуба чувствовать себя авторитетным и важным. Без которого ничего бы не было и не получилось.

В каком-то смысле, это было правдой, конечно. Подобные объединения и впрямь держатся на ком-то одном.

— Как же мне надоели эти все интриги! — воскликнул глава рок-клуба, когда мы закончили расставлять все точки над «ё». — Никто не хочет помогать, зато интриги плетут все, кому не лень! Не рок-клуб, а настоящий мадридский двор!

— Евгений, не переживай! — я хлопнул его по плечу. — Не думаю, что это интриги. Просто недоразумение. Кто-то не так понял, поспешил с выводами. Все нормально.

— То есть, ты на меня не обижаешься, что я подумал про тебя плохое? — вздохнул Банкин. — А то я теперь жутко неудобно себя чувствую. Как будто моими руками кто-то попытался свести с тобой счеты.

— Я пока еще птица слишком невысокого полета, чтобы со мной кто-то сводил счеты, — рассмеялся я.

— Мне нравится твое «пока», — усмехнулся он.

— Мне тоже нравится, — я подмигнул. — Думаю, мы сработаемся.

— Рад, что мы поговорили, — облегченно выдохнул Банкин. — Если что, мы можем пропустить формальности, и принять твою группу в рок-клуб прямо сейчас…

— Ни в коем случае, — гордо отказался я. — Орднунг есть орднунг. Раз есть правила, значит нужно их соблюдать.

Ох как велик был соблазн согласиться на это щедрое предложение! Но интуиция подсказала мне не делать этого. И судя по улыбке на лице главы рок-клуба, шестое чувство подсказало мне абсолютно верный ответ. Это была последняя проверка или что-то вроде.

Расстались мы практически закадычными друзьями. Я вышел в фойе, выдохнул. Прислушался из любопытства к тому, что происходит в зале. Похоже на слет бухгалтеров или экономистов. В фойе крутились какие-то дети в русских народных костюмах, парочка клоунов и стройная циркачка в блестящем трико. Видимо, какая-то шоу-программа подразумевается все-таки… Ах, ну да. Все время забываю, что у этого ДК есть еще и основное направление деятельности. Видимо, какой-то профсоюзный сбор с вручением наград.

«Должны в этом мире быть гаранты стабильности…» — со смешком подумал я, пристраиваясь в хвост хмурой очереди. Ну да, в двадцать первом веке почта обзавелась собственными брендированными продуктами, терминалом с талончиками и всякими прочими техническими новинками. Но избавиться вот от очередей не получилось.

А вот запах был другой… Прямо-таки всколыхнувший всякие детские воспоминания. Горячий сургуч и сухая бумага. И еще возгласы эти: «Магадан! Пройдите во вторую кабинку!»

Щелчки, многоголосый гомон, склочные голоса теток за стеклянной перегородкой. Как-то так случилось, что эта очередь оказалась чуть ли не первой, в которой мне случилось стоять в этом времени. Остальные я пока что видел только со стороны.

Длинные змеи, головы которых теряются за дверями тех магазинов, где выкинули что-то жизненно важное или отоваривают талоны.

Но в этом смысле мне повезло, и моя семья обходилась без этого трэша.

Сначала мне было любопытно, и я разглядывал собравшуюся здесь публику. Но это быстро надоело. И даже не потому, что в этом смысле почта тоже была эталонно-стабильной. Все та же болтовня про быт пополам с политикой.

Но тоску по отсутствию смартфона в кармане я ощутил не поэтому. Слишком много в воздухе было растворено тоскливой безысходности. Больные глаза бабулек. Тревожные взгляды, ищущие поддержки.

Даже неудобно как-то стало за свою жизнерадостность. И захотелось немедленно отгородиться чем-то. Книжку почитать. Или газету. Чтобы случайно не подхватить как вирус это вот настроение депрессивной безысходности.

Так что я, подперев стену, ссутулился и принялся медитировать на исписанные контактами и идеями страницы своего блокнота.

«Удача тут ни при чем, — подумал я, перекладывая оставшиеся пять билетиков на квартирник. — Просто время голодное. Будущие акулы бизнеса еще или не вышли из тени, или не родились. Слова „маркетинг“ и „реклама“ — это пока еще что-то далекое и диковинное».

Когда подошла моя очередь, я готов был прыгать от радости. Бланк на почтовый перевод я уже заполнил, так что много времени вся манипуляция не отняла. Деньги на билеты из Москвы в Новокиневск отправились сложным маршрутом к Сэнсэю, а мне оставалось только скрестить пальцы и надеяться, что группа «Папоротник» — ребята обязательные, и с тайным концертом все получится.

Я выскочил из душного помещения почты наружу, как пробка из бутылки. Первые мгновения даже опьянел от свежего воздуха. Но потом в срочном порядке принялся застегиваться и кутаться в шарф. Не месяц май все-таки.

— Ну давай уже, продолжай, что замолчал? — сказал я, выждав несколько секунд драматической паузы.

— Не попадем мы в рок-клуб, я же сказал, — повторил Астарот.

— Саня, я-таки жажду подробностей, — усмехнулся я. — Откуда инфа?

— От верблюда, — буркнул Астарот подошел к столу и сел рядом с Асей. — Я список видел.

— Расстрельный? — хмыкнул я. — Блин, Саня, ну давай уже рассказывай толком, что там у тебя случилось. Почему вытягивать-то все приходится клещами?

— В общем… Я тут переговорил с одним хорошим знакомым, — Астарот вздохнул. — И он мне по секрету показал список тех, кого примут в рок-клуб в декабре. И нас там нет.

— А как же голосование? — возмущенно воскликнул Бельфегор. — На отчетнике же должны голосовать, и если мы наберем большинство, о нас примут.

— Да чушь все это! — заорал Астарот. — Там все заранее решено, никто не считает, что там по голосованию! Проходят только по блату или за взятку. Там в списке вообще есть те, кто на концерте выступать не будет. И на прослушивание они не приходили.

— Но это же… Нечестно! — Бельфегор скривил лицо, будто готов заплакать. Стал еще больше, чем обычно, похож на десятилетнего пацана.

— А кто тебе рассказал-то? — спросил Бегемот.

— Рассказал, значит знает, — буркнул Астарот. — Так что фигня это все. Мы зря стараемся. Репетируем тут. Планы строим. Не получится ничего.

— А может он… Нуу… Наврал тебе? — осторожно проговорил Бельфегор.

— Да зачем ему врать-то? — взвился Астарот. — Сам-то головой подумай! Все давно поделено. Или у тебя есть деньги на взятку?

— Размер взятки тебе тоже озвучили? — поинтересовался я.

Технически, это, конечно, может быть и правдой. Ну, по крайней мере, отчасти. Рок-клуб занимается концертами, а значит сидит на деньгах. А везде, где есть денежный источник, обязательно начнет процветать кооператив «Калитка», который к этому самому источнику пропускает. Следовательно…

— … только позориться, — закончил свою мысль Астарот. Большую часть его спича я пропустил, задумавшись. Но несложно было по последней фразе догадаться, за что он такое топит.

— Ты сейчас серьезно говоришь? — приподняв бровь, спросил я.

— Нет, блин, шуточки шучу! — Астарот взмахнул руками. Как возмущенная кумушка на завалинке. — Какой нам вообще смысл теперь выступать? Выйдем, как дебилы покривляемся, а жюри, такое: «Спасибо, пока!» Это же позорище…

— А я думал, позорище — это не явиться на концерт, где мы в программе есть, — криво ухмыльнулся я и обвел глазами своих «ангелочков». Нда, хреновато. Бельфегор хлопает глазами. Бегемот хмурит лоб и кривит губы. Кирилл сжался в комочек, будто хочет заползти под стол и не отсвечивать. Моральный дух стремительно падает куда-то в сторону абсолютного нуля. Я встряхнулся и шагнул к Астароту. Обнял его за плечи. Посмотрел еще раз на остальных.

— Так, братва, — начал я. — Не знаю, кто там и что сказал, но предлагаю прежде всего отставить панику. Теперь мы не просто должны, мы обязаны выступить! И не просто выступить, а порвать там всех на бурные овации, ясно вам?

— А смысл? — вздохнул Астарот.

— Эй, это же концерт со зрителями, а не для жюри! — напомнил я. — Там будет полный зал, на головах друг у друга будут сидеть! Допустим, этот твой информированный человек сказал правду, и нас действительно никто не собирается принимать в рок-клуб. Что это значит?

— Нечестно так… — промямлил Бельфегор.

— Да пофиг, мир вообще не очень-то справедлив, — отмахнулся я. — Для нас с вами что это значит? Ну, если не рассматривать вариант «мы бросаем нафиг музыку и идем все вместе осваивать макраме».

— Ну… Что нам надо денег на взятку добыть… — хмуро предположил Бегемот.

Вот блин! Хреново туннельное зрение! Мы так увлеченно стремились все это время попасть в рок-клуб, что теперь кажется, что если не попадем, то это будет конец света, мировой армагеддец и великая депрессия в одном флаконе. Хотя может это я им хвосты накрутил. Окей, значит надо теперь раскручивать…

— Эй, ну вы чего скисли-то сразу? — я тряхнул Астарота за плечи и заглянул ему в лицо. Он ответил мне хмурым и унылым взглядом. — Я-таки хочу напомнить вам, что мы и до рок-клуба играли. И концерты у нас какие-то тоже были. Рок-клуб — это важная веха, конечно, но если мы туда не попадем, то это не значит, что пора сесть на жопку ровно. Покривляемся, как дебилы… — Я снова посмотрел на Астарота. — Ты правда уверен, что мы фигню делаем?

— Нет! — тут же бодро возразил Кирилл. Глаза его сверкнули. — Ничего не фигню! Астарот, ну правда!

— Не фигню… — буркнул Астарот, опустив глаза.

— Ты же хочешь, чтобы нашу музыку люди слушали! — я снова тряхнул его за плечи. — А как они услышат, если мы на концерт не явимся?

— Но нас же все равно не примут… — снова начал он, но замолчал. Поднял глаза от пола и посмотрел на меня.

— Да и хрен с ними! — я махнул рукой. — Ну и пусть плесневеют в своем корытце! Не сошелся свет клином на этом рок-клубе. Я напоминаю, что у нас скоро будет первый клип, а еще нам нужно к концерту в военном училище подготовиться. И к еще одному концерту, на овощехранилище с повешенным мальчиком. Или закопанным? И Жан завтра обещал занести статью про то, как мы клип снимали.

— Ой, да! — встрепенулся Бельфегор. — Мама сказала, что можно будет на сцене поснимать в следующий вторник ночью. Дядя Боря сказал, что останется и поможет свет настроить.

— А я же про того мальчика песню дописал! — проговорил Кирилл. — Точнее, про злую девочку. Только я сегодня еще не готов ее спеть, но на следующей репетиции обязательно…

— Все равно обидно получается… — сказал Астарот. Но уже, к счастью, не совсем упадническим тоном. И плечи распрямил чутка, больше не смотрелся сдувшимся тюфячком.

— А кто тебе эту инфу выдал, не скажешь? — на всякий случай уточнил я.

— Борода сказал, — после недолгой паузы выдал инсайдера Астарот.

Ну да, конечно. В каждой уважающей себя тусовке должен быть свой Борода. Я лично знал как минимум четверых человек с таким погонялом. И сейчас я быстро листал странички мысленного справочника, силясь понять, про какого именно Бороду речь.

— Борода — это Сеня Бородаенко? — быстро спросил я. — Из «Парка культуры и отдыха»?

Смутно вспомнился квартирник «Папоротника», треп с компанией «старших товарищей». И этот самый Борода вроде как тоже среди них был.

— Ну да, — кивнул наш фронтмен.

В памяти всплыл ночной разговор в студии Шутихина. Дядька с вислыми усами, который рассказывал историю о том, как Астарот распускал сопли и орал, что настоящему таланту на сцену не пробиться. И Борода этот самый стоял рядышком и кивал. А сейчас вот решил мальчика истеричного по доброте душевной предупредить, чтобы не старался особо.

Ну да, ну да…

— Да и хрен с ним! — я махнул рукой. — Чего сидим-то? Пора репетировать! Нам еще публику надо рвать в клочья, а мы фигней страдаем.

— Мальчики, а что там было про бэквокал? — невинно подала голос Люся.

— Боба, ты серьезно? — усмехнулся я.

— А чо я? Мне, в натуре, такая музыка нравится! — Боба приосанился, подергал себя за полы куртки. Меховой воротник воинственно встопорщился. — У меня была как-то телка из рок-клуба, так я с ней ходил на концерты. А сейчас сунулся за билетом, а меня отшили. А я, в натуре, бабки им предлагал, но ни в какую! Говорят, что билеты не продаются. Мол, только для своих…

— А телка куда делась? — криво усмехнувшись, спросил я.

— Была, да вся вышла, — скривился Боба. — Разбежались мы. Ну так что, можешь билет достать?

Я задумчиво разглядывал Бобу, представляя его бандитскую рожу среди волосатиков рок-клуба. Так-то он нормальный мужик, в целом. С закидонами, конечно, но кто из нас без закидонов? С одной стороны, лишнего билета у меня не было, только свой. С другой — достать второй я смогу без проблем. Дойду до Светы, уболтаю. Или вообще просто так проскочу, без билета.

— А буянить не будешь? — спросил я, засовывая руку в карман.

— Да не, братан, я же мирный, в натуре! — Боба стукнул себя кулаком в грудь.

— Ладно, уболтал, черт красноречивый, — я усмехнулся и достал из кармана билет. — Приходить к шести вечера. При параде. Бухать там… Ну, в общем, нельзя, но если не палиться в самом начале, то можно.

— Вот спасибо, Вован! — Боба сверкнул золотым зубом и бережно спрятал билет под куртку. — Буду должен, в натуре. Так что проси, чего хочешь. Но только… Это… Не зарывайся, ага?

— Да ладно, ничего не надо, — отмахнулся я. — Стремиться к прекрасному — это нормально, это я одобряю.

— Ага, ну тогда свидимся на концерте! — златозубый хлопнул меня по плечу и выскочил за дверь.

Я вернулся к уборке. Протер зеркала, собрал мусор, подмел. Критично оглядел помещение, вздохнул и поплелся за ведром и тряпкой. Была мысль отложить мытье пола на следующий раз, но уже явно достаточно откладывал. Веника недостаточно.

— Как ты убедил Сэнсэя на такое? — прокричала мне на ухо Ева. Все равно я едва расслышал сквозь шум беснующегося зала. Вот теперь это стало похоже на рок-концерт. Некоторые повскакивали и ломанулись к сцене. Пространство там было не очень приспособлено для подобного, между краем сцены и первым рядом была довольно узкая полоса. Вот ее-то всю и заполнили те, кто успел вскочить со своих мест первыми. Ну что ж, зал мои «ангелочки» взорвали, ничего не скажешь. Хотя не уверен, что все были в восторге именно от их выступления, конечно. Но их точно запомнили. Виданное ли дело — ноунейм-группа, на бэквокале у которой вдруг взялся петь САМ Сэнсэй. Среди новокиневской публики его любили и знали, пожалуй что, больше, чем БГ…

— Это была его идея, — ответил я тем же макаром. В смысле проорал в самое ухо.

— Обалдеть, конечно! — Ева рассмеялась, запрокинув голову. — Пусть теперь только попробуют вас не принять!

Я обнял Еву, мы вскочили, принялись подпевать и прыгать. В общем, вести себя, как и полагается на рок-концерте. Как и все остальные в этом зале.

Задора публики хватило даже на то, чтобы остальные выступавшие кандидаты в рок-клуб получили свой кусочек орущей рядом со сценой публики, «коз» и огоньков зажигалок. Будто Сэнсэй своим появлением повернул переключатель с состояния «мы на выставке достижений рок-хозяйства» на «мы пришли на рок-концерт и будем ОРАТЬ!» И вся патлатая братия будто резко вспомнила, зачем она вообще ходит на концерты.

Банкин объявил перерыв, все радостно ломанулись к выходу, устроили в дверях кучу-малу, и постепенно вывалились в фойе, радостно галдя. Выстроились очереди в туалет и к кафешке. А самые продуманные заняли темные уголки, чтобы отхлебнуть из бутылок «горючего». Кое-кто попытался закурить, но это администрация, в лице склочной бабки, быстро пресекла это безобразие. Не демократичные и нафиг никому не нужные «химики» же! Тут завтра утром будут детские коллективы народного танца соревноваться в том, что круче пляшет калинку-малинку. Мы с Евой вышли в числе последних. Ева держала меня за руку, кажется, она волновалась за это все гораздо больше, чем я. Я покрутил головой, высматривая своих. Ага, вон там из толпы торчат рога Астарота. Раз народу так много, значит Сэнсэй с ним вместе вышел.

Можно расслабиться, все получилось. Вряд ли кто-то еще на скучных отчетниках устраивал такой же фурор. Реальность даже немного превзошла мои ожидания. Я предполагал, что публика возбудится, когда неожиданно увидит незапланированного кумира, но чтобы вот так…

Впрочем, это же психология толпы. Эмоция срезонировала, буйство покатилось, как снежный ком, вовлекая всех, даже случайных бабок-гардеробщиц, сунувших в зал свои любопытные носы.

И сейчас все продолжали. Вопили свои кричалки, скакали радостно, выкрикивали «Хой!» неизвестно по какому поводу. Разве что не крушили ничего. Градус алкоголя не был настолько зашкаливающим, чтобы у местной публики снесло крышу настолько, чтобы начать гадить в ДК Профсоюзов. Родной дом, все-таки.

Среди общего гомона разобрал, как сбиваются компашки для «продолжения банкета». В отличие от «Рок-провинции» здесь рокеров никто на ночь оставлять не собирался. В десять вечера всех отсюда выгонят и закроют заведение до утра. Но народ резонно сообразил, что нельзя пропадать зря такому хорошему настроению. Так что уже слышались знакомые имена хозяев разных тусовочных мест. Сам я особо не переживал. У нас как раз все было в порядке с планами на вечер. Сэнсэй пожелал, чтобы афтепати отчетника проходило в, как он ее к трем утра назвал, «нехорошей квартире, если вы понимаете, о чем я».

А сейчас все было хорошо. Астарот лучился самодовольством и купался в лучах славы и внимания. Даже просто постоявший рядом Сэнсэй вознес нашего фронтмена на совершенно головокружительную высоту. С ним хотели стоять рядом, обниматься, жать ему руки. Девицы какие-то вокруг крутились. На меня никто особо не обращал внимания. Вот и отлично.

— Вова! — Света вынырнула из патлатого водоворота, или, точнее, конечно, человековорота, и бросилась ко мне. Радостная, на круглом невыразительном лице сияет улыбка до ушей. — Ты даже не представляешь!

— Что такое? — усмехнулся я. — В правлении рок-клуба случилось удивление?

— Удивление? — засмеялась Света. — Да это мягко сказано! Пойдем, покурим, у меня есть пять минут, расскажу, что успею.

— Мы не курим, но все равно выйдем! — ответил я, увлекая Еву и Свету к выходу. Снегопад снаружи продолжался, но благо было не очень холодно. Мы протолкались среди курящих чуть в сторонку, спрятались от ветра за разлапистой елкой, растущей справа от входа.

— Абзац просто, Вовка! — Света дрожащими от возбуждения пальцами попыталась извлечь из пачки сигарету, уронила ее, наклонилась, чтобы поднять. Та была вся в налипшем снегу. Света фыркнула, достала из пачки вторую. Подкурила. Выдожнула дым. — Представляешь, сейчас весь наш худсовет в полном составе набился в каморку к Банкину и принялся друг на друга орать. Все высказывают претензии, что нафиг такие сюрпризы делать, и вот их-то обязательно должны были предупредить. И все уверены, что зачинщик этого всего кто-то из них.

— А что там с голосованием? — спросил я.

— Ты слушай! — Света глубоко затянулась, закашлялась и засмеялась одновременно. — В общем, ты же знаешь, что против вас активно топил Ян, да?

— Что-то слышал, ага, — пожал плечами я.

— Ну так вот, — Света снова затянулась. Выдохнула. — И еще в этом месяце целых три группы мажоров пришло. Знаешь же, кто это?

— Неа, не представляю, — я покачал головой.

— Ну это детки номенклатуры, которые решили, что они рок-музыканты, — хихикнула Света. — Их принимают без конкурса всякого, просто потому что их папы приносят деньги, аппаратуру и прочие нужные вещи. Так что они, вроде как, решили, что «Ангелов» твоих прокатят.

Света замолкла и посмотрела на меня чуть испуганно. Кажется, сболтнула лишнего. Но увидела, что я продолжаю безмятежно улыбаться и никак свое неудовольствие не выражаю, вздохнула с явным облегчением.

— Я тебе ничего не говорила, потому что сама узнала только сегодня, — торопливо уточнила она. — Как раз когда они все друг на друга орали. В общем, пока они не договорились. Скорее всего, отложат решение до завтра, и про членство в рок-клубе на доске объявлений вывесят.

— Тебя никто не заподозрил? — подмигнул я.

— Нет, что ты! — засмеялась Света. — Они когда в комнату набились, меня вообще не заметили. Никому даже в голову не пришло, что я могу быть причастна.

— Нормально мы с тобой всколыхнули болотце, — я по-дружески приобнял ее и похлопал по плечу. — Ты же докурила? Пойдемте внутрь, а то простудимся.

Вовремя.

Нездоровый движ я заметил прямо от входа. Два человека стояли друг напротив друга, набычившись. Квадратный Ян, с торчащими соломенными патлами, и коренастый Боба. По габаритам он Яну здорово уступал, но выглядел во сто крат опаснее, особенно сейчас. Покачивался, ощерившись, как готовый броситься хищник.

И вокруг них образовалось довольно обширное свободное пространство.

Драка еще не началась, но вроде как вот-вот готова вспыхнуть.

— … почему сюда вообще пускают всяких гопников? — возмутился Ян.

— Да ты хлебало-то завали, чмо патлатое, — угрожающе проговорил Боба. Справа от него нервно крутилась какая-то ярко накрашенная фифа и пыталась хватать его за рукав. Где-то здесь уже подцепил, ловелас златозубый. Как только ему удается это с такой-то рожей? — Ты на вопрос мой ответишь, или зассышь и в сортире спрячешься?

— Да кто ты такой вообще, чтобы я на твои вопросы отвечал? — Ян говорил нагло, но голос подрагивал. Он озирался в поисках поддержки, но как-то никто не торопился вступать в этот диалог на повышенных оборотах.

— Нечего сказать значит, да? — снова ощерился Боба и сделал шаг вперед. Ян отшатнулся. Улыбка Бобы стала шире. — Ссышь, патлатое чмо, да? Я ведь не посмотрю, что ты здоровый. Всю харю тебе расшибу, трепло позорное!

— Да вызовите милицию кто-нибудь! — взвизгнула какая-то девушка. Я двинул поближе. Интересно, почему за Яна никто не торопится заступаться? Боба тут вроде один, а рокеров — толпа. Запинали бы, только в путь, даже гавкнуть бы не успел.

— Что тут за кипиш? — спросил я, шагнув вперед. — Боба, ты чего на Янчика наезжаешь? Он у нас знаменитый музыкант все-таки.

— А, Вован, здорово! — Боба чуть расслабился и перестал быть похожим на готовящегося к атаке волка. — Ты эту гниду давно знаешь?

— Не понял сейчас, ты про кого? — я простодушно развел руками.

— Да вот это чмо патлатое! — Боба мотнул подбородком в сторону набычившегося Яна.

— Не знаю даже, — я пожал плечами.

— Ты вот что… — лицо Бобы снова стало злющим и угрожающим.

— Почему меня не удивляет, что они знакомы, — презрительно прошипел Ян.

— А ты заткнись лучше, гандон штопаный, — Боба снова шагнул вперед, но я придержал его за рукав. — Вован, ты знаешь, что этот мудрила про тебя говорил?

— Понятия не имею, — хмыкнул я.

— Прикинь, захожу в сортир, чисто отлить, а там этот, — снова кивок в сторону Яна. — И натурально, поливает тебя говном за глаза. Ну я, чин-чином подошел, спросил, а не попутал ли берега этот патлатый переросток. И не хочет ли он за свои слова ответить. А тот полез в отмазы и начал мне ментами угрожать. Да ты же знаешь, Вован, я же руки распускать лишний раз не люблю! Но тут прямо кулаки зачесались. А он еще и разорался, чтобы меня выгнали. Выгнали, прикинь! Ну, пришла бабуля, я ей чинно-благородно объяснил, что вот, мол, мой билет. И я пальцем никого не тронул. Только у чувырлы этого спросить хотел. Бабуля ушла, а этот ушлепок вышел, значит, из сортира и снова начал языком молотить. Ну я к нему снова и подошел. Мол, ты такой дерзкий, потому что у тебя в травмпункте абонемент или что? А он…

— Я понял, — засмеялся я. — Ты же обещал себя хорошо вести!

— Так я разве чего-то нарушаю? — всплеснул руками Боба. — В натуре, я же вежливо спросил. А он мне… Мля, ты только посмотри на это рыло! Нет, я в натуре его отмудохаю!

— Боба! — я толкнул его локтем в бок.

— Да не ссы, Вован, не буду я здесь бучу затевать, — Боба похлопал меня по плечу. — Но за такое хлебало разбить — это как раз хорошее поведение, понимаешь?

— Понимаю, — кивнул я. Посмотрел на Яна. Тот выглядел… довольно жалко. Вроде бы, весь такой взбешенный, но глаза бегают. Из его «свиты» вокруг никого, они как-то здорово вовремя расползлись по темным углам. И еще от его массивной фигуры прямо-таки разило страхом. Ну, то, что Янчик трусоват, я и раньше знал.

— Че зыришь, будто я тебе чирик должен, а? — снова дернулся в сторону Яна Боба. И заржал, когда тот нервно отшатнулся. — Ссыкло этот… как ты его там назвал? Янчик? Подожди, это же не тот самый Ян, который с Цеппелинами?

— Он, ага, — кивнул я.

— Тьфу ты, — Бобу даже передернуло. — А мне ведь их песни даже нравились. Дома две кассеты есть. Вернусь, в мусорку выкину. Не смогу теперь отделаться, что музыку такое говно делает.

— Ты же уходить не собираешься? — спросил я.

— Да вот еще! — фыркнул Боба. — Сейчас вторая половина концерта начнется, а у меня билет есть, все чин-чином!

— Да кто тебе вообще билет-то дал? — возмутился Ян, но в конце фразы голос предательски сорвался.

— Не твое дело, гнида! — немедленно отозвался Боба. — И язык свой поганый лучше в жопу засунь.

Тут Боба неуловимо быстрым скользящим шагом рванул вперед и оказался вплотную к Яну. Ухватил того за грудки и тряхнул.

— Слушай сюда, гамадрил красножопый, — заговорил он прямо ему в лицо. — Я тебя поймаю и отмудохаю, понял? Думаешь, не узнаю, где ты живешь или тусуешься? Да тебя здесь любой мне сдаст, потому что ты всех здесь мурлом своим протокольным заманал уже. Так что ты оглядывайся лучше и в беге тренируйся, хрен надувной, понял?

Боба отпустил Яна и тот инстинктивно метнулся назад. Глаза дикие. Боба одернул олимпийку.

— Ха, зассал, — он сверкнул золотым зубом. — И правильно. Глянь вокруг, это же вроде твои друзья. И никто не кинулся к тебе на подмогу, я мог уже три раза перо под ребро тебе насовать. Значит ты их тоже уже всех достал, понял?

— Боба, угомонись, — сказал я, придерживая златозубого качка за плечо.

— Я не понял, ты эту гниду защищаешь что ли? — нахмурился Боба. — Он же про тебя тут говорил, что…

— Боба, ну что ты упертый такой? — я укоризненно покачал головой. — Ну болтает, да и шут с ним. Себе только карму портит. А ты, если набедокуришь, больше ни на один концерт не попадешь. Слышал поговорку про чужой монастырь?

— Карму, говоришь, себе портит? — ухмыльнулся Боба. — Я бы ему лучше лицо попортил, ну да ладно. Но, мля, такое в натуре прощать нельзя же…

— Боба, я разберусь, не маленький, — тихо, но жестко сказал я. Боба посмотрел на меня, прищурившись. Расслабился, подмигнул, зыркнул еще разок в сторону Яна.

— Да понял я, понял, — сказал он, нашаривая рукой талию все еще болтающейся рядом вульгарной девицы. — Больше не лезу, раз это твои разборки! Мы лучше с Маняшей обратно в зал пойдем!

Повисло недолгое молчание, потом фойе снова наполнилось гомоном. К нам с Евой и Светой сквозь толпу направился Сэнсэй. В одной руке — бутылка вина, в другой — надкусанное яблоко. На лице блаженство.

— Между прочим, я на стороне твоего золотозубого приятеля, — сказал он. — Янчик и правда что-то… берега попутал, выражаясь его языком.

— Да ладно, забей, — я пожал плечами.

— У меня есть одна история про высокое искусство забивать в нужный момент, но я ее лучше расскажу уже дома, ладно? — медленно проговорил Сэнсэй, глядя куда-то мимо меня. — Сейчас нам Женя изо всех сил подает знаки, что перерыв закончился. Идем в зал?

— Да-да, пять минут, Турецкий, — покивал я. — Идите, я догоню. Кофейку хлебану в кафешке, пока буфетчик домой не сбежал.

Публика спешно втянулась в зал обратно, в фойе остались только пара бабулек и прикорнувший возле колонны волосатик. Видимо, он сюда уже пришел готовеньким, на концерте еще добавил, и теперь видит сладкие сны о том, как он колбасится, судя по дергающейся руке.

— Что-то случилось? — тревожно спросила Ева, коснувшись моей руки.

— Шумно, — усмехнулся я. — Ночь не спал, хочу кофе. Тебе купить?

— Давай, — взгляд Евы стал цепким и внимательным. Она пристально смотрела на меня, когда я расплачивался с буфетчиком. Взяла из моих рук чашку с кофе, опять же, не отрывая взгляда. — Если хочешь, я могу с ним поговорить, чтобы он успокоился уже.

— Что? — встрепенулся я.

— Просто у тебя такое лицо… — сказала Ева. Проигнорировала столики и села на подоконник.

— Да все нормально, правда, — я потерся щекой об ее плечо и отхлебнул свой кофе. Ну как, кофе… Эта бурая жижа на кофе похожа почти не была. Но какой-то кофеин там, наверное, все таки был. — Даже отлично все. Или лучше, чем отлично. Я просто слегка завис, со мной бывает. Нам ведь еще после концерта в гости идти, ты же помнишь?

«Интересно, как скоро Астароту придет в голову светлая мысль, что он — суперзвезда, а я пригревшийся в лучах его славы прилипала?» — подумал я, проводив взглядом удаляющегося в сторону туалета фронтмена. Похоже, что довольно скоро. Уже сейчас заметно, как его раздуло от гордости и самодовольства.

И о чем он хотел поговорить, я не понял. Пустился в рассказ о том, как они с Сэнсэем разговаривали про Ярославль, оказывается, они оба там были. И на полуслове он свою речь прервал и ушел.

Кажется, он уже здорово накидался. И перекрыло пережитыми эмоциями еще.

Парадоксальная личность наш Астарот, вот что. На сцене он реально хорош. Уверенный, величественный. Из зрительного зала не видно его плохо прокрашенные волосы и следы от подростковых прыщей. Неплохой голос и отчаянная такая харизма.

Но вот когда он оказывается просто среди людей, мне натурально иногда хочется отодвинуться в сторонку и сделать вид, что я его не знаю.

Испанский стыд какой-то.

Или, как это сейчас правильно говорят, кринж.

Да, пожалуй, это слово подходит идеально.

На самом деле, имеет смысл обдумать ситуацию, когда «ангелочки» мои взбрыкнут, решив, что я добились успеха, потому что такие талантливые и особенные. И все получилось как бы само по себе, а я тут совершенно ни при чем.

И я даже примерно знаю, когда это произойдет.

Когда к творчеству добавятся деньги. Испытание деньгами для компашки друзей — одно из самых тяжелых. Каждый начнет у себя в голове считать, кто и сколько на самом деле вложил в общее дело, понадобится озвучивать и составлять договоры. И проговаривать вслух разные не очень приятные вещи.

Такой момент обязательно настанет.

Вопрос времени. Ну и денег, разумеется.

Я пожал плечами. В любом случае, я рано пытаюсь дуть на воду. Деньги надо еще заработать.

А сейчас, вместо того, чтобы сидеть на подоконнике с глубокомысленным видом, надо бы заняться делом. Пока градус алкоголя в крови невысок, шутки смешные, а юные лица не расплылись восковыми масками.

Я проскользнул в «запретную комнату», порылся в своей сумке и извлек камеру. На концерте я не снимал вполне сознательно. Ценность концертных записей ручной камерой с точки зрения контента, прямо скажем, невелика. Тем более, что моя «дживисишка» пишет только монофонический звук. С одной стороны, стоило, конечно, запечатлеть исторический момент, когда на сцену вышел Сэнсэй. Обалделое выражение лица Банкина, беснующийся зал и вот это все. Но в зале были и другие камеры. И одна из них точно принадлежала ТВ «Кинева». Так что надо сделать две вещи — записать дома на видике выпуск новостей об этом моменте. Наверняка же будет. И потом выпросить «сырую» концертную запись.

Следующий час я бродил по квартире, глядя на всех сквозь окуляр видоискателя.

— … басист набухался и лежит заблеванный. Прикинь? Нам на сцену через полчаса, а он — в говно! Что делать? Потащили в туалет. Илюха здоровый же, черт! Отбивается. Еще и блюет по дороге. А там в туалете еще и раковины нет!

— В смысле — нет? А куда делась?

— Да в душе не ковыряю! Выломали когда-то, а чинить не стали. В общем, представляешь, клетушка с собачью конуру, один унитаз, нас двое и блюющий Илюха. Мы его башкой в унитаз суем, а он до воды не достает. Мычит только что-то. А мы сами тепленькие уже были, так что не сразу догадались, что за шнурок дергать надо.

— В смысле — смывать?

— В общем, картина маслом — Илюха лежит мордой в унитаз, Краб его коленом прижимает сверху, чтобы не выскочил. И я дергаю за шнурок, потом жду, когда вода снова наберется, и опять дергаю. А тут по коридору идет директриса…

Деревянный узор паркета, исписанные стихами и философскими высказываниями обои. Это я услышал в коридоре громкий смех и двинул туда.

— … никто же потом не найдет свои!

— Нееет, ты не понимаешь! Это мое творческое высказывание!

У двери высится пирамида из сапог, ботинок и прочей обуви. Творец этой инсталляции ползает рядом на четвереньках и пытается пристроить на вершину красный женский сапог с устрашающей шпилькой.

Интересно, где Сэнсэй? Воспользовался суматохой и спать сбежал? Надо на кухне проверить.

А вот и он, точняк. Сбились в тесный кружочек, в центре — эмалированный тазик, в нем стоят и плавятся три свечки. Блин, ни хрена ведь на записи видно не будет! Иногда пламя выхватывало из темноты сосредоточенные лица.

— В шуме воды я всегда слышу какую-то музыку, — почти шепотом говорил Сэнсэй. — Когда закипает чайник или душ льется. Она звучит очень тихо, едва слышно. Всегда хочется выключить воду, чтобы можно было ее разобрать. Но…

— Если воду выключаешь, она тоже замолкает… — подхватил Бельфегор.

— На самом деле музыка звучит все время, — продолжил Сэнсэй. — Но ее так много, что она заглушает саму себя. И чтобы расслышать отдельные ноты, нужно сосредоточиться…

— Или включить воду… — сказал кто-то из темноты, по голосу не опознал, кто именно.

— … и вода войдет в резонанс с нотами, и ты услышишь мелодию, — закончил мысль Сэнсэй.

Я стоял, подпирая стену, и смотрел, как народ рассаживается прямо на полу. От ощущения дежавю меня спасало только то, что сейчас я в лицо знал практически каждого из зрителей. Каждому ведь я сам билеты продавал. А компашку художников Шутихина я помнил с прошлого раза.

Кроме того, в этот раз мы приехали заранее, я, Лариска и музыканты. Сеструха всю дорогу была притихшей, иногда сжимала мою руку от переизбытка чувств. И когда мы приехали в «нехорошую квартиру», чтобы забрать оттуда «Папоротник» и отвезти их в студию, и когда все они и Шутихин с его лысым-бородатым приятелем, сидели на кухне, курили и вели высокодуховные разговоры, обсуждая поэму Венички Ерофеева «Москва-Петушки». Я поглядывал на Ларису, которая молча сидела в углу дивана, вцепившись в подлокотник. Она с круглыми глазами ловила каждое слово из художественного кружева, которое плела в своем разговоре творческая интеллигенция. От меня все эти рассуждения про бухло, ангелов и путь к богу через пьянку были с одной стороны бесконечно далеки, с другой — слушать их мне нравилось. С таким огнем все говорили. С такой экспрессией. Философия, скрытые смыслы, вот это все. Сам я сегодня в разговоры высоким штилем не лез. По-быстрому решил организационные моменты, узнал, что Шутихин снова намерен устроить афтепати для своих после концерта, и что Сэнсэй уже об этом в курсе. И что ночью, в частности, будет обсуждаться вопрос о дополнительных концертах «Папоротника». Ну, раз уж случилось, что ребята здесь будут еще несколько дней, как-то глупо упускать такую возможность. Тут я, ясен пень, навострил уши. Потому как в разговоре промелькнула еще какая-то концертная площадка, про которую я раньше не слышал. А значит это еще один потенциальный пункт в мою записную книжку.

— Вова, — шепотом сказала мне на ухо Лариса. — Мне кажется, что я сплю…

— Это тебя разговоры творческой интеллигенции усыпили? — усмехнулся я.

— Ой, да ну тебя… — фыркнула Лариса. — Просто тут все… по-другому. Такие люди интересные, такие темы…

— Ты главное не проникайся этой высокой философией, — я подмигнул. — А то потом запаришься от хронического алкоголизма лечиться.

— Паааапрашу! — встрял в наш занимательный диалог сидящий рядом со мной Шутихин-старший. — Не следует путать приземленный алкоголизм с высокодуховным возлиянием, как инструментом познания самого себя!

— Вот видишь, я же говорил, — я толкнул Ларису локтем в бок. — Ты как вообще? Не скучно тебе?

— Кажется, что мне никто не поверит, что я сидела с Сэнсэем на одном диване.

— Ага, то есть то, что ты с ним в троллейбусе ехала на задней площадке, а до этого еще бегала на кухню, чтобы для него чайник поставить, никого не удивит, — я засмеялся.

— Ну Вооова! — Лариса спрятала лицо в ладони.

«Ну вот ее уже, кажется, и не парит та фигня с мудаком-соседом, — подумал я. — Это хорошо. Ей в школе, конечно, припомнят, но под ворохом новых впечатлений это будет не так болезненно». Переодетая в джинсы и мою клетчатую рубашку сестра визуально отлично вписывалась в эту компанию, даже не скажешь, что час назад она была одета в короткую юбку с олимпийкой, а в волосы были вплетены шнурки от ботинок.

— Это такие странные взрослые, — снова прошептала мне на ухо Лариса. — Я таких раньше не видела.

— Мир велик и разнообразен, — философски заметил я.

Потом наши неспешные посиделки на кухне закончились, потому что начали собираться зрители. Дверной звонок трезвонил практически без перерывов, гора обуви в прихожей становилась все выше. И когда я в следующий раз зашел на кухню, моя сеструха уже не сидела, сжавшись в скромный комочек в углу дивана, а горячо спорила с одним из патлатых музыкантов «Папоротника». Что-то про скрытые смыслы «Мастера и Маргариты».

— И снова здравствуйте, — Сэнсей занял свое место в центре студии на стуле с высокой спинкой. Погладил нежно свою гитару. Оглядел сидящих на полу зрителей. Подмигнул мне. Я стоял позади всех у стены, готовый, в случае чего, открыть дверь и впустить опоздавших. — Эх, любимая моя новокиневская публика, вот уж не гадал, что так скоро увижу вас снова. И чрезвычайно рад такой оказии.

Публика радостно зашушукалась. Сэнсэй провел пальцами по струнам, потом зажал гриф и широко улыбнулся.

— Но несмотря на то, что с последней нашей встречи прошло совсем немного времени, я свято чту свои принципы, что на каждом моем концерте должна быть как минимум одна новая байка и хотя бы одна новая песня. В этот раз я ехал к вам в некотором смятении. Представляете, мы грузимся в поезд, и я понимаю, что за целый месяц с нами не произошло ничего особенного, чем можно было бы похвастаться. Немыслимо! Но судьба была к нам благосклонна. Бог поездов услышал мои молитвы, и теперь мне снова есть, что вам рассказать.

В этот момент раздался звонок в дверь и я метнулся в прихожую, чтобы впустить гостей до того, как они начнут трезвонить снова. Опоздавшими оказались Люся и Ася. Все, теперь в сборе были все, кто получил билеты. И вроде частные приглашенные хозяином студии и Сэнсэем — тоже. Можно было расслабиться и слушать музыку. Ну и следить за порядком чуть-чуть, все-таки это я сие мероприятие устроил. Я подождал, пока девчонки стряхнут с воротников подтаявший снег и, сдавленно хихикая закинут свои сапоги в кучу других-прочих, и мы вместе пошли в «зрительный зал» и устроились возле стены.

— … и тогда девушка гордо встала и заявила, что потребует у проводницы немедленно переселить ее на новое место, потому что это не-вы-но-си-мо! — рассказывал Сэнсэей. — Так воооот… Теперь вы понимаете, почему я сначала рассказал вам про проводницу, да?

Публика дружно рассмеялась и захлопала.

— Но женщина была кремень! — очки Сэнсэя сверкнули. — Настоящая богатырша, дочь сурового севера. Она с каменным лицом выслушала требования вздорной пассажирки, сдержанно кивнула и сказала: «Постель только собирайте свою, новый комплект я вам не дам». В гробовом молчании капризная пассажирка скомкала белье и в обнимку с этим тюком, со спортивной сумкой на плече, маленькой сумочкой и большой шубой гордо удалилась за проводницей. Мы выдохнули всем вагоном, я снова взял гитару. Проводница вернулась и села на краешек полки. «Да вы пойте, ребята, все нормально!» — говорит. А у самой лицо такое одухотворенное… Будто у нее в голове есть особое тайное знание. Я пел «Босиком по туману», а сам не мог отделаться от мысли, что история-то на самом деле еще не закончилась. А спрашивать не хочется, чтобы интригу не разрушать.

Сэнсэй сделал паузу, взял с соседней табуретки высокий стакан с водой, отпил.

— В общем, сидим мы спокойно, поем, байки травим… — продолжил он. — И тут снова появляется та девушка. С тюком постельного белья, спортивной сумкой, сумочкой и шубой. И с непередаваемым выражением лица начинает снова заправлять постель на своей полке.

Сэнсэй замолчал. И публика тоже молчала, затаив дыхание.

— Ну так воооот, — Сэнсэй сделал серьезное лицо. — Она заправляет постель, ни на кого не глядя, значит, а я смотрю на проводницу. И понимаю, что она ждала именно этой развязки. И все хранят гробовое молчание. И тут проводница говорит: «Девушка, вы же поменяли билет, что вы делаете в моем вагоне?»

Тут публику прорывает, и все начинают смеяться. Похоже, я какой-то важный кусочек пазла этой истории пропустил.

— В общем, вы уже все поняли, да? — перекрикивая общий хохот, сказал Сэнсэй. — И меня так впечатлила и порадовала эта замечательная история, что новая песня появилась сама собой. Я написал ее той же ночью в поезде, когда все легли спать. А потом мы с ребятами немного порепетировали… В общем, судьба против того, чтобы я нарушал свои же принципы. Скажу даже больше. Вы будете первыми, кто услышит новую песню.

Зрители захлопали, а музыканты начали играть. В новой песне было что-то балкано-цыганское.

К третьему куплету публика подхватила припев, принялась притопывать и прихлопывать. А до меня, кажется, дошло, что было в первой части истории. Сэнсэй обмолвился, что из их вагона как-то сложно и заморочено переселяли цыганский табор, но в подробности не вдавался. И если сложить вместе эти два кусочка, то несложно догадаться, куда именно проводница отвела вредную пассажирку.

Я поискал глазами Ларису. Она радостно улыбалась и подпевала, сидела в самом первом ряду в обнимку с Бельфегором. Пока довольно невинно, скорее от переизбытка чувств, которые этих двоих переполняли от концерта.

Выдох.

Все получилось. Можно считать это маленькой победой. Концерт идет штатно и без накладок, зрители довольны. Музыканты провели развеселое пре-пати и намерены продолжать задорно проводить время. Гонорар Сэнсэя вполне устроил, а я вышел в крохотный, но плюс.

Маленькие концерты — неплохая тренировка на самом деле. Ты без всяких нервяков можешь отследить, как и что работает, какие вещи нужно учесть, где подстелить соломки в случае чего. Но много на этом не заработаешь. Да, это очень мило и очень уютно. Это очень неплохая штука как бонус для своих. Но это слезки по деньгам. Я на рынке больше заработаю, если отпочкуюсь от Джамили и займусь самостоятельной реализацией товара. Но делать мне этого совершенно не хотелось. Значит через какое-то время нужно будет осваивать площадки обширнее… Больше зрителей — больше денег. Шире известность, а значит можно будет осваивать пассивный доход, в смысле — продажу кассет через ларьки звукозаписи.

— Вов, можно тебя? — потормошил меня за плечо Жан, когда Сэнсэй объявил десятиминутный перерыв. — Ты ведь можешь мне устроить интервью с Сэнсэем?

— Не понял, — нахмурился я. — Вот же он, давно бы сам подошел…

— Я подходил, — замялся Жан. — Но он сослался, что это ты его распорядитель, и если разрешишь…

— Ха, неожиданно, — хохотнул я. — Ну раз такое дело, то конечно. Пойдем, я тебя представлю.

— Понимаешь, какое дело, он очень редко соглашается общаться с прессой, и если у меня получится взять у него интервью для «Молодежной правды», то…

— Да понял я, не тараторь, — я похлопал молодого журналиста по плечу. — Возьмешь интервью — будешь весь в шоколаде, потому как это же других он отшил. Пойдем, я тебя познакомлю.

Я ухватил Жана на буксир и протолкался сквозь окруживших Сэнсэя зрителей.

— Сэнсэй, хочу тебя с одним человеком познакомить… — сказал я. — Сэнсэй, это Жан, мой хороший друг и отличный журналист.

— Журналист… — задумчиво проговорил Сэнсэй. — Эх, друг мой Велиал, ты прямо-таки хочешь бросить меня в терновый куст, да?

— Судя по твоему лицу, твое общение с прессой — это еще одна из восхитительных историй, да? — усмехнулся я.

— Ах, если бы… — грустно усмехнулся Сэнсэй и снова посмотрел на Жана. Прохладно так, без приязни.

— Сэнсэй, я клянусь, что без вашего одобрения материал не отправится не только в печать, но даже на стол редактора! — горячо заверил Жан.

— Забей, — отмахнулся Сэнсэй. — Велиал ручается, я ему верю.

— Когда мы можем поговорить? — жадно спросил Жан, и глаза его азартно заблестели.

— После концерта… — начал Сэнсэй, потом помотал головой. — Нет, завтра. Велиал знает, где я остановился. Спросишь у него адрес. Приходи туда к двум часам.

Жан посмотрел на меня. Я кивнул.

Но любопытство взыграло прямо-таки. Надо же, на лице Сэнсэя появились какие-то неожиданные для его обычно меланхолично-жизнерадостного настроения эмоции. Горечь, боль, обида… Кто-то его раскритиковал в газете? Надо будет насесть на него попозже и расспросить в подробностях. Драматическая история какая-то кроется за всем этим, не иначе.

Концерт продолжился. В этой части Сэнсей был лиричен, рассказывал романтические истории про девушек и гастроли. Пел протяжные грустные песни. Я пошептался с Шутихиным-старшим, тот дал добро, и мы с Евой расставили по студии заранее припасенные свечи и выключили верхний свет.

Тут я обратил внимание, что Лариска и Бельфегор сидят рядышком уже не то, чтобы случайно, как в самом начале. Рыжий клавишник держал мою сестру за руку, а она иногда что-то шептала ему на ухо. Очень интимно так. Внезапная влюбленность? Так-то они уже знакомы, конечно, он же один из моих близких друзей. Правда, до этого момента были совсем уж из разных миров.

Я покрутил в голове мысль о том, хорошо ли, если эти двое сойдутся.

— Все хорошее когда-то должно заканчиваться, — изрек Сэнсэй. — Вот и наш концерт тоже неспешно подходит к концу. Так что давайте я сейчас расскажу вам историю… Кое-кто из вас ее уже наверняка слышал, но я очень люблю ее рассказывать все равно. Итак, была такая девушка Таня. Мы с ней жили в соседних подъездах, вместе ходили в детский сад и в первые классы школы. А потом родители безжалостно вырвали меня из моего привычного детского мирка и увезли на север. Когда я вернулся в Москву, уже один, по собственному решению, то ничего от моего детства уже не осталось. Дом расселили и разрушили, на этом месте теперь была широкая дорога… Связь времен оборвалась. Я искал своих старых друзей, но никого не нашел. И облом с этим я пережил как раз в тот день, когда мне нужно было выступать в первый раз. На таком, знаете… очень домашнем концерте, меня туда брать не хотели. И вот я туда пришел, а мне и говорят: «Мальчик, ты чей? Какое еще выступление, ты что-то перепутал…» А я тогда был юноша очень впечатлительный, и к такой подставе оказался не готов. В общем, вышел я из квартиры и пошел по лестнице наверх. Обдумывая, что было бы неплохо сейчас приземлиться с этой сталинской высотки, где все происходило, на блестящую «победу», которую я внизу видел. Вышел на крышу, закурил. И тут рядом со мной села девушка. Такая роскошная, в блестящем платье и туфлях. И говорит: «Если ты на „Победу“ внизу нацелился, то я первая занимала!» Смотрю я на нее в темноте и понимаю… Это Таня! Та самая, из соседнего подъезда, которую я искал, но не мог найти. Мы проболтали до рассвета, смотрели как утренняя Москва-река превращается из розовой в золотую. Я пел ей свои песни, мы смеялись. Вспоминали. Потом целовались. А потом на крышу вышел дворник и прогнал нас оттуда матом. Так вот… Нет, я не буду сейчас тут разливаться высоким слогом о судьбе и ее неожиданных поворотах. Вы знаете, я могу об этом трындеть сколько угодно. Но я лучше спою. Совсем не об этом. И не о Тане, хотя когда писал эту песню, я думал о ней, конечно же…

Зрители притихли. Пламя свечей бросало на их лица причудливые блики. Тоненко зажурчала флейта. И Сэнсэй запел.

Пронзительная песня закончилась. Повисла тишина. Несколько секунд было слышно, как трещат фитили свечей. Потом зрители оттаяли, зазвучали аплодисменты и радостные крики. Кто-то пытался кричать «на бис!», но не очень настойчиво. Сэнсэй и так отработал на полчаса больше, чем обещал сначала.

Я снова занял свой пост близ прихожей, чтобы в случае чего разрулить какие-нибудь проблемы, но зрители довольно организованно покинули студию. Я слушал обрывки их разговоров и думал, что все-таки в подобных квартирниках несомненно есть свой профит. Только он не в деньгах измеряется, а вот этом вот градусе тепла…

Я закрыл дверь на замок и вернулся обратно в зал. Нашел глазами Сэнсея, который сидел на полу у стены, блаженно вытянув ноги. В одной руке стакан с красной жидкостью, во второй — бутерброд. Сел рядом.

— Ну что, расскажешь, что там у тебя стряслось с журналистами? — спросил я.

— Было это в давние-давние времена, когда дед моего деда еще не родился, а мне уже было десять лет, — напевно произнес Сэнсэй. Грустно усмехнулся. — Да ладно, банальная была история. Когда гласность объявили, где-то в восемьдесят седьмом, кажется. В общем, случился тогда в нашей компании один любознательный юноша. Крутился вокруг, вопросы задавал. Пару раз с нами на природу съездил. А однажды продираю я глаза после какого-то особо буйного сейшна, а мне в лицо очень авторитетными корочками тычут. Проедем, мол, гражданин хороший, в казенный дом, поговорить надобно.

— Прямо к постели пришли? — спросил я.

— Ну нет, конечно, — хмыкнул Сэнсэй. — Я дополз до двери и открыл сначала.

— А там люди в форме? — раздался голос Евы, которая как-то незаметно подошла и устроилась рядом.

— Нет, не в форме, — покачал головой Сэнсэй. — Прилично одетые, с незапоминающимися лицами. Я думал, похмельный глюк… Но тут эти двое из ларца подхватили меня под белы рученьки, закинули в черную карету и повезли на Лубянку. Тут-то я и протрезвел моментально. А дальше все как в кошмаре. Комната, стол, неудобный стул и неудобные вопросы. Про какого-то Сатану, жертвоприношения, посвящения девиц на алтаре…

— А лампой в лицо светили? — спросил я.

— Да не, никаких особых ужасов, на самом деле, — отмахнулся Сэнсэй. — Говорили вежливо, не били, не угрожали. А когда допетрили, что я вообще не понимаю, об чем передача, сунули мне под нос вырезку из газеты на картонке. А там статья. Как сейчас помню название: «Они поклоняются Сатане!» И мое фото крупным планом.

Сэнсэй потянулся за сигаретами, вытянул одну, сунул в зубы, но подкуривать не стал. Мы молчали, ожидая продолжения.

— Статья была написана живо, подро и с подробностями. И повествовала о том, как героический журналист, рискуя жизнью и здоровьем, втерся в доверие настоящей секте сатанистов. Ну и живописал разные подробности.

— Просто выдумал и все? — округлила глаза Ева.

— Ну… Он не то, чтобы вообще все выдумал, — фыркнул Сэнсэй. — Просто мы думали, что это прикол. И наговорили по пьяной лавочке… всякого. А он взял и написал об этом в газету. Приложив наши настоящие имена и фотографии. В общем, допрос на Лубянке был самым невинным, что с нами тогда случилось. Дяденьки в костюмах позадавали свои вопросы, на которые я честно поотвечал. Они сделали выводы и меня отпустили. Даже на такси посадили у своего крыльца. А вот дальше…

— Газету прочитали обычные люди, — проговорил я.

— Да, все так, Велиал, все так… — покивал Сэнсэй. — Обычные люди. И устроили охоту на ведьм. Я тогда работал на непыльной работке в одном НИИ. Высокое начальство до этой статьи даже не подозревало о моем существовании. Я причинял какое-то добро, мыл пробирки, носил инструменты. После статьи меня вызвали на ковер и с работы выкинули. Та же фигня случилась со всеми остальными героями. В общем, дерьмовые воспоминания. С полгода жизнь была похожа на партизанство в тылу врага. Я высовывал нос на улицу только по ночам, перемещался перебежками. В больницу попал. Но потом пришлось спешно оттуда бежать прямо на костылях. Вот с тех пор и… Ну, ты понимаешь?

— И газета не опубликовала никакого опровержения? — удивленно спросила Ева.

— Ева, ну кто же читает опровержения-то? — я обнял девушку и притянул поближе к себе. — Это же как с теми ложечками. Которые нашли, но осадочек остался.

— Было опровержение, да, — кивнул Сэнсэй. — Недели через две после публикации. В десять строчек, где-то в конце газеты. Как раз между объявлением «продам гараж» и оповещением от службы вывоза говна.

— Понятно, — нахмурилась Ева.

— Эй, пипл, не грузитесь так! — Сэнсэй потрепал Еву по плечу. — Дело прошлое. Сейчас я уже общаюсь с прессой. Ноблесс оближ, как говорится. Но только с надежными ребятами.

— Жан надежный, — заверил я. — Если накосячит, я ему голову откушу.

— Да все нормально, я поговорю с парнем, пообещал же, — Сэнсэй подмигнул. — А теперь предлагаю плавно закруглить этот разговор и влиться в коллектив. А то мы отрываемся, нехорошо.

Ночная афтепати покатилась по накатанным рельсам. Горлышки бутылок звенели о края стаканов и рюмок, велись разговоры с разной степенью экспрессии. Звенел то гитарный перебор, то флейта, то варган. А то все вместе. Люди перетекали от одного кружочка к другому. Обнимались. Делились ценными мыслями, которые тут же забывали.

И я тоже бродил. Разговаривал, подпевал, чокался стаканами. Со стороны наблюдая за своей сестрой. Не вмешивался, тем более, что судя по румянцу на ее щеках и блеску в глазах у нее все было отлично. На ее запястьях появилось несколько бисерных фенечек — это Люся и Ася постарались. Пила ли она алкоголь? Да хрен знает, разве что втихушку. Я не настолько внимательно следил, чтобы каждую секунду за ней наблюдать. А даже если и да… Заметного опьянения не видно, и ок.

Похоже, у них с Бельфегором и правда что-то такое намечается. Несколько раз отсек их вместе — как они довольно долго сидели в уголке и интимно шептались, как держались за руки, и уже совсем глубокой ночью сестра как будто задремала, склонив голову на плечо рыжего клавишника. А тот бережно ее обнимал, и по лицу его блуждала мечтательная улыбка. Дурачкая такая, блаженная практически.

— Как оно? — шепотом спросил я, чтобы сестру не разбудить. Но Лариска встрепенулась и посмотрела на меня сонными глазами.

— Вооова… — протянула она. — Я не сплю, не сплю…

— Можем вызвать такси и поехать домой, — предложил я.

— Нет-нет, все нормально, — запротестовала она. И Бельфегор тоже встревожился и обнял ее крепче. — Давай еще побудем, пожалуйста!

— Как скажешь, — подмигнул я. — Боря, можно тебя на пару слов?

Бельфегор нервно так задергался, шепнул что-то Ларисе на ухо, и мы отошли в дальний уголок.

— Вов, ты не подумай, я ничего такого, — затараторил Бельфегор. — Лариса такая классная, с ней, оказывается, так разговаривать интересно. А я-то думал, что она еще совсем детсадовская…

— Эй-эй, полегче, — засмеялся я. — Я вообще-то не с претензиями. Как она?

— В смысле? — захлопал глазами Бельфегор.

— У нее вчера были неприятности в школе, — не стал я вдаваться в подробности. — Вот я и захватил ее с собой на концерт, чтобы развеялась.

— Она ничего вообще не говорила, — помотал головой Бельфегор. — Но ты не подумай, что я…

— Вот и славно, — я похлопал рыжего по плечу. — Хорошо, что ты рядом с ней. В тебе я на все сто уверен, что ты не обидишь девчонку.

— Я правда не… — начал Бельфегор.

— Топай уже к ней, а то уснет твоя принцесса, — я подмигнул. — Там на кухне я вроде кофе видел…

Бельфегор умчался до того, как я договорил. Я усмехнулся и пошел на следующий круг по афтепати. С семейными делами все в порядке, теперь нужно вернуться к приземленным деловым вопросам. И нюх на эти вещи безошибочно привел меня на кухню, где сидели Сэнсэй, Шутихин-старший и еще один перец из компашки хозяина студии — в пестром пиджаке, очечках в золотой оправе и с золотыми зубами с правой стороны рта.

— … если бы ты заранее предупредил! — сокрушался последний. — Тогда бы можно было собрать концерт в театре драмы или в каком-нибудь ДК…

— Василий, да не сепети ты! — отмахнулся Сэнсэй. — Я уже устал оправдываться. Ну да, решение было спонтанным…

Тут все трое заметили меня и замолчали. Золотозубый скорчил недовольную рожу и отвернулся, Шутихин-старший принялся сосредоточенно раскуривать сигарету. Зато Сэнсэй наоборот разулыбался и похлопал по месту рядом с собой на диване.

— И вообще! — заявил он. — Этот концертный тур был организован вот этим парнем, прошу любить и жаловать, как говорится. И мероприятия согласовывать тоже с ним, если что.

— Семен, ты же понимаешь, что это несерьезный разговор? — тихо и веско проговорил золотозубый Василий.

— Почему же несерьезный? — широко улыбнулся я. — Если что, я сюда пришел не права качать и не вето накладывать. И уже понял, что имело смысл организовать несколько выступлений, а то получается, что «Папоротник» в Новокиневск просто за спасибо смотались.

— Я же говорил тебе, что он умный парень, — подмигнул Сэнсэй. Василий поджал губы. — У него котелок нормально варит, может вместе вы что-то еще сможете сочинить. Интересное и взаимовыгодное.

— Да что уже тут сочинишь-то? — Василий скрестил руки на груди и наградил меня высокомерным взглядом. — Когда на все про все — три дня.

— Даже меньше, — едва дернув уголками губ, сказал Сэнсей. — Вася, если что, можешь не дергаться. Считай, что я просто так приехал, в отпуск. Ну и вас вот повидать еще.

— Ну да, ну да… — Василий снова глянул на меня недобро. Ага, кажется, я просек, в чем причина неприязни. Василий — это местный менеджер «Папоротника». Именно он занимается концертами группы, когда московские звезды понаезжают в Новокиневск. А тут все получилось в обход него, любимого. И заработать не удалось. Но никаких письменных договоров, заверенных авторитетными печатями, у него не было, только личная договоренность. Или, что еще более вероятно, судя по расслабленной позе Сэнсэя, просто «так сложилось». И Василий привык относиться к этому положению вещей, как к чему-то само собой разумеющемуся. Ну что ж, попробуем наладить мосты… Получится — посотрудничаем. А не получится, так не получится.

— Василий, мы как-то не так начали, мне кажется, — улыбнулся я. — Такое впечатление, что мне надо выйти и снова зайти нормально.

Я встал, вышел за дверь и прикрыл ее. Выждал секунды три, постучал, имитируя условный стук. Затем снова открыл дверь.

— Добрый вечер, — вежливо сказал я, встав на пороге. — Меня зовут Владимир, и мне нужна помощь старших товарищей, а то я боюсь снова как-нибудь накосячить.

— Вот ведь клоун! — покачал головой золотозубый. Но как будто расслабился. Сверкнул золотыми зубами, улыбнувшись.

И разговор снова вернулся на деловые рельсы. Я больше слушал, чем высказывался. В надежде, что более опытные товарищи скажут мне что-то новое. Но все крутилось вокруг более или менее известных мне истин: потратить поменьше, заработать побольше. Золотозубый Василий вслух перебирал известные ему площадки для концертов, на память называя имена контактных лиц и уточняя, почему та или иная площадка не подходит. В демократичном ДК химиков все ближайшие дни были расписаны какими-то мероприятиями, кроме того, ему не очень нравилось расположение. «Химики» были далеко от центра, случайных прохожих там вокруг практически не ходит, а значит зрителей будет ровно столько, сколько билетов получится продать. А времени совсем мало. У ДК профсоюзов имелся зримый недостаток в виде рок-клуба, с которым хочешь-не хочешь, а придется делиться. А Василий не то, чтобы хотел. Самые здоровенные наши дворцы культуры — машиностроительного, котельного и шинного — он даже не рассматривал, потому как директора этих мест не особо склонны к скоростным авантюрам, избалованы и вообще…

— А что насчет кинотеатров? — предложил я.

— Кинотеатров? — нахмурился Василий.

— Ну, я не про «Родину» или «Россию» говорю, а про… скажем, «Буревестник», — проговорил я. — Там перед экраном есть сцена. И если кулисы не разводить, то она не хуже и не лучше любой другой. Правда, не знаю, что там со свободным временем…

— Хм… — лоб под криво подстриженной челкой Василия покрылся длинными морщинами. — «Буревестник», говоришь… А я ведь знаю директрису, Наталья Ильинична очень милая женщина…

— Так может имеет смысл… — начал я.

— Афиша у меня с прошлого раза есть, дату можно новую приклеить, — перебил меня Василий и принялся деловито загибать пальцы. — С билетами… С билетами порешаем. Надо только закинуть удочки в универ, пед и политех…

— Объявления повесить рядом с расписанием, — хмыкнул я.

— Где тут телефон? — торопливо заметался Василий.

— Вася, Вася, охолони, — добродушно сказал Шутихин-старший. — Четыре утра, какой тебе еще телефон?

— Ах да, точно… — Василий сел и нетерпеливо побарабанил пальцами по столу. — Четыре утра, кто спит-то в такое время?!

Потом взгляд его стал тревожным, и он снова уставился на меня.

— Если что, я на процент выручки не претендую, — усмехнулся я. — На мороженку денег подкините, и хватит с меня.

— Ты точно не в претензии, парень? — подозрительно прищурился Василий.

— Точнее не бывает, — я подмигнул Сэнсэю, который смотрел на меня с легким непониманием. — Могу даже взять на себя завтрашнюю пробежку по учебным заведениями и наклеить объявки, мне несложно.

С минуту мы играли в гляделки. Потом Василий медленно кивнул.

— Тогда так и порешаем, — сказал он. — Вот мой телефон. Позвони после десяти утра. Если меня уже на месте не будет, оставлю для тебя сообщение.

— Заметано, — сказал я, занося номер Васи в свою записнуху.

— Ну а про меня вы и так все знаете, — развел руками Сэнсэй. — И где меня искать — тоже. Я в деле, ясное дело, сижу на низком старте. А сейчас, я намерен похитить у вас Велиала, господа художники, и направиться к нашему дастархану. Надеюсь, там хоть что-то осталось…

Сэнсэй ухватил меня за плечо и вытащил с кухни.

— Честно признаться, я не очень понял эту благотворительность, — сказал он вполголоса, когда мы вышли. — Надеюсь, это какой-то план, а то я пожалею, что промолчал и не осадил Васю.

— Тебе какую причину сказать, красивую или настоящую? — ухмыльнулся я.

— Давай начнем с той, которая короче, — философски проронил Сэнсэй.

— Хм, а я не знаю, которая из причин короче… — я почесал в затылке. — Тогда давай с красивой начну. Полученный опыт — сам по себе отличный гонорар. Василий — тертый калач, свое дело знает. А я только каску нашел, в смысле — молодой и глупый энтузиаст. Так что свое я в любом случае получу.

— Звучит разумно, — кивнул Сэнсэй. — Но теперь мне еще более любопытно услышать настоящую причину.

— Он же ходячая энциклопедия по новокиневским площадкам, — сказал я. — Ты слышал, как он сыпал именами и фактами? Начну качать права и резать его по-живому, требуя денег, этот кладезь инсайдерской инфы моментально захлопнется. А если он будет считать меня простодушным и дурачком и энтузиастом…

— … то ты выпотрошишь его до донышка, а он даже пискнуть не успеет, — закончил за меня мысль Сэнсэй. — Ну вот теперь все встало на свои места, о демон-искуситель Велиал, владыка всех соблазнов мира.

— Надеюсь, у Василия получится собрать еще один концерт, — сказал я. — Ты извини, что сам не додумался до такой простой вещи.

— Я уже говорил, забей, — Сэнсэй толкнул меня локтем в бок. — Просто так карта легла. Я чувствовал, что закисаю, нужна какая-то встряска, а тут ты позвонил. Прямо-таки, знак свыше. А кто я такой, чтобы игнорировать знаки, о которых я же сам и просил?

— Ну ладно, считай, что успокоил мою совесть, — усмехнулся я.

— А теперь я вынужден тебя покинуть, поскольку бренное тело уже вопиет… — Сэнсэй двинулся в сторону туалета.

Я покрутил головой, выискивая Еву. Легко нашел. Она сидела на диване и смотрела на меня. На губах ее играла загадочная улыбка. Голова слегка закружилась. Черт, а иногда правда стоит отходить в сторону, чтобы посмотреть на свою девушку со стороны. И снова почувствовать, как меня магнитом к ней тянет.

— Как оно? — я плюхнулся рядом с ней, обнял за талию, коснулся губами уха.

— Стало скучновато, не находишь? — деланно-меланхолично проговорила она.

— Надеюсь, это предложение переместиться в место поинтереснее, а не упрек в том, что я так долго занимался чем-то неинтересным? — тихо сказал я, заглядывая в глаза девушки.

— Немного того, немного другого, — улыбнулась Ева и встала. Я с готовностью вскочил следом за ней. Юное тело, конечно, дает массу возможностей. Но и награждает физиологическими потребностями такой непреодолимой силы, что мозг способны отключить наглухо, если им не потакать. В разумных пределах. — Только…

— Что-то не так? — нахмурился я.

— Нет-нет, все нормально, — быстро сказала Ева. — Просто… Я хотела с тобой поговорить кое о чем.

Зеленые цифры на стене сообщали, что на самом деле уже утро, седьмой час, хотя за окном было еще темно. Молчание затягивалось. Я всем телом ощущал, что Ева как-то… напряжена. Будто раз за разом прокручивала в голове этот свой «серьезный разговор», но браковала каждую версию. И продолжала молчать.

— Ладно, давай уже, — я поцеловал ее в макушку. — О чем ты хотела поговорить?

— Не торопи меня, я и так не могу набраться решительности, — пробормотала Ева. С такой неожиданной робостью, что я даже опешил. Моя Ева? Боится говорить? Что же там у нее такое?

— Тогда давай я схожу поставлю чайник, а ты соберешься с мыслями, — предложил я, осторожно освобождаясь от ее объятий.

Поднялся с кровати, наощупь вышел в коридор, прошел знакомым уже путем до кухни. Включил свет. Набрал в эмалированный чайник воды, водрузил его на плитку. Включил. Сел на табурет, сосчитал до тридцати. Поднялся и вернулся обратно в спальню Евы. Она уже включила свет и накинула халатик. И сидела на разложенном диване, подтянув колени к груди.

— Ну давай, жги, — сказал я, сев рядом. — Что случилось?

— Мой отец хочет с тобой познакомиться, — упавшим голосом сказала она.

— Хорошо, нет проблем, — я кивнул. — Когда к тебе подойти? Утром не могу, ты же знаешь, что мне надо на работу. А вот после обеда могу подъехать, он как раз отоспится с ночи.

— И все? — Ева удивленно посмотрела на меня. — Вот так просто?

— Эээ… — я недоуменно нахмурился.

— Прости, все нормально, — Ева повела плечами и опустила ноги на пол. Посмотрела на меня. — Просто… Почему-то я думала, что…

— Милая, у тебя было такое лицо, что я ожидал услышать что-то реально страшное, — я обнял ее за плечи. — А знакомство с отцом… Или я чего-то не знаю?

— Наверное, это все просто мои заморочки, — улыбнулась Ева. Точнее, попыталась улыбнуться.

— Тогда продолжаем разговор, — сказал я и принялся одеваться. — Рассказывай, пока мы завтракаем. Раз это твои заморочки, значит и мои заморочки тоже.

Мы переместились на кухню. Какое-то время Ева молчала, нарезая хлеб и сыр. Потом села на табуретку и уставилась на меня.

— У меня родители в разводе, — сказала она. — Семь лет назад мама ушла от папы к его другу. И младшего брата забрала. А я осталась с отцом, потому что тогда он… В общем, я за него опасалась. Он всегда был как бы не от мира сего что ли… Блин, мне так неудобно. Пока звучит так, будто я жалуюсь.

— Ни фига подобного, продолжай, — подбодрил я. Жизненные истории — материя тонкая, то, что кому-то кажется фигней на постном масле, для другого — трагедия.

— На самом деле, мой папа совсем неплохой человек, — сказала Ева. — Я хочу тебя только попросить быть с ним… помягче.

— Хорошо, — кивнул я.

— В общем, он раньше был ученым, а когда они с мамой развелись, — быстро заговорила она. — Он ушел из университета и устроился на шинный завод. Вроде как, там зарплата выше, а ему еще алименты платить. Вов, я не знаю, как объяснить. Я ему никогда про свою личную жизнь старалась не рассказывать, потому что он начинает вести себя неадекватно каждый раз, когда ему вдруг приходит в голову, что я выйду замуж и его брошу. Так что… Ну… В общем, постарайся произвести впечатление максимально несерьезное, что ли… Блин. Не знаю даже. Вов, ты умный. У тебя хорошо получается ладить с людьми. Так что, я тебе доверяю. Познакомься с ним, хорошо?

— Нет проблем, милая, — я наклонился к ней и чмокнул ее в щеку. — Сделаю, что смогу. Сегодня?

— Сегодня у меня пары допоздна, — задумчиво сказала Ева. — Завтра? Сможешь завтра?

— Договорились, — кивнул я. — Что прихватить в качестве презента? Винишка или покрепче чего-нибудь нужно?

— Нет-нет-нет! — запротестовала она. — Ни в коем случае! Возьми тортик, он сладкоежка. Или конфеты.

— Понял, — сказал я. — Хочешь сегодня с нами? Мы материал для клипа записываем в театре.

— Хочу, — обрадовалась Ева. — Встречаемся там же?

— Да это бред вообще! — яростно возмущался Астарот. — Мы же как идиоты будем выглядеть, над нами весь город ржать будет!

— Ужас, ага… — пробухтел Бегемот. — Детский сад, штаны на лямках.

Я озвучил «ангелочкам» идею Ирины, когда мы собрались в своей берлоге, чтобы порепетировать и программу концерта в военном училище составить. Девушка хотела прямо ночью в театре драмы об этом поговорить с ними, но я предусмотрительно ее остановил. Мол, детка, давай не все сразу, а? Ребятам надо материал записать и на камеру поговорить всякие умные и идейные вещи. А для обсуждения новых идей есть и более подходящее время и место. Подозревал, что когда Астарот услышит ее предложение, его на британский флаг порвет от возмущения. И угадал.

Хотя на самом деле предложение было неплохое. Даже, я бы сказал, отличное предложение. Сняться в рекламном ролике.

— В общем, у нас есть очень влиятельный заказчик, который занимается косметикой, — рассказала мне ночью Ирина. — И он постоянно заказывает у нас рекламу. Обычно это просто текст под музыку. Но недавно он задумался, что можно ведь создать что-то более творческое… И даже первый видеоролик сняли по его сценарию. Ходили по улицам и опрашивали как будто случайных женщин. Спрашивали, где они покупают косметику. И те отвечали, что, конечно же, в «Белой лилии»! Но ведь можно снять и необычнее… Я видела, есть такая рок-группа, у которой грим такой черно-белый на лице. Твои ребята могут их сыграть. Вот представь, гримерка, перед зеркалами сидят музыканты, наводят марафет. К ним прорывается поклонница с букетом цветов. Слезы радости, все такое. Протягивает блокнот, типа для автографа и спрашивает. «На сцене так жарко, а у вас не течет косметика?!» А главный рокер отвечает таким хриплым голосом: «НЕТ!» А поклонница, такая: «Ой, а где же вы покупаете такую хорошую?!» И музыканты хором под тяжелый аккорд: «В „Белой Лилии!“» И солист пишет на листе: «За косметикой — только в „Белую лилию“!»

Я поржал, как только это представил. И чуть было сразу не позвал Астарота, чтобы с ним поделиться. Но вовремя вспомнил, что в отличие от меня, ему на самом деле девятнадцать. А в таком возрасте с самоиронией далеко не у всех хорошо. Да что там, у Астарота с ней вообще беда! Болезненное самомнение, помноженное на нервную параноиньку, что его, такого талантливого, все хотят под стол задвинуть.

Так что Ирину я притормозил, но пообещал, что поговорю обязательно.

И вот сейчас я слушал, как Астарота разрывает от возмущения, и мысленно выписал себе благодарность с занесением в личное дело. Хорошо, что прямо в театре не позволил сказать. А то этот скандал разразился бы прямо там, на сцене.

— Нда, придется идти долгим путем, — пробормотал я. — Привези мне, папенька, цветочек аленький.

— Что? — встрепенулся Бельфегор.

— Да ничего, анекдот просто вспомнил, — усмехнулся я. — Астарот, да забей уже. Ну, нет так нет. Считай, что я вам просто как прикол рассказал.

— Что значит прикол? — взвился наш фронтмен. — То есть, этой телевизионной телке мы вот такими кажемся? Смешными, да? Хиханьки, да?

«Если бы ты себя сейчас со стороны видел, то тоже бы поржал», — подумал я. Но сказал другое, ясен пень.

— Это ее работа, Астарот, забей, — я хлопнул его по плечу. — Вообще мы тут для другого собрались. У нас через примерно десять дней концерт в военном училище. Стильный, модный, новогодний. И нам бы с вами программу для него составить.

Астарот некоторое время молчал, сжимая и разжимая кулаки. Прямо по лицу было видно, с каким трудом у него получается свернуть с кипящего возмущения в рабочий режим. Но все-таки удавалось. Пунцовые щеки постепенно становились нормального цвета, дыхание переставало напоминать шипение парового котла, и молнии из глаз становились все менее ослепительными.

— Мы же подобрали ту песню «Нирваны» уже, — осторожно проговорил Кирилл. — Давайте сыграем?

Мои «Ангелочки» взялись за инструменты. Я сел на стол и откинулся спиной на стену. Да уж, пожалуй, убедить Астарота сниматься в рекламе будет тем еще квестом. Прямо ломать об колено понадобится нашего фронтмена.

Зазвучала песня. Не так плохо, как я опасался. Во всяком случае, мотив узнаваем. Астарот поднес микрофон ко рту и запел. Типа на английском… И вот тут-то мои уши чуть не свернулись в трубочку. Акцент был настолько рязанским, что им нужно было не демонические костюмы свои носить, а косоворотку. И гвоздичку на картузике.

— Слушайте, а может текст на русском сделаем? — дипломатично предложил я, когда последний аккорд замолк.

— Зачем? — нахмурился Астарот. — На английском же круто звучит!

«Только не в твоем исполнении», — подумал я.

— Я напоминаю, что у нас в военном училище концерт, — усмехнулся я. — Прикиньте, что суровый полкан начнет нас пытать, что это там за слова мы поем на иностранном языке? А вдруг что-то матерное и неприличное, а он не понимает.

— Ну… — Астарот почесал в затылке. — Но перевести ведь дословно с сохранением размера не получится…

— Давайте сначала просто переведем, — сказал Бельфегор. — Кирюха, ты же текст снимал, про что там вообще поют?

— А ты английского не знаешь, разве? — похлопал глазами Кирилл.

— Лондон из зе кэпитал оф Грейт Британ, — продекламировал Бельфегор. — Учил в школе, а сейчас у нас латынь и немецкий. Да ладно, чего ты? Переведи, ты же точно лучше знаешь. Тебе трудно что ли?

— Ну, в общем… — Кирилл прикусил губу. — Заряжай пистолеты и приводи своих друзей, это весело — терять и притворяться. Она скучает и самоуверенна. О нет, я знаю грязное слово.

— Но это же просто какой-то набор слов! — нахмурился Бегемот. — О чем это вообще?

— Кажется, там народ собирается на тусовку, и кто-то привел девушку, — неуверенно проговорил Бельфегор. — Эту самую самоуверенную. Она думает, что она принцесса, а Кобейн про себя называет ее другим словом. Грязным.

Все заржали.

— А дальше там что? — спросил Астарот.

— С выключенным светом все менее опасно, вот мы здесь, развлекай нас, — продолжил Кирилл. Я чувствую себя глупым и… это слово не знаю, как переводится. Потом опять — вот мы здесь, развлекай нас. Мулат, альбинос, комар, мое либидо.

— Либидо? — захлопал глазами Бегемот. — А такое слово есть вообще?

— Есть, — засмеялся я. — Если по-простому, то это влечение к противоположному полу.

— Ну хрен знает, как это по-русски спеть, — Бегемот постучал по барабану.

— Раз смысла нет, значит вообще неважно, как, — я пожал плечами. — Просто придумаем русский текст, подходящий по размеру. И все.

— Не может быть, чтобы там не было смысла! — заявил Астарот. — Каббал, ты неправильно переводишь! Это же другой язык, там могут быть другие значения.

— На всякий случай напоминаю, что у нас не очень много времени, — проговорил я. — Если залезем в дебри, то нам придется на концерте по кругу монаха петь.

— Я так понял, что мои песни мы не поем? — обиженно буркнул Астарот.

— Их вы и так играете без проблем, — я пожал плечами. — А нам нужен расширенный репертуар. Вот над ним мы и работаем.

— Пропел, подыгрывая себе на гитаре, Кирилл.

Все заржали.

— Нет, так нельзя, мы же в военном училище выступаем! — сказал Астарот.

— И что, думаешь, там слово «шлюха» не знают? — фыркнул Кирилл. Блин, все-таки этот парень парадоксален. На вид он все еще был типичный отличник и домашний мальчик. Но когда брался писать тексты, то из него прямо-таки все человеческие пороки начинали выпирать. Ходячая иллюстрация поговорки насчет тихого омута.

— А может возьмем вообще какое-нибудь готовое русское стихотворение и его споем? — предложил Бегемот. — Ну, там Есенина какого-нибудь. Или Пушкина.

— Прикольная идея, — хмыкнул я. — Кто-нибудь помнит подходящий стишок?

Все задумались. Астарот смотрел в потолок и шевелил губами. Бегемот тихонько постукивал палочкой по тарелкам. Бельфегор прикусил губу и смотрел в пустоту, а Кирилл сидел неподвижно, приоткрыв рот. Так забавно смотреть, как мои «ангелочки» вспоминают классику, которой их на уроках литературы пичкали!

— Мороз и солнце, день чудес…

Еще ты дремлешь, друг прелес… — задумчиво пропел Бельфегор. — Блин, как назло все из головы вылетело!

— Это четырехстопный ямб, — сказал Кирилл.

— Вот очень понятно сейчас стало… — пробурчал Бегемот. — Мне что хорей, что амфибрахий…

— Я вспомнил! — просиял Кирилл. И нормально ложится… Правда, надо будет там чуть-чуть подогнать…

Он снова заиграл на гитаре и запел.

— О, прикольно! — удивился Астарот. — Это чье такое? Сам написал?

— Да не, это поэт девятнадцатого века, Случевский, — сказал Кирилл.

— Мы вроде такого в школе не проходили, — задумчиво пробормотал Бельфегор.

— У меня дома есть сборник, — смущенно объяснил Кирилл. — Я это стихотворение из него на конкурс чтецов учил в шестом классе.

— Ну-ка давай попробуем вместе! — Астарот снова схватил микрофон. — Давай, напиши мне текст!

Я прикрыл глаза. Маховик творческого процесса закрутился, можно больше активно его не подгонять. Через примерно сорок минут споров, пения и ржача композицию признали годной. Более того, даже пришли к выводу, что группе «Ангелы С» текст поэта прошлого века отлично подходит. С некоторыми дополнениями, правда, но все равно. И что можно ее включить в постоянный репертуар. И в студии записать. И еще клип бы снять тоже.

Потом взялись перебирать песни русских рокеров, которые можно было бы спеть для курсантов. Потом Кирилл несмело поделился еще неготовой песней про проклятье злой девочки и мальчика, выкопавшего себе могилу прямо во дворе.

В этот момент в дверь тихонько поскреблись.

Я спрыгнул со стола и щелкнул замком.

— Ребятишки, вы не засиделись тут? — озабоченно спросил дядя Коля. — Половина первого ночи уже!

А глаза с подозрительным прищуром как локаторы «ощупали» нашу берлогу. Проверяет, не бухаем ли мы.

— Скоро пойдем, дядя Коля, — сказал я. — У нас концерт скоро, вот мы и работаем, как не в себя.

— Ну да, концерт у них, знаем-знаем, — пробурчал он и направился к выходу наверх.

— Кстати об этом, дядя Коля! — крикнул я ему вслед. — Ребята будут до Нового года приходить каждый день. Ну, или почти каждый. Ты там внеси их в расписание, чтобы без меня тоже запускали, хорошо?

— Внесу, внесу… — покивал он. — Чем бы путним занимались, а то так, тренькают чего-то.

— Спасибо, дядя Коля! — кринкнул я. Надо будет все равно заскочить проверить. А то я не могу каждый день здесь бывать, будет глупо, если другой вахтер не пропустит.

— Ладно, братва, давайте уже правда сворачиваться, — сказал я. — Все помнят, что завтра у нас с вами день икс, да?

— Блин, почти забыл ведь, — вздохнул Бегемот. — Столько всего случилось…

— Только давайте встретимся заранее, и в рок-клуб все вместе пойдем, ладно? — нервно попросил Кирилл. — Мне как-то… ну… боязно.

— Всем боязно, — усмехнулся я и похлопал Кирилла по плечу. — Все будет нормально, не переживай.

Мы вышли на улицу, в зиму и метель, и почапали по домам. Бельфегор подергал меня за рукав.

— Вов, а что за анекдот про аленький цветочек? — спросил он.

— Какой анекдот? — недоуменно нахмурился я.

— Ну тот, — Бельфегор снова дернул меня за рукав. — Ты сказал, что как в анекдоте. Привези мне цветочек аленький.

— Ааа! — засмеялся я. — Ну, в общем, собирается купец в дальние страны и спрашивает своих трех дочерей: «Дочери мои любимые, дочери мои красивые, что привезти вам из заморских королевств?» Старшая говорит: «Привези мне колье алмазное, чтобы сияло всеми цветами радуги!» Купец отвечает: «Не проблем, зайду в ювелирный!» Средняя дочь говорит: «А мне привези зеркало волшебное, чтобы посмотрелась в него — и хоба! — уже красивее всех!» Отец задумался, потом тоже кивнул: «Хорошо, доченька, знаю одного проходимца, который такими зеркалами торгует! А тебе, младшая-любимая дочка, что привезти?» «А привези мне, батюшка, чудище лохматое для утех сексуальных!» Охренел тут купец и заорал: «Ты в своем уме, Аленушка?!» Вздохнула тогда младшая дочка: «Ладно, пойдем длинным путем… Привези мне, батюшка, цветочек аленький!»

Бельфегор сначала заржал, потом резко так осекся и посмотрел на меня.

— Ты думаешь, что нам нужно сниматься в той рекламе, да? — спросил он.

— Ага, — кивнул я.

— Но Астарот же… — Бельфегор прикусил губу.

— Борь, нам нужны денежки, — сказал я. — Гитару после Нового года Максу надо будет вернуть. Нам нужна драм-машина. И тебе бы нормальный синтезатор тоже. На все это нужны деньги. Мы можем, конечно, вагоны поразгружать или я могу на рынке попросить какой-нибудь работы, но это же неправильно, да?

— Почему неправильно? — спросил Бельфегор.

— Потому что… — я задумался. А действительно, почему? Прямо пунктик у меня, что нужно зарабатывать не абы где, а именно музыкой или чем-то около нее. — Потому что так правильно. Мы же в большой шоу-бизнес стремимся, а не в подсобные рабочие, которые в гараже лабают что-то там под пиво по выходным.

— Ну да, логично, — кивнул Бельфегор. — Но реклама эта… Ну правда же, смешно как-то!

— А ты подумай об этом чуть иначе, — хмыкнул я. — И представь, сколько людей из-за этого ролика одним махом узнает о нашем существовании?

— Но они же будут смеяться! — возразил Бельфегор.

— Кто-то будет, — пожал плечами я. — Но эти «кто-то» на наши концерты и так бы не пришли. Зато нас сразу будет знать больше народу, чем каких-нибудь «Цеппелинов».

Кабинет Банкина был заставлен какими-то коробками, мимо которых ему пришлось на свое место протискиваться. Что изрядно мешало ему держать авторитетный вид, хотя он очень старался. Выражение его лица было значительным и загадочным, прямо-таки кардинал Ришелье, современная редакция. Так-так, никак у нас какие-то тайны мадридского двора намечаются?

— Володя, я надеюсь, этот разговор останется между нами, — со значением проговорил Банкин и уставился на меня немигающим взглядом.

— Разумеется, ваше преосвященство, — я изобразил жестом, что снимаю шляпу и взмахнул ей в придворном псевдопоклоне.

— Володя, я не шучу! — возмутился Банкин.

— Я весь внимание, Евгений, — сказал я без улыбки.

— Как ты уже знаешь, ваш коллектив приняли в рок-клуб, — сухо сказал он.

— С порога сообщили, ага, — кивнул я.

— И в связи с этим я хочу с тобой поговорить, — медленно проговорил Банкин, не спуская с меня глаз.

— Только со мной? — переспросил я. — Или все-таки с нашей группой?

— С тобой, Володя, — сказал Банкин. — Потому что именно ты мозг вашего… гм… коллектива. Хоть на сцене я тебя и не видел.

— Хорошо, я слушаю, — я подался вперед и положил руки на стол.

— Когда я затевал всю эту историю с рок-клубом, я представлял его себе как место, которое выполняет миссию просвещения и единения, как бы пафосно это ни звучало. Мне хотелось, чтобы у молодых музыкантов, которые играют свою музыку, всегда было место, где их поймут и поддержат. Где они смогут получить признание и ответы на вопросы. Место идейного единения…

Я слушал Банкина, изо всех сил стараясь не меняться в лице. Кажется, он дословно повторял мне свою речь, которую говорил, когда выбивал под рок-клуб преференции у новокиневской администрации. Очень уж гладкие были фразы. И звучали сплошной демагогией. Я с важным видом кивал. И ждал, когда он перейдет к сути вопроса.

— … а теперь все, чего я добился за это время, может превратиться в… ничто, — пафосно закончил он.

— Но почему? — спросил я.

— Видишь ли, Володя, далеко не все мыслят, как я, — Банкин развел руками. — И к сожалению, я поздно понял, что среди моего ближайшего окружения завелись люди, с которыми у меня диаметрально расходятся взгляды. Которые увидели в рок-клубе не более, чем инструмент обогащения. Мне кажется кощунственной сама идея, что членство в клубе может продаваться! Это же немыслимый ужас, никогда рок-музыканты не ставили во главу угла деньги! Для нас всегда главной была наша музыка! Наше творчество!

— Так у нас не то, чтобы дешевое творчество, — я пожал плечами. — Инструменты, звукозапись — все это стоит денег.

— Так вот поэтому я и создал клуб! — горячо воскликнул Банкин. — Чтобы у мальчишек, которые делают первые шаги, была возможность играть свою музыку, даже если у них ни гроша за душой нет!

— Да-да, я понимаю, — покивал я. Хотя до меня пока не очень доходило, к чему он ведет.

— Володя, чтобы вашу группу приняли, мне пришлось надавить на кое-какие… рычаги, — сказал Банкин. — Как у основателя рок-клуба у меня есть право последнего голоса. И я им воспользовался.

— Гм… Я пока внутреннюю кухню рок-клуба не очень хорошо знаю, — сказал я. — Но у меня создалось впечатление, что нас прямо на старте втянули в какие-то интриги.

— Да-да, ты все верно говоришь! — Банкин хлопнул ладонями по столу. — Интриги! Я вложил в новокиневский рок-клуб не только душу, но и свой организаторский талант. Собрал в единый кулак ребят по-настоящему талантливых. Буквально за год мы доказали, что членство в рок-клубе — это настоящий знак качества. Что никакой халтуры, никакой лажи мы здесь не культивируем. И люди это поняли. Люди стали нам доверять. Ребятам чаще стали давать концерты. И как мухи на… варенье… откуда-то слетелись люди, которые решили, что можно безнаказанно воспользоваться плодами моего труда. Понимаешь меня?

— Такое бесит, ага, — кивнул я.

— Володя, я с самого начала разглядел в тебе родственную душу, — доверительно сообщил Банкин. — Ты умный и великодушный парень, и твои ребята в последнее время очень выросли как музыканты. Вам, конечно, еще есть куда развиваться, но вектор вы выбрали верный. Да-да, я внимательно слежу за всеми мало-мальски заметными коллективами. Но пока вы назывались «Ангелами Сатаны» и всем занимался… как его? Саша, кажется? Иметь с вами никаких дел не хотелось. Ты уж прости, я такой человек, бесхитростный, говорю, как есть.

— Я понимаю, — кивнул я. Ни малейшей обиды во мне, ясен перец, не шелохнулось. С чего бы? Я как раз его отлично понимал. Плюшевые сатанисты, каковыми были мои «ангелочки» раньше, у меня не вызывали вообще ровным счетом никаких нежных чувств.

— Так вот, Володя, — Банкин сцепил руки в замок. — Долгое время я занимал в клубе пассивную позицию. Ну, то есть, я занимался делами, обивал пороги высоких кабинетов, чтобы выбить финансирование, помещения, площадки, репетиционные залы и прочие преференции, но мне даже не приходило в голову посмотреть, как говориться, себе под ноги. Это моя большая ошибка и просчет. И то, что произошло с твоей группой, получается что, открыло мне глаза.

Меня подмывало спросить, а что там все-таки произошло-то? Но я промолчал. Потому что на самом деле, мне было неинтересно слушать эти внутренние дрязги.

— Между прочим, прими мои аплодисменты, — сказал Банкин с некоторым даже уважением. — Я не знаю, как тебе удалось это провернуть, но сюрприз с появлением Вазозина на отчетном концерте… Это было что-то! — он несколько раз хлопнул в ладоши и покачал головой. — Если бы не это, мне, пожалуй что, не удалось бы продавить ваше вступление в клуб. Но сейчас я… в некотором роде… рассчитываю на твою благодарность.

— Конечно, Евгений, — неопределенно кивнул я.

— Я намерен вернуть рок-клубу его главную идею, — с пафосом заявил Банкин и приосанился. — Я понял, что был слеп, и пока я пребывал в благостном неведении, у меня под носом пригрелся целый клубок змей, для которых рок-музыка — это всего лишь инструмент для зашибания денег. И для них, можно сказать, нет ничего святого! И я намерен этот клубок разрубить. И покончить со всем этим. И рассчитываю на твою поддержку, разумеется.

— Нет проблем, — я пожал плечами. — Правда, не знаю, чем я смогу быть полезен. Нас только-только приняли, мы еще, можно сказать, желторотые новички, почти никого не знаем. Ну, я имею в виду, лично.

— Не скромничай, Володя, — отечески улыбнулся Банкин. — Ты очень умный и очень деятельный юноша. Света о тебе отзывалась в очень… восхищенном тоне.

— Рад стараться, ваше высокопреосвященство, — криво ухмыльнулся я.

— Володя, ты опять шутишь? — Банкин бросил на меня укоризненный взгляд.

— Какие уж тут шутки? — я развел руками. — У вас тут… Точнее, теперь, получается, у нас тут в клубе — настоящее гнездо интриганов, похлеще, чем у Дюма.

— Это типа мушкетеры короля против гвардейцев кардинала? — нахмурился Банкин. — Но почему тогда я кардинал, а не король?

— Это из-за портретного сходства, — подмигнул я. — Вы больше похожи на утонченного кардинала, чем на пухлощекого короля.

Вру и не краснею. Сходство с Ришелье из советского фильма «Три мушкетера» если и было, то ну очень отдаленное. Форма бороды похожа; Но лесть попала в цель. Банкин разулыбался самодовольно. И даже глянул в зеркало на стене.

— Володя, ты человек новый, а значит пока совершенно непредвзятый, — сказал Банкин. — Послушай, о чем шепчутся, так сказать, в кулуарах. Теперь я хочу знать все, что происходит в моем рок-клубе.

— Хорошо, Евгений, — я кивнул. Банкин резко вскочил, зацепив одну из коробок. Она закачалась, но из стопки не упала. Он протянул мне через стол руку.

— Значит, мы договорились? — спросил он.

— Разумеется, — я уверенно пожал его руку.

«Интересное дело, — подумал я, когда вышел обратно в коридор. — В тихом омуте новокиневского рок-клуба назревает раскол. И нас угораздило попасть в самый замес…»

На самом деле, мне было немного жаль Женю Банкина. Потому что воевать он собрался с ветряными мельницами, возжелав вычеркнуть из поля интересов деньги. Ну, то есть, чисто по-человечески я его понимал. Получается, что он, своими собственными трудолюбивыми ручками, построил красивый домик. Покрасил стены, вставил окна-витражи и всячески ухаживал за садиком, но тут появился кто-то ушлый, кто поставил на дорожке к этому самому домику будку-шлагбаум и начал продавать билеты к плодам твоих трудов. Причины этого явления ясны, как божий день — бабки, лавэ, капуста, баксы… Раз появилась возможность на рок-клубе заработать, значит обязательно появится тот, кто этот процесс возглавит. Интересно, кстати, кто это у нас главный делец?

Впрочем, кто бы он ни был, рискну предположить, что Ян крутится где-то поблизости от него.

Я замер посреди фойе. А я вообще хочу лезть в эту всю внутреннюю кухню?

Не очень.

Мне от рок-клуба были нужны только корочки.

Но разобраться со всем этим, похоже, придется. Хотя бы затем, чтобы палки в колеса потом не ставили.

Кажется, я куда-то шел, когда Банкин меня поймал? Ах да, я хотел попить чаю…

Да ладно!

Нет-нет, не может быть…

Я чуть не споткнулся о порог, когда увидел человека, который открыл мне дверь. Может, просто похож?

— Не стесняйтесь, молодой человек, я не кусаюсь! — жизнерадостно заявил хозяин, делая приглашающий жест.

— Простите, задумался, — я широко улыбнулся и протянул отцу Евы картонную коробку с тортиком. Мне повезло, если можно так выразиться. В первой попавшейся кулинарии из тортиков было только кошмарное убожище с масляными розочками, а вот в кондитерском на Молодежной очень удачно завезли белково-ореховый. Я и в детстве, помнится, питал к этому произведению кондитерского искусства, так что безо всяких сомнений схватил бело-голубое облачко в картонной коробке. — Я Владимир, а это — к чаю.

— Очень кстати, — заметил мужчина и остался стоять, глядя, как я разуваюсь-раздеваюсь.

Нет, все-таки это вне всякого сомнения тот же самый человек. Надо же, какая ирония…

Что там про него Ева сказала? Был ученым, стал работягой? А сейчас работает на заводе, потому что больше платят? Ну-ну…

Я с ним встречался при очень… гм… неоднозначных обстоятельствах. Я как раз уволился из армии и мыкался в поисках себя. И работу пытался найти по объявлениям, не без того. И однажды отозвался на вакансию, в которой обещали много денег, а что именно нужно было делать — неясно. И вот явился я в обычный на вид офис с каноничным евроремотном, письменным столом босса и здоровенным кожаным диваном, а за столом сидит вот этот самый человек. Только представился он по-другому. Лео Махно. Собственно, я поэтому и засомневался сначала. Потому что Ева сказала, что ее отца зовут Леонид Карлович Михеев. Впрочем, его род занятий подразумевает наличие творческого псевдонима…

— Ничего, что мы на кухне посидим? — с простодушным лицом предложил отец Евы.

— Более чем, — усмехнулся я. — За торжественным столом в гостиной я робею и чувствую себя самозванцем на приеме у английской королевы.

Как там было в какой-то популярной инструкции по ведению эффективных переговоров? Чтобы искренне и неподдельно улыбаться на встрече, представляйте собеседника либо одетым во что-то смешное, либо голым. Так что сейчас я улыбался вполне искренне. И даже приходилось делать над собой усилие, чтобы радостно не заржать. Потому что отец Евы — это не просто какой-то там разведенный мужик, который пошел на завод от горя и бедствий его поразивших. Лео Махно в недалеком будущем станет личностью знаковой, новокиневским Хью Хефнером и Тинто Брассом в одном лице. Отцом, можно сказать, местного порно. Ну и не только порно. Относительно приличный эротический журнал он тоже выпускал. Он даже на международном уровне как-то прославился, премии какие-то получал или что-то подобное. Но когда я в первый раз с ним познакомился, в две тысячи первом, я ничего этого не знал. Так что сидел на диване и краснел. Под градом чересчур откровенных вопросов. Я был тогда наивен, как подросток. Только через полчаса собеседования сообразил, что именно этот дядька мне предлагает. Собственно, в тот самый момент, когда он предложил мне перейти от теоретической части к практической. Блин, до сих пор стыдно! Я тогда сбежал, гордо сообщив, что, сорян, мол, зашел не в ту дверь, думал, что речь идет про другую работу. Но потом, положа руку на сердце, чуть-чуть об этом пожалел. Самую капельку. Порнушки я на своем веку посмотрел довольно много, а вот на полное погружение не решился. Глубже не проник, ха-ха.

— … Евушка у меня барышня скрытная, — разглагольствовал отец Евы, вскрывая коробку с тортиков. — Но тут даже такой близорукий парень как я сообразит, что у нее кто-то появился. Володя, вы не подумайте, что я сейчас на вас напрыгну и начну требовать, чтобы вы немедленно поженились. Просто вы так хорошо на нее влияете. Сколько вы уже встречаетесь?

— Примерно месяц, пап, — отозвалась Ева. Сейчас, когда они были рядом, было заметно, что они похожи. Очертания подбородка, разрез глаз, форма носа. Ева с отцом были практически одного роста. И выглядел он сейчас как типичный такой сотрудник НИИ — брюки, рубашка и жилетка. Высокий лоб с длинными языками залысин, очки в роговой оправе, как будто от бабушки в наследство достались. В будущем он отпустит волосы и будет носить их собранными в хвост. Очки станут элегантнее, а вот рубашкам и жилеткам он так и не изменит.

На столе появились знакомые мне уже чайные чашки и блюдца. Евин папа осторожно разрезал торт. Болтовня в процессе чаепития была доброжелательной и совершенно невинной. Никакого допроса с пристрастием, вопросов Леонид Михеев не задавал вообще. Болтал умеренно, рассказал пару проходных анекдотов, потом мы обсудили погоду, я поделился, где на центральном рынке можно покупать мясо и молочку.

Прямо-таки эталонное знакомство с папой.

Если не считать того, что я знал про него то, что знал.

Забавно.

Ровно через десять лет Лео Махно будет вполне преуспевающим и уважаемым режиссером… гм… фильмов для взрослых. А также владельцем эротического кабельного канала и журнала «Взбитые сливки». Значит ли это, что уже сейчас он немного лукавит насчет своего места работы? Не знаю уж, что там сейчас творится на шинном заводе, но по рассказам очевидцев про девяностые, новокиневские заводы в те времена как-то не торопились платить своим работникам много денег.

Так что вполне возможно, что дядечка не от мира сего, брошенный супругой и влачащий жалкое существование под присмотром своей ответственной и взрослой дочери, на самом деле просто скрывает свой истинный род занятий.

На самом деле девчонок было не так много, как мне сначала показалось. Но и не так мало, как боялся Бельфегор. Двенадцать.

— Я думал, что красивых будет больше, — пробормотал Бегемот.

— Чтобы из красивых выбирать, нужно было написать в объявке, что мы попсу поем, — хмыкнул я. Повернулся к Астароту. — Ну что, ты будешь вопросы задавать? Все-таки себе пару выбираешь.

— А? — встрепенулся Астарот. Кажется, когда девушки пришли, он вообще в ступор впал. Стоял и молча пялился, как девушки несмело заходят в двери зрительного зала.

— Здесь кастинг, да? — с сомнением спросила полненькая рыжеволосая девушка со скрипичным футляром в руках. По лицам девушек тоже было заметно, что они не в восторге. Явно в воображении представляли какую-то другую картину, а не нескольких патлатых парней, перешептывающихся о чем-то в зрительном зале почти заброшенного кинотеатра.

Опа, а вот и знакомое лицо! Надя, подруга Ларисы. Та самая, которая сначала пыталась ее склонить к сексу с «папиком», а потом старательно мне пыталась мстить за то, что я посмел ее выставить. И Лену еще какую-то под меня подкладывала. Оделась иначе, никаких олимпииек и шнурков в волосах. Черное платье, хищный макияж со стрелками до ушей… Поэтому и не опознал сходу. Откуда она узнала, интересно, она же не студентка?

— А что говорить-то надо? — прошептал мне на ухо Астарот.

— Это им нужно говорить, а тебе выбирать, — вполголоса ответил я.

— Может, ты у них будешь спрашивать? — сдавленно попросил он.

— Как скажешь, — я пожал плечами и взобрался за невысокую сцену, игнорируя боковые лесенки. Хлопнул три раза в ладоши. — Дамочки, внимание! Спасибо этому гостеприимному залу за приют, и вам тоже спасибо, что вы пришли. И давайте уже начнем и того, что те из вас, кто пока не снял пальто и шапки, сделают это. И все вместе поднимайтесь на сцену. Просто кладите вещи прямо на кресла и идите все сюда.

После короткой толчеи почему-то на правой лестнице, наши кандидатки поднялись ко мне и я построил их в линию.

— Значит так, мы — рок-группа «Ангелы С», — сказал я. — Кто из вас уже слышал нашу музыку?

Поднялась только одна рука. Нади. На ее лице, кстати, никакого удивления не было. Значит заранее знала, куда идет. Хм, интересно. Я привел сеструху на рок-тусовку, а теперь тут внезапно Надя на кастинге. Нет ли связи между этими двумя событиями? Подружке стало завидно, что у Ларисы произошло что-то интересное, и она решила, что надо срочно обойти ее на повороте. А петь в группе — это же всегда круче, чем ходить за ручку с клавишником.

— Окей, тогда чуть больше о нашем творчестве, — сказал я. — Мы поем о колдовстве, жутких вещах и, в частности, про ад и сатану. Если среди вас есть те, кому от этих тем становится не по себе, и вы их осуждаете, то рук можете не поднимать, лучше сразу спускайтесь со сцены, мы не сработаемся, незачем тратить наше и ваше время.

Парочка девчонок пошепталась между собой, кто-то захихикал, но никто со сцены не ушел.

— Отлично, тогда давайте знакомиться, — я мысленно вздохнул. Надеялся как-нибудь сократить выбор, чтобы не пришлось каждую слушать. — Итак, сейчас вы по очереди, вот с этого края строя, должны представиться, сказать пару слов о себе и ответить на вопрос «Почему мы должны выбрать именно вас?» Кстати, на всякий случай на меня не нужно смотреть как-то особенно призывно, решение о том, кто из вас станет нашей бэк-вокалисткой, будет принимать в основном вон тот парень. Астарот, ты чего такой суровый? Помахай девушкам, чтобы они видели, на кого бросать томные взгляды.

— А на вопрос надо вслух отвечать? — спросила девушка с довольно уродливым родимым пятном во всю правую щеку. На самом деле, симпатичных и впрямь было немного. Разве что Надя была хорошенькой, но хищная косметика успешно этот факт закрасила.

— Если у вас есть дар телепатии, который вложит ваш ответ в наши головы, то можно и про себя, — усмехнулся я. — Но для всех уточню. На вопрос нужно отвечать вслух, громко и четко. Чтобы все слышали.

Один из самых дурацких вопросов при собеседовании на работу. Заставить отвечать, почему вы самый лучший кандидат. То, недолгое время, которое я еще искал работу «на дядю», я этот вопрос ненавидел. Но когда оказался по другую сторону баррикад, оценил по достоинству. Как самый простой способ отсеять кандидатов.

— А может вы лучше нас из коридора будете вызвать? — робко спросила светловолосая девушка, похожая на бледную моль.

— Ты стесняешься публики? — спросил я.

— Ну… нет, — она замялась и попыталась спрятаться за соседних девчонок.

— Увы, ты нам не подходишь, — я развел руками. — Можешь спускаться со сцены.

— Но я же училась в музыкальной школе… — пролепетала она, и глаза наполнились слезами.

Очень жалко таких вот «мышек». Хочется как-то их подбодрить что ли. Но я так за всю жизнь и не научился, как это делается. На практике получается, что ты жалеешь подобную барышню, делаешь какие-то телодвижения, чтобы она не плакала, убеждаешь, что она хорошая и талантливая. Но ничего не выходит. Они так и так и не заканчивают ныть и убеждать весь мир вокруг, что они бедненькие, их никто не любит и не жалеет. Возможно, передо мной стояло счастливое исключение. Может быть, за внешностью и поведением «бледной моли» скрывался настоящий талант. Но я этого не узнаю.

— Увы, детка, мы не школа публичных выступлений, — я пожал плечами и кивнул ей в сторону зрительного зала. — Если хочешь, можешь досмотреть до конца.

— И вы даже не послушаете, как она поет? — возмутилась другая девушка, с короткой стрижкой и грубоватым голосом настоящей пацанки.

— Нет, — ответил я.

— Но это же нечестно! — темные глаза девушки сверкнули. — Вы должны были дать ей шанс! Она же плачет, как вам не стыдно?

— Сейчас мне будет еще стыднее, — я подмигнул. — Потому что ты нам тоже не подходишь, так что можете посидеть рядом и шепотом обсудить, на что я еще не имею права.

— Ну вы тут… вообще! — фыркнула пацанка и устремилась вслед за «молью». Оде оделись и зал покинули.

Минус две. Хорошо, начало положено.

— Еще есть желающие повозмущаться? — спросил я. — Давайте уже, жгите сразу!

Самая первая девушка в строю шагнула вперед.

— Здравствуйте, меня зовут Аня Ерохина, и я всегда мечтала петь, — бойко затараторила она тоном отличницы-зубрилы. И речь она явно заранее заготовила, подготовилась. Привыкла быть лучшей.

— Меня зовут Анастасия, я учусь на факультете биологии в университете, но на самом деле считаю своим призванием рок-музыку…

— А ничего, если я прозвищем представлюсь, да? Друзья называют меня Пантера, потому что по их словам я похожа на эту хищную кошку…

Вот и до нади дошла очередь. Она держалась высокомерно и бросала обжигающие взгляды на Астарота. Только на него, в мою сторону она не смотрела и так старательно делала вид, что меня не знает, что я даже на секунду засомневался, так ли это самая Надя. Или, может быть, сестра, ужасно на нее похожая?

Девушки представлялись, я разглядывал их, перидически оценивая, как они нравятся моим «ангелочкам». Потому что, у меня свои критерии выбора девушек, а у них могут быть совсем другие. А им потом с ней работать.

По ходу представления, я отправил со сцены еще двоих девчонок — одну с очень тихим голосом. На всякий случай, попросил запеть, когда не расслышал, что она там шепчет. Ну, мало ли, бывают же чудеса, когда человек говорит тихо, но стоит ему запеть, как во всей округе стекла начинают вылетать. Но чудес сегодня не завезли, пела она тоже шепотом. А вторая взялась жизнерадостно верещать о своей любви к «Ласковому маю». Не сработаемся. Но эти две уходить не стали, сели на третий ряд.

Восемь.

Запоминать имена я даже не старался. Отметил про себя еще один забавный экземпляр, который мысленно окрестил «самка богомола» — очень высокая худая девушка с лицом пришельца с другой планеты. Некрасивая настолько, что это было даже стильно. Играли на музыкальных инструментах четверо — две скрипки, две флейты. Остальные просто пели, без всякого дополнительного образования.

— Благодарю вас, дамы! — я изобразил шутовской поклон. — Теперь перейдем, собственно, к музыке. Давайте вы в том же порядке нам чего-нибудь споете. По одному куплету, договорились? Ну и теперь, давайте вы спуститесь в зал, чтобы каждая почувствовала себя звездой.

А ведь что-то в этом есть… Полутемный зал, освещена только сцена. Девчонки по одной выходят на середину… Атмосфера волнения такая, что ее можно ножом резать. Прямо настоящий кастинг, хоть и выглядит это все не особо пафосно.

Совсем без голоса и слуха, к счастью или к сожалению никого не было. По-дурацки звучала песня битлов с жутким акцентом. Девочка решила соригинальничать, зря.

Неожиданно Надя была неплоха. Хоть и не играла ни на чем, кроме нервов.

Я старался остаться беспристрастным, но у меня поневоле появились три фаворитки. Полненькая девочка со скрипкой, которая первой с нами заговорила, «самка богомола» со своей флейтой и мелкая девчонка, которая без грима может играть первоклассницу, но судя по ее представлению — студентка. Первая пела «Восьмиклассницу» Цоя, вторая — «Человека и кошку» группы «Ноль», а третья — «Зомби» «Крематория».

Я смотрел на это из зала и вполуха слушал, о чем перешептываются мои «ангелочки».

— … она же толстая, стремно будет смотреться! — выступал Бегемот. Кто бы говорил, а?

— Зато голос такой миленький, и играет хорошо!

— Если красивая, то лучше Пантера.

— Она странная какая-то, мне не нравится…

Я слушал их, и в моей голове созрел план на следующий этап. Когда демонстрация голоса закончилась, я снова запрыгнул на сцену.

— Девчонки, вы такие талантливые, что объективный выбор сделать прямо-таки невозможно! — заявил я. — Значит перейдем к субъективному. Поднимайтесь снова на сцену!

Девчонки повскакивали со своих мест и устремились к лестницам.

— Как я уже сказал, последнее слово у нас будет за Астаротом, — сказал я. — Но перед этим мы дадим высказаться всем остальным участникам группы. Давайте по очереди. Бельфегор, если бы решение было за тобой, кого из девчонок ты бы оставил?

— Наташу! — рыжий клавишник, не задумываясь, ткнул пальцем в «самку богомола».

— Так, Наташа, подходи сюда, ко мне, ты переходишь в следующий тур, — я мысленно порадовался. — Теперь ты, Абаддон?

— Пантера, — после недолгой паузы выбрал Бегемот.

— Надежда, поздравляю, — сухо сказал я. — Ты тоже иди сюда. Теперь Каббал.

Кирилл думал дольше всех. Шевелил губами, переводил взгляд с одной девушки на другую. Смотрел умоляющими глазами то на меня, то на Астарота.

— Настя, — решился он. — Которая со скрипкой.

Это ее Бегемот счел слишком толстой. Но голос был хорош, да и на скрипке она пиликала весьма драйвово.

— Ну и теперь слово Астароту, — я раскинул руки в стороны, как бы подчеркивая важность момента. — Как солист, ты можешь выбрать из оставшихся даже двух девушек. Ну или если твои фаворитки уже среди избранных, то выбирать других необязательно. Нам же будет проще.

Астарот не поленился встать и подняться на сцену. Оцепенение и оторопь, которые внезапно напали на него в самом начале, уже давно прошли. Он снова превратился в надувшегося от собственной важности индюка.

Прошелся вдоль оставшихся девушек, заглядывая каждой в лицо. Встал на середину сцены, заложил руки за спину и вдохновенно посмотрел куда-то вверх.

— Я буду выбирать из этих троих, — заявил он.

— Ты босс! — усмехнулся я. — Ну что ж, у нас в финале оказываются Наташа, Надя и Настя. В смысле, Пантера и Настя. Ну что ж, порадуйте нас еще какой-нибудь композицией. Только теперь уже пойте целиком. И показывайте все, на что способны.

Надя одарила меня недовольным взглядом. Ну да, косяк, раскрыл ее инкогнито.

— А нам можно остаться и послушать? — спросила «отличница».

— Ясен пень! — кивнул я. — Надо же нашим звездам перед кем-то блистать. Вздохнул, проводив взглядом третью свою фаворитку. А стильно ведь было бы… Можно было бы одеть ее в белое детсадовское платье и ангельские крылышки. И в комплекте с демоническими прикидами моих «ангелочков» она смотрелась бы очень антуражно.

Жаль, ну да ладно.

Оставшиеся трое тоже неплохи. Даже, положа руку на сердце, мелкая стерва Надя. Голосок у нее неплохой, и она здесь из всех самая симпатичная, что уж.

— Нам прямо сейчас надо выступать? — спросила «самка богомола». — Или будет какой-нибудь перерыв, чтобы подготовиться?

— Ах да, конечно! — я хлопнул себя по лбу. — Так увлекся, что забыл, что у живых людей бывают естественные потребности и всякое такое. Конечно, давайте прервемся минут на пятнадцать.

Кто-то устремился к выходу из зала, а я и Астарот спустились со сцены, и мы, всем составом «Ангелов С» скучковались перед первым рядом.

— А ты что, знаешь эту Пантеру? — спросил первым делом Бегемот. — Ее Надя зовут, да?

— Ага, она одноклассница моей сестры, — ответил я. — Ну и дрянь еще та, как-то пыталась на меня каких-то парней натравить. Безуспешно, правда, но сам факт.

— Уууу… — разочарованно промычал Бегемот.

— Тогда ее не надо брать, — встревоженно сказал Бельфегор. — Она маленькая еще, получается. Как она вообще узнала про наш кастинг?

— Может ей Лариска сказала, — я пожал плечами. — Ты говорил моей сеструхе, что мы собираемся устроить этот движ.

— Ну да, говорил, — кивнул Бельфегор. — Я даже ее пытался убедить прийти, у нее приятный голос…

— Отказалась? — хмыкнул я.

— Ага, — вздохнул Бельфегор. — Засмущалась что-то.

— А Надя вот не засмущалась, к сожалению, — криво усмехнулся я.

— Давайте Наташу возьмем, она такая жуткая, как инопланетянка! — радостно воскликнул Бельфегор.

— Нам красивая же нужна, а она такая, что у меня от одного взгляда мороз по коже… — Бегемота передернуло, его объемное пухо заколыхалось.

— Зато у Насти голос обалденный, — тихо сказал Кирилл. — И она профи, а это круто. На скрипке играет здорово. Я даже придумал, где партию скрипки в «Монаха» можно вставить…

— Нам в военном училище выступать, нужна красивая девчонка, — пробубнил Бегемот.

Астарот хранил многозначительное молчание. Явно проникся собственной важностью, и пока так и не показал, на чьей стороне его симпатии.

— Настя тоже симпатичная, — еще тише, чем обычно возразил Кирилл. И тут же опустил глаза и покраснел.

— Она толстая! — возмутился Бегемот.

— Да ладно, кто бы говорил, — усмехнулся я.

— Мужик может быть толстым, — заявил Бегемот и важно выпятил пузо. — Это признак достатка, если что. А толстая девушка — это нелепость. Что она, похудеть что ли не может? Знает же, что парням толстые вообще не нравятся.

— Так мы же не жену тебе выбираем, — резонно возразил Бельфегор. — А девушку, которая с нами будет на сцене хорошо смотреться. А Наташа, например…

— Да ужас на ножках твоя Наташа! — Бегемот начал фразу громко, но в конце перешел на свистящий шепот. — Кощей Бессмертный какой-то…

— Готовый демон, считай, — я подмигнул. — Даже гримировать не надо.

— Я все равно за Пантеру, — засопел Бегемот. — Ну и пофиг, что она школьница. Какой, кстати, класс?

— Последний, — вместо меня ответил Бельфегор.

Девушки начали возвращаться в зал. К троице избранных не приближались, скучковались недалеко от двери и шушукались там. Очевидно, перемывая кости нашим фавориткам.

«Самка богомола» гордо вздернула свой инопланетный подбородок и села на первый ряд неподалеку от нас. Настя приложила к плечу скрипку и извлекла из инструмента несколько нежных нот. А Надя стояла, опершись спиной на стену и, не отрываясь, смотрела на Астарота. Влюбленными глазами.

Я повернулся к зрительному залу и сосчитал присутствующих. Все на месте, даже Наталья Ильинична присела с краю последнего ряда.

Значит, можно объявлять финал, что тянуть-то?

«Самка богомола» Наташа выступала первой. Я слушал, как она играет на флейте «Город золотой» и думал, что выглядит она все-таки совершенно инопланетно. Голос у нее был высокий, под стать внешности. Чистый, слегка подрагивающий. Я посмотрел на Астарота. Тот держал покер-фейс. Надо будет при любом раскладе взять у этой Наташи контакты. Даже если прямо сейчас ее не возьмут, то преступление терять связь с такой фактурной девушкой. Мало ли, понадобится в клипе каком-нибудь.

Да наверняка понадобится!

«Золотой голос» нашего финала — Настя как-то неожиданно растерялась и выступила не очень. Засмущалась, еще и песню выбрала чуть ли не попсовую. «Я буду помнить» группы «Рондо». Композиция миленькая, конечно. Да и голос ее неплохо в ней раскрывался. Похоже, девчонка слышала разглагольствования Бегемота и упала духом.

Тоже надо будет телефон у нее попросить. Голос прямо реально хорош.

Надя вышла третьей, устремила пламенный взгляд на Астарота и запела:

«Вот сучка!» — мысленно фыркнул я. Вообще, конечно, «Пантера» Агаты Кристи одним только голосом, да еще и девичьим, звучала странновато. Надя манерничала и переигрывала, поглаживая себя по стройной талии и покачивая узкими бедрами в духе Мэрилин Монро. Смотрела она только на Астарота. Пела… Ну, так. Терпимо, в целом. В мелодию попадала, голос от природы у нее приятный, но профессионально она явно никогда не занималась. В отличие от той же Насти.

Хотя в случае с Настей есть риск, что она Астарота попросту заглушит, даже если он будет петь в микрофон, а она подпевать себе под нос.

Да не, преувеличиваю, конечно.

Но исход финала был очевиден даже до того, как Астарот поднялся на сцену, чтобы его озвучить.

— Не буду долго тянуть интригу, и сразу скажу, кого мы берем в группу. Победила Пантера! — заявил наш фронтмен. Раздались жиденькие аплодисменты. Проигравшие соперницы как-то не спешили активно радоваться за Наденьку. Она поднялась на сцену и встала рядом с Астаротом.

«Во всем хороша гармония…» — философски отметил я мысленно. Они неплохо смотрелись рядом. Хорошенькая Надя с жутко подведенными глазами и в черном платье, и Астарот со своими не очень аккуратно прокрашенными волосами и простоватым лицом.

Если отвлечься от личных качеств девушки, и рассматривать чисто уровень и визуальное соответствие, то Надя была в группе «Ангелы С»… уместна. Теперь весь вопрос в том, как скоро с ней начнутся проблемы. Впрочем, а с какой девушкой они бы не начались? Про ту же «самку богомола» я вообще ничего не знаю. Да и у скрипачки Насти вполне может быть выводок тараканов в голове.

Ладно, будут проблемы, будем разбираться. Я встал и запрыгнул на сцену к Астароту и Наде.

— Еще пара слов, девочки! — сказал я. — Раз вы пришли, значит в курсе, что через час-полтора здесь будет концерт группы «Папоротник». Настя и Наташа, в качестве утешительного приза вы получаете бесплатные билеты. А остальные девчонки, кто еще не ушел, для вас цена вдвое меньше.

— И как мы ее получим? — спросила «отличница». — Кассирше объяснять, что нам на прослушивании сказали?

— Точно, — усмехнулся я. — И вам поверят на слово, зуб даю!

— Вот что, Вовчик, — Василий доверительно наклонился ко мне. — Я привык работать честно, так что вот твоя доля. Заработал!

Он сунул мне в руку пачку банкнот.

— Я же сказал, что это необязательно, — усмехнулся я.

— А я тебя услышал, — ощерился в улыбке Василий. — Но тут вот какое дело, Вовчик… Ты сообразительный парень, и я хочу, чтобы мы с тобой сейчас расстались друзьями. Кто его знает, как там дальше дело повернется? Мы с тобой в одном поле, можно сказать, пляшем, так что не вздумай отказываться сейчас. Считай, премия.

— Понял-принял, — не пересчитывая, я сунул деньги в карман и пожал протянутую руку Василия. Улыбка его стала еще шире, сверкнули золотые зубы.

— И еще хотел сказать… — он прищурился. — Ты не пропадай, держись на связи, лады? Вот тут на всякий случай мой телефончик, позванивай хотя бы разок в месяц. И свой телефон мне тоже запиши. А то дела, знаешь ли, всякие крутятся. И для такого толкового парня, как ты, всегда может найтись работа.

— Лады, — я кивнул. На что-то примерно такое я и рассчитывал. «Ну привет, первые нелегально заработанные деньги», — подумал я, трогая купюры в кармане. Символично в чем-то, сегодня ведь последний день существования СССР, получается.

На деле, конечно, заработал я сегодня гораздо больше, чем деньги. Во-первых, контакт с непростым человеком Василием, местным менеджером «Папоротника». И черт его знает, чьим еще. А во-вторых — Наталья Ильинична с ее пустым бывшим кинотеатром. Ресурс пока неоднозначный, но если с умом распорядиться этим местом, все мы останемся в выигрыше. И директриса, тоскующая по временам былой активности, и я. Потому что новокиневский рок-клуб, чьи корочки мы теперь получили вполне официально, по всем признакам вступает на шаткую дорожку внутреннего кризиса. И что за пертурбации там начнутся, когда новость о том, что СССР больше нет, дойдет до его участников, хрен знает. А запасной аэродром — это, знаете ли… Неплохое дело, в общем.

Шумные аплодисменты с воплями заглушили речь Василия. Публика требовала еще одной песни. Но Сэнсэй со смехом отмазывался. Василий еще раз хлопнул меня по плечу, сунул бережно во внутренний карман пиджака бумажку с моим телефоном и заспешил куда-то в сторону выхода. Из-за сцены вышли Ева и Наталья Ильинична. Директриса с озабоченным видом тоже двинулась в сторону фойе. Гул толпы зрителей тоже стал постепенно перемещаться в ту сторону. Из-за полотнища вывалились мои «ангелочки» со счастливыми лыбами на лицах.

— Ну что, к Сэнсэю сейчас? — деловито поинтересовался Астарот.

— У него поезд через пару часов, — я покачал головой.

— Так может мы, того… поможем с вещами и все такое? — с надеждой сказал Бельфегор.

— Там Василий с его ребятами, — усмехнулся я. — И машиной. Так что наша помощь не потребуется. Сейчас попрощаемся, а дальше все вопросики за них уже порешали.

— Тогда может ко мне? — предложил Астарот. — У меня мама в ночь сегодня.

— Неплохая идея, но чуть позже, — сказал я. — Надо Наталье Ильиничне помочь навести порядок.

— Эй, мы вообще-то не нанимались тут убираться! — возмутился Астарот. И так важно приосанился, свел брови, руки на груди скрестил. Будто со спины ко мне подошел кто-то, перед кем он вознамерился выглядеть важным и значительным.

Я оглянулся. Ах, ну да. Надя.

— Собственно, вы можете ехать, я догоню чуть позже, — я пожал плечами. — Мне просто совесть не позволит оставить пожилую женщину один на один тут со всем разбираться.

— А, ну отлично! — обрадовался Астарот и шагнул к своей Пантере. Бельфегор и Кирилл замерли в растерянности. Бегемот потянулся следом за нашим фронтменом.

Но дальше случилось внезапное. Даже не ожидал.

— Мне кажется, Велиал прав, — манерно протянула Надя. — Некрасиво получится. Помочь ведь несложно, нда? Я тоже остаюсь, вы можете ехать.

Выражение лица Астарота стало прямо-таки непередаваемым. Нижняя губа оттопырилась, как у обиженного ребенка. И несколько секунд он просто молча открывал и закрывал рот.

Но потом справился с собой и снова принял вид напыщенного павлина.

— Да тут делов-то… — он величественно пожал плечами. — Я смотрел, народ особо не буянил.

Бельфегор и Кирилл заметно расслабились, зато Бегемот выглядел расстроенным. Не нравилась ему перспектива собирать бумажки и расставлять обратно стулья вместо того, чтобы безыдейно зависать у Астарота и трепаться о всяком-разном.

Мы вышли в фойе и встали своей кучкой в уголке. Наденька пристроилась рядом с Астаротом и изредка касалась его бедром. Тот косил на нее взглядом и вел себя подчеркнуто-радостно. Громко смеялся, размахивал руками. Некоторый напряг ощущался, но не из-за недавней короткой пикировки насчет уборки, а другого рода.

Наблюдать за этим отчасти было забавно. И Астарот, и Бегемот явно пытались выпендриться перед нашей новой бэк-вокалисткой, сыпали остротами, над которыми сами же потом нервно и громко смеялись. В моей голове даже на минуту зазвучал голос Дроздова: «А сейчас вы можете наблюдать брачные игры юных особей этого вида…»

Я мысленно выдал себе леща и подумал, что надо бы отнестись к этому посерьезнее. И в ближайшее время держать ухо повострее, вместо того, чтобы хихикать втихушку. Ну да, лично я к Наде-Пантере, ха-ха, относился более, чем несерьезно. Ее мелкие стервозные выкрутасы на меня особого впечатления не производили. Но парни-то, в отличие от меня, настоящие подростки. И они запросто могут и повестись на ее уловки и финты. Так что надо не отмахиваться от нее, как от назойливой мухи, а навести хоть какие-то справки про эту барышню что ли. У сеструхи, например, спросить, что она за человек. Кто ее родители, чем живет-дышит, и все такое.

Вообще, конечно, интересное дело… Я смотрел, как последние зрители натягивают верхнюю одежду и выходят из фойе, и меня не отпускало ощущение, что это было какое-то школьное мероприятие. Меня периодически все еще накрывало ощущением «блин, да тут вокруг одни малолетки!». Как будто ожившие старые фотографии. В памяти люди выглядят как-то… старше, что ли. Вспоминаешь старшую школу, думаешь о своих однокашниках как о брутальных типах и взрослых дядьках. А потом на глаза попадается пачка черно-белых фоток с выпускного, а там все такие шкеты с детскими физиономиями. И всей брутальности — только куцые усишки Стара Гуревича. Мы всем классом над ними прикалывались.

Вот и сейчас. Наталья Ильинична сначала хотела сама сесть в гардеробе, и даже пыталась найти, куда она сунула коробку с номерками. Но я ее убедил, что нафиг. Просто открыть дверь, и пусть публика свои шмотки сама вешает на крючки. И сама забирает. Как в школьной раздевалке. С точки зрения безопасности — ужас, конечно. Но во-первых это здорово ускорило процесс входа-выхода.

— Ну что, пипл, на этой мажорной ноте прощаемся, да? — Сэнсэй, уже одетый в свое пальто и разноцветную вязаную шапку подошел к нам. — Велиал, мое почтение!

— Спасибо, Сэнсэй! — мы обнялись. — Очень помог, правда!

— Не бери в голову, о владыка соблазнов и сомнительных решений, — засмеялся Сэнсэй. — Главное, что все получилось, что мы планировали. Так что теперь жду с ответным визитом. Кстати, об этом…

Сэнсэй отвел меня в сторону за локоток и заговорил вполголоса.

— Мне тут синичка на хвосте принесла, что в феврале у нас планируется небольшой фестивальчик. Камерный такой, если ты понимаешь, о чем я. Если интересует, могу за вас похлопотать…

— Еще как интересует! — сказал я. — Я за любой движняк. Где можно узнать информацию?

«Ты еще попроси его ссылку кинуть в телегу!» — мысленно фыркнул я.

— Созвонимся, — он похлопал меня по плечу. — Давай я вернусь в Москоу, разгребусь немного с делами, а потом созвонимся, лады?

— После Нового года? — уточнил я.

— Да, пожалуй… — медленно проговорил он. Кивнул. — Числа десятого. Или я тебе позвоню, как подробности узнаю.

— Заметано, — кивнул я и потянулся за блокнотом. Почти рефлекторно уже. Случилось что-то важное — запиши.

— С наступающим, пипл! — Сэнсэй помахал моим «ангелочкам» рукой и двинул вслед за своими музыкантами к выходу. У которого стоял Василий и подавал руками нетерпеливые знаки.

— А вы чего не идете, ребятишки? — Наталья Ильинична тащила в одной руке ведро, в другой — швабру с тряпкой.

— Так помочь вам остались, — сказал я. — Порядок навести после концерта, стулья расставить и все такое.

— Ох ты ж, батюшки! — она отдала мне ведро и выпрямила спину. — Да незачем было. Васенька меня не обидел, так что я и сама бы справилась…

— Вот еще! — фыркнул я и мотнул своим головой в сторону зала. — Если есть еще швабры-тряпки, покажите где. Сейчас мы быстренько наведем здесь шик-блеск.

— Ой, какие же вы, ребята, хорошие… — директриса вздохнула. — Приходили бы вы почаще, что ли.

— Мы постараемся! — радостно заявил Бельфегор. — Нам у вас тоже понравилось!

Наведение порядка заняло у нас около часа, потом Наталья Ильинична решительно нас выставила. Мол, трамваи ходить перестанут, а на улице минус двадцать. Так что с оставшимися мелочами она и сама управится, благо живет тут в соседнем доме, а вы, давайте шурш отсюда!

Вечеринки у Астарота не получилось. Надя вспомнила, что ей срочно надо домой. Бельфегор тоже спохватился, что матери клятвенно обещал после концерта сразу домой, потому что у них что-то там запланировано важное. Один Бегемот горел энтузиазмом, домой ему не хотелось. Но одного его Астарот принимать в гостях сам отказался, так что все договорились встретиться завтра на репетиции.

«Вот и ладушки», — подумал я и со спокойной совестью направился домой.

А интересная личность эта Наденька-Пантера, вот что… Я слушал сбивчивые байки сеструхи и выделил несколько ключевых пунктов. Надя появилась в школе Лариски всего-то год назад. Про свое прошлое не особенно распространялась, но в предыдущей школе был какой-то конфликт, из-за которого отец ее и перевел сюда. Живет вдвоем с отцом, отец служит на каком-то немаленьком посту в милиции. И особого участия в жизни дочери не принимает. Училка все время жалуется, что родительские собрания он игнорирует, разок только его удалось вызвать в школу, да и то получилось так себе — он оттаскал классуху на херах, мол, отвалите уже, у девахи есть паспорт и своя голова на плечах, вы взрослые люди, вот и решайте проблемы по-взрослому, поздно уже папочке жаловаться. Братьев-сестер у Нади нет. Учится средне, конфликтует с учителями часто. Особенно с литераторшей, дамой старой закалки, искренне убежденной, что думать ее ученики должны только строго определенным образом. Шаг влево, шаг вправо — недопустимое вольнодумство. А Наденька ее постоянно с этим поддевает. То в сочинении в любви к отрицательному герою признается, то на уроке высказывается так, что училку трясти начинает. Однажды та даже к директору ее поволкла за опасные убеждения. Но тот оказался мужыком продвинутым, и литераторша эту конфронтацию проиграла. Мол, чего прицепилась? Ученица читала книгу? Читала. Мнение свое высказала? Еще как. Ах, оно от других отличается? Так мы в школе вовсе не должны воспитывать инкубаторское мнение, если вы, Марья Никитична, всем вот так будете рот затыкать, они никогда своей головой думать и не научатся.

Забавно. Сначала Надя довела училку своими подколами и троллингом до брызганья слюной и истерических визгов, развела ее чуть ли не на рукоприкладство, а у директора была паинькой и умницей, что на фоне беснующейся Марьи Никитичны выглядело, должно быть, весьма… сильно.

Ну и последний конфликт Лариски с классом был показательный, конечно. Когда весь класс практически объявил моей сеструхе бойкот, Надя оказалась единственной, кто продолжил общаться с ней, как ни в чем не бывало. И, как ни странно, одноклассники этот факт совершенно проигнорировали. Лариску продолжали сторониться, а перед Надей все так же ходят на цыпочках.

— Такое впечатление, что ей вообще все можно, понимаешь? — задумчиво проговорила Лариса. — Вот прикинь, есть у нас в классе звезда. Отличница, на медаль идет. Учителя ее превозносят, вокруг все время клубится свита. Такие, знаешь, преданные фанатки. Порвут на тряпки любого, кто в сторону их кумира косо посмотрит. Три дня назад она сделала модную стрижку. Ну, знаешь, такую, когда сверху волосы короткие, а на затылке длинные. Стоит у зеркала, а вокруг ее свита и другие девчонки. Все наперебой хвалят, как красиво она постриглась. И тут приходит Надя. Хихикает и говорит: «Как дура подстриглась!» И идет спокойненько на свое место. Если бы я так сказала, то меня бы сожрали просто! А ей — ничего. Заткнулись в тряпочку и промолчали.

— А постриглась правда как дура? — усмехнулся я.

— Ну… если быть честной, то да, — фыркнула Лариса. — Она сразу стала похожа на какого-то тифозного мальчика.

— То есть, она в авторитете у вас, — резюмировал я.

— Ты знаешь, наверное, нет, — Лариса покачала головой. — Ну, то есть, она могла бы, но мне кажется, что ей просто плевать на школьные дела.

И что, много я узнал, кроме того, что моя сестра своей плохой подруге немного завидует?

Достаточно, чтобы понять, что девочка может быть не так уж и проста. Ну, в том смысле, что вряд ли она законченная и однозначная стерва. Расчетливая, целеустремленная — да. Социопатка? Хм…

Я вытянулся под одеялом.

Деньги. Василий выдал мне довольно щедрую сумму. Достаточно крупную, чтобы попробовать прицениться к какому-нибудь из нужных инструментов, вроде драм-машины. Или гитары. Но делать это нужно быстрее, потому что буквально через пару недель на эти бумажки можно будет разве что чупа-чупс купить.

Значит настало время связаться с Конрадом. Если кто и в курсе, где можно разжиться годной музыкальной техникой, так это он. «Парк культуры и отдыха» укомплектован в Новокиневске чуть ли не лучше всех. Значит он хотя бы примерно может быть в курсе, где это все можно достать.

— Это ты шутишь так? — Бегемот даже своим бутером поперхнулся.

— А что такого? — захлопал глазами Бельфегор. — Я его знаю, он на химфаке учится. Нормальный парень, пальцы не гнет… И он не то, что Алишер.

— И как мы будем с ними рядом смотреться, ты представляешь? — фыркнул Астарот.

— Зато у него песни смешные, — возразил Бельфегор. — Ну и вообще…

Парня, имя которого предложил рыжий, я знал. Валерий Штоль — фигура в Новокиневске известная. В девяностые играл в команде КВН местного политеха, но команда никуда не пробилась, а вот этого парня с отличным голосом и артистическими данными, переманила другая команда, не то из Томска, не то из Омска. А в двухтысячных он уже был вполне самостоятельной звездой с собственной группой. А сейчас он как раз учится на третьем курсе универа, и играет в КВН за политех.

— Мне он тоже нравится, — подал голос молчаливый Кирилл. — Он точно не подведет!

— Ну… даже не знаю, — прищурился Астарот. — Концерт с КВН-щиком это как-то…

— Не по-рокерски? — ехидно подсказал я.

— Да подождите вы! — взвился Бельфегор. — У него есть переделки Скорпов, например.

— Так это же вообще ненастоящая рок-группа! — нахмурился Бегемот.

— А по мне так — отличная идея, — сказал я.

— И ты, Брут! — всплеснул руками Бегемот.

— Да не, правда нормальная тема, — задумчиво проговорил я. — Меня в этом концерте в военном училище смущает то, что наш заказчик — ортодоксальный такой полкан. И коллеги у него явно такие же. И благополучный юноша Штоль с его профессиональным вокалом и смешными песенками, отлично его умаслит. А довольный клиент кроме гонорара нам еще и благодарность выпишет. На фирменном бланке вооруженных сил. Сплошные плюсы, короче. Или у тебя с ним какие-то личные счета, Астарот?

— Я его не знаю, — сухо буркнул Астарот. На лице его отразилась напряженная работа мысли.

— Надо с ним созвониться, — сказал я, обращаясь в основном к Бельфегору. — Или встретиться.

— Можно завтра к ним в ленинку сходить, он приглашал! — радостно предложил Бельфегор. — У них там сейшн, он давно уже звал…

— Блин, ну дурацкая же идея… — пробурчал Астарот.

— Да не, ну сходить-то можно… — начал сдавать свои позиции Бегемот. — Я слышал, что у них там весело…

— Давай, Астарот, соглашайся! — я тряхнул нашего фронтмена за плечо. — Ничего не теряем же! Полезно иногда выходить из зоны комфорта.

— А с чего он вообще тебя приглашал? — подозрительно прищурился Астарот.

— Не знаю, — пожал плечами Бельфегор. — Но он сам зазывал, так что…

— Конкретно нас или вообще всех? — продолжил допрос с пристрастием Астарот.

— Меня и нас, — уточнил Бельфегор. — Всю группу. Ну правда! Он так и сказал, чтобы я взял с собой свою группу, и мы все приходили!

— Странно как-то это… — Астарот задумчиво походил взад-вперед.

— А это было уже после нашего отчетника? — спросил я.

— Ну да, после! — кивнул Бельфегор.

— Тогда ничего странного, — усмехнулся я. — Мы же звездно зажгли, так что ничего удивительного… Ну и может быть у него тоже есть какое-то предложение. А взаимовыгодное сотрудничество — штука, знаете ли, взаимовыгодная.

— Ну ладно, — нехотя кивнул Астарот. — Теперь мне тоже стало интересно.

— Ура! — Бельфегор даже запрыгал на месте. — Завтра в шесть тогда.

— А репетиция? — спросил Кирилл.

— Полтора часа успеем порепетировать, потом выдвинемся, — пожал плечами Бельфегор.

Василий выдержал драматическую паузу. А потом рассмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Да не вопрос, Вовчик, — сказал он. — Тебе — верю. Ты на моей памяти первый, кто даже не попытался скрысить хотя бы десятку, когда мог. Так что, забирайте свой музыкальный гроб и радуйтесь.

— Спасибище! — совершенно искренне сказал я и пожал протянутую руку. Тут в глазах Василия засветилась какая-то идея.

— Слушай, Вовчик… — прищурился он. — У меня к тебе есть встречное предложение. Тебе же, говоришь, еще много чего понадобится, так?

— Так, — согласился я.

— Тогда есть встречное предложение, — все еще не отпуская мою руку, проговорил Василий. — Тут вот какое дело… В январе в Новокиневске планируется большой концерт. Группа «Мираж», знаешь такую?

— Что-то слышал, ага, — кивнул я. Ну да, скандальный коллектив фанерной попсы с десятком разных составов и чехардой солисток. Трудно не слышать, даже если вообще не смотреть в сторону массовой культуры.

— Музыка нас связала, тайною нашей стала, — пропел Василий. — Вот эти девчата.

— Да-да, я вспомнил, — снова кивнул я.

— Ну так вот, — Василий наконец-то разомкнул наше рукопожатие и сложил руки за спиной. — У меня, ясное дело, уже давно сложился коллектив, который занимается организацией. Ребята свою работу знают, работают слаженно. Но ты же понимаешь, что в таких ситуациях бывает, да? Примостили жопки на теплые местечки, сидят и ручки греют.

Василий замолчал и посмотрел на меня. Я тоже промолчал, ожидая продолжения.

— То есть, ты не против будешь поработать на концерте попсовой группы? — спросил он.

— Не вижу какой-то особой проблемы, — я пожал плечами.

— Ну и отлично, — обрадовался Василий. — А то ваш брат-рокер то и дело имеет всякие предубеждения на этот счет…

— Я человек широких взглядов, — усмехнулся я. — А в чем будет заключаться моя работа?

— Вот как все будет, — Василий побарабанил пальцами по полке стеллажа. — Тебя примут в команду, с понтом племянник чьей-то тети, которого нужно пристроить. На позицию «принеси-подай», или что-то в таком же духе, чуть позже я сформулирую точно. Чтобы это не я нанял тебя личным ассистентом, а пристроили как бедного бестолкового родственника. Сечешь?

— И мне нужно будет лезть с простодушием бульдозера во всю внутреннюю кухню и вычислить мутные схемы, по которым утекают денежки? — усмехнулся я.

— Я знал, что в тебе не ошибся, Вовчик! — от уха до уха улыбнулся Василий. — Идет?

— И «поливокс» мы прямо сейчас забираем? — спросил я.

— Вовчик, ты не тушуйся, — Василий хлопнул меня по плечу. — Если тебе такое поперек совести, на рассрочку я тоже согласен.

— Не поперек совести, меня наша сделка устраивает, — я подмигнул. — Совесть пусть тревожит тех, кто подворовывает. Где надо подписаться?

— Вот и ладушки, — Василий снова пожал мне руку. — Вот и договорились. Никаких подписей, а будем работать, то мы друг друга вообще не знаем. Насчет оплаты и прочего — не волнуйся, я не обижу!

— Когда приступать? — спросил я и оглянулся на Бельфегора. Который все еще нежно трогал свой обожаемый «поливокс».

— Ты вот что… — Василий почесал в затылке. — Где-то числа третьего… Хотя нет, третье — это пятница. Значит шестого с утречка подойди ко мне в исполком Железнодорожного района, хорошо? Часикам к десяти утра, лады? И вот там мы все наши дела и обговорим. Все, топай, обрадуй своего рыжего. Я так чую, если ему сейчас его синтезатор не отдать, он у меня тут жить останется.

Надя остановилась в дверном проеме, сладко улыбаясь, и явно наслаждалась произведенным эффектом. В этот раз она была одета как школьница — белая скромная блузка, юбка в складку, волосы гладко зачесаны назад и собраны в пучок.

Или это она Еве подражает?

Впрочем, смотрелось все это и впрямь очень мило. Наденька, при всем моем к ней отношении, весьма хорошенькая. И этот конкретный образ ее нежную ангельскую красоту подчеркивал максимально. На квнщиков ее появление впечатление точно произвело. Отвисшие челюсти с капающей с них слюной.

— Это Пантера, наша новая бэк-вокалистка! — торопливо заявил Астарот, быстро убрав руку с плеча квновской красотки. Блин, как же зовут эту даму? Что-то такое банальное и пошлое, не то Жанна, не то Анжела… Хех, все-таки человеческая психика — удивительная штука. Например, эти самые красивые женские имена. Ну, красивые же, хрен придерешься! Родители, когда нарекали младенца именно этим набором букв, скорее всего представляли, как доченька будет блистать красотой, а ее имя будут произносить с восторгом и придыханием. И уж точно не могли предвидеть, что именно это красивое имя станет самым модным на объявках проституток.

— Ты же говорила, что не сможешь, — Астарот поднялся с диванного подлокотника и шагнул навстречу Наде.

— Я закончила свои дела раньше, чем рассчитывала, — мило улыбнувшись, сказала девушка. — Но если ты против, чтобы я здесь была, я могу уйти…

— Ни в коем случае, мадемуазель! — вклинился в разговор толстяк в слюнявчике, рванувший к новой гостье на первой космической скорости. Как и еще один парень типично ботанского вида. Они оттерли Астарота плечами и принялись исполнять вокруг Наденьки брачные танцы приматов — осыпать девушку комплиментами, увлекать на лучшее место к столу и оказывать прочие знаки внимания. Наденька очаровательно и смущенно улыбалась, изображая наивность и трепет.

А вот на Астарота смотреть было жалко. Его лицо стало опять похоже на рожицу обиженного ребенка. Такого, перед которым поставили бочку варенья и корзину печенья и сказали, что выбрать можно только что-то одно. Он то вроде бы порывался броситься к Наде, растолкав новоявленных ухажеров, то натыкался на томный взгляд квновской красотки и начинал бестолково топтаться на месте.

В общем, вечеринка продолжалась. Кто-то принес гитару, и один из квнщиков уверенно ее схватил.

После полуночи народу в ленинке стало меньше. Часть студентов-завсегдатаев разбрелась по своим комнатам, и тусовка, как водится, распалась на малые группы. Часть осталась сидеть на диване и обсуждать недавний КВН, часть сгруппировалась вокруг подоконника, на котором сидел гитарист. Я наклонился к Бельфегору.

— Ну что, самое время обсуждать наши вопросы? — сказал я, кивнув в сторону Валеры Штоля, который сидел в кресле. Рядом с ним на полу примостилась Надя и смотрела на него восхищенными глазами.

— Это был просто абзац! — экспрессивно рассказывал Штоль. — Уже объявили наш выход, а у меня штаны на заднице разодраны! Тогда я схватил жанкин цыганский платок, повязал на талию и выскочил, будто так и надо…

Наденька внимала с выражением: «Ты такой умный и уникальный, Валера…» И совершенно не обращала внимания на парочку вьющихся рядом парней, изо всех сил пытающихся привлечь внимание новенькой красотки.

Действовал наденькин взгляд убийственно — Штоль распушил хвост и заливался соловьем.

Мы с Бельфегором примкнули к этой компании, дослушали историю о рваных штанах и героически спасенном домашнем задании, за которое команда получила высший балл, и все из-за вовремя повязанного на задницу цыганского платка. Откашлялся и похлопал Штоля по плечу.

— Кстати, Валера, — сказал я. — Ты как, готов к творческим предложениям?

Тот встрепенулся, оторвал взгляд от расстенгутой пуговке на блузке Нади, посмотрел сначала на меня, потом на Бельфегора. Нахмурился, будто силясь вспомнить, кто мы вообще такие.

— Да, Валер, у нас концерт в военном училище, и мы бы хотели тебя позвать выступать с нами, — скороговоркой проговорил Бельфегор. — Ты как?

— Концерт? — сбитым с толку голосом проговорил Штоль.

— О, это просто волшебная идея! — с придыханием выпалила Надя, бросив на меня непонятный взгляд. — Я всегда мечтала, что окажусь с тобой на одной сцене!

— А когда концерт? — спросил Штоль.

— На следующей неделе, — быстро ответил Бельфегор. — Это выступление на новогоднем вечере, нам предложили выступить, но у нас…

— Мы подумали, что разнообразить программу будет более правильным решением, — перебил его я. Незачем объяснять, что у нас программка коротковата для полноценного концерта. И что мои «ангелочки» пока не привыкли к долгим выступлениям и выдыхаются быстро.

— Слушайте, это как-то слишком быстро… — замялся Штоль. — Без репетиций и всего такого…

— Валера, ты же гениально поешь, ты и без репетиции выступишь отлично! — Наденька коснулась тонким пальчиком руки «новокиневского соловья». Хм, а ведь она уже второй раз мне подыгрывает, причем умело и совершенно без запроса. Это она так пытается втереться в доверие, или у нее какие-то другие планы?

На лице Штоля самодовольное выражение смешалось с чувством досады. Он явно планировал о чем-то с нами договориться, но план был какой-то другой.

— Ммм… — он поджал губы и изобразил выражение глубокой задумчивости. — Наверное, я смогу… Только у меня есть одна проблемка. Обычно мы выступаем к Генкой, а он сейчас точно не сможет. А минусовкок мы так и не записали, так что…

— Я подыграю! — заявил Бельфегор. — У меня новый синтезатор, круто будет!

— Слушайте, вы как-то на меня насели, мне надо подумать… — Штоль вдвинулся в кресло, будто хотел спрятаться в нем весь. На лице — напряженная работа мысли.

Играет, сучок. Набивает цену. Значит скоро перейдет в наступление и затребует свои условия. Не просто так же он нас на свой сейшн зазвал. Что-то ему от нас все-таки надо. И, судя по истории, которой он наше появление иллюстрировал, я примерно представляю себе, что именно.

— Бориска, ты понимаешь, какое дело… — Штоль изобразил на лице простодушное раскаяние. — Если бы ты сказал мне об этом хотя бы вчера, я бы согласился вообще без разговоров! Но сегодня утром мы уже кое-что запланировали, и следующая неделя у меня будет вообще атас. Даже не представляю, получится у меня поспать или нет…

— Уооо… — в отличие от хитрого квнщика, Бельфегор на самом деле был расстроен. — Я думал, что… Эх. Значит надо придумывать что-то еще…

— Так, всем ша! — лицо «новокиневского соловья» преобразилось и стало решительным. В глазах — сплошной энтузиазм. — Думаю, мы сможем все разрулить! В конце концов, мы друзья или где?

— Правда? — Бельфегор расцвел. — Ты бы нас очень-очень сильно выручил…

— Так, дай-ка я посмотрю… — Штоль похлопал себя по карманам, выудил из заднего кармана блокнот и принялся с напряженным видом листать страницы. Старательно поворачивая его так, чтобы нам было не видно. — Ага, значит тут у нас репетиции… репетиции… Мозговой штурм… Тут встреча с ректором… Когда, говорит, ваш концерт?

— Двадцать девятого, — подсказал я. Я потянулся, делая вид, что просто разминаюсь. И незаметно заглянул в блокнот. Ну да. Ничего похожего на план внутри. Страницы исчирканы рисунками и загогулинами. На одной — текст стишка со знаками вопроса вместо некоторых слов. Играет, как я и подозревал.

Ну, это нормально.

Ненаказуемо, так скажем. Нам от него что-то нужно, ему от нас что-то нужно.

— Так… — он деловито провел пальцем по странице. Перелистнул ее, нахмурился. — Пожалуй, я могу освободить двадцать девятое. Это же вечером, раз концерт новогодний?

— Да-да! — покивал Бельфегор.

— Тогда… — Штоль решительно захлопнул блокнот. — Если Бориска будет моим аккомпаниатором, то я весь ваш!

— Ура! — Бельфегор даже подпрыгнул от радости. — Конечно, я подыграю! У меня же новый синт, ты просто не представляешь, какое чудо! Пойдем, я тебе покажу!

Бельфегор ухватил Штоля за руку и поволок на буксире к здоровенному черному чемодану своего «поливокса».

— Вот удолбок… — скривила презрительную мордашку Надя.

— Отлично разыграно, между прочим, — усмехнулся я.

— Что, крокодил сказал доброе слово? — саркастично отозвалась Надя. — Больше не считаешь меня лицемерной сукой?

— Считаю, — хмыкнул я. — Но сейчас это оказалось в тему. Я даже почти повелся, что ты и правда влюблена в нашего сладкоголосого соловья из отряда веселых и находчивых.

— У мальчика звездная болезнь, — Надя закатила глаза. — Терпеть таких не могу. Наверняка мы еще пожалеем, что с ним связались.

Я мысленно отметил это «мы». Девочка изо всех сил старается показать, что мы в одной лодке и на одной стороне.

— Главное, чтобы на концерте спел, — усмехнулся я.

— Собираешься его кинуть потом? — Надя цепко уставилась мне в лицо.

— Зависит от того, что он попросит, — пожал плечами я. — С миллионом баксов хочешь — не хочешь, придется кинуть.

Надя рассмеялась. Искренне так. Весело. Как бы всем своим видом демонстрируя: «Отличная шутка, босс! Я понимаю тебя, как никто!»

Я наклонился поближе и положил руку девушке на плечо.

— Не трать время, ладно? Тебе совсем необязательно меня очаровывать, — сказал я девушке на ухо. — Мы можем вместе работать, потому что парням ты нравишься. Но если я замечу хоть какие-то твои мудацкие интриги, ты моментально отправишься лесом, поняла?

Надя независимо вздернула подбородок и скрестила руки на груди. Вот и ладушки. Поглядим, достаточно ли ты умна, маленькая стерва.

Ирина и Жан сидели напротив меня с одинаковым выражением на лицах «а что так можно было что ли?!» А меня в этой ситуации забавляло другое. В двадцать первом веке реклама стала штукой навязчивой, лезущей в твое личное пространство из каждого утюга, назойливой, как комары жарким летом, чем-то, от чего нужна отдельная защита, баннерорезка, адблоки и прочие подобные штуки. Но пока еще эта эпоха не наступила, и реклама была эдаким экзотическим зрелищем, которое смотрели и обсуждали наравне с фильмами и телепрограммами. А не убегали во время показа ставить чайник, перекурить или, там, в сортир. На региональном телевидении рекламу в принципе пока что не показывали, а на ТВ «Кинева», пионере, можно сказать, частных телекомпаний в родном городе, в основном обходились показом картинки с текстом под инструментальную музыку. Или вообще текстовым объявлением под ту же самую музыку. Спрос уже был, а примеров, как можно работать, еще не было. И сколько это все стоит, никто пока не представлял. А любительский уровень программ позволял… многое. Трудность объяснения моей идеи была в том, что я не мог привести достойных примеров, чтобы меня правильно поняли. Я как-то из чисто детского любопытства просмотрел массу рекламных роликов девяностых, которые были выложены на ютубе. И это было… знаете ли… очень познавательно. К вопросу подходили с детской непосредственностью и недетским размахом. Особенно меня впечатлила серия «всемирная история» от банка «Империал». Но все эти чудные «Точность — вежливость королей!», «Звезду Суворову Александру Васильевичу!» и «…но остались камни…» были сняты, насколько я помнил, все-таки несколько позже. А значит…

— О, помните как-то показывали «пять вечеров с „Темз-телевижн“»? — с облегчением вспомнил я. — Там еще была реклама такая, когда выходит Бог, такой благообразный старикан, а потом Сатана…

— И ему еще из ада что-то орут, а он такой: «Заткнись!» — радостно подхватила Ирина. — Да-да, помню! Они еще ели какую-то шоколадную вафлю.

— Воот! — я подался вперед. — Никто же не мешает сделать что-то в этом духе, да? Особенно будет круто, если роликов будет несколько. Как бы с разными обстоятельствами. Ну как, например, если тому же ролику про Бога и Сатану добавить ролик про то, как Бог слушает доклад какого-нибудь занудного ангела, тоскливо смотрит на то, как ангелы-девушки резвятся в саду за окном. Потом нудящий голос докладчика глохнет, играет музыка, Бог видит эту шоколадку, и…

— «Отдохни с кит-кэт!» — задумчиво заканчивает за меня Ирина. Умничка. Кажется, свою идею я донес. — А прикольно. Зрители ведь будут тогда ждать новых роликов. Коллекционировать их начнут, обсуждать, кто какие видел…

— Именно! — широко улыбнулся я. — Нужен только рекламодатель, который согласится на такой смелый эксперимент.

— А насчет той идеи с рок-группой… — начала Ирина.

— Слушай, давай я раскрою карты и объясню, в чем дело, ладно? — усмехнулся я. — Саня, который Астарот, вбил себе в голову, что из-за этого ролика все будут над нами ржать. Ну, такой вот он твердолобый. Убедить его словами — тот еще квест, вот я и подумал, что может на примере получится? Если сделать рекламный ролик, который все будут обсуждать с восторгом, то его проще получится сдвинуть с его упертой позиции. Понимаете, о чем я?

Я посмотрел на Ирину, потом на Жана. Жан задумчиво гонял по тарелке последний пельмень. Лицо Ирины было напряженным и отчаянным, будто она с одной стороны вроде бы очень хотела в этот движ вписаться, с другой — ей было страшновато. Пока что она в ТВ «Кинева» без году неделя, и взваливать на свои хрупкие плечи кучу непонятных обязательств… ну, такое.

— Кажется, да, — кивнула Ирина. — А насчет заказчика… Актеры же на примете у тебя есть?

— Да, — решительно кивнул я. С Илюхой-Бесом и прочими обитателями Мордора я еще не говорил, но был почти на сто процентов уверен, что они на подобный движ с удовольствием даже бесплатно согласятся. А если им еще и денег каких-нибудь дадут, то вообще примчат, как сайгаки. — И аранжировщик тоже есть, так что с музыкальным сопровождением тоже все будет нормально.

— Тогда я… — Ирина сжала в руке вилку так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Я поговорю с Андреем Сергеевичем. Он у нас с заказчиками работает. Прямо завтра с утра и поговорю.

— Ириш, ты чего такая нервная? — вступил в разговор молчавший все это время Жан. — Да идея же отличная, ее с руками оторвут…

— Она даже слишком хороша… — вздохнула Ирина. — Боюсь, что я приду рассказывать, а меня просто в сторону отодвинут от всех съемок, и все. Потому что кто меня руководить-то пустит?

— Не попробуешь — не узнаешь, — философски развел руками я и подмигнул.

— Ну… да, — решительно кивнула Ирина. — Давайте делать. А нормально будет, если я по-тихому узнаю нужные телефоны, и мы встретимся с заказчиком, убедим его, что ему нужен такой рекламный ролик, а съемки и все прочее организуем независимо от ТВ «Кинева»?

— Чтобы ты принесла начальству в клювике уже готовый ролик? — усмехнулся я. — Можно попробовать. Знакомые операторы у нас есть. Монтаж, если что, они тоже могут.

— Тогда давайте так, ладно? — Ирина выдохнула. — У нас же получится, правда?

— Да ясен пень! — уверенно заявил я. — Ладно, мне пора уже бежать, до связи завтра. Звони, как только что-то прояснится, будем предпринимать дальнейшие шаги.

— Это как-то… ну… некрасиво что ли… — Бельфегор стоял, уставившись в темноту за окном и ковырял чешуйки облупляющейся краски на раме.

— Обоснуй, — усмехнулся я.

— Получается, что это что-то вроде предательства… — еще тише проговорил Бельфегор.

— И в чем же? — я пожал плечами. — Я же тебе не в другую группу предлагаю уходить и в крысу на концертах лабать.

— Ну он же все равно сказал, что не хочет в этом участвовать, — не очень уверенно сказал Бельфегор и посмотрел на меня.

— Вот я и хочу на чужом примере его переубедить, — я подмигнул. — Съемки клипа — это же весело было? С рекламой, уверен, такая же фигня будет.

— Весело, ага, — хихикнул Бельфегор. — Чуть не окочурились там, в этом доме.

— Вот и тут будут те же самые люди, — сказал я.

— Но Астарот же не хочет… — снова нахмурился Бельфегор.

— Вот и сделаем, чтобы захотел, — хмыкнул я. — Я же ему не в порно сниматься предлагаю.

— А зачем тебе нужно, чтобы он согласился? — спросил Бельфегор.

— Есть такая африканская притча, про страуса… — принялся разглагольствовать я, приобняв рыжего за плечи. — Был в саванне один страус, у которого были самые быстрые ноги во всей саванне. Все звери это признавали, и жирафы, и антилопы, и даже гепарды. И он настолько привык, к этому считанию, что даже перестал бегать. А зачем? Ведь все и так знают, что ноги быстрые, кто за ним погонится? Идет он однажды по саванне своими быстрыми ногами. Наклоняется иногда, чтобы крота из-под песка вытащить. Ну и все такое. По сторонам не смотрит. И тут из-за баобаба выскакивает хромая гиена. «Ха-ха-ха, — говорит. — Страус! Сейчас я тебя сожру!» «Фи, — отвечает страус. — Ты что, не знаешь, что у меня самые быстрые ноги?» А гиена была или глухая, или на страусином не понимала. Прыгнула на него и шею тощую хрусть. И сожрала, разумеется. Отсюда мораль…

Бельфегор слушал меня с недоумением.

— Черт, на русском как-то не так звучит притча, — хохотнул я. — Зато на суахили мораль выходит совсем другая.

— Блин, ты прикалываешься что ли? — фыркнул Бельфегор.

— Ага, — кивнул я. — А то какой-то слишком серьезный разговор выходит.

— Так зачем тебе, все-таки? — снова спросил Бельфегор.

— Хочу, чтобы наша группа стала знаменитой, — просто ответил я. — Чтобы были концерты, чтобы пластинки в магазах нарасхват, поклонницы и вот это все.

— Ну ты скажешь… — вздохнул Бельфегор.

— Погоди, а ты разве не хочешь? — я заглянул Бельфегору в лицо. — Когда мы группу создавали, разве мы не об этом мечтали, а? Или идея была в том, чтобы сидеть в своем подвале и струнами в одну каску тренькать?

— Ну… да… Конечно, в этом, — кивнул Бельфегор. — Только это какие-то нереальные планы.

— Почему? — я пожал плечами. — Очень даже реальные, если не сидеть на жопе ровно. Но если не шевелиться, то точно ничего не получится.

— Воланд сказал: «ничего не просите, сами придут и все дадут!», — с важным видом сказал Бельфегор. — Мне кажется, в чем-то Астарот все-таки прав. Мы рок-группа. Мы делаем свою музыку, а все остальное… это… ну как-то… Мы вроде как не должны этим заниматься.

— Боря, ты сейчас фигней страдаешь, — усмехнулся я. — Давай так. Мы вписываемся в этот блудняк со съемками рекламного ролика с Илюхой-Бесом и прочими толкиенутыми, ты играешь к этому всему развесистую аранжировку на своем новом поливоксе, мы получаем за это какую-то денежку. Точка. Если это сдвинет Астарота с его убеждений — хорошо. Если нет — я прекращаю попытки втянуть его во что-то подобное. Считай, что мы просто подработку такую нашли разовую. Так годится?

— Хорошо, — насупился Бельфегор. — Ой, слушай, «поливокс» такие эффекты классные делает, прямо как будто огонь горит или шум волн. И звук еще такой…

— Вот и будет повод козырнуть всем этим, когда для ролика звук будем писать, — я хлопнул Бельфегора по плечу. Слушай, если тебя смущает, что мы втихую договариваемся, можем пойти прямо сейчас Астароту сказать.

— Не-не-не, не надо! — запротестовал Бельфегор. — Он психанет еще.

— Что и требовалось доказать, — усмехнулся я. — Значит, я на тебя рассчитываю?

— Фух… Страшно-то как… — выдохнула Ирина, когда мы вышли из фойе гостиницы на Привокзальную площадь.

— Да ладно, нормально все прошло же, — я пожал плечами. — Но старикан удивил, конечно! На вид — прямо дедушка-божий одуванчик, а туда же…

— Может она какая-то его племянница, — сказала Ирина, крутя головой, будто кого-то высматривая.

— Нет, точно не племянница, — ухмыльнулся я. — Про племянниц с таким выражением лица не говорят.

Условие Игоря Андреевича оказалось довольно забавным. Он потребовал, чтобы в главной роли во всех рекламных роликах снималась некая Кристина. Хорошая и очень красивая девушка. В этом случае он дает на наш проект добро, всячески помогает и щедро заплатит. Когда он назвал имя, лицо его так преобразилось, что стало понятно, что речь идет о его любовнице. Ну или, может быть, о тайной страсти. Но он дядька богатый, так что тут явно имели место отношения «папик — содержанка». И девица, кто бы она не была, заводила нашего «ювелирного босса» настолько здорово, что когда он о ней вспоминал, сразу моложе становился лет на тридцать. Такой боевой задор в глазах. И в штанах, скорее всего. Очень уж многозначительно он начал ерзать, прикрывая промежность свежим номером «Новокиневской правды».

— Наверняка одни проблемы от нее будут, — вздохнула Ирина.

— Ириш, ты чего вообще нервничаешь? — удивленно вскинул брови я. — Мы так-то только что провели успешные переговоры и заполучили жирного клиента. Тебе не психовать надо, а спешно составлять план действий и заниматься организацией всего и вся. Нужные контакты у тебя все есть?

— А я думала, что ты… — испуганно пролепетала Ирина.

— Не-не, я не спрыгиваю, конечно, — подмигнул я. — Изо всех сил помогаю, и все такое. Просто у любого дела должен быть хозяин. И мне казалось, что съемки рекламных видосов — это как раз то, чем тебе бы хотелось заняться, разве нет? Или ты так и планируешь оставаться на позициях «принеси-подай»?

— Конечно, не планирую! — возмутилась она и гордо вздернула подбородок.

— Тогда давай сейчас заглянем в какое-нибудь теплое местечко, приведем к общему знаменателю наши списки нужных контактов. С теми, кто с моей стороны, я поболтаю и в нужном направлении их пну, конечно. А уже заниматься тем, чтобы свести в одном месте людей, технику, сценарий и творческие наработки — это ляжет на твои хрупкие плечики.

Я, прищурившись, изучал ее лицо. Девочка неопытная, но горит энтузиазмом. Боится, но, в целом, делает. Бросать ее прямо сейчас в свободное плаванье я не собирался, мне хотелось оценить реакцию. В идеале весь этот движ с рекламой в перспективе я видел, примерно так: она наберется опыта, получит преференции, поднимется по карьерной лестнице, и у меня будет свой человек в нужном подразделении ТВ «Кинева». Или даже не только. Потому что съемки видеорекламы в скором времени превратятся в настоящее золотое дно, так что, если Ирина не протормозит, то вполне может стать локомотивом этого паровозика. А что она молодая… Ну и что? Зато не впитала отраву «моя хата с краю, от меня ничего не зависит». И все еще верит в то, что может изменить мир. И теперь все зависит от того, насколько железная у нее хватка. Поймет, что надо рвать с места и не останавливаться. Или нет?

— Жан должен был подойти, что-то не вижу его пока, — Ирина снова покрутила головой. Потом посмотрела на меня. — Сейчас я соберусь, правда! А то самой даже неудобно, что как трусиха себя веду.

— Все нормально, — я подмигнул. — Новое начинать всегда страшно.

— О, вот он! — Ирина обрадованно помахала перебегающему на светофоре дорогу Жану.

— Ну вот зачем ты? — Света-Эклер бросила на меня укоризненный взгляд и снова принялась стучать в запертую дверь кабинета Банкина.

— Дурак, — я виновато развел руками. — Так, есть предложение ненадолго оставить его в покое.

Я ухватил девушку в охапку и повлек в фойе, к столикам, кофе и пирожным. Правда, ассортимент сегодня оказался, прямо скажем, так себе — картошка и дурацкая обманка советской кондитерской промышленности — пирожное песочное. Придуманное явно для того, чтобы отучить детей любить сладкое. Ну или по программе утилизации засохших до каменного состояния коржиков… Но это было все равно лучше, чем стоять под дверью психанувшего главы рок-клуба.

— Клэр, честное слово, не хотел его обидеть, — сказал я, поставив перед Светой блюдце с подуставшей сладкой «картошкой» и чашку кофе с молоком. — Хочу исправить изо всех сил. Ты его лучше всех знаешь, так что давай устроим мозговой штурм.

— Хочешь и рыбку съесть, и на машинке покататься? — криво улыбнулась Света.

— Ага, — хмыкнул я. — Слушай, ну ты же давно его знаешь. Он реально молодец, выгрыз, можно сказать, самое козырное помещение, льготы всякие. Но, блин…

— Да я понимаю, — Света махнула рукой и отхлебнула кофе. — С ним все время так. Как с ребенком капризным. Никогда не предскажешь, когда его перекроет, и он на весь свет обидится.

— Но иногда предсказать все-таки можно, да? — прищурился я. Это был тот самый случай, когда я реально мог бы обойтись как-нибудь уважительнее, но не сдержался. Всегда испытывал легкую неприязнь к таким людям. Которые добились какого-то значимого результата, а потом возжелали прилечь на лаврах. И требуют, чтобы все остальные перед ними ходили на задних лапках и делали два раза «ку». А еще лучше — три. Банкин был далеко не первый такой человек, которого я встретил. Вот только устраивать переворот в рок-клубе я пока был категорически не готов. Прежде чем это делать, нужно было качнуть авторитет. А я тут пока что без году неделя, ни тебе активных сторонников, ни собственной фракции. И вообще пока не был уверен, что все эти «политические танцы» — необходимая фаза игры на азартной бирже шоу-бизнеса. Корочки рок-клуба я был намерен разыграть на полную катушку, а вот тратить время и силы на административную благотворительность… Ну, такое.

— Ну да, не в первый раз, — вздохнула Света. — В прошлом году Дима Селиверстов устроил концерт в универе. Тоже, кстати, под новый год. Тут такой хай до небес поднялся, чуть ли не народный суд устроили.

— За что судили? — спросил я.

— Ох… — Света покатала «картошку» по тарелке. — Это же я образно. Никаких обвинителей-присяжных не было.

— Так расскажи, — попросил я. — Жажду подробностей!

— А ты разве не слышал? — удвиленно приподняла брови Света. — Ну это в тот раз, когда прямо на отчетнике на сцене скандал устроили. Женя впал в раж и принялся рассказывать, что Дима — интриган, предатель и агент КГБ. И призвал всех голосование провести, чтобы его выгнали.

— Проголосовали? — спросил я.

— А то… — криво усмехнулась Света. — И выгнали.

— И где сейчас этот Дима? — я сделал глоток из своей чашки. Чая. С тех пор, как Иван показал мне журналистскую кофейню, я перестал пить кофе в других местах.

— Как где? Он же Лигу студентов организовал, — пожала плечами Света. — Важный стал такой…

Ах вот какой это Дима! Про него как-то Бельфегор рассказывал. Просто без подробностей, что тот пытался активную деятельность в рок-клубе развить. С другой стороны, откуда бы он узнал? Парень был из породы активистов-энтузиастов, все время пытался замутить какую-нибудь движуху. Как только в универ поступил, тут же пришел в корреспонденты универоской газеты и в актив профсоюза. А в студсоюзе к моменту начала девяностых сидели исключительно удобно устроившиеся ребята, которым профсоюз был нужен чисто за дополнительные деньги, блат и строчку в характеристике. Они попытались фонтан жизнелюбия Димы заткнуть, но он не унимался, пробил лбом несколько дверей высоких кабинетов и замутил альтернативный профсоюз — Лигу студентов. Которая резко рванула вверх из-за своей активной позиции. Как в защите прав студентов, так и во всякой развлекательной движухе. Сначала студсоюз воспринял всю эту карусель снисходительно и через губу, мол, да что вы слушаете этого выскочку? Но Дима не унимался, отжал у них редакцию газеты, перетянул на себя благосклонность высшего руководства. В общем, молодец со всех сторон. Реальными делами парень занимался. Он бы и рок-клуб наверняка развалил, просто музыка его интересовала постольку-поскольку.

— И как думаешь, смог бы этот Дима разрулить ситуацию? — спросил я.

— Ой, да конечно смог бы! — поморщилась Света. — Вот только вам ведь, мужикам все время надо доказывать, что это ты самый крутой и на стену можешь нассать выше.

— А надо было? — уточнил я, хотя уже, в целом, отлично понял, что она хочет сказать.

— А с Женей надо как с ребенком трехлетним, — усмехнулась Света. — Погладить по голове и сказать, что это он тут царь горы.

— Хм, спасибо за идею… — задумчиво проговорил я. — Кажется, я все придумал… Только мне понадобится твоя помощь… Пойдем к Верочке, нужно кое-что на машинке напечатать…

— Так кофе же! — Света приподняла свою чашку. — Лучше расскажи, какой план.

— Да не вопрос! — кивнул я. — Короче, сейчас мы напечатаем для него насквозь официальное письмо, что весь этот концерт в овощехранилище задуман в его честь. И когда он изволит открыть дверь, ты ему скажешь, что письмо это я принес еще до того, как сделал объявление. Мол, жутко извинялся… У него, кстати, когда день рождения?

— Восемнадцатого июля, — хмыкнула Света.

— Жалко, — вздохнул я. — Но не критично. В общем, когда он станет хоть чуть-чуть общительнее, покажешь ему письмо, скажешь, что я жутко извиняюсь за недопонимание, которое у нас возникло, просто поторопился и спорол ерунду. А на самом концерте устроим ему триумфальное прибытие, карету подадим, красную ковровую дорожку расстелим. И я еще с Жаном поговорю, чтобы в журнале Африка была про него здоровенная статья. С перечислением заслуг, наград, подвигов и регалий. Как думаешь, сработает такое признание его царем горы?

— Да уж, масштабно… — округлила глаза Света.

— Так сработает? — нетерпеливо подергал ее я.

— Думаю, да, — она кивнула. — Мне кажется, он о чем-то таком и мечтал, но ты же знаешь, какие у нас все…

— Мандражируешь? — уголки губ Евы чуть дрогнули, но она не улыбнулась. Только искорки в глазах говорили о том, что она улыбается. В такие моменты меня обдавало волной тепла. Кажется, это только она так умела — улыбаться с совершенно серьезным лицом.

— Есть немного, — честно признался я и посмотрел на летное поле, где в белесых волнах поземки, подсвеченных фонарями, одинокая ТУ-шка выруливала на взлетно-посадочную полосу. Нет, мы с Евой никуда не собирались улетать. Просто что-то взбрело в голову, что новокиневский аэропорт — неплохое место для свидания.

Не то, чтобы я всегда был каким-то особенным романтиком. Просто это как в бальном танце. Хороший партнер ведет, хорошая партнерша — подстраивается. Так и в отношениях. Как только перестаешь делать всякие милые глупости и удивлять свою даму, эта вот затейливая перчинка тут же пропадает. В лучшем случае остается только регулярный секс различного качества. Ну, это если повезет. А в ином случае так и секса не остается. Просто привычка. Потому что тебе лень заморачиваться на поиск новой партнерши, а ей западло признаться подругам, что она снова одинокая. А мне отношения с Евой были нужны не только для того, чтобы снимать напряжение с моего молодого и здорового организма. Но и для… вдохновения, что ли. Все-таки, я занялся не вполне свойственным мне делом. Если бы мне просто хотелось денег, я бы сразу уперся в торговлю, поднакопил стартовый капиталец и двинул в сторону охранного бизнеса. А для всей этой концертной движухи мне требовался некоторый… гм… сквозняк в голове. Но наркота — это не мое, оставалась задорная романтика. Ловить перламутровых рыбок в девичьих глазах, так сказать.

— Я здесь была только когда-то в детстве, — сказала Ева, тоже глядя сквозь стекло на летное поле. — Почти ничего не помню… Мы на море летали, когда мне было лет пять. Кажется, вот в той части раньше был ресторан. А сейчас его почему-то нет. А тогда мы приехали заранее и там обедали. И почему-то меня ужасно восхитили куриные котлетки. Они были такие беленькие. Я потом родственникам с этими котлетками всю плешь проела. Ныла, требовала… Бабушка однажды сдалась, купила в магазине курицу. Такую жилистую, синюю. Долго возилась, срезая с нее мясо. Накрутила фарш. Нажарила котлет. А я взяла вилку, отломала кусочек и разрыдалась. Потому что куриная котлетка должна была быть белой. А эта не былааааа…

— Ха, а ведь я тоже помню эти куриные котлеты, — задумчиво проговорил я. — Только я пытался доказать маме, что я их есть не буду, потому что они сырые. Не может же готовое мясо в котлетах быть белым. А еще помню бутерброд с сосиской, который для меня в самолет взяли…

Новокиневский аэропорт в девяносто первом был еще старый, больше похожий на провинциальный автовокзал, чем на воздушные ворота города. Никаких рамок на входе, никаких бдительных охранников. Просто одно не самое просторное помещение с балконом второго этажа по всему периметру. Несколько рядов кресел зала ожидания, информационное табло и крохотное кафе. И еще несколько неработающих автоматов с газировкой. Вот тебе и вся инфраструктура.

— Я думаю, все отлично получится, — Ева протянула руку через стол и сжала мои пальцы. — Жаль, что мне на ваш концерт нельзя, так хотелось бы посмотреть на рожу твоего полкана, когда он увидит Астарота в рогах и с крыльями.

— Главное, чтобы он нас не погнал ссаными тряпками еще до начала концерта, — хохотнул я.

— Так замаскируйтесь, — пожала плечами Ева. — Пусть парни наденут приличные костюмы сначала, как он и хотел. А потом за кулисами по-быстрому переоденутся. Пустите Штоля на разогрев, пусть усыпит бдительность.

— Хм, а это мысль… — я почесал подбородок. Самолет, тем временем, вырулил на взлетку и остановился. — Только вот откуда у моих «ангелочков» приличные костюма?

— Ой, я тебя умоляю… — скривилась Ева. — С выпускного наверняка остались.

— Точно, — я прыснул, представив, как вся эта патлатая компашка будет смотреться в пиджачках и брючках. Надо записать это эпохальное событие на камеру обязательно!

Толстое стекло глушил звуки снаружи, и рев двигателя пробивался сюда едва заметным гудением. Крылатая машина сорвалась с места и помчала, набирая скорость.

— Почему-то в детстве мы считали, что самые опасные перелеты — в Алма-Ату, — сказала Ева. — Шепотом обсуждали, что поговаривают, что именно на этих рейсах самолеты падают. А на остальных — нет. Потом наступила гласность, и выяснилось, что на других тоже падают…

— Я тоже думал, что не падают, — сказал я. — Но однажды мы прилетели отдыхать в Сочи, а там рядом с взлеткой лежал обгоревший и покореженный ИЛ, который не вписался. Обратно мы поехали поездом, потому что моя сестра категорически отказалась садиться в самолет…

Ту-шка тяжело оторвалась от взлетно-посадочного бетона, качнула крыльями и ушла в крутой вираж. И через минуту скрылась в темнеющем небе. Только мигающие огоньки на крыльях остались заметными.

— Поехали ко мне, — Ева снова взяла меня за руку. — Отец в ночь, так что квартира в нашем распоряжении…

Я мысленно представил, как бы это все смотрелось с нормальным светом, взрывами пиротехники и сиянием цветных огней. Ух, как было бы круто! Сейчас, к сожалению, зрелище по размаху не дотягивало, конечно. Все портила убогая сцена, залитая ярким светом, будто это не рок-концерт, а партсобрание. Зато звучание даже без бас-гитары стало каким-то более злым и агрессивным. Хм, а ведь, похоже, этот жутко тяжелый и странный синтезатор и впрямь чуть поправил ситуацию. Гармония стала ближе. Вот это уже ШОУ. Которое можно и не стыдно продавать. Работы еще предстоит много, конечно. Но прогресс был настолько очевиден, что мне, довольно далекому на самом деле от подобной музыки человеку слышно. И видно.

Правда с одним небольшим «но» — на этой сцене и с этим залом, в котором зрители в форме чинно сидят на своих местах, это смотрелось примерно как концерт «Короля и шута» в детском саду. Видел когда-то смешной ролик на ютубе, и сейчас память услужливо подсунула мне именно эту ассоциацию.

Я фыркнул и вернулся к реальности из своих мечтаний об огненных фонтанах и разноцветных огнях. Все это будет, но потом.

Я быстро окинул взглядом зал. Собственно, главный вопрос. А зрителям-то как?

Когда Астарот раскинул крылья, зал моментально заткнулся и повисло гробовое молчание. Но к середине песни, вопреки нашему первоначальному плану, «ангелочки» стартовали с одной из своих «сатанинских» композиций. Впрочем, тут я даже не осуждал Астарота. Потому что реакция Сергея Ивановича оказалась прямо-таки бесценной. Первые мгновения он сидел, окаменев. Только глаза хлопали. Кажется, просто не верил в реальность происходящего. Потом лицо его стало наливаться красным, а на скулах заходили желваки. Когда курсанты пришли в себя и начались радостные выкрики, а кое-где даже взметнулись «козы», полкана в отставке как будто чуть прижало к креслу, словно он пытается сжаться до незаметных размеров.

И только потом он начал озираться цепким ищущим взглядом.

И я знаю, кого он искал.

Меня.

Песня закончилась, и красный, как рак, Сергей Иванович вывалился из кресла и начал пробираться к сцене. Он пер, как ледокол, распихивая кучкующихся в проходе людей, как в форме, так и без. Блин, надо же, даже заметить не успел, когда они все сюда набились. Сбежались на непривычно-громкую музыку, не иначе.

«Ангелочки» заиграли «Нирвану», и под первые скрежещущие аккорды «Smells like teen spirit» взбешенный полковник поравнялся со мной. Я заступил ему дорогу, пытаясь не позволить двинуться дальше.

— Ах ты щенок шелудивый! — взревел он, обдав меня перегаром. И попытался ухватить за грудки. Я почти уклонился, неловким движением он лишь одной рукой сумел зацепить полу моей джинсовки. Но удержать не получилось. — Ты шуточки тут со мной шутить вздумал? Шуточки, да?

Бегемот тряхнул патлами и размашисто ударил в барабаны. В зале радостно заорали.

— А ну иди сюда… — полкан покраснел, казалось, еще больше. Как будто сейчас закипит или взорвется вообще. «Блин, как бы его удар не хватил…» — подумал я, снова уклоняясь от его скрюченных пальцах.

— Меня в загробном мире знают… — запел Астарот.

И фокус внимания Сергея Ивановича снова переместился на сцену. Глаза налились кровью, и про меня он, кажется, сразу же забыл. Сжал кулаки и двинулся дальше. Я снова попытался заступить ему дорогу, но какое-там! Он пер вперед, как танк и попросту отшвырнул меня в сторону.

— Немедленно остановите это безобразие! — заорал он. Но голос его потонул в рефрене припева, и гитарных рифах. — Замолчать немедленно! Тишина!

Разметав в стороны стайку курсанов у самой лестницы, Сергей Иванович полез по ступенькам. Споткнулся, покачнулся, но устоял на ногах.

«Ангелочки» продолжали ровно до момента, пока он не выкатился на середину сцены, что-то крича неразборчивое. Музыка смолкла.

— Остановите это безобразие! — топнув ногой, повторил полковник. — Да вы хоть понимаете, щенки патлатые, где вы выступаете? И что за мерзость вы на себя нацепили?!

— Уоооооо… — разочарованно проныл зрительный зал.

— Немедленно сворачивайте свои манатки и убирайтесь! — зарычал Сергей Иванович.

«Ба-да-бумммс!» — стукнул по барабанам и тарелкам Бегемот.

В зале засмеялись. Сергей Иванович сжал кулаки и развернул главный калибр в сторону нашего ударника. А я уже был готов хохотать в голос. Концерт был, конечно, сорван, но блин, какой зачетный скандал! Прямо конфетка. И в ментовку нас при этом сдавать не за что.

— Сергей Иванович, что это вы праздник портите? — раздался вдруг с другой стороны зала громкий командный голос. С третьего ряда поднялся квадратный дядька азиатской наружности. Тоже в парадной форме полковника. И судя по тому, что, как только он заговорил, в зале моментально воцарилась тишина, он тут главный.

— Азамат Мирзоевич, это все досадное недоразумение, — выпрямившись, тут же принялся оправдываться Сергей Иванович. — Эти, с позволения сказать, музыканты… Так, я кому сказал, собирайте манатки?

— Да подождите вы бушевать, — второй полковник тоже поднялся на сцену и остановился с другой стороны от Астарота. «Между двух полковников стоит, можно желание загадывать», — ухмыльнувшись, подумал я. Астарот тоже, по всей видимости, осознал важность момента, гордо приосанился и скрестил руки на груди. — Хорошо ребята играют. Задорно. Чем вы недовольны?

— Да мерзость же поют! Мертвецы какие-то… — Сергей Иванович потряс головой и нервно заморгал.

— Темный вы человек, Сергей Иванович, — рассмеялся начальник. — Это же «Нирвана»! У меня дочка такое слушает, меня иногда просвещает. И слова вроде какие-то знакомые… Молодой человек, что за текст вы поете?

— Это стихи поэта девятнадцатого века Константина Случевского, — важно ответил Астарот, не меняясь в лице.

— Ну вот видите! — всплеснул руками Азамат Мирзоевич. — И курсантам нравится. Нравится же?

Он повернулся к залу.

— Так точно, товарищ полковник! — стройным хором отозвались курсанты.

— Вот видите… — на раскосом лице Азамата Мирзоевича расцвела широкая улыбка. Он приобнял Сергея Ивановича и повлек его к лестнице. Повернулся к Астароту и кивнул. — А вы продолжайте, продолжайте! Давайте еще раз, с начала. Хорошая песня!

Бегемот тряхнул гривой, отбил палочками ритм, под радостные крики курсантов снова взревели первые аккорды. Кажется, даже еще с большим драйвом, чем в первый раз.

Выдох.

Вот этого я, признаться, не ожидал. По моим примерным прикидкам на скандале все должно было закончится, так или иначе «ангелочков» бы вытурили со сцены, о чем можно было бы написать заметку в газету, что, мол, душат рок-музыку недобитые совки. Сорвать еще одно упоминание про «Ангелов С» в прессе и вплотную заняться концертом на овощебазе. Событием всяко более знаковым, чем выступление на этом новогоднем «утреннике».

Но получилось… Как получилось. Для ребят так даже лучше — вон как публика радуется, утомившись от официоза и выступления самодеятельного ансамбля народного танца.

Я вытер вспотевший от напряжения момента и духоты лоб и выбрался в фойе. И практически уткнулся в троицу — двух полковников и длинного тощего летеху. Увидев меня, Сергей Иванович снова побагровел и сжал кулаки.

— Остынь, я сказал, — тихо проговорил Азамат Мирзоевич. Веско так, без улыбки. Сергей Иванович сразу сдал назад. — Я так понимаю, что это вы, молодой человек, главный устроитель, так?

— Так точно, товарищ полковник, — кивнул я.

— Рискованное самоуправство, ай-яй-яй! — он улыбнулся и покачал головой, бросив хитрый взгляд раскосых глаз на Сергея Ивановича. — Вы на какую сумму договаривались за этот концерт?

— Ничего эти щенки от меня не получат, — рыкнул Сергей Иванович.

— От тебя может и не получат… — пожал плечами начальник и повернулся к лейтенанту. — Слава, метнись кабанчиком в мой кабинет. Там коробки в углу стоят, приволоки две. Давай, быстренько!

Длинный трусцой умчался. Азамат Мирзоевич снова повернулся ко мне и отечески приобнял за плечи.

— Ты мне вот что скажи… как тебя? — тихо проговорил он мне на ухо, не обращая внимания на стоящего рядом с недовольным видом Сергея Ивановича.

— Владимир, — представился я.

— Ты мне вот что скажи, Володя, — продолжил он. — А если бы я за вас не вступился, что бы вы стали делать? Не страшно было эдак вот… выделываться?

Ясно. Сергей Иванович вкратце изложил свою версию того, как было дело, и на что он рассчитывал. Тем лучше, в общем.

— Это же наш стиль, Азамат Мирзоевич, — сказал я. — Наша музыка — это не только на гитаре тренькать, но и внешний вид, и все остальное шоу. Стали бы выступать в пиджаках, пошли бы наперекор своему творчеству. Мы же не ресторанные музыканты…

— Ты на вопрос-то мне не ответил, — похлопал меня по плечу Азамат Мирзоевич.

— А, что бы мы стали делать? — усмехнулся я. — Собрали бы манатки и ушли. Мы же рокеры, нам не привыкать, что наши концерты разгоняют и запрещают.

Летеха вернулся через пару минут. С двумя внушительными картонными коробками.

— Отдай вон, Володе, — кивнул Азамат Мирзоевич. — Чтобы было, что на стол поставить. С наступающим Новым Годом.

Я подхватил коробки и чуть не рухнул под их тяжестью. Гонорар натурой, хм…

Два полковника отошли в сторонку, о чем-то тихо переговариваясь. А я поволок коробки в гримерку. Чтобы не мозолить им глаза лишний раз.

Внезапно понял, что у меня есть время, чтобы просто пройтись. Все звонки сделаны, заинтересованные примчатся, незаинтересованные — забьют. С Жаном, который, ясен пень, возжелал принять участие в импровизированном прослушивании, мы встречаемся только через час. Погода — самая что ни на есть открыточная — ветра нет, снег падает крупными хлопьями. Ветки тополей и яблонь на аллее Ленинского проспекта укутаны в белое. И звуки такие приглушенные, будто весь мир накрыт мягким пуховым одеялом. И, как всегда бывает в такую погоду, не холодно.

«Странная штука реальность, — думал я, неспешно вышагивая по аллее между двух не особо густых потоков машин. — Чертовски зависит от тех глаз, которыми на нее смотришь…» В разговорах эта эпоха часто так или иначе всплывала. Кто-то описывал ее как ужасную голодную разруху, время безысходности, тоски и неуверенности в завтрашнем дне. Для кого-то девяностые были полны бандитскими разборками, парнями в кожанках и со стволами, перестрелками и практически войной на улицах. И вот я здесь и сейчас. Какой я вижу эту реальность?

Я покрутил головой, силясь увидеть тоску и безысходность. Или бандитов со стволами наперевес. Но вокруг был чуть нервный в предновогодней суете Новокиневск. Разруха… Ну да, наверное. Я привык к более классным дорогам, сияющей рекламе, стеклянным шкатулкам торговых центров, которые построят еще нескоро. Но фиг знает. Пушистый снег укрыл от внимательных глаз раздолбанный асфальт. Облупившаяся краска на стенах домов старого города в глаза как-то не бросалась. На лицах встречных — рассеянные улыбки, а в глазах — ожидание чуда.

На перекрестке с Молодежной двое рабочих деловито ваяли из здоровенного кома снега фигуру деда Мороза. Почти доделали, лоск наводили.

Ну да, маловато было новогоднего. До сиятельного блеска всех цветов радуги еще далеко. Но в целом…

Я усмехнулся и сунул нос в шарф. Может быть, это я просто так мысленно спорю со всеми моими «экскурсоводами» по девяностым? Они мне говорили про тлен и разруху, а я, такой: «Какая разруха, а чем вы? Ну да, мишуры поменьше, но предчувствие праздника прямо-таки в воздухе витает! Идите нафиг с вашими фальшивыми елочными игрушками, лживым инструментом в руках хитрых маркетологов!»

Даже поймал себя на том, что в голове составляю из слов аргументы и пруфы прикладываю. Мол, вот же, смотрите, мужик тащит елку, замотанную какой-то драной клетчатой тряпкой, кажется, это бывшая рубашка. Лыба такая на роже, похоже, что у него тлен? В мечтах его явно царит селедка под шубой, которую он навернет под бой курантов. Или вот, например, чешет тетка лет пятидесяти. Сосредоточенная такая, сумка руку оттягивает, и она ее то и дело спешит к груди прижать. Из сумки торчит две пары когтистых куриных лап и видно оранжевые бока апельсинов. Добычу тащит. Не улыбается, шевелит губами. Рецепт вкусной запеченой курочки на банке про себя проговаривает? А может стишок повторяет, которым она хочет свою семью с Новым годом поздравить… Вотсапа-то еще нет, не скажешь подруге, чтобы переслала ценную информацию…

Я скользнул равнодушным взглядом по длинному хвосту очереди.

Хмыкнул. Пожалуй, я тоже предвзят, вот что. Наверняка здесь все это есть. И разруха, и безжалостные бандиты. Фигли далеко ходит? Можно подумать, Француз с его ребятами, которых я вижу практически через день, это такой клуб воспитателей детского сада. А по кабакам они шляются исключительно в благотворительных целях. Просто… Хрен знает.

Просто у меня отличное настроение. В голове роятся разные задорные планы. Домой приходить приятно, потому что отец, мать и сеструха — это отличная компания, и все вместе, и каждый в отдельности. Мои «ангелочки», которые сначала показались мне туповатыми говнарями, на поверку оказались не лишенными таланта парнями, с которыми в целом очень приятно иметь дело. Не без закидонов, но у кого их нет?

А разруха, бандиты…

Вообще не парят меня эти вопросы.

Неожиданно я подумал про Ивана. Давненько его что-то не видел. Кажется, после того, как мы раскрыли карты, он начал меня… избегать. Впрочем, может я и надумываю. Он здесь давно, отлично устроился, у него, наверняка тоже планы. Да и что нам с ним делать вместе? Предаваться ностальгии по утраченному двадцать первому веку? Коктейлям за барной стойкой, мультплексам со звуком долби-все-вокруг и фудкортам?

Уличным кофейням и капучино в картонном стаканчике?

Блин, а вот кофеен все-таки реально не хватает… Если от сматфона я отвык сравнительно безболезненно, во всяком случае уже почти перестал хвататься за карман каждый раз, когда в своем прошлом-будущем залип бы в телефон. То вот ларьки с кофе я продолжаю машинально искать.

Нда… Кофе. Завести себе уже термос и таскать с собой?

Ну а что?

Варить дома кофе с молоком, наливать в термос. И в сумке носить.

Гм.

Дома был термос. Здоровый такой, со стеклянной колбой и пастельными розами на боках. И кружкой-крышкой. Я представил, как сейчас деловито смахиваю снег со скамейки, расстилаю пакет с портретом грудастой красотки. Затертый такой и линялый, потому что новенькие сейчас прямо-таки писк моды. С этими пакетами и школьники таскаются, и модно одетые девицы. И мужики серьезного вида. Если новый расстелить, меня фланирующие по Ленинскому девицы на тряпочки порвут. За святотаство. Так что нет, пакет должен быть старый и непрезентабельный.

Значит, расстелил я, такой, пакет. Поставил на колени баул. Достал оттуда термос с розочками. Открутил крышку, плеснул себе кофе…

Нда, пенсионерская такая картинка получилась. К этому в комплекте нужна штормовка, обвисший брезентовый рюкзак, вязаная шапка и приросшая и гитара еще. Со следами многократных поездок на фестивали самодеятельной песни…

Трындец, конечно, какая фигня мне в голову лезет.

Впрочем, я же сам решил проветриться. Вот и посвистывает…

Но тему термокружки надо бы как-то пофорсить. Их еще точно нет, как и многих других привычных в мое время вещей. Может, у Ивана спросить, как он справляется? Кофейню же почти как настоящую он устроил… Может и с кружкой что-то решил?

— Велиал! — окрик выдернул меня из праздных размышлений. — Эй, Вовчик, погоди!

Я оглянулся. За мной по аллейке мчался запыхавшийся Жан.

— Здорово, Жан, — я снял с руки перчатку и пожал протянутую руку молодого журналиста. — Еще же полчаса до встречи, ты чего здесь?

— Да прогуляться вышел, а тут смотрю, ты идешь! — радостно сообщил он. — Может забуримся в бар и по пивку? Заодно обсудим статью про Банкина, а?

— А с ней что-то не так? — удивился я. — Или он с тобой встречаться отказался?

— Да не, — он помотал головой. — Сейчас я… Блин, снег этот! Давай в бар, тут через квартал наш «Ахетатон», там сейчас не должно быть много народу.

От Бельфегора я уже знал, что с легкой руки студентов-историков замухрыжечная пивнушка под названием «Колосок» получила гордое имя одной из древнеегипетских столиц. Другие студенты тоже подхватили это дело, и за каких-то пару месяцев вытеснили оттуда обитавших там мужичков. Все просто — бар оказался чертовски удобно для универа расположен, буквально в трех минутах ходьбы. Кто-то резвый его разведал, вот и случилось туда паломничество шумной образованной молодежи. И тихие забулдыги предпочли откочевать в другое место. Оставив бар с нетвердо стоящими на одной ноге высокими столиками, кафельными стенами и полом, покрытым унылой коричневой плиткой, молодым оккупантам.

— Нда, насчет мало народу ты погорячился, — хмыкнул я, когда мы нырнули в пахнущий табаком и пивом сумрак «Ахетатона». Народу там было примерно как в автобусе в час пик. Ну ладно, не настолько. Но ни о каком свободном столике речи вообще не шло. Студенты обоих полов толпились, передавали друг другу кружки с темно-желтой жидкостью. Пренебрегая, ясен пень, закусками.

— Зачетная неделя, — философски вздохнул Жан. — Зато распечатку снегом не завалит! Давай где-нибудь в уголке приткнемся… Парни, тут свободно же?

Мы пристроились к столику, занятому парочкой ботанов, которых интересовали, кажется, только их конспекты. Жан всучил мне несколько листов, заполненных напечатанным на машинке текстом, а сам отправился к окошечку раздачи добывать нам вожделенные кружки.

Я пробежал глазами по интервью. Рок-провинция, Гребенщиков, рок-клуб… Бла-бла-бла…

— Что скажешь? — Жан плюхнул на стол две кружки.

— Бедьненько, но чистенько… — пробормотал я, не отрывая взгляд от страницы. — Дочитываю еще.

— Ты давай только без реверансов, ладно? — попросил Жан, отхлебывая пивас. — Мне самому в этом всем что-то не нравится, так что режь правду-матку, может тогда сам пойму, что не так.

— А Женя сам это уже читал? — я сложил бумажки вдвое и вернул Жану.

— Ага, это уже с правками, — кивнул Жан. — Но мне все равно не нравится. Хотя придраться вроде как и не к чему…

— Правду-матку, говоришь… — я задумчиво покрутил кружку. Стеклянное дно оставило на столе мокрые следы. — Знаешь, мне кажется, что этот бар так оформили специально для того, чтобы уборку можно было из брандспойта делать. Прикинь, как удобно? Заканчивается рабочий день, ты, такой, убираешь кружки, включаешь насос и фигачишь по столам, стенам и потолку струей воды…

— Ээээ… — Жан недоуменно захлопал глазами. — Ты это к чему?

— Да это я настраивался так, — усмехнулся я. — Мне в голове проще сформулировать здравые мысли, когда я всякую чушь мелю… В общем, про интервью это. Оно хорошее. Если бы ты его собирался публиковать в «Новокиневской правде». И препод за него наверняка бы отлично поставил. А вот для молодежного рок-журнала оно какое-то… Интерактива не хватает. Комментов, что ли…

— Комментов? — нахмурился Жан. — От Ивана тоже слышал подобное слово…

— Короче, мысль такая… — я подул на белую шапку пены на пиве. — Добавь к этому подборку мнений разных людей. Типа, разные люди говорят про Банкина. Мол, гениальный товарищ. Человек, создавший лицо новокиневского рока. Мастодонт, отец-основатель…

— Опрос провести? — спросил Жан.

— Лучше, ненастоящий опрос, — усмехнулся я. — Нам же нужно, чтобы Банкина только хвалили. И превозносили. И побольше пафоса и славословия.

— Ну да, реальные люди могут за глаза такого наговорить… — скривил губы Жан. — А разве это не будет тоже как в газете «Правда»?

— Точняк… — покивал я. — А если не опрос, а всякие притчи? Сделаем из Жени не передовика рок-строительства в отдельно взятом городе. А мессию. Он фольклорный элемент, у него есть документ…

— О… — в глазах Жана загорелась искра энтузиазма. — Типа, он настолько крут, что про него уже народные притчи ходят… А круто! И еще будет очень перекликаться с рубрикой «рок-мифология»… Можешь мне в качестве образца записать парочку твоих бредовых историй про дона Хуана, а?

— Заметано, — кивнул я. — На прослушивании набросаю. У меня как раз во время подобных концертов фантазия работает лучше. Давай тогда допиваем, потом Еву из универа заберем и поедем на место.

— И что она? — спросил я, внимательно глядя в лицо Евы. На самом деле, от ее рассказа у меня прямо отлегло. Но облегченно махать рукой я не спешил. По лицу моей музы было видно, что для нее это все чертовски важно.

Дело было не в Еве, не в наших отношениях и не в отце. Проблема была у лучшей подруги. Которая замутила с преподом по археологии, еще с летней практики. Женатым преподом. А один из однокурсников это дело спалил и принялся эту подругу шантажировать. А у той любовь, понимаешь, девочка впечатлительная и эмоциональная.

— Плачет и сидит дома, — вздохнула Ева. — Ни на один из зачетов не явилась. А сегодня так вообще…

Она замолчала, сжала зубы и отвернулась.

— Давай уже, заканчивай… — я взял Еву за руку и легонько сжал ее пальцы.

— Да этот урод к ней заявился утром, — зло проговорила Ева. — И она теперь вообще говорит, что таблеток наглотается… Мне кажется, она не решится, конечно. Но что делать, я не знаю. Ее так из универа после сессии отчислят. А она все-таки моя лучшая подруга…

— Нда, дела, — протянул я и глянул в сторону толпы рокеров, тусящих вокруг собранной из паллет сцены. Чуть в сторонке обнимались Бельфегор с Лариской. Мордашка у сеструхи была счастливая и безмятежная. Но зато я кое-что вспомнил. Тоже про одного студента с не в меру болтливым языком… Имя которого она мне так и не сказала, но макнуть его башкой в сортир я пока так и не удосужился. А надо бы.

— А имя у этого шантажиста есть? — спросил я у Евы. — Или подруга не сказала?

— Егор Замятин, — сказала, как выплюнула. — Он ко мне тоже подкатывал на первом курсе. А теперь пытается Галю в постель уложить…

— Угрозами и шантажом? — хмыкнул я. — Отличный способ, фигли!

— Так по-другому ему все равно никто не даст, — скривилась Ева.

— Пожалуй, надо с ним встретиться, — сказал я. — И поболтать о хороших манерах.

— Бить не вариант, — вздохнула Ева. — Он в ментовку побежит, еще и проблемы потом будут…

— Бить? — хмыкнул я. — Да не, бить необязательно, можно больно и по-другому сделать…

— Слушай, ты иди уже, тебя же люди ждут! — Ева толкнула меня в бок.

— Ага, — я скользнул губами по ее щеке. — Я потом напомню, чтобы ты мне показала этого вашего… товарища…

Я двинул к сцене, протолкался через толпу тусящих рокеров и запрыгнул наверх. Взял микрофон, глянул на Бельфегора, уже устроившегося за пультом. Подмигнул стоящей рядом Лариске. Бельфегор показал мне большой палец.

— Раз-раз… — сказал я в микрофон. — Всем здрасьте. Мы тут посовещались и решили, что никакого конкурса устраивать не будем…

— Уооооо! — разочарованно взвыли рокеры.

— … мы просто продлим концерт до последнего желающего выступать, — не обращая внимания на вой, продолжил я. — Но сейчас вам спеть все-таки придется. Потому что нам нужно протестировать аппаратуру и проводку. Чтобы если уж она сгорит, то пусть сделает это сегодня, успеем починить. Наверное. Кто готов забраться на эту сцену первым? Между прочим, это будет в каком-то смысле лишение девственности. Потому что это будет самая первая песня, которая вообще с нее прозвучит…

Пока народ осознавал информацию, которую я выдал, нашлись двое желающих, которые запрыгнули и с двух сторон подошли ко мне.

— Я бы предложил решить спор дракой, — ухмыльнулся я, но вам потом нужно еще играть и петь, так что предлагаю более мирный процесс урегулирования. Камень, ножницы, бумага. Ну что, готовы спорить, или кто-то из вас готов уступить место, как пенсионеру в трамвае?

Остальные музыканты начали раскачиваться. Послышались выкрики и хлопки. Двое кандидатов в «дефлораторы» сцены овощехранилища встали в воинственных позах друг напротив друга.

— Понял, даю отмашку! На счет три, — я поднял руку вверх. — Камень, ножницы, бумага, раз, два три!

— Давайте до трех побед! — предложил тот, кто выбросил ножницы против камня.

— Не-не-не, — замотал головой я. — Люди хотят слушать, как вы поете, а не как руками машете. Так что группа «Джунгли-хой» выступает, а «Тридцать третья» — готовится.

Я спрыгнул со сцены и подошел к Бельфегору, поздороваться с Ларисой.

— А круто ты придумал, — сказал Бельфегор.

— Честно говоря, мне это пришло в голову за пару минут до выхода на сцену, — сказал я. — Мы же не ограничены по времени, можем хоть до утра тут колбаситься. И зачем тогда кого-то выбирать?

— А если каких-нибудь обсосов на сцену выпустим? — скривился Астарот. Он пришел с кучей других рокеров, пока я общался с Евой. Вид он имел гордый, и рукой по-хозяйски так обнимал Надю. Которая сегодня опять была в черном платье и при мрачно-обильном макияже. «Стопудово, между ними ничего не было, — подумал я. — Надя явно выдала пару авансов и дала себя потрогать в разных местах, а потом сдала назад, но не особо, чтобы держать его на коротеньком поводке…»

Понятно. Приручает Астарота.

Я усмехнулся.

— Никто из нас не выехал из мамки гениальным музыкантом, — хохотнул я. — Даже обсосам нужна сцена, чтобы расти над собой.

— Мог бы хоть с нами обсудить… — недовольно пробурчал Астарот.

— Сань, если ты кого-то конкретного не желаешь видеть на концерте, скажи, и мы его не пустим, — подмигнул я. — Просто так, ничего не обосновывая и не делая вид, что у нас строгое и компетентное жюри.

— Интересное дело… — задумчиво протянул Астарот. — И как ты это… гм… представишь?

— Так и скажу, — я пожал плечами. — «Чуваки, вы нам не нравитесь, поэтому шагайте на хрен и никуда не сворачивайте». Так что валяй, жги. Есть у тебя с кем-то счеты? Ткни пальцем, и мы их выгоним на мороз.

— Да нет, я… ничего такого, — сдал назад Астарот.

— Ну вот и ладушки, — усмехнулся я и подмигнул Бельфегору. Надя что-то прошептала на ухо Астароту. Глаза у него заблестели.

«Джунгли-хой» закончили подготовку и начали играть. По названию казалось, что они должны быть какими-то панками. По музыке… Да не, не так уж и плохо. Пошловатый сельский рок, явные последователи Юры Хоя и группы «Сектор Газа». Но материться стесняются.

— А ты серьезно сказал насчет выгнать любую группу? — спросил меня Бельфегор в самое ухо.

— Конечно, — кивнул я.

— Но это же как-то… несправедливо, разве нет? — он почесал кончик носа и посмотрел на Лариску. Которая радостно приплясывала под музыку и хлопала в такт.

— Разве? — хмыкнул я и прищурился. — Борь, да все просто. Вот скажи, тебе будет комфортно на сейшне, где будет какой-нибудь хмырь, который тебя… ну, скажем, в школе обижал. И вообще мудак. А?

— Ну… нет, — помотал головой Бельфегор. — А при чем тут это?

— Эммм… — задумался я. — Не, аналогия неверна, и вообще зря я в эту степь. Все просто. Вы для меня важнее всех других-прочих. Не лучше, талантливее или, там, успешнее. А именно важнее. И раз уж я тут распоряжаюсь, то почему бы не воспользоваться служебным положением? А что, надо кого-то выгнать?

— Нет-нет, — помотал головой Бельфегор. — Просто странно. Ты так легко об этом говоришь.

— А правду говорить вообще легко и приятно, — подмигнул я. Вообще я из всего этого прослушивания хотел сделать своеобразный эксперимент. Лично для себя, что ли.

Пока что образцом в проведении музыкальных мероприятий для меня был только рок-клуб. С программой, списками и зубодробительной какой-то бюрократией. Там правила обращения в концертный отдел были такие, что у меня зубы ныть начинали каждый раз, когда я про них вспоминал. Мне было не очень понятно, для чего все эти искусственные сложности. Но сходу отметать их все мне не хотелось.

Вернее даже не так. Мне хотелось выкинуть всю эту бумажную волокиту в мусорку, но я не был на все сто уверен, что это что-то совсем бесполезное. Вот мне и захотелось проверить, возможно ли мероприятие в условиях антибюрократического хаоса. Максимально импровизированное. Хотелось посмотреть, забуксует ли оно. И когда.

Я даже записывать никого не стал. Просто периодически выскакивал на сцену, и призывал следующих выступающих. Пару раз еще пришлось призывать на помощь «приниматель решений» вроде монетки или длинных-коротких спичек. Часть групп вообще самостоятельно порешала, кто за кем будет выходить.

Аппарат пока держался, хотя акустика в овощехранилище была… такая себе. Зато народу сюда влезет много, даже пока затрудняюсь с возможным количеством билетов. Сейчас тут тусила примерно сотня человек, и приземистый зал выглядел почти пустым. Если набить его под завязку, то…

— Велиал, какие планы после вот этого? — ко мне деловито подошел Макс Шутихин.

— Скучные, — пожал плечами я. — Думал пойти домой и лечь спать, а то мне утром вставать в такое время, когда не все еще ложаться. Или это был не вопрос, а предложение?

— Ага, предложение, — кивнул Шутихин-младший. — Но если ты не можешь…

— Не-не-не, ты давай озвучивай тогда! — засмеялся я. — Отосплюсь потом когда-нибудь.

— У меня предки свалили на Новый год из Новокиневска, — сказал Макс. — Может, возьмешь своих ребят, и ко мне? Пива попьем, видик посмотрим…

— В студии у твоего отца? — уточнил я.

— Нет-нет, отец категорически туда никого без себя не пускает, — замахал руками Макс. — Дома у нас. На Комсомольском.

— Звучит как отличный план, заметано! — я хлопнул его по плечу.

— Только по-тихому посидим, ладно? — Макс глянул на меня искоса. — У меня соседи такие, знаешь…

— Понимаю, — кивнул я. — Значит активно не бухаем.

Я подмигнул Максу и снова двинул к сцене. А то там возникла какая-то заминка, нужно было разрулить.

— Не понял, вы мне предлагаете вести концерт? — я удивленно поднял бровь.

— А кто еще? — всплеснул руками Бельфегор. — Ты сегодня так зажег на сцене!

— Да? — я встал и подошел к зеркалу. Посмотрел на экран, где как раз замер на паузе ведущий, скрививший одну из своих гримас. Черт, как-то даже не задумывался о том, что я там плету со сцены. Как и вообще никогда. Я скорчил рожу, вывалил язык, показал козу… Народ сдержанно так заржал. — Никогда не думал о себе в таком ключе…

Не соврал. Правда, не думал. Как-то жизнь так не складывалась, чтобы в принципе выходить на сцену и что-то с нее вещать. Публика меня не пугала и не напрягала, просто как-то не было случая задуматься о сценической карьере. Что касается сегодняшнего случайного конферанса… Я ведь даже не думал об этом. Просто рулил процессом, и…

Я усмехнулся.

— А давайте! — сказал я. Концерты в рок-клубе обычно вел Женя Банкин, частенько в довольно затрапезном виде. И бубнил что-то скучное в микрофон при этом. А я… молодой патлатый. И уже могу без стеснения напялить майку и посветить новообретенной бицухой. Татуировок для полного образа не хватает, но их можно и ручкой нарисовать, если приспичит. — Только знаете что? Мне нужна пара… Девушка.

Ева пожала плечами и отвернулась. Надя нервно заерзала, глаза ее заблестели. Кажется, что прямо сейчас готова начать тянуть руку, мол, выбери меня.

— Помните, на кастинге бэквокалисток была такая очень худая девушка? — спросил я и снова скорчил рожу в зеркале. — Наташа. На самку богомола похожа.

— Она же страшная! — недовольно воскликнула Надя.

— Так мне такая и нужна, — я пожал плечами. — Если я буду изображать самца гиббона, то самка богомола — это как раз мой размерчик! Надо ей позвонить и спросить…

Я даже почти пошел к телефону, но вовремя опомнился и посмотрел на часы. Ну да, второй час ночи. Такое себе время для деловых переговоров.

Вечеринка покатилась дальше. Омерзительный цирк на экране сменила кассета с «Шокирующей Азией», разговоры, как всегда бывает в компании, перескакивали с одной темы на другую. О чем-то шутили, над чем-то смеялись.

Когда Макс в очередной раз направился на кухню, чтобы соорудить еще каких-нибудь закусок, я увязался за ним.

— Слушай, Макс, а «Пинкертоны» же не будут выступать в овощехранилище? — нейтрально спросил я.

— Ну я пытался их убедить, — не глядя на меня, ответил Макс, извлекая из холодоса банку вишневого варенья. — Сейчас морсик намучу, а то что-то пить хочется. Достань кувшин вон из того шкафа, пожалуйста.

— И что они, не убедились? — хмыкнул я.

— Неа, — Макс говорил напряженно.

— Так может с нами поиграешь? — предложил я. — Мы хоть послушаем, как наши песни с басухой будут звучать.

— Ну… наверное, можно, — замялся Макс. — Только мы же не репетировали…

— Так приходи в нашу берлогу! — я хлопнул его по плечу. — Время еще есть, успеешь освоиться, это же не Шопена разучивать. У нас на каникулах репетиции каждый день будут…

— На каких каникулах? — спросил Макс, сосредоточенно наливая на дно стеклянного кувшина вареньше.

— На школьных, — хохотнул я. Точно, праздничные каникулы для взрослых — это же сильно позже придумали. Сейчас официальный выходной только один, первое января. И про перенос праздников тоже пока никто не слышал. Если не повезет, и праздник выпадает на воскресенье, то никаких тебе дополнительных выходных. — Ну, после Нового года и до десятого.

Макс молча включил воду и подставил под него кувшин.

— Ну так как? — потормошил его я.

— У «Ангелов» такие прикиды… — замялся он. Ха. По лицу Макса можно составлять энциклопедию выражений лица, иллюстрирующих слово «мнется». Если в прошлый раз на такое же мое предложение он испытывал сложную гамму чувств насчет того, что подумает Ян и его прихлебатели, то сейчас его голову будоражили переживания о том, как бы так не согласиться слишком быстро, чтобы я не понял, насколько он моему предложению рад. Сложная он личность, наш Макс! Подходящая компания для Астарота, тоже, блин, человек с тонкой душевной организацией.

— Ничего, переоденем, — хмыкнул я. — Я второго встречаюсь с Бесом, попрошу у него напрокат похожую штуку, будешь как родной смотреться.

«Пожалуй, обещать, что закажем ему такой же костюм, рановато, — подумал я. — Испугается еще».

— Ну… — Макс вздохнул и посмотрел на меня впервые с начала нашего разговора. — Я пока ничего не обещаю, но… В общем, я не против, но мало ли, как может все сложиться…

— Хорошо, тогда думай, — сговорчиво кивнул я. — Звякну тебе послезавтра, сообщишь свое решение.

Макс кивнул и снова принялся изучать плитку на полу. И делал так еще несколько минут. Пока складывал на тарелку хлеб, резал сыр, колбасу и яблоки. Я больше с расспросами не лез, насвистывая песенку про монаха. А потом подхватил тарелку и двинул на выход.

— Стой! — Макс вдруг ухватил меня на плечо. — В общем, я согласен. Вот.

— Отлично, — кивнул я. — Тогда словимся, чтобы я тебя на завод провел. Ну или с кем-то из ребят состыкуетесь, если я не смогу.

На лице Макса было такое отчаянное выражение, будто он долго-долго пытался решиться это сказать, провел внутри своей головы сложный спор, в котором сам себе доказывал, что если он будет и дальше ломаться, то «Ангелы» найдут себе другого басиста, а он останется с разбитым носом, потому что Николаус обязательно узнает про его кувыркания с Ширли… И что вроде как ему, музыканту рок-группы верхнего эшелона как-то западло переходить к каким-то там начинающим «ангелочкам». Хотя, может, к «ангелочкам» как раз и не западло, вон они какого шороху наделали на отчетнике… Выразительное лицо у Макса, можно тренироваться в чтении мыслей.

— Конечно же нет, что за вопрос, мам? — тепло улыбнулся я.

Мама с минуту смотрела мне в лицо долгим испытующим взглядом, потом кивнула и облегченно вздохнула.

— Прямо камень с души, — сказала она и пожала мне руку. — Ты ведь сделаешь вид, что удивлен, правда?

— Нет проблем, — я подмигнул. — Я тебя не подставлю.

— Ну вот и отлично, — мама снова с облегчением выдохнула и встала. — Ладно, пойдем доделывать пельмени, пока наши не заскучали на кухне.

Мы с мамой вернулись на кухню. Я — слегка озадаченным, мама — обрадованной. Продолжился предпраздничный треп с дружеским подтруниванием, обрывками семейных воспоминаний, мечтами… Пельмешки ровными рядами укладывались на засыпанные мукой фанерные квадраты и отправлялись в заоконную морозилку. Семейная медитация прямо-таки. Скрутить тесто в тонкую колбаску, нарезать на маленькие бочонки, обмакнуть каждый в блюдечко с мукой. Потом раскатать в правильный круглый блинчик. Взять блинчик, зачерпнуть чайной ложкой фарш из металлической миски, прижать к середине блинчика. Сложить пополам, залепить, согнуть, защипнуть. Положить готовый пельмень в строй, взять новый блинчик. И повторять до тех пор, пока тесто и фарш не подойдут к концу.

— Ну что, мы с отцом спать, — сказала мама, отправив последнюю дощечку в морозилку. — Это вам, молодежи, легко всю ночь веселиться, а если я не посплю, то еще до курантов носом клевать начну.

— Ага, — синхронно кивнули мы с Ларисой.

Родители ушли в свою спальню. Сеструха дождалась, когда хлопнет дверь и посмотрела на меня заговорщически.

— А ты же возьмешь меня сегодня с собой в рок-клуб? — с горящими глазами сказала она.

— Куда? — недоуменно заморгал я. Потом вспомнил. — А, точно… Блин, я даже забыл. Если честно, я не собирался даже.

В расписании мероприятий рок-клуба сегодня с шестнадцати до девятнадцати там было запланировано внутреннее мероприятие с вручением наград и премий.

— Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! — сеструха молитвенно сложила руки. — Боря не может сегодня, он маме в театре помогает. А я очень хочу!

— Быстро ты перекинулась в рок-фанатки, — хохотнул я. Вообще, конечно, мне больше импонировала идея последовать примеру родителей и лечь вздремнуть на пару часов. Спал я сегодня мало, новогодняя ночь опять намечается бессонной, что логично. А смотреть на официальное мероприятие рок-клуба… Ну, такое себе. Хотя ладно, сеструха права. До Нового года еще уйма времени, все успеем.

— Тогда одевайся, — бросил я и встал. — Давай сгоняем, глянем, что там за тусовка.

— Ура! — Лариска вскочила и вприпрыжку унеслась в свою комнату.

«Сейчас бросится!» — подумал я и незаметно собрался. Бить Бармалея был глупо, все-таки толпа зрителей. Идея была в том, чтобы превратить происходящее на сцене в балаган, а не в смертоубийство. Бармалей зарычал и ринулся на меня.

Завизжала Света, зал ахнул.

Но напал Бармалей как дурак. Просто ломанулся в мою сторону раненым лосем. Хрен знает, как он себе это представлял. Видимо, думал, что сейчас свалит меня с ног и отбуцкает. Ага, три раза. Я едва заметно уклонился от его траектории и подставил ногу. Бармалей всем собой с грохотом грянулся об сцену. Я оскалился в улыбке и отвесил всем шутовской поклон.

— Зарррраза… — прошипел-прорычал Бармалей, приподнимаясь на руках. Но чуваки с первых рядов уже сориентировались, повскакивали, и трое из них залезли на сцену.

— Бармалей, успокойся! — его ухватили за руки и плечи, не давая встать. Один из миротворцев принялся что-то втолковывать ему на ухо. Остальной народ в зале облегченно ржал. Я огляделся и остановил взгляд на кучерявом, который все еще топтался неподалеку. Я залихватски ему подмигнул и пальцами изобразил на голове рога. Ну что, парень, кинешься в драку?

Какое там. Басист «Горящих в танке» покраснел и попятился за кулисы. Тем временем Бармалея увлекли со сцены обратно в зал.

Я перестал кривляться, подошел к Банкину, пожал ему руку и спрыгнул со сцены тоже. Женя откашлялся.

— Еще раз с наступающим всех Новым годом, — сказал он хрипло и неуверенно. — И до встречи в будущем году.

В зале захлопали. Банкин шагнул, было, в сторону, но потом вернулся к микрофону и проговорил:

— Вова, зайди ко мне, пожалуйста.

До своего места я дойти так и не успел, так что махнул рукой Лариске, мол, пойдем уже. И направился к выходу из зала.

Дверь в кабинет Банкина была закрыта. Рядом с ней стояла, прислонившись спиной к стене, Света.

— Привет, Эклерчик, — я чмокнул девушку в щеку. Она вздохнула и кинула косой взгляд на дверь Банкина. — Милая, это Лариса, моя сестра. Почирикайте тут, пока я с биг-боссом пообщаюсь, хорошо?

Я проскользнул в дверь и сел на стул напротив Банкина. Вид он имел хмурый и недовольный. Как и почти всегда в последнее время.

— Что за балаган ты устроил на сцене? — мрачно бросил он, наградив меня больным взглядом.

«Во дурак…» — подумал я и вздохнул.

— Серьезно? — хмыкнул я и приподнял бровь. — Лучше было не вмешиваться?

— Вот что у тебя за манеры, влезать везде, где не просят, а? — раздраженно проговорил Банкин. — Понимать надо все-таки. Новый год, в стране перемены, все на нервах, а тебе все шуточки?

— Женя, а может ты уже достанешь голову из жопы? — меланхолично, не меняя тональности, сказал я.

— Что?! — оторопел он.

— Что слышал, — хмыкнул я. — Ты вроде умный мужик, может уже до тебя дойдет, кто на твоей стороне, а кто нет?

— Как ты со мной разговариваешь, мальчишка?! — почти взвизгнул Банкин.

— Гораздо мягче, чем ты заслуживаешь, — усмехнулся я. — Я, может, и младше, но это ты ведешь себя как истеричная малолетка.

— Да много ты понимаешь… — фыркнул он. — На мне огромная ответственность, весь этот ваш рок-клуб, и если я перестану выполнять свои обязательства, то все развалится нахрен.

— Все верно, — кивнул я. — Поэтому я здесь, а не прыгаю вокруг Бармалея сейчас.

Банкин вдруг поник, как будто одним махом растерял весь свой бойцовский пыл. Плечи ссутулились, взгляд потух.

— Вова, ну зачем они так, а? — с тоской спросил он. — Я же правда все для них делаю. Неужели они не понимают, что руководство ДК спит и видит, чтобы нас отсюда вышвырнуть?

— Не понимает, Женя, — я покачал головой. — Бармалей дурак, и дальше ближайшей бутылки не видит. Но ты-то не дурак?

— Спасибо, — пробормотал Банкин и потер ладонями глаза. — Что-то я в самом деле…

— Да ничего, перенервничал, бывает, — я наклонился через стол и похлопал его по плечу. — Просто делай свое дело. И нормально все будет.

Я встал. Женя посмотрел на меня долгим тоскливым взглядом. Но уже не таким больным, как в начале разговора.

— С наступающим, — улыбнулся я. — Ладно, мне пора! Заскочу послезавтра, обсудим всякие планы.

Я махнул рукой и вышел за дверь. Света тут же вскинулась и бросилась ко мне.

— Ну как он? — тихо спросила она.

— Нормально, жить будет, — подмигнул я.

— Блин, на него что-то так сразу все навалилось, — Света вздохнула. — От него ведь жена ушла, ты же знаешь?

— Неа, — я помотал головой. — Тогда сделай ему чайку что ли. И утащи к какому-нибудь Боржичу, чтобы он один не сидел.

— А ты куда? — спросила Света.

— Домой, — я пожал плечами. — Новый год же. Мама, папа, шампанское, елка, это вот все. Потопали, Лариска, нам еще оливьеху надо дорезать, а то мама нас с тобой под домашний арест посадит.

Горок на центральной елке Новокиневска было две. Даже, на самом деле, три, просто третья вообще больше напоминала снежную фигуру и была для совсем уж детсадовской малышни. Вторая по размеру горка была примерно в рост взрослого человека, и в новогоднюю ночь ее оккупировали пьяненькие мужички предпенсионного возраста. Ну и третья была настоящим исполином. Возвышалась, как ацтекская пирамида. И народу на ней была тьма, разумеется. Веселая и подогретая молодежь ломилась на верх всеми возможными путями, как по специально сделанным снежным ступенькам, относительно чинно и соблюдая очередность. Так и прямо по бортам, выпинывая себе ступеньки ботинками. Этот путь был для тех, кому невтерпеж. Катились по ледяному склону как стоя, так и на всяких фанерках-картонках. Про специальные ледянки в девяносто первом, еще не слышали. То есть, уже два часа, как в девяносто втором, конечно.

Родители с друзьями потерялись где-то в той части площади, где на сцене выступала какая-то музыкальная группа, а народ танцевал, сбившись в случайные кучки. А мы с Бельфегором, который примкнул к нашей теплой компании, когда мы шумной гурьбой оделись и потопали на городскую елку, ясен пень, пошли кататься с горки.

И ждать, когда подтянутся остальные «ангелочки».

Ух, азартное развлечение! Забраться наверх, протолкаться к краю полосы льда, сбиться плотной толпой и — уиииииии! — вниз, балансируя на ногах, держась за воздух и случайных людей, которых горка как-то свела вместе.

А внизу повалиться друг на друга, с визгами, криками и хохотом. И обратно к горке, чтобы взобраться наверх, и…

Я выбрался из кучи, поднялся на ноги и осмотрел себя. Мда, стряхивать снег уже бесполезно, я весь был в нем, как снеговик. Щеки горели, в носу щипало и запах этот… Ни с чем не сравнимый зимний новогодний запах. Пахнет хвоей, хлопушками и мокрым мехом воротника.

И жарко! Хотя на улице минус двадцать.

Я еще раз оглядел забитую до отказа людьми площадь. Забавно… В двадцать первом веке размах новогоднего убранства будет в разы величественнее. Городская управа будет прямо-таки выше головы прыгать, чтобы каждый раз превращать центр новогоднего праздника в сказочное нечто из светящихся ледяных скульптур, ярких фанерных декораций и сиять миллионами диодных огоньков. Разве что такую гигантскую горку возводить перестали. Заменили на деревянную и не очень высокую. Но все остальное…

Здесь, в девяносто втором до такого роскошества было еще далеко. Освещали площадь гирлянды из покрашенных обычной краской лампочек, вход и выход в место народных гуляний охраняли снежные скульптуры. И еще несколько таковых были разбросаны по остальной площади. Без какой-то идеи, никакой привязки к китайскому новому году или чему-то подобному. Деды Морозы, Снегурочки и герои мультиков.

Ну и сцена, конечно. Тоже без особого размаха. Сейчас там плясали девчонки в коротких юбках на теплые колготки. А перед сценой притопывали и прихлопывали новокиневцы всех возрастов и мишурой, повязанной на шапки. Детей разве что не было. Дети тут завтра будут.

Из под кучи хохочущих и барахтающихся на люду тел выбрался Бельфегор. Шапка набекрень, тоже весь белый от снега.

— Может уже пойдем к Боржичу? — предложил он. — Наверное, наши сразу туда подтянутся.

— Может, еще разок скатимся? — предложил я и посмотрел на горку. Народу прибавилось, кто-то уже кубарем скатился с борта. — Хотя ладно, пойдем!

Искать среди толпы родню я не стал, а то мне опять попытаются Лену с собой навязать, тетя Марина уже пыталась с этим подъехать. Мол, у девочки друзей тут совсем не осталось, бла-бла-бла… Но в новогодней круговерти мы все быстро потерялись, а находиться я не спешил. Настроение отличное, и совершенно не хотелось изображать, что я понимаю все эти многозначительные взгляды и полунамеки.

Потом. Как-нибудь потом.

Или вообще никогда.

Мы с Бельфегором выбрались из снежного городка и потопали к Ленинскому проспекту.

— Слушай, это же Лена была сегодня? — осторожно спросил Бельфегор.

— Ага, — кивнул я.

— Так изменилась, я даже не сразу ее узнал, — лицо рыжего было настороженным, будто он по тонкому льду пробирается. Ну да, он же старый друг. И что бы там ни было между мной и Леной, он точно был в курсе, хотя бы отчасти.

— Как сказала мама, они свалились на нас, как снег на голову, — усмехнулся я. — И, похоже, будут гостить у нас недели две. Или больше. Так что у нас грядет переселение. Меня выселяют в гостиную на диван, в моей комнате будут обитать супруги Грохотовы. А Лена — в комнате Лариски.

— А почему она не пошла сегодня на елку? — немного расстроенно спросил Бельфегор.

— Ее подружки ангажировали, — сказал я. — Они там гадать что-то затеяли или еще каким-то колдунством заниматься.

— Смотри, троллейбус! — крикнул Бельфегор и припустил вперед. — Давай прокатимся, так быстрее будет!

Жестяной короб ночного троллейбуса грохотал всеми своими запчастями и рассыпал искры рогами. Внутри сидели пассажиры, значит догонять и правда имело смысл. Видимо, в эти годы тоже какой-то транспорт в новогоднюю ночь запускали. Только вот интернета не было, чтобы всем одновременно сообщить.

Мы ввалились в дверь, когда она уже почти закрывалась.

— С Новым годом! — хором грянула компашка парней и девчонок, приплясывающих на задней площадке под игравшую из динамика музыку.

Мы плюхнулись на свободное сиденье спиной к движению и перевели дух.

— Слушай, а как ты теперь с Леной-то будешь? — спросил Бельфегор.

— Да никак, — я пожал плечами. — Так давно все было, что я уже и забыл.

— Да? — рыжий с сомнением посмотрел на меня. — Ну ладно…

Я быстро перевел разговор на более актуальные для себя вопросы. Например о том, что неплохо бы устроить какой-нибудь сольный квартирник сразу после интервью и премьеры клипа. И тогда можно было бы попросить Иришку дать рекламу концерта бегущей строкой, например…

— Нужны новые песни! — твердо сказал Бельфегор. — А то получается, что нас по телевизору будут показывать, а мы даже концерт в одиночку отыграть не можем.

— Так ты же тоже пишешь, — пожал плечами я. — Вам бы с Кирюхой-Каббалом засесть вместе за твой поливокс на несколько суток. Стопудово новый альбом сочините.

— Я хотел ему предложить, но я постеснялся… — смутился Бельфегор.

— Давай я предложу, — я толкнул его локтем в бок. — Только Астароту не скажем пока, он у нас парень эмоциональный, ему лучше готовый результат показывать.

— Ну… да, — почти уверенно кивнул Бельфегор. Достижение. Он уже не считает, что должен обо всем докладывать нашему капризному фронтмену.

Собственно, я не пытался их отдалить и поссорить. Мне просто нужно, чтобы «ангелочки» начали работать эффективнее. А для этого нужно, чтобы Астарот перестал истерить и пытаться всех контролировать. А когда не знаешь, то и контролировать нечего.

— У меня, кстати, была одна идея… — глаза Бельфегора заблестели, как обычно блестят, когда его вдруг захватывает творческая мысль. — Что альбомы нужны тематические. Ну, чтобы как будто история, что ли. Как в детстве. Помнишь, такая пластинка была «Алиса в стране чудес»? Там еще песни Высоцкого.

— Каррамба, коррида и черт побери? — пропел я.

— Да-да-да! — часто закивал Бельфегор. — Получается, что это вроде как и сказка. И в то же время сборник песен.

— По-простому называется мюзикл, — усмехнулся я.

— Ну… Не, я все-таки не то имел в виду! — он помотал головой. — Но мне кажется, будет проще писать песни, если будет какая-то конкретная общая тема. Например, вот у нас есть песня про монаха и ведьму, да? И еще парочка тех, которые Кирилл написал, тоже про колдовство. Они такие все… ну… как бы средневековые. Так вот, надо добить еще таких же песен. И получится альбом… Ну… «Молот ведьм», например. Чтобы не то, чтобы складную историю рассказывать, а… Ты понимаешь, да?

— Отлично понимаю, — кивнул я. — Идея огонь, надо и правда вам с Кирюхой устроить отдельные встречи, чтобы никто не мешал. В том числе и я.

— А еще… — Бельфегор завелся, маховик его фантазии только набирал ход. — А еще у нас же есть даже задел на второй альбом! Кирька же пел как-то про того парня, которого в котловане овощехранилища закопали. И это все как будто… Ну… Страшилка детская, какие в пионерлагере рассказывают. Черная рука, гроб на колесиках… Вовка! Блин, это же такие офигенные вещи могут быть!

— Ну так а я о чем, — я толкнул его в бок. — Программа уже третьего выходит, в этот раз мы вряд ли успеем собрать нормальное количество песен для концерта. А вот когда следующий клип снимем, надо будет подсуетиться, да-да!

— У меня аж руки зачесались песню написать! — Бельфегор вцепился пальцами в поручень.

— Наша остановка! — я ухватил рыжего за рукав и мы почти бегом ломанулись к двери, пока водила не рванул с места, как в прошлый раз.

Проблема тихой вечеринки в том, что шепотом на ухо сказать не получится, все равно все услышат. Я даже возразить ничего не успел, как мне сунули в руки свечку. Расплавленный парафин тут же обжег пальцы, пламя задергалось.

Про Лену, значит.

Ладно, пусть будет про Лену.

— Просыпаюсь я как-то с жутчайшего бодуна, — начал я, бросив на Бельфегора ехидный взгляд. Наверняка он не эту историю имел в виду. — Настолько жуткого, что я даже имя свое не сразу вспомнил, не говоря уже о том, что вообще было прошлой ночью. И в рамках, так сказать, возвращения памяти, обшариваю свои карманы. Ну, мало ли, найдется какая-нибудь подсказка, которая тьму моей амнезии рассеет. Имя по паспорту вспомнил, по ключам — домашний адрес. И там еще записка была, которую я хрен знает когда написал. Признание в любви какой-то Лене. Почерк мой, а вот кому писал — не помню, хоть тресни. И имя такое… знаете… Лена. У меня знакомых Лен — штук восемь. Или даже больше. У всех ведь так, правда?

Народ тихонько захихикал.

— Первой мыслью было — просто выкинуть эту бумажку, — продолжил я. — Подумаешь, что-то там себе нафантазировал по пьяной лавочке. Но как назло я в этот день рассказал про эту записку одному хорошему знакомому. Большому философу и знатоку человеческих душ. А он взял меня за грудки, в глаза заглянул и говорит: «Ты что, с ума сошел, такими знаками разбрасываться? А вдруг это твоя судьба?!» Короче, разговор был долгий, половину я не понял, но резюмировал он так: «Если у тебя провал в памяти, значит в этот момент твоим телом управляло твое подсознание, самое, что ни на есть нутро души. Где живут наши настоящие желания». И раз это подсознание любит эту самую Лену, значит я просто обязан выяснить, которую. Загрузил, короче. Потому что хрен вот так просто это выяснишь, записку-то я не отправил. То есть, спросить словами через рот — не вариант. Откуда мои знакомые Лены могут знать, что там мое выпущенное на прогулку подсознание себе навыдумывало? В общем, я решил, что нужно с каждой встретиться. И если этому моему подсознанию так важна эта конкретная Лена, оно найдет какой-нибудь способ подать мне знак.

«Дальше не придумывали, импровизируй», — подумал я, переводя дыхание.

— В общем, логика подсказала, что круче всего было бы назначить каждой Лене свидание, — продолжил я. — Сходить в кафе или что-то такое. Вот только карманы подсказывали, что в кафе я могу разве что на пороге предложить посидеть. Так что пришлось импровизировать. Первая Лена устроила мне скандал с истерикой. Да еще и такой, что я понял, что если подсознание сейчас что-то вякнет, я ему с ноги пропишу. Вторая Лена… Ну, в общем, это тоже оказалась не она. Потом я назначил, было, встречу третьей Лене, но по дороге познакомился с Евой и отвлекся. Так что остальных Лен я так и не проверил. А вчера внезапно приехала еще одна Лена…

— Со всех сторон обложили! — драматично прошептал Боржич.

— И не говори! — вздохнул я. — Ну, типа, все. На этом моя история закончена, продолжение смотрите в следующих сериях.

— Так нечестно! — воскликнула Наташа.

— Тссс! — я приложил палец к губам. — У нас тихий сейшн, так что не шумим.

— Тстория не закончена! — уже тише, но не менее возмущенно сказала она.

— Что поделаешь, такова жизнь… — я развел руками. — Кому свечку передать, а то я уже все пальцы обжег?

Я изо всех сил старался держать серьезное лицо и не заржать, слушая, как Кристина рассуждает и рассказывает нам свой вариант сценария.

— Мне не нравится, что принцесса в этом фильме представлена как меркантильная сучка, которая продалась за какое-то там украшение, — разглагольствовала Кристина. — Я считаю, что это неправильный посыл. И учит неправильным вещам.

«Ну да, сейчас эта милая куколка расскажет нам про истинную любовь, точно!» — подумал я и скосил взгляд на Ирину. На лице которой было похожее выражение.

— Вот как должно быть! — Кристина облокотилась на стол и наклонилась вперед. Эффектно, ничего не скажешь. С тем зрелищем, которое открылось нашим глазам, она могла втирать нам вообще любую дичь. Вообще неважно, что она там говорит. — Принцесса тяготится тем, что ее отец-король собирается просто подороже ее продать, поэтому она и отказывается. А в ночи, когда она сидит на балконе, приходит ее бедный поклонник и влюбляется. А она влюбляется в него. Они вместе убегают, сражаются с охранниками короля, а потом ее возлюбленный говорит: «Милая, я не могу тебе дать ничего, кроме своей любви…» А она ему отвечает: «Это гораздо больше, чем все золото этого мира…»

— Гхм… — кашлянул я. — Милая барышня, я хочу вам напомнить, что мы снимаем рекламный ролик ювелирного магазина «Золотой телец». А в вашем сценарии он никак не фигурирует…

— Ах да, точно… — на кукольное личико Кристины набежала тень глубоких раздумий. Потом оно озарилось свежей идеей. — Так, я все придумала! Когда он признается ей в любви и грустит, что ничего, кроме этого не может дать, она берет его за руку и ведет в сокровищницу. Там они бьются со стражниками, проникают внутрь. А над входом надпись — «Золотой телец». И она говорит: «Вот все сокровища мира! Можешь выбрать любое и подарить его мне. И я буду носить его вечно, как знак нашей… нашего…»

Стас не выдержал и заржал, но быстро опомнился и сделал вид, что это он так кашляет.

— Что такого смешного я сказала? — надула губки Кристина.

— Так, спокойно, коллеги! — сказал я и встал. С трудом, кстати, оторвав взгляд от декольте Кристины. Все-таки, красота — страшная сила, что уж… — У нас творческий процесс, так что сейчас мы накидываем разные варианты, обсуждаем, и в конце, я уверен, получится тот идеальный рекламный ролик, который всех устроит.

— Но почему мой вариант не подходит? — возмутилась Кристина.

— Прежде всего, хочу напомнить, что мы снимаем все-таки рекламу, а не голливудский блокбастер, — максимально дипломатичным тоном сказал я. — А это значит, что «Золотой телец» у нас должен быть показан в положительном ключе.

— Так в вашем варианте он вообще какие-то тухлые развалины! — вздернув подбородок, заявила Кристина. — А у меня он — королевская сокровищница! Это престижнее!

— Но герои ее грабят, — сказала Ирина. — Вряд ли Игорю Андреевичу понравится такой посыл. Смысл же должен быть в том, что после визита в «Золотой телец» все проблемы принцессы и ее возлюбленного решились. А если они сокровищницу грабанули, то ее отец-король точно объявит их в розыск…

— А они будут, как Бонни и Клайд, от его преследования скрываться! — радостно продолжил мысль Стас. — И в конце такая погоня на каретах, бабах-бабах, стрельба! Пушка — бумм! И принцесса с тем парнем прыгают с обрыва. А на груди у нее сияет то самое ожерелье…

Повисло молчание. Глаза Кристины радостно заблестели. Но все остальные не выдержали и заржали.

— Вы издеваетесь, да? — обиженно проговорила она, и в ее прекрасных глазах заблестели слезинки.

— Ни капельки, — сквозь смех ответил я. — Просто фантазируем, все нормально. Снять такое было бы круто, но, боюсь, наши технические возможности такое не потянут.

— Вы какие-то вообще несерьезные, — нахмурилась Кристина. — Все, я пошла. Скажу Игореше, что с вами невозможно работать…

Девушка шагнула в сторону выхода, но я вскочил и ухватил ее за руку.

— Кристина, подождите, — сказал я. — На самом деле, мы хорошие. Просто дайте нам шанс, и мы придумаем вариант, который всех устроит. Правда.

— Ну ладно, — девушка поджала губы и обвела медленным взглядом нас всех. И особенно долго она задержалась на Бесе. Как говорят про такие моменты? Их взгляды встретились, и вспыхнула искра?

Она села за стол, и обсуждение помчалось с новой силой. Мы спорили, предлагали варианты. Шутили. Смеялись. Задумчиво хмурили лбы. И в результате что-то начало складываться.

— Итак, давайте я подытожу наш финальный вариант, — сказал я, глядя на исчерканную страницу тетрадки. — Первая сцена. Король и принцесса. Принцесса скучает, а король жадный и хищный. Приходят кандидаты в женихи и приносят свои дары, но король все отвергает. Потом встает и заявляет, что выдаст дочь замуж только за того, кто принесет волшебное ожерелье. Правильно описал?

Все молча кивнули.

— Вторая сцена, — продолжил я. — Балкон, ночь. Принцесса одиноко грустит, а под балконом — ее поклонник. Он признается ей в любви, а она сообщает ему, что это невозможно, потому что ее отец хочет заполучить волшебное ожерелье. Тогда наш герой говорит, что знает, где его взять, и они обязательно будут вместе. Есть возражения?

Все синхронно покачали головами.

— Хорошо, едем дальше… — я перелистнул страницу. — Герой пробирается через развалины к тайному месту, на котором написано «Золотой телец». Проходит через темную арку и оказывается в магазине. Идет вдоль витрин, находит нужное ожерелье, берет его и выходит обратно в развалины. А там его поджидают…

— А пусть они вместе идут! — заявила Кристина.

— В смысле? — нахмурился Стас.

— Вот когда принцесса рассказывает герою про ожерелье, он говорит, что совсем не разбирается в драгоценностях, — Кристина всплеснула руками. — И тогда принцесса спрыгивает с балкона, и они идут в «Золотой телец» вместе. И она показывает, какое именно ожерелье нужно ее отцу. А потом…

— Хорошо, пусть так, — кивнул я, черкнув поправку в тетрадь. — Любой каприз, как говорится… Тогда в следующей сцене им придется вместе драться.

— Ну да! — радостно кивнула Кристина. — Я очень хочу тоже сражаться на мечах!

— Договорились, — я незаметно вздохнул. Хотя может так и лучше. Ювелирный босс наши услуги купил чисто чтобы свою девушку порадовать, так пусть у нее будет больше экранного времени. Тем более, она и правда красотка. Не жалко. — Тогда я продолжаю. Дальше мы видим некую темную комнату, где женихи принцессы сговариваются с разбойниками и корчат страшные рожи. Мол, догоним и отберем ожерелье.

— Это можно у нас в студии снять, — задумчиво проговорил Стас.

— Ну и самя драйвовая сцена, — сказал я. — С учетом поправки на участие принцессы. Развалины, герой и принцесса несут обратно ожерелье, и тут на них набрасываются разбойники. Они героически отбиваются, спина к спине, проявляют чудеса героизма и ловкости.

Все снова кивнули. Только Ирина бросила скептический взгляд на Кристину, но возражать не стала.

— И у нас снова тронный зал, — продолжил я. — Король и принцесса, входит наш герой. Становится на одно колено и протягивает королю шкатулку с ожерельем. Король жадно хватает «свою прелесть». А принцесса и герой смотрят друг на друга. Тут король светлеет взглядом, подзывает к себе принцессу и надевает на нее ожерелье. Оно сияет… Можно же такой эффект устроить?

— Сделаем! — кивнул Стас. — Поиграем направленным светом…

— Ага, отлично, — я снова перелистнул страницу. — Так… Король соединяет руки героев, весь такой уже не жадный, а добрый и счастливый. Любовь торжествует. Он обнимает молодых. Ну и последний кадр — двое стоят на башне, обнявшись, а на шее принцессы — то самое ожерелье. Хэппи энд!

— Ты еще забыл сцену, где принцесса возвращается на балкон, — напомнила Кристина. — Они целуются, и принцесса говорит: «Мы все равно будем вместе, несмотря ни на что!»

— Давайте по таймингу посмотрим, — сказал я. — Сцену снимем в любом случае, и сделаем режиссерскую версию ролика, типа полный вариант. Все равно это одна и та же локация. Теперь всех все устраивает?

— По-моему, отлично получилось, — сказала с довольным видом Кристина. И посмотрела на Беса.

Тот медленно кивнул. Кажется, за все время нашего творческого обсуждения он так и не оторвал взгляда от Кристины.

Остальные тоже были довольны. Фух. С одной стороны, сложная получилась креативная работа. С другой — вроде сценарий и впрямь получился неплохим. Осталось реализовать как следует.

— Библиотека через десять минут закрывается, — скучным голосом напомнила из-за своей стойки библиотекарша.

— Да-да, мы уже закончили, — сказал я. — Ну что, собираемся и по домам? Все свои задачи помнят?

— А может быть… — не очень уверенно, даже немного смущенно начала Кристина. — Может быть, нам нужно… как бы это… отметить знакомство? У меня дома осталось шампанское с Нового года. И закуски всякие…

Бес кивнул, не задумываясь. Как и Стас. Ирина помялась с пару секунд, но тоже согласилась. Двое парней, которых Бес привел с собой, на вид — явно будущие разбойники — тоже были за. С большим энтузиазмом за.

— Только я ненадолго, — вздохнула Ирина. — У меня еще дела сегодня.

Я прикинул свои планы. Сегодня из Закорска возвращалась Ева, и мы договорились встретиться. Но поскольку планов на свидание особых не было, а для прогулок погода была не очень подходящая, стихийная вечеринка у Кристины вполне годилась как планы на вечер. И в этом случае можно было еще Бельфегора с собой захватить. Ему этот клип озвучивать, так что ему тоже будет полезно познакомиться с главной героиней.

На том и порешили — Кристина записала мне свой адрес и шепотом попросила по дороге купить еще пару шоколадок, а то у нее сладкого не осталось. И мы всей гурьбой выкатились из гостеприимной библиотеки.

Дверь спальни распахнулась. Растрепанная Кристина запахнула коротенький шелковый халатик и чуть глуповато улыбнулась.

— Привет! — она помахала рукой и бросила взгляд за спину.

Нда, картина маслом. В дверях появился Бес. С такой же глуповатой улыбкой. По хозяйски обнял девушку за талию.

Куколка-Кристина смущенно покраснела. И от этого стала смотреться еще более очаровательной, если это вообще возможно.

— Вы с ума сошли что ли? — угрожающим шепотом проговорила Ирина. — Вы что, не понимаете…

— Вообще-то я у себя дома, — Кристина капризно дернула плечом.

— Тебе квартиру Игорь Андреевич снимает, — Ирина крепко зажмурилась и прижала к лицу ладони. — Блин, какой кошмар…

— Да что ты психуешь-то? — Кристина взмахнула длинными ресницами. — Это, между прочим, только мои дела, понятно? Вообще не лезь!

— Хм, справедливо… — я пожал плечами. — Ириш, мне кажется, не надо драматизировать…

— Серьезно? — вспыхнула Ирина. — Вот вы реально сейчас серьезно говорите?! А вы давно Игоря Андреевича знаете? Вот ты, кукла, скажи, давно с ним шуры-муры?

— Почему ты на меня кричишь? — возмутилась Кристина. — Я уже сказала, что это не твое дело…

— Если что, мое, — Ирина вздернула подбородок. — С того момента, как мы начали вместе работать над рекламным роликом, оно стало моим. Я с ним знакома, на минуточку, с детства. Он друг моих родителей! Я предложила ему услугу, поручилась, можно сказать, за всех. А ты меня подставила…

— Во-первых, перестань на меня орать, — отчеканила Кристина. — А во-вторых…

— Да не будет никаких во-вторых, кукла ты безмозглая! — закричала Ирина и стукнула кулачком об косяк. Сморщилась от боли. Всхлипнула.

— Так, всем стоп! — вмешался я. Смотреть, конечно, было интересно, но не хватало еще, чтобы две барышни сейчас подрались. — Давайте-ка на кухню. Ева, Боря, вы пока за стол, ага? Сейчас все уладим и к вам вернемся.

Я ухватил Кристину и Иру за руки и утащил налево по коридору. Мимо двух дверей в туалет и ванную. Бес увязался за нами сам, но я не возражал. Потому что он тоже, так сказать, герой дня.

В уютной кухне по центру стоял круглый стол, вокруг него — табуретки с подушечками. Окно зашторено вышитыми темными шторами. А низко над столом — круглый абажур люстры. Прямо как во всяких криминальных фильмах. За такими столами обычно сидят мафиози и играют в покер. С покер-фейсами на лицах.

— Так, сели быстренько, — скомандовал я. — Говорить будем по очереди, на кого я укажу. Ира, давай начинай.

После недолгой и эмоциональной беседы выяснилось следующее. Как только компашка ввалилась в квартиру, эти двое — Бес и Кристина — немедленно заперлись в спальне. Ирина это безобразие пресечь не успела, потому что ушла «попудрить носик», а когда вышла — из-за запертой двери уже неслись очень характерные ахи-вздохи. Остальные участники вечеринки серьезности создавшегося положения не понимали, так что вышибать дверь категорически отказались. Кристина во время рассказа Ирины пыталась высказаться, но я ее останавливал. Когда Ирина закончила излагать свою версию событий, я повернулся к нашей звезде. Но она только пожала плечами и отвернулась. Мол, а что тут добавишь-то? Бес только ухмыльнулся и буркнул что-то о внезапной страсти, сопротивляться которой он не привык.

— Картина ясна, реакции разные, — резюмировал я. — В чем проблема, Ириш?

— Да в том, что Игорь Андреевич… — Ирина сцепила пальцы и сжала губы. — Как бы это сказать… Очень злопамятный и опасный человек. Хоть и смотрится добрым дедушкой… Год назад моя подруга с ним закрутила, а потом кто-то из его шестерок увидел ее на улице с однокурсником. Ее потом отчислили из меда. И еще были всякие проблемы, им с родителями пришлось из Новокиневска переехать. А с этим парнем… В общем, там все было не очень понятно, его здорово избили, вроде как просто хулиганы на улице. Он полгода в больницах пролежал, и до сих пор с палочкой ходит, нога срослась неправильно. А он ведь спортсмен был! Футболист…

— Да может это просто случайность, что ты панику сразу развела? — Кристина дернула плечиком. Но уже как-то не очень уверенно.

— Сколько ты с ним? — требовательно спросила Ирина. — Три месяца? Или четыре?

— С октября, — помявшись, ответила Кристина. — Мы сначала в гостинице у него встречались, потом мои родители о нас узнали, мы поругались, и он меня сюда переселил.

— А до тебя в этом уютном гнездышке обитала Жанна, — чуть с издевкой сказала Ирина.

— Вообще-то, он сказал, что это временно, пока он с женой не разведется… — поджала губы Кристина.

— Вот-вот, так он всем и говорит, — усмехнулась Ирина. По взрослому так. — Или ты думаешь, что ты особенная?

По лицу Кристины было понятно, что она именно так и думает.

— Блин, ты вообще что ли не понимаешь? — взвилась Ирина. — Да если твой Игореша узнает, что вы тут устроили, нам всем кранты! До твоей блондинистой головы это вообще не доходит?!

— Перестань уже повышать на меня голос! — огрызнулась Кристина.

— А как с тобой еще разговаривать, если до тебя по-другому не доходит?! — Ирина закрыла лицо руками.

— Окей-окей, брэк, девочки, — я развел руками, пресекая снова начинающийся спор. — Подумаем лучше, как нам минимизировать последствия этого косяка.

— Еще ты будешь меня стыдить, да? — взорвалась Кристина. — Я вообще-то вас в гости позвала, чтобы хорошо время провести, потому что вы мне показались вменяемыми ребятами. Я три месяца общаюсь, можно сказать, только с Игорешей. По вторникам и четвергам. А в остальное время сижу дома и жду. А тут…

— Тссс! — я усадил привставшую Кристину на место. — Прости. Сейчас по-быстрому все решим и приступим к веселью, хорошо? Ириш, а ты точно не драматизируешь?

— Преуменьшаю разве что, — буркнула Ирина.

— Милая, все уже случилось, ругаться смысла нет, — сказал я. — Все взрослые люди.

Я чуть не фыркнул в этот момент. Ну да, очень взрослые, прямо пробы ставить негде. До сих пор, подходя к зеркалу, офигеваю от того, какой юный пацан на меня оттуда смотрит. Технически, хрен знает, правда ли милейший дедуля Игорь Андреевич способен из ревности испоганить жизнь до инвалидности. Ирина девочка впечатлительная, вполне может и драматизировать. А может и нет. Или вообще преуменьшать. Игореша же не просто дедушка. Он наш заказчик. Который от щедрот оказал нам доверие и выдал в пользование свою фантастически красивую игрушку. А мы, получается, доверием злоупотребили…

Да простит меня хорошенькая куколка Кристина. Ее чувства в системе координат подобных персонажей обычно не имеют ровным счетом никакого веса.

— Так, Ира, вопрос первый, — я взял девушку за руку и сжал. Хотелось как-то подбодрить что ли. Очень уж она была бледная и расстроенная. Кажется, уже мысленно похоронила и наш проект, и нас всех вместе с ним. И сейчас надгробия заказывала в своем воображении. С надписью: «Потому что кто-то свой хрен в штанах не удержал». — Как считаешь, Игорь Андреевич эту квартиру оснастил прослушкой или там камерами слежения всякими?

— Эээ… ну… — она тряхнула головой, слегка опешив. — Вряд ли. Скорее всего, кто-то из соседей стучит.

— Да ну, не может быть… — проговорила Кристина. — Здесь такие соседи милые. Напротив — дядя Жора, сразу знакомиться пришел, сказал, если нужно что починить, чтобы обращалась. А через площадку — баба Тоня. Такая приветливая и… Да не может такого быть!

Вот теперь, кажется, в совершенном организме Кристины схлынули эндорфины, полученные недавно от близкого и страстного общения с Бесом, и в ее хорошенькой головке начали нормально строиться логические цепочки.

— Неважно, — отмахнулся я. — Даже если всех нас скопом твоему Игореше досконально опишут, он даже дернуться не должен. Он всех нас пару часов назад глазами видел. Если он тебе не запрещал напрямую вести нас к себе домой, то ничего криминального не случилось. На взгляд наблюдателя. Не запрещал?

— Нннет, — Кристина покачала головой.

— Ладушки, — кивнул я. — Дальше. Значит пока о том, что произошло, знают только те, кто есть в квартире, верно? Если вы в окно не кричали и на окне не трахались, конечно.

Я усмехнулся. Кристина слегка покраснела и отвернулась. Бес криво ухмыльнулся. Ирина снова закрыла лицо руками.

— Давайте допустим, что все было прилично, в рамках ситуации, — предложил я. — И свет был выключен. Или хотя бы шторы закрыты.

— Надо посмотреть… — испуганно воскликнула Кристина и вскочила.

— Да стой ты, — я ухватил ее за руку. — Шучу я.

— Закрыты шторы были, — подал голос Бес. Так-то мне даже хотелось разок съездить по его слишком довольной и безмятежной роже. Но не из-за того, что я на него зол, а так, просто. Мог бы и правда подумать мозгом. Хотя о чем я? Бес и его отношения с женщинами — это отдельная поэма.

— Значит, любопытные соседи могли только звуки слышать, — сказал я. — А поскольку девушек здесь было две, никто не сможет с уверенностью сказать, что сексом трахалась именно Кристина.

— Я Жану не изменяю! — возмутилась Ирина.

— Да блин! — я фыркнул и засмеялся. — Расслабьтесь. И давайте не путать разумную осторожность с… хрен знает чем. Ну, в смысле, без паники, коллеги. Мы с вами творческие личности, нам делать херню по роду деятельности полагается. Иногда.

— Лучше бы не делать, конечно… — пробурчала Ирина.

— Без херни жизнь была бы скучной и предсказуемой, — хмыкнул я. — Короче, ситуация ясна. Если Игорь Андреевич узнает о том, что его подружка сказочной красоты кувыркалась в той самой спальне, в которую он ее поселил, с каким-то более молодым телом, то у нас всех будут неприятности. Да-да, тут я с Иришкой полностью согласен. Если наш первый потенциальный заказчик запустит по сарафанному радио, что мы безответственные мошенники с руками из жопы, то наш путь на ниве рекламных видео если не закончится, то станет несколько… длиннее и тернистее. Это понятно?

Все трое единодушно кивнули.

— Ну вот и ладушки, — кивнул я. — Нет-нет, не расходимся! Сначала дослушайте инструкцию. Про произошедшее сегодня — молчим. Обычная вечеринка, просто потусили после продуктивного труда над сценарием. Дальше… У вас как вообще, любовь на всю жизнь или одноразовая вспышка страсти и больше не повторится?

Кристина уставилась на Беса огненным взглядом. Бес едва заметно вздохнул.

— Можете не отвечать, вопрос риторический, — усмехнулся я. — Но в дальнейшем, если захочется пообжиматься, делайте это не здесь. Чтобы милейший дядя Толя…

— Дядя Жора, — поправила меня Кристина.

— Милейший дядя Жора, — согласился я, — не доложил немедленно Игореше, что к его юной возлюбленной пришел какой-то мужик. В принципе, третий этаж, если спрыгнешь, даже ноги не сломаешь…

— Да поняли, поняли, — ответил Бес и взял подрагивающие ладони Кристины в свои. Девушка, не отрываясь, смотрела на него своими восхитительно-кукольными глазами. Нда, девочка, добро пожаловать в хоровод красоток, кружащихся вокруг не в меру обаятельного Илюхи-Беса.

— И да, еще кое-что, — сказал я, уже поднявшись. — Сцену с поцелуем с балкона на всякий случай снимать не будем. Даже в режиссерской версии. А то между вами, ребята, такая химия, что заказчик даже через экран почувствует растущие на его голове рога. Все, теперь пойдемте уже к шампанскому и что там еще у нас по плану на дальнейший вечер?

— Пойдем на кухню, поболтаем, — тихонько сказал я, снимая с себя руки Лены. Конечно же, это была она, а кто еще? Когда я ушел в новогоднюю ночь общаться с друзьями-приятелями, я ее из головы выкинул, но она никуда не исчезла. И вот сейчас, пожалуй, настало время, когда мне предстоит узнать, что она такое. И какую роль сыграла в жизни Вовы-Велиала.

Я плотно закрыл дверь и включил свет. Девушка снова попыталась меня обнять, но я отклонился и поймал ее руки. Усадил за стол. Для этого мне пришлось преодолеть нехилое такое ее сопротивление.

— Ну что опять не так? — сжав губы, спросила она.

— Опять? — я изогнул бровь и хмыкнул. Обычно нет необходимости знать, о чем идет разговор, чтобы по ходу дела вникнуть в его суть, просто отпуская короткие реплики и наводящие вопросы. И собеседник, неважно какого пола, выложит все без особых проблем и удивлений в твоей неосведомленности. Не прокатывает такое только на экзамене, но сейчас-то не экзамен.

— Ты же сам сказал, что соскучился, — глаза Лены смотрели с упреком. — А теперь в кусты, да?

«Не нужно путать вежливость с флиртом», — подумал я. И с некоторым неудовольствием почувствовал, что она меня бесит. Не нравится. И даже не просто п принципу «не мой типаж», объективно, вполне симпатичная девушка, глаза красивые, черты лица, фигура нормальная, и все такое. По-другому не нравится. Иррационально. Мы еще разговор толком не начали, а мне уже хочется бросить: «Да пошла ты…» и грохнуть дверью со всей силы. Я повернулся к плите, чтобы поставить чайник, чтобы как-то скрыть свои эмоции. Не очень уместные? Или все-таки…

— Или ты все еще злишься на меня из-за той истории? — спросила Лена.

«Некоторые девушки сразу рождаются тетками, — подумал я, молча. — У них с детского сада отрастает требовательный тон в голосе, а выражение лица „вы все мне должны“ появляется с пеленок».

— Знаешь, я сейчас тебя понимаю, — продолжила Лена. — Я была слишком настойчива. Но я изменилась! И не только внешне, я теперь совсем другой человек!

— Все меняется, — философски отметил я, так и не повернувшись.

— Пока мы жили в Москве, я многое обдумала, — сказала Лена. — И кажется теперь понимаю тебя даже лучше, чем ты сам себя понимаешь.

«Ну, круто…» — подумал я. Кажется, мне удалось справиться со своим лицом, и оно больше не выдавало моего настойчивого желания послать ее куда подальше. Ну и любопытство включилось, наконец-то. Что же она такое сделала? Судя по ее обвинительному тону, это именно она что-то накосячила. Ну и мама была практически убеждена, что я сбегу, как только узнаю, что она приезжает.

— Знаешь, когда родители привели меня к психологу, я была страшно на них обижена, — ага, кажется, она начала повествование! Значит можно сесть напротив нее и внимать, изредка поддакивая. Я сделал глубокий вдох и повернулся. Шагнул к столу и сел.

— Мне тогда казалось, что они меня предали, — продолжила она. — Считают меня психом, или что-то вроде. Я с ними не разговаривала, наверное, неделю. Но потом Клара Ильинична убедила меня, что все в порядке. И что то, что я не сбежала и не замкнулась, было самым правильным шагом в моей жизни.

— Рад, что это так, — кивнул я.

— Ты так и не сказал мне, как я выгляжу! — глаза Лены сверкнули упреком.

— Отлично выглядишь, — сказал я. — Даже обалденно.

— Я думала, ты меня не узнаешь, когда увидишь, — она гордо вздернула подбородок. — Но Клара Ильинична предупреждала меня о чем-то подобном. Она сказала, чтобы я не ждала от нашей встречи слишком многого, потому что… Блин, я не понимаю, ты что, вообще не удивлен тем, как я похудела, да?! Я думала, что ты из-за этого от меня тогда шарахался! Я же еще тогда говорила тебе, что смогу, только дай мне шанс! И вот я здесь! Тонкая, как тростиночка! А ты сидишь, как чурбан, и вообще ничего не хочешь мне сказать по этому поводу.

— Ну почему же? — я пожал плечами, снова почувствовав непреодолимое желание послать ее на хрен. — Ты правда отлично выглядишь. Не ожидал. Просто я тоже изменился.

— Ни черта ты не изменился! — зло бросила она. — Чтобы измениться, нужно над собой работать! А ты как был инфантильным мальчишкой, который ради мнения окружающих готов на все, даже на… Ты ведь до сих пор не извинился передо мной!

— Да? — удивленно хмыкнул я. — И за что же?

Тут же дал себе мысленного леща. Что сложного было сейчас сказать «ой, прости, все эти годы грыз себе мозг, кюшать не мог»?

— За то, что не оставил мне другого выбора, кроме… девушка сжала губы. — Ну, ты понимаешь.

Я молча смотрел ей в лицо. Кое-что я уже, разумеется, понял. Девушка была толстой и влюбленной в Вову-Велиала. Без взаимности. Случается. Но тут было что-то еще. Не просто влюбленность в одни ворота, а история, которая случилась после.

— Выбор всегда есть, — я пожал плечами.

— Тебе что, все равно, да? — в голосе девушки появились истерические нотки. — Ты хоть представляешь, чего мне стоило сделать из себя такую красотку? Да я в голодные обмороки падала! У меня все болело, все! Каждая косточка, каждый палец! А я все равно вставала, и шла бегать! В шерстяном костюме в жару! Рыдала, но бежала!

— Молодец, — без тени иронии сказал я. Не знаю, какой она была прежде, но судя по всему, она и правда круто изменилась. А это всегда серьезные усилия.

Она громко всхлипнула, потом вдруг резко отвернула лицо и закрыла себе рот обеими руками.

Молчала она с минуту. Потом снова посмотрела на меня.

— Давай начнем все сначала? — сказала она. — Я сейчас совсем другая, ты… Ну… В общем, давай представим, что этого всего не было. Просто забудем те скандалы, как страшный сон, будто это было не с нами. И начнем заново, а?

— Не уверен, что это хорошая идея, — я покачал головой.

— Ну не было у меня тогда другого выбора, понимаешь?! — Лена подалась вперед и попыталась взять меня за руку, но я отстранился. — Я так боялась тебя потерять, что сама не знаю, зачем тогда сказала отцу, что беременна от тебя! Откуда я знала, как он на это отреагирует?!

Ах вот оно что… Интересно, как повел себя Грохотов-старший в ответ на шокирующее признание школьницы дочери? Накатал заяву за изнасилование или…?

— Между прочим, если бы мы тогда поженились, как требовал мой папа, то сейчас были бы счастливой семейной парой! — Лена снисходительно улыбнулась. Ну, точнее изобразила улыбку, которой награждает несмышленого шалопая взрослая тетя, когда изрекает «я же говорила!»

Еще один кусочек пазла прошлого встал на свое место. Толстая девочка Лена пыталась добиться взаимности от сына друзей семьи Вовы. Он не проникся, и она наврала своим родителям, что беременна от него. Интересно, между нами реально что-то было, или она нафантазировала?

— Если бы ты не уперся, как баран тогда! — зло бросила Лена и отвернулась. — Вообще-то тебя могли посадить за изнасилование!

— Не могли, — наугад брякнул я.

— Конечно, ты же трусливо побежал жаловаться мамочке, — она презрительно сморщила носик. Но быстро стерла это выражение со своего лица и подалась вперед. Глаза ее заблестели. Она перешла на страстный шепото. — Между прочим, ты все еще можешь быть у меня первым! Завтра наши родители идут в гости к Аксеновым, а мы можем на весь день остаться дома одни. Я все эти годы хранила себя для тебя. Я для тебя изменилась, и теперь мы можем…

На бледных щеках Лены заиграл румянец. И все окончательно встало на свои места. Прямо стало четко и ясно. Наши семьи дружили, девочка Лена и мальчик Вова очень часто общались. И девочка Лена решила, что влюбилась в мальчика Вову. И когда Вова не ответил ей взаимностью, решила заполучить его любой ценой. А именно — сообщив отцу, что беременна. Отец поднял всех на уши, пригрозил мальчику Вове, что если тот не женится на девочке Лене, которая ждет его ребенка, то он, папа, отправит его за решетку за изнасилование. Но мальчик Вова оказался принципиальным и уперся. А мама мальчика Вовы поверила своему сыну и… Ну, наверное, затребовала гинекологической экспертизы. Которая или случилась, или нет, это уже неважно. Но семьи вдребезги разругались, и семья девочки Лены укатила в столицу. И если верить на слово, девочка Лена до сих пор девочка.

— Спасибо, конечно, но как-нибудь обойдусь, — прохладно ответил я, в очередной раз отводя ее руки, которыми она пыталась до меня дотянуться.

— Ты серьезно?! — Лена сделала большие глаза. — Или тебе каждый день такое предлагают?!

«Ну… не каждый…» — подумал я, чуть не фыркнув. Главное было понятно. ЭТОЙ Лене Вова-Велиал точно не стал бы писать никаких записок.

— Я поняла… — упавшим голосом сказала Лена. — Клара Ильинична меня предупреждала, что такое возможно… Но я надеялась, что… Тогда, может быть, давай решим, что завтра мы поставим точку в наших отношениях? Мы просто сделаем это, потому что… Потому что… Пусть это произойдет только один раз. И дальше мы будем свободны друг от друга. Чтобы в памяти осталось хорошее, понимаешь?

— Лена, у меня есть девушка, — сказал я. — И я ее люблю. Так что, прости, но ничего между нами быть не может, ни точек, ни запятых, ни прочих знаков препинания.

— Какая еще девушка, ты что, ее только что придумал?! — громко воскликнула Лена.

В глубине квартиры скрипнула дверь. Кто-то проснулся. Раздались легкие шаги по коридору, дверь на кухню открылась.

— Что вам не спится? — сонным голосом проговорила мама.

— Мы просто разговаривали, мам, — ответил я и встал. — Пора спать, Лена, мне завтра вставать в шесть утра.

Лена ухватила меня за руку, когда я попытался проскользнуть мимо нее к выходу.

— Я всегда добиваюсь своего, понял? — прошипела она.

— Рад за тебя, — усмехнулся я, освободил руку и вышел из кухни.

Последней мыслью перед тем, как я отрубился, было то, что неплохо бы придумать для себя временное жилище на пару недель. Пока эти внезапные гости куда-нибудь не съедут.

— Только сегодня мы не до утра, ладно? — сказал Макс, запуская нас в уже знакомую роскошную квартиру. — У меня завтра рано утром приходит уборщица, нельзя, чтобы она вас тут застала.

— Заметано, — кивнул Астарот.

— А у тебя есть чистая видеокассета? — спросил Бельфегор. — Я только сейчас подумал, что надо же записать программу, хочу маме показать, она сегодня вечером работает допоздна, сама посмотреть не сможет.

— Можно у Ирины попросить запись, — тихо сказал я.

— У меня есть, — покивал Макс. — Сейчас сразу вставлю…

Макс скинул пальто прямо на пол и торопливо ушлепал в гостиную.

— Слушайте, он с нами будет играть или нет? — шепотом спросил Бельфегор. — Он классный басист, но пока как-то все непонятно, да?

— Будет, — усмехнулся я. — Он просто очень нервный басист. И играть с нами он хочет. Просто не давите на него пока, лады?

— Пока что? — прошептал Бельфегор.

— Тсс! — я приложил палец к губам. — Мне интуиция подсказывает, что надо дать ему поболтаться вот так. Думаю, после концерта расставим все точки.

— Ну что вы там возитесь, заходите уже! — крикнул Макс.

В этот раз даже Надя тоже пошла с нами, хотя частенько отказывалась участвовать во «внерепетиционных» тусовках. У нее были какие-то свои резоны, как будто свое общество она рассматривала как приз и выдавала порциями. Удобно на самом деле. Так лучше, чем если бы она липла, как репей, и везде таскалась с нами. Хотя в дальней перспективе она, возможно, действует вполне умно…

— А статья когда выходит? — спросил Бельфегор, обращаясь ко мне. — Жан ведь что-то говорил насчет того, что подгонит статью под выход передачи, чтобы одновременно вышли и клип, и статья о том, как мы клип снимали. Или я что-то путаю?

— Хм, — я почесал в затылке. С Жаном мы много общались, но в основном речь шла про его журнал, про ту старую статью, ради которой он мерз вместе с нами в зимнем лесу, я даже подзабыл уже, признаться. Просчет! Пора бы уже составить график публикаций и отслеживать его внимательнее. Это же наш пиар, штука не просто важная, а архиважная в деле продвижения на рок-олимп… — «Молодежная правда» вообще-то сегодня выходит. Макс, ты не выписываешь?

— Неа… — Макс покачал головой. Какой-то он нервный. На дверь косится все время, будто кого-то ждет…

— До программы еще минут пятнадцать, можгу пока сбегать до киоска и купить! — предложил Бельфегор. — Вдруг напечатали!

Не дожидаясь нашей реакции, рыжий вскочил, умчался в коридор и загрохотал ботинками, обуваясь. Хлопнула дверь.

— Я пока соображу что-нибудь перекусить, — пробормотал Макс и поднялся.

— Я помогу! — услужливо предложила Надя, и они оба ушли на кухню. Квартира была большой, так что, о чем они там болтают, было не слышно. Только надин смех иногда доносился.

— Что-то мне очково как-то… — поежился Бегемот. — Кажется, что уже так давно снимали… Особенно после сегодняшнего дня.

— Песню можно перезаписать потом на видеоряд, — я пожал плечами. Хотел сказать, чтобы не волновались, и все нормально, я же видел. Но не стал. Во-первых, я видел только клип, а там еще было интервью, которое Стас и его кучерявый помощник записывали и на опушке леса, и в темном промерзшем доме, и в театре потом. И как именно это все было нарезано, я понятия не имел. Вряд ли Стас попытается смонтировать так, чтобы макнуть «ангелочков» головой в унитаз, но творческая душа — еще большие потемки, чем обычная, никогда не знаешь, что именно может задеть. Так что я заткнулся в тряпочку.

— Мне тоже страшно, — вздохнул Кирилл. — Вроде и времени совсем немного прошло, но мы с тех пор так много всего поменялось. Нас в рок-клуб приняли, концерт «Папоротника» был. И все остальное… тоже…

— Так это же хорошо, — усмехнулся я. — Будет такой «привет из прошлого» как будто. Напоминание нам, что расти — это хорошо и правильно.

— Но получается, что нас увидят такими, как мы там, а мы уже другие… — Кирилл поерзал.

— Да ладно, не накручивайте, — хмыкнул я. — Это не последний наш клип, стопудово. Кстати, надо бы подумать, на какую песню снимать следующий…

— Я уже думал, — сказал Астарот. — Теперь, с басгитарой и поливоксом можно и наш адский цикл продвинуть.

Я чуть не скривился, как от зубной боли. Все-таки эти демонические приколы были лично мне «против шерсти». Русский рок для меня всегда был или чем-то глубоко философским, или жизненным или сказочно-историческим. А вся эта демонологическая нечисть — какая-то хрень, прости-господи. Я надеялся, что Астарот, получив порцию славы за нормальные песни, сделает выводы и откажется от мыслей о «тяжеляке». И, в принципе, положа руку на сердце, мое предположение более или менее сбывалось. Но иногда он вспоминал, что все началось с того, что он начал писать песни про ад, сатану и прочих вельзевулов. И вообще на самом-то деле группа называется «Ангелы Сатаны», а вовсе не «Ангелы С»…

— Снимать про ад труднее, тут спецэффекты нужны… — проговорил я как бы в воздух. — Иначе стремно будет выглядеть…

— Да не, я все придумал уже, — сказал Астарот. — Нам нужна будет железная клетка только. Можно решетка, типа той, что на ВДНХ в самой дальней части. Там старая, дореволюционная такая, ромбами. И если под ней разжечь костер, то в темноте будет смотреться очень… ну, круто.

— А телевизор не пора включать? — воскликнула вернувшаяся в комнату Надя. В руках она несла две большие тарелки с бутербродами.

— Еще пять минут, — сказал Бегемот и предсказуемо первым потянул руки к бутерам. Схватил и немедленно откусил от него половину. На лице толстяка разлилось блаженство.

— Вот еще компот, — Макс поставил на стол кувшин с вишневым компотом. — И чайник сейчас закипит, если кто-то хочет…

Макс включил телек, на экране появилась пластилиновая заставка ТВ «Кинева».

— Где там Бельфегор, что он так долго ходит? — Астарот бросил взгляд в сторону двери.

— Да нормально, там сначала новости будут, — невнятно сказал Бегемот, уминая второй бутер. — Там сегодня митинг был против повышения цен, слышали?

— Где был митинг? — спросил Макс.

— Ну, на площади Ленина, возле памятника, — жуя объяснил Бегемот, подняв руку указующем жесте Владимира Ильича. Как бы проиллюстрировав, какой именно памятник он имеет в виду.

На экране появилась Катя.

— Добрый вечер! На экране ТВ «Кинева», первая независимая телекомпания Новокиневска, в эфире новости города и области. Шокирующее открытие ждало горожан на второй день девяносто второго года. Придя в магазины, они обнаружили, что цены буквально за одну ночь выросли в два, в три, а то и в четыре раза. Наши корреспонденты провели опрос общественного мнения на улицах Новокиневска…

Раздался звонок в дверь. Потом повернулась ручка, и дверь открылась.

— А, я же не закрывал! — воскликнул из прихожей запыхавшийся Бельфегор. — Пришлось бежать в дальнюю союзпечать, в ближней уже всю «молодежку» разобрали!

— Ну и что там, есть статья? — жадно спросил Астарот.

— Да, есть! — Бельфегор споткнулся, торопливо сбрасывая ботинки, и чуть не грохнулся всем собой об паркетный пол. — Я пока не читал, просто посмотрел. На целую страницу! И фотки есть! Смотрите, как Астарот классно получился!

Все загалдели и повскакивали со своих мест. Столпились вокруг Бельфегора и газеты, столкнувшись лбами.

— О, Астарот в натуре как демон получился! — крошки посыпались на газетный лист с очередного надкусанного Бегемотом бутера.

— А вот мы все вместе… Это когда мы так стояли?

— Это когда Стас девчонок у реки снимал!

— Нас еще отогнали, чтобы мы в кадр не попали.

— А, точняк! Абаддон смотрится, как великан!

— Там такой пригорок был, я потом свалился и снега нагреб полные ботинки.

— О, а вот тут Кирюха с девчонками, весь в малине!

— Он вообще-то Каббал!

— Да-да, точняк!

— Поверни чуть-чуть, а то не видно!

Нда, проблемы горожан, шокированных внезапно взлетевшими ценами моих «ангелочков» явно волновали в меньшей степени, чем статья на целую полосу.

— О, там программа про нас начинается! — Бельфегор смял газетный лист и прыжком подскочил почти вплотную к телевизору. — Нажимай, нажимая запись! Где эта кнопка?

Макс схватил пульт и нажал кнопку. Глазок записи засветился красным, зажужжал видеомагнитофон.

— … посмотреть, так сказать, изнутри на творческий процесс, которым заняты рок-музыканты, — сказала ведущая Катя. — Обычно принято приглашать в телепрограммы признанных звезд, но мы подумали, что вам будет интересно узнать подробности про ребят, которые только начинают свой путь…

— Сделай погромче! — попросила Надя, устроившись вплотную к Астароту и схватив его за руку.

На экране появилось лицо Астарота крупным планом. Напряженное, нахмуренное. В темноте ночного театра, где мы снимали «ангелочков на сцене».

— … я же не сумасшедший, — сказал он и одними губами улыбнулся. — Силы зла, о которых мы так много поем в своем творчестве, прежде всего олицетворяют демонов в человеческих душах…

Программу смотрели в полном молчании, не отрывая глаз от экрана. А я смотрел все больше на реакцию ребят. Надя смотрела большими глазами. С неожиданным и совершенно непонятным восторгом. Пальцы ее нервно сжимали руку Астарота. Мысленно примеряет голубой экран к своей симпатичной мордашке?

Бельфегор улыбался до ушей и мял в руках несчастную газету с так пока и не прочитанной статьей.

Кирилл замер и как будто боялся пошевелиться.

Лицо Бегемота менялось, а когда он сам появился на экране в качестве героя, вообще уткнулся в ладони и что-то прошептал. Кажется, даже не очень центзурное.

Макс нервничал все больше. Он то и дело оглядывался в сторону двери, вцепляясь руками в подлокотники кресла.

Астарот сидел с непроницаемым видом, изображая покер-фейс.

На самом деле, было неплохо.

Заметны были и огрехи операторской работы, все-таки ребята новички, это было заметно. И монтажные склейки вызывали вопросики. Но ТВ «Кинева» была вся сделана в таком же примерно духе, так что не сказать, чтобы это как-то особенно резало глаз. Просто я привык к совсем другому зрелищу на экране. А у этого вот любительского уровня явно был какой-то шарм. Живое все было такое. Не выхолощенное идеально-отточенными приемами телевидения двадцать первого века.

Невидимый в кадре Стас задавал вопросы, ребята на них отвечали. То стоя по колено в снегу, то сидя на полу темной избы, то в коридоре театра. И все это вызывало такой ворох прикольных воспоминаний, о том, как мы все это снимали, и какие приключения тогда переживали, что улыбка сама собой наползала на губы.

Нормально сделали.

Хороших пацанов порекомендовал нам порно-оператор Костя. Надеюсь, Стасу поставят зачет за эту работу. Ну и надо продолжать с ним сотрудничать и дальше, пусть растет и развивается. Такая дружба — штука полезная со всех сторон.

Наконец зазвучала музыка, и понеслись первые кадры клипа, который я уже видел, и даже не один раз. Пересмотрел его многократно, выискивая косяки. Потом вспомнил всякие другие клипы монстров старого русского рока, нарезанные из прогулки в парке или по питерским подворотням и махнул рукой.

И тут раздался звонок в дверь.

Макс так дернулся, что стало понятно, что именно этого он и ждал. И этого же боялся. И, возможно, именно поэтому он вообще нас к себе сегодня позвал, воспользовавшись удачно подвернувшимся поводом посмотреть всем вместе клип.

— Я открою, — буркнул он и вскочил. Но никто не обратил на это особого внимания, «ангелочки» были поглощены зрелищем на экране. И, кажется, у каждого в голове сейчас медленно шевелилась мысль о том, что на них прямо сейчас смотрит несколько тысяч пар глаз. И слушает их песню.

Я тихонько встал и подошел к двери так, чтобы из прихожей меня не было видно.

— Прости, я не один, — тихо сказал Макс кому-то.

— Мы же договаривались! — женский голос. Даже скорее девичий.

— Ну, так получилось, — начал оправдываться Макс. — Давай в следующий раз, а?

— Кто там у тебя?! — требовательно спросила девушка.

— Просто знакомые, — ответил Макс.

— А ну-ка пусти меня, я хочу посмотреть, что там за знакомые! — раздались звуки возни, видимо гостья оказалась очень настойчивой. — Пусти, я сказала!

— Ширли, подожди! — воскликнул Макс, но шаги уже грохотали по прихожей. Я шагнул в сторону и облокотился на стену. Типа, вообще ни разу не подслушивал.

Девушка в распахнутой кроличьей шубке и вязаной красной шапочке остановилась в дверях и презрительным взглядом окинула всех собравшихся. Которые ее даже не заметили, кажется.

— Почему-то я не удивлена, — презрительно бросила девушка, окатив меня ледяным взглядом. Потом развернула «главный калибр» обратно к Максу. — А что же ты не «Секс-агрессора» то собрался уходить? Еще-то хуже никого найти не мог, чем эти…

— Пойдем на кухне поговорим, — пробормотал Макс, схватил девушку за руку и утащил. Меня он не заметил.

Я посмотрел еще раз на своих «ангелочков». Кажется, они не оторвались бы от телека, даже если рядом начать из пушки стрелять.

Так что я аккуратно, на цыпочках, вышел из гостиной и подошел к плотно закрытой двери кухни.