1 декабря 1941 года, аэродром Белёв, Тульская область.

Я начал выводить самолёт из пикирования. Двигатель оглушающе гудел, а в ушах стоял непрерывный радиообмен.

Ручку управления продолжил тянуть на себя что есть силы. Ощущения будто невидимая бетонная плита вдавливает меня в сиденье. Кровь начала отливать от головы. Поле зрения сузилось и появилась «серая пелена» перед глазами.

Рядом со свистом проносятся снаряды, будто кто-то пытается стегануть меня хлыстом.

И тут звонкий удар…

— Да чтоб меня, — услышал я в темноте землянки знакомый голос своего ведомого.

Вновь тот же самый сон в небе над побережьем моря. Опять манёвр, меня атакуют, и я просыпаюсь. Хоть бы раз дали досмотреть, чем всё закончилось.

Я поднялся с кровати и посмотрел в дальний угол нашей землянки. За небольшой ширмой Василий Пупкин тихо ругался.

— Сволочь! Собака сутулая! Вошь лобковая…

— Вай ме! Васо, кто тебя так дорогой обидел с утра, что ты так расстроился, — возмутился со своей койки Шамиль Мусаев.

Из-за ширмы показался недовольный Василий, держа в руке керосиновую лампу. Потирая лоб, он шёл к своей кровати с зубной щёткой, коробочкой зубного порошка и полотенцем.

— Да этот умывальник меня… точнее, я в него лбом.

— Так аккуратнее надо быть, Васятка, — прокряхтел Булкин, потирая глаза.

— Да неудобно мне было. Это всё потому что он немецкий. Надо было из чего-то русского делать. Ой, зараза! — схватился за лоб Вася.

— Эй! — резко все вскрикнули на него в комнате.

Ну удружил так удружил ведомый. После такого вскрика ребят, я полностью проснулся.

Все лётчики моей эскадрильи знали, что умывальник — наша гордость. Просто потому, что я его делал вместе с Акимовичем, пока остальные занимались другими работами по обустройству нашей землянки.

Бак был сделан из части немецкого подвесного бака. А раковину я и вовсе сам спаял из двух коробов от патронов к ДШК.

— Ой, извиняюсь, товарищ командир. Я не со зла… — подошёл ко мне Василий, когда я уже сидел на краю кровати, свесив ноги вниз.

— Ничего страшного. Ты, Вася, всегда можешь выбрать альтернативный вариант своего утреннего «туалета». Вон на улице сколько снега, — кивнул я в сторону двери.

— Нет-нет. Я ж там заболею. Лучше в нашем умывальнике. Кстати, у первой и третьей эскадрильи такого нет.

— Вася-джан, вот поэтому и цени. Командир сам делал вместе с механиками, — сказал Арарат Хачатрян, скидывая с себя одеяло.

Я подошёл к печке, снял с верёвки постиранные галифе и начал надевать. Умывшись и приведя себя в порядок, я надел утеплённый комбинезон, толстый свитер и меховую куртку. Унты же ждали меня на входе.

— Сильно не задерживаемся. Я на уточнение задачи, а вы на завтрак. Там встречаемся. Потом к Зинаиде Ивановне на осмотр, — сказал я и пошёл к выходу.

Пока я надевал меховые унты, начались обсуждения старшего врача полка. Зину назначили на эту должность неделю назад, когда нам поступил приказ перебазироваться в Белёв.

— Ай, что за девушка наша Зина! — воскликнул Арарат, мечтательно поднимая глаза к потолку.

— Вот она мне приснилась вчера. И я ей пошёл и во всём признался. Вот прям в её… ну эти… «глаза» посмотрел и сказал как на духу, — объяснил Вагиф Рустамов с верхней полки, показывая руками, в какие именно «глаза» он смотрел.

— И что, она прониклась? Ну, того… получилось? — подскочил Шамиль к нему, пробежавшись босиком по деревянному полу.

— Конечно, брат. Мне и не дадут! Правда, не на то я рассчитывал, но хоть клизму не поставила.

Я улыбнулся, взял шлемофон с крагами и вышел из комнаты. Я с усилием толкнул задубевшую от мороза дверь и вышел на улицу.

Мороз мгновенно ударил в лицо, буквально обжигая щёки и перехватывая дыхание. Следом я глубоко вдохнул через нос и выдохнул уже через рот. Холодный воздух прошёл через ноздри, а на выдохе превратился в облако пара.

Я ступил на расчищенную от снега дорожку. Под подошвами моих меховых унтов снег хрустел так громко, словно рвалась какая-то гигантская ткань. Звук разносился по всему расположению полка, который ещё «не проснулся».

Подойдя к стоянке, я зажмурился на секунду. Солнце ещё полностью не взошло, но всё вокруг сияло и резало глаза. А ещё в нос бил запах костров и масла.

Техники как раз готовили самолёты. Точнее, они этим практически всю ночь занимались. Вдоль кромки леса под деревьями выстроились наши ЛаГГи.

Механики почти все самолёты перекрасили из зелено-чёрного камуфляжа в белый цвет.

Я подошёл вплотную к одному из ЛаГГов, осматривая внешнее состояние. На его фюзеляже были видны широкие мазки кистей. Краска на морозе ложилась неровно. Но если смотреть издалека, то маскировка работала.

— Доброе утро, товарищ командир! — поприветствовал меня моторист, стоящий рядом с костром, который был разведён недалеко от самолёта.

Моторист, укутанный в промасленную телогрейку, грел воду и масло в железных вёдрах, чтобы пролить выстуженный за ночь мотор. Я подошёл к нему и поздоровался.

— Здравствуйте! — услышал я голос из-под капота двигателя ЛаГГа.

С трудом присев на колено в тяжёлой одежде, я увидел, что под самолётом сейчас сидел механик, сдирая наледь со стоек шасси. Позади него коптила небольшая печка. Она как раз стояла под двигателем, тем самым прогревая его. Сам же нос самолёта был укрыт специальным брезентовым чехлом.

— Доброе! Как здоровье? — спросил я у механика, снял перчатки и пожал ему руку.

Это был молодой парень с широким носом и тонкими усиками. Он работал сейчас без перчаток. Видно было, что его пальцы без рукавиц стали красными. А во время рукопожатия я ощутил, насколько они потрескались.

— Нормально. Начинаем новый рабочий день.

— А мы когда его заканчивали? — улыбнулся его коллега, готовясь снять ведро с костра.

— Перчатки почему не одеваешь? — спросил я у механика.

— Неудобно в них, товарищ старший лейтенант. Да и привык я уже. Тем более, рядом печка. Повернулся, погрел и дальше работать.

Удивительные люди. Я бы сказал, железные. Даже в такой ситуации сохраняют позитивный настрой.

Я прошёлся чуть дальше и услышал знакомый лязг. Механик и мастер по вооружению укладывали в специальные отсеки тяжёлые пулемётные ленты, пока их товарищи грели воду и масло.

— Значит, запомни… мать твою за ногу! Веня, куда ж ты её как замороженную воблу в бочку пихаешь! — возмущался более возрастной мастер по вооружению, заметив, как его коллега пытался заправить ленту в отсек.

На морозе густая оружейная смазка превращалась в пластилин, и работа шла туго.

— Михалыч, ну пальцы не гнутся, — возмутился механик.

— А ты дыши на них. И запомни, что без кувалды, какой-то матери и обмороженных пальцев, пулемёт стрелять не будет.

Я подошёл к ним и поздоровался. Мастера по вооружению все уважительно звали по отчеству Михалычем.

— Товарищ командир, как говорится, утренний обход у вас? — спросил он, когда я поздоровался с молодым механиком.

— Что-то вроде того. Вылет по плану через полтора часа, — напомнил я Михалычу.

— Всё сделаем. Тут осталось-то, начать и кончить. Всего три машины зарядить.

Мы перекинулись ещё парой фраз, и я пошёл дальше по стоянке.

— Дыши-дыши, Веня. Старательно дыши, — услышал я, как Михалыч говорил молодому механику.

— Стараюсь, — ответил молодой парень.

— А ты представь, что это Нюра с батальона обслуживания. Чтоб прям со страстью задышал.

Не знаю, насколько это поможет парню, но в такие морозы любые средства согрева хороши. На термометре сейчас почти −20°. Днём будет потеплее, но это только временно. В ночь снова мороз будет крепчать.

Я прошёл чуть дальше по стоянке и уже собирался идти в штабную землянку, как остановил свой взгляд на одном из Як-1 первой эскадрильи.

Двое механиков в заляпанных белыми пятнами ватниках спешно докрашивали фюзеляж самолёта. В морозном воздухе над жестяным ведром поднимался густой пар. Краску приходилось постоянно подогревать на костре, чтобы не застыла.

Один механик макал широкую кисть в парящее ведро и наносил краску на обшивку Яка. Краска ложилась шершавой коркой, мгновенно схватываясь на ледяном перкале и фанере.

— Три давай быстрее, — сказал один из механиков.

Второй техник тут же растирал подтёки сухой ветошью, пока они не превращались в твёрдые бугры. Так исчезали последние пятна летнего камуфляжа на самолёте.

— Да я не успеваю. Застывает.

— Тащи к огню.

Процесс, конечно, изматывающий: ведра постоянно таскали к огню, а сам застывший белый слой получался неровным. Но об эстетике на войне говорить не приходится.

Через несколько минут я стоял на входе в штабную землянку.

Я с трудом отворил тяжёлую, обитую старым войлоком дверь штабной землянки и шагнул внутрь. В нос сразу ударил запах махорки и дерева.

У дальней стены стоял сколоченный из снарядных ящиков стол. Над развёрнутой картой, освещённой керосиновой лампой, склонилось и всё командование полка.

— Разрешите войти? — спросил я, обращаясь к майору Коровину.

Все обратили на меня взгляды, кроме Василия Ивановича. Он просто махнул мне.

— Андрюха, давай заходи, — хрипловато отозвался Коровин, не отрывая взгляда от карты.

Рядом с ним стоял комиссар полка и уже старший политрук Виталий Храмцов, задумчиво стряхивая пепел с папиросы в пепельницу. Перед нашим перебазированием в Белёв, Виталия Павловича повысили в звании.

Около него, сложив руки на груди, расположился заместитель командира полка майор Гаврилов. Он всё такой же хмурый и старается держаться отстранённо. Пока на место Шадрина никого так и не назначили. Так что Александр Витальевич продолжал летать на задание с первой эскадрильей.

Чуть поодаль переминался с ноги на ногу старший лейтенант Павел Ванин. Это командир третьей эскадрильи, которую нам включили в состав перед самым началом контрнаступления. Парень не молодой, особо не заметен. Кроме того что постоянно говорит, что полёты парами никем не утверждены. Только когда я ему во время одного из вылетов доказал эффективность таких полётов, он немного остыл. Но, если честно, парень ярый противник всего нового. Даже отказался от бака для умывальника, потому что он немецкий.

Я поздоровался со всеми и приготовился слушать командира. Сам же Коровин выпрямился, взял со стола карандаш и приготовился показывать на карте маршруты.

— Значит так, Александр Витальевич, с первой эскадрильей работаешь в районе Карачева. Прикрываете переброску войск туда.

— Понял, — кивнул Гаврилов, посмотрев в свой планшет.

— Паша, твои в дежурном звене. Смена лётного состава каждый час. Не заморозь их только.

— Да, командир, — кивнул Ванин.

Карандаш командира скользнул по карте в западном направлении, и он переключился на меня.

— Теперь ты, Андрей. Твои архаровцы работают с «горбатыми». У «Илов» большой залёт будет в район переправ через Десну. Идут штурмовать немецкую бронетехнику.

— Давно пора. Я про эту группу уже три дня талдычу в разведотдел, — пояснил Гаврилов.

— Ну вот теперь и до них дошло. Андрей, вот маршрут, согласованный со штурмовиками. Перелетаешь в район Хотинца на площадку. Дозаправляетесь и ждёте. Штурмовики взлетают, и вы с ними встречаетесь над железнодорожной станцией ровно в 09:00. От Хотынца берёте курс двести восемьдесят и идёте вдоль железки. Как штурмовики отработают, отходите маршрутом в районе Карачева и на посадку в Хотинце. Ждёте следующую группу «горбатых».

— Всё понятно, Василий Иванович, — кивнул я.

— Опять пойдёшь этой своей «этажеркой»? — спросил у меня Ванин.

— Да. Это эффективно.

— Но неофициально, — напрягся Паша.

Я повернулся к нему.

— Война идёт. Надо действовать нестандартно, — ответил я.

Коровин положил карандаш и взял портсигар. Пока он закуривал, Храмцов морально настроил всех на работу.

— Напоминаю, трусости в подразделении не допускать. В бою не отступать и не сдаваться. У меня всё, — закончил Виталий Павлович.

Василий Иванович кивнул, поправил на груди свою звезду Героя Советского Союза и выдохнул табачный дым.

— М-да, вдохновил. За работу, товарищи, — подытожил Коровин.

Я накинул шлемофон и вышел из землянки.

В назначенное время мы перелетели на аэродром подскока в районе посёлка Хотынец. Там нас дозаправили и мы вылетели в точку встречи с группой Ил-2.

Под крылом были видны заснеженные железнодорожные пути, а сами «горбатые» показались с опозданием на несколько минут. После встречи с ними, мы начали разворот на расчётный курс.

— 88-й, занял 2000, — доложил в эфир Артемьев, чья группа набрала нужную им высоту.

— Понял, 23-й. Повнимательнее, — предупредил я Борисовича, поскольку мы уже приближались к району непосредственно боестолкновений.

Под нами на высоте 600 метров шла целая эскадрилья из двенадцати Ил-2. В этот раз их налёт прям многочисленный. Мы же с группой прикрытия заняли 1200 метров.

Несмотря на то что от двигателя шёл жар, в кабине всё равно было холодно. Из микроскопических щелей тянуло ледяным сквозняком.

Пар изо рта оседал на плексигласе белёсой изморозью, которую приходилось постоянно стирать, чтобы не потерять обзор. Спасала только лётная куртка и меховые унты. В больших меховых крагах управлять было невозможно, так что я предпочитал в кабине на руки надевать шерстяные перчатки. В них гораздо удобнее, чувствуешь гашетки стрельбы.

В зеркале заднего вида я видел, как Вася Пупкин держал своё место в строю справа и чуть сзади. Летел он даже чуть выше, чтобы иметь лучший обзор.

Внизу была видна чёрная нить железной дороги, ведущей на Брянск. На белом, нетронутом снегу отчётливо просматривались колонны танков и грузовиков нашей 10 армии, а по сторонам двигались сплошные тёмные ленты кавалерии и пехоты.

Для меня было вообще в новинку видеть вживую, как использовалась кавалерия совместно с танками. Но, как мобильная пехота, кавалерия себя оправдывала.

С нашей высоты подобная картина продвижения наших войск вызывала трепет. Ощущение, что «гигантский каток» Советской Армии неумолимо катился вперёд.

Штурмовики внизу ползли со своей крейсерской скоростью около двухсот восьмидесяти километров в час. Нам же держать столь малую скорость было невыгодно.

Поэтому моё звено держало скорость четыреста, выполняя над «горбатыми» широкую непрерывную змейку. Мы пересекали курс Илов туда-обратно, продолжая выполнять в небе гигантские зигзаги. Вася Пупкин синхронно повторял мои манёвры, надёжно удерживаясь на внешнем радиусе, а вторая пара Рустамова и Мусаева выполняла такие же манёвры немного позади.

— 88-й, ответь Скобе-12, — запросил меня командир штурмовиков.

Себя он обычно обозначал позывным аэродрома базирования и добавлял к нему свой числовой позывной.

— Ответил.

— Пять минут до выхода на боевой. Мы перестраиваемся, — доложил он.

— Понял.

Пейзаж внизу начал резко меняться. Ослепительная белизна снега была теперь покрыта грязными пятнами. Появились чёрные следы от артиллерийских воронок. Вдалеке были видны дымы горящих строений.

А ещё дальше показалась и сама Десна. Река извивалась тёмной змеёй среди заснеженных берегов. И над всем районом переправ висела густая шапка сизого и чёрного дыма.

— Берег, Берег, ответь 12-му, — начал командир штурмовиков запрашивать в эфир авиационного наводчика.

После моей недолгой командировки к десантникам, теперь нахождение в окопах передового авианаводчика стало обязательным правилом. Эффективность применения штурмовиков, как мне говорили, возросла. Как минимум удары по своим войскам практически прекратились.

Я непрерывно крутил головой, осматривая ослепительно-синее зимнее небо. Главная угроза от немцев всегда приходила сверху, со стороны солнца. В слепящих лучах в любую секунду могли блеснуть силуэты Мессершмиттов.

С высоты земля выглядела как ожившая тактическая карта. У переправ кипел ожесточённый бой. Отчётливо были видны позиции наших передовых частей, которые закрепились полукругом на другом берегу Десны.

Видно, как на них выдвигаются части немецкой пехоты и тёмные коробочки танков, пытающиеся сбросить десант в реку. Внизу непрерывно вспыхивали десятки крошечных разрывов от попаданий артиллерии и миномётов.

Илы начали плавное снижение, перестраиваясь в боевой порядок для атаки немецких танковых колонн, стягивающихся к переправе.

— Группой прошли ориентир 17. Выход на боевой через… — продолжал радиообмен с авианаводчиком командир штурмовиков, но тут же его голос потонул в помехах.

— Сверху атакуют! — прорвался громкий голос Артемьева.

Я бросил очередной взгляд вверх. Яркое солнце ослепило глаза сквозь плексиглас, но я успел заметить короткий серебристый проблеск.

На нас надвигались четыре стремительно растущие чёрные точки. «Мессершмитты» падали отвесно, целясь прямо в наш ярус.

— Внимание, на нас падают, — произнёс я.

— Понял, видим. Нас отсекли, — хрипел в эфир Артемьев.

Вижу, как с высоты начинает сваливаться одна пара ЛаГГов, переводя самолёты в отвесное пике наперерез немцам.

В этот момент небо мгновенно прошили пунктиры дымных трасс. Один из немецких лётчиков резко сманеврировал и ушёл в сторону.

Но три самолёта ещё приближаются.

Я посмотрел вниз, чтобы не потерять из виду «горбатых». Пространство над полем боя начало заволакивать чёрным дымом от горящей техники.

В это же время эта завеса неожиданно разрывается. Оттуда, почти с самой земли, начали набирать высоту ещё два мессера.

Немецкие самолёты пошли вверх и теперь могли беспрепятственно ударить по штурмовикам.

— 37-й, пошли вниз, — скомандовал я и отклонил ручку управления от себя и влево, устремляясь наперехват паре мессеров.

На мгновение меня подбросило вверх. Привязные ремни жёстко впились в плечи.

— Я 22-й, вижу слева худых, атакую, — произнёс в эфир Вагиф.

Видимо и с другой стороны теперь атакуют мессеры. Нам может не хватить самолётов, чтобы отбиться. Ведь ещё пикируют сверху.

В эфире продолжался плотный радиообмен, в который поочерёдно вклинивались то мы, то «горбатые», то авианаводчик.

— Выход на боевой…

— Дай залп, 23-й, — прохрипел в эфир Хачатрян.

— Уже вышли. Курс 270°.

— А они не отворачивают, — кричал Булкин.

— Всё. Отвернули! — громко сказал Артемьев.

У меня в прицеле стремительно начал увеличиваться белый мессер, уже заходящий в хвост ведущему Илу.

Я поймал «худого» в перекрестие. Пальцы уже готовы нажать на гашетки. Но краем глаза я вновь увидел надвигающуюся серую точку.

— Справа-справа! На перехват идёт, — крикнул Вася в эфир совсем не своим голосом.

Справа, вынырнув из-за рваного облака дыма, прямо на меня, нёсся третий, желтоносый «мессершмитт».

Если я сейчас дёрну ручку и отверну, подставлю ему мой ЛаГГ под удар, и он распилит меня пополам. А если чудом проскочит, то добьёт спасённый мной штурмовик. До столкновения остаются жалкие мгновения.

Жёлтый нос мессера был совсем рядом. Вот-вот его мотор-пушка начнёт стрелять, и он как раз попадёт в меня.

Взгляд я продолжал удерживать на мессере, который всё ещё был у меня на прицеле. Они уже вышли на дистанцию открытия огня.

— 88-й, справа-справа! — крикнул Вася.

Тут либо смерть, либо выполнить задачу — закрыть штурмовики. По мне так правильнее второе.

Я нажал на гашетки. ЛаГГ содрогнулся от мощной отдачи, кабина мгновенно наполнилась пороховой гарью, от которой запершило в горле.

Только я пустил залп, как сразу отклонил до упора левую педаль. Самолёт с силой швырнуло вбок, а меня самого к левому борту кабины.

И в эту же секунду пространство за бортом начали разрывать снаряды немецкой пушки.

— Прикрываю! — услышал я голос Василия в наушниках.

Справа от меня ведомый открыл огонь в направлении желтоносого, пытавшегося накрыть меня сбоку.

Трассы снарядов пронеслись настолько близко, что мне показалось, будто я слышу шипение сквозь гул мотора.

Два мессера, которые шли на перехват штурмовиков, отвалили в разные стороны. Краем глаза я увидел вспышку из-под капота немецкого истребителя, по которому отрывал огонь. Оттуда вырвался густой чёрный шлейф, а сам Bf-109 начал валиться на левое крыло и пошёл к земле. Второй мессер ушёл в правую сторону, так и не успев атаковать штурмовик.

Третий Bf-109, атаковавший справа, начал уходить вверх, но был всё равно достаточно близко. Мессер пронёсся прямо над фонарём, заслонив на мгновение слепящее солнце. Моя кабина содрогнулась от оглушительного рёва вражеского мотора.

Тело напряглось оттого, что вражеский самолёт прямо надо мной.

Я выровнял свой ЛаГГ и вновь начал его разворачивать на Илы. Дыхание стало прерывистым, а желудок подкатил к горлу. Под плотным свитером спина мгновенно стала мокрой от пота, несмотря на лютый мороз.

Пролетевший надо мной мессер стал выполнять боевой разворот. И теперь уже у меня было более выгодное положение.

Бросив взгляд на немца, я смог быстро рассмотреть его раскрашенный фюзеляж. Особенно две «стрелки» рядом с фашистским крестом и волнистую линию.

Я тут же потянул ручку управления на себя, чтобы успеть накрыть уходящего на разворот «эксперта». Желтоносый рвался в зенит солнца, закладывая боевой разворот. Перегрузка снова придавила меня к чашке сиденья.

Я взял упреждение, целясь перед капотом мессера, и нажал на гашетки.

Залп! Кабина содрогнулась от плотной отдачи. Огненные трассы устремились наперерез врагу. И в этот момент…

— Сука! — вырвалось у меня.

Немецкий лётчик среагировал молниеносно. Заметив, что я его атакую, он резко «сломал» весь свой боевой разворот. Вместо него он перевернулся. Следом мессер стремительно провалился в отвесное пикирование, уходя из-под моего огня и выполнив тем самым классический переворот.

Дыхание опять сбилось, а во рту появился горький привкус пороховой гари.

Я выровнял самолёт, а в зеркале заметил, как начал падать на уходящий мессер мой ведомый. Вася Пупкин стремительно вышел вперёд, поддаваясь азарту, чтобы достать уходящего немца.

— 37-й, не ведись. Вернись в строй! — громко сказал я, начиная делать вираж влево рядом с районом работы Илов.

ЛаГГ Василия задрал слегка нос и начал пристраиваться ко мне.

— Справа на месте, — доложил Василий, когда он вышел на установленный интервал и дистанцию от меня.

Вновь мы начали выполнять широкую змейку над штурмовиками. Внизу «горбатые» начали выходить на боевой курс.

— Отвалили в сторону, — услышал я голос Арарата.

Через минуту мессеры все отошли, не желая лезть под свои зенитки. А наши штурмовики начали работать.

Из-под их плоскостей срывались эрэсы РС-82, атакуя немецкие танки у переправы. Внизу всё чаще поднимались клубы дыма, и вспыхивал огонь.

Прошло ещё некоторое время, и ведущий группы «горбатых» начал крайний заход на цель.

— «Маленькие», заканчиваем. Выходим на обратный, — предупредил меня командир штурмовиков.

— Понял. Встречаем.

Спустя несколько секунд в наушниках сквозь треск вновь прорвался хриплый голос командира «горбатых».

— Я 12-й. Работу закончили. Всем сбор!

— 12-й, я — Берег, вам отход по обратному. Цели поражены, — услышал я голос авианаводчика, которому было говорить совсем нелегко.

На заднем фоне у него всё взрывалось и было понятно, что он буквально кричит в микрофон.

— Берег, вам спасибо за работу, — поблагодарил командир «горбатых».

Под нами в этот момент штурмовики начали выполнять поочерёдно вираж, отворачивая на Карачев. Вслед им потянулись несколько линий трассеров от немецких зениток.

Теперь настала очередь немецких истребителей.

Вновь и вновь мы продолжали сковывать боем оставшиеся мессеры и пресекать попытки прорваться к нашим подопечным. Немцы не переставали атаковать своим излюбленным способом, пикируя с большой высоты и уходя на вертикаль.

Когда атаки прекратились, я решил проверить наших лётчиков. Пара Ваги и Шамы держалась позади строя штурмовиков и продолжала лететь с нами, выполняя змейки.

— 23-й, 88-му. Как обстановка? — запросил я у Артемьева.

Подняв голову вверх, я увидел над нами лишь две белые точки наших истребителей. Только они были на большом расстоянии друг от друга.

Присмотревшись, я не увидел вторую пару. Ещё где-то двое должны быть.

— 23-й, ответь 88-му, — чётче повторил я.

— 88-й… отстрелялись. Сильно зажали, но выкрутились, — ответил Сергей Борисович, сильно запыхавшись.

— 25-й, 88-му, — запросил я Арарата.

С ним в паре как раз летел Петя Кожин, за которого всегда волнительно. Он ведь самый молодой в эскадрилье.

— Ара, на связь, — повторно запросил я Хачатряна.

Запросив ещё дважды, я посмотрел и на землю. Вдруг они… нет, пока о плохом не будем думать.

— 88-й… я 29-й. Идём позади группы. У 25-го что-то со связью, — взял Петя Кожин радиообмен на себя.

Я ещё раз задрал голову и увидел две точки, приближающиеся со стороны солнца. Так же, как и первая пара, они ещё были на большом интервале друг от друга.

— Понял, 29-й. Следи за ним.

— Принято, — громко ответил Кожин.

Через пять минут мы прошли траверз Карачева. Линия боестолкновения осталась позади.

Адреналин после боя начал спадать. Теперь ледяной сквозняк в кабине вновь пробирал до костей, заставляя меня сильно поёжиться от холода.

Я бросил взгляд на левую плоскость, а затем и на правую. На неровной белой краске чёрных дыр от немецких снарядов не было.

Посмотрел на приборы, и там всё было в норме. Стрелка указателя температуры воды стояла на отметке в девяносто градусов, а температура масла — восемьдесят пять, давление держалось в норме.

Гул двигателя звучал монотонно и ровно, без каких-либо перебоев.

Как и вся авиация сегодня. Повернув голову влево, я увидел большую группу наших самолётов, следующих к линии фронта.

— 23-й, внимательнее. Группа «пешек», — предупредил я Артемьева, который летел примерно на одной высоте со следующими навстречу бомбардировщикам.

Километрах в трёх левее и чуть выше, отчётливо выделяясь на фоне неба, шла большая группа двухмоторных Пе-2. В такой ясный день я мог без труда разглядеть их характерные силуэты с разнесённым двухкилевым оперением.

— Ви… вижу. Расходимся левыми бортами, — произнёс Сергей Борисович.

Чуть в стороне от нас на фоне ослепительно-белого снега, летела ещё одна группа штурмовиков. Их прикрывала восьмёрка истребителей Як-1.

— Большое сегодня движение, — услышал я в эфире хриплый голос командира штурмовиков.

— Регулировщика не хватает, — ответил я, невольно улыбнувшись.

Через минуту показалась и железнодорожная станция Хотинец. Группе Ил-2 пора было отворачивать на свой аэродром.

— Внимание, группе 12-го отворот влево. Курсом на «Скобу», — произнёс в эфир командир штурмовиков, называя позывной своего аэродрома.

Я посмотрел вниз. Ил-2 начали отворачивать на другой курс, уходя на свой аэродром, выстраиваясь плотным клином. Ни у одной машины не было видно ни тянущегося белого шлейфа, ни чёрного дыма. Все двенадцать самолётов уверенно держали строй, возвращаясь на аэродром без потерь.

В наушниках снова раздался треск и сквозь эфирные помехи пробился усталый голос командира «горбатых».

— 88-й, я 12-й. «Маленьким», спасибо за сопровождение. До встречи!

— Сочтёмся, 12-й. Мягкой посадки.

После посадки в Хотинце, мы начали быстро заруливать к местам стоянок. После остановки я щёлкнул тумблером магнето, обрубая зажигание. Винт вздрогнул, сделал несколько вялых оборотов и замер.

И сразу же в кабине воцарилась тишина, прерываемая лишь потрескиванием остывающего на морозе металла патрубков.

С усилием я толкнул назад примёрзший фонарь, отстегнулся и начал вылезать из кабины. Аккуратно наступил на скользкую усиленную часть крыла и скатился вниз. Под подошвой унт громко хрустнул снег, а ноги начали отходить от напряжения, встретившись с твёрдой поверхностью.

За спиной моторист и один из механиков сразу набросили брезентовые чехлы на носовую часть самолёта, чтобы сохранить тепло. Я помог ребятам затолкать под деревья самолёт и осмотрелся по сторонам.

К самолётам техники начали тянуть печки, чтобы прогревать двигатели. Следом тащили на санях бочки с бензином и ящики со снарядами и патронами. Сюда от нашего 126-го полка была отправлена передовая команда техсостава, чтобы готовить самолёты для повторного вылета и дозаправлять. Местный батальон аэродромного обслуживания не имел такого количества личного состава, да и вообще был равен примерно роте. Так что большую часть работы делали именно наши специалисты.

Один из них как раз закончил устанавливать печку под носовой частью моего самолёта и поспешил ко мне. Это был механик звена в моей эскадрилье Рубен Давидович Назарян. Вид у этого старшины был по-настоящему босяцкий, но крайне колоритный. Телогрейка была хоть и вся измазана, но зато подшита по фигуре. На голове криво сидела ушанка. Одно ухо шапки торчало вверх, как антенна, а другое болталось у небритой щеки. В зубах дымилась смятая папироса, которую он перед докладом мне передал кому-то из механиков.

Подойдя ко мне, «босяк» отряхнулся и поправил шапку на голове.

— Товарищ старший лейтенант…

— Брось ты это, Давидыч. Как будто не виделись сегодня, — сказал я, поправляя воротник куртки.

Назарян расплылся в широченной улыбке, сверкнув железным зубом, и крепко сжал мою руку. Затем он по-хозяйски окинул взглядом капот и крылья.

Я направился в сторону землянки, где был телефон для связи с начальством, а Назарян пошёл за мной.

— Товарищ командир, как вам «ласточка»? Как свою сестру Нарине вам её на выданье отдавал…

— Рубик, не перегибай. Самолёт готовил Акимыч в Белёве. Ты же здесь его только дозаправить успел.

— Зато как дозаправил. Все обзавидовались.

— Согласен. Главное, что быстро. Так вот, планку не опускай. Готовь к повтору. И там у твоего брата «по-разному», со связью что-то. Разберитесь, — подтолкнул я.

— Дорогой товарищ командир, всё сделаем. Тем более, если у брата проблемы, я по-братски помощь брату должен оказать. Ведь это же братское, а оно…

— Давидыч, я всё понял. Дело делаем, — сказал я и подтолкнул Рубена к самолётам.

Я сделал ещё несколько шагов и был «перехвачен» Артемьевыми. Сергей Борисович был хмурый.

— Что такое? — спросил я.

— Опять этот «матёрый». Как он проскочил, не понимаю. Вроде бы всех отбили, а он в этот раз снизу пошёл. Да ещё и перед собой пару пустил.

Артемьев всё верно заметил. «Эксперт», который уже больше месяца показывается нам на глаза, с каждым разом всё ближе и ближе подбирается, чтобы сбить кого-то в моей эскадрилье.

После того как он расстрелял в воздухе комэска первой капитана Ростика Шадрина, ему удалось сбить ещё несколько самолётов на наших глазах. В том числе и два ЛаГГа в третьей эскадрилье Ванина.

— Хитрит. Если раньше в паре работал с кем-то, то после того как ты его ведомого сбил, он один летает.

Борисович кивнул, вспоминая, как в одном из боёв ему и Булкину почти удалось достать этого «эксперта». Но весь удар взял на себя его ведомый.

Видимо, этот командир группы перешёл на «свободную охоту».

— Что будем делать? — спросил Артемьев.

Я остановился и повернулся к Борисовичу. В это время со стоянки доносились громкие голоса Давидовича, который заправлял самолёт из бочки.

— Кушай, кушай, дорогая! Сил набирайся, — приговаривал Назарян, как будто перед ним и правда живой человек.

Механик, который качал ему бензин с помощью альвейера, наваливался всем телом на рычаг, чтобы сдвинуть его с места. На морозе внутри этого насоса дубели уплотнители и смазка. Отсюда и такие усилия.

— Командир, так что? — вновь спросил Артемьев.

— Задачи выполнять. Попадётся он нам ещё. Вот увидишь, — сказал я и мы пошли дальше к землянке.

— Откуда такая уверенность? — уточнил Борисович.

— Спортивный интерес. Все эти «эксперты» — азартные ребята. Они же считают себя баронами, князьями и вообще круче яиц «в крутую». А тут мы, простые советские сталинские соколы, которые им поперёк горла. Им порой всё равно на выполнение задачи. Им важен только личный счёт.

— Спортивный интерес, говоришь? То есть, будет целенаправленно исподтишка бить, верно? — задал вопрос Артемьев, смахивая изморось с воротника куртки.

— Да. В самый уязвимый момент. Чтобы легче было ударить и свалить.

У самой землянки меня уже ждали остальные лётчики, которые доложили о выполнении полёта. Времени на разбор не было, так что я всех загнал в землянку, чтобы хоть несколько минут ребята погрелись.

После слепящего снега глазам понадобилось пару секунд, чтобы привыкнуть к полумраку землянки. Свет здесь давали три керосиновые лампы и багровый отсвет раскалённой буржуйки.

В нос ударил запах сохнущих валенок, махорки и мяты. В центре за дощатым столом сидел командир батальона аэродромного обслуживания в звании интенданта 3-го ранга.

— Андрей Николаевич, вам как всегда? — оторвался он от бумаг и улыбнулся мне.

— Думаю, никто не откажется, — ответил я.

Местный комбат был уже весьма солидного возраста, но обстоятельный хозяйственник. Он сразу же распорядился, чтобы нам принесли чай.

— Сегодня чай с мятой? — спросил я.

— Да. У местных взял. Хватит нам на всю зиму вас поить, — ответил интендант.

Пока ребята стягивали промёрзшие краги и сгрудились буржуйки, я прошёл в дальний угол.

Там, отгороженный плащ-палаткой, сидел радист.

— Товарищ старший лейтенант… — подскочил этот совсем молоденький сержант в сдвинутой на затылок ушанке, но я показал ему сесть.

— Что там? Есть что для нас? — спросил я.

— Пока нет. С Белева была только информация, чтобы вы продолжали работать по утверждённому плану.

— Хорошо. Передай на «Скобу», что к вылету идёт подготовка.

— Понял, — ответил сержант и начал отбивать ключом информацию азбукой Морзе.

Именно это я и Коровин пробивали в последние недели, особенно перед началом наступления. Зачем проходить огромный круг согласования по всем штабам, чтобы вылететь на прикрытие штурмовиков? Тем более что идёт продвижение наших войск, а значит, нужна скорость передачи информации.

Поэтому с помощью здравого смысла и нескольких часов выслушивания от командующего ВВС «тёплых слов», нам позволили работать по плану действий и не получать разрешения через долгий путь прохождения команды.

Нам просто дали частоту, и мы по ней связываемся со штурмовым полком. Естественно, не открытым текстом, а с помощью переговорной таблицы. Такая есть у нас, и у «горбатых» в штабе.

Сержант мгновенно «отстучал» на ключе сообщение морзянкой.

Я ещё не успел и глотка чая сделать, как радист доложил, что штурмовики информацию приняли и передали, что тоже ведут подготовку.

Самолёты были готовы через полчаса, и эту информацию передали нашим коллегам. Я же слегка задремал, и меня разбудил связист, передавая короткое сообщение от «горбатых».

— Товарищ старший лейтенант, вот сообщение: «Режим 1. Точка 3.».

— Понял. По самолётам, — скомандовал я, и все лётчики из землянки потянулись к выходу.

Это сообщение означало, что лётчики штурмовиков пошли к самолётам на вылет. А «точка 3» означала условное обозначение точки встречи с их группой. В этом случае это была небольшая деревня в 12 километрах от Хотинца. Большей информации нам и не надо.

Штурмовики свой маршрут знают, а мы их просто сопровождаем по ходу наступления нашей 10 армии.

Так у нас и прошёл очередной день на фронте. В течение дня было выполнено ещё четыре подобных вылета, так что к вечеру сил уже не было что-либо делать, кроме как свалиться на кровать и выспаться.

После перелёта обратно в Белёв, я пришёл к Василию Ивановичу с докладом о состоянии дел. Естественно в руках я уже держал написанные рапорта от моих ребят о сегодняшних сбитых самолётах. Коровин внимательно выслушал меня, затем пригласил и некоторых моих лётчиков, для уточнения.

Нормальная практика, когда нужно было получить всю информацию. Раз уж за сбитые самолёты платят деньги и дают высокие награды, всё должно быть доказано.

— Так, ну мне всё ясно. Какой уже по счёту сбитый, Андрюха? — спросил у меня Коровин, убирая в папку рапорта и с улыбкой посмотрев на меня.

— Должен быть 14-й, — ответил я.

Присоединившийся к нашему разговору военный комиссар полка Храмцов помотал головой, не соглашаясь со мной.

— Не спеши, Андрей. Пока что только 12 у тебя было. Мы ещё по твоему предыдущему не получили подтверждение.

— Ой, не буквоедствуй, Палыч. Это в командовании тупят и долго подтверждают. Сколько ты уже представлений на награды и звания отправил? Месяц уже мурыжат, — возмутился Коровин, закуривая папиросу.

— Я уже по своей линии доложил куда надо, Иваныч. Обещали «подтолкнуть». Момент ведь очень важный. Мы должны ставить в пример таких, как Андрей, а они… ужас! Ну, я если надо, и в ГлавПУР дозвонюсь.

Василий Иванович кивнул и вдруг напрягся. В рупоре, который висел под потолком землянки, раздался щелчок. Все прекрасно знали, что настало время для прослушивания вечерней сводки Левитана.

— От Советского Информбюро. В течение 30 ноября наши войска вели ожесточённые бои с противником на всех фронтах. Войска Южного фронта, перейдя в решительное наступление, 29 ноября, после упорных уличных боёв полностью очистили от немецко-фашистских захватчиков город Ростов-на-Дону. Танковая группировка противника разбита и в беспорядке отступает, оставляя на поле боя сотни подбитых машин.

Это хорошие новости, что и на других фронтах есть успехи. Хотя, именно в эти дни было наступление под Ростовом в реальной истории.

— На Брянском фронте наши войска продолжают развивать мощное контрнаступление. Бойцы 10-й армии под командованием генерал-лейтенанта Голикова прорвали оборону противника и вышли в его глубокий тыл. Передовые части Брянского фронта перерезали Варшавское шоссе в районе Рославля, лишив врага главных коммуникаций. Немецкая танковая группа отрезана от своих баз. За последние дни нашими войсками заняты город Карачев и ещё свыше 50 других населённых пунктов. На Западном направлении, на подступах к Москве, наши части отбивают атаки немецких дивизий, нанося им колоссальные потери. Вражеское наступление на столицу нашей Родины захлебнулось окончательно. На Ленинградском фронте, в районе Тихвина, продолжаются упорные наступательные бои. Наши части теснят противника к реке Волхов…

Длинное сообщение Левитана все слушали молча. Только Храмцов аккуратно ступал по деревянному полу, стараясь не скрипеть.

— 29 ноября в воздушных боях и на аэродромах уничтожено более 40 самолётов противника. А на счету лётчиков на Брянском фронте только за последние две недели более 50 сбитых вражеских машин…

Коровин выпятил грудь, показывая насколько он горд. Когда Левитан закончил, Храмцов убавил звук и подошёл к столу.

— Бьём врага, Андрюша. И на земле, и в воздухе, но пока рано говорить о победе. Надо ещё этого врага прогнать.

— Согласен с вами.

— Но мы на верном пути, — улыбнулся Храмцов.

В этот момент зазвонил телефон у Коровина. Да так громко, что он сам поёжился на стуле. Как будто он почувствовал, кто звонит.

— Слушаю, Коровин. Да, товарищ командующий. Он у меня. Есть… есть, товарищ командующий. Доброй ночи!

Василий Иванович повесил трубку и упёрся кулаками в стол.

— По тебе звонили, Андрюша. Приедут завтра за тобой во второй половине дня.

Храмцов напрягся и подошёл ближе к столу.

— Причина? — спросил я.

— Особисты? — задал вопрос Виталий Павлович.

Коровин выдохнул и широко улыбнулся.

Тишина в землянке повисла такая, что было слышно, как в буржуйке трещат дрова и воет ветер за дверью. Василий Иванович продолжал улыбаться и со всей силой давить на стол. Настолько сильно, что карта под его кулаками начала сминаться.

Военный комиссар полка Храмцов и вовсе зацокал языком, будто бы за мной и правда выехали представители Особого Отдела НКВД.

— Василий Иванович, ну не томи уже. Кто едет за Андреем? — тихо сказал Виталий Павлович, поправляя на груди гимнастёрки свой орден Красной Звезды и доставая следом портсигар.

Коровин же смотрел на меня исподлобья с какой-то уж слишком напускной строгостью. Ну слишком довольно улыбался мой командир полка, чтобы речь шла о чём-то плохом. Да и ничего я не совершал.

— Ну что, Михайлов, довыделывался? — протянул Василий Иванович, сдвинув густые брови.

Я надул щёки и помотал головой. Храмцов в это время медленно достал папиросу и дунул в неё. Пока Коровин сверлил меня взглядом, Виталий Павлович закусил её в зубах и посмотрел на командира, а потом и на меня.

Ну видно же, что только прикидывается. Военный комиссар полка и не понимает, о чём речь идёт.

— Чего машешь головой⁈ Отвечать, товарищ старший лейтенант. Довыделывался? — вновь громко пробасил Коровин.

— Нет, Василий Иванович, — спокойно ответил я.

— Ты погляди на него, Палыч! — воскликнул Коровин и всплеснул руками, отлепляясь от карты на столе.

Он обошёл стол и направился ко мне.

— Я его, можно сказать, как сына родного растил. Матчасть беречь учил, уму-разуму наставлял. А он что, едрить твой корень? А он вон до чего долетался! Вот что с ним делать, Виталий Павлович?

Я выдохнул, и сам слегка улыбнулся. Надо было всё это заканчивать. Как сказал бы Станиславский: «не верю».

— Василий Иванович, не переигрывайте, — сказал я.

В этот момент Храмцов не выдержал и засмеялся. Похоже, что он тоже решил не выдавать свою осведомлённость.

— Что, актёр не получится из меня? — спросил Коровин.

— Думаю, пока вам стоит кинокарьеру поставить на паузу. В театральный поступить хотя бы после войны, — сказал я.

Василий Иванович посмеялся и подошёл ко мне вплотную. Сделав паузу, он схватил меня за плечи и вдруг расплылся в такой широкой улыбке, что его суровое лицо мгновенно преобразилось.

— Поздравляю! Герой ты, Андрюха! Указ Президиума Верховного Совета СССР подписан. Старший лейтенант Андрей Николаевич Михайлов удостоен звания Героя. Так что, готовь дырочку на кителе, Николаич. Место осталось там ещё? — приобнял меня Коровин.

Ох, у меня сейчас ощущение дежавю! Где-то я уже подобную фразу слышал. Практически один в один.

— Знаешь, а я рад за тебя, Андрей. Заслужил. Командир эскадрильи истребительного полка, два Ордена и медаль, отличник! Да с твоими заслугами, должен был давно Звезду получить. Тебе ещё надо было давать, когда Мельдерса сбил и сведения Рокоссовскому привёз…

Как же точно всё повторяется! Прям почти слово в слово, как и в моей прошлой жизни. Ощущение, что все командиры говорят в одном и том же стиле.

— Завтра за тобой транспорт пришлют. Поедешь в расположение штаба фронта. Командующий будет Золотую Звезду на грудь вешать.

Новость замечательная! Я поймал себя на том, что тоже теперь широко улыбаюсь. Конечно, получить высшую награду страны будет величайшей честью.

В прошлой жизни ведь всё было точно так же. И Указ был Верховного Главнокомандующего, и довели до меня его практически так же, как и Коровин. А потом… лучше уже и не вспоминать, что было потом.

Храмцов счастливо рассмеялся, шагнул ко мне и крепко пожал руку.

— Заслужил, Андрей. От всей души поздравляю.

— Спасибо, Виталий Павлович.

— Во-во! Заслужил он! — продолжал бушевать счастливый Коровин, радостно тряся меня за плечи, а потом крепко обнял меня.

Да сил в нашем командире полка весьма много. Я прям почувствовал, как он из меня весь воздух пытается выдавить.

— Так, ну ладно. Поздравляю, ещё раз! Ну всё, догнал ты меня по наградам, — улыбнулся Василий Иванович, показывая на свою грудь.

У него был большой комплект наград. Помимо звезды Героя и ордена Ленина, были ещё ордена Красного Знамени и Красной Звёзды. Да и на все его награды места на левой стороне груди не хватало.

— Я старался.

Коровин хлопнул меня по плечу и пошёл на своё место. Ко мне же вновь приблизился Храмцов, показывая на пустоту с левой стороны груди.

— А почему ты награды не носишь, Андрей? Стесняешься? — спросил Храмцов.

— Нет. Вдруг в полёте отпадёт и куда-нибудь закатится. Что-то заклинить может, — ответил я военному комиссару полка.

— Ты — пример для подчинённых. Они должны видеть, что у них командир о-го-го! И пойдут за тобой.

— Они и так за ним пойдут. Он их командир, — добавил Коровин.

Я присел за стол и командир полка мне рассказал, что к награждению нужно будет и форму подготовить, и выглядеть соответственно. Как будто я сейчас заросший и неопрятный.

— Форму ему надо дать новую. Награды повесит. Чтоб перед командующим фронтом не было неудобно. Вроде сказали, что может ещё кто-то прибыть для вручения.

Судя по всему, мероприятие будет большое. Оно и понятно, раз армия продвигается, враг отступает, а награждать людей надо. Это уже момент поддержки морального духа армии, которой нужны примеры. А уж воспитание на собственном примере — самый действенный способ.

Коровин и Храмцов отпустили меня, и я ушёл в свою землянку.

Наутро вновь была запланирована череда боевых вылетов. Вчера я предупредил ребят, что уеду на день в расположение штаба фронта и за себя оставляю Сергея Борисовича Артемьева. Естественно, что причину убытия я не скрывал. Когда рассказал ребятам, что меня собираются наградить, сон у всех как рукой сняло.

На столе в нашей землянке сразу появились консервы и нашлись сухари, а оставшиеся «наркомовские» граммы были применены по назначению.

Выйдя на улицу с первыми лучами солнца, я вновь ощутил лютый мороз, который пробирал до костей. Над лётным полем в это время висела стылая белёсая дымка, а каждое слово тут же превращалось в густое облачко пара.

Я шагал к штабной землянке по узкой, натоптанной в глубоком снегу тропинке. Следом торопливо семенил Вася Пупкин, то и дело забегая вперёд, чтобы заглянуть мне в лицо. Он дышал часто, пуская изо рта целые паровозные клубы.

— Командир, ну скажите честно, за что Героя дают? — не унимался мой ведомый, заглядывая в глаза с щенячьим восторгом.

— За любовь к Родине дают. Успокойся, Вася, — усмехнулся я, поглубже пряча подбородок в воротник куртки.

— Ну всё равно. Высшая награда! И прям сам командующий будет вручать? Или кто-то другой?

— Разницы никакой. Вручать будут те, кому это положено делать, — ответил я.

Позади нас раздался громкий шмыгающий звук, а затем кто-то смачно высморкался. Это нас догонял Шамиль Мусаев, который кутался в меховую куртку.

— Гордимся мы, командир. Честное слово. А ты Васо, Андрею Николаевичу не мешай. Пойдём пока проведаем Зинаиду Ивановну. Разрешите, товарищ командир, — сказал Шама.

— Андрей Николаевич, я просто так. Спрашиваю…

— Всё нормально. Бегите на медосмотр. У нас до вылета 45 минут осталось, — ответил я.

Шамиль потянул за собой Васю и направился в сторону землянки, где проводился медосмотр.

Если на улице была тишь да гладь, то в землянке у Коровина всё было иначе. Из командного состава пока здесь были только Храмцов и командир полка собственной персоной. И вот между ними возник очередной спор.

— Василий Иванович, вы сейчас не правы…

— Палыч, ты вот эту свою комсомольскую… как её… бдительность не там применяешь. Это не боевые листки писать, а заявки на использование авиации. Всё! Они утверждены наверху.

— Заявки можно поменять. Фамилии там не пишутся. Он не должен летать, я вам ещё раз говорю. У меня есть по нему распоряжение, — не унимался Виталий Павлович.

— На кого я тебе менять буду, родной ты мой⁈ Всё разобрали ещё вчера по задачам. Лётчики готовились. Так что давай закроем тему, — махнул рукой Коровин, но Храмцов не сдавался.

Я даже не смог спросить разрешения войти. Да на меня никто и не посмотрел из этих двоих. Коровин и военный комиссар были сильно заняты решением вопроса, кто и куда полетит.

С одной стороны, зачем в распределение задач лезет Храмцов мне непонятно. Он ведь военный комиссар, а не командир. С другой стороны, Виталий Павлович не подчиняется Коровину, но несёт такую же ответственность за выполнение поставленной задачи, как и он. Выходит, что сам принцип единоначалия размыт полностью.

— Вот Михайлов пришёл. Сам у него спроси. Посмотрим, что он тебе ответит и куда скажет идти, — сказал Коровин, расстёгивая воротник гимнастёрки и отходя от стола.

Командир нагнулся над картой и показал мне маршрут штурмовиков. Схема выполнения задачи была прежняя, переговорная таблица доведена до связиста на площадке Хотынец и до «горбатых».

— Всё ясно? — спросил у меня Коровин.

Я кивнул и спросил разрешения идти. Но не тут-то было. Храмцов был непреклонен.

— Василий Иванович, есть указание — никуда не пускать его. Остаётся на базе, — произнёс Храмцов и посмотрел на меня. — Всё, Андрей Николаевич. Ждите, когда за вами приедут. У вас приказ…

Какую-то ерунду городит Храмцов. Наверняка меня не хочет пускать, чтобы не подвергать мою жизнь опасности.

— Где приказ? Какой приказ? Сидеть в тылу у него приказ? — возмутился Коровин.

— И правда, Виталий Павлович, почему я должен отсиживаться? Задачу на прикрытие штурмовиков мы вчера отработали. Моя эскадрилья к ней готовилась. Без меня они полететь не могут.

— Могут. С ними может и майор Гаврилов полететь. Вот его и назначьте на выполнение этой задачи, — повернулся Храмцов к Коровину, но Василий Иванович такого стерпеть не мог.

Указывать ему что делать, могли только вышестоящие начальники. Комиссара полка он к ним не относил.

— В этом полку командую я, понятно⁈ — прикрикнул Коровин.

Храмцов выпрямился, сжал губы и упёрся в стол.

— А он — будущий Герой Советского Союза. Указ подписан! — воскликнул Виталий Иванович.

Тут уже и я вновь встрял в разговор.

— Короче, Палыч, я всё равно полечу. Командиру менять меня не на кого. Задача поставлена всей эскадрилье. А что касается звания Героя… так мне что, вообще уже не летать⁈ Чем я отличаюсь от остальных?

— Тем, что тебе Героя Советского Союза будут сегодня вручать. У меня указание обеспечить явку. Чтоб опрятный был, красивый. За тобой приехать могут в любой момент. Чего тебе непонятно?

Я выдохнул и глянул на Коровина. Приказ на выполнение боевой задачи он мне не отменял. Прятаться за спинами ребят я не буду. Если у ГлавПУРа какие-то виды на меня, то полдня роли не сыграют.

— Я не слышу ответа, старший лейтенант Михайлов⁈ — грозно спросил Храмцов.

— Виталий Павлович, предупреждали же, что во второй половине дня. Это может быть и вечер. Мы к обеду вернёмся. Если вдруг приедут раньше, подождут чуток. У меня вылет через 37 минут, — ответил я и вышел на улицу.

Я быстро забежал в медпункт, где продолжался медосмотр. Пупкин и Булкин стояли на входе и ждали своей очереди, чтобы быть осмотренными старшим врачом полка.

— Чего так долго? — спросил я, но парни указали на стол у дальней стены.

Там сидел Шамиль прямо перед старшим военфельдшером Зиной Куйко. Сам Мусаев сидел с голым торсом и вовсю демонстрировал свою мощную волосатую грудь, выпячивая её вперёд.

Ещё и напрягал бицепсы, показывая насколько он силён. Но Зинаида на это не реагировала, а только заполняла журнал медосмотра.

Поняв, что приём с голым торсом не проходит, Шама поменял тактику. Он придвинулся ближе и попытался заглянуть ей в глаза.

— Товарищ старший военфельдшер… Зиночка, что-то меня знобит. И нос совсем заложило. Может, приложите свою прохладную ручку ко лбу? Чувствую, это у меня жар от страсти начинается.

Зинаида невозмутимо отложила карандаш и подняла на Шамиля свой фирменный ледяной взгляд.

— Нос, говорите, заложило? Жар? Симптомы крайне тревожные, старший сержант.

— Да. Смертельный озноб. Вот только после вылета смогу вылечить, если вы мне обещаете индивидуальный осмотр… за ширмой, — намекнул Шамиль.

Зина кивнула, поправила рыжую прядь волос и посмотрела на Мусаева.

— Думаю, что так мы и поступим. В народе этот ваш недуг от бурных страстей так и называется — «гусарский насморк». А по-научному — острая гонококковая инфекция.

Я улыбнулся, а остальные ребята начали с трудом сдерживать смех.

— Какой ещё… насморк⁈ Зинаида, я же образно. Про любовь, — сказал Шамиль.

Он несколько побледнел и инстинктивно плотно сдвинул колени.

— А я буквально. Лечится от этого долго и мучительно. Сейчас возьмём у вас глубокий мазок из уретры. Потом назначу ежедневные промывания каналов раствором марганцовки через толстый катетер. И будем применять ударные дозы сульфидина, чтобы печень отвалилась.

— Печень-то за что?

Шамиль судорожно сглотнул, забыв, как дышать.

— Ну, а если и после марганцовки ваш «романтический жар» не спадёт, в порядке профилактики пропишу очистительную клизму. Холодную. Чтобы наверняка охладить пыл и прочистить ваши мысли. Снимайте штаны, больной, готовьтесь к мазку.

После этого землянка содрогнулась от смеха. Слава Булкин заржал так, чуть палец не сломал, когда пытался его в нос сунуть.

— Зинаида Ивановна, вы не против ускорить процедуру медосмотра? Время вылета поджимает, — сказал я.

Как бы мы хорошо с Зиной ни общались, а в медпункте она главная.

— Конечно. Все допущены, — ответила она.

Шамиль быстро собрал вещи и начал одеваться. Когда все вышли, я подошёл к Зине.

— И как ты держишься⁈ Столько кавалеров, — улыбнулся я.

— Ага. Как маленькие зайцы. Прыгают вокруг, — сказала Зина, записав меня в журнал медосмотра.

— Мы ненадолго сегодня. По тому же плану что и вчера.

— Ясно. Береги себя, Андрюша. Тебе ещё за наградой ехать, — улыбнулась Зина.

Я поблагодарил её и вышел на улицу.

Перелёт до площадки Хотынец уже становился обыденным делом. Как обычно все самолёты эскадрильи должны были зайти с ходу и сразу срулить под деревья.

Первая группа во главе с Артемьевым уже вышла на посадочный курс, пока я своим звеном подлетал к точке. Четыре ЛаГГ-3 звена Борисовича по одному коснулись заснеженной поверхности лётного поля.

Я внимательно смотрел по сторонам, чтобы не получилось каких-то сюрпризов. Стрелка топливомера мелко дрожала, приближаясь к нулевой отметке. К этому моменту я уже завершал выход на посадочный курс площадки Хотынец, провожая взглядом самолёт Васи, который только что коснулся расчищенного лётного поля.

Я же продолжил заход. Скорость начал гасить при выходе на расчётную глиссаду снижения.

Ледяной воздух в кабине холодил мокрую от пота шею.

Высота уже двести пятьдесят метров и надо бы снижать обороты. Левой рукой потянул на себя рычаг управления двигателем, плавно вытягивая ручку управления на себя.

Стрелка указателя скорости поползла вниз.

300… 280… 270… До торца полосы оставалось совсем немного.

Я убрал левую руку с рычага управления двигателем и перенёс её к щитку управления шасси. Указательный палец лёг на тугую кнопку-крана выпуска шасси.

Сейчас выпущу колёса и… я бросил взгляд в зеркало заднего вида.

Сердце буквально пропустило удар. В слепящем мареве зимнего солнца стремительно увеличивалась чёрная точка. Доли секунды и она превратилась в силуэт немецкого самолёта. Ещё мгновение и лучи солнца ярко блеснули на жёлтом коке винта.

Мессер!

Мгновение, и в зеркале вырастают дымные шлейфы и огненные пунктиры.

Левую руку резко оторвал от кнопки-крана выпуска шасси, а в зеркале уже видны огненные пунктиры, приближающиеся к моему ЛаГГу. Счёт шёл на секунды.

Ситуация критическая. Высота 250 метров, а скорость 280 км/ч. Крутить «кадушку» и попытаться сразу выйти в атакующую позицию — не самое правильное решение. К тому же и топливо у меня на исходе.

Однако, можно сделать скольжение, но и тут я потеряю самое главное — скорость. Высоты у меня изначально уже нет. Ну, почти.

Значит, только разгон и манёвр.

Рычаг управления двигателем толкнул вперёд до самого упора. Мотор М-105П показалось что захлебнулся, но тут же буквально взревел.

— Сза… ди, 88-й! Сза…! — кричал в эфир Вася, но сквозь рёв двигателя и треск в наушниках его слова прерывались.

Правой рукой отклонил ручку управления от себя и вправо. ЛаГГ мгновенно клюнул носом и пошёл в разгон, отворачивая самолёт с линии атаки.

Перед глазами белоснежное поле и окраина леса. Желудок подступил к горлу от резкой потери высоты.

За спиной с сухим треском мимо прошли снаряды от пушки Мессершмитта. Ещё несколько огненных трасс пронеслись высоко над прозрачным козырьком кабины.

Скорость начала расти. На указателе стрелка начала быстро идти по кругу.

320… 340… 360 км/ч.

В этот же момент слева и сверху пронёсся и немецкий истребитель, отбрасывая тень на кабину. Теперь он физически не сможет довернуть за моим нырком.

Вдогонку ему с земли начали стрелять бойцы из БАО, которые отбивались из установок М-4.

— Выводи! Командир, выводи! — слышал я в наушниках.

До верхушек заснеженных сосен оставались считаные десятки метров высоты. Я с силой сжал зубы, готовясь выводить самолёт из пикирования. Пальцы в тонких вязаных перчатках уже не ощущали холода от «баранки» ручки управления.

Я стал вытягивать самолёт, отклоняя ручку на себя. ЛаГГ слегка провалился, но продолжил набирать высоту. Перегрузка вдавила меня в чашку сиденья. Пресс и ноги я напрягал всё сильнее и сильнее. По спине потекла струйка пота.

Самолёт пронёсся над кронами деревьев. Скорость на приборе была уже 380 км/ч. Слева я видел, как выполнял боевой разворот немец. Он продолжал уходить вправо и вверх, подставляя мне фюзеляж под удар.

Я смог разглядеть множество белых засечек на киле самолёта немца и «стрелки» рядом с крестом на фюзеляже.

Хороший момент для атаки! Он однозначно думает, что я не полезу на вертикаль. Или здесь что-то…

— Ещё один! 88-й, отверни.

Прокричал в эфир кто-то из моих лётчиков, как сзади и сверху показался ещё один мессер.

Ведомый! У него преимущество в высоте и скорости. Не успел я и подумать, как он открыл огонь, чтобы прижать меня к земле.

В зеркале снова вспыхнули яркие огоньки от пушки Мессершмитта. До верхушек сосен всего пара десятков метров. Начать разворот, значит гарантировано воткнуться в землю.

Второй немецкий истребитель на хвосте. Времени на манёвр почти не осталось.

Не давая самолёту накрениться, я резко отклонил правую ногу. ЛаГГ быстро развернулся, уведя нос вправо и проскальзывая вперёд.

Скорость мгновенно упала, но не критически. Слева от кабины в пустоту пронеслись трассы от пушки и пулемётов ведомого. А следом и он сам.

Вот она ошибка! Он сам как будто начал вползать в прицел, пытаясь уйти вверх.

— 88-й, взлетаю! — услышал я в эфире, а немец уже передо мной.

Мессершмитт ещё не успел набрать высоту, и его брюхо с чёрными крестами на мгновение заполнило лобовое стекло. Мой ЛаГГ продолжало трясти от такого манёвра, но иного шанса атаковать не будет.

Силуэт мессера уже в перекрестии. Большими пальцами я зажал гашетки, и ЛаГГ содрогнулся от мощной отдачи. Сноп огненных трасс ударил наперерез мелькнувшему силуэту. Прямо на стыке правого крыла и фюзеляжа мессера вспыхнули яркие жёлтые вспышки от попаданий. Оттуда моментально выплеснулся густой белый шлейф пробитого радиатора.

Вслед ему вновь открыли перекрёстный огонь установки М-4.

Немец дёрнулся и ушёл в сторону линии фронта, спасаясь бегством.

— Вижу! Атакую! — услышал я в эфире Васю.

Стрельба с земли прекратилась. В этот момент справа и чуть снизу пронёсся ЛаГГ. Мой ведомый успел оторваться от полосы и точно выйти под ракурсом к подраненному немцу.

Из-под капота Васиного самолёта вырвался плотный сноп огня. Длинная очередь прошила фюзеляж Мессершмитта.

Немецкий самолёт дёрнулся. Вспышка и от правой плоскости отлетел кусок обшивки. Мессер резко клюнул носом, сваливаясь в падение.

Вася ушёл в сторону, выполняя вираж над кромкой леса.

Огненный ком, в который превратится самолёт немца, в этот момент врезался в заснеженный лес.

Оторвав взгляд от чёрного столба дыма над лесом, я инстинктивно запрокинул голову. Высоко впереди, в синеве зимнего неба, стремительно уходил на вертикаль первый мессер.

Солнечные лучи скользнули по его жёлтому коку винта и обводам фюзеляжа. Дистанция росла так быстро, что силуэт врага на глазах превращался в крошечную чёрную точку. Немец вплотную приблизился к нижней кромке облачности. Он даже не попытался развернуться или оценить обстановку внизу. Видимо, спасал себя.

Я перевёл взгляд на лётное поле, где уже готовился взлететь ещё один самолёт.

— Кто на полосе, отбой! Не взлетай, — произнёс я в эфир.

Несколько секунд спустя самолёт развернулся и скрылся под деревьями.

— 37-й, на посадку. Не растягивайся. Садимся друг за другом, — дал я команду Пупкину, который закончил выполнять вираж и начал пристраиваться ко мне.

— Понял, 88-й.

Через несколько минут я уже выключал двигатель на стоянке, а Василий вслед за мной срулил с полосы и остановился рядом с деревьями.

Винт моего ЛаГГа дёрнулся и замер. Я сдвинул фонарь кабины и расстегнул шлемофон, но не снял его.

Я ещё чувствовал адреналин, который отдавался пульсацией в висках, но постепенно морозный воздух меня «остужал».

А ещё от размышлений по поводу боя меня оторвал громкий голос с кавказским акцентом.

— Командир-джан! Андрей Николаич, дорогой! Я уже здесь, — кричал мне Рубен Назарян.

Он бежал по заснеженному аэродрому.

— Дорогой товарищ старший лейтенант! Вы как всегда неотразимы, — заглянул в кабину старшина Назарян, поправляя упавшее «ухо» своей шапки-ушанки.

Его смуглое лицо сейчас раскраснелось от мороза и волнения, а чёрные глаза горели.

А ещё он старался держать голову чуть назад. Видимо, думал что я не учую «запах праздника».

— Да ладно, Давидыч. Не самая лучшая встреча получилась на аэродроме, — сказал я, вылезая из кабины на крыло.

Рубен подхватил меня под локоть, помогая спрыгнуть на утоптанный снег.

— Ай, что ты в небе командир делал! Я смотрел на тебя, и у меня чуть сердце не остановилось. Думал всё, налетели на тебя коршуны. Сразу всех подняли. Пулемёты, винтовки, рогатки, банки — всё чтобы сбить этого фашиста, что тебе в хвост хотел зайти.

— Вообще-то, у него получилось, — улыбнулся я.

Рубен эмоционально махнул рукой в сторону леса.

— Я кричу: воздух! Командира бьют! А зенитчики наши, молодцы какие, не растерялись. Трассы летят, снег летит, грохот стоит. А потом ты этого второго стервятника бац, и он задымил!

— Кстати, Рубик, сбитый самолёт там в лесу. Надо оперативно осмотреть, что и как.

Назарян скривился, но правую руку к виску приложил.

— А до весны не полежит? — спросил Рубен.

Я помотал головой и чуть расстегнул воротник куртки, чтобы остыть. Рубен так и продолжал сыпать своими объяснениями и рассказами.

— Командир, у нас всё готово для вашего пребывания здесь. На ночёвку сегодня можно остаться, отметить такое событие. Кстати, вчера сходили к местным и установили «прочные отношения».

Я посмотрел на Давидовича и покачал головой. От него несло алкоголем весьма сильно, хоть он и не был пьян. Но запах мне напомнил какой-то ядрёный деревенский самогон.

— Прочные, говоришь? И конечно же без «сугрева» не обошлось, — ответил я.

Давидович прикрыл глаза и приложил руку к сердцу. Как будто сейчас клятву мне давать будет.

— Командир, категорически не употребляю и не признаю всё, что выше одного градуса крепкости. Но вот именно в тот исторический момент я пожертвовал самым главным, что у меня было — принципами, — задрал Назарян свой большой крючковатый нос в небо.

— М-да, а я думал, печенью пожертвовал, — сурово посмотрел я на Давидовича.

— Мамой клянусь, это была исключительно стратегическая необходимость. Сами понимаете, что проявить неуважение девуш… эй… труженикам тыла, было бы политической близорукостью. Срывом переговоров, я бы сказал.

— Ясно. И как, успешно?

— Командир, обижаете! Яички дали, молоко дали, хлеба дали, свинку одну выделили…

— Угу. Баню нагрели, с вами посидели, тёплом одарили своим… труженическим, да? Ещё и выпить дали, — сказал я.

— Верьте мне, я только пригубил из уважения, а остальное мы спрятали. Исключительно для протирки.

Хоть и бой получился скоротечным, но нервов и сил он забрал немало. А вот Давидович всегда дарит положительные эмоции.

Со своими ребятами я разобрал этот очередной случай засады от немецкого «эксперта». То что это был он, я не сомневался. Всё же я успел разглядеть командирские «стрелки» на фюзеляже Мессершмитта.

Доложив в полк, мы вновь пошли к самолётам, чтобы вылететь на совместную задачу со штурмовиками.

После вылета на сопровождение, погода начала портиться над линией фронта. Погодные условия не позволяли нормально работать, да и сама пехота уже не вызвала авиацию. Нам была дана команда заправлять самолёты и улетать в Белёв. Пока было время, я смог съездить на место падения немецкого истребителя.

Самолёт упал в трёх километрах от лётного поля. Так что полуторка БАО довезла меня за несколько минут.

— Благодарю, — вылез я из кабины и махнул водителю.

В это время за моей спиной приземлился на снег Вася Пупкин, который ехал в кузове грузовика.

— Товарищ командир, а что мы там будем искать?

— Сомневаюсь, что там можно хоть что-нибудь найти. Посмотрим, откуда этот мессер.

Пробираясь с Васей сквозь деревья, я почувствовал сладковато-тошнотворный запах задолго до того, как увидел воронку.

Подойдя ближе, мы с Пупкиным увидели само место падения.

— Парашют никому. Пустим куда надо, — услышал я разговоры красноармейцев, которые разбирали обломки.

На месте падения снег растаял, обнажив чёрную землю.

— Мне… не по себе, — сказал Вася, прикрывая рот от запаха горелой плоти.

Он подошёл к краю ещё дымящейся воронки, стараясь не смотреть на обугленное месиво, зажатое в остатках кабины.

Я бросил взгляд в кабину Мессершмитта. Жуткое зрелище. Стекло рассыпалось в крошку, а рамы фонаря скрутило. Тело внутри лишь отдалённо напоминало человека. Немецкий лётчик сильно обгорел и съёжился, превратившись в потрескавшийся кусок угля. Руки и ноги скрючились в характерной позе боксёра, подтянутые к обугленной грудной клетке. А само лицо выгорело до кости.

Дальше мой взгляд скользнул по разбросанным обломкам. Метрах в десяти лежал искорёженный кусок дюраля.

— И что тут можно определить? — спросил Вася.

Он сделал несколько шагов и провалился в снег по колено. Я помог ему выровняться, а сам увидел под слоем снега обломок от фюзеляжа. Наклонившись, я стянул лётную перчатку, и голой рукой смахнул налипший снег и жирную копоть с искорёженного металла.

Следом мой палец скользнул по контуру нанесённого рисунка. Это был плачущий ворон с зонтиком — знаменитая эмблема 51-й истребительной эскадры Люфтваффе.

Взгляд мой сместился дальше по поверхности этого обломка. На уцелевшем участке была выведена характерная белая волнистая линия.

Если уж немецкий ведомый, имел такие знаки, то и с первым немцем всё ясно.

Я остановил свой взор на метке четвёртой группы.

— У первого были «стрелки» на фюзеляже. Так что, это был тот самый «эксперт», который убил в воздухе Ростислава Шадрина.

— И ещё многих других, — сквозь зубы проговорил Василий.

Я кивнул и показал Васе идти к машине. А в это время за спиной принимали решение, что делать с телом немецкого лётчика.

— Так оставим. Чего ещё из-за него силы тратить, — рассказывал один из сержантов.

— А я предлагаю его закопать вместе с самолётом.

— Вон траншея. Туда и бросим, снегом присыпем. До весны пускай и лежит, — принял решение старший группы от БАО.

С телами немцев наши бойцы никогда не заморачивались. Не издевались, но и никаких почестей врагу не было.

Ближе к обеду я наконец-то оказался на нашем базовом аэродроме. Когда я шёл к штабной землянке, то сразу заметил стоящую недалеко от входа «эмку» ГАЗ-М1. Вполне возможно, что это по мою душу приехали.

Спустившись к землянке, я с усилием потянул на себя тяжёлую дверь. Лицо мгновенно почувствовало волну тепла, а также запахи едкой махорки, дров и керосина. А ещё были слышны громкие голоса.

— Вы понимаете, товарищ майор, что это приказ сверху⁈ Вы обязаны были отстранить его от полётов и собрать документы. Вы проигнорировали прямой приказ командующего ВВС армии! — услышал я за дверью незнакомый голос.

— Уймись, майор! Не было такого приказа, который ты сейчас привёз. Мне позвонили и сказали, что его награждать будут и всё на этом, — громко ответил Коровин.

Я сделал несколько шагов по скрипучим ступеням, постучался в дверь и открыл её.

— Да, войди… вот и Андрюха, — сказал Василий Иванович, который стоял рядом с чайником и наливал кипяток.

После мороза и ледяного ветра жар от раскалённой буржуйки казался почти как горячая вода. Кожу на щеках и подбородке тут же начало болезненно покалывать.

— Разрешите доложить. Задача выполнена не в полном объёме, по причине плохой…

Коровин показал рукой, чтобы я успокоился и помолчал.

В штабной землянке помимо военного комиссара полка Храмцова, который стоял в углу с папиросой, и самого командира Коровина, был ещё и третий человек.

У него, как и у Василия Ивановича, тоже были петлицы с двумя «шпалами». Похоже, что это был именно тот самый прибывший представитель из штаба 10-й армии. Он сидел за столом и смотрел на меня сверлящим взглядом. Его губы, похожие на два больших вареника, были сжаты со всей силой. Кулаки он сжал почти до хруста в костяшках, а сам он вот-вот был готов взорваться гневной тирадой.

— Вы отдаёте себе отчёт, что должны были уже ехать со мной в машине? — спросил он.

— Я выполнял задачу. Моя эскадрилья выполняла боевой вылет, и сбежать с вами я не имел морального права.

— Зато вы имели приказ убыть вместе со мной. Как вы можете объяснить нарушение этого указания? И вы тоже, Василий Иванович, — сказал майор, поворачиваясь к Коровину.

Василий Иванович тут стерпеть не мог. Он поднялся со своего места и нагнулся к кадровику.

— Я тебе ещё раз говорю, уймись. Вот Андрей перед тобой. Не было никаких приказов. Только звонок, что за ним приедут.

Майор из штаба армии выдохнул и вновь посмотрел на меня. Он встал из-за стола, заложил руки за спину и подошёл ко мне ближе. Майор не сводил с меня глаз, внимательно отслеживая любое моё движение и шевеление.

— На ваше счастье хорошо, что вы вернулись из этого боевого вылета.

— А если бы у меня это не получилось сделать? — уточнил я с сарказмом.

— Я бы вас всё равно нашёл, товарищ Михайлов.

Майор взглянул на часы и подошёл к столу. Он резко взял конверт и протянул его мне.

— Мы с вами выдвигаемся в сторону Тулы. Самолёт в Москву вылетает сегодня ночью, и нам надо на него успеть. У вас час на сборы, получение формы одежды и прощание с личным составом, — произнёс представитель штаба армии.

Я посмотрел на конверт и приоткрыл его. Достав оттуда специальный бланк за подписью командующего ВВС армии, я широко раскрыл глаза от удивления. В это время прибывший майор уже надевал на себя верхнюю одежду и поправлял на голове шапку.

— Прощание с личным составом? Зачем? — спросил я

— Вы больше не служите в 126 м полку. Собирайтесь.

Представитель штаба 10-й армии вышел на улицу, плотно закрыв за собой дверь. В землянке повисла тишина, которую нарушало лишь гудение пламени в раскалённой буржуйке.

Военный комиссар полка Храмцов невозмутимо курил папиросу, греясь рядом с печкой. А командир полка Коровин сжал сильнее ручку кружки с чаем и сделал самый настоящий богатырский глоток.

— Разошёлся, вареник с ушами, — проворчал командир полка, взял из небольшого свёртка кусок колотого сахара и макнул его в чай.

Я ещё раз опустил глаза на бланк моего предписания. Оно было выписано от имени командующего ВВС 10-й армии. В нём было сказано, что я должен прибыть в Главное управление ВВС РККА в распоряжение командующего ВВС.

Какая именно должность, в предписании сказано не было. Как не было у меня и мыслей, куда меня теперь назначат. За неполные шесть месяцев войны уже в третий раз место службы меняю.

Я убрал предписание в конверт и подошёл к столу командира. Рядом стояла небольшая табуретка, сделанная из бомботары, на которую я и присел.

— Ну и дела, командир, — выдохнул я, почесав затылок.

— Я уж думал, он сейчас лопнет от собственной важности и нам всю полётную карту забрызгает, пельмень штабной! — продолжал возмущаться Коровин.

Храмцов тихо усмехнулся, выпуская сизую струйку табачного дыма.

— Чего ржёшь, Виталя⁈ У нас с тобой лучшего лётчика забирают, а тебе смешно.

— Василий Иванович, значит, наш Андрей Михайлов понадобился на другом месте. Здесь он и так много работы сделал, — ответил Виталий Павлович и подошёл ко мне ближе.

Он протянул мне руку. Я поднялся со стула, и крепко пожал его ладонь.

— Рад за тебя, Андрей. Награду, как я понял, вручат в Главном управлении ВВС. Может и сам командующий. Так что форму одежды подготовь. И награды не забудь, — сказал старший политрук и похлопал меня по плечу свободной рукой.

— Спасибо, Палыч, — ответил я.

Храмцов отошёл, и я вновь сел перед Коровиным. Круглое лицо командира полка было напряжено, щёки слегка вздрагивали, а сам он пытался скрыть волнение за своими резкими высказываниями.

— Эх, ёшкин кот! Растил, летать учил, а ты теперь шмыг — и в дамки, — сказал Василий Иванович, бросая в рот кусочек колотого сахара.

— Да ладно, командир. Может обратно вернут в соседний какой-нибудь полк, — сказал я.

Коровин посмеялся.

— Не-а. Что-то тут не то. Думаю, Андрюха, у тебя сейчас будет два пути. Либо тебя отправят инструктором в какой-нибудь полк, либо испытателем в НИИ. Не зря же сначала один здесь был у нас старлей Ваня Николаев. Нахваливал он тебя так, что аж поджилки у него тряслись!

В этот момент ухмыльнулся и Храмцов.

— А товарищ Сарская сказала…

Тут Коровин не дал договорить военному комиссару полка и громко возмутился.

— Ой, ты про неё мне не говори, Палыч. Всё пронюхала за нашего мальчика, ондатра рыжая!

— Командир, да ладно тебе, — сказал я.

— Иваныч, ну нельзя же так о знаменитой лётчице! — поддержал меня Храмцов.

— Вы меня не переубедите. Рыжая ондатра, и всё!

Коровин встал со стула и прошёлся по комнате в землянке. В это время я взглянул на часы, чтобы проконтролировать, сколько мне осталось ещё быть командиром эскадрильи в 126-м истребительном полку.

Я встал и подошёл к командиру полка, протягивая руку.

— Василий Иванович, время идёт. Всё равно ни я, ни вы приказ командующего не отменим.

— Ладно. Чего сопли распускать. Держись там, Андрюха, — пожал мне руку Коровин.

Командир полка слегка потряс её, а потом притянул меня к себе и крепко обнял. В своей второй жизни надо признать, он мне ближе всех из лётчиков. Сначала, когда был моим комэской, а потом и командиром полка.

— Ты… давай, короче. Я потом выйду провожу, — сказал Коровин.

Подойдя к двери, я вспомнил, что нужно решить ещё один, а точнее два вопроса перед моим убытием. Они весьма важные в сложившейся ситуации.

— Василий Иванович, у меня две просьбы, они же — предложения.

— Да, говори, — ответил Коровин.

— Прошу назначить на моё место командира эскадрильи старшего лейтенанта Артемьева.

Храмцов закашлял и покрутил головой. Конечно, Сергей Борисович — человек с непростой судьбой, но он в моей эскадрилье самый опытный и авторитетный из лётчиков.

— Это можно сделать, — ответил командир полка, посмотрев на Храмцова.

Тот скривился, но возмущаться не стал.

— И вторая просьба — Васе Пупкину нужен ведущий. Что скажете, если вы его возьмёте под «своё крыло»? — уточнил я.

— Скажу, что намучаюсь я с ним.

— Ну я же не мучался. Чем вы хуже меня, — поправил я комполка.

Коровин почесал подбородок, а затем согласился.

— Но учти. Если что не так, отправлю вслед за тобой.

Я подмигнул командиру и вышел на улицу. Выйдя, сразу вдохнул морозного воздуха. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, но на лётном поле всё ещё шла работа. Техсостав продолжал готовить самолёты, топил печки, чтобы не дать полностью застыть двигателям.

На входе в землянку стоял тот самый майор из штаба армии, который уже докурил и тушил в снегу папиросу.

— Поторопитесь, товарищ старший лейтенант. Нам 100 километров ехать. И форму приведите в порядок. Вас же награждать будут. Фотографии в газету будут делать, — сказал он, намекая, чтобы я быстрее прощался с подчинёнными и готовился тщательнее.

— Могу к вам как-то не по званию обращаться? — спросил я.

— Майор Сальников Семён Вадимович, старший помощник начальника отдела кадров ВВС 10-й армии, — ответил майор, и я протянул ему руку.

Нехотя, но Сальников пожал её. Более он мне ничего не сказал, а только шмыгнул носом и спустился опять в штабную землянку.

Весьма интересный мужик! Но придётся с ним всё равно как-то общаться в дороге.

В идеале надо было сделать построение личного состава и попрощаться официально. Однако, мы на фронте и подвергать личный состав опасности, скучившись всем в одном месте, я не стал.

Первым делом прошёл по стоянке и поблагодарил за работу техников эскадрильи. Сколько эти ребята делали и делают работы словами не описать. Акимович в очередной раз растрогался так, что чуть было не пустил слезу.

Я решил не везти новую форму в сидоре, а переодеться прямо в части. Стянув полевую гимнастёрку и галифе, я сложил их в вещмешок и натянул чистую форму.

После этого я подошёл к умывальнику, где был пристроен большой осколок зеркала. Края были для безопасности проклеены лейкопластырем. Поправив воротник и награды на груди, я стал застёгиваться.

В землянке все обсуждали моё убытие. Кто-то шутил на тему моего следующего назначения, мол, сейчас съезжу за звездой, а потом вернусь на должность повыше. Хотя в полку все вышестоящие должности заняты.

Рядом с умывальником раздался тихий кашель и сопение.

— Вась, что случилось? — спросил я, зная, что это Пупкин так ко мне «подкрадывается».

Вася сразу не ответил, а я взглянул в мутный осколок зеркала. Через него я увидел отражение поникшего лица моего ведомого. Он подошёл ближе, нервно теребя в руках книжку, которую я ему дал недавно почитать. Это был сборник стихов Лермонтова.

Вася ведь плохо учил литературу в школе. Вот я ему и дал эту книгу, которая досталась мне от предшественника. Пускай Пупкин устраняет пробелы в знаниях.

— Командир, а как я теперь без вас? — спросил Вася.

Я взглянул на Васю, а сам нащупал с изнанки формы круглую прижимную гайку ордена Красной звезды и подкрутил её.

— Всё будет хорошо. Ведущего мы тебе определили. Новый комэск всех вас знает. Возможно, вскоре к вам ещё пришлют лётчиков, — ответил я, похлопав Васю по плечу.

— С вами спокойнее было, — упрямо буркнул Пупкин, опуская глаза.

— Ты уже опытный, Вась, и сам всё можешь. Главное не лезь на рожон без оглядки, головой крути. Береги себя и своего ведущего.

Вася тяжело вздохнул.

— У Василия Ивановича не забалуешь. Только попробуй не прикрыть, — ответил Пупкин.

— Эт точно, — улыбнулся я.

— Закончив с формой, я бросил взгляд на своё отражение. Сидела чистая форма хорошо. Голубые петлицы со старлейскими «кубарями» ярко выделялись на фоне формы, а рубиновая эмаль орденов тускло поблёскивала в свете керосиновой лампы.

Застегнув все пуговицы и затянув командирский ремень, я пошёл за стол. Здесь уже ребята разлили чай по кружкам, чтобы мы пообщались перед дорогой. Оставалось у меня немного времени, так что пришлось пить побыстрее.

В какой-то момент разговоры прекратились, и на минуту в землянке повисла тишина, нарушаемая только треском поленьев в буржуйке.

— Командир, ну, ты когда командующим станешь, про нас не забудь, — улыбнулся мне лейтенант Вагиф Рустамов.

— Ага, «дважды командующим». Но вот что, а про вас точно не забуду. Особенно… Слава! — чуть громче сказал я, посмотрев на Булкина.

Тот вновь засунул палец в нос, но сразу убрал, посмеявшись вместе со всеми. В этот момент слово сказал и Шамиль. Он хитро прищурился и нагнулся ко мне ближе, пока остальные что-то обсуждали.

— Командир, если ты сейчас к нашей Зине пойдёшь, скажи, что у тебя в эскадрилье есть такой красивый, неженатый орёл, как я! У нас там не срослось, но я не в обиде на неё. Готов принять извинения.

— Боюсь, что тебе лучше поискать другое… гнездо. Ты, орёл, так высоко, как наша птичка Зина, не летаешь, — ответил за меня Артемьев, услышав наш разговор.

— Солидарен с твоими новым комэской, — сказал я.

— Я ей в качестве доказательства могу даже свою порцию трофейной тушёнки отправить!

Арарат толкнул его локтем в бок и рассмеялся.

— Какую тушёнку, Шама-джан? Кому твоя консервированная свинина нужна? Девушкам стихи читать надо. Командир, ты лучше про меня расскажи. Скажи, Ара горячий, как мотор на взлёте!

Волну сватовства к Зине подхватил и Вагиф.

— Ага, коптишь ты своей махоркой как двигатель, когда волнуешься. Андрей Николаич, вот я статный, красивый, мужественный. И это только часть моих нераскрытых талантов, — расхваливал себя Вага, вызывая дружный смех за столом.

Улыбнулся даже вечно хмурый Сергей Борисович.

Несколько минут спустя я с теплотой обвёл взглядом своих ребят и поднялся из-за стола. Ребята встали следом.

— Пора. Берегите себя, держитесь друг друга. А там… ещё увидимся. Земля круглая, — произнёс я.

Крепко и по-мужски обнявшись с каждым, я оделся, закинул на плечо вещмешок и вышел на мороз. Пора было идти к ожидающему меня Сальникову. Но были у меня ещё пару минут.

Времени оставалось в обрез, но уехать, не попрощавшись с Зиной Куйко, я просто не мог.

Войдя в землянку медпункта, я увидел и нашего старшего врача полка. Зина сидела за столом, заполняя бумаги. Запах в медпункте был классическим — медикаменты, карболка, выстиранные бинты и… пахло чем-то печёным или жареным.

Стоило мне войти, как лицо старшего военфельдшера Куйко расплылось в широкой улыбке.

— Ба! Какие люди! — всплеснула она руками, оглядывая мою новую форму, выглядывающую из-под распахнутой куртки.

— И без охраны, хочешь сказать? — спросил я.

— Такой янтарный камушек, как ты, надо бы охранять.

Странно, что Зина вспомнила про янтарь. Это был мой позывной, когда я выполнял задачи авианаводчика.

— Никак в столицу намылился? А я-то думаю, чего это по аэродрому слухи ползут, что наш Михайлов собирается уезжать.

— Разведка у тебя работает лучше, чем у штаба армии, — усмехнулся я.

— А то! Мы всё знаем, — сказала Зина, встала со своего места и зашла за ширму.

Спустя минуту она вышла с небольшим свёртком и подошла ко мне ближе, хитро прищурившись.

— Это тебе на дорожку. На кухне сегодня решили сделать всем, — сказала Зина и протянула мне свёрток.

Это были самые настоящие фронтовые пирожки. Тёплые и ароматные.

— Спасибо большое.

Я взял свёрток, а Зина в этот момент шагнула ко мне ближе. В тот же момент она обхватила меня за шею и звонко чмокнула в щеку.

— Будь здоров, Андрюша. Ну и… до встречи.

Закончив прощаться со всеми и получив на руки необходимые документы, мы выехали по маршруту на аэродром. «Эмка» нещадно подпрыгивала на промёрзших ухабах, гудя мотором на заснеженных участках.

Майор Сальников, забился в угол на заднем сиденье. Он поднял воротник, втянул голову в плечи и мелко дрожал, время от времени тихо постукивая каблуком о каблук.

Я же сидел со свёртком пирожков, от которых исходил умопомрачительный аромат жареного лука и картошки.

— Семён Вадимыч, так может расскажете о моём новом назначении? Почему именно в такое время и срочно меня в Москву? — спросил я.

Сальников зацокал языком, но в мою сторону не повернулся.

— Сам ничего не знаю. С награждением всё понятно — вручат тебе звезду Героя Советского Союза в штабе ВВС Красной Армии. А куда назначат неясно.

— И даже слухов нет? — спросил я, разворачивая свёрток.

Домашний запах моментально заполнил тесную кабину. Мне показалось, что я услышал сквозь шум мотора урчание в животе водителя.

— Михайлов, вам неймётся⁈ Приедете в Москву и там спросите. Если вас отозвали с фронта во время наступления, значит, одно из двух: вы либо крайне нужны в тылу, либо вас хотят поставить во главе какого-либо подразделения. Для командира полка вы пока молоды, так что, скорее всего первое. И прекратите задавать непонятные вопросы. Лучше поспите и мне не мешайте, — проворчал Семён Вадимович.

Я получше раскрыл свёрток и достал одну из «вкусняшек».

— Товарищ майор, а будете пирожок? — миролюбиво спросил я, протягивая ему один.

Сальников скосил на меня глаза. Было видно, что он голоден, но продолжал держать «фасон» сурового штабного работника.

— Нет, благодарю, — проговорил он, гордо отворачиваясь к заиндевевшему окну.

— Ну, как знаете, — пожал я плечами, передал один из пирожков водителю.

Пока я ел пирожки. «Эмка» продолжала ехать по заснеженной накатанной дороге, взвывая мотором на подъёмах.

Майор Сальников всё ещё продолжает высокомерно смотреть в окно и поглядывать на меня. А я не спеша доедал уже второй пирожок. Запах в тесном пространстве машины стоял такой, что мёртвого мог бы поднять. Свой второй пирожок получил и водитель, как вдруг громко заурчал живот уже у Семёна Вадимовича. Ясное ж дело, голод не тётка!

Сальников выдохнул и выровнялся на сиденье.

— Товарищ… Андрей Николаевич, а ваше предложение насчёт… ну доппайка, в силе? — тихо произнёс он, не поворачивая в мою сторону голову.

Я молча развернул свёрток и протянул ему оставшиеся как раз два пирожка. Майор неуверенно взял один и впился в него зубами. Вся его брезгливость куда-то улетучилась. Он жевал сначала торопливо, а потом сбавил «скорость».

— Вы не ужинали у нас в полку? — спросил я.

— Времени не было. Очень вкусные пирожки. Благодарю вас, — ответил мне Сальников уже более человечнее.

Он достал из кармана шинели чистый платок. Семён Вадимович тщательно вытер пальцы и посмотрел на меня.

Он хмыкнул и чуть нагнулся ко мне.

— Знаете, есть один слух ещё. Может быть он касается и вас тоже. Есть распоряжение на некоторых лётчиков, о переводе их в распоряжение командующего ВВС. Говорят, что формируется какой-то особый полк. Или даже нескольких полков.

— И есть критерии?

— Да. Лучшие из лучших. Самые результативные и опытные. Так что… Думаю, вы как раз и попадёте в подобный полк.

3 декабря 1941 года, Москва.

Утром я уже стоял у дверей здания, где располагалась оперативная группа Главного Управления ВВС РККА. Основная часть личного состава штаба была отправлена в Куйбышев во время эвакуации в октябре этого года. Так что здесь находился небольшой штат во главе с командующим ВВС генерал-полковником авиации Павлом Фёдоровичем Жигаревым.

Здание со стороны выглядело монументальным. Его фасад был расписан деформирующим камуфляжем, чтобы с воздуха оно сливалось с обычными жилыми постройками. Я заметил, насколько художники тщательно подошли к выполнению своей задачи по защите здания. На стенах были нарисованы ложные окна, тёмные пятна крыш и линии дорог.

Огромные окна первых этажей были плотно заложены мешками с песком, оставляя лишь узкие амбразуры. Стёкла верхних этажей были оклеены крест-накрест полосами бумаги от взрывной волны при бомбёжках.

— Серьёзно подготовились, — произнёс я вслух, осматривая здание и поднимая вверх голову.

Прямо над крышами на разных высотах висели массивные аэростаты воздушного заграждения. На соседних зданиях были видны прожектора, стволы 37-мм зениток и позиции установок М-4.

Я поднялся по занесённым снегом ступеням к массивным дубовым дверям. Потянул на себя тяжёлую створку и шагнул внутрь. Сначала я попал в тускло освещённый тамбур, а затем, пройдя через ещё одни двери, в просторный вестибюль. Резкий контраст температур ударил в лицо. Здесь было невероятно тепло, пахло мастикой для паркета, табаком и едва уловимым ароматом чая.

В моём прошлом при попадании в какой-нибудь штаб чаще стоял запах моющих средств, неработающего туалета и кофе. Хотя, смотря какой штаб.

— Здравствуйте, товарищ… вы куда? — преградил мне путь перед массивным турникетом высокого роста старший сержант.

На нём была безупречно выглаженная гимнастёрка. Мои петлицы он не разглядел под курткой, так что и не смог обратиться как следует.

— Доброе утро! Старший лейтенант Михайлов прибыл по предписанию для получения нового назначения, — поздоровался я и показал старшему сержанту документы.

Протянув ему предписание и удостоверение, я стал осматриваться по сторонам. В фойе были высокие сводчатые потолки, лепнина, массивные люстры, лампы которых были наполовину закрашены синей краской. После землянок и всех бытовых запахов фронта этот монументальный уют казался чем-то нереальным. Такой диссонанс у меня бывал раньше, когда в прошлой жизни возвращался то с одной войны, то с другой.

— Всё в порядке. Сейчас я позвоню в кадры. Вас встретят.

— Я могу снять верхнюю одежду и оставить вещи в гардеробе? — указал я на вешалки за деревянным барьером слева от входа.

— У нас не особо тепло. Отопление работает слабо, — ответил мне боец.

— Ничего страшного.

Старший сержант кивнул, и я прошёл к гардеробу.

За барьером тянулись ряды вешалок, на которых практически не было верхней одежды. Я скинул с плеч лямки вещмешка и повесили его на ближайший крючок. Затем расстегнул пуговицы своей меховой лётной куртки. Стоило мне снять её, как тело моментально ощутило лёгкость.

Оставшись в гимнастёрке, я на секунду задержался у большого зеркала сбоку от деревянного барьера. Одёрнул подол под широким командирским ремнём и проверил, ровно ли сидят в голубых петлицах три эмалевых «кубаря». Пальцами провёл по наградам на груди, слегка поправив колодку медали «За отвагу».

Всё же в кабинет к командующему иду. Плюс высокую награду буду получать, так что внешний вид должен соответствовать.

Я вернулся к турникету, где меня ожидал дежурный. Старший сержант на основании моих документов записывал мои данные в журнал, но всё время поглядывал на меня. А точнее на награды. На несколько мгновений он даже застыл и сглотнул комок в горле.

— Всё нормально? — спросил я.

— Да. Вы просто слишком молоды, чтоб у вас было столько наград.

— Ну сколько дали, — улыбнулся я и повернул голову в сторону центральной лестницы.

Со второго этажа, чеканя шаг по ковровой дорожке, спускался капитан. Под левой рукой у него была красная папка, которую он прижимал к телу.

По мере того как он приближался, я смог разглядеть его болезненный уставший вид. Особенно глубокие синяки под глазами. На ходу он пытался подавить широкий зевок, но у него это не вышло.

— Андрей Николаевич? — спросил он, протягивая мне руку.

— Да, это я, — пожимая ладонь.

— Капитан Глаголев. Мне поручено вас сопроводить. Не будем задерживаться, — сказал сопровождающий и показал бойцу, что можно пропустить.

Турникет негромко щёлкнул, и я пошёл вместе с Глаголевым в направлении центральной лестницы. Пока мы поднимались, капитан вводил меня в курс дела.

— Вы прибыли для награждения высокой наградой. Сами понимаете, что нужно чётко подойти к командующему, доложить, ответить…

— Давайте это всё опустим. Меня уже в дороге представитель кадров ВВС 10-й армии проинструктировал по этому поводу, — перебил я Глаголева.

Он улыбнулся и поправил воротник гимнастёрки.

— Хорошо. Командующий сейчас занят с начальником штаба и заместителями. Мы с вами сейчас будем ожидать его в приёмной. Надеюсь, что недолго.

— Как скажете. А что по поводу моего назначения? Нет у вас информации?

Глаголев посмотрел на меня и пожал плечами. Странно, что кадровик и не в курсе, что меня ещё куда-то назначить нужно.

— Этот вопрос в ведении командующего. А уж сам приказ поступил от Народного комиссара обороны товарища Сталина. Понимаете важность? — спросил Глаголев, переходя на шёпот при имени Иосифа Виссарионовича.

— Риски прикидываю, — ответил я.

— Думаю, что после вручения вам награды, генерал-полковник Жигарев доведёт до вас, куда вы планируетесь к назначению. Сейчас много сумбура, непонятного, людей не хватает… Хотя их никогда не хватало, — махнул капитан.

Я с ним согласен. Вот чего, а людей в армии всегда не хватало. Но мне стало интересно, что же за такое направление, которое курирует сам командующий ВВС и приказ по которому отдал лично Сталин. Что-то весьма серьёзное.

Мы начали подниматься по широкой лестнице. Капитан Глаголев шёл на полшага впереди. Его хромовые сапоги ритмично и глухо впечатывались в ковровую дорожку, скрадывающую шаги. В окна свет пробивался лишь через узкие амбразуры. Обычное освещение было выключено ради светомаскировки, под высоким сводчатым потолком тускло горели лишь дежурные синие лампочки.

Из-за закрытых массивных дверей непрерывно доносилась сухая пулемётная дробь печатных машинок и дребезжащие звонки телефонов.

Никаких табличек с фамилиями на дверях не было. Только номера кабинетов, продиктованные режимом секретности.

Пройдя ещё несколько метров, мы остановились перед высокими двустворчатыми дверями, обитыми чёрной кожей. Это и была приёмная.

Войдя внутрь, я обнаружил, что здесь несколько иначе. Как минимум в приёмной командующего ВВС было гораздо светлее. На массивном столе горела лампа с абажуром. За столом сидел адъютант Жигарева, в звании майора, увлечённо сортирующий бланки телеграмм. У стены стоял массивный кожаный диван и пара стульев с резными спинками.

Я поздоровался с майором, и он отметил меня в книге.

— Ожидайте, товарищ старший лейтенант. Как только у командующего закончится совещание, я вас провожу.

Глаголев оставил папку майору и молча вышел из приёмной.

Ожидание затянулось минут на 40. Только когда послышались шаги в кабинете, адъютант командующего поднялся со своего места, взял документы и подошёл к двери.

Из кабинета командующего вышли несколько человек, и майор проскользнул внутрь.

Ещё через несколько минут дверь приоткрылась, и он выглянул в приёмную.

— Старший лейтенант Михайлов, товарищ командующий ожидает. Проходите.

Я встал с дивана, поправил ремень и шагнул в кабинет. Просторное помещение с высокими потолками было погружено в рабочий полумрак. Огромные окна были задёрнуты шторами.

По центру располагался длинный стол для совещаний, покрытый зелёным сукном. Рядом — массивный рабочий стол, на котором громоздилась целая «батарея» телефонов, лежали стопки документов и разложенная карта.

За этим рабочим столом и сидел сам командующий ВВС РККА генерал-полковник авиации Павел Фёдорович Жигарев.

У него было волевое, осунувшееся от бессонных ночей лицо с жёстким прищуром. Он бросил на меня взгляд, но по-прежнему держал у правого уха телефонную трубку.

— Товарищ командующий, старший лейтенант Михайлов… — начал представляться я, но Жигарев остановил меня жестом.

— Ну куда тебе столько, а⁈ Четыре полка! — возмущался по телефону генерал-полковник, сидящий за центральным столом.

— Кхм, — прокашлялся ещё один из присутствующих, стоящий ко мне спиной у левой стены.

На ней как раз висела огромная карта обстановки под Москвой с красными и синими флажками. Рядом с ней стоял уже знакомый мне человек в форме политработника, медленно закрывая карту шторками. Он повернулся и встретился со мной взглядом.

Ранее мы с Павлом Степановичем Степановым виделись в госпитале, и он вручал вместе с заместителем командующего мне орден Красной Звезды.

— Так-так, вас я помню, товарищ… Михайлов. С генералом Астаховым были в госпитале. Новый Боевой Устав не написали ещё? — подошёл ко мне член Военного Совета.

Павел Степанов выглядел всё такой же статуей из мрамора, как и в тот день в библиотеке ЦНИАГ в Сокольниках. Взгляд его был таким же тяжёлым и сканирующим. Почти рентгеновским, я бы сказал.

— Доброе утро, товарищ член Военного Совета. В процессе, — поздоровался я.

— Доброе-доброе. Да уж, быстрее надо работать, Михайлов, — улыбнулся Степанов и пожал мне руку.

Он взял со стола папку и отошёл в сторону, ожидая, когда закончит свой разговор по телефону Жигарев.

— Послушай, тебе и Яки, и «Пешки» давай. Четвёртый полк на чём будет летать? Где? А у него их хватит? Ладно, я подумаю. Да и тебе не хворать! — громко сказал Жигарев и повесил трубку. — Зараза кучерявая!

Командующий стукнул кулаком по столу и вновь взглянул на меня. Выдохнув, он улыбнулся и встал из-за стола.

Жигарев обошёл массивный стол и направился ко мне, на ходу поправляя китель. Взгляд его всё ещё был строгим, но в нём появилось что-то отеческое.

Я вытянулся по стойке «смирно», прижав руки к швам.

— Вольно, старший лейтенант. Не на плацу, — произнёс командующий хрипловатым голосом и подошёл ко мне ближе.

— Тот самый. Помните, мы вам с Астаховым говорили, Павел Фёдорович? — сказал Степанов, принимая из рук адъютанта две коробочки.

— Да-да. Тактика интересная у вас. Наслышан, Андрей Николаич, — сказал Жигарев.

— Рабочая, я бы сказал. Рождённая в боях.

Жигарев кивнул и махнул Степанову, чтобы он начинал. Член Военного Совета прокашлялся и раскрыл ту самую красную папку. В это время адъютант поднёс командующему две коробочки с наградами.

— Указом Президиума Верховного Совета СССР за образцовое выполнение боевых заданий Командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом отвагу и геройство присвоить звание Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» старшему лейтенанту Михайлову Андрею Николаевичу, — громко произнёс Степанов.

Его голос зазвучал торжественно, заполняя весь кабинет. Командующий открыл коробку, и тусклый свет дежурной лампы блеснул на золотых лучах медали «Золотая Звезда». Жигарев отвинтил серебряную прижимную гайку с обратной стороны прямоугольной колодочки, обтянутой красной муаровой лентой, и аккуратно проткнул плотное сукно гимнастёрки на левой стороне груди чуть выше остальных орденов.

Я заранее сделал там небольшое отверстие, чтобы медаль закреплять было проще.

— Дырочку сделал предусмотрительно? — улыбнулся командующий.

— Чтоб всё было ровно, товарищ генерал, — ответил я.

Следом Жигарев передал мне вторую коробочку. Это был Орден Ленина — награда, которая всегда вручалась в комплекте со званием Героя. И в завершение командующий передал мне красную орденскую книжку и Большую грамоту Президиума Верховного Совета. Я принял документы левой рукой, а правую твёрдо вложил в протянутую ладонь командующего. Рукопожатие у Павла Фёдоровича оказалось по-настоящему железным.

— Поздравляю, Андрей Николаич. Вы своими поступками, отвагой и мужеством полностью заслуживаете этого высокого звания. Родина вами гордится, — поздравил меня командующий.

— Служу Советскому Союзу! — произнёс я, глядя прямо в глаза генерала.

Жигарев отступил и позволил подойти Степанову.

— Молодец, Андрей Николаевич. Оправдывайте и дальше доверие партии и народа, старший лейтенант.

— Спасибо, товарищ Член Военного Совета.

Степанов улыбнулся, отпустил мою руку и сел за стол, не сводя с меня глаза.

Жигарев тяжело выдохнул и вернулся к своему рабочему столу.

— Что ж, теперь о деле, — произнёс генерал-полковник, достал папиросу и щёлкнул крышкой портсигара.

— Знаете, помимо награждения, по какой причине вас сюда вызвали? — спросил Член Военного Совета.

— Да. Получить новое назначение, — ответил я.

Командующий закурил и посмотрел на своего адъютанта.

— Документы на него готовы? — спросил Павел Фёдорович.

— Да. Вот они в папке, — показал майор и поднёс мне.

Я взял большой конверт и подложил его к грамоте Верховного Совета. Жигарев в это время вновь направился ко мне, выдохнув табачный дым.

— Итак, Андрей Николаевич, согласно приказу Народного Комиссара Обороны товарища Сталина, будет создана особая авиагруппа резерва Ставки. И вам, как опытному бойцу, поручено особое задание.

— Да, я слушаю, товарищ командующий.

Жигарев прокашлялся и начал мерить шагами кабинет.

— Вкратце — подготовить личный состав вверенной вам эскадрильи к выполнению боевых задач на фронте. Вы убываете в Горький в расположение 2-го запасного авиационного полка станция Сейма, Горьковская область. Там представитесь командиру вашей особой группы майору Казарину Антону Ивановичу. И дальше первоначальная ваша задача — пройти переучивание на новый истребитель, который совсем недавно пошёл в серию под именем «Ла-5».

Вот это да! Этот самолёт должен был как минимум только через несколько месяцев выполнить первый полёт. А теперь он уже в серию пошёл. Неужели так мой разговор с Лавочкиным подействовал⁈

И если Горький, то я смогу и сестру найти. Думаю, два-три дня у меня будут свободных.

— Обязательно встретьтесь с Лавочкиным и его помощником Гудковым, чтобы обсудить выявленные недостатки у Ла-5, — сказал мне член Военного Совета.

Ого! Так они ещё и помирились! История совсем пошла по-другому. Но это только хорошо.

— Это вам ясно? — спросил Жигарев.

— Да, товарищ генерал. Личный состав? — спросил я.

В этот момент слово взял Степанов. Он как будто торопился сказать быстрее Жигарева.

— С личным составом своей эскадрильи познакомитесь на месте. Контингент особый и формируется по прямому указанию с самого верха. Все с хорошим опытом, налётом и техникой пилотирования.

— Понял, товарищ член Военного Совета, — ответил я.

Жигарев подошёл к своему столу, затушил папиросу в пепельнице и вернулся ко мне.

— Тогда, сейчас вас отвезут в гостиницу. Талоны лежат в конверте. Отдохните, а утром с Ходынского поля борт летит в Горький. На нём и доберётесь. Вопросы?

— Нет, товарищ командующий.

Жигарев пожал мне руку и слегка приобнял за плечо.

— Терпения и удачи вам, — пожелал мне Жигарев.

Утром транспортный ПС-84 приземлился на укатанную полосу аэродрома Сейма. Зима в Горьковской области лютовала вовсю. Когда я спустился на заснеженное лётное поле, то ощутил, как пробирает до костей ледяной ветер с реки.

Первым делом надо было найти своего командира полка или, как мне обозначили, группы, майора Казарина. В штабе 2-го запасного авиаполка, куда я сдал документы, мне объяснили, что его можно найти на дальнем конце лётного поля. Там были выстроены деревянные бараки, в которых размещался лётный и технический состав.

Я вышел из штаба, посильнее закутался в лётную куртку и зашагал по вытоптанной тропинке. Она как раз вела к стоянкам самолётов, а там и к нужным мне строениям.

Под сапогами сухо и громко хрустел снег, а впереди слышались громкие разговоры техников, которые стягивали тяжёлые брезентовые чехлы с истребителей.

Присмотревшись, я понял, что это уже те самые Ла-5. Я ускорил шаг, чтобы осмотреть самолёт, на котором придётся вскоре летать. Подойдя ближе, я на секунду замер, поправляя лямку своего вещмешка.

— Товарищ командир, засмотрелись? — подошёл ко мне техник в меховом обмундировании и представился.

Он служил в этом запасном полку в должности старшего техника эскадрильи и следил за подготовкой самолёта к очередным полётам.

— Старший лейтенант Михайлов. Расскажешь, что за аппарат? — спросил я, показывая на самолёт.

— Давайте, — кивнул он.

Техник мне показывал особенности Ла-5, но я и сам видел, что поменялось от того «стандартного» самолёта из моего прошлого.

Эта машина была другой. Я медленно обошёл истребитель вместе с техником, проводя рукой по фюзеляжу Ла-5. Капот мотора М-82 уже не выглядел неуклюжим бочонком — обводы были зализанными, аэродинамически чистыми, без громоздких воздухозаборников, портивших аэродинамику первых серий. Я провёл рукой по стыкам на фюзеляже. Подгонка была идеальная.

Шагнув к крылу, я посмотрел на кабину и улыбнулся. Сверху был установлен выпуклый каплевидный фонарь. В моей реальности такой великолепный круговой обзор появился только на поздних модификациях, а здесь Гудков и Лавочкин внедрили его сразу. Машина казалась визуально легче.

— Предкрылки оставили, да? — показал я на крыло самолёта.

— Верно. Вы летали на ЛаГГе уже с ними?

— Да. В июле отсюда забирали самолёты, — ответил я.

— Повезло. Кстати, на этом самолёте Ла-5 радиостанцию и аккумуляторы перенесли в хвост, чтобы…

— Выровнять центровку. Логично, — добавил я.

— Но, ещё и киль сделали больше, а в кабину поставили триммер руля направления, чтобы снять нагрузку с ног.

Но это тоже было не всё. На элеронах и рулях высоты стояли увеличенные аэродинамические компенсаторы. В общем, самолёт в управлении должен быть гораздо более лёгким, чем ЛаГГ.

— Для новых лётчиков самолёт теперь лёгкий будет в управлении, — улыбнулся мне старший техник.

Я поблагодарил его и пошёл в направлении бараков на краю поля. Войдя внутрь одного из бараков, мне встретились всего несколько парней, хотя само помещение было весьма просторным.

Внутри стоял запах влажной овчины, дегтярной смазки для сапог и махорки. Я миновал узкий тёмный коридор и толкнул дощатую дверь в первое из помещений.

В нём стояло несколько кроватей, и за большим столом сидел майор.

Это был сухощавый, темноволосый человек лет тридцати пяти с резкими чертами лица и глубокой складкой между бровей, выдававшей хроническую усталость и раздражение. А ещё у него была крупная ямочка на подбородке. Он сидел в расстёгнутой лётной куртке и безостановочно что-то черкал в документах.

— Вам кого? — недовольно зыркнул на меня майор, придвинувшись поближе к печке-буржуйке.

— Доброго дня! Мне нужен майор Казарин.

— Всем я нужен, — буркнул майор и встал со своего места.

Он медленно накинул на плечи меховую куртку и подошёл ко мне. Я в это время расстегнул куртку и приготовился поздороваться с майором.

— Чего тебе? Я — Казарин.

— А я Михайлов. Явился для дальнейшего прохождения службы.

Казарин медленно опустил голову и пожал мне руку.

После этого он поднял на меня тяжёлый, лишённый всякого энтузиазма взгляд. Его глаза скользнули по моим петлицам, затем остановились на Золотой Звезде. На мгновение во взгляде мелькнула какая-то странная эмоция. Как будто ему тоскливо от моего появления.

— Ладно тебе, Михайлов. Будем дружить, — сухо произнёс Антон Иванович, протягивая руку за моей лётной книжкой и удостоверением.

Он присел на своё место и начал листать.

— Значит, Герой Советского Союза… Ну-ну.

У самого же Казарина из наград были два ордена Красной Звезды. Вполне себе неплохо.

Антон Иванович захлопнул книжку и небрежно откинул её на край стола.

— Вообще-то, это документ, товарищ майор, — сделал я Казарину замечание.

— Документ, конечно. Ладно, не злись. Сегодня отдыхай. Разрешаю выпить, если что-то есть. Потом возможности не будет.

— Я бы хотел с личным составом эскадрильи познакомиться. Чем быстрее, тем лучше будем понимать друг друга, — сказал я.

Казарин медленно подошёл ко мне и… приложил тыльную сторону ладони к моему лбу.

— Вроде негорячий. Температуры нет у тебя?

— Нет. А что?

Антон Иванович прицокнул языком и надел шапку на голову.

— Раз хочешь сразу познакомиться, давай пошли. Главное сохраняй спокойствие.

Казарин снял трубку с телефона и дал команду построиться всем в расположении через дежурного.

После этого мы вышли из барака и пошли в сторону соседней такой же постройки. По пути Казарин продолжил вводить в курс дела.

— Принимать вам, старший лейтенант, первую эскадрилью нашей особой группы. Техника пока ещё поступает тяжело. Заводские бригады здесь же, на морозе, доводят ваши новые Ла-5. Машина в управлении почти как Як. Но пока есть болячки. Так что работы предстоит по горло.

— Ясно. Когда будет теоретическая часть переучивания? — спросил я, стараясь не реагировать на холодный тон моего командира полка.

Казарин скривился, словно от зубной боли, и достал из кармана мятую папиросу.

— Переучивание… Завтра сумасшедший дом начнётся с этим переучиванием. Будьте готовы.

Мы с Казариным шли по узкой, пробитой в глубоком снегу тропе. Майор молчал, хмуро пряча подбородок в воротник. Впереди показался длинный приземистый барак, крыша которого была укрыта снегом, а из трубы валил густой белый дым.

Казарин с силой толкнул тяжёлую, обитую войлоком дверь, и мы шагнули в тамбур, а затем внутрь жилого помещения. После мороза в бараке было душно и на удивление жарко. В лицо ударил совершенно непривычный для фронтовой казармы запах: вместо въевшегося застарелого пота, ружейного масла и дешёвой махорки здесь пахло хвоей, чисто выстиранным бельём, дровяным дымом и едва уловимым ароматом… земляничного мыла.

Вдоль бревенчатых стен тянулись ряды грубо сколоченных двухъярусных нар. На натянутых верёвках аккуратно сушились шерстяные носки и подворотнички, а у раскалённой докрасна печки ровными рядами выстроились подшитые валенки. Везде царил идеальный, почти режущий глаз армейский порядок.

Я сделал шаг из-за спины майора и замер. Дыхание перехватило, а в голове словно лопнула струна. Внутри всё похолодело от осознания…«звездеца»!

— Что Михайлов, тебе тоже говорили, что будет особая группа? — спросил у меня Казарин.

— Ага! А ещё указание с самого верха, — проговорил я.

На центральном проходе рядом с кроватями выстроился ровный строй наших подчинённых. Антон Иванович и я вышли перед ними на середину, чтобы поприветствовать.

— Становись! Равняйсь, смирно! Здравствуйте, товарищи! — скомандовал Казарин.

Никаких суровых фронтовиков с обветренными лицами. Никаких желторотых пацанов-курсантов из училищ. Вдоль узкого прохода, вытянувшись по стойке «смирно», стоял длинный строй… молодых девушек.

— Здрасьте, товарищ командир! — хором ответил все.

И тишина.

Девичий голос ещё отдавался у меня в голове, а я сам пытался собрать в кучу мысли. Хотя, как их тут собрать, если перед тобой не бравые лётчики-асы, собранные в одну эскадрилью и готовые хоть сейчас отправиться на фронт.

Мысленно я был готов даже к тому, что мне дадут командовать какой-нибудь штрафной эскадрильей, хоть я и ничем не провинился перед Родиной. Да и рано ещё было для их появления.

Но передо мной стояли девушки. На вид всем от восемнадцати до двадцати пяти. Кто-то высокая, с косой, туго стянутой в узел. Кто-то с коротко остриженными волосами.

Напротив меня стояла девушка в звании сержанта с чёлкой, выбивающейся из-под шапки и веснушками на лице. Как будто на её переносице множество пылинок.

Рядом с ней более крупная дама, у которой на губе была небольшая трещина от холода. А взгляд такой, будто я занял её место в очереди.

Во взгляде остальных читались настороженность, девичье любопытство и нескрываемое изумление, с которым они смотрели на меня.

В строю старше по званию, чем лейтенант никого нет.

На девушках мужские гимнастёрки и у многих они были явно перешитые и старательно подогнанные по фигуре. Вместо юбок — широкие тёмно-синие галифе и сапоги. На голове у каждой чуть набекрень была шапка.

— Вольно, товарищи. Представляю вам командира вашей первой эскадрильи — старшего лейтенанта Михайлова. Он к нам прибыл из действующей армии. Прямо с… какого фронта? — спросил у меня Антон Иванович.

— С Брянского.

— Вот! С самого Брянского фронта. Молодой, но уже опытный командир.

Говорил Казарин как-то уж совсем без энтузиазма. Как будто для него сам факт своего нахождения перед строем девушек был чем-то постыдным.

Конечно, никто из нас, мужиков, не хотел бы оказаться командиром женского полка. Но приказ есть приказ. Тут уж ничего не поделаешь.

Девушки в строю немного зашептались, а многие и заулыбались.

— Молоденький, девочки.

— Румянец ещё на щеках.

— Да, а висок один немного с проседью. Переволновался где-то.

Казарин прокашлялся, прекращая тем самым все шептания среди девушек.

— Чего зашипели? Думаете не слышу⁈ Синичкина! — громко сказал Антон Иванович.

Шаг вперёд сделала лейтенант и вытянулась в струнку. Казарин прицокнул и медленно подошёл к ней. Лицо у командира полка в меховой куртке, слегка вспотело от нахождения в тёплом помещении.

Антон Иванович посмотрел на девушку, аккуратно поправил ей ремень и повернул на меня голову.

— Ваш замкомандира эскадрильи. Комиссара пока нет, но скоро прибудет из Энгельса. Знакомьтесь, общайтесь и на обед. В распоряжении командира подразделения, — скомандовал Казарин и направился к выходу из барака.

Когда дверь закрылась, взгляды всех девушек были вновь направлены на меня. Лейтенант Синичкина продолжала стоять перед строем, ожидая моей команды.

Я снял с себя куртку и положил её на свободный стул, стоящий у одной из коек. Заложив руки за спину, я медленно пошёл вдоль строя, всматриваясь в глаза своих новых подчинённых.

Рядом друг с другом сейчас стояли и лётчики, и техники. Одни держали спину ровно, выпячивая вперёд грудь вперёд. Другие чуть сгорбились.

— Пчхи! — раздался в строю тихий писк.

Одна из девушек так резко кивнула, что её косички взмыли вверх.

— Будьте здоровы, — ответил я на чихание.

— Спасибо.

А у одной из девушек с тёмными кудряшками на голове, левая рука почему-то дрожала.

Подойдя ближе, я взял ладонь девушки, сложил её в кулак и прислонил к её бедру. Как это и положено в строю.

— Тише. Я не кусаюсь.

— Ага, — произнесла девушка, и рядом стоящие тихонько захихикали, прикрывая рот.

Я подошёл к Синичкиной и протянул ей руку, чтобы поздороваться. Она была такой же, как и большинство этих хрупких девушек. Светлые волосы были аккуратно собраны, но всё равно выбивались из-под шапки в разные стороны. Зелёные глаза бегали из стороны в сторону, смотря то на меня, то на награды, то и вовсе ожидая реакции от остальных девчат.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Дуся… эм… Евдокия Матвеевна Синичкина, — прокашлялась девушка.

— После построения останьтесь. Мне нужно будет с вами переговорить, — сказал я.

— Да, без проблем, — легко и непринуждённо произнесла Синичкина.

— Дуся, ты опять⁈ — зашипел кто-то со спины.

Синичкина выпрямилась и приложила правую руку к виску.

— Есть, товарищ командир! — громко произнесла она.

— Ничего-ничего. Можно без «гимнастики», — успокоил я Дусю.

Следом я вновь вышел на середину строя, чтобы обратиться с приветственным словом. Хотя меня и переполняли не самые хорошие эмоции, но уж сделать теперь ничего нельзя.

Раз дали в подчинение такой личный состав, будем и с ним выполнять задачи. И всё равно в мозгу сидела мысль, что неженское это дело летать на истребителе.

Я набрал в грудь воздух, чтобы начать говорить, как вдруг:

— Товарищ командир, разрешите вопрос? — спросила одна девушка из строя.

Сперва я её не сразу увидел. Она стояла за той самой крупной дамой, и ей пришлось опереться на её плечо, чтобы я увидел её поднятую руку.

— Да, пожалуйста.

Девушка опустила руку и выглянула из-за плеча крупной дамы. Она смотрела на меня своими глазами, как оленёнок на свою маму.

— Товарищ командир, а вы… Андрюшу не видели?

Я чуть не поперхнулся от такого вопроса.

— Чего… то есть, кого⁈ — спросил я.

— Андрюшу. Мы его давно ищем и найти не можем. Он к нам приходил. Такой хорошенький, ласковый, беленький…

— Какого ещё Андрюшу? — переспросил я.

— Ну… как же… Андрюшу. Маленького, с тёмным пятном над глазом. Вы не видели? Он утром выскочил, и с тех пор… пропал.

Я не успел ответить, как девочка покраснела, а потом и вовсе зарыдала. Да так, что выла, словно сирена при воздушной тревоге.

К девочке сразу бросились подруги, сжимая строй. Вот они… начинаются проблемы с особым личным составом!

— Ну ты не плачь.

— Успокойся.

— Всё будет хорошо…

Девушка не успокаивалась, рыдая навзрыд.

— Это… комполка его… того. Помните, как Андрюша ему на сапоги написал. Так Казарин орал благим матом… — не успокаивалась девушка.

Пока подруги оказывали психологическую помощь своей однополчанке я почувствовал, что у меня рядом с ногой кто-то трётся. Ещё и урчит, как… котёнок. Я опустил голову и увидел того самого «беленького и с тёмным пятном на глазу».

Аккуратно присев, я взял на руки этот маленький белый комочек. И что-то мне подсказывает, мне известно, как его зовут.

— Андрюша! Андрюша! — начала кричать плачущая девочка и подскочила ко мне.

Это ж надо! Они ещё и кота моим именем назвали.

— Это он к вам пришёл, товарищ командир. Он хороших людей чувствует.

Я ещё раз посмотрел на кота, погладив за ухом.

— Вот возьмите и больше не теряйте, — передал я своего «тёзку» в руки девушке, и она встала в строй.

Синичкина сказала всем выровняться и поправить форму. Надо было уже и заканчивать с приветствием.

— Итак, зовут меня Михайлов Андрей Николаевич. Звание моё — старший лейтенант. Разрешаю обращаться ко мне по имени-отчеству. Более предлагаю к теме субординации не возвращаться, — сказал я и посмотрел на всех девушек.

Я вкратце рассказал свою, а точнее, биографию моего предшественника и боевой путь на фронте. Всегда считал, что это не хвастовство, а нормальный рассказ о себе. Личный состав должен знать своего командира.

— Как мне довёл командир полка, занятия по освоению нового для нас с вами самолёта начинаются завтра. Рекомендую и требую, чтобы впитывали весь материал по максиму. Мелочей в авиации не бывает. Это всем понятно?

— Да, товарищ командир! — хором ответили все.

Так громко прокричали, что у меня в ушах аж зазвенело.

После команды «Разойдись», я пошёл к выходу из барака, где меня уже ждала Синичкина.

— Товарищ командир…

— Без «гимнастики», — махнул я рукой.

— Поняла. Вы за Андрюшу извините нас. Мы ж не знали, что вы…

— Тоже Андрюша? — посмеялся я, и Евдокия молча кивнула мне. — Но чтобы я больше не слышал, что вы его потеряли. Следите за ним.

Синичкина поправила шапку и начала отвечать.

— Конечно, товарищ командир. Лично прослежу, чтоб у него подстилка была, покушать, молочко… в общем, на полном довольствии чтоб был.

— Хорошо. Теперь о главном. Запишите у себя, какая информация мне необходима, — сказал я и Дуся… убежала в расположение за листком.

Через минуту она появилась передо мной и приготовилась писать.

— Записываю.

— Первое — чтоб у каждого был блокнот, а не как у вас сейчас. Его можно просто сделать из нескольких листов в миниатюрном формате, — сказал я и достал свой маленький «талмуд» для записей.

Синичкина кивнула и записала первый пункт себе на листок.

— Второе — мне нужна информация по каждому человеку, — сказал я и дал список пунктов, по которым мне такую информацию надо составить.

— Ага. Слушайте, Андрей Николаич, а в графе жалобы и предложения что указывать?

— На что жалуетесь и что можете предложить для решения этого вопроса, — ответил я.

— М-да. Как это я сразу не догадалась, — улыбнулась Евдокия Матвеевна.

— Информация мне нужна сразу после обеда. После этого организуйте мне беседу с каждым лётчиком, а также стартехом, адъютантом и старшиной эскадрильи.

— Да, Андрей Николаич, — сказала Евдокия, и я отпустил её.

Развернувшись к двери, я краем глаза заметил интересный плакат на стене. Подойдя ближе, я увидел перед собой настоящую стенгазету, а рядом боевые листки. Вроде ничего необычного, да только в стенгазете очень точно девочки отобразили «тяготы и лишения» на первых порах своей службы.

На одном из рисунков нарисована маленькая девушка в гимнастёрке, с рукавами, которые волочатся по земле, а пояс перетянут канатом. Под рисунком подпись: «Сержант Орлова. Модель № 1. Размер „и так сойдёт“».

Потом ещё несколько рисунков на тему большой формы и неудобств. Особенно пригляделась надпись: «У нас форма большая, но голова — не пустая. С уважением!».

В общем, девушки в моей эскадрильи — натуры творческие оказались.

После обеда я вернулся в барак, где и разместился. Теперь же мне надо было ещё раз переговорить с Казариным по поводу дальнейших планов. А то знакомство знакомством, но задачи надо выполнять.

Я уже был у самой двери кабинета, как услышал, что Антон Иванович в помещении был не один.

— Рад, очень рад. У меня хороший чай, — услышал я Казарина.

Он так ещё час назад не разговаривал. Сейчас в его голосе слышали нотки подхалимства.

— Сами знаете, что меня сюда назначили исходя из моих заслуг. Всё же несколько сбитых самолётов у меня есть, — нахваливал себя Антон Иванович.

— Слышала и читала. Вы даже в газету попали. Так что нам повезло, что вы примете командование второй эскадрильей.

Я приоткрыл дверь и вошёл внутрь. Казарин сидел за столом в одной гимнастёрке с полностью расстёгнутым воротником. Он держал в руке чашку с чаем.

А перед ним сидела девушка с волосами, собранными в «колосок». И с виду как будто из другого мира.

— Кстати, вот ваш коллега и командир первой эскадрильи, — показал на меня Казарин, и гостья повернулась ко мне, заправляя за ухо выбившуюся прядь рыжих волос.

Пронзительные карие глаза так смотрели на меня, буквально изучая каждую черту лица и складку на одежде.

— Здравствуйте, Андрей! Рада вас видеть.

— И я вас, Светлана.

В комнате ощущался запах сухих дров, крепко заваренного чая и шлейф дорогих цветочных духов. На столе перед командиром полка стоял чайник и две чашки с блюдцами из которых шёл пар.

Светлана всё ещё стояла рядом со своим стулом, словно давая мне возможность разглядеть её. Огненно-рыжие волосы сейчас были заплетены в тугую косу.

Форма сидела на ней безупречно, подчёркивая стройную фигуру, а не висела мешком, как у девчат из моей эскадрильи. В её пронзительных карих глазах заплясали озорные искорки, и в этот момент она сделала плавный шаг навстречу.

Шла Сарская по деревянному полу весьма картинно. В ней была видна мягкая, кошачья грация уверенной в себе женщины.

— Кхм, — прокашлялся Казарин, но Света не обернулась.

— Мы уже с товарищем Михайловым знакомы, — сказала Светлана, останавливаясь в шаге от меня.

Я уже снял куртку, шапку и смахнул испарину со лба.

В кабинете Казарина было весьма жарко. Само это помещение являлось просто отгороженным углом в комнате, где он сам проживал. Видимо, как только порог переступила такая гостья, как лётчик-испытатель НИИ ВВС Сарская, Антон Иванович «раскочегарил» буржуйку на полную.

Света уже стояла напротив меня, перемещая взгляд с моего лица на мои награды. Заметив Золотую Звезду и другие награды, она чуть вскинула брови, и её губы тронула лёгкая, кокетливая улыбка.

— Вы знакомы⁈ — опешил Казарин после слов Светланы.

— Да. Имела возможность побывать в расположении 126-го истребительного полка, где Андрей Николаевич был командиром эскадрильи. Чуть было не осталась на ночёвку, — посмеялась Сарская.

Лицо Казарина надо было видеть. Его челюсть слегка отвисла, а на щеках проступили красные пятна. Вся его важность мгновенно испарилась.

— Приятная неожиданность встретить здесь вас, Андрей Николаич, — сказала Света и тихо посмеялась.

Невооружённым взглядом была видна её искренняя симпатия ко мне.

— Кхм! Так, ну ладно, — громко прокашлялся Казарин, резко прерывая повисшую паузу.

Антон Иванович поднялся со стула, одёрнул гимнастёрку и торопливо застегнул воротник. На его скулах всё ещё играли красные пятна.

— Воспоминания — это прекрасно, товарищи командиры, но мы здесь не на вечере встреч, — буркнул Казарин.

Антон Иванович обошёл стол, всем своим видом показывая, кто здесь хозяин. Он посмотрел на меня и кивнул на табурет у раскалённой печки.

— Присаживайтесь, Михайлов. Раз уж вы со Светланой знакомы, тем лучше. Меньше времени уйдёт на взаимодействие. Старший лейтенант Сарская принимает вторую эскадрилью нашей… группы. И времени на раскачку у нас нет.

Я сел на табурет, а Света продолжала ещё стоять.

— Мне бы немного отдохнуть, Антон Иванович.

— Светлана, это не займёт много времени, — улыбнулся Казарин, и Сарская вернулась на место.

Казарин тяжело опустился на свой стул, придвинул к себе растрёпанную папку и заговорил уже сугубо по-деловому.

— Ситуация, товарищи командиры, сложная. Завод работает на износ, но пока нам передали только две машины Ла-5. Они его здесь ещё и ЛаГ-5 почему-то величают, но проходит по документам он как просто Ла-5. Оставшиеся восемнадцать самолётов ещё в цехах. Если заводчане не подведут, всю группу укомплектуем в январе. До тех пор работаем с тем, что есть.

— Насколько самолёт вообще облётан и опробован? — спросил я.

Казарин пожал плечами, но вопрос-то я задавал не ему. Это у Светы может быть информация практически из первых уст.

— Первая партия уже находится в одном из полков на Юго-западном фронте. Показатели хорошие. Сначала не хотели нам давать Ла-5. Мол, самолёт новый, девочки ещё разобьют, но… дали, короче, — объяснила Света.

Как по мне, удивительно, что на новый и не совсем ещё обкатанный самолёт посадят девушек, у которых нет боевого опыта. С другой стороны, не у всех испытателей и лётчиков-инструкторов он есть.

— Дали. А теперь мучайся, — пробурчал Казарин, а потом вновь широко улыбнулся Сарской. — Вы на свой счёт не воспринимайте, Светлана. В вашем опыте я не сомневаюсь.

— Спасибо, товарищ командир, — расплылась в улыбке девушка в звании старшего лейтенанта.

Казарин довёл, что необходимо будет выполнить каждой из девушек несколько проруливаний и пробежек по полосе на Ла-5.

— Ежедневно, можно вечером и ночью, гоняем всех по знаниям кабины. Пусть учат, пока по кончику носа пот не побежит, а в глазах звёздочки не заиграют, — слегка стукнул Казарин по столу, смотря на реакцию Светы.

Очень уж мой командир полка перед девушкой разошёлся. Ну а Свете, видимо, нравилось, что она в центре внимания сразу двух мужиков.

— Так, Андрей Николаевич, а ты что ж ничего не предлагаешь? Отойти от первого знакомства с… девчатами не можешь? — спросил у меня Казарин и ехидно заулыбался.

— Ну, почему же. Мысли есть. Мне нужно проверить технику пилотирования у подчинённых.

— Хорошо. Сколько надо человек проверить? — спросил Казарин, взял карандаш, приподнял кружку, чтобы отпить чай, и приготовился писать.

— Всех. Причём по полной, — ответил я.

Антон Иванович закашлял ещё сильнее и чуть не разлил чай от неожиданности.

— Как всех и по полной? Я тебе где столько бензина найду?

Также я предложил отработать воздушный бой сначала на уже освоенных девушками УТИ-4 и Як-7УТИ.

На Як у меня допуска не было, но в эти годы пройти подготовку на этом самолёте было недолго. Тем более в Сейме на стоянке я видел несколько Як-7УТИ.

— Составим программу контрольно-вывозных полётов. С каждой из девушек сделаю по два-три вылета в зону. Этого будет достаточно.

Казарин недовольно заворчал себе что-то под нос. Я смог разобрать только «блин» и «умник».

— Значит… — начал говорить командир, но я решил не останавливаться и продолжил.

— Мне нужно проверить, как они держат машину на взлёте, как реагируют на сваливание, как они ориентируются после пилотажа.

Светлана, сидевшая рядом, одобрительно кивнула.

— Товарищ комполка, абсолютно согласна с Андреем Николаевичем. Техника пилотирования на самолётах с мощным мотором требует других рефлексов. Не говоря уже о маневрировании во время воздушного боя. Товарищ Михайлов это знает не понаслышке.

Я перевёл взгляд на Светлану, затем снова на Казарина. Тот внимательно смотрел на меня недовольным взглядом, скривив губу.

Казарин тяжело вздохнул, понимая и нашу правоту, и что он перед Светой себя должен показать.

— Добро. Но горючее экономить! Я договорюсь, чтобы нам выделили лимит из местного 2-го Запасного полка, и за него не вылезать.

Казарин с шумом захлопнул папку и отбросил карандаш на стол.

— Если вдруг у вас не выйдет, вы можете сказать мне, — кокетливо подмигнула Светлана Казарину.

Командир полка отпустил нас, и мы направились к выходу. У двери Светлана грациозно кивнула Антону Ивановичу, и тот попытался изобразить на прощание галантную улыбку, но вышло весьма скомкано и суетливо.

После беседы с командиром мы вышли в коридор нашего мужского барака. Сарская запахнула свой реглан, поправила ремень и с улыбкой заглянула мне в глаза.

— Не волнуйся, Андрей. Девочки у нас все как на подбор. Раскова сама отбирала. Самых опытных и подготовленных отдала в истребительные полки. Я вот не переживаю, — произнесла Света с лёгкой усмешкой, доставая мундштук.

Я остановился и посмотрел в эти весёлые карие глаза. Конечно, Светлана не новичок в авиации, но она меня немного не поняла, когда я предложил заново всех «провезти» на спарках.

— В старательности и прилежности девушек я ни капли не сомневаюсь, Светлана. Но одно дело крутить бочки и петли над родным аэроклубом в мирном небе, где твоя главная проблема — это строгий инструктор на земле. И совершенно другое дело, когда у тебя на хвосте плотно сидит пара мессеров и поливает трассерами, или когда тебе самой надо удержать в прицеле врага на крутом вираже, теряя сознание от перегрузки. На войне оценки не ставят и аплодисментами не одаривают.

После обеда, как я и планировал, нужно было познакомиться со всеми девушками-лётчицами. Техсостав буду изучать уже в процессе и через старшего техника эскадрильи.

Для «собеседований» я занял крошечную каптёрку в дальнем конце барака. На стеллажах в этом помещении лежали большие стопки постельного и нательного белья. Из мебели тут был шаткий стол, пара табуретов да керосинка «летучая мышь», от которой на стенах были тусклые жёлтые блики.

Я разложил перед собой тетрадь, свой блокнот и написанные руками девочек данные. Первая, с кем я побеседовал, была мой заместитель Дуся Синичкина.

— Что ещё можете рассказать о себе? — спросил я.

Евдокия пожала плечами, прикрывая от усталости свои зелёные глаза. Впрочем, то что она имела огромный опыт полётов на УТ-2 и И-16, была инструктором в Свердловском аэроклубе, а потом ещё и закончила Качинскую военную авиационную школу, было вполне достаточно. К тому же, она успела послужить в 34-м истребительном авиационном полку ПВО на МиГ-3.

— Что сказать… Я крестиком умею вышивать, — призналась Дуся.

Я улыбнулся, но в блокнот себе эту «суперспособность» отметил.

Следующей зашла командир звена лейтенант Громова.

— Товарищ старший лейтенант…

— На этом достаточно. Присаживайтесь, Ольга Викторовна.

У этой девушки был колючий взгляд, маленькая родинка под левым нижним веком, а в разговоре не было ни одного лишнего слова. Настоящий суровый боец, которая к тому же окончила Херсонскую авиационную школу и участвовала в парадах в Тушино.

А вот следующая девушка вошла так, что было слышно по всему бараку. Дверь в каморку открылась, и тут же раздался деревянный треск.

— Тараканье вымя! — выругалась девушка, пытаясь вставить на место дверной откос.

Это была младший лейтенант Зимина. Среднего роста, с каштановым цветом волос. Глаза большие, раскосые, с длинными ресницами. Над верхней губой маленький, едва заметный белёсый шрам.

Самое интересное, что на этом её пагубное влияние на имущество каптёрки не закончилось. Сначала под ней расшаталась табуретка. Потом начал скрипеть стол. И в конце концов упал стенд с инструментами, на который она облокотилась, пока рассказывала свой лётный путь.

Антонина Петровна работала инструктором-лётчиком Бакинского аэроклуба. После служила в учебном полку при Военно-воздушной академии в Москве. А с началом войны её полк участвовал в отражении воздушных налётов в системе ПВО.

— Значит, опыт у вас есть. Это хорошо, Антонина, — ответил я.

Когда я отпустил девушку, она умудрилась сломать и второй откос на двери. Хорошо, если эта её особенность всё ломать работает только в помещении.

А вот дальше начался цирк.

Дверь скрипнула, и на пороге появилась невысокая, юркая девушка с россыпью веснушек на лице и задорными ямочками на щеках.

— Младший лейтенант Белова по вашему приказанию явилась! — звонко отчеканила она, блеснув улыбкой и заправив за ухо выбившуюся прядь русых волос.

Я пробежался по «анкете» Надежды, задал пару вопросов про пилотаж на УТ-1, похвалил за налёт и работу в Измайловском аэроклубе. На этом с Надеждой я закончил общение и отпустил.

Надя вышла, закрывая дверь. Прошло ровно три секунды и на пороге каптёрки материализовалась… та же самая девушка, с теми же ямочками и улыбкой.

— Младший лейтенант Белова по вашему приказанию явилась! — бодро выдала она.

— Белова? — удивился я, посмотрев, что других девушек с такой фамилией у меня не написано.

— Да, это я, — улыбалась девушка.

Я моргнул. Усталость после фронта могла давать о себе знать, но не до такой же степени галлюцинаций!

— Белова, вы шутки шутите? Вы же только что вышли, Надя, — нахмурился я.

В этот момент девушка захихикала, прикрывая рот ладонью.

— Товарищ командир! То была Вера, а я Надежда. У нас всё одинаковое, так что мы не стали много расписывать информации.

Я потёр переносицу, сверился со списком и вздохнул. Близняшки, значит. Если у девочек всё одинаково, то и спрашивать тут нечего.

— Хорошо, Надя. Зови следующую.

Белова «выпорхнула» в коридор, а я продолжил ждать других девочек.

Ещё пара секунд и дверь скрипнула. В этот момент мне показалось, что это какой-то троллинг десятого уровня.

На пороге стояла абсолютная копия предыдущих двух Беловых. И кажется, мне известно, как её зовут. Я даже не дал ей открыть рот.

— Дай угадаю, младший лейтенант Любовь Белова? — спросил я.

— Да-да, товарищ командир! А как вы нас различаете?' — изумилась она, хлопая глазами.

— По интуиции, Люба. Идите, готовьтесь к завтрашнему дню.

Следом за тройняшками в каптёрку скользнула сержант Марина Орлова. Та самая художница с непослушной чёлкой. Сейчас, при личной беседе, я заметил, что у неё уши торчат. Не исключено, что это не спроста и природа посылает мне сигналы.

Она уселась на табурет, слегка покачивая ногой, и отвечала на вопросы с лёгкой, почти вызывающей искоркой в глазах.

Тоже не самая простая девушка. Работала инструктором в Магнитогорском аэроклубе, в Саранской военной авиационной школе.

Когда мы закончили с её жизнью, она вдруг подалась вперёд, оперлась локтями о стол и, понизив голос, спросила… о моей.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите личный вопрос? Тут девчонки в кубрике разговор завели. Только между нами. В общем, народ знать хочет… А вы женаты?

Я замер с занесённым над бумагой карандашом. Посмотрел на её хитрую физиономию, затем медленно положил карандаш на стол.

— В активном поиске, — улыбнулся я.

— Серьёзно? Так у нас тут…

— Орлова, свободны, — перебил я.

Орлова густо покраснела, мгновенно выпрямилась по стойке смирно и вышла.

С остальными познакомился вкратце и для себя каких-то особенностей не отметил. Может быть, что-то впоследствии и проявится.

Следующее утро я начал вместе со своими подчинёнными рано. Раз у нас самолёты не самые простые, а перегрузки ожидаются серьёзные, надо улучшать физические показатели девочек.

Естественно, что утреннюю пробежку в данный момент не проведёшь. Сильный мороз и девчата могут простыть. Поэтому мы заменили бег на быструю ходьбу.

После такой прогулки спустя десять минут, когда на щеках заиграл румянец, завёл их обратно в коридор барака. Я снял верхнюю одежду и остался в одной нательной рубахе.

— Переходим к круговой тренировке.

И тут в ход пошли приседания, отжимания, выпрыгивания с приседа и скручивания на пресс.

Через пятнадцать минут круговой тренировки коридор казармы наполнился дружным кряхтением, стонами и тяжёлым дыханием.

— Товарищ старший лейтенант, мы же лётчицы, а не грузчики! — простонала откуда-то снизу миниатюрная Абашидзе, пытаясь вытолкнуть себя от пола.

— Толкай, толкай себя. В полёте перегрузки, «бетонная плита» упадёт на тебя и забудешь, как звали. Так что, толкай, Тома.

Я остановился возле третьей пары, и сам принял упор лёжа. А то Орлова исполняет сейчас нечто похожее на поклоны, а не отжимания.

— Мария, от пола мы отжимаемся на руках, а не на коленях.

Орлова покраснела, выпрямила ноги и тут же рухнула животом на доски, издав звук сдувающегося воздушного шарика.

— Вы нас уморить решили ещё до фронта, — воскликнула одна из Беловых

Может быть, Надя. Следом пожаловались и техники, которых было больше лётчиков.

Я посмеялся и хлопнул в ладоши, останавливая тренировку.

— Хорошо. Бунт на корабле принят. Предлагаю спор. Сейчас я встаю в упор лёжа на предплечьях, так называемую планку. Тело прямое, как струна. Кто перестоит меня, официально освобождается от утренней зарядки на целую неделю.

По рядам прокатился воодушевлённый гул. И следом мы дружно опустились на пол. Элемент соревнований у девочек должен быть. А тут ещё и с пользой для дела. Планка только с виду простое упражнение.

Первую минуту в коридоре царила тишина. На второй минуте она сменилась подозрительным сопением. На третьей весь коридор завибрировал. Девчата тряслись мелкой дрожью, напоминая стайку воробьёв на морозе.

Я покосился направо. Мощная Зимина багровела, стиснув челюсти так, что скрипели зубы. Слева сержант Соколова гипнотизировала меня, а с кончика её носа, прямо как по секундомеру, сорвалась и шлёпнулась на пол крупная капля пота.

— Товарищ… старший лейтенант… — простонала Люба Белова, чья спина уже ходила ходуном и она встала на колени.

— Что случилось? — спросил я, продолжая держать равновесие.

— А вы… точно… человек?

— Самый настоящий, — проговорил я

Несколько девушек ещё стояли в планке, но и они уже вот-вот сдадутся.

И тут за спиной раздался громкий, строгий и до боли знакомый женский голос.

— Это что за издевательство над личным составом⁈

Я повернул голову и замер. Хотя и так уже стоял в планке, не двигаясь.

— Вы их на фронт готовите или в лазарет⁈

Я тихо выдохнул и закатил глаза. Этот нравоучительный, командирский тон я узнал бы из тысячи. Медленно обернувшись, я увидел, как по коридору прямо ко мне уверенным шагом шла Наташа Рубель.

В коридоре гулко раздавались шаги, идущего ко мне старшего военфельдшера. Причём Наташа весьма прибавила в скорости и стремилась как можно быстрее оказаться на середине строя.

— Я должна была догадаться, что только пришлют сюда какого-нибудь деспота, сразу начнёт над вами издеваться, — приговаривала Рубель, пока шла ко мне.

Те кто уже не мог держать «планку» и закончили упражнение, продолжали стоять в строю. Я же пока ещё «держал фасон», стоя в упоре. Но с приходом Рубель сдались и последние желающие выиграть у меня.

— Товарищ новый командир эскадрильи, ну зачем вы так? — возмущалась Наташа, пока ещё не увидев моего лица.

Через несколько секунд Рубель подошла ко мне, стоящему в упоре, и остановилась в метре. Я видел слева от себя только начищенные до блеска сапоги, в которых Наташа стояла рядом. Ещё и пристукивала носком левой ноги.

— Вставайте. Кто разрешил такие зарядки проводить, чтобы девушки валялись на грязном холодному полу⁈

Естественно, в строю кто-то зашептался, поддерживая возмущённый настрой Наташи.

— Ага. Вон занозу загнала.

— А у меня теперь руки дрожат.

— И зачем такие «стояния».

— Вовремя Наташа пришла.

В общем, не успел я ещё девушкам объяснить пользу пресса для их полётов. Зато уже птички «расчирикались». Ещё и думают, что могут спрятаться за «юбку» Рубель.

Я выдержал секундную паузу, и начал медленно подниматься.

— Товарищ командир эскадрильи, вы что себе позволяе… ете… ёте… — стала заговариваться Наташа, когда я плавно встал и повернулся к ней.

Её глаза распахнулись ещё шире, а рот так и остался приоткрытым, поскольку свою очередную фразу Наташа закончить не успела.

Рубель медленно поправила свою шапку-ушанку и расстегнула воротник полушубка. Я успел заметить, что на тёмно-зелёных петлицах у неё теперь была одна прямоугольная «шпала». Что ж, после всех боёв под Нарышкино немудрено, что Наташу повысили в звании. Заслужила.

— Здравствуйте, Наталья Андреевна, — спокойно сказал я, оттряхивая ладони.

При всей своей грозной интонации выглядела Наташа совершенно не устрашающе. Совсем миниатюрная, худенькая, светлые волосы аккуратно убраны под зимнюю шапку. Миловидное личико было до того серьёзным и строгим, что ей для полноты картины не хватало только очков на кончике носа и тяжёлой учительской указки.

— Как вы поживаете, товарищ военврач 3 ранга? Поздравляю с повышением, — улыбнулся я, утирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони.

— Спасибо. А ты… эм… вы как?

Она судорожно сглотнула, и на щеках вспыхнул румянец. Вся её строгость исчезла. Как будто передо мной пойманная с поличным первоклассница. Она растерянно захлопала ресницами и стеснительно опустила взгляд на свои сапоги.

В это время несколько девушек уже настроили свои «приёмники» и ждали каких-то ещё фраз. Особенно выдвинулась вперёд Орлова. Ей, судя по всему, больше всех надо было знать.

Ещё бы! С такими-то ушами.

— Всё в порядке. Вот принял командование подразделением. Провожу занятия по физподготовке, — ответил я.

— Да. Я… рада, в общем, — улыбнулась Наташа, но тут же вспомнила о большом количестве свидетелей.

Она отвела глаза куда-то в сторону стены, нервно теребя край портупеи. Повисла неловкая пауза, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием стоящих в строю девчат.

— М-да, надо бы закончить. Становись! — скомандовал.

Пока девушки выравнивались, я заметил, как Орлова толкнула локтем Зимину и кивнула на пунцовую Наташу. По строю тут же пробежал ехидный шепоток.

— Марина Ивановна, что-то случилось? — спросил я, заметив как Орлова теперь что-то рассказывает другой девушке — темноволосой и миниатюрной Тамаре Абашидзе.

— Нет, товарищ командир. Обмениваемся… впечатлениями, — ехидно улыбнулась Марина.

— Это хорошо, что вас впечатлила утренняя зарядка. Буду стараться вас впечатлять и дальше. Новыми упражнениями и их количеством.

Орлова скуксилась, поправила гимнастёрку и замолчала в строю.

Наташа прокашлялась за моей спиной и напустила на себя максимально строгий вид.

— Я теперь старший врач полка. Мне нужно провести телесный осмотр.

— Само собой. Мне наверное нужно выйти, — сказал я, взял гимнастёрку и хотел уже направиться к выходу.

— Подожди. Ты должен присутствовать и если необходимо сам проводить его, — остановила меня Наташа.

Это было неожиданно! Как это вообще возможно с эстетической точки зрения.

— Ты уверена, что это нормально?

Наташа с недоумением посмотрела на меня, а потом и на девушек.

— Нормально. А тебе что не нравится в телесном осмотре?

Любому нормальному мужику нравится «телесный осмотр». Что за вопрос⁈ Я конечно многих женщин голыми видел, но чтобы вот в таких массовых масштабах, такого не было.

— Нет, всё нормально. С… кхм, с чего начнём телесный осмотр? — спросил я.

Наташа сняла с себя верхнюю одежду и вышла на середину строя.

— Внимание, всем вытянуть руки вперёд. Показать ладони, — скомандовала военврач.

Девчата послушно закатали рукава и вытянули руки. Рубель пошла вдоль строя, придирчиво осматривая каждый пальчик.

— Так… Ногти короткие, хорошо. Царапин нет. Абашидзе! Не грызть больше ногти, — делала замечания Наташа.

— Да, товарищ военврач, — бодро отвечала Тамара.

Наташа строго зыркнула на темноволосую девушку, а затем перевела взгляд на багровое лицо Зиминой, с которого всё ещё капал пот.

— Не болеешь? Покажи язык, — сказала Рубель и Зимина послушно вывалила язык.

— Это не жар, Наталья Андреевна. Тоня пыталась победить в споре с товарищем командиром, — рассказала Орлова.

Наташа посмотрела на меня и улыбнулась.

— Ну-ну. Сомневаюсь, что у вас это получится, — сказала Рубель.

— И, кстати, он не женат, — вновь шепнула Марина.

— Орлова! — воскликнули рядом стоящие девушки.

Рубель развернулась ко мне, продолжая показывать на Зимину. Рот Антонина так и не закрыла.

— Андрей Николаевич, обязательно нужно организовать девушкам постоянный доступ к воде и возможности помыться.

— Сделаем всё возможное, но давайте… — начал говорить я, однако Наташа не успокаивалась.

— Подождите. У прибывшего недавно сюда на переформирование полка с одного из фронтов несколько случаев кишечных инфекций.

— Да, это печально, но давайте всё же… — попытался я обратить Наташино внимание на открытый рот Зиминой.

— Не перебивайте. Мыть руки перед едой, не есть снег, сосульки в рот не класть.

Я выдохнул и аккуратно приложил тыльную сторону ладони к подбородку Антонины, чтобы она прикрыла рот. А то у Наташи открылся словесный понос, и она так просто не остановится.

Девочки в строю улыбались, наблюдая, как грозный врач давала мне рекомендации, одновременно стреляя в меня смущёнными взглядами.

— Это если вкратце. Полный список профилактических мер я вывешу на стене, — показала назад Рубель.

— Да, товарищ военврач. Продолжим телесный осмотр, — предложил я.

— Само собой. Теперь всем снять сапоги, — произнесла Наташа.

В общем, зря я переживал. Телесный осмотр был произведён в укороченном виде без полного раздевания. После всего мероприятия мы вышли с Наташей на улицу и поговорили о том, как мы сюда с ней попали.

— Меня после передовой оставили в госпитале. Сказали, что в живых осталось чуть больше десяти человек. А потом Зина привезла больных и рассказала, что ты живой, — объяснила Наташа.

Она остановилась и поднесла руки к воротнику моей куртки, чтобы поправить его. Однако, руки у неё задержались у меня на груди.

— Я… я уж думала, что уже не свидимся. Меня в Москву отозвали месяц назад и назначили в распоряжение особой группы…

— Особой группы резерва Ставки. Громкое название для женских полков, — улыбнулся я.

Наташа посмеялась, заправляя смущённо выбившуюся прядь своих светлых волос под шапку.

— Да. Видимо, чтобы никто не догадался. Эта вся идея по личному распоряжению Сталина. Вот нас так и называют. Опытных командиров не хватило, поэтому и… тебя сюда прислали, — сказала девушка, продолжая смотреть мне в глаза.

Она вновь положила руки мне на грудь, оказавшись совсем близко. Я чувствовал её тёплое дыхание и запах земляничного мыла. В какой-то момент Наташа поднялась на носки, кончик её носа был уже рядом с моим…

— Товарищ Михайлов! Доброе утро! — послышался знакомый уверенный женский голос за спиной.

Наташа сразу же сделала шаг назад и начала нервно поправлять кобуру и воротник. И в этот момент к нам уверенной походкой подошла Светлана Сарская.

На ней безупречно сидела зимняя форма, а в карих глазах плясали откровенно насмешливые искорки.

— Андрей Николаевич, доброе утро! Как у вас настроение сегодня? Первый учебный день, как-никак, — улыбнулась мне Света и аккуратно положила руку на плечо.

— Доброе, Светлана! Всё хорошо. Да, к первому учебному дню готовы…

В этот момент Наташа громко прокашлялась, но Света сделала вид, что не услышала её. Она вообще не смотрела в сторону Рубель, напрочь игнорируя её присутствие.

— Это хорошо, что вы готовы. Но у меня есть вопрос. Вы как будете строить лётную подготовку лётчиков? Какие упражнения облётывать будете?

Наташа прокашлялась ещё громче. И тут Света уже не могла это проигнорировать.

Она перевела взгляд с меня на Наташу, которая всё ещё судорожно поправляла портупею.

— Ой, простите! Я вас не заметила. Не успела проснуться ещё, — картинно извинилась Сарская и улыбнулась во весь рот.

Наталья Андреевна насупилась и приблизилась к Свете.

— Военврач третьего ранга Рубель. Мы с товарищем Михайловым обсуждали санитарные нормы эскадрильи, — спокойно сказала Наташа, бросив на Светлану прохладный взгляд.

— Старший лейтенант Сарская, командир второй эскадрильи. Лётчик-испытатель НИИ ВВС.

Наташа мгновенно выпрямилась, пытаясь вернуть себе уставную строгость.

— О! Как интересно. А что в НИИ вам больше перестали доверять новые самолёты, раз вы теперь здесь? — спросила Наталья.

М-да, вот теперь начнётся. Сначала Света проигнорировала присутствие Наташи, а теперь она выбросила ей «панч», как в боксе.

Сарская такого не могла стерпеть. В этот момент она смотрела на миниатюрную Наташу хищным взглядом, осматривая с головы до ног.

— Нет, личный приказ товарища Сталина возглавить одно из женских подразделений. Видите ли, мне доверяют не только ладоши и пяточки осматривать, — проговорила Света с ослепительной, но абсолютно ледяной улыбкой.

Я мысленно присвистнул. Если сравнивать всё с тем же боксом, Сарская ответила «правым боковым» к тому же, Света всё ещё продолжала держать руку на моём плече, аккуратно постукивая пальцами.

В это время начало вставать солнце, и Света сощурилась от падающих солнечных лучей.

— Слепит-то как, — улыбнулась Сарская, продолжая щуриться, глядя на Рубель.

Наташа на секунду замерла, её голубые глаза недобро сузились. Вся её робость испарилась без следа. Она неторопливо поправила портупею, вздёрнула подбородок и ответила Свете не менее хищным, оценивающим взглядом.

— Я вам, как врач, настоятельно рекомендую ещё и поберечь зрение, Светлана. С таким богатым жизненным опытом так сильно щуриться вредно — мимические морщины на морозе быстро фиксируются.

В этот момент Сарская напряглась и сжала руку, которую она держала на моём плече в кулак. Напряглась и Наташа.

— Вот и познакомились, — произнёс я.

Светлана, сохранив на лице ледяную улыбку, изящно поправила перчатки и смахнула с воротника иней от пара.

— Ещё увидимся, товарищ военврач. Кхм, Андрей, я к вам подойду сегодня, чтобы обсудить вопросы, выносимые на партсобрание. Мы его будем проводить в бараке нашей первой эскадрильи.

— Само собой. Обязательно обсудим, — ответил я.

Светлана грациозно развернулась на каблуках, направившись в сторону столовой.

— Андрюша, а мне нужно вас осмотреть. У вас же было ранение, насколько я помню, — громко сказала Наташа, чтобы Света услышала каждое слово.

— У меня всё в порядке.

— Надо, Андрей Николаевич. Выберете время и подойдите ко мне. Тоже в барак первой эскадрильи. Там я вас и осмотрю в своём кабинете.

Наташа, гордо вздёрнув подбородок и поправив шапку, сухо кивнула мне и удалилась в сторону своего барака.

Я проводил девушек взглядом, но тут же почувствовал странное ощущение. Как будто у меня внезапно между лопаток закололо. Я обернулся в сторону нашего барака.

В широком окне, расплющив носы о стекло, собрались чуть ли не все девушки моей первой эскадрильи. Лица девчат выражали крайнюю степень азарта и любопытства.

Как только мой взгляд встретился с этой импровизированной зрительской аудиторией, девочки словно по команде «Вспышка с фронта», рухнули под подоконник.

Только знакомая макушка с непослушной чёлкой Орловой на секунду задержалась, чтобы ещё что-нибудь увидеть, и тут же скрылась из виду.

— Ох уж эти девочки, — произнёс я, усмехнулся, поправил шапку и пошёл в сторону своего барака.

Первые же занятия в классах показали, что девушки не просто хотят, а так и просятся летать. В течение недели инженеры с завода и местные инструкторы проводили теоретические занятия для моих лётчиков по конструкции нового Ла-5.

Я же изучал новый для себя самолёт вместе с ними и параллельно получал допуск к полётам на Як-7 УТИ.

Теорию я познавал прямо на аэродроме. Инженеры и лётчики достаточно быстро объяснили мне отличия самолётов Як от ЛаГГа. С И-16 и вовсе сравнивать было нельзя.

Авиагоризонта на Яке тоже не было. Из приборов всё те же, компас, вариометр, высотомер и «пионер». Он же указатель поворота и скольжения.

По весу Як был легче ЛаГГа, да и по управляемости я ощутил, что он попроще. Обзор из кабины был весьма лучше. Сразу же я почувствовал, что и на пробеге широкая колея шасси Яка позволяла быть ему устойчивее, чем ЛаГГ.

Як-7УТИ был всё же учебно-тренировочным самолётом. Имел две полноценные кабины с дублированным управлением. По отзывам лётчиков, которые опробовали и его, и Ла-5, разницы в управлении почти нет. Тем более что мне было уже понятно, насколько Ла-5 изменился в соотношении с тем, что было в моей реальности.

Когда я сдал устный зачет по знанию материальной части Як-7УТИ, меня допустили к полётам с инструктором. Выполнили с ним один полёт по кругу и один вылет в зону на простой пилотаж. Далее оформили допуск в лётной книжке и на этом всё. Готов летать на Як-7УТИ.

Что касается занятий с моими лётчиками, то нужно было дать понять девушкам — важно контролировать режимы работы нового двигателя М-82. Отсюда и большая часть занятий была связана именно с изучением силовой установки нового самолёта.

За день до начала полётов на Як-7УТИ, мы с ними занимались в промёрзшем классе в здании старого сельского клуба, которое было переоборудовано под учебные классы Запасного полка. За столами, кутаясь в тёплые куртки и потирая замёрзшие руки, сидели девушки двух эскадрилий.

Светлана Сарская со мной за одним столом, а остальные, кто как хочет. У доски, на которой мелом был вычерчен сложный разрез звездообразного мотора М-82, переминался с ноги на ногу пожилой инженер с местного авиазавода.

— Охлаждение двигателя — принудительное, воздушное. Цилиндры имеют многочисленные рёбра для увеличения теплоотдачи. На данный момент мы изучаем, как улучшить систему охлаждения.

— А что с ней не так? — спросила сержант Катя Воробьёва из моей эскадрильи.

— Сейчас двигатель М-82 может работать на максимальном режиме не более 5 минут. С фронта мы получили информацию, что кто-то на максимальном режиме отработал и все 8 минут. А кто-то и 10. Значит, запас прочности у нас есть. Но, пока что мы только приближаемся к улучшению.

— Так почему бы не изучить эти самолёты, которые превысили время работы на максимальном режиме? У лётчиков спросить, — предложила сержант Абашидзе.

Инженер убрал мел и снял очки, чтобы их протереть.

— Самолёты уничтожены, а лётчики погибли. Так что данные утеряны.

Девочки несколько растерялись и опустили головы, чтобы записать за инженером.

Дальше руководитель занятия торопливо рассказывал про золотники, карбюратор и температурные режимы. Я сидел на последнем ряду и внимательно слушал выступающего. Большинство девушек старательно скрипели карандашами, пытаясь зарисовать схему и записать параметры работы М-82.

Но не все.

— Товарищи лётчицы, вы записываете за мной? — указал инженер двум девушкам.

Это были одна из тройняшек Беловых и сержант Орлова — главный по информации в эскадрилье.

— Да, записываем конечно, — быстро ответила ему Белова.

Инженер продолжил, но очаг недисциплинированности так и не погас. Орлова с Беловой увлечённо рассматривали какой-то набросок в блокноте и тихо хихикали. В какой-то момент Марина повернулась и показала картинку ещё двум сзади сидящим сестричкам Беловым.

— Девочки, успокоились, — зашипела на них Сарская.

— Да-да, — отмахнулась Орлова, но только лишь перестала громко хихикать.

Инженер запнулся, бросил беспомощный взгляд на шепчущихся, но сделать замечание боевым лётчицам постеснялся и скомканно продолжил лекцию.

Понятно, что все любят поржать. Но на это есть другое время.

Я отодвинулся от стола и встал со стула. Пока инженер что-то дописывал на доске, я медленно подошёл к парте, за которой сидела неугомонная Марина и одна из сестёр Беловых.

— Да, что там… ой! — воскликнула юркая Белова, увидев меня, стоящего рядом с Орловой.

Девушки побледнели, а Марина попробовала спрятать блокнот. Но я молча опустил ладонь прямо на её записи.

— Вам весело, товарищи лётчицы?

Я не стал кричать, а только нагнулся к ним, чтобы мой голос звучал тихо, а сказанное запомнилось им гораздо лучше.

— Ну… так… товарищ командир.

— Это прекрасно. Только запомните одну вещь. Этот мотор — не швейная машинка. Если вы прозеваете температуру он заклинит. И когда на высоте трёх тысяч метров у вас встанет винт, а в хвост зайдёт мессер, он не оценит ваших рисунков. Он просто всадит вам в кабину очередь из двадцатимиллиметровых снарядов. И вас похоронят там же, где найдут. Если вообще найдут хоть что-то. Вы поняли меня?

Девушки смотрели на меня огромными испуганными глазами, в которых больше не было ни капли смеха.

— Да, товарищ командир, — прошептала Орлова.

Я убрал руку с парты и вернулся на место. Все продолжили слушать инженера, а на меня вопросительно посмотрела Сарская.

На следующий день были спланированы полёты. Пока я шёл на первый свой вылет с девушками, внимательно смотрел по сторонам.

Снег звонко хрустел под унтами, а морозный ветер задувал под воротник. Возле Як-7УТИ уже суетились техники, а сама «яковлевская спарка» выглядела элегантно даже на лыжном шасси.

— Какой у вас послужной список, Евдокия Матвеевна? — спрашивал я своего первого лётчика, проверяемого мной.

Начать решил со своего зама. В моих ожиданиях было, что раз она уже имела достаточный опыт полётов и на самолётах Поликарпова, и на МиГ-3, с техникой пилотирования у неё всё нормально.

— 1 сбитый в группе, — ответила Дуся, стеснительно заправляя прядь светлых волос.

— То есть, вы уже бывали в реальном бою?

— Да, приходилось. Но ведь это были бомбардировщики. Против немецких истребителей у меня нет опыта боёв.

— Ничего страшного. У меня есть, и я вам всё расскажу, — улыбнулся я.

После доклада одного из механиков я обошёл самолёт вместе с Евдокией.

— Андрей Николаевич, а сколько у вас сбитых? Разные слухи ходят, — громко спросила Евдокия.

— Дайте угадаю. Основной распространитель — сержант Орлова?

Дуся засмеялась и кивнула.

— Как вы догадались?

— Она слишком любопытная.

— Так сколько?

— Я не люблю хвастаться, Евдокия Матвеевна. Но немецкие истребители я сбивал, можете мне поверить.

Дуся улыбнулась, проверила ход винта и пошла к левому борту кабины, где её уже ждала девушка-механик с парашютом.

Моё спасательное средство лежало на правой плоскости крыла. Я тоже начал надевать парашют, как почувствовал, что кто-то мне оказывает помощь. Да так уверенно…

— Благодарю. Но я бы… оу! — воскликнул я, поворачиваясь к своему помощнику.

Невольно задрал голову, что бы разглядеть его… а точнее, её.

Передо мной стояла настоящая русская богатырша. Широченные плечи, затянутые в промасленную меховую куртку, мощная шея и спокойное, широкое лицо со следами сажи на скуле.

Это была старший техник нашей эскадрильи воентехник первого ранга Варвара Морозова.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант! — вытянулась передо мной девушка, приложив ладонь к правому виску.

— Варвара Степановна, моё почтение. Как матчасть? — протянул я руку своему старшему технику эскадрильи.

Я пожал её ладонь, едва сдержав желание поморщиться — хватка у Варвары Степановны была железная, как тиски. Но чутьё мне подсказывало, что она сжала мою ладонь сильнее намеренно.

— Всё готово. Личный состав на позициях, к производству полётов готовы.

Я кивнул, и мы пошли с Варварой к левому борту самолёта.

— Ну и прекрасно. Работаете по тому плану, как мы с вами и договаривались, помните?

— Да, товарищ командир. Самолёт прилетел, и все на него накинулись, пока остальные летают. Быстро подготовили, и следующий.

Я отпустил Морозову, а сам подошёл к левому борту и повернулся к своему заместителю.

Евдокия Синичкина подошла следом, поправляя на ходу зимнее обмундирование. Я встал у крыла и, как велит обычная мужская вежливость, протянул ей руку, чтобы помочь подняться на скользкую поверхность усиленной части крыла.

Дуся остановилась. Она перевела неуверенный взгляд с моей протянутой ладони на моё лицо. В её зелёных глазах мелькнуло лёгкое девичье возмущение.

— Спасибо, Андрей Николаевич, но я сама, — с ноткой гордости произнесла она, вздёрнув подбородок.

— А что вас смутило? Вы же девушка, — сказал я, продолжая держать поднятой руку.

— Да, но мы всё-таки лётчики-истребители, а не барышни на прогулке.

Да ради бога! Спорить не стал и только лишь сделал шаг назад, опустив руку.

— Как скажете, товарищ лейтенант. Занимайте место в передней кабине.

Евдокия уверенно шагнула к самолёту, ухватилась рукой за борт кабины и закинула ногу на зализ крыла. Но девушка кое-что не учла.

На подошву её унтов налип снег. Едва Синичкина перенесла вес тела на ногу, как сапог заскользил по крылу.

— Ой-ёй! — коротко пискнула девушка, и она полетела вниз.

Я мгновенно вытянул руки вперёд и подхватил своего заместителя прямо в воздухе. Аккурат за секунду до жёсткого падения на плотный наст.

Дуся повисла в моих руках. Девушка тяжело дышала и часто моргала от неожиданности. Её шапка съехала набок.

— Вот именно поэтому, товарищ лейтенант, даже самым независимым лётчикам-истребителям иногда требуется надёжная поддержка с земли. Будете делать вторую попытку? — произнёс я, спокойным голосом, глядя в её распахнутые глаза.

Дуся густо покраснела, торопливо встала на ноги и смущённо поправила шапку.

— Верно, товарищ командир. Давайте вашу руку, — тихо сказала она, пряча взгляд.

Я занял место в задней кабине инструктора, пристегнул привязные ремни и подключил шлемофон к радиостанции. Кабина Як-7УТИ была просторной, хотя обзор впереди перекрывался спиной лётчика и массивным капотом мотора.

Следом я пробежался взглядом по своей дублирующей приборной доске. Стрелки пока замерли на нулях, органы управления в нейтральном положении.

Справа и слева от нас запускаются другие Як-7УТИ.

Морозный воздух казался мне кристально чистым. Вдалеке виднелась тёмная полоса леса, а у крыльев переминались с ноги на ногу техники в тяжёлых куртках. Активнее всех жестикулировала старший техник Варвара Степановна, подгоняя девушек быстрее прогревать моторы с помощью печек.

В это время рядом с соседним самолётом показался Казарин. За ним следом, утопая в снегу, шли две девушки-лётчицы, показывая друг другу ладонями то петлю Нестерова, то переворот.

Сарская тоже решила не отставать от меня и тоже начала проверять своих лётчиц. Как раз сейчас её Як-7УТИ выруливал на исполнительный старт.

— 27-й, взлетаю, — услышал я в эфире женский голос и по полосе начал разгоняться на лыжном шасси учебно-тренировочный Як.

Самолёт быстро набрал скорость, поднимая за собой снежный вихрь, и оторвался от земли.

— Андрей Николаевич, а командир полка сам изъявил желание лететь? — спросила у меня Евдокия, когда я смотрел в строну запускающегося самолёта справа.

На нём должен был лететь экипаж Абашидзе и Казарина.

Чтобы не терять время на проверку остальных лётчиц, в качестве инструктора полетит ещё и Казарин. Он сам определил, что будет сегодня летать с сержантом Тамарой Абашидзе и несколькими девушками из второй эскалации.

— Странный вопрос, Евдокия Матвеевна. Он же командир и тоже должен вас проверять.

— Странно… странно, что раньше он особо не хотел с нами летать. На спарке именно.

— Занят был, наверное.

— Нет. Он нас «пилотками» называет и очень гордится своим мужским «Я».

Прозвище для девушек не самое приятное. Но я слышал и гораздо хуже. Тем не менее обсуждать начальство не совсем правильно.

— Евдокия, меньше разговоров. Если вы готовы, запускаемся, — сказал я.

Дуся зашевелилась в передней кабине. Я видел её затылок в кожаном шлемофоне и как она начала крутить головой. Ручка управления в моей кабине послушно повторяла её движения до упора на себя, влево, вправо. Ещё и педали мягко ушли вперёд и вернулись обратно.

— Запускаюсь. От винта! — крикнула Евдокия техникам.

— Есть от винта! — отозвалась техник громким голосом.

Синичкина включила зажигание и нажала гашетку пневмозапуска. Послышалось громкое шипение, лопасти винта впереди дрогнули и провернулись.

Один оборот, второй… Двигатель начал запускаться, а из патрубков повалило густое облако дыма, которое тут же снесло ветром. Секунда, и мотор Яка оглушительно взревел.

Винт превратился в один сплошной диск. По кабине «побежала» вибрация, приборы начали показывать расчётные параметры на запуске. Стрелка давления масла уверенно поползла вверх, указатель оборотов замер на отметке малого газа, а температура достигла рабочих значений 70°-80°.

Я взял раструб переговорной трубы, чтобы попробовать докричаться до Евдокии. Пока что на самолётах привычного мне переговорного устройства СПУ нет. Придётся как-то выходить из положения, разговаривая через подобную трубу.

— Готова? — громко крикнул я в раструб.

— Да. Выруливаю, — еле-еле услышал я голос Синичкиной.

Дуся развела руки в стороны, показывая техникам убрать колодки, и они выдернули их из-под шасси. Следом она передвинула рычаг управления двигателем вперёд, чтобы стронуть примёрзшие лыжи с места. Самолёт неохотно дёрнулся и покатился по накатанному снегу. Из-за длинного носа обзор впереди был нулевым, поэтому Дуся повела машину змейкой, поочерёдно отклоняя педали и поджимая тормозную гашетку на ручке управления. Я положил руки на колени, лишь слегка касаясь педалей. Для себя отметил, что ведёт она плавно, без рывков.

Промелькнула мысль «ну хоть на рулении без эксцессов», но потом отогнал от себя такие мысли. Хоть я и не сторонник женщин в кабине истребителя, но раз сказали готовить их, значит буду.

Спустя несколько минут мы вырулили на полосу. Длинный капот Як-7УТИ смотрел строго вдоль укатанной снежной полосы.

— 12-й, к взлёту готов, — раздался в шлемофоне голос Синичкиной.

— Взлёт разрешаю, — ответил ей в эфир дежурный по стартам.

Я положил правую ладонь на ручку управления, а левую на РУД так, чтобы лишь слегка касаться их своими пальцами. Ступни мягко прислонил к педалям, чтобы быть готовым сразу исправить ошибки своей проверяемой.

Евдокия плавно двинула рычаг управления двигателем вперёд, и наша «спарка» рванула вперёд. Лыжи с резким шуршанием заскользили по насту.

Самолёт набирал скорость, а реактивный момент винта вот-вот должен потянуть нос вправо. Левой ногой я тут же уловил лёгкое движение, когда Синичкина дала педаль, компенсируя разворачивающий момент. Як почти не рыскал по полосе и разгонялся ровно, как по линейке.

Скорость на приборе 80 км/ч. Я почувствовал, как Дуся мягко, но уверенно отдала ручку управления от себя. Хвост самолёта оторвался от снега, капот опустился, и передо мной наконец-то открылся отличный обзор на полосу и линию горизонта.

Далее я ощутил ладонью, как ручка плавно пошла на себя и самолёт оторвался от полосы.

Синичкина выдержала самолёт над полосой на высоте около двух-трёх метров, давая машине набрать скорость, не задирая нос.

— 12-й, выход в зону. Набор 3000, — доложила Евдокия и начала отворачивать в район, где мы и будем пилотировать.

Пока Дуся набирала высоту, я убрал руки от органов управления и вышел с ней на связь.

— Войдёшь в зону и сразу начинай с выполнения комплекса, — сказал я в трубу.

— Да. Поняла.

Стандартное задание контрольного полёта согласно действующего на данный момент Курса боевой подготовки виражи с креном до 60°, боевые развороты, петля Нестерова, полупетля, перевороты и бочки. Но надо было ещё кое-что проверить у Евдокии, а именно насколько она чувствует грань перед срывом самолёта в штопор.

Через несколько минут мы заняли высоту, а Синичкина приступила к пилотажу. Она энергично двинула сектор газа вперёд, и скорость начала расти.

300… 330… 350…

На скорости 360 км/ч по фюзеляжу пошла отчётливая вибрация. Это прижатые к центроплану массивные лыжи тормозили набегающий поток, создавая огромное вредное сопротивление.

Девушка отклонила ручку влево и начала выполнять вираж. Следом «переложила» самолёт вправо и повторила манёвр.

Далее пошёл боевой разворот и снова всё чётко. Я даже заглянул в планшет, где у меня были выписаны на всякий случай параметры манёвров на Як-7УТИ.

Переворот, пикирование, горка — всё чётко.

— Петля, — услышал я в эфире голос Синичкиной, когда она выровняла самолёт в горизонте на скорости 450 км/ч после пикирования.

В этот момент она взяла ручку управления на себя. Меня тут же тяжело вдавило в кресло, перегрузка «навалилась» на грудь.

Мы вышли на вертикаль. Стрелка указателя скорости ползла вниз, и вот мы уже в верхней точке петли в перевёрнутом положении. Небо где-то под ногами, а земля вот она, перед глазами. Кажется, что самолёт завис, а выступающие лыжи сработали как развёрнутый парашют.

Я внутренне подобрался, готовый мгновенно перехватить управление. Однако, Дуся прибрала обороты двигателя и придержала ручку управления, заставляя самолёт перевалиться.

Следом нос Яка провалился вниз, и самолёт перешёл на пикирование. Заснеженная земля стремительно надвигалась на фонарь кабины. Скорость уже 420 км/ч.

И в этот момент Синичкина начала вывод из пикирования. И снова придавила перегрузка. Самолёт выровнялся, а Евдокия без малейшей паузы заложила левый крен.

— Разрешите до предела? — крикнула мне в трубу Дуся.

— Попробуй, — ответил я, а сам держал руки и ноги наготове, чтобы вмешаться.

И в этот момент Синичкина потянула ручку на себя, вновь выполняя боевой разворот.

Высота уже подошла к отметке в 4000. Крен примерно 50°, а скорость начала падать. На указателе уже 270… 250… 230. Я уже был готов вывести самолёт, чтобы не дать ему свалиться. Ещё немного и…

— Вывод, — услышал я в эфире.

Синичкина тут же энергично дала правую педаль. Як послушно свалился вправо, клюнул носом и устремился к земле, стремительно набирая скорость.

— Товарищ командир, может выполним штопор? — запросила Евдокия, когда вывела самолёт из пикирования.

Ух, бесстрашная женщина! На самолёте с лыжами лучше не «штопорить», даже в учебных целях.

— Я уже достаточно увидел. На посадку.

Несколько минут спустя наш Як коснулся укатанного снега лыжами и покатился к стоянкам. Выключив двигатель, мы выбрались на морозный воздух.

Я стянул шлемофон и показал поднятый вверх большой палец подошедшей к самолёту Варваре Степановне. Она протянула мне шапку и приготовилась слушать замечания.

— Благодарю. Матчасть в норме. Готовим к повтору, — сказал я, и старший техник эскадрильи начала подгонять свободный личный состав к самолёту.

За спиной послышался приглушённый звук. Я обернулся и увидел, что Евдокия Матвеевна стоит приложив руку к правому виску.

— Вольно, товарищ Синичкина. Как сами себя оцениваете? — спросил я.

Дуся просияла и хотела ответить, но слов почему-то не нашла.

— Я… А как я сам себя оценивать буду?

— Очень просто. Прокрутите в голове ошибки, которые у вас были. Вспомните каждый манёвр, выполненный вами, а может и невыполненный.

Евдокия немного растерялась, опустив голову. В это время зарулил на стоянку и самолёт с Абашидзе и Казариным.

— Ну… ну я вроде…

— Так, Дуся, выше нос. Я тебя не ругаю и не пытаюсь принизить. Отличительная способность хорошего лётчика — самоанализ. Штимтс, либес? — сказал я, произнеся последнюю фразу на немецком.

Вот же досталась мне способность от предшественника. Выскочило знание немецкого языка совсем не в нужный момент.

— Эм… я согласна, хоть и не знаю, что вы сказали.

Я улыбнулся и протянул руку Евдокии.

— Всё нормально. Грань срыва самолёта чувствуете. И да, штопор на самолёте с лыжным шасси был совсем не обязателен. Неизвестно, как себя поведёт самолёт. Можно и вовсе не вывести его.

Дуся заулыбалась, ухватившись ещё и второй рукой за мою ладонь. Я отпустил её греться, а сам обернулся к соседнему самолёту. Командир полка как раз закончил разбор с Абашидзе и стоял с папиросой в руках.

И вид у Антона Ивановича был совсем уж недовольный. Я подошёл ближе и успел уловить одну фразу.

— Тебе не самолётом управлять надо, а мешки с песком носить. И то я бы ещё у тебя зачёт принял. Баба с ухватом у печи и то бы лучше справилась! Свободна! Чтоб сегодня ко мне в кабинет на разбор, — вскрикнул Казарин и махнул рукой.

Невысокая Тамара Абашидзе приложила руку к виску, развернулась и начала уходить. Лицо девушки было печальным, но она не плакала. Хотя видно, что она готова провалиться в этот белый снег под ногами.

— Стоять, Тома. Что случилось? — спросил я.

Абашидзе остановилась, но ничего не сказала.

— Тамара, я слушаю. Что не так было в полёте? — спросил я.

— Там… вроде… были моменты, где параметры не выдержала. Вы всё слышали.

— Я ничего не слышал. Только эмоции. Ты иди, грейся, а после полётов расскажешь мне, хорошо?

Абашидзе кивнула и ушла. После разговора с девушкой я подошёл к Антону Ивановичу. Он уже заканчивал курить и смотрел вслед уходящей Абашидзе.

— Командир, что-то случилось? — спросил я у него.

Казарин скривился и застегнул шлемофон.

— Ничего. Бестолочи, а не лётчицы. А нам с ними возможно на фронте летать, — сказал он и полез в кабину.

— А подробнее? Что не так было в полёте у Абашидзе.

Командир полка сказал что-то вроде «достал» и «прицепился». Иногда я эти его возмущения совсем не понимаю. Казарин выпустил пар изо рта и застегнул шлемофон.

— На разборе скажу, Андрей Николаевич. Продолжаем полёты.

До окончания полётов я успел проверить технику пилотирования у ещё трёх девушек. Впрочем, они были все на одно лицо, так что разницы я не заметил.

Сёстры Беловы отработали весьма неплохо. Также выдержали все параметры, почувствовали момент сваливания и спокойно перенесли манёвры.

Как только мы зарулили на стоянку, я сказал техникам, что на сегодня мы закончили. Я выбрался из кабины, подал руки техсоставу и подозвал к себе Любу Белову. Но вместе с ней «прискакали» и её сёстры.

— Так, стоять. У меня ж в глазах троится, когда вы рядом, — сказал я.

— Товарищ командир, так мы сразу получить, — начала говорить Надя.

— Замечания, — продолжила Люба.

— И предложения, — закончила Вера.

А может это я вновь перепутал. Пытался я за неделю найти в них какие-нибудь различия, но не вышло.

На меня смотрели три практически идентичных девушки. У всех веснушки, ямочки на щеках и выбивающиеся пряди русых волос.

— Замечания на разборе. В целом, задание выполнено. А предложение такое. Одна из вас с этого дня ходит с двумя косичками, вторая с одной, а третья делает…

— А можно как в фильме «Петер»? — улыбнулась одна из девушек

— Да, пожалуйста, — ответил я, хотя смутно помнил, что это за кинокартина.

— Эй, я хотела как у актрисы этой сделать. Товарищ командир, можно мне? — начала спрашивать другая лётчица Белова.

Я покачал головой и отпустил тройняшек. Главное, чтобы не подрались за право носить эксклюзивную причёску.

Рядом с самолётом меня ожидала стартех эскадрильи Варвара Степановна.

— Что случилось? — уточнил я.

— Жду задачи на завтра, товарищ командир.

— Завтра в том же режиме. Я на этом борту летаю, а Казарин на другом.

— Да. Только он ещё не определился на завтра. Он же два полёта с Абашидзе слетал…

— Как два? Должны же были разбор сделать? — спросил я.

— Не могу знать. Вон они зарулили и уже разбирают полёт… — ответила Морозова, но недоговорила.

Со стороны соседнего самолёта прозвучал срывающийся на хрип крик с соседней стоянки.

— Тебе вообще кто и когда решил доверить самолёт⁈ Нет, ты не лётчица, а ходячее недоразумение, — возмущался Казарин.

Я направился к стоянке соседнего Яка, чтобы успокоить командира. Снег хрустел у меня под подошвой, но гневные тирады майора заглушали всё.

— Твоё место не в кабине, а щи варить да бельё стирать. На вираже скорость потеряла, на посадке «скозлила»! Ты не баба, а ошибка природы, — продолжал возмущаться командир полка.

Я обошёл самолёт и увидел очередную картину отчитывания.

Перед Казариным, вжав голову в плечи, стояла Тамара Абашидзе. Девушка дрожала, смотря в глаза разъярённого Казарина. Она отчаянно пыталась сохранить спокойствие и не расплакаться.

Командир полка был уже багровый от ярости. Он навис над ней всем своим телом.

В этот момент он резким движением сорвал с головы девушки расстёгнутый кожаный шлемофон, едва не сбив её с ног. Волосы Томы рассыпались по плечам. Я подошёл к ним вплотную, чувствуя, как внутри всё закипает.

— Спишу в прачки к чёртовой матери. Пошла отсюда, зараза! — рявкнул он.

Я сделал два быстрых шага вперёд, встав ровно между вздрагивающей Томой и бушующим командиром полка. Вытянувшись по стойке смирно, я чётко, по-уставному приложил руку к виску.

— Товарищ майор! — произнёс я.

Казарин осёкся, поперхнувшись очередным ругательством. Его налитые кровью глаза уставились на меня. А в кулаке он всё ещё сжимал девичий шлемофон, выдыхая клубы пара.

— Товарищ командир полка, думаю мне нужно лично провести разбор о допущенных грубых ошибках в технике пилотирования.

Не давая Казарину опомниться и снова перейти на крик, я чуть повернул голову к Томе.

— Сержант Абашидзе! Забрать полётное обмундирование. Шагом марш в учебный класс. Ожидать меня для разбора. Выполнять!

Тома выхватила свой шлемофон из рук опешившего Казарина, развернулась и чуть ли не бегом бросилась в сторону бараков.

Казарин тяжело задышал, его ноздри раздувались.

— Михайлов, не забывайся. То что ты заслуженный, не спасёт…

— Товарищ майор, я готов доложить о ходе подготовки личного состава. Наедине.

Я скосил глаза на механиков, которые замерли у соседних машин, «грея уши». Майор скрипнул зубами, но субординация и здравый смысл взяли верх. Он резко развернулся и зашагал за хвост «Яка» вместе со мной.

Шептания на стоянке не прекратились, а только стали ещё больше. Техсостав и лётчицы смотрели на меня и на «вскипающего» Казарина.

Мы зашли за хвостовую часть Яка. В этот момент Казарин снял свой шлемофон, надел шапку и резко развернулся ко мне. Лицо его всё ещё было покрыто багровыми пятнами.

— Ты ничего не перепутал, старлей⁈

— Нет. Вот попросил вас о личном разговоре. Деликатно и в рамках устава, — ответил я.

Казарин тыкнул в меня пальцем и продолжал злобно смотреть на меня.

— О чём мне с тобой разговаривать?

— Если вы будете продолжать «тыкать», разговор у нас с вами не получится. Да и вообще, с одним из двух командиров эскадрилий своего полка надо бы разговаривать, а не показывать принцип «есть моё мнение и неправильное», — спокойно сказал я.

Казарин выдохнул, но палец всё же убрал. Он вытянулся передо мной, показывая, что чуть выше меня по росту.

— Мораль будешь читать? Устав? Или угрожать?

— Ни то, ни другое и не третье. Да и по сути, ваше поведение можно оправдать. А сорванный шлемофон, как ни крути, рукоприкладством не назовёшь. Я о другом. Считаю, что ваша реакция не совсем правильная. Перегибать палку нельзя.

Антон Иванович усмехнулся и поставил руки в боки. Я посмотрел по сторонам, чтобы никто не подошёл к нам. На высокие тона в разговоре мы не переходили, чтобы нас слышал весь аэродром.

— Ты думаешь, я от хорошей жизни на эту пигалицу ору? Она сейчас машину чуть не угробила, не вмешайся я в управление. Истребитель — это не швейная машинка, тут мужик нужен, с железными нервами и волей. А эти… недоразумения, — сказал Казарин и сплюнул в снег.

Я выслушал майора, не перебивая и не отводя взгляда. В реалиях военного времени лезть на рожон и откровенно хамить командиру полка было глупо. Но и такой подход к нашим подчинённым с криками, орами и срывом обмундирования недопустим.

— Командир, у нас стоит задача — подготовить полк на фронт. Да, личный состав особенный, но это приказ. Высочайший, я бы сказал. Не думаю, что вы бы не хотели его выполнить.

— Хочу, и мы с тобой выполним приказ. Поэтому слушай меня и запоминай. Будет малейшая ошибка — гнать в шею любую из девушек. Отсеивать без жалости. Не может — в народное хозяйство или на завод. Приближать победу они и там могут.

Я и сам за то, чтобы женщины не воевали. Они ведь будущие мамы, хранители домашнего очага. А тут… но приказ есть приказ. Надо в любом случае выполнять.

— Если мы с вами начнём их списывать при первой же помарке, мы на фронт полетим с вами вдвоём. Вы разве бы не дали шанса исправиться, если у вас были бы мужики в подчинении?

— Но у меня бабы. И у тебя бабы. Им нечего делать в истребителях.

Я сделал паузу, подошёл ближе к Казарину и сказал совсем тихо.

— А вот товарищ Сталин так не считает. Будете с ним спорить?

Антон Иванович немного скрючился. В эти годы имя Иосифа Виссарионовича Сталина произносили с уважением, граничащим со страхом.

Майор тяжело и долго смотрел на меня. Надеюсь он понимал, что свою жестокость по отношению к девушкам надо изменить на твёрдость и принципиальность.

— Андрей, они девки. Девки, твою мать.

— Они такие же лётчики, как и те, что служат в других полках. У этих девочек хватило мужества, чтобы прийти и попроситься на фронт. Как минимум за это нужно их уважать.

Казарин покачал головой и расстегнул куртку. От до сих пор дышал как паровоз.

— И что ты предлагаешь? Всех их допустить к полётам на Ла-5?

— Если кто-то будет не в состоянии справиться с пилотированием, воздушными боями и нашими требованиями — поднимаем вопрос о переводе на У-2 или на наземную должность. При этом объяснить самой лётчице, почему именно такое решение принимаем, и дать ей возможность выбрать. В этом ни для них, ни для нас нет ничего постыдного. Так будет верно.

Командир полка поправил шапку, посмотрел по сторонам и тяжело вздохнул.

— Делай что хочешь, Михайлов. Можешь продолжать их целовать в задницу. А по поводу жестокости, я подумаю… над своим поведением, так сказать. Иди на разбор. Вечером зайдёте вместе с Сарской ко мне. Обсудим завтрашние полёты.

После ухода Казарина, я отправился в барак к девушкам, где и был оборудован специальный класс. В нём мы и договорились провести разбор полётов. Вообще, это было не то что помещение в бараке, а небольшая деревянная пристройка с буржуйкой.

Подойдя к классу, я остановился у двери и прислушался к весьма громким высказываниям.

— А мне он говорил, что особистам отдаст. Да-да! Мол, самолёт сломаю и отдаст под трибунал за умышленную порчу.

— Ага. Мне он вообще сказал, что руки у меня из… этой… ну от туда растут.

— А наш то, видели какой правильный. Вон как перед Томой встал…

— Так может ему наш Андрюша в морду дал? Ну для профилактики. А что? Вы Михайлова без нательной рубахи видели? Там такие…

Я открыл дверь, и сразу же громкие обсуждения смолкли.

— Встать! Смирно! — подала команду Синичкина и все девушки встали.

— Без гимнастики, — произнёс я, показывая рукой, чтобы все сели.

Девушки опустились на свои места и внимательно посмотрели на меня. Все они сидели за грубо сколоченными столами, кутаясь в свои меховые куртки. Огонь в буржуйку только зажгли, и помещение ещё не успело нагреться.

Естественно, что здесь не было особых условий для обучения. Два плаката с приборными досками Як-7УТИ и Ла-5 были нарисованы Орловой и оставались основным пособием для изучения самолёта.

Я подошёл к центральному столу, снял шапку и положил её на свой стол. Следом скинул тяжёлую куртку и встал у потёртой классной доски, на которой мелом была нарисована схема посадки по этапам.

— Кто рисовал? — спросил я, показывая на схему.

— Я, товарищ командир, — встала со своего места одна из лётчиц по фамилии Соколова.

— Не подпрыгивай. Сидя работаем, — махнул я рукой, и девушка опустилась на своё место. — Всё верно нарисовано. К такому идеальному заходу на посадку и нужно стремиться. Всем это понятно?

— Да, — хором ответили девушки.

Я кивнул и вновь осмотрел всех девушек, вспоминая, с кем ещё нужно разобрать эпизод или этап полёта.

— Сержант Орлова, — произнёс я, и девушка вскочила на ноги, выпрямляясь так, что ударилась ногой о столешницу.

— Не вставай. Сильно болит? — спросил я, увидев, что Марина скривилась от боли.

— Чуть-чуть. Подуть надо, — захлопала глазами Марина.

Видимо, не сильно уж и больно ударилась.

— Разрешаю подуть. Зачем ты сразу убираешь щитки после прохода? Сколько ты теряешь при этом высоты? — уточнил я.

— Эм… 30–50 метров.

— Вот. Это и всех касается. Чтобы уменьшить потерю высоты при уборке щитков, кран щитков можно ставить не в положение «Убрано», а в среднее положение.

Я подошёл к рисунку панели приборов Як-7УТИ и показал кран выпуска-уборки закрылков.

— Под воздействием встречного потока воздуха щитки уберутся плавно. Так вы меньше провалитесь по высоте на взлёте.

Девочки зашептались, а кто-то отметил себе в записях сказанный мной тезис.

— В целом, терпимо. Но некоторые из вас, видимо, путают ручку управления истребителя с вожжами. Младший лейтенант Белова!

В этот момент одновременно вскочили три девушки. По классу прокатился тихий смешок.

— Так, мне нужна та, которая летала со мной первой, — вздохнул я.

Средняя Белова вытянулась по стойке смирно, а две другие виновато опустились на скамейку.

— Любовь Белова, товарищ командир!

— Вот что, Любовь, присаживайтесь. Вы педалями на боевом развороте работали так, будто на ножной швейной машинке строчите. Истребитель нужно вести плавно, а не пинать его в бока. Понятно?

— Так точно, товарищ командир. Больше пинать не буду, только гладить, — заулыбалась Люба.

Я и сам улыбнулся. Выдержав паузу, нашёл сержанта Абашидзе, с которой необходимо более детально провести разбор.

— Думаю, что с этим понятно. Теперь, сержант Абашидзе, — произнёс я.

Тамара медленно, словно нехотя, поднялась с задней парты. Её лицо казалось почти прозрачным, а под огромными тёмными глазами залегли тени. Она выглядела так, будто из неё выкачали всю жизненную энергию.

— Подойдите сюда и встаньте у доски, — сказал я и Абашидзе аккуратно вышла на середину класса.

— Товарищ командир, сержант…

— Можно не докладывать. Разберём ваши ошибки? Покажите на схеме, как вы заходили на посадку, — показал я на доску.

Тома судорожно сглотнула. Она уставилась в дощатый пол перед собой, нервно сминая в побелевших пальцах край расстёгнутой куртки.

— Давайте. Я… я зашла на глиссаду… Товарищ командир полка сказал… то есть, скорость… скорость упала… я дала ручку от себя, а потом… потом…

Голос девушки слегка дрожал и срывался на едва слышный шёпот. Следом она замолчала и опустила голову.

— А потом выравнивание, Тамара. Что было на выравнивании? — мягко, но настойчиво подтолкнул я.

— Я потянула… слишком рано, и мы провалились. Потом удар… козёл этот и я… я не удержала…

Фразы у Абашидзе рвались на бессвязные куски. Так дело не пойдёт. Это уже не анализ…

— Так, успокойся. Сделай глубокий вдох и выдох. Ещё раз вдох и выдох, — сказал я, растягивая слова.

Тамара успокоилась, несколько раз вдохнула и выдохнула.

— Товарищ командир, он её постоянно мордует. Как будто специально! — возмутилась Синичкина.

— Вонючий случай, товарищ старший лейтенант! Сколько можно… — бросила мощную реплику младший лейтенант Зимина.

Ну это уже было чересчур!

— Так, стоп! — хлопнул я по столу, прекращая фразу Зиминой.

От моего хлопка все девушки вскочили со своих мест, как будто я им дал команду.

— Садись, — сказал я и все медленно опустились. — А теперь слушайте меня внимательно. Первое! Ни мне, ни вам не положено обсуждать командование. Это всем понятно⁈ — чуть громче сказал я.

В этот момент вновь все подскочили со своих мест.

— Да, товарищ старший лейтенант!

— Садись, я сказал. Второе! Вы готовитесь на фронт, защищать Родину от фашистов, сражаться за небо над нашими морями, полями и лесами. И вы должны быть готовы ко всему. В том числе и к моральному давлению со стороны противника. И он не будет на вас кричать. Он просто вас собьёт. Это всем ясно? — произнёс я.

И вновь девушки резко подскочили.

— Да садись уже! — вновь махнул я рукой и все девушки сели на места.

Я посмотрел на их лица. Во взглядах читалось некое понимание серьёзности момента.

— И третье, всем кроме Тамары, выйти. Разбор закончили на сегодня.

Через минуту все вышли. Я попросил Абашидзе сесть за стол.

— Выдохни. Никто тебя не собирается расстреливать за ошибку. Мы здесь для того, чтобы их исправлять.

— Товарищ командир, я всё понимаю. И знаю, где ошиблась. Ну он меня просто… подавляет своими криками. Аж плакать хочется, — высказалась Тамара.

— Вот плакать не надо.

Тамара замерла, судорожно вздохнула и положила руки на стол. Я взял из планшета тетрадь, вырвал оттуда чистый лист бумаги и протянул сержанту.

— Вот вам листок. Сделайте мне самолётик.

— А… какой?

— Бумажный, — улыбнулся я.

Абашидзе сама посмеялась и начала складывать самолёт.

— А где вы именно родились в Грузии? — спросил я, чтобы немного отвлечь девушку от авиационных мыслей.

— Багдати, недалеко от Кутаиси. Мягкая зима, умеренно жаркое лето. Повсюду простые каменные и деревянные дома с навесами и внутренними двориками.

— Да, а ещё Родина поэта Маяковского, верно?

— Да. Вы и это знаете? — улыбнулась Абашидзе.

— Сами знаете, всё знать невозможно, а половину не имеет смысла. Но именно это я знаю.

Тамара закончила делать самолётик, и мы приступили с ней к обсуждению ошибок.

— Вы заходите на посадку. Скорость падает. Но вы начинаете выравнивать самолёт слишком высоко. Вот здесь, — сказал я и остановил руку Тамары с «самолётом» в двадцати сантиметрах над столешницей.

— Вижу.

— Что происходит дальше? — спросил я.

— Подъёмная сила падает, машина просаживается и тяжело плюхается на лыжи. От сильного удара нас подбрасывает вверх.

Сержант качнула рукой, имитируя отскок.

— Это и есть «козёл». И вот здесь ты совершаешь главную ошибку. Инстинкт самосохранения кричит тебе: «Тяни ручку на себя, мы падаем!». Ты инстинктивно тянешь. Машина задирает нос, окончательно теряет скорость и сваливается. А нужно?

— Нужно было просто зафиксировать ручку нейтрально и не дёргать её, — сказала Абашидзе.

— Верно. Если уж сильно задрала нос, то и от себя не грех дать. Теория — это хорошо. Но мышечную память с бумажным самолётом не сравнить. Завтра перед полётами лично со мной пройдёшь тренаж в кабине, — резюмировал я.

Следующую неделю у Тамары уже не возникало проблем на посадке. Все девушки перед полётами проходили у меня тренаж в кабинах самолётов. Отрабатывали как сам полёт по его этапам, так и действия при пожаре, невыходе шасси, а также порядок покидания самолёта.

Но ещё больше времени проводили на занятиях. С техникой пилотирования мы разобрались, так что можно было переходить к тактике и воздушному бою.

Зная, что у меня есть творческие люди в эскадрилье, я им поставил задачу нарисовать плакат с силуэтами немецких самолётов. Причём с разных ракурсов. Во время одного из занятий мы обсуждали возможности нашего главного противника в небе — Мессершмитт Bf-109.

— Все рисуем себе силуэт «худого» в тетради. Хотя бы как у меня, — показал я девушкам свою тетрадь и блокнот, где у меня были основные записи.

Блокнот достался мне ещё от моего предшественника. Но я его немного дополнил.

— Андрей Николаевич, а вы раньше хуже рисовали, да? Просто одни рисунки чуть менее насыщенные, — спросила у меня Абашидзе, пролистывая мою тетрадь.

Видимо, она сравнила схемы, нарисованные предшественником и мной.

— Руку набил на фронте, — улыбнулся я.

Тамара передала мою тетрадь дальше для ознакомления, а сама продолжила рисовать.

В этот момент из-за парты тут же поднялась рука одной из сестёр Беловых.

— Товарищ командир, а можно я мессеру вместо крестов на крыльях сразу дырки от наших снарядов нарисую? Для наглядности!

— Разрешаю, но только после того, как выучите его уязвимые места, — ответил я.

После кратких вводных слов, я взял две вырезанные из дерева модели самолётов и поднял вверх.

— А теперь к тактике. Запоминаем…

В этот момент дверь в наш класс открылась, и на пороге показался Казарин. Он жестом показал всем сидеть и занёс… стул.

— Вы не против, Андрей Николаевич, чтобы я поприсутствовал. Говорят, что вы интересно рассказываете, — улыбнулся командир полка и поставил стул в конце класса.

Сел он как раз таки недалеко от Абашидзе, чем заставил её почувствовать себя некомфортно. Но сержант быстро пришла в себя и даже улыбнулась мне.

— Кхм, и так поговорим о тактике. Запомните, кто выше, тот и диктует условия. Немец любит атаковать со стороны солнца, ударил и ушёл на вертикаль…

Я скрестил модельки в воздухе, имитируя атаку с пикирования. Зная особенности Ла-5, нужно было перестроить тактику на его сильных сторонах: скорости, мощном звездообразном моторе и отличной вертикали.

К тому же, немцы прекрасно понимают, что втягиваться в затяжные бои на «горизонталях», где нужно постоянно перекладывать самолёт с крыла на крыло энергозатратно.

— Так что классическая тактика «удар-уход» подойдёт и нам. Но только не при сопровождении штурмовиков и бомбардировщиков, — объяснил я.

Через пару занятий перешли и на полёты строем. В первую очередь парами. Выдержав в очередной раз недопонимание, как это так можно летать парами, а не тройками, я продолжил рассказывать девушкам, как они будут работать в бою по принципу «меч и щит». То есть, ведомый и ведущий.

Перед очередными полётами, где мы должны были начать летать парами, я эту концепцию объяснил более подробно. Себе в пару и звено я определил самых «незаметных» людей во всей эскадрилье.

Просто потому, что эти три девушки одинаковые. Как раз сейчас мы разбирали предстоящий вылет с Любой Беловой, идя по заснеженной стоянке к самолётам.

В воздух уже поднялась первая пара моей эскадрильи в составе Орловой и Зиминой.

Подойдя на стоянку и остановившись у самолётов, мы ещё раз быстро прогнали весь предстоящий полёт. К полётам на Ла-5 мы ещё не приступали, так что пока используем на полётах Яки, чтобы не терять навыки.

— Пара, как единый организм. Ведущий ищет цель и атакует. Ведомый его прикрывает. Единственная задача ведомого — беречь ведущего. Так вот и ты, держись за мной справа и выше. Пока что наша с тобой задача сформироваться как пара. Время у нас на слётанность есть.

— Всё понятно, товарищ командир. То есть я для вас как строгая жена. Смотрю, чтобы никто к моему мужу не подошёл справа или слева, — улыбнулась Белова.

— Ну если хочешь такое сравнение, то оно тоже верно, — подмигнул я Любе и показал идти к самолёту.

Я направился к своему Яку, где уже находилась Вера Белова. В лётном снаряжении тройняшек не различить. Но когда девочки не в верхней одежде, отличать друг от друга можно по причёскам.

Подойдя к самолёту, я услышал приближающийся гул двигателей. Для выполнения прохода над полосой на посадочный курс вышла пара Яков.

— Это Антонина и Маринка заходят, — услышал я за спиной, как переговариваются между собой техники.

— Ну нормально летят.

Пара выполнила проход, и сразу же «распустилась». Ведомый ушёл вправо, чтобы первым зайти на посадку. Следом уже летел ведущий этой пары на расчётной дистанции.

— Как вам Орлова? — подошла ко мне Вера Белова, пока я смотрел за снижением Яка с грацией перекормленной утки.

— Уши у неё, может, и выдающиеся, но на посадке это пока не сильно помогает, — усмехнулся я, глядя, как Як забавно покачивает крыльями.

Вера тоже посмеялась от намёка на «суперспособность» Орловой знать всё и про всех.

А Марина в это время уже была почти у самой полосы и явно боролась с лёгким боковым ветром. Вот она выровняла самолёт, но потом снова он у неё начал покачиваться с крыла на крыло.

Самолёт коснулся снега одной лыжей, потом другой. Тут же подпрыгнул на полметра, как ужаленный заяц, и наконец-то плотно прижался к насту, покатившись к стоянкам.

— Фух! Справилась, — шумно выдохнула Белова.

— Да, молодец. Но от вызова к доске на разборе это её не спасёт, — ответил я и Вера утвердительно кивнула.

Но в этот момент я увидел, как к полосе приближался Як Зиминой. Всё вроде было ровно, но перед самой землёй она чуть задрала нос. Затем выше и ещё выше.

Самолёт приближался к полосе.

— От себя, от себя, — повторял я, а за мной то же самое говорила и Белова.

Самолёт у самой земли выровнялся и приземлился на обе стойки. Затем громкий треск, который я смог уловить через гул двигателя. Левая стойка подломилась, и Як начал валиться на левое крыло, выполняя «циркуль» на полосе.

Несколько оборотов и самолёт остановился, подняв белое облако снега с земли. Как только пелена рассеялась, я увидел, что фонарь кабины приоткрылся и оттуда показался человек.

— Блин, это ж… теперь ей… теперь… — заохали за спиной техники.

— Белова, в медпункт за Натальей Андреевной. А вы команду техпомощи и убрать самолёт, — сказал я техникам, и они убежали к машинам под деревьями.

Я оставил снаряжение и начал бежать в сторону повреждённого самолёта. На душе было не очень приятно, что у Антонины Зиминой произошёл инцидент.

Девушка вылезла из кабины и зарыдала, сбросив с рук перчатки. Наверняка она уже поняла, что Казарин с неё не слезет и устроит очередной разнос.

Но то что я увидел дальше, привело меня в ужас. Я ускорился ещё быстрее.

— Антонина, успокойся! Тоня! — крикнул я.

Но Зимина продолжала рыдать, закрывая рот руками.

До самолёта осталось несколько метров, но Зимина обошла его и скрылась из виду.

Последнее что я увидел, как девушка достала из кобуры пистолет.

Расстояние до завалившегося на крыло Яка казалось мне бесконечным, хотя бежать было всего пару десятков метров. Снег с хрустом разлетался из-под моих меховых унт, а за спиной были слышны женские голоса других девушек, которые бежали к самолёту.

— Тоня, успокойся! — вновь крикнул я, огибая в этот момент носовую часть завалившегося самолёта.

Только я оббежал её, как увидел у хвостовой части присевшую на снег Зимину. Она сидела, привалившись спиной к фюзеляжу. Её шлемофон сбился набекрень, куртка была распахнута, а сама девушка судорожно всхлипывала, размазывая руками по бледному лицу слёзы.

— Подвела, подвела… я подвела её, — приговаривала Зимина.

С правой руки она успела снять перчатку и держала в ней ТТ. Всё происходило как в замедленной съёмке.

— Стой! — крикнул я.

Зимина подняла пистолет. Мне оставалось буквально три шага до неё.

Девушка крепко зажмурилась, держа пистолет стволом вверх.

Два шага… один…

И я бросился на неё. Вытянутой рукой я успел перехвалить кисть с пистолетом и отвести в сторону ровно в тот момент, когда Тоня уже готовилась положить палец на спуск.

Одновременно я навалился на девчонку всем телом, впечатывая её в снег. Мои пальцы мёртвой хваткой впились в её запястье, «выламывая» оружие. Антонина даже не успела вскрикнуть.

Я сразу сунул ТТ в глубокий карман своей куртки, от греха подальше.

— Всё, Тоня. Успокаиваемся. Дыши ровно, дыши, — произнёс я, но Зимина продолжала дрожать и реветь.

Я приподнялся и посмотрел в её распахнутые глаза. В них не было боли, хоть у девушки и была гематома на лбу. Видимо, на посадке «приложилась» к прицелу.

— Товарищ командир, вы как⁈ — закричал кто-то из приближающихся к нам девушек.

Я навис над Зиминой, закрывая её собой от посторонних взглядов.

— Жива! Головой ударилась о прицел, в шоке! Бегите за доктором.

Тоня продолжала рыдать, цепляясь непослушными пальцами за мою куртку. Её колотила крупная дрожь. Я поднял Зимину и прислонил спиной к фюзеляжу. Сам же сел рядом и прижал её голову к своей груди.

— Тише, тише, — зашептал я ей прямо на ухо.

— Я подвела. Подвела Вас, командира и… и Марину Михайловну, — сказала Антонина сквозь рыдания.

— Никого ты не подвела, — сказал я, но Зимина не успокаивалась.

Изо рта вырывались лишь бессвязные всхлипы про тех, кого она «подвела».

Разговорами тут не поможешь. Тоня так и до товарища Сталина дойдёт в списке, кого она подвела.

— Ты уж извини, но так надо, — произнёс я, скидывая перчатки и присаживаясь напротив девушки.

Тоня пыталась глубоко вдохнуть, но у неё не получалось. Глаза бегали из стороны в сторону, и на мне она никак не могла сфокусироваться.

Я сгрёб ладонью большую горсть ледяного снега и… с силой растёр его по бледному лицу и открытой шее девушки. Тоня судорожно ахнула. Холод ударил по нервной системе, мгновенно сбив истерику.

Пока она ловила ртом воздух, я схватил её за плечи, встряхнул и посмотрел ей прямо в глаза.

— Тоня, как зовут твою собаку⁈

По «докладам» Орловой, у Антонины дома в Москве целый зоопарк. Так что надо переключить внимание на что-нибудь, связанное с домом.

Взгляд у Зиминой буквально замер. Тоня часто заморгала, пытаясь сфокусироваться на моём лице и, непослушными губами прошептала:

— Ти… Тимоша.

— Отлично. А кошка?

— Че… черепаха у меня. Гоша зовут.

— Оригинально, — улыбнулся я и присел рядом с девушкой, прижимая её к себе.

Я прикрыл глаза, и сам начал восстанавливать дыхание. Виски ещё пульсировали от напряжения, но постепенно всё успокаивалось.

— Товарищ… командир, а где…

— Ты ничего не говори. Успокойся. Вон какая шишка на лбу. Может и память потеряла, — прервал я рассуждения Антонины.

Я нащупал пустую кобуру на поясе Зиминой. Только защёлкнул её, как рядом с самолётом вновь захрустел снег и загудели двигатели машин.

К нам подбежала военврач Наташа Рубель и остановилась. Её лицо раскраснелось, а выбившаяся из-под шапки прядь светлых волос прилипла к влажному лбу.

Она поправила ушанку и скинула свою сумку с красным крестом.

— Андрей, давай теперь я ей займусь. Отпусти её, — тихо сказала военврач и села напротив Тони.

Она мгновенно переключилась в рабочий режим, стягивая рукавицы и профессионально нащупывая пульс на шее Зиминой. Я чуть отстранился, давая ей пространство, и поднялся на ноги.

— Думаю, что сильно приложилась головой о прицел, когда стойка подломилась, — сказал я.

Наташа кивнула, не отрывая взгляда от лица Зиминой.

— Тоня, ты меня слышишь? Подними глаза, — мягко позвала её военврач, осторожно ощупывая лоб и затылок Зиминой.

Зрачки у Антонины были расширены от недавней истерики, по щекам размазаны слёзы и талый снег, губы мелко дрожали.

— Тошнит… — слабо прошептала Тоня.

— Пульс частит. Шок и правда сильный, — констатировала Наташа.

Тоня наклонилась в бок и… её вырвало.

В это время вокруг самолёта уже появились и механики, и остальные девушки из эскадрильи.

— Так, общая команда «Кругом»! — громко произнёс я, и все моментально отвернулись.

Намёк все поняли и отошли в сторону. Не нужны были зрители Зиминой в таком состоянии.

— Товарищ старший лейтенант, сопроводите её до машины. Я её заберу в санчасть. У неё точно сотрясение, так что сегодня понаблюдаем.

— Хорошо. Давай снимем с неё оружие, чтобы не мешало, — ответил я и подошёл к Антонине.

Наташа кивнула, а я аккуратно расстегнул поясной ремень с кобурой. Сопроводив девушку к санитарной машине, я помог ей сесть и отошёл в сторону.

— Потом зайди ко мне. Обязательно, — тихо сказала Наташа и села рядом с Тоней.

Машина военврача уехала, и я проводил их взглядом. Пока было небольшое замешательство, достал ТТ Зиминой и сунул обратно в кобуру. И в этот момент появился Казарин.

— Что здесь? Кто разломал самолёт? — устало спросил Антон Иванович.

— Самолёт пилотировала младший лейтенант Зимина. Причина инцидента пока неизвестна.

Казарин сплюнул, поставил руки в боки и прошёлся вокруг самолёта. Закончив обход, он бросил недовольный взгляд на лётчиц моей эскадрильи и повернулся ко мне.

— Чего все здесь столпились? На сегодня полёты закончили. Все в классы учить матчасть. Достаточно наломали дров сегодня, — громко сказал Казарин, и девушки посмотрели на меня.

Решение, по сути своей, правильное. Все уже и так напряглись и под впечатлением от произошедшего с Тоней.

Я кивнул, и девушки ушли с лётного поля в направлении барака. Пока самолёт цепляли к трактору, Казарин закурил и подошёл ко мне.

— И что думаешь?

— Пока ничего. Посмотрим, что скажет врач, поговорим с Антониной, узнаем вердикт старшего инженера полка. Пока не надо пороть горячку.

— Зимина-Зимина… А ты знаешь, что у неё это уже второй такой случай? Она уже в Энгельсе один самолёт «разложила». Там её спасло, что за неё поручилась Раскова. Мол дайте девушке шанс.

Я знал, что у Антонины была уже авария почти месяц назад. Но из официального вердикта вины Зиминой там не было.

— Виновата она была в той аварии или нет — мы с вами точно не знаем.

— Я знаю, Михайлов! Всех их нужно отправить по домам и набрать мужиков. Нам же с тобой будет легче работать. Вон, Свету… то есть, старшего лейтенанта Сарскую оставить только.

И это я ещё промолчал, что Антонина достала пистолет. Для себя я уже вывод сделал, что Зиминой будет невозможно вернуться к лётной работе. Но и не нужно её в грязь втаптывать. А у Казарина, как я вижу, именно такой настрой.

— Ну это уже не только вам решать — всех отстранять или нет. Нельзя просто взять и убрать всех. Тем более что многие летают, и довольно неплохо.

Казарин зыркнул на меня и подошёл ближе. Несколько секунд он смотрел на меня, а потом ухмыльнулся и подался вперёд, чтобы никто кроме меня его не слышал.

— А ты часом, Андрей, не начал ли пользоваться своей должностью командира, чтобы этих девочек… того. Они все ничего. Все симпатичные. В самом соку, да и у тебя кровь молодая.

Я посмотрел в его насмешливые глаза. Он стоял расслабленно, но я видел, как чуть напряглись его плечи. Он ждал. Казарин специально провоцировал меня.

Герой Советского Союза я или нет — за удар командира полка немедленно последует трибунал.

Казарин хмыкнул, выпустив в сторону облако сизого табачного дыма.

— Что молчишь, Михайлов? Или я в точку попал? Ну скажи командиру по секрету, кто из них помягче будет? Сарская баба видная, спору нет, опытная. Но, может, тебе такие вот пигалицы недозрелые, как Зимина или Абашидзе больше по вкусу? Потому ты их всех так рьяно и защищаешь. А потом вечерком поочерёдно к тебе приходят. В кроватку под бочок.

Пальцы сами собой сжались в кулаки. В голове на долю секунды мелькнула яркая, красочная картина того, как я с размаху впечатываю свой кулак в эту самодовольную ухмыляющуюся физиономию.

Мои ногти отрезвляюще впились в ладони.

Спокойно. Надо дышать ровно. Это просто слова гнусного, уязвлённого мужика, который хочет самоутвердиться.

— Товарищ майор, я защищаю не «пигалиц», а боевых лётчиков вверенной мне эскадрильи.

Я сделал полшага к нему. Казарин инстинктивно подобрался, ожидая удара, но я лишь улыбнулся, глядя прямо ему в глаза.

— В народе не зря говорят: «Каждый судит о других в меру своей собственной испорченности». Если вы сомневаетесь в моём моральном облике и моральном облике личного состава эскадрильи, предлагаю прямо сейчас пойти к представителю Особого Отдела или вызвать сюда товарища Раскову. Пусть они рассудят. Заодно расскажете им свои домыслы вслух.

— Сучёнок, ты…

— Хотите драться? Бейте первым. Меня, случись такое, просто отправят на передовую в пекло, кровью искупать. И я там уже был, мне не привыкать. За драку с подчинённым и развал морального духа в полку представитель Особого Отдела НКВД сделает всё, чтобы вас отстранить от командования. Так как мы поступим, Антон Иванович?

Улыбка медленно сползла с лица Казарина. Идти к особисту с такими грязными домыслами, не имея ни единого факта, было бы для него служебным самоубийством.

Майор зло сплюнул под ноги, бросил окурок в снег и яростно растёр его каблуком сапога.

— Шибко умный ты, Михайлов. Смотри, как бы твоя гордыня тебе боком не вышла. Жду доклад от врача о состоянии Зиминой и инженера по самолёту на стол!

Он резко развернулся и зашагал в сторону штаба Запасного полка.

Несколько дней шло разбирательство, в котором приняли непосредственное участие старший инженер полка, Наташа Рубель и, соответственно, я. Поочерёдно мы ходили на беседы к особисту.

Вопросы он задавал разного характера, но не всегда по делу Антонины. Например, у меня он интересовался, как так получилось, что Герой Советского Союза и в девичий полк. Не сразу товарищ политрук или младший лейтенант госбезопасности поверил в то, что я сам в шоке от подобного назначения. А может и вообще не поверил.

По итогу, на стол к особисту легли «Акт технического осмотра», заключение комиссии запасного полка за подписью их командира, а также медицинская справка и характеристика. По технической части причиной подлома стойки шасси послужил скрытый производственный дефект металла.

А Наташа расписала в своих документах так, что Тоню должны будут отправить в госпиталь на лечение и определение годности к лётной работе. Но судя по первичному диагнозу, что написала Рубель, положительный вердикт комиссии исключён.

Главный итог, что до Казарина дошло, насколько чреваты его потуги довести всех девушек до списания с лётной работы.

Уже после завершения вечернего совещания у Антона Ивановича, я пришёл к Наташе в кабинет.

— Разрешите, товарищ военврач?

— Тебе можно, Андрей. Как раз с оформлением Зиминой заканчиваю, — улыбнулась Рубель, не отрываясь от своих записей.

Наташа сидела за небольшим дощатым столом в свете тусклой керосиновой лампы и что-то быстро писала в медицинском журнале. Услышав мои шаги, она подняла голову и устало потёрла переносицу.

— Вот и я пришёл уточнить её диагноз. Теперь уже официально, — сказал я и опустился на стул рядом с Рубель, сняв шапку.

Наташа отложила ручку и посмотрела мне прямо в глаза. Взгляд у неё был цепкий, очень умный и понимающий.

— Скажу, что девчонке крупно повезло, что у неё такой командир эскадрильи и не повезло, что такой командир полка. Стошнило её ещё несколько раз, гематома, головные боли, но… — сказала Наташа, чуть подалась вперёд и посмотрела на меня.

— Но?

— Я на фронте с первых дней. В окопах была не меньше тебя, а то и больше. Короче, я панический срыв от обычного болевого шока отличить могу. Её трясло так, словно она перед расстрельной командой стояла.

Я выдержал её взгляд. Наташа была из тех, кому можно доверить жизнь, но сейчас правду про пистолет знать ей было не нужно. Тем более что и так мы уже сошлись на списании Тони.

— Она испугалась, что загубила машину. Решила, что её отдадут под трибунал за вредительство. У неё ведь уже была авария в Энгельсе, Казарин наверняка угрожал. Вот нервы и сдали окончательно, — ровно ответил я.

Наташа тяжело вздохнула и покачала головой:

— Бедная… Перегорела дотла ещё до фронта.

— Ей нельзя летать, сама понимаешь. Так что напишешь в официальном заключении? — задал я вопрос.

Военврач пододвинула к себе бланки и пробежалась глазами по строчкам.

— Тяжёлая закрытая черепно-мозговая травма, полученная в результате аварийной посадки. Выраженный посттравматический синдром, нарушение работы вестибулярного аппарата… ну и дальше тебе неинтересно будет.

— Я тебя понял. Так для неё же будет лучше.

Наташа кивнула и собрала все бумаги в один конверт.

— Диагноз пока предварительный. Я не уполномочена решать её судьбу. Но в госпитале её не пропустят точно. Однозначно: к лётной работе не годна. Окончательно и бесповоротно.

— Да. Спасибо тебе, Наташа, — ответил я и прикоснулся к холодной руке Рубель.

Наташа сначала попыталась отдёрнуть её, но потом улыбнулась и посмотрела на меня.

— Такое нежное прикосновение. Раньше ты так «далеко» не заходил, — посмеялась Рубель.

— Разве что поцеловал тебя в щёку. Правда потом пришлось уворачиваться от твоего удара, — улыбнулся я.

Наташа чуть громче засмеялась и подалась вперёд. Она уже была готова исправиться за попытку пощёчины и потянулась ко мне.

И тут же открылась дверь кабинета.

— Разрешите… тю-тю-тю!

Это была Сарская, которая застыла на пороге. Её цепкий взгляд с лёту оценил мизансцену, и в глазах мелькнула откровенная насмешка.

Светлана натянуто улыбнулась.

— Я, вообще-то, к Наталье Андреевне шла. Не знала, что у старшего врача тут… углублённый медосмотр командного состава.

Наташа ничуть не растерялась. Спокойно поправила белый халат и взяла в руки ручку.

— Отрабатываем профилактику нервных срывов, старший лейтенант Сарская. Судя по вашему нездоровому любопытству и ядовитому тону, вам бы тоже не помешала пара кубиков магнезии. Или хорошая клизма. Для «прочистки» ума. Выписать рецепт?

Улыбка Сарской на мгновение дрогнула. Она не ожидала такого отпора.

— Обойдусь, товарищ военврач. У меня здоровье сибирское.

— Это пока вы в моём кабинете не оказались на правах пациентки, — отрезала Наташа, что-то демонстративно записывая в журнал.

Я встал со своего места и поправил форму.

— Так, я пойду. Вас точно можно оставить одних?

— Да! — хором ответили девушки.

После визита к Наталье мне нужно было выдвигаться на завод Лавочкина вместе с Казариным. Сегодня как раз нам должны были дать первые две машины Ла-5, чтобы мы их опробовали и перелетели в Сейму.

Приехав на завод, мы сразу вышли на лётно-испытательную станцию заводского аэродрома. Снег здесь был укатан, а морозный воздух плотно пропах жжёной резиной, бензином и едкими выхлопами. Вдалеке дымили кирпичные трубы, а на самой стоянке, прижавшись друг к другу, выстроились ряды новеньких машин, укрытых брезентовыми чехлами. Гул работающих на стендах моторов не стихал ни на секунду.

Но нас интересовали два истребителя, стоявшие у кромки лётного поля, куда уже подъехал топливозаправщик. Вокруг этой пары Ла-5 суетилась бригада техников.

Подойдя ближе, я внимательно рассмотрел силуэты наших новых самолётов. Здесь красовался массивный «лоб» звездообразного мотора М-82 воздушного охлаждения.

— Принимайте технику, товарищи командиры, — с нескрываемой гордостью произнёс подошедший к нам ведущий инженер.

Я не спеша обошёл первую машину по кругу, проводя рукой по прохладной обшивке крыла, и остановился у кабины.

— Вижу, гаргрот всё-таки срезали сразу, — одобрительно кивнул я.

— Именно! Срезали задний гаргрот фюзеляжа и поставили каплевидный фонарь. Обзор теперь на все триста шестьдесят. Никакого слепого пятна в задней полусфере, крути головой как хочешь, — просиял инженер, похлопав по борту.

— А что с герметизацией и температурным режимом? — спросил я, прекрасно помня по прошлой жизни, подобные проблемы у первых серий «Лавочкиных».

— Не знал, что вам это известно. Мы ещё на стадии испытаний довели до ума этот момент. Проложили нормальную теплоизоляцию. Изменили боковые створки для лучшего охлаждения цилиндров и переделали выхлопные патрубки. Теперь угарный газ не тянет в кабину, — начал перечислять инженер, подводя меня к капоту.

Я слушал внимательно, но держал в уме ещё кое-что. На заводе у меня было ещё одно дело. Надо было им заняться уже давно, но всё не было возможности добраться из Сеймы в Горький. А тут сам Бог велел найти сестру.

Я спросил у инженера и механиков, не знают ли они Марию Михайлову. Парни сомневались, что ответить. Тогда я уточнил кое-какие «параметры поиска».

— Должность — электромонтажница. Собирает приборные доски и прокладывает бортовую проводку.

— А, вспомнил! — улыбнулся один из механиков и… куда-то убежал.

Я переглянулся с остальными, но никакого ответа от них не дождался. Казарин в это время общался с кем-то из испытателей завода, а я уже видел себя в кабине этого самолёта.

— Что ж, товарищ командир, может ознакомительный вылет сделаем в районе аэродрома? — предложил я.

— А ты готов? — спросил он у меня.

— Всегда готов.

Казарин переглянулся со своим коллегой и молча кивнули.

И в этот момент с моего Ла-5 скинули чехлы, открывая путь в кабину. Аж мурашки немного пробежали по телу от предвкушения первого полёта на легендарном истребителе.

Инженер помог мне надеть парашют, а механик занял место перед носом самолёта, чтобы проконтролировать запуск.

— После взлёта можете над аэродромом занять высоту и попробовать выполнить несколько манёвров на самолёте, — объяснил мне инженер.

Теорию на Ла-5 я уже прошёл, так что особый инструктаж мне был не нужен.

Я кивнул, поправил шлемофон и поставил левую ногу на усиленную часть крыла. Ухватился рукой за холодный металл направляющей сдвижного фонаря и подтянулся. Правая нога скользнула в кабину, и я плавно опустился в глубокую чашу кресла.

В нос тут же ударил запах нового самолёта. Это была смесь свежей краски, оружейной смазки, авиационного бензина и кожи. Спиной я плотно прижимался к холодной стальной бронеспинке.

Я инстинктивно повёл плечами, примеряясь к габаритам. Кабина Ла-5 была заметно просторнее узкой «яковлевской», в которой постоянно летал последний месяц.

Следом я оценил обзор. Срезанный гаргрот и каплевидный фонарь давали хорошую картинку задней полусферы. Никакого слепого пятна, а хвост был как на ладони.

Я снял перчатки и решил попробовать отклонить органы управления. Правая рука легла на рифлёную рукоять «баранки» ручки управления самолётом. Я сделал пару коротких движений от себя и на себя, проверил ход по крену. Ручка ходила упруго, но плавно, без люфтов.

Далее положил левую руку на сектор газа. Металл рычага управления двигателем приятно холодил ладонь. Я чуть сдвинул его вперёд-назад, оценивая усилие, и нащупал рядом небольшой рычажок управления шагом винта.

Приборная доска, выкрашена в матовый чёрный цвет, чтобы не бликовать на солнце. Белые шкалы приборов выделялись контрастно и чётко. Всё было скомпоновано грамотно.

Ногами плотно упёрся в педали, и чуть качнул ими руль направления.

Глубоко вдохнул морозный воздух и «переключился» на работу.

— Провернуть винт! — крикнул я механикам.

Пока парни крутили винт, выполняя три полных оборота, я левой рукой передвинул кран бензосистемы в рабочее положение и открыл пожарный кран. Затем взялся за ручной насос-шприц и сделал несколько энергичных качков, впрыскивая топливо.

Рычаг газа передвинул вперёд на несколько миллиметров, потянулся и щёлкнул тумблером аккумулятора.

— От винта! — крикнул я, высунувшись за борт.

— Есть от винта! — эхом отозвался техник и отбежал в сторону.

Пальцы левой руки привычно легли на переключатель магнето. Я выставил его на позицию «один плюс два» и нажал кнопку «Пуск».

Тяжёлые лопасти винта дёрнулись, медленно провернулись, и мотор натужно чихнул, выплюнув из патрубков сизое облако дыма.

Я выполнил прогрев двигателя и приготовился к рулению.

— Убираем! — развёл я руки в стороны.

Механики живо выдернули из-под колёс упоры. Я посмотрел по сторонам, приложил руку к виску, отдавая воинское приветствие техсоставу, и плавно двинул сектор газа вперёд.

Рёв мотора усилился, и Ла-5 покатился по укатанному снегу.

В этот момент один из механиков пару раз похлопал по правой консоли крыла, провожая самолёт. Приятная традиция техсостава, которая всегда греет душу перед вылетом.

На посадку только что зашёл ещё один Ла-5 и затормозил, поднимая белое облако снега.

— 88-й, на предварительном, — доложил я в эфир дежурному по стартам.

— 88-й, занимай полосу. Взлёт разрешил.

Ещё одна приятная новинка в этой версии Ла-5. Теперь кнопка включения радиостанции на передачу располагалась на привычном мне, как лётчику из будущего, месте — рычаге управления двигателем. В прошлом эта кнопка появилась на более поздних версиях Ла-5.

Я вырулил на исполнительный старт и выровнял нос истребителя строго по осевой линии, зажав тормоза. Взгляд быстро пробежался по приборам.

Рычаг изменения шага винта перевёл полностью от себя на малый шаг, а створки капотов и заслонку маслорадиатора приоткрыл. Левую руку положил на сектор газа и плавно толкнул его до упора вперёд.

Отпустив тормоза, я тут же почувствовал, как меня прижало к бронеспинке. Истребитель рванул вперёд.

Реактивный момент винта немедленно потянул самолёт влево, но я сразу отклонил правую педаль, удерживая Ла-5 на прямой.

По бокам слились в сплошную размытую линию еловые ветки, размечающие границы полосы. Стрелка указателя скорости уверенно поползла вправо.

100 км/ч… 120… 150…

Я плавно отдал ручку управления от себя. Хвост послушно оторвался от снежного наста, капот опустился параллельно земле, и передо мной наконец-то открылся идеальный обзор на белую гладь и заснеженный лес.

160 км/ч… 180… 200…

Ручку мягко взял на себя. Грохот шасси о снежную поверхность мгновенно оборвался. Самолёт словно отпружинил. Есть отрыв!

Левая рука метнулась к крану шасси, и я перевёл его вверх на уборку. Внизу глухо лязгнули стойки, на панели вспыхнули красные лампочки, что означало шасси убрано и на замках.

Рёв двигателя перешёл в ровный гул. Набрав высоту 3000 метров, я начал выполнять виражи, горки и пикирования. Ла-5 не был уже летящим тяжёлым танком, каким мне показался в первых вылетах ЛаГГ-3.

Во время манёвров чувствовался избыток тяги, что самолёт буквально просился на вертикаль. Я чуть двинул ручку влево, закладывая очередной боевой разворот.

В первую же секунду почувствовал резкий «прижим к креслу». Как будто кто-то с силой надавил на плечи.

Голова тяжелела, и хотелось её опустить.

Самолёт прошёл верхнюю часть дуги, крен около 60–70°, а нос слегка задран. Двигатель ревёт, но скорость падает уже до 300 км/ч.

Начал плавно уменьшать крен, выравнивая самолёт. Появилось ощущение, что тело стало «легче».

— И переворот, — проговорил я, переворачивая самолёт, когда скорость застыла на отметке 260 км/ч.

Чувствую, что повис на ремнях, голову тянет вниз. Звук двигателя стал немного приглушённый.

Важно не терять ориентировку, переводя взгляд на горизонт, чтобы не создать крен.

Самолёт пошёл вниз, а я плавно отклонил ручку от себя и убрал обороты, набирая скорость.

Скорость быстро росла. На указателе уже почти 400 км/ч.

— Вывод, — проговорил я, отклоняя ручку управления на себя и добавляя обороты.

Снова нарастала перегрузка, тело вдавливало в кресло, а самолёт выровнялся по линии горизонта.

На этом можно было и закончить полёт.

Через несколько минут я выполнил посадку на аэродроме. Колёса мягко коснулись заснеженной полосы, и я начал тормозить.

Прошло ещё несколько минут, прежде чем я зарулил на стоянку и заглушил мотор. Выбираться из кабины не хотелось, настолько хорош и послушен был Ла-5.

Спрыгнув на снег, я пожал руку подоспевшим инженерам и механикам.

— Как аппарат? — спросил один из них, протягивая мне шапку-ушанку.

— Во! — показал я поднятый вверх большой палец. — Посмотрим, как подчинённые его освоят. Сами знаете, полк особенный.

— То что полк у вас «цветочный» — это мы знаем. Думаю, что справятся. Управление не тяжёлое было?

— Нет, но я ещё на первых ЛаГГах полетал, и на модернизированных. Эти Ла-5 гораздо мягче, — ответил я.

Казарин стоял в стороне и внимательно слушал. Увидев его, я отошёл от инженеров и доложил ему о выполненном полётном задании.

— Понравилось, значит? — спросил Антон Иванович.

— Весьма. Вы сейчас полетите? — спросил я.

— Мне это ни к чему. Я уже летал на тех самолётах, что в Сейме стоят. Давай собираться и полетим обратно.

— Товарищ командир, я вам говорил, что у меня тут сестра работает.

— Да помню. В другой раз давай. Отпущу тебя в Горький и сходишь к ней… — начал говорить Казарин, но его фразу прервал подбежавший ко мне механик.

Тот самый, который перед моим вылетом куда-то убегал после моих слов про сестру.

— Андрей, я… её… нашёл. В… третьем цеху. Работает, — сказал парень, запыхавшись после бега.

Я посмотрел на Казарина, который скривился и взглянул на свои часы.

— Полчаса времени у тебя. Давай только быстрее, Михайлов. Нам «по-светлому» долететь надо.

Я кивнул и пошёл вслед за механиком, который вызвался проводить меня. Огромный цех встретил меня тяжёлым индустриальным гулом.

— Вон там. Пятый самолёт отсюда, — махнул механик рукой в сторону одного из ЛаГГов.

Поблагодарив его, я пошёл к самолёту, а сам парень убежал по делам. Я шёл рядом с самолётами, уворачиваясь от снующих с тележками рабочих.

Возле кабины новенького самолёта на деревянном ящике стояла худенькая девушка в сбитой набок косынке, из-под которой на лоб выбилась тонкая прядь русых волос.

На ней был ватник, с пятнами въевшегося солидола и местами прожжённый искрами. На ногах стоптанные валенки, в которые были заправлены ватные рабочие штаны.

Мария ловко скручивала жгут проводов приборной панели, подсвечивая себе тусклой лампой-переноской.

— Маша, это… кхм, — сказал я, но вышло совсем тихо.

Из-за шума в цеху она меня не услышала, продолжая скручивать провода.

Я почувствовал, как внутри нарастает странное, щемящее чувство. В моей прошлой жизни я был сиротой. Не помнил родителей, а дядя, заменивший мне семью, умер, когда я был ещё совсем молод.

И я банально не знал, как себя вести. Разум твердил, что передо мной чужой для меня человек. Сестра того, «другого» Михайлова, в чьё тело я попал.

Я сделал ещё пару шагов, но вновь остановился. В горле пересохло от волнения. Ноги налились тяжестью. Такого даже от перегрузки в полёте не было никогда.

— Кхм, — прокашлялся я, и вновь вышло не особо громко.

Других идей с чего начать разговор с Марией Михайловой, не приходило в голову.

Память моего предшественника подсказывала кое-какие моменты его жизни с сестрой.

Они всегда были вместе. Учились, играли, работали в доме родственников. Откуда-то я помнил, что заступался за неё, когда к ней приставали другие мальчишки. И главное, я знал, что она боится пауков до истерики.

— Закончила! Васильич, иди сюда, — крикнула кому-то Маша и взяла отвёртку и пассатижи с консоли.

— Маша! — громко позвал я, чувствуя, что теперь-то голос у меня прорезался.

Девушка резко повернулась ко мне. Онемевшие пальцы выпустили инструменты, и те со звоном упали на бетон цеха. Маша прикрыла рот своими испачканными руками и застыла на месте, не сводя с меня широко распахнутых глаз.

Лицо у неё было бледное, заострившееся, с глубокими тенями от хронического недосыпа. Правая щека испачкана.

— Андрюшка… — выдохнула она облачко белого пара и неловко двинулась ко мне, едва не споткнувшись.

Я сделал шаг навстречу, и Маша с разбегу уткнулась мне в грудь, намертво вцепившись пальцами в куртку. От её одежды пахло канифолью, бензином и озоном от электросварки.

Я медленно обнял её за плечи и прижал к себе. И на душе стало как-то… спокойнее, что ли. Всё-таки родной мне по крови человек.

— Ты здесь, братик. Приехал, — прошептала она.

— Да, Маш.

Девушка немного всплакнула, шмыгнула носом и посмотрела на меня.

— Так, нечего влагу разводить, Мария Николавна, — произнесла Маша и улыбнулась.

Она вытерла намокшие глаза, но только размазала ещё больше грязи по лицу.

— Ты испачкалась, — ответил я и полез в карман гимнастёрки за платком.

Достав его, я потянулся к сестре и попытался вытереть её. На лице у Марии застыло удивление, что я так сделал.

— Что не так? — спросил я.

— Повзрослел. Возмужал. Так ты раньше не делал, — ответила сестра, пока я вытирал её щёки от грязи.

— На войне взрослеют быстро, Маш. А чего я раньше не делал?

— Обычно это я тебе сопли подтирала. А тут ты мне… ну всё! Дырку протрёшь, — забрала Маша у меня платок и ещё раз обняла.

Маша отстранилась на полшага, не выпуская рукав моей куртки, и принялась деловито меня осматривать. Глаза её так и бегали из стороны в сторону.

— Ну-ка, дай разглядеть тебя как следует. Вымахал-то как! Плечи в дверь не пролезут.

— Я ещё не самый…

— Так, погоди, я ещё не закончила внешний осмотр. Зубы покажи, — прервала меня Маша.

Как мама прям! Вот же сестра у моего предшественника… точнее, уже у меня.

— А лицо-то, лицо! Суровый какой стал. Раньше бывало ухватишь за щёки, потреплешь, а теперь тут скулы одни. За щеку уже и не ущипнёшь, — улыбнулась Мария, продолжая тараторить реплики.

— У меня времени немного. Мы же сейчас в Сейме, а сюда самолёты прилетели забирать.

Она посмеялась и гордо вскинула подбородок.

— Эх, товарищ лётчик, хоть ты и большой стал, а я всё равно старшая! На целых пятнадцать минут раньше родилась, так что слушаться обязан.

Я только улыбнулся этой её присказке, которую она даже в письмо вставила.

Мы не спеша пошли между рядами строящихся истребителей к массивным выкатным воротам цеха. Грохот инструментов немного отступил на задний план.

Маша продолжала на ходу щебетать, поправляя сползающий пуховый платок.

Она сказала, что живёт в одном доме ещё с шестью девушками в районе Сормово. Так ей даже проще вести хозяйство и следить за жильём. А ещё сбрасываться пайками в общий котёл.

— Ты за меня не переживай, Андрюшка. Аттестат твой денежный я получила. Деньги дают исправно. Девки в бригаде аж обзавидовались! Так что я не голодаю. Хотя в городе, конечно, сейчас тяжеловато стало.

— Насколько плохо со снабжением? — спросил я.

— Ну, нам, как оборонщикам, по первой категории восемьсот граммов хлеба выдают стабильно. А вот на рынке цены, как собаки бешеные кусаются! Ведро картошки, как половина моей зарплаты. Масло или сахар днём с огнём не сыщешь, только выменивать. Но мы в заводской столовой «вкусную» похлёбку капустную едим, так что жить можно. Ты не смотри, что я тощая, это я просто жилистая. За нос тебя ещё могу потаскать, — сказала Маша и звонко рассмеялась.

Мы остановились у выхода на морозный воздух.

— Я постараюсь к тебе выбраться до Нового года. Не могу сейчас надолго отлучаться, у меня там личный состав без присмотра.

— Личный состав⁈ Да ты большой командир, — сказала Мария, с любопытством прищурилась, уперев руки в бока.

Когда я ей рассказал о том, кем командую, Маша замерла, захлопав своими огромными, уставшими глазами. А потом вдруг прыснула в кулак и расхохоталась так громко, что проходящий мимо мастер с тележкой удивлённо обернулся.

— Девушки⁈ Ой, мамочки мои! А я-то думаю, чего это он такой галантный стал, платочки из карманов достаёт, лица вытирает. Ох, смотри, товарищ командир! — сквозь смех выдавила сестра.

Мы попрощались с сестрой, и я ушёл к самолёту.

Солнце уже коснулось верхушек заснеженного леса, когда мы с Казариным пошли на снижение. Я выполнил посадку вторым, прорулил на стоянку и выключил двигатель.

Откинув фонарь, я стянул шлемофон и огляделся. На лётном поле уже собиралась толпа. Девушки моей эскадрильи, забыв про мороз, высыпали из барака. Они стояли в ровном строю в нескольких десятках метров, не решаясь подойти ближе, и во все глаза разглядывали новую технику.

Контраст был разительным. После остроносых Яков, наш Ла-5 выглядел более «бочкообразным». Не зря его вскоре немцы прозовут «Новая крыса» по аналогии с И-16.

Я спрыгнул на скрипучий снег. Механики стали сразу укрывать самолёт, а стартех Морозова получала от меня указания на завтрашний день.

Из толпы тут же вынырнула лейтенант Синичкина и направилась ко мне, хотя глаза её так и бегали по обшивке истребителя.

— Товарищ командир, эскадрилья после занятий… — начала было она уставной доклад.

— Без гимнастики, Дуся. Вот на этом самом Ла-5, кто-то скоро выполнит первый самостоятельный вылет, — улыбнулся я, похлопав по капоту. — Ла-5. Прошу любить и жаловать.

Девчонки несмело подошли ближе. В их глазах читалась явная смесь восторга и опасения. Хоть они уже изучили Ла-5 в теории и даже провели не один час на морозе в его кабине. Но теперь перед ними тот самый борт, на котором они вскоре будут летать уже по-взрослому.

— Лобастый какой, — тихо произнесла Абашидзе, стягивая варежку и осторожно, словно боясь, что самолёт укусит, прикоснулась к крылу.

— Обзор вообще сказка, Тамара. И тяги у него столько, что вас в кресло впечатает. И управление не такое уж и тяжёлое. Так что готовьтесь завтра выполнять руление и пробежки на них.

Казарин, выбравшийся из своего истребителя неподалёку, только хмыкнул, глядя на вытянувшиеся лица девчонок. Он с явным превосходством закурил, всем своим видом показывая, что со скептицизмом относится к полётам девушек на Ла-5.

Однако, всё у девушек получалось весьма хорошо. Взлёт, посадка и полёт по кругу в течение следующей недели сделали все по несколько раз.

В один из дней я как и всегда стоял и ждал посадку каждой из девушек. В данный момент к полосе уже «подходила» сержант Орлова, выравнивая самолёт у самой земли.

В это время за спиной послышались медленные шаги. Будто бы ко мне кралась кошка. А запах бензина на морозе стал смешиваться с ароматом духов «Красная Москва». Всё это были явные признаки приближения Сарской.

— Волнуетесь за своих птенцов, товарищ командир? — раздался над самым ухом бархатный, воркующий голос.

Светлана Сарская подошла ко мне и встала совсем рядом. Чтобы ещё и касаться меня своим плечом. Пушистый воротник её куртки выгодно оттенял лукавые карие глаза.

— Да. Я же за них в ответе.

Света плавно потянулась и изящно смахнула снежинку с моего плеча, задержав ладонь чуть дольше положенного.

— Знаете, Андрей Николаевич, вы так суровы с ними на разборах, но здесь, на морозе… у вас такой трогательный, заботливый профиль. Даже завидно становится. Может, и мне стоит пару раз «скозлить» на посадке, чтобы вы уделили мне немного персонального внимания на тренажах в тесной кабине?

Во даёт, рыженькая! Прям уже намёки пошли.

Света чуть склонила голову, стреляя в меня откровенно провокационным, полуприкрытым взглядом. Её губы тронула манящая улыбка. Только я хотел ей ответить, но со мной рядом оказался «адвокат».

— Я могу организовать вам персональное внимание в медпункте, старший лейтенант. Профилактическим уколом.

Голос, прозвучавший слева от меня, был холоднее окружающего нас декабря. Я и Сарская обернулись. В двух шагах стояла Наташа Рубель.

— Рановато для диагнозов, товарищ военврач. У меня отличный иммунитет, — промурлыкала Света.

— К сожалению, у вас расширенные зрачки и неконтролируемая жестикуляция. Налицо «тахикардия на фоне острой нехватки мужского внимания». В вашем возрасте, Светлана, такие скачки пульса на морозе чреваты. Я бы прописала вам строгий постельный режим. В одиночестве, разумеется.

Света хищно прищурилась. Я уже приготовился попробовать разрядить обстановку, но тут появилась ещё одна девушка.

Раздался громкий скрип снега, и к нам подбежала сержант Орлова. Её знаменитые уши, сейчас работали как мощные локаторы, улавливая малейшие колебания воздуха между двумя разъярёнными тигрицами.

— Товарищ старший лейтенант, сержант Орлова полётное задание выполнила! Разрешите получить замечания, — звонко отчеканила Марина, приложив руку к шлемофону.

При этом её хитрые глаза бегали от Светланы к Наташе. Думаю, что Орлова уже себе нарисовала несколько вариантов сплетен.

— Вольно, Марина Ивановна. Замечания разберём в классе, — спокойно ответил я, а затем чуть наклонился к Сарской и Рубель.

— Есть! Товарищ командир, а нам сказали, что вы в Горький завтра едете. Если я вам…

— Да. Все уже написали список, что купить. Так что поторопись.

Орлова улыбнулась и ушла в сторону барака. Я же решил кое-что объяснить двум девушкам.

— Дамы, вынужден предупредить, что к нам только что подключился главный информационный рупор полка. И поверьте, в пересказе сержанта Орловой история с нашим разговором обрастёт различными пикантными подробностями.

Светлана бросила на Орлову оценивающий взгляд, мгновенно вернула на лицо фирменную ледяную улыбку, грациозно козырнула мне и удалилась в сторону своих подчинённых у другого Ла-5.

Наташа, гордо вздёрнув носик и поправив воротник, сухо кивнула и чеканным шагом направилась к медпункту.

— Если что, заходи на тет-а-тет. Там уж Орловой не будет, — шепнула мне перед уходом Наташа и улыбнулась.

Я кивнул, и тут же обнаружил в кармане записку. Раскрыв её, узнал почерк Сарской. Когда-то она уже мне писала свой адрес, а сейчас…

«Если что, я тоже в Горький завтра собираюсь», — было написано на бумаге.

— И вот кого из них выбрать, — тихо проговорил я и убрал записку.

На следующий день Казарин меня отпустил в Горький, я «поймал» проходящий поезд и приехал к сестре.

На заводе мне сказали, что ей дали увольнительную по случаю приезда брата. Видимо, Маша в это самое время готовится к моему приезду.

И, кстати, я её не предупреждал, в какой день именно приеду. Как же она тогда догадалась?

Деревянный дом, где жила Мария, а раньше ещё и мой предшественник, выглядел весьма постаревшим. Бревенчатый сруб потемнел, резные наличники припорошило снегом, а вдоль покосившегося забора высились огромные сугробы, расчищенные лишь узкой тропинкой к калитке.

Из кирпичной трубы вился жидкий дымок, а это значит, что Маша дома. Я толкнул скрипучую деревянную дверцу и шагнул во двор. Снег громко хрустнул под сапогами.

В этот момент дверь дома распахнулась, и на крыльцо выскочила Маша. На ней был наброшен поверх простого платья старенький пуховый платок, а лицо светилось от радости. Увидев меня, она радостно охнула и, забыв про мороз, сбежала по ступенькам.

— Андрюшка, приехал. Вот неожиданно! Чудеса-то какие перед Новым годом! — воскликнула Маша и повисла у меня на шее.

— Да. Я тут гостинцы привёз…

— Ой, молодец! Но, ты сейчас упадёшь. Представляешь, и брат наш тоже приехал! Ну тот, про которого я тебе писала. Пойдём быстрее. Он тоже на день с фронта приехал.

Брат? Память моего предшественника молчала, не выдавая ни единого образа ещё одного члена семьи. Но в письме и правда Маша писала про брата, с которым мы родственники по отцу.

— Как же здорово! Только чур, всё ему расскажи о себе. А то он постоянно спрашивает, волнуется, переживает за тебя. Он ведь постарше нас, — сказала Маша, когда мы вошли в натопленную комнату.

В нос ударил запах печного дыма и варёной картошки. В тусклом свете керосиновой лампы за деревянным столом сидел мужчина в военной форме, но спиной к нам и читал газету. Услышав скрип двери, он медленно обернулся и посмотрел на меня.

— Андрей, это наш брат, — улыбнулась Маша.

А вот мне было не до улыбок. Точнее, я никогда бы не подумал, что мы с этим человеком родственники.

— Давно не виделись… брат, — произнёс он.

Я мягко сказать… обалдел. На воротнике была одна прямоугольная «шпала» старшего политрука, а на рукаве комиссарская звезда. Солнечный свет из окна блеснул на рубиновой эмали его ордена Красной Звезды, приколотого к гимнастёрке.

В памяти моего предшественника никаких братьев не было. Согласен, что родственников не выбирают, но уж образ этого человека никак не вязался с понятием «брат».

— Андрюша, ну он ведь тебя поприветствовал, — сказала мне Маша, которая светилась от счастья.

— У него работа такая. Она заключается в том, чтобы быть вежливым, когда нужно, и врать, если того требует ситуация. Я прав, Вилор Владимирович?

Руднев слегка ухмыльнулся, встал из-за стола и сделал шаг ко мне. Я скосил взгляд на Машу и увидел, что она сжала губы и сурово посмотрела на Вилора.

— Что ж, товарищ Мих… Андрей, рад видеть, что ты дожил до зимы. Да ещё и с Золотой Звездой, — спокойно ответил Вилор.

Голос его был таким же холодным.

— Как со звездой⁈ Ты почему мне об этом ничего не сказал? — возмутилась Маша.

Только не на меня, а на Вилора. То что Мария Михайлова — кремень, это я понял ещё в первую нашу встречу. Но чтобы так «наехать» на лейтенанта госбезопасности, это надо иметь стальные… волю и характер.

— Маш, ну ты вообще-то не спрашивала.

— Ну а самому сказать не судьба. У тебя, Вили, брат Герой Советского Союза! Да об этом надо было мне сразу написать.

Так, стоп! Я резко поймал себя на мысли, что есть кое-какие моменты, требующие прояснения. В своём родстве с Марией я не сомневаюсь. Она со мной — одно лицо.

А вот курносый и тощий Вилор ну совсем не похож на нас. Скорее на… отца. В памяти всплыл образ папы моего предшественника, а именно Николая Михайлова. И если быть честным, то надо ещё разобраться, кто из нас троих ему больший родственник.

Вилор — вылитый отец предыдущего Михайлова. Но к Рудневу вопросов меньше не стало.

— Маша, а почему ты считаешь, что он наш брат? Это сотрудник из Особого отдела 50-й армии…

— Уже нет. Недавно был направлен на Юго-западный фронт, — поправил меня Вилор.

— Ну это меняет дело, — ответил я.

Маша закатила глаза, выдохнула и встала между нами, переводя взгляд с меня на Руднева и обратно.

— Андрюша, это правда наш брат. Он сын нашего отца… от другой женщины. Он меня ещё до войны нашёл, а тётя пока… ну пока ещё жива была, рассказала мне, что да был у отца внебрачный ребёнок. Старше нас между прочим. Наша мама ведь долго не могла родить.

— Да и наш папа решил попробовать в другом месте завести себе детей, — иронизировал Руднев.

Я снова посмотрел на Вилора. Пазл в голове начал складываться. Вот почему он придирался к каждой мелочи в полку. Наверняка в нём говорила обида, что мой предшественник и Маша имели полную семью и нормальную жизнь.

А он так и остался безотцовщиной.

В комнате повисла звенящая тишина. Было слышно лишь, как потрескивают дрова в раскалённой печи.

— Мальчики, пожалуйста, примите тот факт, что вы родные братья, — поспешила Маша успокоить нас.

— По отцу, — хором ответили мы с Вилором.

— И что⁈ Так, Андрей идёт мыть руки, а Вили идёт в комнату.

— Маш, мне не нравится, когда ты меня так называешь, — возмутился Вилор.

— А нечего было имя менять.

Тут Вилор встрепенулся и попытался пригрозить сестре. Уже даже указательный палец поднял вверх.

— Я взял имя великого Владимира Ильича Ленина, — произнёс Руднев.

— Ну раз взял, тогда не бурчи, что я тебя Вили зову. Оригинально же!

Сестра похлопала Руднева по плечу, усмиряя его пыл.

Я переглянулся с Вилором расстёгивая воротник куртки. Наш разговор решил поставить на паузу. Сняв куртку, я повесил её на гвоздь вколоченный у двери.

В этой жизни мне ещё не приходилось бывать в таких домах, и я невольно замер, осматривая взглядом каждую деталь.

Комната напоминала тесную казарму. Вдоль бревенчатых стен плотно стояли железные койки с сетками. Матрасы на них были тощие, бугристые, застеленные солдатскими одеялами.

Я сделал первый шаг, и половица скрипнула под моим сапогом.

Вилор в это время сел на старое кресло-качалку и раскрыл книгу, на обложке которой была фамилия Пушкина.

— Так смотришь, как будто никогда в этом доме не был, — сказал Руднев, на секунду оторвавшись от книги.

В памяти реципиента были ещё воспоминания об этом доме. Но все обрывками и никакой целостности.

— А ты не делай вид, что читаешь, — сказал я и пошёл дальше по комнате.

Пространство под кроватями оказалось плотно забито фанерными чемоданчиками с жестяными уголками, туго перевязанными узлами и деревянными ящиками.

Я перевёл взгляд влево. От печи к стене были натянуты верёвки. На них, словно флажки, сохли заштопанные шерстяные чулки и вылинявшие платочки. Позади верёвок стояли два таза, покрытых мыльными разводами.

В центре комнаты был деревянный стол, накрытый скатертью. На нём стояла незажжённая свеча в алюминиевой кружке. А ещё были разложены приборы и расставлены тарелки со стопками.

Стёкла окон покрылись морозными узорами, сквозь которые пробивался серый зимний свет. На стене между окнами висело зеркальце, под которым лежал роговой гребешок и крошечная коробочка из-под зубного порошка с иголками и нитками.

Особое место занимали в комнате шкаф и стоящий на столике ящик. Я подошёл к нему ближе и увидел на нём надпись Pathe. Похоже, что это патефон. А рядом с ним лежали с десяток пластинок. В первый год войны их можно было обменять на еду. Видимо, у Маши получилось сохранить пластинки.

И тут мой взгляд намертво зацепился за предмет, стоявший на самом краю подоконника. Это была крошечная деревянная фигурка медведя с бочонком и без одного уха. Оно было отломано. Память предшественника сразу же подкинула мне яркую картинку из детства.

— Помнишь его? — спросила у меня Маша, которая вошла в комнату в этот момент.

— Да. На веранде во Владимировской дрались за него. Я сам отколол.

— А я тогда разревелась, и сама же замазала скол вишнёвой смолой, чтобы отец не заругал, — улыбнулась сестра.

Вилор молча поднялся с кресла и достал из вещмешка плоскую фляжку. Маша ушла на кухню и следом вынесла нарезанный хлеб и солёные огурцы в тарелке.

— Выпьем за встречу. Всё же, родные люди и все встретились, — натянуто улыбнулся Руднев.

— Давайте. И я пригублю немного, — махнула Маша и села в центре стола.

Я кивнул и сел напротив Вилора. Он разлил немного из фляжки по рюмкам, которые Маша специально приготовила, и закрыл фляжку.

— Ну, за то, чтобы почаще так, — объявила Маша, широко улыбаясь.

Мы выпили и закусили. Вилор следом уставился на меня потемневшим взглядом.

— Вы — моя родня, но уж извини, Маш. Я не могу лить слёзы по нашему общему отцу.

— Вилор, я тебя понимаю. Ты рос с матерью. Вам было тяжело, но мне тётя говорила, что он вам помогал.

Вилор кивнул и снова налил себе из фляжки.

— Он швырял моей матери деньги и другие ценности, как кость собаке. Лишь бы мы помалкивали. Хотя, потом и вам пришлось несладко…

— Мы не выбирали, в какой семье родиться. Как и ты, мы тоже сиротами остались, когда были маленькие.

Вилор криво усмехнулся и потянулся за огурцом.

— Это верно. Сиротство нас и уравняло, — ответил Руднев.

Мы выпили, но напряжение никуда не ушло. Вилор со стуком поставил рюмку на стол и прищурился, разглядывая мою Золотую Звезду.

— А вопрос можно? — спросил я.

— Андрей, давай потом, — сказала Маша, и я согласился с ней, промолчав.

Но Вилор не был с ней согласен.

— Спрашивай, Андрей Николаевич. Наверное, хочешь спросить, почему я тебя в полку не признал? Цеплялся к тебе, — произнёс Вилор и вновь открыл фляжку.

— Сестра попросила помолчать. Вот и давай…

— Нет. Я тогда сам расскажу. Дрессировал я тебя. Чтоб ты почувствовал всю службу. Чтоб она тебе мёдом не казалась.

Маша уже взялась за голову, но после такого выпада я не мог смолчать. Это ж надо так соврать!

— Думаю, не поэтому. Придирался ты, поскольку боялся, что если сын солепромышленника Михайлова оступится, то и особисту Рудневу башку открутят. А у тебя ж репутация. Потом уже на фронте увидел, что я не шкурник. И лётчик неплохой. Так ведь, Вили?

Глаза Вилора потемнели. Он резко подался вперёд и вскочил со своего места.

Следом вскочил и я. Стопки со звоном опрокинулись, а сам Вилор потянулся, ко мне, чтобы взять «за грудки», но я отбил его руки в сторону.

— А ну, прекратили! — подскочила Маша на ноги.

Она бесстрашно с силой развела нас в стороны. Её худенькие руки упёрлись в наши груди, а в глазах была настоящая ярость.

— Вы в своём уме⁈ Два лба, оба с фронта живые вернулись, Герои, орденоносцы! И что вы здесь устроили⁈ Петушиные бои в моём доме⁈

Я сел на своё место. Вилор поправил свою гимнастёрку, скривился, но промолчал. А следом и вовсе отвёл взгляд в сторону.

— Силушку богатырскую девать некуда? Отлично! Во дворе сарай, дров осталось на одну протопку. Топор у двери. А потом берёте вёдра и марш на улицу к колонке за водой. Живо!

— Маш, ну мы же… — попытался вставить Вилор.

— Я всё сказала — шагом марш! — рявкнула сестра так, что мы с Рудневым оба инстинктивно вытянулись по стойке смирно.

Мы вышли во двор и направились к сараю. Вилор сбросил шинель прямо на снег и, оставшись в одной гимнастёрке, с силой опустил топор. Полено с сухим треском разлетелось надвое. Я молча собирал разрубленные куски и складывал их в поленницу у стены сарая.

— Расскажи, как в особисты попал? — спросил я.

— Я после Школы крестьянской молодёжи с комсомольской путёвкой сразу в ОГПУ пошёл. В погранцах сначала, а потом на краевых курсах младшего оперативного состава в Саратове учился. Учили не только стрелять и вербовать, но и людей насквозь видеть.

Он вогнал топор в полено и с прищуром посмотрел на меня.

— А ты чего молчишь, герой? Хоть бы мне рассказал, как Звезду получал. Как «эксперта» очередного сбил. Как в девичий полк попал. Всё только из меня тянешь, — хмыкнул Вилор.

Я усмехнулся, принимая у него из рук тяжёлый топор.

— А смысл? Ты и без меня всё знаешь.

Вилор на секунду замер, а потом вдруг глухо, отрывисто рассмеялся. Это было настолько непривычно.

— Что есть, то есть. Работа такая, братец, — хмыкнул он, поднимая шинель со снега.

— Работа у него. Из болота тащить бегемота, — произнёс я и расколол полено.

Вилор закурил и продолжил пристально смотреть на меня.

— Знаешь, а ты удивительно спокоен. Думал, что ты сорвёшься на меня сразу, как увидишь.

— Просто я научился ничему не удивляться.

— И ты думаешь, что это плохо или хорошо? — спросил Вилор.

Я утёр пот со лба.

— Это профессионально, братец.

Мы переглянулись и, уже не сговариваясь, рассмеялись в голос.

Через полчаса я и Вилор вернулись в дом.

— Проветрились, а теперь за стол, — вышла нас встретить Маша.

От перепачканной девчонки не осталось и следа. Маша успела умыться, расчесать волосы и заколоть их на затылке в аккуратный валик. На ней было тёмно-синее платье в мелкий белый горошек. В этом наряде, с горящими глазами и лёгким румянцем, она выглядела невероятно красивой. Всё как в мирное время. На столе уже стоял чугунок с картошкой, миска с капустой и тонко нарезанная пайковая буханка.

— Ну, вы чего стоите? — продолжала улыбаться сестра.

Я и Вилор переглянулись, и прошли к своим вещам. Я первым выставил две банки тушёнки, заветную банку сгущёнки, свежую буханку хлеба, плитку шоколада и пачку листового чая.

— Ого! Ты там совсем не ел, что столько принёс? — спросила Мария.

— Бери. Тебе и подругам понадобится.

Вилор одобрительно хмыкнул и выложил рядом кольцо настоящей полукопчёной краковской колбасы, увесистый кусок сала и ещё одну фляжку. А в самом конце, словно вишенку на торте, положил рядом с тарелкой сестры яркую жестяную коробочку леденцов монпансье.

Маша обняла и поцеловала каждого из нас.

— Мальчики, спасибо! Вы не обидитесь, если я часть отложу?

— Прячь, сестрёнка. Порадуй своих подруг. А вот сгущёнку и монпансье оставь себе, верно? — спросил у меня Вилор, и я молча кивнул.

Маша убрала большую часть продуктов и вновь скомандовала всем сесть за стол.

В комнате стоял аппетитный запах еды, смешанный с запахом махорки и печного дыма. Мы кушали, смеялись, перебрасывались короткими историями о фронтовом быте, аккуратно обходя страшные темы. Маша сидела между нами, разрумянившаяся, счастливая, и то и дело подкладывала нам лучшие куски. Вдруг она хитро прищурилась и подпёрла подбородок руками.

— Милые вы мои братишки, вы мне зубы не заговаривайте. А ну-ка, признавайтесь! Вы такие орлы, с орденами, а невесты-то у вас есть?

Я чуть не поперхнулся картошкой, вспомнив недавнюю сцену у самолёта между Сарской и Рубель. И вообще, количество женщин у меня в эскадрильи.

— Андрюша, ну у тебя там полк целый. И никто не нравится?

— Если я кому-то предпочтение отдам, это будет приговор избраннице, — отшутился я, утирая губы.

Вилор прицокнул языком и отпил чай из жестяной кружки.

— Глупости это всё, Маша. Война идёт. Кровь льётся каждый день. Не до романов сейчас. Биться с врагом надо.

Сестра нахмурилась и покачала головой.

— Эх, неправильно ты рассуждаешь, Вилор. Жизнь и война — неразделимы. Война заставляет нас жить быстрее. Делать всё прямо сейчас. Влюбляться, любить, детей рожать. И всё именно сейчас, потому что завтра может просто не наступить. Хоть на минуту, на час или на день, но ты должен быть счастлив. Иначе… иначе этого может не случиться.

Особист только отмахнулся, доставая папиросу.

— Философия это всё девичья. Да и из кого выбирать-то? Везде одна грязь, кровь да шинели. Не из кого… — сказал Руднев и прервался.

Он не успел договорить. В сенях послышался шумный топот, звонкий смех и скрип половиц. Дверь с грохотом распахнулась, впустив облако морозного пара, и на порог ввалились шесть девушек. Все улыбающиеся, в перепачканных ватниках, но шумные и весёлые.

Девчонки ввалились в комнату шумной компанией. Я быстро окинул взглядом каждую из них. Бесформенные, прожжённые искрами ватники, стоптанные валенки на несколько размеров больше, повязанные крест-накрест серые платки. Лица у девушек были серые от усталости, а на щеках и носах — тёмные мазки заводской копоти и солидола.

Но молодые девичьи глаза заблестели, увидев за столом двух красных командиров с орденами. Девчонки разом осеклись и замерли.

В их взглядах мелькнул испуг, а затем острая женская неловкость за свой внешний вид.

Я тут же поднялся, одёрнул гимнастёрку и улыбнулся.

— Добрый вечер, дамы. Старший лейтенант Михайлов. А это мой брат, старший политрук Руднев.

Девушки смущённо закивали, пряча перепачканные руки за спины.

— Вилор, пойдём-ка покурим, — сказал я и выразительно посмотрел на Руднева.

— Я только что курил, — нахмурился Вилор, не понимая моего манёвра.

Вроде грамотный человек, а намёков не понимает.

— Ещё раз покурим на улице. Очень надо, — произнёс я и потянул его за рукав гимнастёрки.

Не слушая возражений Вилора, я буквально вытащил его в сени, а затем на мороз.

Мы простояли во дворе минут тридцать и зашли обратно. Вилор ругался, дымя папиросой, и не понимал, зачем мы мёрзли.

— Ты не ворчи. Намёков совсем не понимаешь. Чему вас только на курсах учили, — сказал я.

— Врагов искать. Заходи уже, — ответил мне Вилор, поторапливая меня.

Когда мы вернулись и перешагнули порог, Руднев осёкся на полуслове.

Комната преобразилась. Ватники и валенки исчезли. За столом сидели настоящие красавицы.

Девушках все были в платьях. Щёки у всех шестерых горели. И эти шесть пар глаз смотрели на нас. А Маша тихо посмеивалась, сидя во главе стола.

— Ну что, товарищ Руднев, говоришь, не из кого выбирать? — спросил я, толкнув Вилора в бок.

Вечер пролетел как одно мгновение. За столом все смеялись, и девчонки с удовольствием уплетали принесённые нами вкусности.

А Вилор, окончательно оттаял от восхищённых женских взглядов. Он даже травил байки из довоенной службы.

Во время застолья кто-то из девушек затянул тихую песню. А потом и вовсе завели патефон и начались танцы.

Так как мы с Вилором были в меньшинстве, то нам досталось больше всего танцев. Но время — это самый главный и дефицитный ресурс.

Утром мне нужно было убыть на товарную станцию, чтобы попасть на проходящий поезд до Сеймы.

Проснулся я затемно. Девчонки ещё спали. Только Маша хлопотала у стола, собирая мне в дорогу скромный узелок с варёной картошкой на перекус.

— Доброе утро! — поприветствовал я сестру и накинул на себя куртку.

— Доброе… А ты чего так рано?

— Пойду вам снег немного почищу. Вилор проснётся и закончит, — ответил я.

— Вили… да, конечно. Кстати, где он? — посмотрела Маша в комнату и увидела свободную кровать.

— Покурить, наверное, вышел, — ответил я и пошёл на улицу.

Лопату я нашёл у стены сарая и пошёл за ворота.

— Ой! Ох! — услышал я женский голос.

Внезапно я замер, опершись на черенок лопаты. В абсолютной утренней тишине со стороны бани, стоявшей в глубине двора, слышалась какая-то возня. Следом послышался звук чего-то падающего на деревянный пол. А ещё тяжёлое мужское дыхание и приглушённый, кокетливый женский смешок.

Я поднял голову и увидел, что из покосившейся трубы на крыше бани в небо тянулась струйка дыма.

Я улыбнулся и, решив проявить тактичность, подхватил лопату и вышел за скрипучие деревянные ворота. Минут двадцать я расчищал нападавший за ночь снег.

Свежий воздух бодрил. Физический труд после вчерашних потрясений и выпитой водки отлично прочищал голову.

Когда я вернулся во двор и воткнул лопату в сугроб, то успел заметить лишь мелькнувшую тень у входа в дом. Это была явно чья-то девичья фигурка с наброшенным на плечи пуховым платком.

Я перевёл взгляд на баню. Дверь отворилась, и на порог, щурясь от утреннего света, шагнул Руднев в белой нательной рубахе и старой телогрейке небрежно наброшенной на плечи.

От него валил лёгкий пар, а сам Вилор буквально сиял. Выглядел как сытый мартовский кот или как слон после купания.

— Никак, товарищ Руднев, диверсанта в бане допрашивали? — усмехнулся я, подходя ближе.

— С применением особых методов дознания, товарищ Михайлов, — улыбнулся Вилор и перехватил у меня лопату.

Он выпустил густое облако дыма, сунул руки в рукава телогрейки и начал активно расчищать снег.

По возвращении в Сейму, я продолжил готовить девушек на Ла-5. Отметив Новый год, мы уже плотно отрабатывали слётанность в парах и приступили к воздушным боям.

В первых числах января 1942 года в моей эскадрилье появилось ещё четыре Ла-5, и я уже со всеми отработал по одному учебному бою.

Как раз сейчас, Синичкина должна была со мной лететь второй раз.

Мы стояли с ней на расчищенном от снега пятачке перед капонирами. Вокруг нас собрались остальные девушки-лётчицы нашей эскадрильи и плотным кольцом обступили нас с Евдокией.

Все внимательно следили за каждым движением, пока мы с ней выполняли пеший по-лётному.

— Высота три тысячи, солнце у тебя за спиной. Я — «мессер», иду ниже, в слепой зоне. Начали!

Я сделал резкий шаг вперёд и вправо, имитируя набор высоты с креном.

— Мессер заходит сверху. Твои действия?

Синичкина мгновенно шагнула навстречу и чуть в сторону, задирая свою ладонь вверх.

— Беру ручку на себя, иду в боевой разворот.

Я остановил её движение.

— Ошибка. Теперь смотри, что будет. Ты теряешь скорость на горке, становясь идеальной мишенью для немца, — сказал я.

Следом я крутнулся и моя рука описала крутую дугу, оказавшись прямо над её плечом.

— Я делаю переворот через крыло и падаю тебе на хвост. Дистанция сто метров. Залп, и ты горишь, Синичкина.

Девушки вокруг тихо перешёптывались, а Синичкина поджала губы, пытаясь проанализировать ошибку.

— Поняла, товарищ командир. Надо было уходить вниз, либо под него.

— Верно. Раз всё понятно, то по самолётам!

Через пятнадцать минут мы уже были в воздухе и начали отрабатывать первую атаку.

— Начинаем, 12-й, — скомандовал я в эфир.

— Принято, 88-й.

На высотомере у меня 2500 метров. Борт Синичкиной надо мной и слева. Как раз можно зайти для атаки справа от неё.

Я потянул ручку управления на себя, выводя истребитель на боевой разворот. Перегрузка прижала к креслу, а самолёт Дуси был уже практически в прицеле.

В следующую секунду я вынырнул справа от неё, готовясь поймать силуэт в перекрестие прицела.

Но Синичкина ушла не вверх, а резко вниз и вправо. Я на скорости проскочил мимо.

Сразу же выполнил переворот и перевёл самолёт на пикирование. Скорость начала расти, в Ла-5 Евдокии вот-вот вновь окажется в прицеле.

Но и тут она ушла в сторону.

— Неплохо, — проговорил я.

Далее я начал маневрировать из стороны в сторону, пытаясь перекрутить её, но Синичкина держалась и не давала мне «сесть» на хвост.

Следом перешли на «ножницы». Продолжаем с ней то сходиться, то расходиться. Пот заливал глаза, а Дуся не уступала и продолжала идти в лобовую. Синичкина ритм поймала и на противоходе сделала резкий манёвр, закладывая петлю чуть меньшего радиуса.

Мне пришлось уйти вниз, а Евдокия сделала переворот и спикировала на меня. Вновь я отвернул влево, но Синичкина по-прежнему была в лучшей позиции.

Пожалуй, можно считать, что этот бой на отработанных манёврах она как минимум не проиграла.

— 12-й, заканчиваем. Пошли на посадку, — выровнял я самолёт в горизонте и стал ждать, когда Дуся пристроится.

После заруливания на стоянку, я провёл разбор с Синичкиной и всеми остальными. На сегодня мы уже полёты закончили, так что надо было подвести итоги.

Мороз щипал влажное от пота лицо, а девушки стояли рядом со мной полукругом и слушали, как я разбирал полёт с Евдокией.

— Когда я пошёл в атаку снизу, ожидая, что ты потянешь ручку на себя и зависнешь мишенью, ты ушла вниз.

Я выставил ладони, снова показывая манёвр наглядно.

— Да, и я пропустила ваш самолёт мимо. А потом, на ножницах решила срезать угол.

— Результат — как минимум не проиграла, а то и ваш командир условно горит и падает.

Девчонки заулыбались, а кто-то одобрительно толкнул Синичкину в плечо. Та зарделась, но гордо выпятила грудь.

Немного им нужно порадоваться. Чтобы девушки видели, что у них получается.

— Но есть одно но. Евдокия, когда ты висишь у меня на хвосте, не забывай смотреть в зеркало заднего вида. В реальном бою немцы ходят парами.

Она кивнула, поправляя шлемофон.

— Правило — после удачной атаки обязательно резкий уход в сторону, смена высоты и абсолютная осмотрительность, — произнесла Абашидзе как скороговорку.

— Абсолютно верно, Тамара. Зарубите это на носу. В небе эйфория убивает быстрее пули.

— Да, товарищ командир! — звонко ответили все девушки.

— Завтра отрабатываем работу в парах и тоже покрутим бой с кем-нибудь. Разойдись!

Только я это произнёс, меня тут же поправил Казарин.

— На месте стоим, — скомандовал командир полка.

К нам чеканным шагом направлялся майор Казарин. Он остановился напротив строя, заложив руки за спину. На его лице играла довольная ухмылка, а прищуренные глаза оценивающе смотрели в уставшие лица лётчиц.

— Ну что, Андрей Николаевич, гоняешь девушек? — усмехнулся он, переведя взгляд на меня.

— Продолжаем работать, товарищ командир, — ответил я.

— Ну да. Значит так, выборочно три учебных боя с твоими подопечными проведу завтра. Для проверки.

Я нахмурился и немного напрягся. Хоть Казарин и командир, но такие его проверки обычно ни к чему хорошему не приводят. Как минимум, они меня раздражают.

— Товарищ майор, мы только начали отрабатывать слётанность в парах и базовую тактику.

Казарин хмыкнул, и его ухмылка мгновенно исчезла. Он снова стал суровым.

— Не готовы? А зачем они тогда тут нужны, товарищ старший лейтенант? Кружева вышивать? Война идёт! Если они не готовы вступить в бой, им нечего делать в истребительном авиаполку.

Он медленно обвёл помрачневших девчат давящим взглядом.

— По итогам завтрашних боёв я буду принимать определённые решения. Готовьтесь.

Развернувшись на каблуках, Антон Иванович уверенно зашагал к штабной землянке, оставив нас в морозной тишине.

На следующий день, как Казарин и обещал, слетал на воздушный бой с тремя моими лётчицами.

Я и сам только что вернулся с отработки задания с Беловой — моим ведомым. Перед нами на посадку зашли ещё два Ла-5. Это были самолёты Казарина и Абашидзе. С ней Антон Иванович «крутил» учебный бой.

Я спрыгнул на истоптанный снег с крыла и подошёл к машине Казарина. Как раз в тот момент, когда майор сбросил парашют на крыло.

— Строй свою эскадрилью! Живо! — громко сказал он мне раздражённо.

Через минуту девчонки выстроились у капониров. Они тяжело дышали, лица блестели от пота под шлемофонами, в глазах читалась усталость.

— Как у нас дела? — спросил я у Абашидзе, Синичкиной и Веры Беловой, которые и летали с Казариным.

Командир полка заложил руки за спину и пошёл вдоль строя, кривя губы в издевательской ухмылке. Он не просто отчитывал их, а откровенно изгалялся.

— Вы не истребители, а летающие коровы! Ощущение, что как за подол мамкин схватились, а не за ручку управления. Куда ты в вираж полезла, мишень летающая? Тебя бы немец в первую же секунду на куски порвал! А вот ты в «горку» зачем полезла. Вам не в небе летать, вам портянки в тылу штопать! — громко «вещал» Антон Иванович, чтобы слышали механики на соседних стоянках.

И при этом майор то и дело бросал косые взгляды в сторону деревьев. Там, прислонившись к стволу, стояла Сарская. Казарин откровенно красовался перед ней, разыгрывая из себя альфа-самца и безжалостного аса, который ставит на место сопливых выскочек.

Вдоволь поиздевавшись над девчатами, он резко развернулся ко мне.

— А ты, Михайлов? Ты чему их учил⁈ Пельмени лепить⁈ Ни черта ты им не дал! Развёл тут бабский батальон, а не боевое подразделение! С таким инструктором они все в первом же вылете сгорят! — произнёс Казарин и ткнул в мою сторону пальцем.

Девчонки в строю сжались. Я стоял молча, не меняясь в лице и спокойно глядя прямо в его глаза. Выждал небольшую паузу, чтобы ответить.

Затем я сделал шаг вперёд, вплотную приблизившись к Антону Ивановичу. Так близко, что увидел, как дёрнулся мускул на его небритой щеке.

— Ну так давайте, товарищ майор, решим эту проблему. Раз я их ни черта не научил, покажите мне, как надо вести настоящий воздушный бой.

На нашей стоянке все замолчали. Тишину нарушал гул двигателей заходящего на посадку ЛаГГ-3.

— Ой, мамочки, — прошептала один из техников моей эскадрильи.

Такая реакция не осталась не замеченной Казариным. Он сурово посмотрел на девушку, и та скрылась от него за одним из самолётов.

— Бунт на корабле? Доиграешься, Михайлов, с таким подходом к командиру полка, — тихо сказал Антон Иванович.

— Вы тоже в выражениях не стесняетесь. Война войной, нервы нервами, а Дисциплинарный Устав ещё никто не отменял. Меня перед строем понукать не нужно, — практически шёпотом ответил я.

Казарин зацокал языком и скосил взгляд на Сарскую. Свой суровый характер командира он перед ней уже показал. А вот профессионализм пока не до конца.

Светлана продолжала стоять в деревьях, но уже внимательно следила за развитием ситуации. Как и все, кто был на стоянке.

Антон Иванович ухмыльнулся и посмотрел в сторону Светы.

— Товарищ Сарская, согласуйте с дежурным по стартам нам парный вылет на отработку воздушного боя. А мы пока пойдём готовиться, — крикнул Казарин командиру второй эскадрильи и показал мне в сторону самолётов. — Прошу, Андрей Николаевич.

Я развернулся и пошёл в направлении своего Ла-5. Он как раз стоял рядом с самолётом Казарина, и на нём уже закончили послеполётный осмотр.

— Подготовьте эти два самолёта, товарищ Морозова, — громко сказал Антон Иванович стартеху моей эскадрильи.

Варвара Степановна не сразу дала команду механикам обеспечить вылет. Я встретился с ней взглядами и молча кивнул.

Я и Казарин шли к стоянкам в полном молчании. Тишину нарушал лишь хруст снега под нашими сапогами. Но какого-то напряжения я не чувствовал. Всё же, я не на боевой вылет иду, а на обычный учебный бой. Пусть и с командиром полка.

Девчата из эскадрильи торопливо расступались перед нами и начали перешёптываться за спинами. Я краем глаза видел, как Абашидзе вцепилась в рукав Любы Беловой, с испугом и надеждой глядя мне вслед.

— А наш-то сможет? — услышал я голос Орловой.

— Не знаю. Комполка злющий такой. Размажет сейчас нашего комэска, — ответила ей Синичкина.

Казарин усмехнулся, снял шапку и надел шлемофон. Он надменно посматривал в мою сторону, постоянно ухмыляясь. На его небритых скулах желваки постоянно вздрагивали.

— Дерзок и молод ты, Михайлов. Проучу тебя как следует, чтобы ты не зазнавался. Только смотри, авторитет свой дешёвый потеряешь, — сказал Казарин и ухмыльнулся.

— Мы с вами не враги, Антон Иванович. И не на дуэли. Если вы меня чему-то новому научите, будет отлично.

Казарин резко остановился и повернул меня к себе.

— Решил перед своими юбками повыпендриваться? В благородного заступника поиграть? — процедил он сквозь зубы.

Я пропустил его слова мимо ушей, сохраняя спокойствие. Были более важные моменты, которые надо было уточнить на земле. Я махнул рукой, показывая ему идти дальше.

Антон Иванович застаиваться не стал и первым пошёл к самолётам. Наши Ла-5 были уже совсем близко.

— Предлагаю обсудить порядок выполнения упражнения, товарищ майор. Согласно Курсу боевой подготовки истребительной авиации, отрабатываем встречный бой один на один. Схождение на высоте три тысячи пятьсот метров. Предлагаю ограничить нижний край высоты боя тысячей метров. Ради безопасности. Нам машины бить ни к чему, да и… — сказал я, но командир полка вновь меня недослушал.

Казарин резко остановился у своего Ла-5 и разразился смехом. В этой его реакции не было ни капли веселья. Зато он продолжал поглядывать в сторону девушек, а именно смотрит ли в нашу сторону Сарская, которая уже предупредила дежурного по стартам о нашем вылете.

— Для безопасности? Будем крутить до победного! Пока один другому на хвост не сядет. Никаких поблажек и лимитов. Всё по-взрослому. Или переживаешь, что не справишься?

— Как скажете, — спокойно ответил я, поправляя шлемофон.

Казарин ушёл к своему самолёту, а мне путь к кабине преградила Света. Она была в своей неизменной кожаной куртке, а руки держала в карманах. Её холодный взгляд поочерёдно скользнул по мне, а потом она бросила взгляд на уходящего Казарина.

— Андрей, зачем нужны эти «петушиные бои»? Кому и что вы оба хотите доказать?

— Это просто учебный бой. Взлетим, открутим и на посадку, — ответил я и слегка приобнял Свету за плечи.

— Андрей, ну будь… ой, будь аккуратнее, — смирилась Светлана и ушла к моим подчинённым.

Девушки стояли недалеко и с какой-то надеждой смотрели на меня. Как будто в реальный боевой вылет провожают.

В это время я увидел, что Казарин смотрит на меня. Он встал на усиленную часть крыла и сплюнул в сторону.

Я надел парашют, поднялся по корневой части крыла, цепляясь за борт кабины, и опустился в железную чашку кресла, которое уже успело остыть после моего вылета. Пока я осматривал приборы, справа на плоскости крыла, переминаясь с ноги на ногу, стояла механик моего самолёта. В мешковатом зимнем обмундировании и огромных валенках она казалась совсем подростком. Из-под намотанного на голову серого пухового платка выбилась тёмная прядь волос.

И почему-то механик смотрела на меня испуганным взглядом и с нескрываемой тревогой.

— Ты чего дрожишь, как осиновый лист? — спросил я у девушки, пока застёгивал на груди широкие привязные ремни.

— Волнуемся за вас, товарищ командир.

Я улыбнулся и подмигнул механику.

— Не ссы, Маруся, прорвёмся!

Девчонка вдруг часто-часто заморгала, шмыгнула носом и совершенно серьёзно, тоненьким голоском ответила:

— Поняла, товарищ старший лейтенант. Так я и есть, Мария… ефрейтор Огонькова.

— Так, я знаю. От винта!

Девушка поспешно кивнула, улыбнулась и спрыгнула с плоскости крыла.

Пока я запускался, Казарин вышел со мной на связь.

— 88-й, крутим до одной победы. Условие — удержаться тридцать секунд на хвосте. Это ясно?

— Принял, 01-й, — ответил я.

Столь большое время никто и никогда не даст в бою, но спорить в эфире с командиром полка я не стал.

Через несколько минут мы выполнили взлёт и начали набирать высоту. Над аэродромом была безоблачная погода, а солнце ярко припекало через остекление каплевидного фонаря Ла-5.

— 88-й, занял 3500… — произнёс я в эфир и тут же увидел в зеркале заднего вида, как на меня спикировал Казарин.

Его Ла-5 резко свалился на крыло и ушёл в крутое пике. Я ушёл в сторону, но Казарин от меня не отстал. Да ещё и в эфир начал отсчитывать.

— 5 секунд прошло… 6, — быстро считал секунды Антон Иванович.

Похоже, что у него часы сильно спешат. Да ещё он не на таком уж и близком расстоянии от меня. Тут и никакой «кадушкой» не уйти.

Точно! Он ведь знает, что могу этот манёвр выполнить.

Я слегка потянул ручку управления на себя и начал крутить «бочку» вправо. На Ла-5 она выполняется охотнее. Один оборот, второй и… вот он!

Казарин ушёл вниз, чтобы я не проскочил над ним и не сел ему на хвост сразу.

Я поймал момент, когда оказался в перевёрнутом положении, и поставил ручку с педалями нейтрально. Только земля оказалась у меня перед глазами, а сам я повис на привязных ремнях.

Самолёт слегка опустил нос, и я отдал ручку управления от себя, начав пикировать за Казариным.

— Ну… и куда… ты, — проговорил я, видя что Антон Иванович намеренно летит к земле.

Стрелка высотомера стремительно отматывала деления.

Высота уже 2000… 1500… 1200 метров, а он всё тянет меня за собой.

И в этот момент Казарин начал выводить истребитель, выравниваясь у самых верхушек заснеженных сосен.

Тут же и я с силой тяну ручку управления на себя. Перегрузка вдавливает в чашку кресла, а на глаза падает серая пелена.

Вывожу самолёт и вижу, как Антон Иванович продолжает маневрировать над самым лесом. Высота у нас 500–600 метров и какие-то манёвры на снижении уже весьма опасны. Да и не на фронте мы.

Скорость на приборе четыреста пятьдесят. Такая горизонтальная карусель над самым лесом идёт уже минуту или две.

Казарин закладывает левый вираж, но я тут же срезаю угол и захожу ему под ракурсом. В этот момент он пошёл в набор на развороте, но потом вновь выполнил переворот и ушёл вниз.

В этот момент начинаем сходиться на встречных курсах. Потом вновь расходимся, ломая траектории. Казарин пытается выдавить меня вперёд, но я всё чаще слышу в шлемофоне его хриплое дыхание. Да у меня у самого на кончик носа скатилась капля пота, а во рту пересохло.

Очередной вираж в исполнении Антона Ивановича. Я к нему приближаюсь, срезав траекторию. Скорость у меня 450 км/ч, и я почти уже вышел на дистанцию для атаки.

— Отсчёт… — произнёс я в эфир, но так и не начал считать.

Вроде всё как и до этого, но… не всё.

Казарин резко начал выполнять скольжение влево. А я всё ближе и ближе к нему. Уже вижу, как его Ла-5 визуально тормозит над самым лесом, подставляя серо-зелёный бок.

Не сделаю манёвр, меня вынесет перед ним, и он начнёт свой спорный отсчёт секунд. Думать некогда, надо уходить на вертикаль.

Я взял ручку управления на себя. Скорость начала падать, а высотомер отсчитал уже 2200 метров. Перегрузка вдавила меня в кресло.

Скорость на приборе уже 300… 280… 260.

Бросил взгляд влево и вижу Казарина внизу и чуть впереди. Идеальная позиция!

Мой Ла-5 словно подвис в воздухе. Я отклонил левую педаль, а ручку увёл вправо, чтобы развернуться на 90°. Только нос истребителя оказался в направлении самолёта Казарина, я толкнул ручку управления от себя на пикирование.

На мгновение меня оторвало от сиденья, и я повис на ремнях.

В перекрестии прицела стремительно вырастает хвост самолёта Казарина, который только-только вышел из своего затянутого виража.

Скорость на приборе уже четыреста, и я выравниваю самолёт. Вот теперь я точно на хвосте!

— Отсчёт! — произнёс я в эфир, продолжая повторять манёвры вслед за Антоном Ивановичем.

Казарин всё резче бросает самолёт из стороны в сторону, пытаясь разорвать дистанцию и выйти из прицела.

— 15 секунд, — произнёс я в эфир.

Отклоняя органы управления, я практически отзеркаливал каждый манёвр. Мой Ла-5 летел за ним как приклеенный.

Секунды тянулись очень долго. Манёвр за манёвром я не отставал от него, удерживая самолёт в прицеле.

— 29… 30, выхожу вправо! — произнёс я в эфир.

Казарин отвернул влево, а я вышел в противоположную сторону. В этот момент в наушниках послышалось сбившееся дыхание и пыхтение.

— Конец задания, — произнёс в эфир Казарин, удаляясь от меня в сторону аэродрома.

Спустя несколько минут колёса моего Ла-5 мягко коснулись укатанного снега взлётно-посадочной полосы. Я сбросил обороты, привычно работая педалями, и зарулил на свою стоянку, где меня уже ждала Маруся Огонькова с деревянными колодками. Двигатель выключил, винт дёрнулся и замер. После надрывного рёва мотора наступила тишина.

Я отстегнул привязные ремни, сдвинул фонарь и стянул влажный от пота шлемофон.

— Товарищ командир, ваша шапка, — поднесла Маруся Огонькова мне мою ушанку.

— Спасибо, — улыбнулся я.

Перевалившись через борт, я спрыгнул на утоптанный снег и посмотрел по сторонам.

Около моего самолёта выстроились все лётчики эскадрильи. Девчонки стояли плотным строем, вытянувшись по струнке. Лица красные от мороза, глаза блестят невероятным азартом, а губы у всех предательски дрожат. Особенно из последних сил сдерживались сестрёнки Беловы, чтобы не расплыться. Они всё видели с земли, а может и слышали через рупор.

Я не спеша одёрнул куртку, взял подмышку планшет и подошёл к строю. У меня такое ощущение, что все как будто празднуют победу, а мне на это так всё равно. Я обвёл лётчиц взглядом и выдержал паузу.

— Что за построение? — спросил я.

— Товарищ старший лейтенант, мы всё видели. Вы победили. Эм… три, четыре, — вышла вперёд Синичкина, широко улыбаясь.

— Поздравляем! — хором крикнули девушки.

Ну это уже чересчур. Мне приятно, конечно, но ничего серьёзного не произошло сейчас.

— Так, отставить! Не понял, я пока в воздухе был, кто-то отменил зубрёжку матчасти и чистку личного оружия перед ужином?

Девчонки не выдержали. И кто-то тихо посмеялся, Синичкина поспешно прикрыла рот варежкой, а по строю пробежал тихий, облегчённый девичий смешок.

— Разойдись, девочки, — махнул я рукой и сам невольно улыбнулся.

Я лишь едва заметно кивнул им и направился к самолёту командира полка.

Казарин только что вылез из кабины. Он уже успел снять парашют и теперь глубокими затяжками курил папиросу, глядя на моё приближение исподлобья.

Я остановился в трёх шагах от него, вытянулся по стойке смирно и чётко приложил правую руку к виску.

— Товарищ майор, задание выполнено. Разрешите получить замечания?

Антон Иванович замер и пристально посмотрел на меня. Несколько секунд мы глядели друг другу в глаза в полном молчании. На скулах майора напряглись желваки. Затем он медленно выдохнул сизый дым, бросил окурок в снег и придавил его сапогом.

— Сначала разгадал, что я знаю про «кадушку». Потом не пошёл до конца на пикировании и всё равно держался на хвосте. И в конце разгадал обманку со скольжением. Ну и манёвр в конце неплохой. В общем, это было… эффектно, — сказал Казарин и сделал шаг ко мне.

Он молча кивнул и твердым, уверенным жестом протянул мне руку, предварительно сняв перчатку. В этом жёстком мужском рукопожатии не было ни капли внезапной дружбы, но в нём было самое важное — безоговорочное признание поражения.

— Проиграл, признаю, Андрей Николаевич. Можете продолжать готовить лётчиков по своей программе.

После показательного воздушного боя с Казариным, командир полка свой суровый нрав по отношению к подчинённым поубавил. Нет, конечно, в его речи проскакивали выражения про немедленное списание в поварихи для некоторых, но в целом он уже был более уважительным.

Да и сами девушки к концу января уже могли спокойно вести бой, выполняя большой спектр манёвров, и перешли к боям в составе пары.

В сам Запасной полк в Сейме то и дело прибывали множество лётчиков, из которых быстро формировали полки для фронта. Они принимали самолёты и улетали на свои направления.

В общем, подготовка полка превращалась в рутину, в которую разнообразие вносили вечерние политинформирования или какие-то тематические посиделки.

Второе мероприятие было гораздо реже, так что оставалось довольствоваться сводками Совинформбюро и лекциями военного комиссара полка.

И да, она у нас появилась.

В один из дней в конце января 1942 года я пришёл в барак на одно из таких собраний.

Просторное жилое помещение было забито до отказа. Лётный состав сразу двух эскадрилий и часть техсостава плотно разместились в центральном проходе.

Девчата сидели на табуретках, на краях железных коек и на перевёрнутых ящиках. В центре за выставленным в проходе столом сидела прибывшая недавно в полк старший политрук Алевтина Сергеевна Герасимова. Это была строгая, подтянутая женщина лет тридцати с гладко зачёсанными волосами.

— По сводкам Совинформбюро на 25 января, наши войска ведут упорные бои с противником. Части Красной Армии вновь продвинувшись вперёд, заняли несколько населённых пунктов. В их числе г. Нелидово на железнодорожной магистрали Ржев — Великие Луки. За 24 января уничтожено 39 немецких самолётов. Наши потери — 11 самолётов. Корабли в Баренцевом море потопили транспорт противника водоизмещением в 5 000 тонн…

Я прислонился плечом к стене позади Герасимовой и стал наблюдать. Слушали старшего политрука внимательно, но при этом руки у многих девушек были заняты делом.

Синичкина, низко склонив голову, штопала шерстяной носок, натянутый на ладонь. Надя Белова аккуратно пришивала подворотничок к гимнастёрке. Это не считалось нарушением дисциплины или неуважением к комиссару. Тихий, монотонный бытовой труд на политзанятиях поощрялся, ведь он экономил часы отдыха.

Когда Герасимова закончила читку и ответила на пару вопросов об открытии второго фронта союзниками, она повернулась ко мне и предложила занять её место.

— Зачем? — спросил я.

— У личного состава к вам есть вопросы, товарищ Михайлов, — сказала Алевтина Сергеевна, широко улыбаясь.

— Звучит, как будто в чём-то провинился. Хорошо, давайте «посекретничаем с девочками», — ответил я и сел за стол.

Сама Герасимова убрала в свой портфель газету и несколько исписанных листов, а сама села рядом со старшим техником Морозовой на одну из кроватей.

Я расстегнул воротник гимнастёрки и обвёл взглядом серьёзные лица девушек. Интересно было узнать, какие у них ко мне вопросы.

— Я готов отвечать.

В этот момент руку подняла одна из лётчиц из первой эскадрильи и встала со своего места.

— Товарищ старший лейтенант, а расскажите, как немец атакует. Вот по-настоящему. Не по наставлениям, а как в жизни.

Видимо, этот разговор нужен был больше девушкам из первой эскадрильи. У их командира Светланы Сарской боевого опыта не было. С вопросами к Антону Ивановичу они не рискнули бы подойти. Так что им хотелось узнать у меня, как и что может быть на фронте.

И я начал рассказывать. Объяснял им, почему нельзя долго лететь по прямой линии, как до боли в шее крутят головой на 360 градусов и почему зеркало заднего вида — твой лучший друг.

Из самой глубины сидящих девушек руку подняла лейтенант Громова. Один из командиров звеньев встала и посмотрела на меня серьёзным взглядом подстать своей фамилии.

— Слушаю, Ольга Викторовна.

— Товарищ командир, а мне известно, что вы в бою постоянно «кадушку» крутите. Расскажите, как её делать?

Я позволил себе улыбнуться и покачал головой.

— Не постоянно, Ольга Викторовна, а только когда сильно припечёт. «Кадушка» — это чисто оборонительный манёвр. Немец висит у тебя на хвосте, скорость у него больше, и он вот-вот откроет огонь. Чтобы быстро поменяться ролями, нужно сделать так, чтобы он проскочил вперёд тебя. Если просто убрать обороты, то он тебя расстреляет. А вот если ты дашь ручку в одну сторону, а педаль в противоположную, самолёт полетит неровно, а будет ввинчиваться в воздух, описывая спираль, словно скользит по стенкам воображаемой бочки. Твоя скорость упадёт. Немец, который летел за тобой по прямой, на своей скорости проскочит вперёд, подставляя тебе хвост.

Я сделал паузу, обведя девушек строгим взглядом.

— Но запомните крепко: без крайней необходимости выполнять «кадушку» не стоит. Этот манёвр сжирает вашу скорость. Опытный лётчик может разгадать ваш план. Он не станет проскакивать вперёд, а сможет занять такую позицию, чтобы вновь накрыть вас.

В бараке снова повисла напряжённая тишина. Думаю, что иллюзий о лёгкости таких манёвров у девушек быть не должно.

Вера Белова, сидевшая ближе всех, отложила иголку, подняла на меня глаза и тихо спросила:

— А вы, товарищ командир… вы с такими опытными немцами встречались? Говорят, у них на фюзеляжах всякая нечисть нарисована.

— Встречался и даже получилось сбить парочку.

По бараку пронёсся едва слышный шепоток, и тут же стих. Я выдержал паузу.

— И никакие рисунки их не спасли.

Я поднялся с табуретки, возвышаясь над сидящими девушками, и заговорил жёстче.

— Вы поймите одну простую вещь. Эти их «эксперты» — не боги. Да, они сильные лётчики. У них большой опыт и сильная подготовка. Но они такие же люди, как и мы с вами.

Когда я закончил с ответом ещё на несколько вопросов, руку подняла Марина Орлова.

— Товарищ командир, а вам не страшно в бою было?

Орлова села, а я на несколько секунд задумался, подбирая правильные слова. Девушки смотрели на меня внимательно, ожидая ответа на важный вопрос.

— Не верьте тому, кто скажет, что не боится. Не боятся только больные или вруны. Перед первым вылетом мандраж будет такой, что коленки будут трястись, а во рту пересохнет так, что язык к нёбу прилипнет.

Я обвёл взглядом их напряжённые лица. Синичкина даже неосознанно сжала в кулаке недошитый носок.

— Бежать вам из кабины всё равно некуда. Вы пристёгнуты к нескольким тоннам дерева и металла на высоте в сотни, а то и тысячи метров. Как с этим стархом бороться? Никаких заклинаний нет. Главное правило — загрузите мозг работой. Проверяйте параметры, температуру масла, давление, высоту, скорость. Одно за другим. Механика действий убивает панику. Что я вам говорил про глаза? — спросил я у своих подопечных.

— Глаза боятся — руки делают, — с улыбкой ответила мой ведомый Люба Белова.

— Вот именно.

Спустя несколько дней первое февральское утро 1942 года в Сейме началось не с привычного рёва прогреваемых моторов М-82. Казарин отдал приказ всем построиться на стоянке.

Я стоял на правом фланге своей эскадрильи. Девчата вытянулись по струнке, стараясь не переступать замёрзшими в унтах ногами и не ёжиться от пронизывающего зимнего ветра. Их дыхание вырывалось изо рта густыми белыми облачками пара.

Перед строем вышел Антон Иванович, а следом — военный комиссар Герасимова с тонкой картонной папкой в руках.

— Полк, равняйсь! Смирно! — громко скомандовал Казарин, и строй замер.

Алевтина Сергеевна сделала шаг вперёд, развязала тесёмки папки и звонким, поставленным голосом начала зачитывать.

— Приказ Народного Комиссара Обороны Союза ССР «О завершении формирования и присвоении наименования авиационному полку». В целях усиления противовоздушной обороны стратегических объектов и рубежей, а также учитывая успешное завершение программы переучивания личного состава особой авиационной группы резерва Ставки на новые типы истребителей…

Комиссар сделала короткую паузу, обведя взглядом строй, и ещё повысила голос:

— Приказываю. Первое: истребительный авиационный полк на самолётах Ла-5, сформированный на базе 2-го Запасного полка, считать боевой единицей и перевести на штат военного времени. Второе: присвоить полку действительное наименование 589-й истребительный авиационный полк. Третье: личному составу 589-го истребительного авиаполка с 3 февраля 1942 года заступить на боевое дежурство и быть готовыми к выполнению боевых задач по уничтожению авиации противника. Приказ довести до всего личного состава.

Когда над аэродромом повисла тишина, девчата стояли уже серьёзные, а на лицах было напряжение. В их глазах читалось осознание того, что учёба закончилась.

А что до меня, то решение командования верное. Лучше именно в авиации ПВО дать возможность получить первый боевой опыт без мясорубки на фронте.

Когда Герасимова закончила, слово взял Казарин. Он вышел на середину, широко расставил ноги и осмотрел строй.

— С этого дня мы в составе 142-й истребительной авиационной дивизии ПВО. Оперативно подчиняемся Горьковскому бригадному району ПВО. Наша основная задача — защита Горьковского промышленного района и мостов через Оку и Волгу.

С доведением этого приказа жизнь полка разбилась на графики дежурств в разных степенях готовности.

Патрулирование и ложные тревоги стали обычным делом в первую же неделю после официально сформированного полка.

Часто приходилось подниматься по ложным тревогам из-за плохой видимости и ошибок постов воздушного наблюдения, оповещения и связи.

Тяжелее всех было техникам. Ведь им пришлось вступить в изнурительную борьбу с морозом. Чтобы утром поднять самолёт в небо, механикам приходилось по ночам греть масло на печках, а затем в вёдрах носить к самолёту, чтобы залить в остывшие моторы М-82.

В очередной день я заступил на дежурство со своим ведомым Любой Беловой. Стояла глухая февральская ночь. Температура была на отметке минус тридцать градусов, и лютый ветер с реки гнал по аэродрому позёмок.

В дежурной землянке эскадрильи было душно от раскалённой буржуйки и запаха сырой овчины. Я пытался подремать в полном лётном обмундировании, устроившись на деревянной поверхности нар, которые здесь были у каждого из лётчиков.

Сёстры Беловы не спали, и о чём-то секретничали между собой на деревянных нарах, не снимая тяжёлых унтов.

— Товарищ командир, а мы скоро полетим? — спросила у меня Люба.

— Сплюнь, — ответил я, продолжая дремать.

— Тьфу-тьфу-тьфу. Так скоро? — вновь спросила она.

— У Бога дней много. А вообще, знаешь, кто ночью летает? — спросил я.

Тут активизировались и остальные Беловы. Им такой вопрос весьма понравился. Будто я им сейчас должен мегасекрет раскрыть.

А сестры Беловы вновь «включили режим окончания» друг за другом.

— Так кто?

— Ночью летает кто?

— Товарищ командир, расскажите.

Кто из них что, спрашивал, не ясно.

— Так вот, ночью летает тот, кому днём стыдно, — ответил я и девушки засмеялись.

Они немного успокоились, и я снова повернулся к стенке.

И в этот момент тишину разорвал надрывный звонок полевого телефона.

Я вскинул голову ещё до того, как дневальная схватила трубку.

— Воздух! Боевая тревога! — сорвавшимся голосом крикнула она.

Мы выскочили из землянки в направлении своих самолётов. Бежать в зимнем обмундировании и тяжёлых унтах было совсем непросто. Люба бежала справа, часто и тяжело дышала, но не отставая ни на метр.

— Это… они… что? Аж сюда долетели? — спросила Люба на бегу.

— Не такой уж мы и тыл, чтобы до нас не долетели, — ответил я.

Ночной аэродром превратился в настоящий муравейник. Сирена продолжала громко завывать. Техники с фонарями и керосиновыми лампами уже вовсю крутились рядом с самолётами. И всё вокруг было освещено ярким зелёным светом от выпущенной ракеты.

Мой техник Огонькова уже ждала у Ла-5, держа в руках парашют. Подбежав к ней, я быстро накинул его на себя и начал застёгивать. Защёлкнув замок, я с ходу запрыгнул на крыло и опустился в чашку кресла.

— Проворачивай! — крикнул я Марусе, чтобы она провернула винт.

К ней подбежала ещё одна девушка, и они вдвоём повисли на лопасти винта, чтобы провернуть застывший механизм и разогнать масло по цилиндрам.

Я включил радиостанцию, в которой уже меня вызывал дежурный по стартам.

— 88-й, ответь Соколу! — громко запрашивал он меня

— 88-й, на связи, — ответил я.

— Квадрат сорок два. Высота шесть тысяч, идут в направлении завода. Цель групповая! — прокричал он в эфир.

— 88-й, записал, — ответил я, взглянув на карту.

Я сразу наметил себе курс отхода и примерный район барражирования. В этот раз посты ВНОС сработали на опережение. Нам не придётся догонять немецкие самолёты, рвущиеся к Горькому.

— От винта! — скомандовал я, работая заливочным шприцем.

— Есть от винта! — звонко отозвалась Огонькова, отскакивая в сторону.

Я щёлкнул тумблером магнето и нажал кнопку «Пуск». Двигатель М-82 задрожал, следом провернулся винт и раздался оглушительный рёв. Из патрубков вырвались языки пламени, освещая носовую часть самолёта в темноте.

Вибрация машины передалась прямо в позвоночник. Я бросил взгляд влево на самолёт Беловой. Винт истребителя ведомого, тоже слился в сплошной круг.

Я проверил шланг кислородной маски, чтобы использовать её на шести тысячах. На такой высоте без неё тяжеловато будет лететь. Следом быстро пробежался взглядом по приборам.

— Выруливаем, — скомандовал я.

Вдоль снежного покрова взлётной полосы тускло мерцали керосиновые фонари, спрятанные в обрезанные железные вёдра.

— 11-й, интервал взлёта минута. Набор высоты над аэродромом, — проговорил я в эфир, занимая полосу для взлёта.

— Принято, — ответила Белова.

Я вырулил на исполнительный, зажал тормоза и начал добавлять обороты. Истребитель задрожал, и я отпустил гашетку.

Стрелка указателя скорости перевалила за 150 км/ч. Плавно отдал ручку управления от себя. Хвост оторвался от земли. Капот опустился, открывая мне вид вперёд. Но там не было видно ничего, кроме чёрной пустоты.

Скорость 210. Ручку отклонил на себя и… Есть отрыв!

Сразу же убрал шасси. Снизу раздался глухой удар. Это стойки убрались в ниши. Красные лампочки на щитке погасли.

За остеклением кабины абсолютная, непроницаемая темень. По краям капота короткие синие языки выхлопного пламени, да слабо видны шкалы на приборной доске.

Стрелка высотомера перевалила за 1000 метров. В эфире слышу, как Люба доложила о начале взлёта. Ей набирать 5000 метров, чтобы мы в целях безопасности разошлись по высоте.

На 1500 метрах звёзды над головой внезапно исчезли. Самолёт ощутимо тряхнуло, и остекление фонаря мгновенно залепило плотной, непроницаемой серой ватой. Я вошёл в облачность.

— 11-й, нижний край 1500, — произнёс я, чтобы Белова знала высоту облаков.

Лететь ночью в облаках на одномоторном истребителе — это пытка для вестибулярного аппарата. Глазам не за что зацепиться, а вокруг сплошной мрак.

Я стал смотреть только на приборную доску. Глаза быстро бегали по светящимся шкалам. Сначала на указатель поворота и скольжения, смотря чтобы «шарик» был в центре и не было крена. Следом смотрю на вариометр, который показывал вертикальную скорость набора. А потом и на указатель скорости.

На 3000 метрах в кабине вдруг посветлело. Облачная пелена исчезла, и мой Ла-5 вырвался в абсолютно чистое небо.

— 11-й, верхний край 3000. Далее чисто.

— Принято. Прохожу 1700, — ответила мне Белова.

Контраст был поразительным. Внизу расстилалось бесконечное море облаков, подсвеченное ярким лунным светом. А сверху была россыпь звёзд.

Стрелка высотомера подбиралась к 4000 метров. Я прибрал обороты и включил вторую скорость нагнетателя. Когда высота подошла к отметке 5000, я плотнее прижал к лицу резиновую кислородную маску и повернул вентиль прибора КП-3.

В наушниках шлемофона продолжался монотонный треск, а сам двигатель натужно гудел.

— 11-й, 6000 занял.

— Подхожу… 5000 заняла, — произнесла Люба.

Я выполнил отворот влево и занял курс в сторону своей зоны дежурства. Посмотрев по сторонам, я увидел на фоне облаков и в свете луны под собой силуэт самолёта Любы. Она плавно отвернула вправо, отходя в свой сектор.

— Глобус, Глобус, 88-му на связь, — запросил я пункт управления ПВО.

На такой высоте меня точно должны слышать.

— Да. Отвечаю, 88-й.

— Занимаем зоны дежурства. Пока никого не видим, — доложил я.

— Вас принял.

Облачность подо мной не была сплошной, так что можно было не терять ориентировку, наблюдая изгиб реки. И в этот момент сквозь рваные прорехи в облаках ударили ослепительно-белые столбы света.

Один, три, десять лучей! Прожекторные полки ПВО разом включили свои установки, услышав гул двигателей с земли. Лучи начали метаться по небу, пробиваясь через большие разрывы в облачности.

Я сразу же начал уходить от них, чтобы меня не ослепил их свет.

В этот момент лучи прожекторов внезапно перестали рыскать. Они дрогнули и резко сошлись в одну точку, образуя гигантский, плотный конус света прямо по моему курсу, но значительно выше.

— 88-й, наблюдаю. Две единицы. Идут в сторону города, — произнёс я в эфир, чтобы меня слышали и Люба, и ПВО.

— Я… пока не вижу, — ответила Белова.

— Высота 7000–7500. Прошли надо мной, — произнес я, разворачивая самолёт, чтобы начать догонять бомбардировщики.

Резко маневрировать на такой высоте нельзя, а набирать высоту и того опаснее. Надо всё делать плавнее.

— 88-й, я Глобус, цель точно наблюдаете?

— Две цели! Две единицы. Идут в сторону города, — вновь передал я информацию, но ответные слова ПВОшников было сложно разобрать.

В свете луны прекрасно видны силуэты двухмоторных Хейнкель-111. Вытянутые стеклянные носы и характерные широкие крылья сложно спутать с другими самолётами. Два бомбардировщика He-111 летели близко друг к другу.

Надо подойти строго под их брюхо, чтобы атаковать в слепую зону.

Левой рукой я толкнул вперёд рычаг управления двигателем, и следом постепенно потянул ручку управления на себя. Двигатель М-82 взревел ещё сильнее.

Скорость начала падать быстрее, чем это было на малых высотах. Хотя нос я задрал совсем немного.

Уже 400 км/ч… а высота всего 6300 метров.

До чёрного брюха ведущего Хейнкеля остаётся несколько сотен метров.

Скорость 350 км/ч. В перекрестие прицела медленно вплывает его правый двигатель. Надо атаковать сразу и наверняка. Иначе у меня не хватит скорости, и я свалюсь. Большой палец правой руки уже положил на кнопку пушек ШВАК.

Дистанция начала сокращаться. Осталось метров 200…

— Атака! — произнёс я в эфир и нажал на кнопку.

Ла-5 содрогнулся. Грохот очереди ударил по ушам сквозь шлемофон, полностью заглушая гул мотора.

Пунктиры трассеров ушли точно в направлении цели. Мгновение и произошёл взрыв.

А затем ещё, и ещё, и ещё!

Прямо в воздухе из ниоткуда внезапно вспыхнули ослепительно красно-оранжевые шары. По курсу отворачивающего бомбардировщика ночное небо осветили не только прожектора, но и взрывы снарядов зенитных орудий.

Я только и успел уйти вправо, повиснув на ремнях. Резко самолёт нельзя было перекладывать, но от такой бомбёжки надо уходить резче. Самолёт задрожал, а скорость начала расти на пикировании.

— 88-й… я вижу! Один падает. И по мне стреляют, — в эфир кричала Белова.

— Глобус! Вы по нам работаете. Это 88-й! — громко произнёс я в эфир, выводя самолёт в горизонтальный полёт.

Похоже, что зенитчики увидели в свете прожекторов бомбардировщики и теперь взяли упреждение, чтобы сделать заградительный огонь и не дать им прорваться к городу.

Я вытянул ручку управления на себя и выровнял самолёт. Однако высоту я уже потерял и дотянуться снова до Хейнкеля не смогу.

— Один падает, а второй ещё летит, — доложила Белова.

Ведомый немецкий бомбардировщик начал уходить в сторону и по-прежнему держал курс на город. Ещё немного и я его совсем потерял из виду. Поражённый мной He-111 пошёл снижаться, продолжая отбрасывать яркое пламя. Зенитные снаряды рвались всё плотнее, очерчивая вокруг немца коридор.

— Вижу цель. Идёт на город, а я под ним. Разрывы со всех сторон! — доложила Белова.

— Глобус, твою налево! Это 88-й, вы по нам работаете! — ещё громче повторил я в эфир.

В этот момент ниже меня на несколько сотен метров вновь вспыхнул снижающийся Хейнкель. Теперь этот яркий ком огня падал в серую облачность, на большой скорости приближаясь к земле. А зенитные снаряды продолжали рваться.

У меня высота 5800, но второй бомбардировщик ушёл далеко вперёд. Зенитчики его не видят и стреляют совсем в другом секторе.

Если буду плавно набирать высоту, могу его не догнать. А вот Люба… Её зона дежурства как раз на курсе отхода второго бомбардировщика.

— 11-й, видишь второго? — запросил я

— Да. Силуэт на фоне… луны. Два двигателя…

— Атакуй. Только горку плавную делай. Смотри за скоростью. Никаких рывков, — предупредил я, уйдя в сторону от очередного разрыва зенитного снаряда.

— Принято. Он… он…

— Он на 2 километра выше тебя.

В эфире постоянно были какие-то помехи. Либо это кто-то пытался выйти на связь. В итоге доклады Беловой я слышал через раз.

— Скорость 380… 360… 340… Захожу снизу, — говорила Белова.

— Жди, пока не заполнит весь прицел, — подсказал я.

— 320… 300… — отсчитывала скорость Люба.

В эфире молчание. Время начало растягиваться в бесконечность.

— 11-й, что у тебя? — запросил я, но по прежнему в эфире была тишина.

Секунда, и яркая вспышка в воздухе. Затем ещё одна. Как раз в том районе, где предположительно и был второй бомбардировщик.

— Горит! Он горит! Вышла из атаки, — услышал я женский крик.

— Глобус, это 88-й, мы подбили второй! Подбили! — доложил я, но в ответ вновь тишина.

Ещё серия разрывов от зенитных снарядов, а потом всё успокоилось.

— 11-й, высота у тебя какая? — запросил я, начиная отворачивать в направлении Сеймы.

Облачность начала уплотняться, так что ориентироваться скоро станет сложнее.

— Я… я на 3000. Над облаками прям, — доложила Люба.

Вот это она спикировала после атаки! Хотя, возможно, это реакция на разрывы снарядов зениток.

— Понял. В облака не входи. Борт порядок у тебя?

— Да. Тряхнуло малость на выводе из атаки.

Несколько секунд спустя вернулись и ПВОшники в эфир.

— 88-й, 88-й! Это Глобус! Мы видели два упавших, — услышал я его радостный голос.

— Мы тоже. Обоих сбили.

— Да! Это мы! — радостно заявил представитель ПВО.

На кого будут записаны эти самолёты, не так уж и важно. Главное, что два немецких бомбардировщика не отработали по целям и были сбиты.

— Поправка. 11-й сбила второй самолёт. Видел, как взорвался в воздухе.

После недолгой паузы ПВОшники вернулись в эфир.

— На земле разберёмся, — расстроено ответили мне.

Закончив дежурить в зоне, мы дождались смену и пошли на посадку.

— Вижу ориентиры. Сажусь, — устало сказала Люба, когда мы были уже в районе аэродрома.

Я выполнил вираж над лесом, наблюдая, как тёмный силуэт Ла-5 Любы, плавно шёл на снижение. Через минуту в наушниках раздался ее спокойный доклад.

— 11-й, посадка, — произнесла Люба, и я начал сам строить заход.

Лёгкий толчок, скрип снега под шасси и Ла-5 покатился по полосе, теряя скорость и останавливаясь в лучах фар машин. Их поставили в торце, чтобы освещать место приземления вместо прожекторов.

Через несколько минут я зарулил на стоянку, где меня уже ждала мой механик Огонькова с коллегой и тормозными колодками.

Когда самолёт остановился и температура двигателя опустилась ниже 170°, я выключил зажигание и перевёл рычаг газа вперёд. Винт дёрнулся и замер. После оглушительного рёва мотора наступила нереальная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием остывающего металла. Откинув фонарь, я начал выбираться из кабины.

— Товарищ командир, разрешите… — подошла ко мне Огонькова, когда я спрыгнул с плоскости крыла.

— Всё хорошо, Марусь, спасибо за матчасть. Самолёт к повтору готовим, — прервал я механика.

Девушка молча кивнула и подошла к капоту.

— Говорят, Люба сбила самолёт? — спросила Марина.

— Да. Но главное, что задачу выполнили.

Маруся кивнула и продолжила подготовку моего Ла-5.

Я пошёл в сторону самолёта Беловой. В паре десятков метров техники уже облепили истребитель Любы. Сама она стояла возле крыла, привалившись спиной к нему.

Парашют она так и не сняла, а шлемофон стянула на затылок. Я подошёл ближе и заметил, что глаза у неё горели совершенно диким, не верящим восторгом.

— Товарищ командир… Я попала… Я правда в него попала!

— Спокойно, Белова. Ты не просто попала, а ты его сбила. Выдержала режим, не сорвалась в штопор и отработала. Как по учебнику.

Люба подняла руки в крагах и посмотрела на них. Да так, словно видела впервые в жизни.

— Он сначала взорвался, а потом на крыло завалился и вниз пошёл.

Люба что-то ещё сказала и, наконец, широко улыбнулась. В это время со стороны дежурной землянки, спотыкаясь в глубоком снегу, к нам уже бежали девушки.

Наверняка слушали радиообмен и знали о сбитом самолёте.

— С боевым крещением! — подал я руку Беловой.

Скромно улыбнувшись, она пожала мою ладонь.

— Ой, я ж не сняла, — затушевалась Люба, стягивая с себя перчатку.

Пришлось рукопожатие повторить.

За ночь мы ещё по разу поднимались в воздух, но более никаких целей не было. Когда над аэродромом поднялось солнце, на дежурство заступила дневная смена, а «ночники» отправились в барак. Мне же предстояло ещё написать официальный рапорт и отдать те, что написала Белова и остальные лётчицы.

Казарин под утро всё ещё находился в своей штабной землянке. Так что я отправился именно туда.

Спустившись по обледенелым деревянным ступеням, я толкнул дверь и спросил разрешение войти.

— Заходи… Андрей Николаевич, — сказал мне Казарин, широко зевая.

Внутри было накурено, а саму землянку освещали несколько тусклых керосиновых ламп.

Антон Иванович сидел за своим рабочим столом, разбираясь в бумагах и что-то смотря по карте на стене. Меховую куртку он накинул на свои плечи и мелкими глотками пил чай, держась за ручку подстаканника.

— Я рапорта вам пришёл отдать по сегодняшней ночи. Это от остальных лётчиков, — протянул я бумаги Казарину.

Он медленно отпил чай, поставил кружку на стол и кивнул.

— Принято. Пиши рапорт, нужны примерные координаты падения для подтверждения с земли. Белова уже нос задирает, что поучаствовала в отражении нападения?

— Нет. Спать отправил всех, — ответил я, взяв бумагу, и начал писать.

Казарин встал, поправляя куртку на плечах, и начал ходить по землянке.

— Не удивлюсь, что Белова уже всем растрезвонила, как героически выходила из-под обстрела своих зениток, — усмехнулся Антон Иванович.

Его реакция прямо-таки резанула слух.

— Не вижу ничего хорошего в дружественном огне, товарищ майор. Это говорит о том, что у нас не налажено взаимодействие. Мы дежурим уже две недели, а количество ложных тревог всё увеличивается. Сегодня и вовсе могли сбить своих из-за отсутствия этого самого взаимодействия.

— Да будет тебе, Михайлов. Зенитчики за две недели шесть штук сбили, в отличие от нас. Я им всё уже сказал, что мы претензий не имеем. Кстати, они уже сообщили, что сбитые самолёты они на свой счёт записывают, — улыбнулся Казарин.

Мне в принципе всё равно, кому и на чей счёт записывать немецкие самолёты. Но есть ещё и принципиальные моменты, когда личному составу надо показывать пример. Так что забрать сбитый Хейнкель у Беловой, я им не дам.

— И вы с этим согласны? Что ПВОшники сбили эти два самолёта.

— Склонен им верить.

— А почему вы не верите своему личному составу? — спросил я, продолжая писать рапорт.

Подняв глаза, я увидел, что Казарин прищурился и посмотрел на меня уж совсем сурово.

— Бомбардировщик был пойман в лучи прожекторов? — спросил комполка.

— Да.

— По нему вела огонь зенитная артиллерия, когда вы стреляли по Хейнкелю?

— Есть такое.

— Тогда какие проблемы⁈ И так всё очевидно.

Я сидел и продолжал старательно выводить карандашом строки боевого донесения. Пальцы ещё слегка подрагивали после напряжения полёта, поэтому буквы выходили угловатыми.

— Это первый сбитый самолёт полка, Антон Иванович. На свой я не претендую. Пускай зенитчики его себе забирают. А сбитый самолёт Беловой надо оставить ей. На этом примере боевой дух можно поднять…

— Да брось ты уже со своим боевым духом. За него Герасимова отвечает. А ты пиши в рапорте, как всё было.

Я кивнул и продолжил писать. Изложив всё в точности, я оставил бумагу на столе и спросил разрешения идти на отдых. Казарин сначала меня отпустил, но тут же остановил.

Он как раз читал рапорт, и было видно, что его содержание ему не понравилось.

— Ладно. Давай допиши, что «сбит истребителем совместно с зенитной артиллерией».

— Зенитки во второй самолёт не попали. Белова это подтверждает. Так что по своему сбитому самолёту я написал, что это групповая победа, а второй Хейнкель это личная победа младшего лейтенанта Беловой.

— Ты со мной спорить будешь? Если напишем что совместно, политотдел и дивизия утвердят сбитый уже завтра. Всем будет почёт. А если упрёшься в «лично», то будем ждать подтверждения от наземных поисковых групп. А если этот немец в глухой лес рухнул? Или под лёд ушёл? Месяцами будете подтверждения ждать.

— Подождём, — ответил я, глядя Казарину прямо в глаза.

В землянке повисла напряжённая тишина, нарушаемая только треском дров в буржуйке.

И в этот момент Казарин с силой ударил ладонью по столешнице. Кружка с чаем подпрыгнула, но не перевернулась.

— Ты забываешься, старший лейтенант! Думаешь, ты один тут за справедливость радеешь? А я за весь полк отвечаю! Если зенитчики упрутся, а штаб нас не поддержит, 589-й полк останется с носом в сводке. Ты понимаешь, что значит для женского полка очередной пустой вылет? Две недели идут периодические налёты, а мы до сих пор никого не сбили. Вот реальный факт. Чего ты упираешься⁈

То ли Казарин ищет повод нагадить, то ли он реально такой придурок. Причины, названные им, могут иметь место. Фотокинопулемётов у нас нет, да и ночью они бесполезны. Доказывать нам особо нечем. Кроме как своим авторитетом.

— Я врать в документах не стану. Белова рисковала жизнью. Она заслужила эту победу лично.

— Напиши так, как я сказал. Совместно с зенитной артиллерией!

Я молча сжал челюсти, готовясь ответить на эту откровенную угрозу.

Но Казарин меня опередил. Он чиркнул спичкой, прикуривая папиросу, и выпустил густое облако дыма прямо над столом.

— Завтра твоя Белова возомнит себя непобедимым экспертом, полезет на рожон, сорвёт манёвр и сгорит к чёртовой матери. Я таких на фронте навидался. Награды нужно давать дозированно, чтобы было к чему тянуться. Так что всё, пиши что совместно. Объявим благодарность и на этом закончим.

М-да, не думал, что мне придётся ещё замполитом побыть в этом мире, но сейчас надо включить именно эту линию. Партийную, я бы сказал.

— Товарищ майор, вы сейчас допускаете грубейшую политическую близорукость.

Казарин дёрнулся, намереваясь ответить, но я не дал ему высказаться и продолжил.

— Воспитание морального облика советского бойца — это наша с вами прямая обязанность. Совместно с комиссаром, разумеется. И если младший лейтенант Белова зазнается, я лично вправлю ей мозги по партийной и комсомольской линии. Но лишать лётчика заслуженной награды из страха перед тем, что может случиться завтра — это трусость и пораженчество.

Майор осёкся, и замер с папиросой в пальцах. Упоминание таких понятий мгновенно сбило с него спесь.

— Партии и народу нужны герои. Живые примеры того, что немецких стервятников можно бить даже ночью силами молодых девушек. В этом прослеживается, что вы саботируете политические директивы командования, и умаляет боевые заслуги личного состава. Я достаточно ясно выражаюсь, Антон Иванович?

Казарин смял мой рапорт и готов был уже взреветь. Но тут дверь в землянку открылась и вошла старший политрук Герасимова.

— Товарищ комполка, что у нас с подтверждением сбитого Беловой самолёта? — спросила Алевтина Сергеевна.

— Решаем, — буркнул Казарин.

— Нечего решать, Антон Иванович! Я только что звонила в политотдел дивизии. Доложила о блестящем ночном перехвате. Девушка-лётчица уничтожила немецкий бомбардировщик! Там настоящая буря восторга. Начальник политотдела приказал немедленно оформить личную победу и готовить документы на представление младшего лейтенанта Беловой к правительственной награде!

Вот это уровень! Как быстро сработала наш комиссар. А уж побагровевший Казарин как удивился.

Майор медленно разжал кулак, посмотрел на измятый рапорт, затем перевёл тяжёлый взгляд на меня и процедил сквозь зубы.

— Пиши новый рапорт, Михайлов. Как положено.

— Да, командир, — улыбнулся я и взял чистый лист.

Однако, раз так всё быстро и хорошо складывается у Алевтины Сергеевны, можно немного и схитрить. Как говорится, куй железо, пока горячо.

Пока Герасимова предлагала варианты поощрения Беловой, перебирая награды вплоть до ордена Красного Знамени, я написал новый рапорт и протянул его Казарину.

Он молча кивнул и выдернул рапорт из моих рук.

— Так, это ещё что за ерунда, Михайлов? При чём тут ефрейтор Огонькова и техники дежурного звена?

— Это не ерунда, Антон Иванович. Самолёты в минус тридцать сами не запускаются. Если бы не техсостав, самолёты даже от полосы не оторвались. Считаю, что всех необходимо поощрить. Командование оценивает успешный вылет, но без техников его бы просто не было.

Мой расчёт оказался верным. Герасимова подхватила эту идею.

— Андрей Николаевич прав. Все работают на износ. Официальное поощрение техсостава покажет, что командование ценит труд каждого бойца. А не только лётчиков, — сказала военный комиссар полка.

Казарин сжал губы и взял карандаш, чтобы оставить свою резолюцию. Ему пришлось согласиться с нашими доводами.

Документы с представлением на Белову ушли в дивизию и там обещали, что награждение затягивать не будут. Всё же, такое событие командование обязательно должно было использовать в интересах здоровой пропаганды.

Технический состав наградили, но ценными подарками. Всем из фонда комдива подарили духи и объявили благодарность.

Следующую неделю вылеты из дежурного звена следовали один за одним. Девчонки чаще стали подниматься по ночам, а я не мог спокойно уснуть, пока мои подопечные летали без меня. В один из дней я вышел во время рассвета над Сеймой и ждал посадки дежурной пары Громовой и Орловой.

Зимнее солнце едва выкатилось из-за кромки леса. Заснеженная полоса переливалась в лучах, словно рассыпанное битое стекло. Морозный воздух был настолько прозрачным, что звук разносился на километры, а выхлопные газы моторов висели в небе густыми белыми облаками.

Пара Ла-5 в это время вернулась на аэродром и выполнила посадку по одному.

Из кабин, неуклюже переваливаясь в тяжёлых меховых комбинезонах, выбрались лейтенант Ольга Громова и сержант Марина Орлова. Девушки отстегнули парашюты и, громко хрустя унтами по снегу, направились ко мне.

Серьёзная Громова с изящной родинкой под глазом выглядела откровенно злой. Её правая бровь нервно подёргивалась. Орлова же шла следом, обиженно надув губы и отчаянно растирая покрасневший нос.

— Товарищ командир, пара выполнила вылет наперехват по сигналу боевой тревоги. Оказалось, что опять кому-то почудилось.

Я улыбнулся и сложил руки на груди.

— Вольно. Докладывайте, кого в этот раз перехватывали?

— Нам с земли передают, что цель низколетящая и слышен гул моторов. Я пока высоту набирала, все ваши наставления про страх вспомнила. Думаю, ну всё, сейчас как Любка Белова, героем на базу вернусь!

— И что в итоге? — спросил я, уже не сдерживая широкой улыбки.

— А в итоге мы вываливаемся из облаков, готовые рвать фашистов, а там по железнодорожной ветке обычный товарняк идёт. Паровоз гудит, пар столбом валит. Мы над ним два круга сделали. Машинист нам только ушанкой махал.

— Привыкайте. Это и есть суровые будни противовоздушной обороны. Зато слётанность в паре потренировали. А теперь бегом в землянку, греться и писать рапорт о доблестном перехвате паровоза.

Только я отпустил девушек, как над полосой промчалась ещё одна пара Ла-5.

— О! Соколова и Катька Воробьёва, — сказала Марина Орлова.

Два Ла-5 с рёвом пронеслись над полосой. Но без приключений они решили полёт не заканчивать.

Прямо над верхушками сосен они заложили крутой вираж с переворотом, едва не зацепив крыльями верхушки деревьев. Ещё несколько манёвров, а потом одна из девушек спикировала после переворота так, что сдула снег с деревьев на выводе.

А потом ещё и Соколова опробовала манёвр «кадушку» над полосой. Получилась размазанная бочка, а не то, что нужно.

Да ещё и над самой полосой, в десятках метров от земли.

— Синичкина! — крикнул я своему заму, которая вышла из землянки дежурного звена.

— Да, товарищ командир, — откликнулась она.

Соколова и Воробьёва как раз зарулили и выбрались из кабин. Нина, увидев меня, попыталась сделать невозмутимое лицо, но её выдавали бегающие глаза.

— Евдокия Матвеевна, через полчаса в классе в вашем бараке весь лётный состав.

— Да, товарищ старший лейтенант, — ответила Дуся, вопросительно посмотрев на меня.

Такие вещи надо пресекать сразу. И лучше это сделать на виду у всего лётного состава эскадрильи.

В назначенное время все девушки собрались в классе. Я вошёл и сразу же поднял двух виновниц данного собрания.

— Я вас слушаю, товарищ сержант. Вы же ведущей были, так? — спросил я у Нины Соколовой.

— Товарищ старший лейтенант, пара сержанта Соколовой… задачу выполнила, — сказала она.

Дальше она не продолжила, ожидая, что скажу я. А у меня много чего было им сказать.

Окинув их с ног до головы внимательным взглядом, я встал со своего места и подошёл ближе.

— Вот стою, товарищи сержанты, смотрю на вас и думаю… Вы ничего не попутали⁈

Девчата растерянно переглянулись.

— Вам не в истребительный полк надо было проситься, а в Цирк шапито. Выступали бы там с медведями на велосипедах. Зрители бы рыдали от восторга.

Некоторые девушки тихо хихикнули, но тут же поперхнулись и затихли.

— Товарищ командир, мы манёвр отрабатывали, — робко попыталась оправдаться Воробьёва, краснея до корней волос.

— Манёвр? Вы вот это вихляние задом над ёлками называете манёвром⁈ Я подумал, что вам обеим за шиворот по осе залетело, и вы от них ручкой управления отмахиваетесь. Знаете, чем отличается лётчик-истребитель от фарша, сержант Соколова?

Нина сглотнула и замотала головой.

— Высотой! На ста метрах пилотаж крутят либо бессмертные, либо те, у кого вместо мозгов залито не серое вещество. У вас тяги не хватит ошибку исправить, вы в землю войдёте так, что от вас даже пуговиц не найдут!

Я выдержал паузу, глядя в их побледневшие лица. Юмор юмором, но смысл дойти до них должен был.

— Вы рисковали своими жизнями ради дешёвых понтов… то есть, выкрутасов перед подругами. Не надо делать того, чего не умеешь, чтобы потом у вас в кабине не пахло… «мужеством».

Я шагнул к ним вплотную, раздумывая как их наказать. Просто так отпускать нельзя. Раз эти девушки решили заниматься мужским делом, с ними и нужно поступать, как с мужиками.

— Значит так, от полётов обе отстранены. С этого момента поступаете в полное и безоговорочное рабство к воентехнику первого ранга Морозовой Варваре Степановне. Не доходит через голову, дойдёт через руки.

— Да, товарищ командир, — хором ответили девушки.

Конечно, они расстроились. Но трагических лиц я не заметил. По-другому воспитывать лётчиков нельзя. Они должны знать грань, за которую заходить нельзя.

В настоящем бою это оправдано. Когда тебе угрожает опасность, все средства хороши. Но в мирной жизни такие выкрутасы недопустимы.

Вечером я отправился в баню, чтобы пропариться. Как раз было наше мужское время. Казарин куда-то убыл, так что мылся я один.

Жар в бревенчатой бане стоял такой, что с непривычки перехватывало дыхание. Я зачерпнул из жестяного ковша немного горячей воды и плеснул на раскалённые камни. Печь недовольно зашипела, пуская под низкий потолок густое облако пара.

Хорошенько пропарившись, я налил в помятый жестяной таз горячей воды из вмазанного в печь котла. Следом добавил ледяной из деревянной бочки.

Окатив себя напоследок ледяной водой из ведра, я шумно выдохнул. Словно заново родился. Я слегка обтеревшись вафельным полотенцем, прикрылся и пошёл в предбанник.

Толкнув дверь и шагнув в прохладное помещение, я на секунду замер на месте.

Прямо посреди предбанника стояла Светлана Сарская. На ней была лишь изящная шелковая сорочка нежно-персикового цвета с тонким кружевом на груди. Наверняка роскошь, совершенно немыслимая для этих лет.

— Ой! — начала прикрываться Света, но потом успокоилась.

Напротив, на её губах даже заиграла улыбка. Она окинула меня оценивающим взглядом с ног до головы и тихо хмыкнула.

— Ну надо же, Андрей Николаевич. А в лётном комбинезоне вы кажетесь даже менее… суровым.

— Сейчас как бы мужское время, Светлана.

— Думала, что никто так не засиживается. Да и сами знаете, засов на двери в баню у нас сломан.

Света улыбнулась и сделала грациозный шаг в мою сторону, чтобы взять с лавки свою форму.

Но она не учла, что доски на полу предбанника были покрыты мыльной пеной. Её нога предательски поехала по мокрому дереву.

— Ай! — охнула Света, нелепо взмахнула руками, теряя равновесие, и инстинктивно ухватилась за единственное, что было рядом.

А точнее, за меня. А ещё точнее, за моё полотенце. Раздался треск, и полотенце мгновенно соскользнуло вниз.

— Прости, Андрей! Я не смотрю.

Секунда, которая показалась вечностью. Я стою посреди предбанника, в чём мать родила. А передо мной на коленях, крепко сжимая в обеих руках моё скомканное полотенце, стоит командир первой эскадрильи в роскошном для этих лет белье.

Света, хоть и обещала не смотреть, но инстинктивно подняла на меня ошарашенный взгляд. Её щёки вспыхнули пунцовым цветом, а губы приоткрылись.

И именно в этот момент тяжёлая входная дверь с громким скрипом распахнулась настежь.

— Ну только не ты, — сказал я, увидев кто пришёл.

Сцена прям как из будущих ситкомов, которые будут популярны на телевидении. По моему телу от ворвавшегося холода пробежали мелкие мурашки. Вошедший в предбанник человек в это время буквально застыл, держа в руках железный таз.

В какой-то момент я понял, что незваный гость смотрит на меня глазами, которые уже округлились до размеров прицельного кольца на Ла-5. А знаменитые «большие» уши этой девушки мгновенно вспыхнули бордовым цветом.

Всё это происходило под медленный, протяжный и «жалобный» скрип двери, которая начала медленно закрываться. Несколько секунд девушка смотрела на меня, пока дверь резко не захлопнулась.

— Ой! — пискнула Орлова, выронив в этот момент из рук свой таз.

Оглушительным грохот был сродни гонгу и заставил девушку немного взбодриться, прикрыв от неожиданности рот руками. Но вопреки логике, Орлова не сбежала. Она вросла в пол и только хватала ртом воздух, не в силах оторвать взгляд.

Света тоже что-то пыталась сказать, но и у неё получалось только изображать безмолвную рыбку.

Что ж, надо сразу брать всё в свои руки, поскольку терять уже нечего. Чем абсурднее ситуация, тем невозмутимее должно быть лицо командира.

Скрывать-то уже нечего. И так стою перед двумя дамами в «костюме Адама».

Медленно вздохнул, сделал оперативно-тактическое лицо и, с достоинством римского патриция, шагнул в направлении Орловой.

— Товарищ сержант, вас стучаться не учили? — спросил я спокойным тоном.

Марина от неожиданности громко икнула.

— Я… ик… ой… — заволновалась Орлова, продолжая смотреть на меня.

Я перевёл взгляд на пол и потянулся к Сарской, забрав у неё полотенце. Я обмотал его вокруг бёдер и заправил край.

— Светлана Михайловна, аккуратнее. Здесь скользко, — помог я подняться командиру эскадрильи.

Сарская села на лавку и накинула себе на плечи гимнастёрку.

Затем я снова посмотрел на парализованную Орлову и несколько раз щёлкнул перед ней пальцами.

— Марина Ивановна, отвисаем. Кругом! Шагом марш за дверь и ждать своей очереди. И тазик свой подберите, негоже казённое имущество разбрасывать.

— Е-есть… — выдавила из себя Орлова.

Она на ощупь подобрала таз, не отрывая ошарашенных глаз от Светланы, и медленно вышла спиной вперёд, аккуратно прикрыв дверь.

Я повернулся к Сарской и философски вздохнул.

— Ну всё. К утру мы с вами не только поженимся, но и детей родим. По крайней мере, по версии радиовещания сержанта Орловой, — сказал я.

Света судорожно начала надевать свою гимнастёрку, ругаясь буквально на весь свет.

— Андрей, надо с ней как-то поговорить. Ну, мол она неправильно поняла. Увидела то, чего не было, — вопросительно посмотрела Сарская на меня.

Судя по тому как ко мне шла Света до появления Орловой, она стремилась к тому, чтобы «что-то» было.

— Доказывать, что мы здесь отрабатывали тактику воздушного боя, тоже не имеет смысла.

— Ну а делать то что? — спросила Света.

— Ничего. Мне одеваться, а вам, после моего ухода раздеваться. И держать дальше морду кирпичом.

Я оделся и вышел из бани. После произошедшего появления главного рупора слухов Орловой, надеяться на её сознательность было опрометчиво.

Ну не будут молодые девушки молчать, узнав о такой пикантной ситуации, в которую попали сразу оба комэска. Даже в военное время есть место романтике, курьёзам и обычным человеческим эмоциям.

На следующее утро личный состав моей эскадрильи собрался на утреннее построение для проведения тренажей в кабинах Ла-5.

Я не спеша подходил к ближайшему самолёту, возле которого толпились все участвующие в занятии. Несмотря на громкий хруст снега под моими унтами, мне ещё за пару десятков шагов был слышен оживлённый девичий шёпот, то и дело прерываемый хихиканьем.

— И она прям так на коленях перед ним? — донёсся до меня недоверчивый голос Кати Воробьёвой.

— Да честное комсомольское! Ещё и дышали так часто, шумно, — жарко клялась сержант Орлова.

— Ой, мы это уже вчера всё слышали. Что-нибудь поинтереснее придумай, — кто-то жёстко ответил Марине.

— Ну не придумала я! Стоит он голый, и только полотенце держит. А на ней шёлк персиковый, ну чистая артистка из кино…

— Ой, да врёшь ты всё, Маринка, — засомневалась Синичкина.

— Сама ты врёшь, Дуська. Да вы бы видели как они на меня смотрели — будто смерть свою увидели. Им явно было что скрывать…

В эту секунду, услышав шаги, в мою сторону повернулась Абашидзе.

— Девочки, шухер! Командир.

— Не шухер, а становись! — громко скомандовала Синичкина, выйдя на середину и готовясь доложить мне.

Все девушки бросились строиться, на ходу одёргивая куртки и поправляя шапки на голове.

Когда я вышел на середину, передо мной уже все выстроились, а Евдокия Синичкина смотрела перед собой, готовясь к докладу.

— Вольно. Евдокия, вставайте в строй, — произнёс я, и Дуся встала на своё место во главе колонны лётного состава.

Старший техник эскадрильи Морозова Варвара возвышалась над своими подчинёнными, которые тоже готовились к началу очередного дня

Все девушки стояли ровно, ждали команды на начало тренажей, а также получить от меня задачу на сегодня.

Только вот щёки у многих подозрительно пылали, а глаза так и стреляли в мою сторону, пытаясь уловить реакцию. Я медленно переводил взгляд с одной девушки на другую, заметив, как под моим невозмутимым взором они стараются не дышать и спрятать улыбки.

— Все, Евдокия Николаевна?

— Лиц незаконно отсутствующих нет, — ответила замкомэска.

— Понял. Вопросы по предстоящим тренажам есть? — спросил я.

Ни у кого вопросов не возникло. Зато слишком загадочно на меня смотрела Орлова. Видно, как её буквально раздирает желание ещё посудачить на тему увиденного вчера в бане.

Тренажи в кабинах шли полным ходом. Морозный воздух звенел от металлических щелчков и шума от хода педалей и ручки управления. Долго держать лётчиков в промёрзших кабинах нельзя, так что продолжительность занятия я обозначил не более 20–25 минут.

Техсостав под руководством Морозовой в это время продолжал свои мероприятия по подготовке машин к ночному дежурству. На этой неделе наша эскадрилья вновь дежурила только в тёмное время суток, а подразделение Сарской в день.

Я переходил от одного Ла-5 к другому, смотря как девушки нащупывают тумблеры, отклоняют органы управления и проговаривают свои действия. Кто по выводу из штопора, кто при выполнении различных манёвров, а кто и при посадке без шасси.

Я проходил мимо одного из самолётов, когда услышал звонкий голос одной из девушек.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите вопрос! — громко спросила Орлова.

Я запрыгнул на усиленную часть крыла истребителя Марины. Сержант сидела в чашке кресла и смотрела перед собой. Увидев меня, она сдвинула шапку назад и повернулась ко мне. На её лице появилась хитрая улыбка.

Рядом с самолётом было несколько техников, а также Морозова, Воробьёва и Абашидзе.

— Слушаю вас, Марина Ивановна, — ответил я, опираясь руками о борт кабины.

— Если на скользком полу… ой, то есть, при рулении по обледенелой полосе самолёт резко заносит, и ручка управления внезапно выскальзывает из рук, разрешается ли лётчику хвататься за неё обеими руками, или нужно действовать как-то иначе?

Не просто так ведь задала эта «ушастая» такой вопрос. С намёком на то, что она всё помнит из вчерашнего вечера. Да ещё и про пол упомянула.

Я выдержал гроссмейстерскую паузу, чтобы ответить Орловой.

— Если при рулении на обледенелой полосе самолёт занесло, судорожно вцепляться обеими руками в ручку и зажимать гашетку тормоза — это верная смерть. Машину закрутит в циркуль. Вы обязаны немедленно отпустить тормозную гашетку и дать педаль против заноса. Лучше короткими отклонениями. Это что касается реальных действий.

Я немного наклонился к ней в кабину и, не повышая голоса, продолжил:

— А что касается ваших фантазий про «выскальзывающую ручку», то запомните, Орлова, что лётчик свою ручку управления из рук никогда не выпускает. Хватка должна быть надёжная.

Хитрая улыбка на лице Марины начала стремительно угасать, а уши запылали пунцовым цветом.

— Мне всё ясно, — тихо ответила Орлова.

— Это хорошо. Может тогда, раз вас так сильно тревожит проблема скользких поверхностей и потери контроля, я предложу вам дополнительные занятия?

Тут Марина посмотрела на меня внимательно и загадочно прищурилась.

— Товарищ командир, и что это за занятия?

— Ничего особенного. Вы берёте лом и идёте скалывать лёд вокруг банно-прачечного комплекса. До самого грунта. Чтобы больше никого никуда не заносило. Ещё вопросы по рулению будут?

Девушки, стоящие около самолёта, услышали наш разговор и громко расхохотались. Орлова вжала голову в плечи, старясь потеряться из кабины, но деваться некуда.

— Вопросов нет, товарищ командир.

— Вот и отлично. А теперь для вас вводная. Внимание, пожар двигателя, высота 3000 метров.

С этого момента пристальных взглядов в мою сторону стало на порядок меньше. Может это Орлова перестала распускать слухи, а возможно ей никто и не поверил.

Спустя неделю меня к себе вызвала военный комиссар Алевтина Сергеевна. Войдя в кабинет Герасимовой, который находился у неё в бараке, я сразу доложил о прибытии.

— Присаживайтесь, Андрей Николаевич, — предложила мне старший политрук и указала на стул перед столом.

Я сел, а Герасимова достала папиросу из портсигара и вставила в мундштук.

— Хотела бы с вами обсудить кое-что. Речь пойдёт про ваши с Беловой награды.

— И что с ними?

Герасимова достала лист, на котором был отпечатан приказ о награждении. Но в нём только Люба. Меня не было.

Белову наградили орденом Красной Звезды. Меня же в приказе не было на награждение.

— Рад за Любу.

— И вас ничего в приказе не смутило? — спросила Герасимова, выпустив дым в потолок.

— Нет.

Лицо у Алевтины Сергеевны было непроницаемым и каменным. Она забрала у меня лист с напечатанным приказом, встала со своего места и пошла по кабинету.

— На вас уже было мной подготовлено представление к награждению орденом Красной Звезды. Но в свете последних событий я приняла решение повременить. Догадываетесь, о чём речь? — спросила Герасимова.

Как же тут не догадаться! Раз так сурово на меня смотрит военный комиссар, значит информация от Орловой дошла и до неё. Иных возможных косяков, чтобы помешать моему награждению, я не знал.

— Предполагаю.

— Ну раз так, то объясните мне, товарищ старший лейтенант, что это вы устроили вместе со Светланой Михайловной⁈

— Никто и ничего не устраивал.

Алевтина Сергеевна вернулась на место, затушила папиросу и впилась в меня суровым взглядом.

— По полку ходят такие слухи, что уши заворачиваются!

— Интересно, какие же обо мне и старшем лейтенанте Сарской ходят истории.

— Не надо притворяться, что не знаете. Вы понимаете, что ваши действия — это моральное разложение личного состава?

Надо сместить акценты и донести всю логику произошедшего до комиссара.

— Товарищ старший политрук, никакого разложения не было. Был несчастный случай, вызванный неисправностью казённого имущества.

Герасимова широко раскрыла глаза и придвинулась к столу ближе.

— Какого ещё имущества? Вы стояли голым перед командиром эскадрильи. Мне даже озвучить стыдно, что она вам делала, — возмутилась Алевтина Сергеевна.

— Я находился в бане в строго отведённое мужское время. Задвижка на двери сломана. Пол в предбаннике был скользкий. Светлана Михайловна зашла случайно и не подумала, что в бане есть кто-то из мужчин. Увидев меня, она поскользнулась и, падая, инстинктивно ухватилась за моё полотенце. Вот и вся история.

Комиссар замерла. Мой пересказ событий был сухим и лишал ситуацию всякой пикантности. В нём не было чего-то фантастического.

— Значит, говорите, поскользнулась? — задумчиво спросила Герасимова.

— Именно.

— А как же слова сержанта Орловой? Она же разнесла эту грязь по всему аэродрому. Я сегодня же вызову и привлеку её к ответственности за клевету.

Вот тут нужно было действовать тонко, чтобы защитить девчонку от расправы.

— Алевтина Сергеевна, разрешите высказать соображение?

— Я вас слушаю.

— Суровое наказание только придаст слуху вес. Девчонки молодые, живут в стрессе, им хочется хоть какой-то романтики. А тут, такой слух!

— Ага, роман двух командиров! Ладно, Михайлов. Будем считать, что в вашу версию я поверила. Назначите Орловой наряды на работу. Пусть сержант лично вымоет полы в той самой бане, починит задвижку и выучит наизусть устав. Это будет политически грамотно, Михайлов. А пока, постарайтесь не сильно светить ваши… шуры-муры.

— Никаких шур- мур нет, Алевтина Сергеевна.

— Да-да, — улыбнулась Герасимова. — Вам ещё повезло, что товарищ Сарская схватилась именно за полотенце. Иначе… вы бы точно не отвертелись.

После разговора с Герасимовой, я вышел на улицу с пониманием, что женский коллектив та ещё клоака.

Светлана нашла меня на следующий день, когда я закончил очередные учебно-тренировочные полёты. В это время я шёл в сторону своего барака и Сарская меня перехватила на заснеженной тропинке.

— Слышала, как вы закрыли наш банный вопрос перед комиссаром, Андрей Николаевич, — негромко произнесла Сарская.

— Думаю, что нам надо с вами меньше обращать внимания на всякие слухи. Иначе и правда подумают, что что-то было.

Света улыбнулась и сделала полшага ближе, нарушая уставную дистанцию. Её рука в кожаной перчатке скользнула по моему плечу, смахивая снег.

— И всё равно спасибо. С таким как вы, не страшно оказаться в любой нештатной ситуации. Но знаете, Михайлов… иногда прям хочется снова оказаться в подобной ситуации.

Света улыбнулась, а в её карих глазах так и заиграли огоньки. Только она повернулась, чтобы уйти, как с ней столкнулась старший врач нашего полка Наталья Рубель.

— Ой, простите! Вы не ушиблись, Светлана? — спросила военврач.

— Нет. Всё хорошо, Наташенька.

— Знаете, всё хотела спросить как ваши коленки? А то вы в последнее время стали слишком часто скользить и падать на ровном месте.

Света снисходительно окинула Наталью взглядом, задрала нос и улыбнулась.

— О, не переживайте, доктор. У меня превосходный вестибулярный аппарат. А если я и теряю равновесие, то всегда нахожу, за что или… за кого крепко ухватиться. Так что коленки целы, а настроение просто отличное, — ответила ей Сарская, посмотрела на меня и подмигнула.

Дальше их разговор не получил продолжения, и Сарская ушла в сторону барака. Рубель проводила её пристальным взглядом. Подойдя ко мне вплотную, она улыбнулась.

— И как ты только терпишь это, Андрей? Слухи только-только утихли, а эта бобриха рыжая всё хвостом крутит, — с раздражением спросила Наталья, аккуратно поправляя воротник моей меховой куртки.

— Обычные полковые будни, Наташа, — философски ответил я.

Наталья подняла на меня свои голубые глаза, в которых чувствовалась обида и забота.

— Андрей, я знаю, что Алевтина Сергеевна из-за неё придержала твоё награждение. А ты слишком благороден, что берёшь удар на себя.

— М-да, и как же мне с этим жить? — улыбнулся я, и Наташа посмеялась вслед за мной.

Мы с ней разошлись, и я направился к своему бараку. Короткий путь проходил как раз рядом с баней, которая неожиданно стала местом пикантного «преступления».

Надо было в голове переваривать полёты, вспомнить ошибки и действия своих лётчиц на этой смене. А я почему-то видел перед собой только игривые карие глаза Сарской.

Да, девушка она красивая, статная, даже огненная. Но почему-то рядом с ней постоянно оказывается спокойная, несколько романтичная и заботливая Наташа Рубель. И когда она смотрит на меня своими голубыми глазами, хочется хотя бы на секунду с ней задержаться и поговорить.

— Одна — кареглазая, другая — голубоглазая… — размышлял я вслух, но тут же осёкся.

Подойдя к бане, я услышал ритмичный звон железа, колющего лёд. У входа стояла в наряде сержант Орлова. Услышав шаги, она обернулась, отёрла лоб тыльной стороной рукавицы и тяжело вздохнула.

— Товарищ… — вытянулась она и выронила из рук железный кол, которым она долбила лёд.

— Вольно, Марина Ивановна. Как успехи в борьбе со льдом? — спросил я, подойдя ближе.

Марина шмыгнула носом, и в ней вдруг проснулась её девичья дерзость. Она вздёрнула подбородок и хитро прищурилась.

— Колю, товарищ старший лейтенант. Вы извините, но я бы до ужина хотела закончить. После полётов, знаете ли, хотелось бы отдохнуть, — ответила Орлова.

Я подошёл ближе, нагнулся и поднял кол. Марина разбила уже достаточно льда, чтобы можно было беспрепятственно подойти к бане и не боятся поскользнуться.

Можно уже и снизить ей рабочую нагрузку.

— Да, конечно. Вы… — начал говорить я, но Орлова так и продолжила бузить.

— Только вы меня хоть на гауптвахту сажайте, а я при своём останусь.

— Это всё? — уточнил я.

— Нет. Я же не слепая! Не бывает таких случайностей. Чтобы вот так просто взять и поскользнуться на ровном месте… — сказал Марина, но резко оборвалась.

Она хотела сделать шаг вперёд для пущей убедительности, но совершенно забыла, что стоит на гладком пятачке. Её нога предательски поехала вперёд.

Марина ахнула, нелепо взмахнула руками.

Я отпустил лом и сделал резкий выпад. Правой рукой перехватил её за талию и с силой рванул на себя, не дав приложиться затылком об лёд.

Марина вцепилась обеими руками в мою куртку и тяжело задышала, выпуская пар изо рта.

Я смотрел сверху вниз прямо в её огромные глаза, которые показались мне угольно-чёрными.

В них больше не было дерзости, а только испуг, который на секунду сменился заворожённым восхищением. Её щёки запылали, а лицо оказалось буквально в нескольких сантиметрах от моего.

Я выдержал гроссмейстерскую паузу, удерживая девушку на весу.

— Ну как, Марина Ивановна? Убедились? Люди, оказывается, прекрасно скользят на ровном месте, — сказал я негромко и с лёгкой иронией.

— Оказывается, — медленно проговорила Орлова.

Её глаза расширились ещё больше, а губы только беззвучно шевелились. Но ответить больше рупор полка так ничего и не смогла.

— Свободны, Марина Ивановна. Идите на ужин, — сказал я и отпустил Орлову.

Девушка растерянно улыбнулась и убежала.

Наступил апрель. С ним пришла ветреная погода и слякоть. В воздухе уже неуловимо пахло весной, и снег на краях рулежек потемнел и почти весь растаял.

В один из дней было объявлено, что в полк прибудет член Военного совета Войск ПВО страны бригадный комиссар Чуянов. По «программе» его работы он должен был ознакомиться с подготовкой полка, пообщаться с личным составом. И уже бонусом бригадный комиссар планировал провести награждение.

Провели для высокого гостя и показательный воздушный бой с участием одной пары моей эскадрильи и пары из эскадрильи Сарской. Всё главному замполиту в нашем полку понравилось. Всем он поулыбался. Всех морально подготовил к выполнению задач.

А самое интересное оставили напоследок.

Весь наш 589-й истребительный авиаполк выстроился на лётном поле.

Напротив замершего строя стояли командир полка Казарин, старший политрук Герасимова и сам прибывший из Москвы бригадный комиссар Чуянов.

Это был высокий, грузный мужчина в добротном кожаном реглане. С присущим всем политработникам въедливым взглядом. Но у них работа такая, всё и про всех знать, а ещё всех уму разуму учить.

— Полк, смирно! — громко скомандовал Казарин и вышел на середину вместе с членом Военного совета Войск ПВО страны.

Герасимова в это время протянула большому гостю коробочку с наградой и орденскую книжку. Помощник Чуянова в это время держал в руках большую коробку, из которой торчали красивые тюльпаны.

— Приказ командующего войсками Противовоздушной обороны. От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР, за образцовое выполнение боевого задания Командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество наградить орденом Красной Звезды младшего лейтенанта Белову Любовь Васильевну!

По строю прокатился едва уловимый, радостный шёпот.

Люба вздрогнула. В своей великоватой куртке она казалась совсем хрупкой. Девушка повернулась ко мне, будто ждала и от меня какого-то указания.

Её щёки пылали от мороза и волнения, а глаза блестели.

— Иди, — шепнул я.

Белова сделала глубокий вдох и вышла из первой шеренги моей эскадрильи. Она подбежала к середине строя, напротив которой и стояла делегация. Остановившись, она повернулась к ним и сделала три строевых шага.

— Товарищ член Военного Совета, младший лейтенант Белова по вашему приказанию явилась! — звонко доложила Люба, вскинув руку к ушанке.

Чуянов тепло улыбнулся и протянул маленькую бордовую коробочку.

— От лица Родины, Любовь Васильевна, поздравляю вас. Спасибо за сбитого стервятника и ваш тяжёлый труд, — сказал бригадный комиссар, крепко пожал её маленькую ладонь и передал награду вместе с орденской книжкой.

Ей также вручили цветы и какой-то сувенир. По всей видимости, духи.

Люба на секунду замерла, сглотнула подступивший к горлу комок, затем резко развернулась лицом к строю.

— Служу Советскому Союзу! — выкрикнула она звонким голосом.

Я стоял на правом фланге эскадрильи и смотрел на своего ведомого. Никакой обиды за мою придержанную награду не было и в помине. Была только гордость за эту смелую девушку.

Чуть повернув голову, я взглянул и на остальных своих подчинённых. Да, хрупкие создания. Да, слабый пол. Но это не мешает им по несколько раз за сутки подниматься и прикрывать небо Родины.

— Встать в строй! — скомандовал Чуянов, и Люба вернулась к нам.

Но как только она встала в строй, торжественная тишина над аэродромом нарушилась. Наградили ещё нескольких человек медалями «За боевые заслуги», а также ценными подарками. Когда список награждённых закончился, Герасимова протянула Казарину другой лист, и тот расправил его.

— Слушай приказ по личному составу! За успешное освоение новой техники, умелое руководство подразделениями и боевые заслуги, присвоить очередное воинское звание «капитан»… командиру эскадрильи 589-го истребительного полка ПВО старшему лейтенанту Михайлову Андрею Николаевичу!

— Ура! — выкрикнул кто-то из строя моих лётчиц.

Все повернулись и начали искать глазами, кто же так бурно отреагировал на моё капитанское звание. Я повернулся к девушкам и увидел, что это мой механик Огонькова так бурно отреагировала. У неё в эту секунду сильно покраснели щёки.

Я улыбнулся и пошёл принимать поздравления от командования.

Навстречу мне шагнул член Военного совета. Его проницательный взгляд словно просканировал меня насквозь.

— Андрей Николаевич, ваша эскадрилья и полк в целом показывают отличную выучку. Поздравляю с заслуженным очередным воинским званием, — произнёс Чуянов, пожимая мне руку и протягивая выписку из приказа.

— Служу Советскому Союзу! — чётко ответил я.

Чуянов не спешил отходить. Он протянул руку своему адъютанту и тот вытащил и передал бригадному комиссару тёмный футляр.

— Командование округа прекрасно знает о ваших личных боевых успехах, Андрей Николаевич. Награды иногда задерживаются в пути или на столах инстанций из-за, скажем так, нештатных ситуаций на земле, — ответил Чуянов, иронично улыбаясь.

Он открыл футляр. Внутри лежал командирский бинокль. Причём фирмы «Карл Цейсс» с первоклассной оптикой. На кожаном футляре была закреплена аккуратная табличка: «Герою Советского Союза капитану Михайлову от командующего ПВО за мужество и мастерство».

Это поистине весьма статусная и бесценная вещь.

— Чтобы вы, капитан, видели стервятников ещё до того, как они сбросят бомбы, — добавил бригадный комиссар.

— Спасибо, товарищ член Военного Совета.

Чуянов улыбнулся и отпустил меня.

После этого получила звание капитана и ценный подарок Света Сарская. Следом ещё несколько человек поздравили с повышением. В их числе повышена до старшего лейтенанта Синичкина, а все мои лётчицы в сержантском звании стали старшими.

Сразу после награждения, Казарин и Герасимова ушли с прибывшей делегацией в сторону штаба Запасного полка.

Через час после отъезда высокого начальства нам со Светланой передали указание явиться к Казарину в штабную землянку.

Когда мы вошли, Казарин сидел за столом, тяжело опираясь на него кулаками. Рядом стояла военный комиссар полка Герасимова. Судя по их выражениям лиц, праздничная атмосфера улетучилась. Лица командования были суровыми и сосредоточенными.

— Вольно, капитаны. Присаживайтесь, — хрипловато сказал Казарин, указав на лавку.

Он раздавил окурок папиросы в пепельнице и посмотрел нам прямо в глаза. Света рядом со мной едва заметно напряглась, но лица не потеряла.

— Шутки кончились, товарищи. У нас ровно три дня на сборы и убытие на фронт.

— Куда именно, Антон Иванович? — уточнил я.

Комполка тяжело выдохнул и покачал головой.

Апрель 1942 года, аэродром Дубровка, Брянский фронт.

Перелёт к нашему новому аэродрому базирования вымотал все нервы. Во время промежуточных посадок приходилось весьма долго решать вопросы с обеспечением самолётов. То топливо долго подвозят, то всем хочется рассмотреть получше моих подчинённых.

Конечно, никто ещё не видел военных лётчиков противоположного пола. А уж если они ещё и на Ла-5, то это сразу делает присутствие нашего полка на аэродроме сродни выставке изобразительных искусств.

И плюс ко всему этому ещё и «капризная» весенняя погода, делавшая перелёт на Брянский фронт сложной задачей.

Заключительный этап перелёта на полевой аэродром между Рославлем и Брянском подходил к концу.

— 88-й, облачность понижается, — услышал я в наушниках голос Синичкиной, которая летела в замыкающей паре нашего плотного строя истребителей.

— 12-й, уже почти на месте, — ответил я.

Весь полёт проходил под самым нижним краем облачности, чтобы можно было ориентироваться по местности. Мышцы уже немного затекли, а лётное поле всё не было видно.

Спустя минуту над лесом взмыла вверх зелёная ракета, и я бросил взгляд влево от себя.

Под собой я увидел небольшую деревню на полтора десятка домов, а чуть дальше и ровную поляну в километре. Следом ещё раз сверился с картой на планшете. Похоже, что вот и место назначения. С высоты лётное поле выглядело не как аэродром. Это был практически вырубленный в непроходимом лесу прямоугольник.

— 88-й, группе внимание. Занимаем 300 метров.

Я плавно двинул ручку от себя, переводя самолёт на снижение. Мой ведомый Люба Белова не отставала от меня.

Стрелка высотомера поползла в обратную сторону. Восемьсот… шестьсот… четыреста метров. Двигатель М-82 ровно гудел, а в эфире продолжались доклады всей группы.

— Справа на месте.

— 16-й, подтянись.

— Да куда⁈ Зацеплю верхних.

— Ближе сказала!

На высоте трёхсот метров я прошёл над краем леса, оценивая посадочный курс. «Колдун», он же полосатый конус на шесте у края леса, по которому можно определить ветер, висел неподвижно.

Я взглянул в зеркала, чтобы не потерять из виду группу. Все уже заняли высоту и начали немного растягиваться перед заходом на посадку.

— 88-й, «точку» наблюдаю. Заходим на роспуск. Интервал 30 секунд.

Выполнив разворот на посадочный курс, я начал снижаться.

— Шасси… — проговорил я и перевёл кран шасси на выпуск.

Под полом глухо ухнуло, и воздушный поток зашумел громче. Механические штыри на консолях крыла выскочили из обшивки до отказа. В кабине загорелись две зелёные лампочки. Шасси вышли и встали на замки.

Следом выпустил щитки и продолжил снижаться.

Высота 150… 100… 50 метров.

Я смотрел через остекление фонаря на приближающуюся землю. То что сверху казалось просто грязным прямоугольником, вблизи превратилось в изрытое колеями болото.

Скорость подошла к отметке двести. Высота 10… 6… выравнивание… Есть посадка!

Касание получилось жёстким. Как только колёса ударили в раскисший грунт, во все стороны веером брызнула бурая жижа.

Самолёт сначала начал уходить в сторону, но я его сразу выровнял по оси пробега. Скорость начала падать и через несколько секунд Ла-5 уже спокойно рулил.

— Освободил. Сплошная грязь! Тормоза применять аккуратно. Немного заносит по направлению, — произнёс я в эфир, подсказывая остальным условия на пробеге.

Я зарулил в сторону хвойных деревьев, где уже виднелись профили земляных капониров. Там меня уже встречали техники нашего полка, показывая, где остановиться. Передовая команда прибыла ещё два дня назад как раз для встречи самолётов.

Эскадрилья Сарской и Казарин перелетят завтра.

Остальные во главе с комиссаром Герасимовой прибудут наземным эшелоном. Так что пока на аэродроме только моя эскадрилья.

Я спрыгнул с крыла на раскисший грунт и поприветствовал своего механика.

— Добрый день! Товарищ… кхм… — подошла ко мне Огонькова и тяжело закашляла.

— Привет-привет, Маруся. Чего так кашляешь? — поздоровался я и пожал ей руку.

Её ладонь оказалась неестественно горячей.

— Немного… кхм… простыла, — ответила Огонькова.

Я присмотрелся к ней внимательнее. Лицо осунулось, приобретя серый оттенок, под глазами залегли глубокие тени. Нос распух и покраснел. Но хуже всего выглядела её одежда. Ватник был пропитан грязью и вонял застоявшейся сыростью. Так пахнет бельё, которое не сохло неделю. Маруся стояла напротив меня, и её била мелкая, непрекращающаяся дрожь.

— Где стартех? — спросил я.

— Она там, встречает другие самолёты, — показала Огонькова в сторону следующего капонира.

Я посмотрел по сторонам. Через короткие интервалы Ла-5 тяжело «плюхались» в грязь, разбрасывая веера бурой воды, и натужно ревя моторами, рулили к опушке.

Поле напоминало растревоженный муравейник. Слева от наших стоянок, возились красноармейцы местного БАО, которые с интересом поглядывали на девушек, вылезающих из кабин самолётов.

— Эх, девчата-то все красавицы, — услышал я, как обсуждают моих подчинённых.

— Ага. Не было солнца, так хоть эти «согревать» будут.

В этот момент один из ребят поймал на себе мой взгляд и поспешил продолжить работу. Остальные тоже решили больше не отвлекаться.

Вот так вот и придётся за всеми следить, чтобы держались на расстоянии от девушек. А то «амурных» дел не избежать.

На другом конце стоянки надрывно выл ЗиС-5, застрявший в колее с полным кузовом бочек. Водитель кричал и матерился так, что его можно было расслышать через гул двигателей Ла-5, заходящих на посадку.

— Как ишак упёрся и не идёт! — возмущался стоящий во главе «группы поддержки» один из сержантов.

К грузовику уже спешил гусеничный трактор СТЗ-3, чтобы вытащить машину из грязи.

Пока же девушки выгружались из самолётов, я вновь обратил свой взор на Огонькову.

— Почему одежда мокрая насквозь?

Огонькова опустила глаза и шмыгнула носом, стараясь не стучать зубами.

— Дождь был… кхм… промокла, когда ехали, — сказала Огонькова.

— И ты наверное спала под этим дождём, так?

Сразу после этого я увидел, как ко мне быстрым шагом направлялась стартех эскадрильи Сарской, которая была старшей передовой команды на аэродроме.

Она тоже выглядела скверно. Под глазами чёрные круги, губы плотно сжаты, а на скуле — свежий мазок сажи.

— Товарищ капитан… — начала представляться девушка, говоря с заложенным носом.

— Вольно. Как обстановка, Бабичева? — спросил я, пожимая руку девушке.

— Передовая команда на месте. Работаем по приёму техники и размещению её на аэродроме.

— А здоровье как? — спросил я, но Бабичева просто кивнула мне.

Судя по всему, есть кое-какие проблемы у личного состава, который прибыл раньше нас.

— Сейчас займитесь самолётами, а через час я пойду проверять условия вашего размещения. Где вас поселил командир местного батальона обслуживания?

Бабичева сглотнула, переглянулась с Огоньковой и опустила взгляд.

— Товарищ капитан, тут такое дело, что… понимаете, других мест не было. Нам сказали, это временное жильё.

— Где комбата найти? — спросил я, и Бабичева показала мне на несколько палаток среди деревьев.

Там хаотично передвигались красноармейцы, выполняя какие-то строительные работы. Кто-то из них и вовсе посмеивался, смотря в сторону девушек около самолётов. А кто-то стремился всем видом показать себя, поправляя головной убор и ремень на поясе.

— Через полчаса у землянки комбата, — сказал я.

Бабичева кивнула и, ссутулившись, пошла к самолётам.

В это же время аккуратно переступая по более сухим кочкам, шёл плотный мужчина в шинели. На его тёмно-зелёных петлицах поблёскивали по одной прямоугольной «шпале».

Интендант подошёл ближе и приложил руку к фуражке.

— Капитан Михайлов? Заместитель командира батальона аэродромного обслуживания, интендант третьего ранга Хромов.

— Приветствую! Как вас по имени и отчеству? — спросил я.

— Василий Васильевич.

— Андрей Николаевич, очень приятно. Где будет размещаться личный состав?

Хромов прицокнул, улыбнулся и развёл руки в стороны, показывая, где теперь будет располагаться наш полк.

— Вот здесь! Принимайте хозяйство, Андрей Николаевич. Стоянки и капониры закреплены за вашим полком. Топливо вон в том ЗиСе…

— Благодарю. Так что с размещением личного состава?

Хромов вздохнул, всем своим видом показывая, как ему надоели эти расспросы. Хотя я всего второй вопрос только задал.

— Ваша передовая команда жилые площади уже приняла. Землянки у старой просеки. Устраивайтесь. У меня ещё подвоз боеприпасов.

— Понимаю. А у меня размещение личного состава. Сопроводите меня к местам их проживания, чтобы мы сразу их осмотрели. Там же ведь нет проблем? — спросил я.

Хромов скорчил недовольное лицо, но отказывать в сопровождении не стал.

— Ну пойдёмте, Андрей Николаевич. Осмотрим.

Огонькова, которая всё это время была неподалёку, попыталась вытянуться по стойке смирно, когда я на неё посмотрел. Вдруг она согнулась пополам и тяжело закашляла.

— Где ваш медпункт? — спросил я у Хромова, и он объяснил, куда можно обратиться за медпомощью.

Я сказал Марусе, чтобы она сразу шла к доктору. После сам зайду и уточню, откуда такой кашель у девушки.

— Нежные создания. Только оказались на фронте и сразу заболели. В тылу их надо было оставлять, — размышлял Василий Васильевич, пока мы шли к первой из землянок.

— Это уже не мне и не вам решать. У нашего полка есть приказ выполнять боевые задачи на Брянском фронте. У вашего батальона — обеспечить их выполнение. Половая принадлежность здесь ни при чём.

— Да брось, Андрей Николаевич! Как будто я не понимаю, что ты в своём полку имеешь всех… — ехидно улыбнулся Василий Васильевич, но тут же осёкся, когда я резко остановился.

Следом я повернулся к Хромову и внимательно на него посмотрел.

— Осторожнее в выражениях, товарищ интендант. Ваши мысли на этот счёт совсем не уместны. И если я узнаю о каких-то беспочвенных слухах, сплетнях или клевете, которые будут распространять ваши бойцы по поводу моего личного состава, подниму вопрос на самом высоком уровне. Я ясно выразился?

— Предельно. Прошу за мной.

Мы уже прошли мимо стоянки, когда услышал за спиной торопливый шлёпающий звук и сбивчивое дыхание.

— Товарищ капитан! Андрей Николаевич! — услышал я голос Дуси Синичкиной.

Лицо замкомэска было перепачкано сажей, шлемофон сбился набок, а в глазах стояла нетипичная для неё растерянность.

— Что случилось, Евдокия?

— Командир, вы должны это увидеть. Пойдёмте. Нам там приказали разместиться.

Синичкина схватила меня за руку и потянула в сторону выделенных лётному составу землянок.

Мы подошли к одному из холмиков, из которого торчала кривая, дымящаяся труба. Синичкина откинула тяжёлый, промокший насквозь брезентовый полог, заменявший дверь. В нос ударил густой, удушливый запах гнилого дерева, мокрой шерсти и едкого дыма, что я невольно закашлялся.

Я пригнулся и шагнул внутрь, в полумрак землянки.

Помещение, вырытое в глинистой почве, было примерно три на четыре метра. Посередине стояла ржавая железная бочка-печурка. Она чадила чёрным дымом. Вдоль земляных стен тянулись двухъярусные нары, сколоченные из кривых досок.

Но самое страшное было внизу.

Пола не было. Вместо него плескалась мутная талая вода вперемешку с бурой грязью. Её уровень доходил до середины икры.

На нижних нарах, поджав ноги, сидели Орлова, Воробьёва и Абашидзе. Они даже не сняли лётных шлемофонов, пытаясь согреться. Их куртки были перепачканы, а лица в тусклом свете коптилки казались вытянутыми от холода и усталости.

— Вот, Андрей Николаевич. Дежурный по аэродрому сказал, что это наша «квартира». Тут на нижнем ярусе даже вещмешки положить некуда. Они сгниют к утру. И холодно так, что зуб на зуб не попадает, — тихо сказала Дуся, стоя по щиколотку в ледяной воде.

Я молча прошёл вглубь землянки, стараясь ступать по деревяшкам. Возле дальней стены, где земляной свод был особенно влажным, я заметил движение.

Сначала мне показалось, что шевелится ком грязи. Но потом я увидел жирные, мокрые бока. В свете мерцающей коптилки по жердям нар деловито семенила крупная лесная мышь, а за ней ещё одна.

Катя Воробьёва, проследив за моим взглядом, скривилась от увиденного. Сержант Орлова сидела неестественно прямо, вцепившись побелевшими пальцами в край деревянных нар, и только часто дышала. Здесь, в этой вонючей, залитой водой яме, вся романтика фронтовой жизни. Но это было бы понятно, если б никто ничего не знал о нашем прибытии.

Разместить лётный состав, от которого завтра будет зависеть прикрытие войск, в ледяной луже с мышами — это был не просто недосмотр.

— Синичкина, всем выйти. Построение перед землянкой командира БАО.

— Да, товарищ командир, — ответила Евдокия, и девушки быстро вышли из землянки.

Мы остались с замом комбата вдвоём. Я присел на одну из разбухших коек и провёл ногой по воде. Интендант молчал и старался отвести взгляд.

— Есть что сказать, Василий Васильевич? — спросил я.

— Вот только не надо сцен устраивать. Ты же не первый день на фронте. Знаю, что ты Герой Советского Союза и вообще опытный уже лётчик.

— Да, ты прав. Не первый день на фронте. Но такое попустительство и наплевательское отношение вижу в первый раз. Как будем выходить из положения?

— Не знаю. Других землянок у меня для них нет. Бери что дают Андрей Николаевич.

— То есть, совместными усилиями исправлять ситуацию вы не хотите, Василий Васильевич?

— У нас нет людей и времени строить дома и бараки.

Я кивнул и сказал Хромову проводить меня к комбату. Нехотя, но интендант 3 ранга проводил меня к штабной землянке. Рядом с ней уже начали выстраиваться мои лётчицы и большая часть технического состава.

Бабичева доложила, что Огонькову отправили к медикам. У других особых симптомов болезни не было.

— Вообще, Андрей Николаевич, ты ж только исполняешь обязанности командира. Комбату ты ничего не докажешь. Не будет он тебя слушать. Мы свою задачу выполнили. Аэродром готов. Самолёты есть где поставить. Вон столовая. Для девушек баню, отдельную даже, поставили.

Казарин ещё не прибыл, и пока я был здесь старшим от командования 589-го полка.

— Это хорошо, но нам нужно где-то жить, — ответил я, когда мы подошли к входу в землянку командира БАО.

Штаб БАО располагался на небольшом сухом пригорке. Хромов, не стучась, толкнул обитую плащ-палаткой дверь плечом и шагнул внутрь.

Контраст с подготовленным жильём для нашего личного состава был заметен сразу. Здесь было сухо, пахло сосной и крепким чаем. Пол плотно выстлан стругаными досками. В углу гудела кирпичная печка, а под потолком горела керосиновая лампа «Летучая мышь».

— Командир, вот тот самый капитан Михайлов. Поговорить хочет, — представил меня Василий Васильевич.

За массивным столом сидел плотный, краснолицый интендант 2 ранга или майор, если приравнивать его к простым воинским званиям. Он с аппетитом уплетал из банки тушёнку, а писарь в углу что-то строчил в журнале.

За столом у дальней стены сидел ефрейтор в телогрейке, складируя различные бумаги и журналы. Наверняка батальонный писарь.

Увидев меня, интендант 2 ранга перестал жевать. Его взгляд скользнул по моей куртке и остановился на капитанских «шпалах» на петлицах. Он нехотя отложил ложку, вытер губы рукавом.

Василия он отпустил. Когда дверь захлопнулась, он приподнялся и протянул мне руку.

— Командир батальона Шаров. Слушаю вас, капитан. Как добрались? Могу предложить вам чай или сразу перекусить. Может что-то по форме одежды не так? По топливу и боеприпасам все вопросы решены. Всё готово и завезено. И ещё завезут, если надо.

Я сделал два шага к столу, снял перчатки и поздоровался с комбатом. Штабной писарь внимательно смотрел на меня, будто бы запоминал все мои движения и готовился записать, что я буду говорить.

— До прибытия майора Казарина я исполняю обязанности командира 589-го истребительного полка. Спасибо за приём. По авиационной части вопросов пока нет. Меня интересует, товарищ интендант 2 ранга, почему поселили мой лётный состав в ледяную воду с крысами? У вас ведь пустой аэродром.

Комбат недовольно поморщился и сел на место. Он откинулся на спинку стула и причмокнул, пытаясь ногтем мизинца что-то выковырять из зубов.

— Послушайте, капитан, давайте без громких слов. Ваш полк прибыл из тыла. Я понимаю, девочки привыкли к чистым простыням и баням. Но здесь фронт. Аэродром только разворачивается после зимы. Землянки вырыли там, где позволила маскировка. Ну есть немного влаги в землянке. В пределах допустимого. Пусть ваши девчата возьмут ведра, вычерпают лужи и обживаются. Не на курорт приехали.

Писарь в углу тихо хмыкнул. Сам же Шаров, как и Хромов, вряд ли сразу побегут копать новые землянки. Раз уж пошли предложения черпать воду вёдрами.

— Вышел отсюда, — повернулся я к писарю, который продолжал улыбаться.

Ефрейтор сразу вжал голову, сглотнул и вышел из землянки, не дожидаясь команды от Шарова. Комбат продолжал сидеть и смотреть на меня поджав губы.

Я опёрся костяшками пальцев о край стола и наклонился к интенданту 2 ранга.

— Слушайте меня внимательно, товарищ Шаров. Моим лётчицам необходимо завтра утром уже быть готовыми к выполнению задач по предназначению. Возможно, что с рассветом пойдут прикрывать небо над переправами через реку Сож. Вы, сидя в сухой землянке, предлагаете им спать по колено в воде, понимая, что они не вычерпают воду. Если и сделают это, то это не поможет. Будет влажность, будут болезни, будут мыши и… срыв выполнения боевой задачи.

Лицо командира БАО начало стремительно краснеть и становиться пунцовым. Естественно, ему не нравилось, что я стою перед ним и качаю права.

Шаров медленно поднялся, упираясь кулаками в стол.

— Капитан, вы забываетесь! Встаньте смирно, когда разговариваете со старшим по званию! Ваш полк прибыл из тыла. Девочки привыкли к цветочкам на окнах? Здесь фронт! Пусть берут ведра и вычерпывают лужи! — рявкнул он, пытаясь задавить меня своим авторитетом.

Я не сдвинулся с места, глядя командиру БАО прямо в глаза. Правой рукой я потянулся к кобуре и вытащил магазин ТТ.

— Оставим устав, товарищ интендант 2 ранга. Как я вижу, вас не пугает возможный срыв боеготовности. Не пугает вас и перспектива доклада «на самый верх». А ещё я вижу, что своими действиями вы не хотите продвижения нашей армии вперёд при поддержке авиации. Мне продолжать список?

Я вытянул перед собой магазин от пистолета и отщёлкнул один патрон. Тот упал на бумаги и медленно покатился к Шарову. Когда патрон оказался у самого среза стола, интендант остановил его и взял в руку.

— Это… это что? — занервничал комбат.

— Это напоминание о законах военного времени. Через сколько будет жильё для моих лётчиц? Или мне начать со звонка в штаб ВВС 10 армии, которой мы подчиняемся? — уточнил я.

Командир батальона что-то проворчал себе под нос, но патрон из рук не выпускал.

— Твои предложения, капитан? — нехотя спросил Шаров.

— Рядом с аэродромом деревня. Малая Дубровка, если быть точным. Там есть жильё?

— Есть, но на всех не хватит. Могу предложить три палатки для тех состава. Разместим их ближе к самолётам. Три буржуйки обеспечу.

Это уже другое дело. Почему сразу Шаров не давал подобных команд, мне непонятно.

К вечеру всех лётчиц разместили в деревне. Это было уже более достойно, чем спать по колено в воде. Тем более что у Огоньковой оказалась ангина. И это уже серьёзно. Нельзя дать болезням распространяться, иначе «выкосит» весь полк.

Казарин и Сарская с остальными лётчиками и самолётами прибыли на следующий день. По-прежнему не было никаких задач, и все обустраивали свои жилища.

В этот же день в сумерках на аэродроме приземлился известный всем У-2. Из него вышел человек, чей неуклюжий силуэт был мне уже давно знаком.

Прилетевший гость спрыгнул с «кукурузника» и расстегнул шлемофон. Не узнать майора Коровина я не имел права. Да и он сразу увидел меня около одного из Ла-5.

— Михайлов⁈ Андрей⁈ Живой, бродяга! — подошёл ко мне Василий Иванович Коровин и крепко обнял.

— А что мне будет. Ты сам как? — спросил я.

— Не дождёшься. Вот прилетел к тебе, чтобы совместные действия организовать. Ишь ты, уже капитан! А я думал, ты в тылу на ПВО совсем заплесневел. Мне сказали, ты с особенным полком прибыл. Ну, где твои асы… сы-сы-сы мне в трусы, — обалдел Коровин, когда увидел, что мимо него прошли два механики девушки.

Он проводил их взглядом. Потом перевёл взгляд на самолёт и увидел, что в нём выполняет тренаж Соколова. Василий Иванович даже присвистнул.

В этот момент с соседнего Ла-5, неуклюже спрыгнула на землю Люба Белова поправляя выбившуюся прядь волос. Из другой машины показались Сарская, следом за ней Орлова.

Коровин замер, а его глаза продолжали округляться. Он перевёл взгляд с меня на девчонок, потом снова на меня.

— Андрюха… Это что такое? Тебя что, в женский монастырь настоятелем перевели⁈

— Завидуй молча, Василий Иванович. Ты ж по делу прилетел, — улыбнулся я.

Коровин кивнул и достал папиросу. Он закурил, но не торопился рассказывать.

— Где твой Казарин? У меня указание от комдива довести приказ.

— Пойдём покажу. А тебя уже повысили?

— Так и есть. Я теперь заместитель по лётной подготовке нашей с тобой 135-й смешанной авиационной дивизии. Пошли, расскажу про вашу задачу.

Василий Иванович рассказал, что все из моей бывшей эскадрильи в добром здравии и летают не покладая рук. Комэск Артемьев тоже был представлен к званию капитана и уже получил его. А командиром полка является Гаврилов.

— Всё такой же хмурый, но старается улыбаться, — сказал Василий Иванович.

Он поделился информацией, что в радиоэфире всё чаще немцы лётчиков из моей бывшей эскадрильи называют каким-то неизвестным ему словом.

— Какое-то «вутенд» вроде.

— Это означает «яростный», — добавил я.

— А я думал это они нас так матерят постоянно, — улыбнулся Коровин.

Штабная землянка, которую БАО выделил командованию полка, была просторной, но в ней тоже стоял тяжёлый запах сырости и махорки. Однако, здесь не было того болота и мышей. На грубо сколоченном столе, освещённом керосиновой лампой, была расстелена оперативная карта.

Майор Казарин, выглядел осунувшимся, но его глаза горели хищным блеском. Рядом стояла комиссар Герасимова, безукоризненно застёгнутая на все пуговицы. Мы со Светланой Сарской стояли у стола, вглядываясь в извилистую синюю линию реки Сож на карте. И все ждали, когда начнёт Коровин.

— Слушай боевой приказ, товарищи. Время тренировок закончилось. Десятая армия держит плацдармы за рекой Сож и в районе Кричева. Для фрицев эти плацдармы — как кость в горле. Пехотой скинуть наших в реку не выходит, поэтому они утюжат переправы с воздуха.

Казарин ткнул тупым концом карандаша в синюю ленту реки.

— Здесь зона дежурства. Смена каждый час, можно чаще. Квадрат четыре-двенадцать. Переправа у деревни Сокольничи. Ваша задача — не дать немецким бомбардировщикам прицельно отбомбиться по понтонам.

Казарин поднял на меня тяжёлый взгляд. Коровин же, сделав небольшую паузу на осознание задачи, продолжил.

— За истребителями не гоняться! Ваша главная цель — «лаптежники» или «Хейнкели». Ввязываться в манёвренный бой с «худыми» только для самообороны. Кто из девчат оторвётся от ведомого — сгною на гауптвахте. Вопросы? — спросил Василий Иванович.

Я задумчиво посмотрел на карту, прикидывая маршрут. Опыт подсказывал, что лобовое патрулирование, как по учебнику, против матёрых немецких лётчиков — это прямой путь к потерям.

— Разрешите соображение, товарищ майор? — поднял я глаза на Казарина.

— Говори.

— Если мы придём в зону и просто встанем в круг над переправой, как мишени в тире, немцы нас срисуют ещё на подходе. Они свяжут нас боем сверху, а бомберы спокойно пройдут низом.

— Что предлагаешь? — прищурился Казарин.

— Предлагаю тактику «слоёного пирога» и засаду со стороны солнца. Мы не пойдём всей восьмёркой на одной высоте. Я разобью группу. Одно звено — ударное, поведу я. Мы пойдём над переправой на высоте две тысячи метров. Будем работать прямо по бомбардировщикам. Второе звено выше, на четыре тысячи, со стороны солнца. Оно как раз будет слепить фрицам глаза оттуда.

Казарин несколько секунд молчал, обдумывая предложенную тактику. В 1942 году эшелонирование по высоте ещё не применялось повсеместно, и большинство полков летали плотными, одноуровневыми строями.

— Рискованно дробить силы, — проворчал Казарин, на что Коровин только усмехнулся.

Все, кроме Коровина, посмотрели на меня с непониманием. Но я то знал, что для моей бывшей эскадрильи и полка это была уже проверенная тактика.

— Андрей Николаевич уже так делал. Всегда получалось, — сказал Коровин.

Закончив с постановкой, я вышел из землянки, чтобы проводить Коровина до самолёта. Василий Иванович рассказал об особенностях борьбы с немцами, которые они открыли в последние месяцы.

— Да, и ещё. Помнишь, был один матёрый немец. Звеном постоянно летали, как стервятники. Поджидали на посадке ещё.

— Забудешь такого, — покачал я головой.

У меня сразу перед глазами возник образ этого немецкого истребителя с эмблемой Плачущего ворона с зонтиком.

— Встречался нам тут недавно. Будьте осмотрительнее.

На следующее утро команда на вылет поступила прямо во время завтрака. Все быстро переместились к своим самолётам и сразу начали готовиться.

Казарин на ходу уже давал мне конкретные указания, с каким курсом и на какой ориентир нужно выйти, чтобы занять зону дежурства.

— В эфире пускай много не болтают. А то начнут отвлекаться и потеряют контроль за обстановкой. Если что, сразу выводи из боя. Потерять в первом бою никого нельзя, — наставлял меня Антон Иванович, когда я надевал парашют.

Помогала мне в этом стартех моей эскадрильи Варвара Морозова. В процессе помощи мне, она ещё успевала подгонять остальных механиков.

— Да, командир. Всё понял, — ответил я.

Казарин посмотрел по сторонам и протянул мне руку. Давно от него не было таких эмоциональных жестов.

— С Богом, — сказал я, пожав его руку.

— В смысле?

— А что⁈ В окопах атеистов нет, — ответил я.

— Так-то в окопах, — проворчал Антон Иванович.

Я занял своё место в кабине Ла-5. Через бронестекло козырька видел, как девчата, опускаются в кабины своих машин, поправляя парашюты.

Морозова стояла уже справа от самолёта, в готовности к запуску. В этот момент над лесом с шипением взмыла красная ракета. Пора!

— От винта! — крикнул я.

— Есть от винта! — хрипло отозвалась Варвара Степановна.

Нарастающий гул заполнил стоянку. Самолёты запустились и в эфире уже начали поочерёдно докладывать о готовности.

— 12-й, готов, — доложила Синичкина.

— 16-й, запуск произведён, — произнесла Орлова следом за ней.

— 11-й, запустилась, — доложила мой ведомый Люба Белова.

В голосе каждой чувствовалось напряжение.

— 88-й, выруливаем по одному.

Я добавил оборотов, и Ла-5, разбрасывая комья грязи, порулил к взлётной полосе. Стартех Морозова своей широкой ладонью погладила правую консоль крыла наудачу, а потом отдала мне воинское приветствие. Я быстро приложил правую руку к виску и вновь заострил всё внимание на рулении.

Остановившись на исполнительном, я подождал, пока своё место займёт Белова.

— Взлёт по-одному. Внимание, паашли! — произнёс я и отпустил тормоза.

Самолёт рванул вперёд. Скорость подошла к отметке 150… 170… 200…

Ручку управления отклонил на себя. Ла-5 неохотно оторвался от вязкого болота, и я убрал шасси.

Начал плавный разворот для набора высоты, бросив взгляд на восток. Туда, где сквозь облачность пробивалось утреннее солнце.

И в этот момент эфир взорвался истошным, срывающимся криком с земли.

— «Мессеры» над точкой! От солнца! От солнца!

— Не взлетать! Не взлетать! — сразу крикнул я в эфир.

И в этот момент тонкие нити трассеров потянулись со стороны солнца, прошивая воздух в считаных метрах от моей кабины.

Ведущий «Мессершмитт» с жёлтым носом проскочил надо мной так близко, что Ла-5 тряхнуло в его спутной струе. В долю секунды, пока он проносился мимо, уходя на вертикаль, я отчётливо увидел на его сером борту чёрную эмблему.

Плачущий ворон с зонтиком.

Мессер со столь знакомой эмблемой ушёл на вертикаль. Рёв пронёсшегося надо мной истребителя ещё стоял в ушах, а в эфире продолжался шквал радиообмена.

Кто-то пытался выйти на связь, дать какую-то команду, что-то подсказать или просто доложить о своих действиях.

— Не взлетать! Не взлетать! — вновь повторил я, продолжая отворот вправо.

И тут я увидел знакомый силуэт взлетающего Ла-5. Белова не успела затормозить на полосе и теперь была со мной в воздухе. Её истребитель проскочил надо мной.

— Вижу мессер! Атакую!

— Куда, 11-й⁈

Белова открыла огонь по ведомому атаковавшего меня мессера. Трассы от её пушек ШВАК ушли прямо в его бок. От мессера повалил белый дым. Атаковать он даже не решился, уходя в сторону.

— Слева… на месте! — сказала в эфир Белова, у которой сбилось дыхание.

Я бросил взгляд в зеркало заднего вида. Прямо на хвост Любе падал ещё один Мессершмитт. Похоже, что это вторая пара немецких свободных охотников.

А Белова только начала отворот на меня, чтобы пристроиться.

— 11-й, вторая пара худых на хвосте.

Дистанция быстро сокращалась. Триста… двести метров.

Тянуть ручку управления на себя и уходить вверх — смертельно опасно. Уйти вниз — тоже не лучше. У нас нет высоты, чтобы маневрировать.

Немецкий ведущий уже прилип к хвосту Беловой, которая была почти у меня в левом пеленге. Ещё немного и он нажмёт гашетку.

Я не успею развернуться, чтобы снять его.

— 11-й! Ушла влево, — произнёс я в эфир.

Сам же я отклонил рычаг управления двигателем вперёд до упора. Мотор М-82 зарычал ещё сильнее, а вибрация стала сильно ощущаться через педали. Ручку управления отклонил на себя и вправо, начиная боевой разворот. Перегрузка будто плита навалилась на плечи, вдавливая меня в сиденье. Зрение по краям на долю секунды потемнело.

В ушах раздался сухой, хлёсткий треск, а слева от меня в нескольких метрах пролетели несколько снарядов от немецкой пушки Мессершмитта.

Ведущий второй пары выскочил вперёд, прямо передо мной. Немец попытался вытянуть машину на вертикаль, чтобы уйти от моего огня. Очередная приманка, чтобы утянуть за собой. Ведь есть ещё его ведомый.

— 11-й… ушла. Второй у тебя на хвосте! — подсказала мне Люба.

Всё же ведомый решил атаковать меня. Вот он, как раз показался в зеркале заднего вида!

Правую педаль я отклонил до упора. Следом ручку управления от себя и влево. Самолёт ушёл на скольжение.

Несколько трассирующих снарядов ударили слева от меня. Как раз там, где я был секунды назад. Промах ведомого и… он не успевает уйти сразу на вертикаль.

Не имея возможности довернуть на такой скорости, он проносится надо мной и уходит влево. Его серо-голубой силуэт мелькнул прямо по курсу, и немец рефлекторно начал закладывать вираж, пытаясь уйти. Как раз в мой прицел!

Дистанция триста метров. Беру упреждение на два корпуса вперёд от его жёлтого носа. Палец уже лежит на кнопке управления огнём пушек.

— Атака! — произнёс я и нажал на кнопку.

Две пушки ШВАК ударили коротким залпом. Звук был такой, словно прямо над ухом ударили кувалдой по наковальне. Ла-5 вздрогнул всем своим корпусом, словно споткнувшись в воздухе от отдачи.

Снаряды ударили в левый борт.

От Мессера во все стороны полетели куски обшивки. Машину повело в сторону, и через несколько секунд немецкий истребитель рухнул в чащу леса. Произошёл взрыв, и над кронами деревьев поднялся чёрный дым.

Я перевёл Ла-5 в горизонтальный полёт, оглядываясь по сторонам.

— 11-й… порядок? — запросил я, смахивая пот с кончика носа.

— Да, — ответила Белова.

— Давай пристраивайся.

Я не успел выдохнуть, как в зеркале вновь появился силуэт Мессершмитта. В наушниках раздался самый настоящий крик Беловой:

— Командир падает на тебя! Мессер падает на тебя!

Она вновь увела свой самолёт в сторону, не пристроившись ко мне.

Я бросил взгляд в зеркало. Пока расстреливал ведомого второй пары, на меня спикировал с высоты ведущий первой пары. И теперь он висел у меня на хвосте.

Высота у меня всего 400 метров, а скорость 420 км/ч. Тянуть в вираж на такой скорости, значит подставить ему борт.

Рычаг управления двигателем я вновь переставил вперёд и отклонил ручку управления от себя.

Ла-5 клюнул носом и устремился к земле. Высота начала мгновенно уменьшаться. Триста… двести… сто пятьдесят…

Я вывел машину в горизонт на высоте двадцати метров. Брюхом почти цеплялся за верхушки брянских елей. Земля слилась в сплошное буро-зелёное месиво.

Я сделал одну перекладку, но немец не отстал. Он всё приближался.

— 11-й, ты где? — запросил я Белову, которая сильно оторвалась от меня.

Ей бы пристроиться ко мне сразу, а не пытаться атаковать.

— 88-й, захожу сверху, — ответила она.

Мне было не видно, где Люба в этот момент.

Я выполнил ещё один манёвр по направлению, но мессер не отставал.

Немецкий ас имел запас скорости после пикирования и легко повторил мой манёвр. Его Bf-109 шёл за мной, будто привязанный невидимым тросом.

Дистанция двести метров. И в этот момент я увидел вспышки в зеркале заднего вида. Трассеры прошли рядом с кабиной.

Немец всё приближался. Моей скорости у земли не хватало, чтобы оторваться от него. В зеркале заднего вида жёлтый кок винта «Мессершмитта» заполнил всё пространство.

Ещё одна очередь и трассеры прошили воздух в полуметре от моего правого борта. Следующая очередь ляжет уже точно в меня.

Вниз уйти некуда, а вверх опасно, поскольку подставлю большую плоскость самолёта под удар. Хотя…

Я потянул ручку управления на себя и вправо, одновременно до упора вдавив правую педаль. Машину бросило вверх и в сторону, закручивая в «кадушку». Земля и небо закружились вокруг. Немец пронёсся подо мной, выскакивая вперёд.

Я повис на ремнях, пытаясь уловить, где сейчас мессер. Вот он! Bf-109, не успев остановиться, проскочил мимо и начал уходить в сторону.

— 88-й, у меня на хвосте. Не могу сбросить! — услышал я голос Беловой в эфире.

Я закончил манёвр и начал выравнивать самолёт. Рычаг управления двигателем вновь двинул вперёд и мотор М-82 взревел с новой силой.

— 11-й, ты где? Не вижу тебя, — произнёс я, вращая головой по сторонам.

Любы и её преследователя не видно. Зато мессер теперь у меня в прицеле. Совсем немного, и я его накрою. Он уже попытался уйти на вертикаль, но слева приближался ещё один самолёт. И это Ла-5 Беловой маневрировал по направлению, выполняя очередную перекладку.

— 88-й, не могу сбросить! — прокричала Люба.

Ведущий немец точно не приоритетная цель.

Я отвернул самолёт влево и дал залп в направлении другого Bf-109. Снаряды прошли мимо, а немецкий истребитель ушёл вверх.

Набирая вместе со своим ведущим спасительную для себя высоту.

Пара немецких истребителей устремилась за облака, а один из их ведомых догорал в чаще брянского леса. Что стало с ещё одним мессером, которого Люба подбила в самом начале, я не увидел.

— 11-й, пристраивайся, — подсказал я Любе.

Я осмотрелся по сторонам, но никаких других немецких самолётов не было. А в эфир уже прорывался Казарин.

Слышно его было плохо и совершенно неразборчиво. Но я понял, что он от меня хотел узнать.

— 01-й, 88-му. Мессеры ушли. Стоим в вираже и ждём команды, — доложил я.

В наушниках затрещало, а потом прорвался хриплый и недовольный голос Антона Ивановича.

— 88-й, прикрывай наш взлёт. Я вместо тебя на переправу, — произнёс командир полка.

— Понял вас. Парой занимаем 1000, — ответил я.

Мы с Любой заняли озвученную мной высоту и контролировали взлёт всей группы. Нам с оставшимся после боя топливом и неполным боекомплектом лететь на переправу было нелогично. А дозаправлять и заряжать нас времени нет. И так наш полк задержали «свободные охотники».

Спустя две минуты внизу началось движение. Первая пара вырулила на грунтовую полосу и начала взлетать.

— 88-й, как взлетим, давайте на посадку, — дал команду Антон Иванович.

— Понял, 01-й.

Несколько секунд и два истребителя, оторвались от земли, с рёвом уходя в набор высоты.

За ними, с интервалом в пятнадцать секунд, пошла вторая пара. Затем третья. Я наблюдал, как группа собирается в воздухе, и контролировал пространство вокруг.

Казарин сделал проход над лесом, собирая всех за собой, и качнул крыльями.

— 88-й, мы пошли. Давайте на посадку, — коротко бросил Антон Иванович в эфир.

Группа Ла-5 развернулась на курс к реке Сож, быстро превращаясь в тёмные точки на фоне серого неба.

Я бросил взгляд влево. Белова продолжала держаться рядом и чуть выше меня.

— 11-й, давай на посадку, — произнёс я в эфир, и мы начали выполнять заход.

Люба первой коснулась влажного грунта лётного поля, прокатилась вперёд и срулила в сторону капониров. Следом и я выполнил посадку.

Зарулив на стоянку, я выключил двигатель. Винт несколько раз прокрутился и остановился. Сдвинув фонарь, я почувствовал, как взмокшее лицо обдувает слабый ветер. После напряжения воздушного боя и гула мотора тишина на аэродроме казалась мне совсем неестественной.

Кто-то шёл по усиленной части крыла. В кабину заглянула Морозова.

— Товарищ командир, как аппарат? — произнесла старший техник моей эскадрильи.

— Во! — показал я поднятый вверх большой палец.

Следом я отстегнул ремни, вылез из кабины и тяжело спустился на влажную землю. Осмотрев самолёт, я остановил свой взгляд на двух отверстиях в консоли крыла.

— Зацепило вас, — констатировала Варвара, проведя рукой по повреждённому участку.

— Краешком. Думаю, что проблем с восстановлением не будет, — ответил я, и Морозова молча кивнула.

Повернув голову в сторону Ла-5 своего ведомого, я увидел, как Люба спрыгнула с него и что-то показала своему механику. Поймав на себе мой взгляд, она поправила форму и заспешила ко мне. Девушка тяжело дышала, её лицо раскраснелось, а на лбу была красная полоска от шлемофона.

Люба подошла ближе и вытянулась.

— Товарищ капитан, разрешите доложить? — приложила она руку к виску.

— Вольно, Белова. Выдыхай. Ты жива, машина цела. Для первого боя это самое главное.

Люба чуть расслабила плечи, а на её губах мелькнула робкая улыбка.

— Я же зацепила того первого! Вы видели? Из него дым пошёл.

— Видел. А теперь, Люба, ответь мне на один простой вопрос. Какая главная, единственная задача ведомого в бою?

Её улыбка угасла. Она моргнула, почувствовав подвох в моих словах.

— Прикрывать ведущего, товарищ капитан.

— Верно, — сказал я, подошёл к дереву и сорвал с него веточку.

Присев на корточки, я начал чертить на влажной земле два силуэта самолётов.

— Рассмотрим начало боя. Кто дал команду на атаку?

— Никто… я сама.

Я сломал веточку пополам.

— Пока ты «сама» героически дырявила радиатор мессера, я остался неприкрыт. Ты разорвала пару. Понимаешь это?

Она опустила глаза.

— Да.

— Идём дальше. Конец боя. Ты кого-то атакуешь сверху. Скорость у тебя какая была?

Люба молчала, но начала понимать ошибку в данном моменте, который я ей объяснял.

— Скорость была триста сорок. Может, триста пятьдесят.

— Не самый лучший запас по скорости для начала атаки. А ты ещё и вверх полезла.

Люба опустила голову.

Она молчала, осознавая, к чему я клоню. С виду всё выглядело как её благородное желание помочь, но в реальности это было смертельно опрометчиво.

— Виновата, командир. Больше не повторится.

Я смотрел на неё пару секунд, затем моё лицо смягчилось. Отбросив палку, я поднялся и отряхнул руки.

— По итогу. Тот факт, что ты не растерялась и попала в немца на отрыве — молодец. Рука твёрдая, глаз меткий. За это хвалю. Но то что ты ради этого бросила строй, это уже непростительно, Белова. Ещё раз поменяешь мою спину на сбитый немецкий самолёт — сядешь на губу.

Люба кивнула, и я отпустил её. Она зашагала в сторону палатки, специально поставленной для дежурного звена.

Но через пять шагов она вдруг замерла. Её сапоги смачно чавкнули в весенней грязи, а сама она медленно повернулась ко мне. На её лице читалось искреннее недоумение. Как у школьницы, которой объясняют бином Ньютона научными фразами.

Белова покрутила головой, оглядывая полевой аэродром. Лес, палатки, пара бревенчатых накатов да землянки техсостава и просёлочная дорога к деревне, в которой девушек поселили.

— Товарищ командир… разрешите спросить?

— Спрашивай.

— А где здесь гауптвахта? Не вижу её.

Я усмехнулся и небрежно кивнул в сторону землянки на краю леса. Той самой, которая на момент нашего прибытия была с мышами и водой по щиколотку.

— Вон, видишь? Специально для недисциплинированных ведомых зарезервировал. Вода и грязь лечебные. Охлаждает горячие головы за пять минут.

Люба покосилась на землянку, потом перевела взгляд на меня. Её брови поползли вверх, а губы дрогнули, сдерживая улыбку.

— Поняла вас, товарищ командир. Разрешите отказаться от лечебных процедур в пользу лётной практики?

— Разрешаю. Иди уже, горе луковое.

Люба развернулась и, уже не скрывая широкой улыбки, бодрым шагом направилась к механикам.

Конечно, никого нельзя сажать в такие условия для отбытия ареста по недисциплинированности. Слишком тяжёлые условия. Так что будем надеяться, что мой ведомый «чёрный юмор» поняла.

Я не спеша «мерил шагами» стоянку в ожидании возвращения группы с задания. Всё же, с Казариным полетела почти вся моя эскадрилья. Их первый по-настоящему групповой боевой вылет.

На поиски обломков упавшего мессера отправились ребята из БАО под руководством замкомбата интенданта 3 ранга Хромова. Вряд ли что-то они там смогут найти ценного, но таков порядок.

Проходя мимо одного из Ла-5, я невольно замедлил шаг. У открытого капота двигателя разворачивалась классическая армейская сцена.

На стремянке стояла молоденькая девушка-механик. Выглядела она совсем ещё девчонкой в мешковатой куртке, рукава которой она закатила почти по локоть, чтобы они не мешали ей залезть в двигатель.

Однако, она усердно, но безуспешно пыталась подлезть ключом к дальнему креплению выхлопного коллектора.

К ней в этот момент подошла и воентехник первого ранга Морозова, которая решила «помочь» советом.

— Не крутится, Варвара Степановна, — пожаловалась механик стартеху моей эскадрильи, утирая лоб тыльной стороной грязной ладони.

— Что не так? — спросила Морозова.

— Ключ соскальзывает.

Варвара сочувственно вздохнула и выдала с интонацией академика:

— Ёлы-палы, Светик. Чего ж ты хочешь? Ты каким молотком туда подлезть пытаешься? Обычным, правосторонним?

Девушка удивлённо моргнула, глядя на тяжёлый инструмент в своей руке.

— Ну да. Я из ЗИПа взяла его.

— Эх, молодёжь. Там же левый борт. И гайка там хитрая. Чтобы к ней подлезть, нужен левосторонний молоток.

Я остановился в тени плоскости соседнего истребителя, сложив руки на груди. Вмешиваться не хотелось. Слишком хорошо я знал подобные «советы» в авиации.

Света растерянно захлопала ресницами.

— Левосторонний? А у меня в ящике такого нет.

— Естественно, нет! Инструмент тонкой настройки. Инженерный! Беги бегом на склад БАО. Скажи, что срочно требуется левосторонний молоток. И смотри, чтоб они тебе правосторонний со спиленной ручкой не всучили. Нам вылеты срывать нельзя!

Девушка мгновенно спрыгнула со стремянки, а её глаза прямо-таки горели ответственностью.

— Поняла! Одна нога здесь, другая там!

Она, смешно размахивая руками и перепрыгивая через самые глубокие лужи, понеслась в сторону склада, скрытого за деревьями.

Варвара через несколько секунд не выдержала и засмеялась. Её каменное лицо расплылось в широчайшей улыбке. В этот момент Морозова поймала на себе мой взгляд.

— Товарищ капитан! Ну три месяца с ней мучаюсь. Вроде старается, но серьёзнее молотка и без присмотра лучше не оставлять, — улыбнулась Морозова.

Естественно, что нет никаких левосторонних или правосторонних молотков. Всё это народный «фольклор» техсостава и их традиционные шутки.

— Левосторонний молоток, значит? Ну-ну, — улыбнулся я.

— Да, товарищ командир. Для расширения кругозора личного состава.

— Сейчас ей скажут, что левосторонние молотки только что закончились и отправят за ведром компрессии к связистам. А те отправят к водителям за куском глиссады. К обеду вернётся. Заканчивай, Варвара Степановна с воспитательной работой. Дел много.

Варвара Степановна кивнула и позвала механика Свету обратно. А то такими темпами ещё отправят всех молодых девушек из инженерно-технического состава искать «менструацию для маслосистемы».

Я продолжил ждать возвращения наших лётчиков. Пока я ходил из стороны в сторону, ко мне подошла Светлана Сарская. Один из её подчинённых тоже сейчас в воздухе, так что она тоже переживает не меньше моего. Да и вообще, ожидание возвращения группы — это один из самых психологических сложных моментов для любого командира в авиации.

— Волнуешься? — спросила у меня Света, доставая папиросу из пачки.

— Как и любой нормальный командир.

— Я тоже. Вроде всего одна моя девочка в воздухе, а всё равно не по себе, — сказал Сарская, поднося мундштук к губам.

— Когда ты в небе с ними, в кабине своего самолёта, у тебя всё под контролем. Ну или хотя бы есть иллюзия контроля. А когда на земле, то ты бессилен. Так что ожидание выматывает хуже любого боя, — ответил я.

Взглянув на часы, я отметил для себя, что прошло уже сорок пять минут с момента, как группа Казарина ушла к переправе.

— Скоро должны возвращаться, — сказал я.

Сарская затянулась и выдохнула дым. Она смотрела по сторонам, пытаясь найти глазами тёмные точки от летящих самолётов.

— Опытные командиры говорят, что к этому привыкаешь, — произнесла Света, стряхнув пепел.

— И да, и нет, — ответил я и ещё раз посмотрел на часы.

Прошло уже 50 минут.

Недалеко от нас стоял дежурный по стартам, который тоже постоянно поглядывал на свои «Кировки».

— Приготовьте тягач. И санитарную машину поближе к полосе подгоните. На всякий случай, — сказал я ему, и старший лейтенант молча кивнул, уходя на рабочее место, чтобы дать указания.

Минуту спустя послышался знакомый звук двигателей. С запада, сквозь шум ветра, начал пробиваться пульсирующий гул. Он нарастал с каждой секундой и становился всё отчётливее.

— Летят! — крикнул кто-то из девчат-оружейниц у капониров.

Из-за кромки леса вынырнули тёмные силуэты наших Ла-5. Вверх взмыла зелёная ракета, давая тем самым разрешение на посадку.

Самолёты начали заход на посадку, а я приступил со Светой к подсчёту.

— Один… два…

— Три… четыре… — продолжала она за мной.

Я продолжал смотреть, до рези в глазах всматриваясь в горизонт позади первой группы.

— Семь… восемь… — посчитал я.

— Вон и девятый. А где ещё один? — повернулась ко мне Сарская.

Самолёты заходили на посадку с ходу.

Первым приземлился Ла-5 Казарина. Он тяжело плюхнулся на грунт, подняв фонтан грязных брызг.

За ним, криво выравниваясь и заметно кренясь на левое крыло, садился второй борт. На рулении я заметил, что на его фюзеляже зияли рваные дыры, а из-под капота тянулся тонкий шлейф серого дыма.

Когда полосы коснулся девятый Ла-5, мы со Светой ещё продолжали стоять у кромки поля, провожая каждый заруливающий самолёт взглядом.

— Моей нет. Её совсем… — тихо произнесла Сарская.

— Не спеши с выводами. Пошли к комполка.

Но Сарская так и продолжала стоять у края лётного поля, вглядываясь в западный горизонт.

Десятого Ла-5 не было, и это был самолёт и лётчица из её эскадрильи. Надо было узнать, что случилось. И кто, если не Казарин, всё расскажет.

Пока я шёл к самолёту Антона Ивановича, вокруг закипела лихорадочная работа.

Техники бросились к остановившимся машинам. Аэродром наполнился лязгом откидываемых фонарей, криками мотористов и шипением перегретого металла. Запахло жжёной резиной, раскалённым маслом и кислым порохом.

Когда я подошёл к самолёту Казарина, он уже спрыгнул на землю и достал папиросу. Гимнастёрка под расстёгнутой лётной курткой потемнела от пота, лицо было серым, покрытым слоем копоти, сквозь которую проглядывали светлые дорожки от снятых очков. Он стянул шлемофон и устало провёл рукой по мокрым, слипшимся волосам.

— Андрей Николаевич, ты уже здесь, — констатировал Казарин факт моего присутствия.

— Как всё прошло? Вернулись только девять, — спросил я.

Казарин мрачно посмотрел на меня. Его глаза сузились, а руки слегка вздрагивали от напряжения.

— Мой ведомый на вынужденную села. Недотянула, мотор встал.

— Жива? — резко спросил я.

— Жива. Села на брюхо в поле где-то в пятнадцати километрах отсюда, у деревни Сосновка. Там колонны нашей техники были под деревьями, так что есть кому её встретить.

— Ясно. Это хорошо, — ответил я, глядя, как техники осматривают пробоины на плоскостях его истребителя.

Я поймал на себе взгляд Сарской, и показал жестом, чтобы она успокоилась. К ней в этот момент подошла Марина Орлова и начала показывать в сторону Сосновки.

Майор Казарин затянулся и вдруг хищно усмехнулся, глядя на меня.

— Два Юнкерса завалил лично. Первого на выходе из пике подловил, он прямо в реку рухнул. Второму баки поджёг. Девчонки твои тоже не подкачали. Связали «Мессеров» боем, не дали им по нам работать. Ну и Орлова с Синичкиной боевой счёт открыли.

Я обернулся, оглядывая стоянку.

Картина возвращения с задания всегда одинакова. Девушки выбирались из кабин, и на их лицах был написан весь спектр после боевого шока.

Возле крайнего Ла-5 на корточках сидела Синичкина. Она стащила шлемофон и просто смотрела в одну точку перед собой. К ней подошла Сарская, что-то быстро говоря и хлопая по плечу, но Евдокия словно не слышала.

— Я… я в него попала, Света. Он загорелся прямо у меня в прицеле. Куски полетели… — донёсся до меня её сдавленный голос Дуси.

Чуть дальше, у капонира, техники ругались матом, рассматривая хвост машины Кати Воробьёвой. Руль направления был превращён в дуршлаг, перкаль болталась рваными лохмотьями. Сама Катя спокойно пила воду из помятой фляжки.

— Значит, задачу выполнили, — констатировал я, вновь возвращаясь к Казарину.

— Выполнили. Через час разбор полётов у меня в землянке.

Казарин развернулся и пошёл в сторону нашего штаба. Но далеко он не ушёл. К нам подъехала «полуторка» с командиров БАО, сидящим на переднем сиденье.

— Что такое? — спросил Казарин, смахивая с себя кусок грязи, который на него попал после резкого торможения.

— Да так. Взяли мои парни кое-кого. Капитан, ты со своим ведомым сбил самолёт над аэродромом? — спросил у меня интендант 2 ранга Шаров.

— Пока не подтвердили, но я.

— Тогда поехали. Побеседуешь с выжившим.

Что-то здесь не так. Я видел, как самолёт немца разлетелся на куски.

— Это вряд ли. Тот кого я сбил, выжить не мог.

— Поехали и сам всё поймёшь.

Двигатель «полуторки», на которой приехал Шаров, продолжал громко «бухтеть». Сам же командир БАО смотрел на меня с ироничной ухмылкой, будто бы ждал, что я испугаюсь встречи с немецким лётчиком.

— Андрей Николаевич, ну нас люди ждут и фашист, — аккуратно взял меня под локоть интендант.

— Да погоди ты. Я сбил мессер, но там не мог выжить лётчик. Тут надо…

— А ну, отставить! — громко прервал меня Казарин.

Хотел я порассуждать на тему, что сбитым мог быть немецкий пилот того Мессершмитта, который атаковала со взлёта Люба Белова. Значит, это её «трофей», так сказать.

Но, видимо, у Казарина иное мнение. Он ещё и шагнул вперёд, преграждая мне путь к машине.

— Антон Иванович, особист наш, Кротов, требует капитана для… ну, для психологического давления.

Казарин нахмурился, его лицо окаменело.

— Михайлов идёт заниматься делами эскадрильи. Что вам непонятно? — резко повернулся ко мне Казарин, впиваясь своим суровым взглядом.

Я перевёл взгляд на интенданта и показал ему отпустить мою руку. Шаров развёл руками и отошёл в сторону, чтобы не мешать нам с Казариным решить этот вопрос.

— Антон Иванович, вынужден не согласиться.

— В чём именно?

— Идёт допрос пленного, который может нам сообщить важную информацию. Нужно использовать все варианты, чтобы он её нам изложил.

— Ты меня за кого принимаешь, Михайлов⁈ Думаешь, я не понимаю, что ты хочешь туда взять Белову. Она ведь получается немца сбила.

— Вы всё правильно поняли. В чём проблема?

— В том, что я сказал нет! — рявкнул Казарин так, что Шаров отошёл ещё на пару шагов.

Комполка достал папиросу и закурил. Он затянулся, выдохнул дым и подошёл ко мне вплотную. Глаза его были злыми и уставшими.

— Андрей, ты соображаешь, что говоришь? Девчонка первый раз в бою была. А теперь хочешь повезти её на экскурсию к матёрому волку из Люфтваффе? У неё после этого башню сорвёт, она в следующем вылете опять из строя выскочит за медалью. И сгорит! — тихо произнёс Казарин, чтобы Шаров не слышал.

Я выдержал тяжёлый взгляд Антона Ивановича. Наш комполка себе не изменяет. В очередной раз он «переживает» за «звёздную болезнь» подчинённых.

— Не согласен с вами, командир.

Казарин удивлённо вскинул брови от подобного заявления.

— Обоснуй.

— Для наших лётчиц немец пока ещё миф. Либо неуязвимый монстр из сказок, либо картонная мишень из авиационной школы. Если Белова увидит этого «эксперта» живым, побитым, сидящим на табуретке в нашей землянке, все сказки и рассказы о грозных Люфтваффе окажутся неправдой. Она поймёт, что он такой же человек, как и мы. И что их можно и нужно сбивать. Ещё и остальным расскажет.

Казарин молчал, обдумывая мои слова. Его челюсть напряглась, а сам он закусил в зубах папиросу.

— Посмотреть врагу в глаза она обязана, — добавил я.

Комполка выплюнул под ноги недокуренную папиросу и растоптал её ногой.

— Ещё и психолог, твою мать, — проворчал Казарин и ушёл в сторону нашей штабной землянки.

Я сказал Шарову, что нам нужно взять с собой Любу. Это будет по-честному.

Позвав Белову, я подошёл к правому борту и собирался уже залезть, как меня вновь кто-то остановил.

— Андрей Николаевич, есть разговор, — услышал я голос нашего комиссара.

Ко мне подошла Алевтина Сергеевна Герасимова. Всем своим строгим видом она намекала на серьёзное общение по какому-то вопросу.

— Товарищ старший политрук, я к особисту. Разговор может подождать?

— Вообще-то, нет…

— Вот и славно. Как приеду от Кротова, сразу к вам, — перебил я Герасимову.

Она что-то проворчала, но в этот момент к кузову подбежала Белова. Я помог Любе забраться. Следом и сам запрыгнул в кузов. Водитель дал газу, и мы поехали к особисту.

До землянки особиста было всего несколько минут езды. И всё это время Белову интересовали детали предстоящей встречи.

— А он большой, наверное? От него воняет? У него глаза кровью налиты? А чем его кормят? — задавала Люба вопрос за вопросом.

— Вот сама у него и спросишь, Любовь Васильевна, — ответил я.

— Вот ещё! Я ему в морду дам…

Я покачал головой и улыбнулся от настроя Беловой.

Полуторка резко затормозила у землянки особиста. У дверей стояли двое красноармейцев с СВТ-40 наперевес. Их лица были злыми и сосредоточенными.

Я сказал Любе подождать снаружи, а сам подошёл к двери вместе с Шаровым.

— Внутри он, — кивнул комбат БАО, спрыгивая с подножки.

— Как и где его нашли? — уточнил я.

— Мои ребята его в ельнике взяли. Километров 5 от аэродрома. Парашют в ветках запутался. Так он там и висел, пока наши за ноги не стянули. А самолёт его ещё дальше упал.

— Сильно помяли?

— Да так! Зубы пересчитали, чтоб не дёргался, когда он за свой пистолет схватился. Особист Кротов ворчал долго. Мол, как он разговаривать теперь с нами будет с флюсом на полщеки.

— А второй самолёт? Тот, что я сбил.

— Да, нашли его. Но там нечего собирать особо. Труп немца бросили в яму, шильдик срезали, чтоб подтвердить тебе сбитый. Ну и там по мелочи.

Я прошёл мимо охраны, толкнул обитую брезентом дверь и шагнул в полумрак землянки.

Внутри пахло смесью сырой земли, оружейной смазки и потом.

За грубо сколоченным столом сидел особист Кротов с петлицами политрука. Рядом с ним, нервно теребя небольшую книжицу, стоял бледный штабной писарь. Тот самый, которого я видел у Шатова в первый день.

А перед столом Кротова на деревянном табурете сидел и «виновник» моего визита сюда.

Когда я захлопнул дверь, немецкий лётчик повернулся ко мне.

На вид ему было не больше двадцати двух лет. Внешность классического, почти плакатного, арийца. Светло-русые волосы, коротко остриженные на висках, были растрёпаны и прилипли ко лбу от пота. Взгляд у парня был как у голодного тигра. Он так и видел во мне добычу и готов был разорвать на части. Лицо было измазанным, с узкими скулами и плотно сжатыми от злости губами.

Однако, помимо злости он ещё и пытался всем показывать свою уверенность. Немецкий лётчик сидел прямо, расправив плечи и закинув ногу на ногу.

— С таким лицом в ресторан ходят, а не в плену сидят, — произнёс я.

На миг мне показалось, что немец слегка улыбнулся после произнесённой мной фразы. Но уголки его губ были неподвижны.

— Спроси его ещё раз про базирование! — чуть повысил голос Кротов, вытирая пот со лба.

Писарь сглотнул и с трудом промямлил:

— Во ист ойер… флюгплатц?

В этот момент немец снисходительно усмехнулся и вновь повернулся к особисту.

— Я вам ничего не скажу, придурки, — медленно произнёс немец на своём родном языке.

Кротов с досадой хлопнул ладонью по столу.

— Опять дурака включает. Ни слова не понимает, гнида. Это капитан Михайлов. Тот самый лётчик, который тебя сбил. Хочешь с ним поговорить? — спросил Кротов у немца.

Штабной писарь с трудом начал перевод, но ничего толком у него не вышло. Представитель Люфтваффе продолжил оскорблять всех и показывать себя крутым.

— Вот уже полчаса бьюсь с ним. Скоро из штаба за ним приедут, а информацией так и не разжились. Андрей Николаевич, можешь чего предложить? — спросил у меня Кротов.

Я ещё раз внимательно посмотрел на этого немца.

Его одежда многое говорила о статусе. Это был нестандартный поношенный комбинезон. На нём была лётная куртка Люфтваффе. Та самая знаменитая «Fliegerbluse» из дорогой кожи. На левом рукаве темнел разрыв, а воротник был испачкан землёй.

Форма сидела на нём идеально. Под курткой виднелся синий шелковый шарф, защищающий шею от натирания при постоянном вращении головой в бою. На лице, под правым глазом, наливался багровый синяк, а на щеке вспух большой флюс. Но даже эти повреждения не убавляли его высокомерия.

Я подошёл к столу, не сводя глаз с немца.

На неструганых досках лежали трофеи, изъятые у пленного. Это был личный пистолет «Вальтер», лётные часы «Ханхарт» на толстом кожаном ремешке, серебряная зажигалка и документ, удостоверяющий личность. Тот самый «Зольдбух».

Но моё внимание привлекло другое.

Рядом с документами, тускло поблёскивая в свете керосиновой лампы, лежал Рыцарский крест Железного креста.

— Сам видишь, Михайлов, что птица не простая. А по-немецки никто не говорит, — сказал мне особист.

— А почему думаете, что я на нём говорю? — уточнил я.

— Думаешь, я не навёл справки. Вам привет от товарища Руднева, — улыбнулся Кротов.

Ещё бы мой брат и не оказался причастен к этому вызову. Хотя, он говорил, что был назначен на Юго-западный фронт. Каким-то образом оказался здесь неподалёку.

Я взял «Зольдбух» немца и раскрыл его. Надо было хоть имя его прочитать.

— Обер-фельдфебель Франц-Йозеф Бееренброк, 51-я эскадра, — тихо произнёс я.

— Это мы уже записали, Андрей Николаевич. Что-то ещё может нам скажешь? Что там у него в Зольдбухе написано?

Я медленно поднял глаза на сидящего немца.

Передо мной сидел не просто пилот. Это был один из самых результативных лётчиков Люфтваффе на Восточном фронте. Предполагаю, что на его счету уже несколько десятков сбитых наших самолётов.

Я знал, кто такой Бееренброк. Его должны были сбить в конце 1942 года. Но Любе Беловой удалось его «приземлить» раньше.

А ещё я знал, что его мать — русская, и что этот надменный ублюдок понимает каждое слово в этой землянке. Но мне нужно было доказать это Кротову, не вызвав вопросов к самому себе.

Проще всего заговорить с ним на немецком, но и это не даёт гарантии, что Бееренброк начнёт всё нам рассказывать.

Я медленно повернулся к немцу. Он встретил мой взгляд с привычным, арийским превосходством. Что ж, раз уж попросили помочь, то помогу.

Я резко расстегнул кобуру, вытащил свой ТТ и с силой впечатал холодный ствол пистолета прямо в лоб немцу.

— Встал! Руки за голову! — громко произнёс я на русском языке.

В это время Бееренброк уже начал делать то, что я и хотел от него. Немец уже не смотрел на меня надменно, а быстро встал… и выполнил команду. Да так резко, что табуретка упала за его спиной.

— Капитан, пистолет убери! Быстро! — рявкнул Кротов, вставая со своего места и потянувшись к своей кобуре.

Но я внимательно смотрел в глаза Бееренброка.

— Михайлов, отставить! — воскликнул особист, доставая свой пистолет.

— Руки за голову! Лежать мордой в пол! Быстро, сука! — заорал я.

Ни один переводчик в мире не успел бы перевести эту фразу. Ни один мозг не успел бы проанализировать ситуацию.

А вот рефлекс Бееренброка сработал гораздо быстрее.

Немецкий ас мгновенно рухнул на пол. Лёжа, он судорожно сцепил пальцы в замок на затылке и вжался лицом в грязные доски настила, ожидая выстрела.

В землянке повисла звенящая, мёртвая тишина. Слышно было только, как Кротов со скрипом отодвинул стул, чтобы посмотреть на лежащего немца. А на полу в это время прерывисто дышал Бееренброк.

Я медленно опустил пистолет и спокойно убрал в кобуру.

— Отличная реакция, гражданин Бееренброк. Для человека, который не понимает ни слова на русском языке, вы выполняете команды быстрее тренированного пса. Вы также думаете, товарищ Кротов? — повернулся я к особисту.

Он, поняв суть произошедшего, медленно выдохнул и убрал свой ТТ. Его лицо потемнело. Он перевёл тяжёлый взгляд на Бееренброка, который теперь лежал на полу.

— Твою ж мать! Так он по-нашему шпрехает, мразь! А ну, встать!

Бееренброк медленно поднялся.

— Да, я понимаю и говорю на русском, — хрипло произнёс Бееренброк с едва заметным акцентом.

Кротов поднял табурет и Бееренброк сел на него.

— Мы когда с вами разговаривали, он ухмылялся постоянно. Вот я и подумал, что он нас понимает, — объяснил я.

— Хорошая чуйка, капитан.

Бееренброк тяжело дыша, закинул ногу на ногу, сжимая челюсти так, что желваки ходили ходуном.

Я отошёл к бревенчатой стене и присел на небольшую лавку. В это время мы переглянулись с Кротовым.

— Позволите, я приглашу лётчика, который сбил гражданина Бееренброка? — спросил я.

— Да. Только недолго, — ответил мне Кротов.

— Белова, зайди! — крикнул я.

Дверь скрипнула, и в землянку вошла Люба.

Глаза у девушки были широко раскрыты, и в них читалась смесь любопытства и адреналина после боя.

Она остановилась у порога и перевела взгляд с особиста на меня. Затем её глаза упёрлись в сидящего на табурете немца.

Девушка разглядывала его так, словно перед ней сидел пришелец с другой планеты. Она изучала его кожаную куртку, синий шелковый шарф и те вещи, что лежали на столе у Кротова.

— Я думала он… больше, — произнесла Белова, кивнув в сторону Бееренброка.

Внезапно вся её неуверенность улетучилась. Люба теперь спокойно стояла и смотрела в глаза Франца.

А у того в глазах читалось недоумение. Он не понимал, что эта девушка его сбила.

— Господин Бееренброк, позвольте представить вам. Это младший лейтенант Любовь Белова. Сегодня она вас подбила, и вы выпрыгнули с самолёта.

В землянке повисла тишина.

Я наблюдал за лицом Бееренброка, и это было зрелище, ради которого стоило поругаться с Казариным.

Немец медленно, словно не веря собственным ушам, перевёл взгляд с меня на Любу. Его зрачки расширились.

А потом Бееренброк громко рассмеялся. Да так, что не мог остановиться несколько секунд. Ещё и смех был такой, будто этот немец сошёл с ума.

— Ха! Ты… ты кого привёл⁈ Чтобы девка меня сбила⁈ Никогда не поверю, — громко сказал Бееренброк, размахивая руками.

Но ни я, ни Белова совершенно никак не отреагировали на эту истерику немецкого эксперта. Он с минуту ещё смеялся, а потом постепенно успокоился.

— Ложь, — прошептал Франц по-немецки, бледнея на глазах. Его пальцы вцепились в края табурета так, что побелели костяшки.

— Это была она. Мы вам не врём, — ответил я.

Люба прокашлялась и рассказала, как и куда стреляла. Как смогла атаковать со взлёта самолёт Франца, а потом начать пристраиваться ко мне.

Бееренброк продолжал крутить головой, отказываясь верить в произошедшее с ним.

Он судорожно вдохнул воздух и перестал улыбаться. Его лицо исказила гримаса такой невыносимой муки, словно ему в грудь воткнули раскалённый лом. Он закрыл глаза и сдавленно застонал, отворачиваясь в сторону.

Я похлопал Любу по плечу.

— Посмотрела?

— Да, командир. Ничего в нём особенного, — ответила Белова.

Её голос прозвучал удивительно взросло и жёстко, а сама она слегка улыбнулась.

— Вот и отлично. Попроси, чтобы тебя отвезли к нам в расположение. На разборе ещё поговори.

Люба развернулась через левое плечо и вышла из землянки.

— М-да! Откуда же вы знаете русский язык, Франц? — спросил Кротов у Бееренброка.

Обер-фельдфебель утёр лицо и посмотрел на особиста.

— Моя мама — русская по национальности. Давно осела в Германии. Дома учила меня своему родному языку, — ответил Франц.

— Что ж, в лагере, куда вас отправят, он вам может пригодиться. В ваших же интересах сотрудничать с нами. Расскажите о дислокации вашей части? Сколько боеспособной техники и личного состава? — спросил Кротов и приготовился начать писать.

Бееренброк не торопился отвечать. Он вновь повернулся ко мне и пристально посмотрел на меня.

— Значит, это ты 88-й. Мы слышали тебя в эфире. Мы знаем тебя. Мы поджидали тебя, — начал говорить Бееренброк.

Кротов напрягся, но кивнул мне, чтобы я продолжил разговор.

— И почему именно меня?

Франц оскалился и чуть нагнулся ко мне. Он смотрел мне прямо в глаза, пытаясь переглядеть.

— Не думал, что увижу тебя, 88-й. Ты личный враг нашего коммодора. Он сказал, что ты сбил «Фати» Мёльдерса. Вероятно сбил и командира эскадрильи обер-лейтенанта Бэра. А ещё о тебе говорят, что на тебе смерть племянника Геринга.

— Вы теперь всех своих утырков будете на меня вешать? Мне не жалко, но просто интересно, — ответил я.

Бееренброк с непониманием посмотрел на меня. Что-то его в моей фразе смутило.

— Уты… р…ков. А я этого слова не знаю, — сказал Франц.

— Ублюдков, сволочей, тварей — выбирай любой из синонимов, — объяснил за меня Кротов.

Франц снова посмотрел на меня и продолжил.

— Ты потерял друзей, и мы тоже теряем. Каждый день из боя не возвращаются наши пилоты. И чем дольше идёт война, тем моложе ваши солдаты. Вас будет всё меньше. Как в воздухе, так и на земле. Закончится грязь, и мы снова пойдём на Москву. Вам повезло, что у нас были трусами генералы. Но сейчас во главе вермахта фюрер Адольф Гитлер… — продолжил рассуждать Бееренброк.

— Философствуешь? — перебил я его.

Мне и без Франца было известно, что Гитлер 19 декабря 1941 года сам возглавил Сухопутные войска Германии.

— Пытаюсь дать вам, унтерменшам, понять бесполезность ваших действий. Почему вы так яро сопротивляетесь? Вы… вы же не победите нас. Кем⁈ Вот этими девочками, которым надо сидеть дома и готовить вам ужин⁈ У вас ничего не выйдет, капитан. Завтра ты взлетишь, и мой коммодор тебя вновь найдёт. И не ты, ни твои «амазонки» ничего не сделают.

Я улыбнулся и тихо посмеялся. Кротов и штабной писарь сидели неподвижно и ждали моего ответного слова, но я не торопился. Что-то нового от Бееренброка я не услышал. Всё те же призывы сдаться и перестать сопротивляться.

Но я кое-что ещё вспомнил. Господин Бееренброк в советском плену стал ярым антифашистом. Может у него в голове есть такие мысли и сейчас, но надо только до них достучаться.

— Интересно говоришь, Франц. Только вот незадача. Твой хвалёный коммодор пытался меня сегодня сбить, но у него ничего не вышло. И в отличие от него я своего ведомого сохранил и прикрыл сегодня. А вот он тебя, качмарека, бросил.

Я увидел, как дёрнулась щека немца. Против фактов не попрёшь. Вместо того чтобы попытаться прикрыть, его командир гонялся за мной.

— Я спас своего товарища. А твой коммодор бросил тебя подыхать. Он видел, как ты падаешь, и трусливо сбежал в облака. Вы герои только тогда, когда расстреливаете безоружных, жгёте деревни, убиваете детей и женщин. А когда вам бьют по зубам, вы бросаете своих и бежите. И между собой называете это «холодным расчётом». Вот и вся ваша хвалёная арийская доблесть, Франц. Переваривай это, эксперт.

До штабной землянки я решил пройтись и подышать весенним лесным воздухом. Из головы ещё не улетучились воспоминания о разговоре с Бееренброком. Вроде бы он такой же фриц и нацист, а ведь говорит по-русски, да ещё и наполовину наш. И мама могла не учить его русскому языку, но вложила в него эти знания. Зачем? Кто ж его теперь поймёт, что у этого нациста в голове.

Оказавшись у штабной землянки, я подошёл к двери и толкнул её.

За длинным столом, накрытым картой, сидели трое. Комполка Казарин, мрачно изучавший свежие сводки, а с ним рядом Светлана Сарская, делавшая пометки в своём командирском блокноте. А в дальнем углу сидела, внимательно наблюдая за происходящим, старший политрук Герасимова.

Алевтина Сергеевна сидела на стуле идеально прямо. Гимнастёрка застёгнута на все пуговицы, волосы гладко зачёсаны, а лицо непроницаемо. На левой стороне груди в свете керосиновых ламп поблёскивал орден Красной Звезды и медаль За боевые заслуги. Раньше я не видел, чтобы она носила награды.

При моём появлении военный комиссар полка подняла глаза, и я почувствовал на себе её пронизывающий взгляд. В нём читалось какое-то недовольство и подозрение.

Казарин поднял голову, массируя уставшие глаза.

— Проходи, Михайлов. Разбор с лётчицами мы уже провели. Общие ошибки я указал, частности разберёте в эскадрильях. Как там твой немец?

Я присел на свободный табурет, снял шапку и выдохнул.

— Матёрый оказался. Обер-фельдфебель из пятьдесят первой эскадры с Рыцарским крестом. Вроде начал говорить. Может что дельного узнаем.

Казарин удовлетворённо кивнул, словно этот факт частично компенсировал потерю одной машины сегодня днём.

— Добро. Награждение Беловой обсудим потом. Сейчас обсудим задачу на завтра. Твоя эскадрилья пойдёт в район переправы. «Горбатых» будешь прикрывать Сарская.

Я уже взял свой планшет, чтобы отметить расчётные данные по маршруту. Казарин обрисовал задачу и уже готовился нас отпустить. Но в этот момент со своего стула поднялась Герасимова.

— Капитан Сарская, вы можете идти. У меня есть разговор к командиру полка и командиру первой эскадрильи. Закрытый.

Хоть Казарин и был нам командиром, игнорировать указания комиссара полка он не мог. Герасимова ему не подчинялась.

Светлана, услышав указание от Алевтины Сергеевны, посмотрела на меня тревожным взглядом. Она прекрасно понимала, что означает такая просьба политрука.

— Иди, — отпустил её Казарин.

Света захлопнула блокнот, встала и быстро вышла из землянки, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы остались втроём. Казарин, не говоря ни слова, достал очередную папиросу и закурил, выжидательно глядя на комиссара.

— Андрей Николаевич, сегодня полк провёл успешный бой. Но у меня, как у комиссара, есть серьёзные вопросы к вашим методам работы с личным составом. И к вашей… идеологической благонадежности, — начала она, глядя мне прямо в переносицу.

Я выпрямился и продолжил спокойно слушать.

— Внимательно слушаю вас, Алевтина Сергеевна. Что я успел нарушить?

— Ваш разбор полётов с младшим лейтенантом Беловой. После того как она, проявив смелость и инициативу, повредила вражеский самолёт, вы пригрозили ей гауптвахтой. Но это полбеды. Вы позволили себе сказать ей, цитирую: «Ещё раз поменяешь мою спину на сбитый немецкий самолёт — сядешь на губу».

— И что вас не устраивает? — спросил я.

Она сделала паузу, а её голос стал жёстче.

— Вы понимаете, как это звучит с точки зрения партийной морали, капитан? Вы ставите свою личную безопасность — вашу «спину» — выше уничтожения вражеской техники. Вы отбиваете у лётчиц инициативу бить фашистов ради спасения вашей собственной жизни. Это…

— Это тактика истребительной авиации, товарищ старший политрук, — перебил я её, не повышая голоса.

Казарин же наблюдал со стороны за нашей дискуссией. И кажется, ему это не доставляет неудобства. Наоборот, он всем видом показывал, что хочет продолжение спора.

— Вы меня перебиваете? — удивилась Герасимова, а её глаза презрительно сузились.

— Я объясняю вам законы выживания в небе. В бою нет «моей спины» или «её инициативы». В бою есть боевая единица — пара. Так называемые: «меч и щит». Если щит бросает командира ради личной славы — пара погибает. И мы теряем не только мою спину, но и два самолёта.

Герасимова сжала губы в тонкую линию.

— Я понимаю военную терминологию, капитан. Но вы используете циничные формулировки. И это не первый случай. Мне докладывают о вашем «юморе», о странных словечках, которые вы употребляете. А если вспомнить ваши… похождения с некоторыми девушками, то складывается совсем плохая картина. Вы подрываете моральный облик командира подразделения!

— Да и каким же образом⁈ По-моему, со слухами мы разобрались ещё в Сейме. А что до моих методов, то командиром эскадрильи являюсь я. И если для того, чтобы мои лётчики выполняли задачи и возвращались живыми, мне нужно шутить, ругаться матом, угрожать им гауптвахтой или делать иные нестандартные вещи — я буду это делать. Моя задача — громить врага и беречь людей. А слухи пусть собирают те, кому в небе делать нечего. По данному вопросу у меня всё.

Лицо Герасимовой пошло красными пятнами. Она не привыкла, чтобы с ней так разговаривали. Старший политрук открыла рот, но тут вмешался Казарин.

— Достаточно, — громко сказал Антон Иванович.

Однако, командир полка ещё не закончил. За ним было последнее слово.

И Антон Иванович это самое последнее слово сказал. Да так, что теперь в полку основная ударная сила — это эскадрилья Сарской. Вот уже неделю на патрулирование в район переправ через реку Сож летают только лётчицы из первой эскадрильи. Они же летают и на прикрытие ударных групп Ил-2 и Пе-2.

Я же со своими лётчицами в резерве, а именно дежурим по прикрытию железнодорожной станции Унеча в 30 километрах от нашего аэродрома. За неделю было только три подъёма по тревоге. В остальном, как говорил классик, «учим матчасть».

Очередной день на фронте изменений нашей задачи не принёс. Я прогуливался по аэродрому, на котором уже не было весенней распутицы и талого снега. Всё сильнее пахло весной, и не менее сильнее чувствовались аэродромные запахи бензина, масла и выхлопных газов. К этому букету ароматов добавились запахи полевой кухни из расположения БАО. Оттуда пахло подгоревшей кашей и заваренным чаем из сосновых иголок, брусничника или чаги.

Я медленно шёл вдоль линии капониров, замаскированных под кронами деревьев. На стоянках механики, мотористы и оружейники, похожие на чумазых муравьёв в своих промасленных комбинезонах, вертелись вокруг машин.

У одного из Ла-5, над которым возилась целая бригада, я заметил стартеха Варвару Морозову. Воентехник первого ранга руководила процессом замены пробитого маслорадиатора. Рядом с ней, подавая ключи и ветошь, суетилась худенькая Маруся Огонькова, мой механик, которую недавно выписали из лазарета.

Заметив меня, Маруся на секунду замерла, вытерла лицо тыльной стороной грязной ладони и радостно улыбнулась. Я кивнул ей в ответ. Радостно видеть, что она снова в строю.

— Товарищ командир, мы…

— Варвара Матвеевна, занимайтесь. Всё вижу, — сказал я стартеху Морозовой, которая уже поспешила ко мне с докладом.

Я отошёл на несколько метров и услышал, как кто-то бегом приближается ко мне со спины.

— Товарищ капитан! Андрей Николаевич! — раздался звонкий, чуть запыхавшийся голос.

Я обернулся. Ко мне спешила «руководитель информационного бюро» нашего полка Марина Орлова. Её комбинезон был расстёгнут, как и воротник гимнастёрки под ним.

Она остановилась в двух шагах от меня, надела пилотку и поправила выбившуюся прядь волос.

— Да ладно, Марина Ивановна, — махнул я рукой, чтобы Орлова не вытягивалась передо мной «по струнке».

— Разрешите обратиться, товарищ капитан?

— Попробуй, — ответил я, ожидая либо очередного вопроса по аэродинамике, либо интересных слухов.

Марина замялась на секунду, словно подбирая слова.

— Андрей Николаевич, ну сколько нам можно уже сидеть на дежурствах? Я комбинезон так протру. Вон вторая эскадрилья и со штурмовиками, и с «пешками», и…

Орлова прервалась, когда я посмотрел ей в глаза.

Понятно, что девушка в первом же бою сбила бомбардировщик и теперь рвётся дальше делать то же самое.

Была у меня мысль, что Антон Иванович держит меня подальше от решения важных задач, чтобы я и мои лётчицы не могли себя проявить. А сам показывает вышестоящему командованию, какой он ас. То есть, элементарная зависть.

Но думаю, что это не больше, чем моя фантазия.

— Что-то ещё, Марина Ивановна? — спросил я.

— Да. Мы же тогда отлично отработали с Казариным в первом же вылете! Ни одной машины не потеряли, немцев пощипали. Вы с Любкой Беловой два мессера завалили. Зачем нас к земле привязывать?

— Потому что это приказ, Марина. А приказы не обсуждаются. Нам поставлена задача нести дежурство. Вот и продолжаем его нести.

— Да, я поняла. И… нет, всё равно не поняла. Зачем нас держат в готовности постоянно, а вторая эскадрилья вечно на задачи летает? — замотала головой Орлова.

— А что вам не нравится в вашей текущей задаче? Или вы думаете, что прикрытие узловой железнодорожной станции, ерунда? Вы понимаете значение этого объекта для всего фронта и насколько хорошо он должен быть прикрыт от ударов немецкой авиации? Все виды снабжения, перевозка личного состава, доставка техники. А заправлять самолёты вы чем будете, если немцы состав с топливом разбомбят на станции?

После этого Марина задумалась. Так глубоко она вряд ли когда-нибудь старалась разобраться в целях, которые ставит перед нами вышестоящее командование.

— Всё ясно, приказы не обсуждать, — ответила печально она.

— Молодец. И всем девчонкам передай это. Пускай не киснут.

Орлова кивнула, и я отпустил её. Сам же пошёл дальше в сторону места базирования дежурного звена. Оно было у самого края лётного поля. Четыре Ла-5 стояли заряженные и готовые к взлёту, два из которых в готовности номер 2.

Возле них, прямо на снарядных ящиках, сидели Синичкина и Надя Белова. Девушки находились в полной лётной экипировке. Шлемофоны у них были сдвинуты на затылок, а парашюты лежали рядом на траве.

На подходе к дежурному звену не было никого. Но в этот момент я заметил ещё одного человека, чьё присутствие здесь было не совсем обычным. Особенно среди самолётов, которые были неисправны и стояли отдельно от остальных Ла-5 и дежурного звена.

За хвостом одного из истребителей, чей киль был изрешечён пробоинами, буквально прятался… Казарин.

Я замедлил шаг, удивлённо наблюдая за странным поведением Антона Ивановича.

Сняв фуражку, он осторожно, будто бы опасаясь, что его заметят, выглянул из-за пробитого руля направления. А в другой руке у Антона Ивановича был небольшой… букет цветов. Среди них я узнал яркие жёлтые «солнышки» на чешуйчатых стебельках мать-и-мачехи, а также разноцветные колокольчики медуницы.

Где-то же Казарин нашёл их в апрельском брянском лесу. Но вот кому он их хотел подарить, это уже интересно. Его счастье, что подобную слежку не обнаружила Орлова. Очередная порция слухов уже бы оказалась у Герасимовой.

— Кхм, — прокашлялся я.

Казарин резко вздрогнул, как от удара током.

— Михайлов… кхм, Андрей. Ты что тут делаешь? — спросил Антон Иванович, когда встретился со мной взглядом.

— Выполняю ваше указание и в данный момент иду заступать в дежурное звено.

— В это звено? — показал Казарин в сторону капониров и пока ещё не вернувшись в реальность.

Выглядел наш комполка несколько растеряно.

— Да.

Казарин повращал головой, посмотрел на полевые цветы у него в руках и в следующую секунду его черты лица окаменели, глаза превратились в колючие щёлки, а спина выпрямилась. Маска сурового командира сразу встала на место.

Я подошёл ближе, внимательно глядя на него.

— Всё в порядке? Что-то с самолётом?

Казарин нахмурился, надел фуражку на голову и дёрнул плечом.

— Я… я тут… знаете, с детства гербарий собирал. Вот интересные образцы нашёл полевых цветов. Лютики, ромашки.

— Вообще-то, у вас мать-и-мачеха и медуница, — улыбнулся я.

— Ну не придирайся! Ладно, я… пойду. Засушить ещё надо… кхм, гербарий.

Казарин круто развернулся и быстрым шагом направился к землянкам.

Я покачал головой и улыбнулся. Похоже, что есть в полку девушка кроме Сарской, которая понравилась товарищу майору.

— Михайлов… то есть, Андрей! — окликнул меня Казарин, который недалеко ушёл от места своего наблюдения.

Я подошёл к нему и приготовился слушать. Антон Иванович отбросил в сторону цветы и внимательно посмотрел на меня.

— Мы же с вами понимаем друг друга. Надеюсь, никаких… слухов о том, что вы здесь увидели, не будет, так?

— Разумеется, товарищ командир. У каждого может быть своё увлечение. Я в детстве вырезки из газет собирал. А вы вот гербарий…

— Конечно! Исключительно гербарий! — громко воскликнул Казарин и посмотрел на брошенные им на земле цветы.

Больше он ничего не сказал и ушёл в сторону штабной землянки.

Прошло ещё три дня. Всё это время я и мои лётчицы честно протирали форменные галифе и лётные комбинезоны, сидя в готовности то номер один, то номер два.

Немцы к Унече так и не прилетали, что не могло не радовать. Напряжение первых дней спало, уступив место аэродромной рутине, скуке и отсиженным конечностям.

Солнце припекало по-весеннему жарко, окончательно подсушив землю.

А в это время очередная смена дежурного звена во главе со мной коротала время за разными занятиями в ожидании зелёной ракеты. Её всё не было, так что девушки старались, как могли разнообразить время на дежурстве.

Люба Белова, пристроившись на плоскости крыла своего Ла-5, читала растрёпанную толстую книжку. Судя по тому, как она периодически тяжело вздыхала, покусывала губу и закатывала глаза к небу, это был явно не Устав.

Её сестра-близнец Вера наворачивала уже непонятно какой круг вокруг своего истребителя, заглядывая в каждое технологическое отверстие, нежно поглаживая заклёпки и прикладываясь ухом к фюзеляжу. Что она там хотела услышать, мне неизвестно.

Я же сидел на пустом ящике из-под патронов в тени деревьев. Недалеко стоял мой Ла-5, а сам я вытянул вперёд ноги в сапогах и опёрся на ствол дерева.

Группа во главе с Казариным улетела на сопровождение бомбёров. К тому же ещё и будут потом садиться на аэродроме подскока ближе к линии фронта. Как резерв с ними полетела и большая часть моей эскадрильи. Так что на целый день аэродром будет полупустой. Остались только четыре самолёта из дежурного звена.

Зачем нужно было таким большим составом лететь, вызывает много вопросов. Мои предложения, что надо бы резерв оставить здесь, Казарин не стал рассматривать.

Пока же вроде всё спокойно. Поют птицы, гудят моторы грузовиков со стороны расположения БАО. Но есть одна «муха», которая уже час жужжала справа от меня.

— И вот я ей говорю, Андрей Николаевич, ну куда ты эту заплатку лепишь⁈ Она же у меня на первом вираже отвалится! — щебетала Орлова над моим ухом.

Главный информатор полка методично сливала мне всю информацию. Как нужную, так и не нужную. Чаще всего совсем ненужную.

Уши у Марины работали исправно, но требовали точной настройки.

Орлова сидела на корточках рядом с моим ящиком, вертела в руках травинку и доводила до меня свежую сводку новостей.

— А вы слышали, командир, какой у нас вчера конфуз вышел с сержантом Петькой Суриковым из батальона обслуживания? Он же у нас в Катю Воробьёву втюрился по самые уши.

— И что? — поинтересовался я.

Орлова с трудом сдерживала смех.

— Он решил ей романтическое письмо написать. Наверняка, не одну ночь работал над ним. Написал что-то вроде: «Ваши глаза ясные, как весеннее небо, а характер надёжный, как мотор М-82! От вашей улыбки у меня внутри всё работает на максимале!» и так далее. Решил это послание ей в самолёт подкинуть, пока она отошла куда-то.

— Что пошло не так?

Марина не выдержала и хихикнула, прикрывая рот ладонью.

— Он самолёт перепутал. Петька сунул эту любовную записку к Борисовой из второй эскадрильи. А она… ну вы её видели.

Сержант Борисова была лётчиком в эскадрилье Сарской. Комплекция у неё была такая, что я рядом с ней смотрелся бы как чихуахуа в дамской сумочке.

— Петька там чуть в обморок не рухнул, когда Борисова пришла к нему по приглашению из письма. Еле отбился от неё. Так до Герасимовой дело дошло, и она Петьке полчаса лекцию читала о вреде неуставной лирики в боевой обстановке.

Марина, отсмеявшись, вдруг замолчала. Она посмотрела на меня оценивающим взглядом, пожевала свою травинку и, чуть склонив голову набок, спросила:

— Андрей Николаевич, а можно нескромный вопрос?

— Смотря насколько нескромный.

— Вы… ну у вас, случайно, там, в тылу, невесты нет? Ну или здесь кто может…

Я усмехнулся. Женский коллектив — страшная сила. Стоит дать слабину, и тебя моментально разберут на запчасти и обвенчают.

— Марина, не может. Личная жизнь она на то и личная, чтобы быть личной. Так понятно? — улыбнулся я.

— Эм… ну яснее я бы и сама не сказала.

Орлова моргнула, переваривая информацию.

В этот момент нашу идиллию прервал возмущённый вопль от соседнего самолёта.

Вера Белова, закончив свой бесконечный предполётный осмотр, упёрла руки в бока и уставилась на сестру.

— Любка, слезай с крыла! Ты своими вздохами мне думать мешаешь. И вообще, что ты там читаешь? Опять про любовь-морковь? У нас вылет может быть в любую минуту, а у тебя в голове одни гусары.

Люба с негодованием захлопнула толстый том и прижала его к груди.

— Верка, ты бессердечный сухарь и техническая зануда. Это «Анна Каренина», между прочим. Классика! Тут про такие страсти написано, что тебе не понять.

— Я твою Анну знаю! Но если она перед тем, как под паровоз прыгать, не проверила давление масла и не посмотрела на указатель температуры, то она просто дура недисциплинированная. А ты лучше бы инструкцию по эксплуатации мотора почитала, — парировала Вера, протирая ветошью остекление фонаря.

Люба спрыгнула с крыла и посмотрела на меня.

— Товарищ командир, ну скажите ей!

Я тяжело вздохнул и поднялся с ящика, разминая спину.

— Отставить литературные дебаты. Белова, которая Люба, завтра всем перескажешь историю Анны Карениной. Белова, которая Вера, прекрати полировать самолёт. Ты ему скоро краску до дыр сотрёшь.

Я поднял голову и посмотрел в синее небо. Ни одного облачка на горизонте. И только в направлении железнодорожной станции Унеча висели шапки кучевых облаков.

— Так, до смены осталось… — взглянул я на часы, но тут же знакомое шипение заставило меня поднять голову вверх.

Со стороны штабной землянки в небо взмыла зелёная ракета.

В несколько шагов я преодолел расстояние до крыла самолёта. Быстро накинул парашют и запрыгнул в кабину.

— От винта! — крикнул я механику Марусе Огоньковой, которая уже стояла справа и готовилась к запуску.

Я вдавил кнопку «Пуск» и спереди винт дрогнул. Одна лопасть лениво перевалила через верхнюю мёртвую точку, затем вторая.

Двигатель М-82 затрещал, а из его патрубков вырвалось облачко сизого дыма. Секунда, и мотор оглушающе взревел.

Кабину мгновенно заполнила мощная вибрация. Стрелка указателя оборотов сразу начала движение.

Я бросил взгляд влево. Винт на машине Любы тоже превратился в прозрачный диск.

Показав Марусе, чтобы убрали колодки, я плавно двинул рычаг управления двигателем вперёд, и самолёт выкатился из капонира на грунтовую рулежку. Затем сразу на полосу.

Слева, поднимая тучу сухой земли, вырулила Белова. Её Ла-5 покачивался на кочках, но уверенно занял место в левом пеленге.

— 88-й, к взлёту готов. Курс отхода, высота, — сказал я в эфир.

— 88-й, взлёт разрешаю. Курс 60°. Высота 4000. Группа «Юнкерсов». Предположительно, идут с северо-запада, — проговорил дежурный по стартам.

— Принял. 11-й, взлетаем парой. Выводим обороты!

М-82 загудел сильнее. Удерживать самолёт на тормозах было уже тяжело.

— Паашли! — скомандовал я.

Меня слегка вдавило в спинку кресла. Хвост самолёта вскоре оторвался от земли, и грунт полосы слился в сплошную бурую ленту.

Скорость 180… 200…

— Отрыв, — произнёс я в эфир и потянул ручку управления на себя.

Тряска прошла, а самолёт начал удаляться от земли. Белова держалась рядом, немного уйдя в сторону после отрыва от полосы.

— Шасси… убрано, — произнёс я, заметив в зеркале заднего вида, что колёса у Любы убрались.

— Подтверждаю, — ответила мой ведомый.

— Пошли влево с набором.

Следом мы начали удаляться от аэродрома, набирая заданную высоту.

2000… 2500… 3000…

Как только мы заняли нужные нам 4000, я бросил взгляд вниз.

Сквозь остекление фонаря были уже видны очертания железнодорожной станции Унеча. С высоты четырёх километров она выглядела как паутина из чёрных нитей, усеянная прямоугольными вагонами. Эшелоны стояли плотно и абсолютно на всех путях. Идеальная цель!

— Стрелка, Стрелка, я 88-й, на связь, — запросил я пункт управления ПВО на станции.

— 88-й, я — Стрелка. Слышу вас.

— 88-й, к вам для работы парой. Высота 4000, зону заняли.

— Вас понял.

Люба перестроилась в правый пеленг, держась чуть выше и сзади меня. Так мы начали барражировать в зоне дежурства.

Ощущения в кабине на высоте четырёх километров меняются. Воздух здесь уже холодный. Сквозь щели тянет ледяным сквозняком, пробирающим до костей сквозь лётную куртку.

Солнце было высоко и слепило глаза, когда мы разворачивались на него. Я поднял левую руку, прикрывая глаза и осматривая воздушное пространство.

Прошло пять минут дежурства в зоне. Восемь… Одиннадцать…

Небо оставалось чистым, и никаких целей на горизонте не было.

— 88-й, я «Стрелка». Никого не наблюдаем.

— 88-й, принял. У нас пока тоже, — ответил я, до боли в глазах всматриваясь в горизонт.

И тут я их увидел.

Сначала это показалось похожим на стаю комаров, которая роилась на фоне бледного неба у самого горизонта. Но с каждой секундой точки росли, обретая чёткость.

Это были не комары. Это была армада немецких бомбардировщиков.

Из кабины Ла-5, на фоне серо-голубого неба, они выглядели как чёрные кресты, выстроенные в идеальные клинья. Я машинально начал считать.

— Один… пять… девять машин. Далее ещё клин. Правее — ещё один, — говорил я в эфир.

Я несколько раз моргнул, не веря своим глазам. Считать я дальше перестал, поскольку немецких бомбардировщиков было огромное количество.

Это были Хейнкели-111. Бомбардировщики с характерными асимметричными застеклёнными носами.

— Я двадцать насчитала. А вон ещё! Уже 30!

— Их не меньше сорока, — произнёс я в эфир.

— Не меньше 50, — добавила Люба.

Полсотни Хейнкелей, груженных бомбами! Во рту от увиденного моментально пересохло, а зубы от напряжения заскрежетали.

Мало того, что у каждого несколько бомб, так ещё у каждого по несколько пулемётных точек. Если мы с Любой сунемся в этот строй, нас встретит перекрёстный огонь из больше чем сотни пулемётов.

— Командир, их же там… тьма, — услышал я голос Беловой в наушниках.

Главное правило: не лезть в хвост строя. А то сожрут. Но это легко сказать, а ещё труднее сделать.

— Приготовиться к атаке. Заходим со стороны солнца. Занимаем 5000, — дал я команду Любе и начал набирать высоту.

Я доложил на пункт управления ПВО станции и запросил, чтобы подняли вторую пару с нашего аэродрома.

— Стрелка, Стрелка, 88-му! — повторял я несколько раз, пока мы сближались с бомбардировщиками.

В ответ тишина. Как и всегда, в самый нужный момент и связь отсутствует!

Дистанция сокращалась стремительно. Немцы шли идеальным строем, как на параде.

— 11-й, я первый, ты за мной. Делаем переворот и пикируем. Бьём по ведущему. Уход только вниз сквозь строй, — сказал я в эфир.

— Принято, — ответила Люба.

Армада Хейнкелей уже ползла под нами на высоте трёх тысяч метров. Нашего превышения в две тысячи метров должно хватить на первую атаку.

Я несколько раз сжал и разжал пальцы на правой руке, сжимающие ручку управления.

— Внимание! Паашли!

Только я скомандовал, сразу же начал манёвр. Левую педаль отклонил на полхода и следом за ней в ту же сторону и немного на себя отклонил ручку управления.

Ла-5 быстро перевернулся. Небо и земля поменялись местами. Тело повисло на привязных ремнях, а кровь прилила к голове.

— Пикируем, — произнёс я и отклонил ручку от себя.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.